Джеймс Перкинс

Добрый царь Ашока. Жизнь по заветам Будды

© ООО «Издательство Родина», 2023

Добрый царь Ашока. Жизнь по заветам Будды

«Все люди – мои дети. Все чего я желаю для своих детей, а я желаю им богатства и счастья, того я желаю и для всех людей».

Царь Ашока

Предисловие

Царь Ашока (годы правления 273 год до н. э. – 232 год до н. э.) – самый знаменитый правитель во всей индийской истории. Он подчинил себе значительную часть Южной Азии от современного Афганистана до Бенгалии и далее на юг до Майсура.

Через восемь лет после восшествия на трон Ашока объявил войну государству Калинга (Орисса). Эта страна имела богатую и плодородную землю, и была важным стратегическим и торговым объектом.

Армия Ориссы воевала с армией Ашоки, проявляя чудеса храбрости, но Ашока все же одержал трудную победу. Во время битвы было взято в плен 150 тысяч и убито более 100 тысяч человек. Суровые меры наказания применялись и к простому народу, и к знати, которая не захотела смириться с властью Ашоки.

Индийское предание утверждает, что, увидев на поле боя множество трупов людей и животных, осознав причиненные страдания и разрушения, Ашока почувствовал сильное раскаяние: «Что я сделал? – Это ужасно! Я, будучи главой обширной империи, стремился захватить маленькое царство и обрек на смерть тысячи солдат; я стал причиной того, что овдовели тысячи женщин и осиротели тысячи детей».

Это раскаяние привело его к принятию буддизма. Ашока поклялся, что никогда снова не возьмет оружие и никогда не совершит подобных преступлений.

«Из всех побед, победа Дхармы [основное понятие буддизма] наивысшая. Можно завоевать часть земли. Но добротой, любовью и жалостью можно завоевать сердца людей. Из острого меча бьет фонтан крови, а из Дхармы бьет фонтан любви. Победа при помощи оружия приносит мимолетную радость, а победа Дхармы приносит вечную радость», – говорил Ашока.

Деятельность Ашоки внутри империи была уникальной. Он запретил жертвоприношения и упразднил принудительные работы. Был составлен список охраняемых животных, запрещена охота ради удовольствия и бесцельное выжигание лесов.

Развлечениям прежних правителей Ашока предпочитал паломничество, раздачу подарков и встречи с простыми людьми. По всей империи Ашока инициировал строительство учебных заведений. Наланда – самое известное образовательное учреждение того времени – стал центром образования в Индии.

Все деньги из государственной казны расходовались на благосостояние людей. «Мое единственное намерение в том, чтобы мои подданные жили без страха предо мной, могли мне доверять, и чтобы я мог дать им счастье, а не горе», – говорил царь.

Ашока развивал сельское хозяйство, торговлю и различные ремесла. Строились каналы для ирригации и шлюзы для торговых кораблей. Ашока прокладывал добротные дороги по всей стране, чтобы помочь росту торговли и развитию ремесел. Для блага путешественников он сажал деревья с обеих сторон дороги. Вырывались колодцы, строились навесы и дома отдыха.

Была распространена бесплатная медицинская помощь – и для людей, и для животных. Ашока – первый в мире, кто построил больницы для лечения животных.

Самой большой своей заслугой Ашока считал деятельность, направленную на исправление нравов, которую он развернул среди подданных. «Вдоль дорог я посадил баньян, чтобы давал тень, и заложил манговые рощи. Через каждые восемь кроса устроил колодцы и гостиницы, и в разных местах водные резервуары для людей и зверей. Но это лишь малые достижения. Подобные блага творили и прежние цари. Я же сделал это для того, чтобы люди следовали Дхарме. Дхарма приумножилась двумя средствами: благодаря основанным на Дхарме повелениям, и благодаря переубеждению. Из этих двух, повеления дают мало, тогда как переубеждение дает много. Основываясь на Дхарме, я повелел защищать животных и многое другое. Но именно благодаря переубеждению в народе возросла Дхарма не убивать живых существ и не вредить им».

Принципы Дхармы, которые отражались в эдиктах Ашоки, должны были стать общими для населения всей империи, независимо от объединений и разных социальных групп. Для распространения принципов Дхармы Ашока даже создал нечто подобное институту правозащитников. Для этого он расширил состав верховных государственных чиновников: эти чиновники встречались с людьми различных религий и жили среди них. Они совершали поездки по империи и посещали суды, где пересматривали дела и, обнаружив ошибки, изменяли наказание. Подобных чиновников никогда более не существовало в истории.

Если верить буддистским писаниям, к концу своего правления царь Ашока, преподнося щедрые дары для процветания учения Будды, разорил государственную казну. В этот период против него возник заговор, в который вошли люди из ближайшего окружения царя.

Царь Ашока. Современный индийский бюст

Немного известно относительно последних лет жизни Ашоки и об обстоятельствах его смерти. Источники говорят: «Царь почувствовал отвращение к жизни, и поэтому он совершил паломничество как буддийский монах со своим наставником, чтобы успокоить свой ум. В конце он пришел в Таксилу и остался там. Ашока оставил землю в возрасте семидесяти двух лет».

Ашока покинул мир две тысячи лет назад, но его царство справедливости, Дхармы, отказа от насилия, сострадания и доброты к подданным осталась идеалом для мира и в наши дни. Как сказал Г. Уэллс: «В истории человечества были тысячи царей и императоров, которые называли себя «Мое Величество», «Мое Высочество» и «Мое Августейшество» и так далее. Они недолго сияли и быстро исчезли. Но имя Ашоки сияет даже сегодня, и его сияние подобно яркой звезде»…

В книге Дж. Перкинса сделана попытка реконструировать события периода правления царя Ашоки в художественной форме.

Книга дополнена рассказами этого автора, посвященными ярким эпизодам древней истории.

Великая победа

– Расступись! Расступись! Дорогу! – кричал всадник, несущийся на хрипящей взмыленной лошади к царскому дворцу.

Осыпаемый проклятиями людей, которые едва не попали под копыта, он добрался до царских ворот, бросил здесь лошадь и со всей силы стал стучать в узкое деревянное окошко:

– Откройте! Откройте во имя всех богов!

Окошко отворилось.

– Кто ты и что тебе надо? – спросили стражники.

– Я посланец от великого царя Ашоки к великой царице Кумари. У меня важное известие, – переводя дух и утирая вспотевшее лицо, отвечал гонец.

– Скажи пароль, – потребовали из-за ворот.

– Я больше года был в походе, – оттуда мне знать, какой сейчас пароль? Неужели вы не помните меня? Сколько раз я проезжал через эти ворота…

– Мы не можем впустить тебя без пароля, – упорствовали стражники.

– О, великие боги! – вздохнул гонец. – Хорошо, я попробую угадать, – раньше у нас были названия деревьев… Баньян?

– Нет.

– Пальма?

– Нет.

– Сандал?

– Нет.

– Бургу?

– Нет.

– Пунки?

– Нет.

– Так, может быть, джамбу? – гонец начал терять терпение.

– Не угадал.

– Гром меня порази! – вскричал отчаявшийся гонец. – Видно, мне никогда не войти!

– Заходи, – сказали стражники, открывая ворота. – Ты назвал пароль.

– Какой же он?

– «Гром». На прошлой неделе пароль был «молния», а перед этим – «ураган».

– Как все переменилось: поди, догадайся, – проворчал гонец, проходя в ворота.

* * *

Царица Кумари отдыхала в нефритовом зале дворца в окружении своих рабынь. Она лежала на сафьяновой расписной кушетке, а рабыни пряли пряжу, вышивали и пересказывали царице дворцовые сплетни. Возле кушетки стояло кресло из красного дерева с вырезанными фигурами богов, – на нем сидел Самади, сын царицы. Со скучающим видом он читал какие-то записи.

– Тебе не нравится история о царевиче Сиддхартхе? – спросила Кумари.

– Нет, – сказал Самади. – По-моему, он просто блаженный. Разве боги сделали его наследником трона для того, чтобы он во имя безумных идей отказался от власти? И чего он достиг, став отшельником и нищим?

– Да, я тоже никогда не понимала этого, – сказала Кумари. – И почему твоему отцу полюбилась эта история?

Самади не ответил, но на его лице промелькнуло странное выражение.

– Так вы говорите, Джита вышла замуж? – обратилась царица к рабыням.

– Да, великая царица, – отвечали рабыни, – ее выдали за водоноса. Парень очень недурен собой, но беден. Для Джиты и это большая удача, – ведь она проклята!.. Да, она проклята, родилась в плохой день, – такая девушка может принести несчастье и даже смерть своему мужу.

– У нас верят в это? – улыбнулась Кумари. – Какой же выход?

– Ее выдали замуж сначала за глиняный горшок, потом знахарь прочитал заклинания и разбил его, а уж затем Джита вышла замуж за водоноса. Свадьба была бедной – у водоноса мало денег, но дело не только в этом: лишившись первого мужа, Джита осталась вдовой, а вдове неприлично устраивать пышную свадьбу… Подумать только: выйти замуж за глиняный горшок, – вот уж не хотела бы я такого мужа!

Рабыни рассмеялись.

– Я знала ее мать, это была достойная женщина, – сказала Кумари. – Напомните мне, чтобы я отослала подарки Джите – для утешения и на радость. Ну как же, она потеряла одного мужа, но нашла другого!

Рабыни расхохотались больше прежнего. Кумари весело взглянула на сына, но тот сидел все с тем же недовольным выражением лица.

В зал вошел главный дворцовый распорядитель, он отвесил земной поклон и доложил:

– О, богоподобная царица, к тебе прибыл гонец от великого царя! Прикажешь впустить?

– Да, немедля! – Кумари встала с кушетки, подошла к креслу и сказала Самади: – Освободи мне место. Нет, не уходи, встань рядом!.. А вы ступайте, – приказала она рабыням.

…Гонец пал к ногам Кумари:

– Целую пол, по которому ходила великая царица!

– Ты привез вести от царя?

– Я загнал трех лошадей, великая царица! И четвертая лошадь, наверное, издохнет, если ее еще не украли. Я оставил ее у ворот дворца.

– Твое усердие будет вознаграждено. Говори же, что велел передать царь.

– Полная победа, великая царица! Войско Ориссы разбито, эта страна теперь наша!

– Слава богам! Я непрестанно просила их о милости, – Кумари возвела глаза и молитвенно сложила руки. – Что ты молчишь? Ты понял, что произошло? – спросила она Самади. – Наше государство теперь самое большое и сильное в мире. Ты рад?

– Я рад за великого царя, – ответил Самади, изобразив подобие улыбки на лице.

– Как прошла битва? Расскажи нам со всеми подробностями, – повернулась Кумари к гонцу.

– О, это надо было видеть! – воскликнул он. – Я участвовал во многих битвах, но скажу тебе прямо – это была самая страшная и великолепная изо всех битв. А наш царь был подобен Индре…

– Вот как? – перебил Самади. – Ты считаешь, что кто-нибудь из смертных может быть подобен предводителю небесного воинства?

– Царь Ашока подобен ему! – горячо сказал гонец. – Если кто сомневается в этом, пусть посмотрит на его деяния.

Самади промолчал.

– Так что же битва? – сказала Кумари гонцу. – Поднимись и рассказывай.

– Да, великая царица… Благодаря мудрости и заботам царя Ашоки мы имели лучшую армию, чем Орисса. Одних боевых слонов у нас было более трехсот, когда у противника не насчитывалось и пятидесяти, – и каждый слон был облачен в доспехи из воловьей кожи, а лоб закрывали бронзовые наголовья. Хоботы слонов были прикрыты железными пластинами с острыми шипами, а бивни – стальными наконечниками, пропитанными ядом. Кто мог устоять перед такими грозными животными? Страшно было видеть, как они наступали, но чтобы слоны еще больше рассвирепели, царь приказал перед битвой вдоволь напоить их цельным вином. Вино дали и стрелкам, что сидели на спинах слонов в плетеных корзинах, метая дротики и стреляя из луков. Это придало бесстрашия воинам, и наша атака стала неотразимой.

– А царь? Где был он? – спросила Кумари.

– В начале битвы великий царь взошел на башню, которая располагалась сразу на двух слонах. Отсюда он мог видеть все поле боя, а сигнальщики передавали его приказы флагами и барабанным боем. Однако в решающий момент битвы царь велел подать себе колесницу и понесся на ней на врага. О, если бы видели это! – гонец восторженно всплеснул руками. – Его золоченая колесница неслась как молния, белоснежные вымпелы трепетали на ветру, а сам царь был грозен и прекрасен, как бог войны, – и я готов поклясться, что так оно и было!

– Но были и другие колесницы, атаковавшие врага? Или царь ринулся на целое войско в одиночку? – заметил Самади.

– Были и другие колесницы, – подтвердил гонец, – но они остались позади, не в силах угнаться за царской. Именно она влетела, как вихрь, во вражеские ряды; лучшие воины ориссцев были истреблены, их царь бежал, – и это обеспечило нам окончательную победу.

– А конница, а пехота? – продолжал допытываться Самади. – Разве они не участвовали в сражении?

– Что может пехота? Ополчение, мужичье, они и сражаться-то как следует не умеют, – презрительно ответил гонец. – А конница у нас была превосходная, числом до десяти тысяч, – посмотрели бы вы, как она сшиблась во встречном бою с вражеской! Кони на всем скаку грудью били друг друга и падали наземь, подминая всадников, – хруст костей был слышен за пятьсот шагов! Небеса сотрясались от жуткого лязга мечей, от дробящих ударов булав, от яростных воплей сражающихся и их предсмертных криков. Ах, какая это была битва!

– Да, мужчины любят драться, без войны им скучно, – сказала Кумари. – Я думаю, что многие войны начинаются только из-за того, что мужчины скучают без них. Нам, женщинам, война приносит одни страдания, но мужчины находят в ней какой-то особый гибельный восторг. Если бы не мы, мужчины разрушили бы весь мир, – он держится только на женских плечах и под защитой женщин.

– Кто же начал битву, как все было? Расскажи с самого начала, – приказал Самади гонцу, не обращая внимания на слова матери. – Пока мы слышали от тебя мало дельного.

Гонец обиделся.

– Твоя воля, царевич, – поклонился он, приложив руку к груди, и стал отрывисто рассказывать:

– Оба войска выстроились на равнине. Наше положение было выгоднее: мы встали по солнцу. Воинам орисской армии приходилось щуриться, чтобы разглядеть нас. Первыми начали они: выпустили вперед метателей копей и лучников. Мы укрылись щитами, и вред был небольшой. Затем наши копьеметатели и лучники обстреляли орисское войско: враг понес значительно больший ущерб, чем мы.

Тогда на нас двинули слонов, но они не шли ни в какое сравнение с нашими – были плохо обучены и пугливы. Мы кололи их копьями в брюхо и пускали стрелы по ногам; слоны обезумели и бросились назад. Строй орисского войска был нарушен, и этим тут же воспользовался великий царь, – все более оживлялся гонец. – Он приказал направить в атаку наших слонов; их удар был сокрушителен, орисская пехота побежала.

У врага остался последний шанс добиться успеха – использовать конницу. Она сумела обойти наше войско и атаковала нас с тыла. О, это был решающий момент, – все могло плохо кончиться для нас! Но царь сразу же бросил навстречу врагу нашу конницу, – какой это был бой, какой страшный и великолепный бой!..

– Ты это уже говорил, – прервал его Самади.

– Да, царевич… – запнулся гонец, но тут же продолжил: – И вот тут-то великий царь нанес последний смертельный удар по врагу: я говорю об атаке наших колесниц прямо на ставку орисского царя. Колесницы противника, пытавшиеся преградить нашим дорогу, были сметены и повержены, а телохранители орисского царя, хотя и сражались храбро, все погибли… Победа, полная победа! – вновь воскликнул гонец. – Слава великому царю!

Самади хотел что-то сказать, но Кумари перебила его:

– Так столица Ориссы теперь наша?

– Да, великая царица. Там сейчас находится великий царь, который шлет тебе низкий поклон и сердечный привет, – гонец поклонился до пола.

– Город был, наверное, разграблен? – продолжала спрашивать Кумари.

– Да, на три дня великий царь отдал его нашим воинам.

– Представляю, что там творилось. Мужчины, распаленные войной, ведут себя, как дикие звери, – сказала Кумари. – А царь? Воспользовался ли он плодами своей победы?

Гонец вопросительно посмотрел на нее.

– У него было пиршество? К нему привели женщин? – спросила Кумари.

– Да, великая царица. Пир был роскошен, а женщины…

– Ну, говори! Чего остановился? Мне ты можешь сказать все.

– Царю привели самых красивых женщин; он выбрал двенадцать из них, – они были с ним на пиру и в опочивальне.

– Двенадцать? Какой пыл вызвала у него победа! – по лицу Кумари нельзя было понять, говорит она серьезно или шутит. – Он отдал предпочтение какой-нибудь из них?

– Нет, великая царица. Царь был ровен со всеми, ни одна из них не тронула его сердце, – ответил хитрый гонец.

– Что же, иди, отдыхай… Ты принес нам благую весть; зайди к моему казначею, пусть он даст тебе столько золота, сколько ты сможешь унести в руках.

– О, великая царица, твоя милость безгранична! – гонец пал ниц перед царицей, а потом, пятясь и непрерывно кланяясь, исчез за дверьми.

– Почему ты такой мрачный? – спросила Кумари сына. – Разве тебя не радует победа царя?

– Это его победа, а я… – не закончил Самади.

– А ты – наследник царя! Все что он завоевал, рано или поздно перейдет тебе. Так почему же ты не радуешься? – Кумари погладила сына по щеке.

– Рано или поздно… – угрюмо ответил он.

– Наша жизнь – во власти богов. Только они знают, сколько и чего нам отмеряно, – загадочно произнесла царица.

* * *

Царь Ашока, пресыщенный и усталый, возлежал на роскошной кровати в парадной спальне захваченного дворца орисского правителя. Царь был полуобнаженным, шелковое покрывало было накинуто на его чресла. У ног царя свернулась клубком молодая наложница, она положила голову на его колени, – он гладил ее, а она томно мурлыкала, изображая кошку. Остальные наложницы спали на разбросанных по полу подушках.

Царь лениво разглядывал убранство спальни, – оно было роскошнее, чем в его дворце. Потолок был из темно-зеленой, желтой и голубой яшмы; стены от потолка отделял карниз из сандалового дерева с золотым орнаментом; сами стены были из нефрита, таких же оттенков, что яшма на потолке. Пол устилали искусно вырезанные плиты из сандала и хлебного дерева; они были так плотно пригнаны друг к другу и так гладко отшлифованы, что казались одной блестящей твердью.

Огромная резная кровать из горного кедра стояла на столбцах, сплошь покрытых лазуритом, – этот же камень был пущен по краям кровати и по изогнутому каркасу балдахина, а сам балдахин был выткан из тончайшей кисеи нежного голубого цвета, с золотыми шнурами. Из горного кедра, покрытого лазуритом, были и низкие широкие кресла и скамьи, что стояли вдоль стен.

Подлинным украшением спальни была бронзовая фигура богини Лакшми в рост человека, – ожерелья и браслеты богини были из чистого золота и украшены изумрудами, на голове сверкал алмазный венец. Богиню окружали четыре слона из аметиста, высотой ей по пояс; хоботы слонов были серебряными, клыки – из настоящей слоновой кости, а на спины накинуты попоны из золотой филиграни.

Глаза царя слипались, ему мерещилось, что богиня Лакшми ласково улыбается ему, а слоны трубят в его честь, – но тут раздалось чье-то острожное покашливание, и Ашока проснулся. Он увидел начальника своей стражи, почтительно склонившегося перед кроватью.

– Что тебе? – сонно спросил Ашока.

– Великий царь, к тебе просится Питимбар, – сказал начальник стражи. – Он говорит, что у него срочное дело, и ты знаешь, какое.

Ашока вздохнул:

– Пусть войдет… Отдохните в других покоях, мои красавицы, – прибавил он, обращаясь к наложницам. – Ваши ласки дорогого стоят, вы будете щедро вознаграждены… А ты, моя кошечка, получишь самый красивый перстень из казны орисского царя, – потрепал он по щеке наложницу, лежавшую у него на коленях. – Иди, я еще призову тебя…

В спальню вошел высокий человек несуразной наружности: он имел непомерно большую круглую голову, его маленькие глазки были похожи на плошки; узкий, будто обрубленный подбородок был скошен в правую сторону, а длинный кривой нос – в левую. Это был Питимбар, которого с раннего детства приставили к Ашоке, дабы развлекать его, а также выполнять различные мелкие поручения. Когда Ашока стал царем, Питимбар остался при нем на должности то ли царского шута, то ли порученца, – во всяком случае, Ашока безусловно доверял ему.

– Ну, нашел? – спросил царь.

– Смотря что, – ответил Питимбар, сильно покачнувшись и едва не завалившись на кровать.

– Фу, опять напился! – поморщился Ашока.

– Но не до состояния свиньи, тигра и даже попугая, – гордо сказал Питимбар. – Знаешь эту притчу?.. Решил как-то один человек наварить вина. Сложил очаг под большим деревом, развел огонь и поставил на него горшок с настоем цветов дерева махуа. Долго держал он горшок на огне, но за целый день не добыл вина ни единой капли. Пошел он тогда к знахарю и попросил у него совета.

– Сруби дерево, под которым ты сложил очаг, наруби из него дров и этими дровами топи свой очаг. Тогда вина будет столько, что у тебя для него и посуды не хватит.

Поспешил человек обратно, срубил дерево, нарубил дров и стал бросать их в очаг.

А то дерево давало приют четырем живым тварям: скворцу, попугаю, тигру и дикой свинье. По утрам они отправлялись куда кому надо было, а с заходом солнца возвращались к дереву и проводили ночь под его защитой.

В тот вечер они, как всегда, спешили к своему дереву. Первым прилетел скворец. Увидел он, что дерево срублено на дрова и их бросают в печку. Жалко стало скворцу дерево, которое защищало его, и с горя он бросился в огонь. Сразу закапало вино из горшка.

Потом вернулся попугай и тоже увидел, как горит в очаге дерево, на котором он жил. Жалко стало попугаю дерево, и с горя он тоже бросился в огонь. Еще быстрее стало капать вино.

Потом пришел тигр. Ему тоже горько было видеть, как горит дерево, и в великой печали тигр тоже бросился в огонь. Еще быстрее потекло вино у винокура.

Страница из древнеиндийской книги

Вернулась, наконец, и свинья. Она, как и другие, вне себя от горя бросилась в огонь. Струей хлынуло вино из горшка в посуду. Обрадовался винокур, что много добыл вина.

Говорят, что с того самого дня от этих четырех лесных тварей вино и получило главные свойства. Потому-то когда человек выпьет вина одну чашечку, то начинает речи вести весело и радостно, будто певчий скворец. После второй чашки разговор идет еще веселее, но делается он крикливым, будто трескотня попугая. Человек порывается петь и песни поет во все горло. После третьей чашки он мнит себя тигром: начинает хвастаться и задираться, кулаками машет и рыком своим показать хочет, будто на свете нет никого сильнее. А в конце концов становится он свиньей. И себя не помнит, и всякое соображение теряет, – не понимает, что хорошо, а что плохо. Несут его ноги неведомо куда, и валится он где попало.

Так вот, я – скворец! Мне весело и радостно.

– Как же ты надоел мне со своим пьянством, – гляди, прикажу всыпать тебе десятка три палок по пяткам, вмиг протрезвеешь, – нахмурился Ашока.

– Да, чтобы потом напиться вдрызг от огорчения. Тогда хоть крепостной башней бей, ничего не почувствую, – отозвался Питимбар.

– Да я просто прикажу утопить тебя, как шкодливого кота, а не то запру в темнице без капли хмельного, на воде и хлебе, – с нарочитой угрозой произнес царь. – Что ты выбираешь?

– Захлебнуться водой или погибнуть от воды? Какой же здесь выбор? – удивился Питимбар. – Все считают тебя мудрым, великий царь, а я вижу, что ты не блещешь умом. Больше того тебе скажу…

– Поговори у меня! – оборвал его царь. – Много себе позволяешь! Пользуешься моей добротой.

– Ха, добротой! – пьяно рассмеялся Питимбар. – Если ты думаешь, что ты не только мудр, но и добр, ты ошибаешься еще больше. Спроси у жителей этого города, коли мне не веришь.

– Хватит! Не лезь, куда тебя не просят, – сказал Ашока уже всерьез. – Расскажи лучше, что ты нашел.

– Правда глаза колет, – пробурчал Питимбар. – Ладно, не хочешь слушать про то, что действительно важно, слушай про то, что тебе интересно… Значит, разыскал я дворцового смотрителя, который знает все тайные ходы подземелья. Старик оказался крепким и несговорчивым: пытайте, поджаривайте на медленном огне, говорит, а ничего от меня не добьетесь. Ну, пытать я его не стал, а завел с ним душевный разговор; сперва он ни в какую не хотел со мной разговаривать, а после, слово за слово, и разошелся, – а уж когда мы с ним распили третий кувшин вина, тут и вовсе никаких тайн не осталось!.. Понял, отчего я пьяный? Твой же приказ выполнял, а ты меня этим попрекаешь, да грозишься еще жизни лишить, – Питимбар всхлипнул.

– Вот шут! – усмехнулся Ашока. – Сладу с тобой нет. Не валяй дурака, продолжай.

– Если я шут, то как раз должен валять дурака, – сказал Питимбар. – Это опять к вопросу о твоей мудрости. Интересная вещь получается – глупцы считают себя мудрецами, а мудрецы – глупцами. Выходит, что мудрость вообще не существует?

– Перестань! Продолжай свой рассказ и не мудрствуй напрасно, – оборвал его царь.

– Да, это бесполезно, – согласился Питимбар. – Продолжаю. Старик призвал своих помощников, и мы пошли в подземелье. О, боги, как там было страшно, что нам довелось испытать! Вначале мы шли длинным узким ходом, который весь был опутан липкой паутиной. Мириады насекомых хрустели под нашими ногами, а некоторые из них забирались под одежду и ползали по телу, поднимаясь до самой шеи. В конце тоннеля была массивная дверь, покрытая толстым слоем плесени; в тусклом мерцающем свете факелов я увидел, что эта отвратительная слизь шевелится и вспучивается. Старик нажал какой-то потаенный рычаг и дверь отворилась; перед нашими глазами была темная бездна, оттуда пахнуло могильным холодом. Мы привязали веревки к вбитым в стену железным крючьям, и стали спускаться; мне казалось, что внизу нас поджидает нечто ужасное, какое-нибудь чудовище со щупальцами, которое в любой момент может схватить меня.

Мы спускались долго, и когда, все же, достигли дна, старик совсем изнемог: он прохрипел, чтобы дальше мы шли без него. Помощники явно боялись идти одни – и было отчего! Смертельные ловушки подстерегали нас на каждом шагу, едва мы двинулись вперед, как пол разверзся у нас под ногами. Пришлось ждать, пока старик отдышится и сам поведет нас; без него мы погибли бы. Чего тут только не было: откуда-то падали массивные камни, вылетали острые стрелы, начинали вращаться огромные жернова! В довершение всего в этом подземелье было столько запутанных коридоров, что без старика мы остались бы здесь навечно.

Наконец, мы подошли к еще одной двери, старик отворил и ее. Мы очутились в громадной пещере, которая была вся заставлена коваными сундуками. Там были золотые монеты, бесценные украшения, золотая посуда с дорогими камнями и такое же оружие. Два сундука были доверху наполнены алмазами, из которых некоторые превышали своими размерами голову ребенка.

– Ну уж, – недоверчиво сказал царь.

– Да не «ну уж», а так и есть! – возразил Питимбар. – Я не был пьян, хмель выветрился по дороге; я видел все это сам.

– Когда же ты успел снова напиться? – удивился Ашока.

– А когда мы вылезли из этого проклятого подземелья, вот тут и выпил на радостях, – объяснил Питимбар.

– Причина всегда найдется, – усмехнулся Ашока.

– На твоей службе – да, великий царь, – нахально ответил Питимбар.

Ашока сделал вид, что не заметил его дерзости.

– Надо перевезти эти богатства в мой дворец, – сказал он. – Но так, чтобы об этом никто не знал.

– Я уже распорядился от твоего имени. Старик и его помощники все сделают, – ответил Питимбар. – Только они просят приставить их стражами к сокровищам и в твоем дворце.

– Этим людям можно доверять? – спросил Ашока.

– Хранить сокровища – смысл их жизни. Эти люди будут служить тебе столь же верно, как они служили орисскому царю, – сказал Питимбар.

– Хорошо, да будет так, – согласился Ашока. – Но что же ты молчишь о главном? – он со значением посмотрел на Питимбара.

– А нету главного, – отвечал Питимбар. – Нету.

– Но мне рассказывали, что оно хранится именно здесь, – царь не сводил глаз с Питимбара.

– Мало ли, кто чего рассказывает! – махнул рукой Питимбар. – Я тебе могу такого порассказать, – особенно после выпивки.

– Нет, я верю этим рассказам, – упрямо сказал Ашока. – В «Махабхарате» говорится, что небесная повозка царя Майасуры имела двенадцать локтей в длину и использовалась для метания пылающих снарядов. В «Рамаяне» сказано, что небесная повозка Раваны, повелителя ракшасов, напоминала Солнце или облако, блещущее в небесной выси. Она была способна домчать Равану в любую точку земли и неба. В других поэмах говорится о небесных колесницах, подобных цветку лотоса и таких больших, что на них перевозили слонов. Когда Сурьяпрабха воевал с раджой Шруташарманом, он приказал доставить на небесных колесницах слоновье войско, – а когда началась битва, Сурьяпрабха перебросил подкрепление по воздуху своему союзнику Прабхасе.

На небесной повозке путешествовала Сомапрабха, дочь асуры Майя, к своей подруге Калингасене, чтобы помочь ей найти мужа. Раджа Хемапрабха построил такой небесный корабль для того, чтобы доставить дочь к зятю. Раджьядхара построил небесную колесницу, чтобы помочь царевичу Нараваханадатте перелететь через океан и найти на острове Карпурасамбхава свою невесту.

Разве всего этого недостаточно, чтобы поверить в то, что летающие повозки были у наших предков? А есть и много других свидетельств…

Но если небесные колесницы существовали, то должна же остаться хоть одна из них? А если осталась, то где ей еще быть, как не в Ориссе? Ведь известно, что ориссцы водили дружбу с всезнающим народом йонов, которые являлись наиболее искусными строителями небесных колесниц. Ориссцы, в силу своей природной трусости, боялись летать на такой колеснице, они где-то спрятали ее.

Что касается ваджры, священного меча, то наш лазутчик сообщил мне, что видел его у здешнего царя. Это мощное оружие: он может резать что угодно, и разит, как молния. От самого Индры, царя всех богов, ваджра был вручен его потомкам, а затем потомкам их потомков, – и так в течение тысяч лет, пока хитрый и коварный царь Ориссы не овладел священным мечом. Напрасно, однако, этот ничтожный смертный возомнил себя могущественным наследником Индры, ведь ваджра проявляет свою силу лишь в руках достойного человека. Вот ориссцы и потерпели поражение, а их небесная повозка и священный меч теперь по праву будут принадлежать нам. Ты понимаешь, как важно их найти? Ты хорошо искал?

– Говорят тебе – нету! Вот привязался! – возмущенно воскликнул Питимбар. – Старик знал бы, если бы это было здесь. Никогда в этом дворце не хранились ни небесная колесница, ни священный меч.

– Где же они тогда? – сказал Ашока. – Где их искать?

– По-прежнему хочешь покорить весь мир? Для этого тебе нужны небесная колесница и священный меч? – язвительно улыбнулся Питимбар.

– Молчи, дурак! Хватит испытывать мое терпение, – жестко оборвал его Ашока. – Тебе уже сказано – не лезь не в свое дело.

– Как же это не мое дело, если я тоже часть этого мира? Мне не все равно, что с нами будет, – с миром и со мною, – возразил Питимбар, ничуть не испугавшись. – Вам, царям, лишь дай волю, вы такое с нами сделаете…

– Все, кончилось терпение! – Ашока запахнул покрывало и встал с кровати. – Эй, стражники, сюда!

– Бей! У кого не хватает слов, тот пускает в ход силу. Разве я не говорил, что ты глуп? – с пьяной решимостью продолжал Питимбар. – Ага, вот идет тот, кто утвердит тебя в твоем намерении завоевать мир!

* * *

В спальню вошел Мукеш, визирь царя Ашоки.

– Прости, великий царь, – сказал он, – я слышал, как ты звал стражников, но я остановил их. Не соизволишь выслушать мой доклад? Есть срочные вопросы.

– Соизволит, – ответил Питимбар за Ашоку. – Ты пришел вовремя.

– Он будет присутствовать? – спросил визирь у Ашоки, кивнув на Питимбара.

– Сядь и молчи, – Ашока толкнул Питимбара на подушки на полу. – Говори, он нам не помешает, – обратился он к визирю.

– Слушаюсь, великий царь, – поклонился Мукеш. Он развернул принесенный с собой свиток и, заглянув в него, сказал: – Покорение Ориссы не только позволило нам полностью окупить все расходы на войну, но и умножило нашу казну больше чем на половину, – если великий царь пожелает, я сообщу точные цифры.

– Не надо, – махнул рукой Ашока, – я после посмотрю.

– Ценности, которые мы получили здесь… – сказал Мукеш.

– …И которые еще получим, – не удержался Питимбар. Царь пнул его ногой, чтобы он замолчал.

– …Имеют великую стоимость, – продолжал Мукеш. – Если считать все вместе – золото, самоцветы, ремесленные изделия, зерно, скот и прочее – получится… – он снова заглянул в свиток.

– Я посмотрю после, – повторил Ашока. – Говори суть.

– Эта сумма, однако, может быть существенно дополнена. Во-первых, за счет дани, которую мы наложим на народ Ориссы. Пусть они вначале заплатят нам единовременный налог как наказание за военные действия против нас, а потом будут платить увеличенный постоянный налог, на который мы имеем полное право как победители, – пояснил Мукеш.

– Но как они смогут заплатить такую дань? – с сомнением произнес Ашока. – Мы обрекаем их на лишения и нищету.

– Это не должно волновать великого царя, – возразил Мукеш. – Если бы они победили, то поступили бы с нами точно так же. Люди все одинаковы… Во-вторых, помимо дохода от всех ценностей, которые мы захватили в этой стране, помимо дохода от дани, которую мы получим с ее жителей, мы можем получить доход от продажи рабов. Считая солдат, взятых нами в плен, считая рабов орисского царя, которые тоже теперь наши, считая жителей Ориссы, обращенных в рабство, у нас около ста пятидесяти тысяч человек, готовых к продаже.

– Так много? А сколько же всего ориссцев пострадало? – удивился Ашока.

– Более двухсот тысяч изгнано, более ста тысяч убито, и еще многие умрут от последствий войны, – сообщил Мукеш. – Окончательные итоги будут подведены позже.

Ашока переменился в лице.

– О боги, сколько же бед мы натворили! – воскликнул он.

– Визирь с гордостью говорит тебе об этих ста тысячах убитых, изгнанных и порабощенных, а ты ужасаешься, – сказал ему Питимбар. – Гордись и ты: какая славная победа!

Ашока нахмурился и призадумался, а визирь продолжал:

– Работорговцы ждут, когда мы начнем продавать рабов, но если мы станем делать это прямо сейчас, то понесем большие убытки: рабов так много, что цены на них будут очень низкими. С другой стороны, держать столько рабов у себя накладно: их надо кормить, охранять, а могут еще вспыхнуть болезни, которые уничтожат все что мы имеем.

– Что же ты предлагаешь? – спросил Ашока, потирая виски.

– Я предлагаю убить две трети рабов; в этом случае цена на оставшуюся треть так поднимется, что мы получим хорошую прибыль – значительно большую, чем если мы продадим всех доставшихся нам рабов, но по дешевой цене. У меня все точно подсчитано, – Мукеш показал свой свиток.

– Ты хочешь убить сто тысяч человек? – Ашока изумленно посмотрел на визиря. – Только ради того, чтобы поднять цену на оставшиеся пятьдесят тысяч?

– Почему это удивляет великого царя? Под ударами твоего победоносного войска пало тоже сто тысяч человек. Ценой их жизни стали богатства, которые мы получили. Почему же мы не можем убить еще сто тысяч человек для такой же цели? – возразил Мукеш.

– Да, почему? – подхватил Питимбар. – Будь последовательным, великий царь.

– Но одно дело – убивать в бою, а другое – убить безоружных, – слабо заспорил Ашока.

– Ты сам-то веришь в это? – сказал Питимбар. – Цель у тебя одна: если ты готов убивать во имя власти и богатства, какая разница – вооруженные или безоружные люди перед тобой?

При этих словах Питимбара на лице Мукеша вдруг промелькнула презрительная усмешка, непонятно кому предназначенная – царю или его шуту.

Ашоку передернуло.

– Иди, визирь, – сказал он. – Сегодня я не дам тебе ответа.

– Как долго мне ждать? – спросил Мукеш.

– Не знаю… Я отвечу, когда придет время.

– И ты убирайся, – приказал царь Питимбару, едва за визирем закрылись двери. – Надоел.

– Как совесть? – вставил Питимбар, тяжело поднимаясь с подушек.

– Какая ты совесть, пьяный дурак! Перед своей совестью я отвечу…

– …Когда придет время, – закончил за него Питимбар.

Поиск пути

Двенадцать сундуков с сокровищами орисского царя были подняты из подземелья и доставлены в тайную комнату дворца. Ашока пришел сюда в сопровождении Питимбара, тот не обманул: в сундуках действительно хранились неисчислимые богатства. Мельком взглянув на сундуки, доверху наполненные золотыми монетами, Ашока принялся рассматривать драгоценности. Он никогда в жизни не видел таких алмазов, изумрудов, сапфиров, рубинов – здесь были камни огромных размеров, необыкновенных оттенков, не говоря уже о непостижимом мастерстве огранки.

Столь же великим мастерством отличались ювелирные изделия, оружие и посуда: так, в одном из сундуков хранились женские украшения, выполненные в одинаковой манере, из одних и тех же видов камней, но в разном их сочетании – ожерелья, кольца, браслеты, серьги, диадемы, броши были свиты из золотых нитей и усыпаны алмазными цветами с сотнями сапфировых, изумрудных и рубиновых капель; по центру же каждой вещи были выведены по три удивительных голубых бриллианта, точь-в-точь похожих друг на друга и соразмерных тому украшению, в котором были помещены. Сундук был так громаден, что женщина, которая вознамерилась бы надеть эти украшения, могла бы менять их каждый день в течение, по крайней мере, нескольких недель.

В другом сундуке лежали мужские украшения: наплечники, поножи, нагрудные пластины, пояса, шейные цепи, перстни и многое другое. Все это также было сделано из золота, с драгоценными камнями, но самую большую ценность имела корона высотою в половину локтя – ее передняя часть представляла собой древо жизни с густой кроной; она была сплошь покрыта крупными бриллиантами, а вершину увенчал черный алмаз величиной в кокосовый орех.

В трех сундуках была сложена золотая посуда: кувшины, чаши, блюда, кубки и затейливые вазы для сладостей и фруктов. Помимо самоцветов, на них была тончайшая резьба и маленькие лаковые картины на эмали, с изображенными на них сказочными и настоящими животными, птицами, растениями и плодами.

Перед сундуком с оружием Ашока задержался надолго, он поглаживал роскошные рукоятки кинжалов, широких сабель и мечей, разглядывал тончайшие лезвия с вырезанными на них мудрыми изречениями, примерялся, как подойдет та или иная сабля к его руке. Одну из них он привесил к своему поясу: ее ножны и рукоять украшали сцены охоты на львов, а глаза животных сияли рубинами.

– Это я возьму себе, – сказал царь, – остальное отвезешь к нам домой. Но не вздумай тащить сундуки в мой дворец, – спрячь их в Старом городе в моем особом хранилище, и пусть сокровища охраняют этот старик и его помощники, что охраняли их здесь. Ты понял?

– Я понял – ты что-то замышляешь, но не понял, что именно? Ты хочешь завоевать мир с помощью этих сокровищ или спасти его? – спросил Питимбар, почесывая за ухом.

– Не твоего ума дело, – отрезал царь.

– Учти, золото еще никого не спасло. Не забывай о верблюдах, которые лезли на крышу, – глуповато прищурившись, сказал Питимбар.

– Что за чушь? Как верблюды могут лезть на крышу? Опять твои дурацкие шутки? – недовольно произнес Ашока.

– Нет просто притча, если позволишь, великий царь, – Питимбар низко склонился перед ним.

– Говори уже, от тебя не отвяжешься, – сказал Ашока.

– Один царь имел обыкновение просить всех, кто появлялся в его царстве, указать ему путь к духовному спасению. Каждый называл свой способ, опираясь либо на священные тексты, либо на высказывания уважаемых людей, и говорил, что именно этот путь и может привести к спасению. И вот, близкому к царю слуге (ну, такому, как я!) пришлось выслушать множество описаний правильного пути, но он понял, что царь не пытается пойти ни по одному из них. Тогда в один прекрасный день, когда царь сидел в тронном зале и, как обычно, вел разговор о правильном пути, слуга вбежал с громким криком. Царь поднялся и спросил, отчего он кричит. Тот ответил, что все дворцовые верблюды карабкаются на крышу дворца, а потом бросаются с нее вниз. Царь спросил, как же верблюды могут влезть на крышу? И слуга ответил, что если царь, утопая в роскоши, мечтает одолеть путь, ведущий к спасению, то нет ничего удивительного и в том, что верблюды карабкаются на крышу, а потом бросаются вниз, – тут Питимбар подпрыгнул и упал на пол.

Царь со своими воинами

Ашока усмехнулся:

– Ты неисправим. Не надо читать мне наставления, лучше поезжай и отвези сокровища в сохранности. Возьми с собой тысячу всадников из моего личного отряда.

– Если мы хотим, чтобы весть о сокровищах разлетелась по всей стране, то так, конечно, и надо сделать. Но если мы хотим сохранить тайну, достаточно будет меня и старика с его помощниками, – возразил Питимбар.

– А если на вас нападут по дороге?

– А мы погрузим сундуки в старые телеги, прикроем их тряпьем и пойдем вместе с другими путниками. А если кто спросит, что везем, ответим, что мы старьевщики и собираем всякое барахло. Глядя на меня, разве подумаешь, что я везу какое-нибудь богатство? – Питимбар скривил свою и без того скривленную физиономию.

– Да, ты прав: человек с такой рожей не может обладать сокровищами, – улыбнулся Ашока. – Однако будь осторожен.

– Не беспокойся, великий царь, я довезу сокровища так же бережно, как невесту в брачную ночь, – Питимбар клятвенно приложил руки к груди.

– У тебя была невеста? – удивился Ашока.

– Само собой, нет. Где найти дуру, которая пойдет за такого дурака? Но разве я не знаю, как обращаются с невестами? – весело отвечал Питимбар.

Ашока только вздохнул.

– Поезжай и сделай все по-хорошему.

– А ты? Ты, что, остаешься? – спросил Питимбар.

– Я приеду, когда сочту нужным, – сердито ответил царь.

* * *

После отъезда Питимбара царь отпустил отдыхать всех своих слуг и вернулся в ту же тайную комнату, где недавно стояли сундуки с сокровищами. Здесь его ждал крепкий мужчина средних лет с суровым выражением лица.

– Ты готов, великий царь? – спросил он.

– Да, – решительно ответил Ашока.

– Поклянись, что никто и никогда не узнает о виденном и слышанном тобою сегодня.

– Моего слова достаточно? Я даю слово, – гордо сказал Ашока.

– Твое слово многого стоит, великий царь, – поклонился ему мужчина. – Иди же за мной.

Мужчина провел царя через множество коридоров, несколько раз пришлось спускаться и подниматься по лестнице, местами пригибаться до пола и ползти на четвереньках. Ашока невольно вспомнил рассказ Питимбара о путешествии по дворцовым подвалам и содрогнулся.

Наконец, они вошли в пещеру, которая находилась, видимо, глубоко под землей. Мужчина скинул с себя накидку и остался в багровом одеянии; голова таинственного спутника царя была гладко выбрита, а на лбу нанесена красная точка. Ашока догадался, что это был жрец; в следующее мгновение к жрецу подошли какие-то люди и поклонились ему, он благословил их и приказал зажечь факелы.

Ашока увидел изображение богини Кали. На большом троне сидела худая длинноволосая женщина с четырьмя руками. В верхней левой руке она держала меч, в нижней левой – голову демона. Верхнюю правую руку она выставила ладонью вперед, как бы защищаясь или предостерегая от чего-то, в то время как нижней правой рукой благословляла тех, кто пришел сюда.

Тело богини было темно-синего цвета – цвета бесконечного космоса, а также смерти. Кали была украшена гирляндой из пятидесяти черепов, по числу букв алфавита.

– Каждая буква означает новое перевоплощение человека, – шепнул жрец, – а черепа показывают способность богини Кали освобождать человеческий ум от прихотей бренного тела. Эта гирлянда символизирует мудрость и силу. Чтобы извлечь пользу из вечности, нужно принести в жертву нашу смертную природу.

– Вы приносите Кали человеческие жертвы? – спросил Ашока.

– Это выдумки тех, кто служит демонам и отвергает очищающую силу Кали, – с презрением ответил жрец. – Смотри, как мы славим великую богиню.

Он сделал знак людям, собравшимся в пещере. Они подошли к жрецу и каждому из них он позволил отпить вино из ритуальной чаши и дал горсть риса на маленькой лепешке; затем перед изображением богини зажгли свечи и огонь в большом открытом светильнике. На огонь возложили красные цветы, которые начали тлеть, распространяя ароматный терпкий дым. Голова Ашоки закружилась, истома и блаженство охватило его; как сквозь сон он слышал слова молитвы, обращенной к великой богине Кали с просьбой о заступничестве и покровительстве. Молитва закончилась мелодичным повторяющимся песнопением, Ашока вместе со всеми начал раскачиваться в такт песни и подпевать ей. Ему показалось, что Кали улыбается и зовет его к себе, руки богини простерлись к нему.

…Когда он очнулся, людей в пещере не было, только жрец стоял возле него.

– Понял ли ты, что такое Кали, в чем ее сила? – спросил он царя.

– Не совсем, – отвечал Ашока, потряхивая головой, чтобы избавиться от наваждения.

– Слушай же, как об этом сказано в наших писаниях: «В седые времена злые демоны, враги людей и богов, нашли себе беспощадного вождя Махишу и в жесточайшей битве, длившейся сто лет без передышки, победили богов. И хоть во главе богов стоял сам величайший Индра, все равно они были разбиты и вышвырнуты с небес. Боги исходили в бессильном гневе, их уста извергали языки пламени, и от этого образовалось огромное огненное облако гнева и жажды мщения, повисшее над Вселенной. И вдруг оно обрело формы и из него появилось Кали, богиня мщения. Разгромленные боги отдали Кали все свое оружие, и она вступила в бой с Махиши.

Всюду, где проносилась Кали, лились потоки крови. Наконец, настал черед Махиши – он отчаянно дрался, меняя свои обличья, становился то львом, то слоном, то буйволом, то человеком, но Кали победила его и отсекла ему голову. Боги преклонились перед Кали, а она сказала им: «Всякий раз, когда вам будет грозить опасность, большая беда, взывайте ко мне, и я приду вам на помощь».

Да, она грозна и страшна, но как ей не быть грозной и страшной, если злые демоны, пользуясь беспечностью богов, то и дело грозят уничтожить мир? Кали за все в ответе, и ей лучше знать, в каком виде встречать врага. Кали черна, как гнев, как ярость; она одета в шкуру пантеры, на шее богини ожерелье из черепов. Она – отмщение, но она и заступница; она сострадание и надежда, потому к ней и приходят как к Матери-заступнице. Кали – освободительница, защищающая тех, кто ее знает. Она есть воздух, огонь, вода и земля. Ей ведомы все искусства, она дарит радость Богу-Творцу. Она – чистый дух, полный тьмы.

Не мы придумали этот мир. В нем надо не только родиться, но и выжить, а для этого надо уметь защитить себя и защитить все, что ты любишь».

Понял ли ты теперь? Богиня Кали – отмщение, это зло, которое борется со злом, а значит, творит добро. Она зла для злых, а с ними нельзя справиться с помощью добра. Разрушение, ярость и смерть должны низвергнуть их из мира; демоны, овладевшие миром после изгнания богов, хотели запретить насилие и зло, ибо эти силы угрожали их власти, но Кали было не остановить слащавыми лживыми призывами к всеобщему примирению – как вихрь, как очищающая буря пронеслась она над Вселенной и освободила ее!

Не забывай этого, царь, – если ты примешь нашу веру, вся сила созидательного зла будет на твоей стороне. Мы храним в тайне свой союз, но у нас немало друзей, – все они будут твоими верными слугами, если ты придешь к нам.

– Я подумаю, – сказал Ашока. – Мне о многом надо подумать.

– Твоя воля, царь, – ответил жрец.

* * *

Взяв с собой небольшой отряд, царь Ашока покинул столицу Ориссы. Он проезжал через разоренную страну и везде видел смерть и разрушения. Больше всего его поразили люди: они были озлобленны и ожесточены, – жадно и завистливо смотрели они друг на друга и готовы были отнять последнее у своих ближних. В одной деревушке царь, сжалившись, бросил несколько золотых монет ее голодающим жителям; крестьяне с остервенением набросились на них, отталкивая и избивая своих же односельчан.

– Почему ориссцы такие злые? – спросил Ашока старика, безучастно сидевшего под деревом. В мутных старческих глазах мелькнуло изумление.

– Разве не ты сделал их такими? – спросил он в ответ.

Ашока хлестнул коня и поскакал прочь…

Через три дня пути отряд достиг унылой пустыни у подножья гор. Небо нахмурилось, его заволокли тучи, поднялся ветер. Он завывал все сильнее и сильнее, вздымая песок и колючую траву. Стало трудно дышать, песок забивал рот и нос; в метущейся мгле мерещились странные фигуры.

– Это демоны! – закричали в отряде. – Это дэвы! Глядите, вот он с огромным пузом и головой жабы! А этот похож на огромную змею с ногами! А вон еще один – покрытый шерстью, с острыми когтями на руках и ужасным лицом! А вон те летают, как коршуны; а дальше, смотрите, идут перевернутые вниз головой!.. О, боги, какие вопли они издают! Они ненавидят людей, они пожрут всех нас!

Отряд бросился врассыпную; напрасно Ашока кричал и грозил своим воинам, никто не слушал его. Царь слез с коня, заставил его лечь на землю и укрылся за ним. Укутавшись покрывалом, Ашока скоро потерял счет времени, а потом впал в забытье.

Открыв глаза, царь почувствовал, что задыхается, – песок тяжким грузом сдавливал ему спину. С большим трудом вылез Ашока из своей песчаной могилы и огляделся: его конь был мертв, спутников не было видно. Наступала ночь, становилось невыносимо холодно, – куда было идти, где искать спасения? Вдруг ему почудилось, что вдали мерцает огонь, и Ашока пошел на его свет.

Царь вышел к костру, который горел возле хижины, сложенной из неотесанных камней и кривых толстых веток. Около костра сидел очень худой человек, вся одежда которого состояла из обветшавшей тряпки, обернутой вокруг бедер. Он ничуть не удивился появлению Ашоки и лишь спросил:

– Кто ты?

– Я царь, – коротко ответил Ашока.

– И такое бывает, – сказал человек. – Как ты очутился в пустыне?

– Я заблудился, – по-прежнему коротко отвечал Ашока.

– И это случается, – сказал человек. – Что же, садись к огню.

Усевшись у костра, Ашока спросил:

– А ты кто, и почему живешь здесь?

– Я служитель закона, называемого «кармой».

– Я слышал о нем, царевич Сиддхартха считал этот закон наивысшей мудростью, – сказал Ашока. – А ты как пришел к этому?

– Некоторые постигают мудрость через осмысление, путем глубоких раздумий, но есть и такие, кто постигает мудрость через впечатление. Тысячи умных мыслей могут пройти через голову такого человека, не оставив следа, но мимолетного впечатления бывает достаточно, чтобы постичь мудрость, – отвечал отшельник. – Я из этих людей – мне всегда требовалось впечатление, чтобы постичь мудрость. Так было и с мудростью кармы, мудростью воздаяния. История двух собак заставила меня поверить в воздаяние и принять эту идею как основополагающую в жизни. Хочешь послушать?.. Что же, слушай, но предупреждаю, что волей-неволей мне придется рассказывать о себе, ведь я – одно из главных действующих лиц в этой истории.

По рождению я принадлежу к высшей касте, по роду занятий я был писарем в княжеском дворце, а это, как известно, высокая должность. Впрочем, она не требовала от меня большего труда, поскольку во дворце служило более двухсот писарей. Мне надо было лишь вовремя являться на службу, но если не хотелось, можно было не приходить, – подходящее оправдание всегда находилось.

Здесь Ашока улыбнулся и перебил его:

– Точь-в-точь как мои бездельники.

– Дворцовая жизнь везде одинакова, – кивнул отшельник. – В ней много праздности, а где праздность, там и порок. Собираясь веселой компанией, мы с друзьями часто предавались пьянству и чревоугодию, – ну и, конечно, плотским утехам. В храмах было много жриц любви, – помимо того, обычные женщины готовы были отдаться за небольшую плату, чтобы помочь своей семье. Но я ходил также к ганике, хотя эти посещения были дорогим удовольствием для меня.

– Вот как? Ты знался с ганикой? – удивился Ашока. – Значит, ты достиг больших высот в любви.

– Да, я в полной мере отдал дань богине Лакшми и ее крылатому сыну Каме. Я познал все удовольствия любви, – все без исключения. Ганика обучила меня шестидесяти четырем любовным позициям, но кроме этого были и другие утехи, о которых я промолчу. Однако, странное дело, чем больше я узнавал женщин с телесной стороны, чем изощреннее становились плотские ласки, тем меньше меня тянуло к женщинам вообще. Не подлежит сомнению, что пресыщение и отсутствие границ губительно для любви: ее сила держится на тайне и ограничении, – вот тогда она поистине безмерна.

Самый сильный чувственный восторг я испытал в юности, когда влюбился в девушку, которая жила в соседнем доме. Она была скромна, с ног до головы закутана в покрывало; все что мне удавалось увидеть – ее брови и глаза, да как-то раз смуглую лодыжку, но и этого было достаточно, чтобы во мне вспыхнуло жгучее желание. То что было скрыто под одеждой, еще больше воспаляло воображение, тайные прелести ее тела вызывали непреодолимое влечение. Если бы я мог соединиться с этой девушкой, я умер бы от любви в ее объятиях, – отшельник глубоко вздохнул и задумался. – Хочешь, я прерву на время рассказ о себе, и расскажу тебе историю о любви, – любви трагической и прекрасной?

– Рассказывай, – сказал Ашока. – Я слыхал много таких историй, почему бы не послушать еще одну?

– История эта случилась давно: люди тогда часто воевали между собой и искали всяческие способы, чтобы уничтожить своих врагов, – и чем больше способов убийства придумывали, тем сильнее себя ощущали, – начал рассказывать отшельник. – В конце концов, убийству стали обучать женщин, ведь мужчины привыкли ожидать от них совсем другого и поэтому беззащитны перед женщинами. Одним из способов убийства стал яд; это не новый способ, но женщины-убийцы сами стали ядом для своих жертв. Девушка, предназначенная стать отравительницей, в течение многих лет принимала яд во все больших и больших количествах, пока ее тело не делалось ядовитым. Ей достаточно было поцеловать мужчину, чтобы умертвить его, – и даже близкое дыхание ее было смертельно опасным, ибо пропитана она была ядом растения, которое называют «взгляд дьявола» или аконит.

Не всем девушкам удавалось выжить, приучая себя к акониту, многие погибали в мучениях в начале или середине пути; одна из тех, кто привыкла к яду и сама сделалась ядом, была девушка по имени Белая Лилия, – о ней я и веду мой рассказ[1].

Устоять перед ней было невозможно, – не было мужчины, который не возжелал бы ее, так она была прекрасна, так умела обольщать. Обученная танцам и музыке, знающая стихи и основы мудрости, умеющая одеться так, чтобы вызвать вожделение, искусно пользующаяся притираниями и мазями, которые придают лицу неотразимое выражение, Белая Лилия могла очаровать любого мужчину.

В отличие от иных женщин-убийц ее не отправляли к врагу под видом беженки или похищенной, не заставляли изображать из себя простую танцовщицу или доступную девушку для удовольствий: Белая Лилия жила во дворце правителя и использовала свои чары, – а вместе с тем приносила смерть, – высоким гостям государя. Ими могли быть враги, приехавшие на переговоры, или союзники, ставшие ненужными, или сановники, сделавшиеся опасными, – все, кто представлял угрозу для ее господина.

Никто не знает, сколько людей она отправила в мир иной, но в конце концов ее настигло возмездие. Она жила, не ведая любви, считая, что любовь это обман, с помощью которого мужчины добиваются женщин, женщины – мужчин, а боги в небесах смеются над людским родом. Ей нельзя было любить, но она и не хотела этого, полагая, что проживет свой век без любви, в достатке и довольствии. Отмщение пришло неожиданно, – гуляя как-то весенним днем по дворцовому саду, Белая Лилия полюбила юношу-садовника.

Они встретились в благоухающем весеннем саду, где юноша был занят работой, которой много у садовников в эту пору. Он не услышал, как подошла девушка, а когда увидел ее, застыл, как вкопанный, – он был сражен ее красотой и сердце его были пронзено любовью. Белая Лилия тоже полюбила его сразу же, с первого взгляда: едва они взглянули друг на друга, как поняли, что небо предназначило им быть вместе.

С этого момента жизнь Белой Лилии превратилась в наслаждение и муку. День и ночь она думала о своем возлюбленном, день и ночь она ждала новых встреч с ним; день и ночь она страдала, понимая, что не может быть с ним близка. Для юноши же все было просто и понятно, – он был готов бежать с Белой Лилией, он не боялся гнева государя; он хотел жениться на ней и верил, что их ждет счастье. Он не понимал лишь одного: почему Белая Лилия так упорно отвергает его ласки, почему она боится поцелуя?

Долго это продолжаться не могло, однажды, обидевшись на нее, он сказал, что Белая Лилия его не любит, и поэтому он решил уйти из дворца. Я погибну без тебя, еще сказал он, но так будет лучше, потому что для меня меньшим мучением будет гибель вдали от тебя, чем когда ты рядом, но отвергаешь мою любовь.

Тогда Белая Лилия не выдержала; расплакавшись впервые в жизни, она отвечала, что напрасно он сомневается в ее любви. Если бы это было возможно, она, невзирая ни на что, стала бы его женой, – но стоит им сблизиться, как юноша умрет; единственный ее поцелуй тут же убьет его. И она рассказала ему свою страшную тайну.

Юноша был потрясен, он ждал чего угодно, но только не этого. Видя его растерянность, Белая Лилия повернулась, чтобы уйти и умереть от тоски в одиночестве, однако юноша схватил ее за руку. «Нам не жить в разлуке, – вскричал он, – ты умрешь без меня, а я без тебя, так дадим волю своей любви! Пусть твой поцелуй убьет меня, но я умру счастливым».

Она пыталась возражать, но он с такой страстью убеждал ее, что Белая Лилия сдалась. Она и сама не могла более противиться любви. Они пошли в беседку в густых зарослях плетистой розы и там познали свое короткое счастье…

Их нашли только на следующий день. На мертвом лице юноши-садовника застыла улыбка; лицо Белой Лилии, напротив, было искажено от муки. Она убила себя точным ударом кинжала в сердце, ее смерть была легкой, – так что мука, запечатлевшаяся на лице Белой Лилии, не была следствием предсмертной агонии.

Богиня Кали и ее служительницы

Когда государю доложили о происшедшем, он вначале не поверил, а после пришел к выводу, что Белая Лилия сошла с ума от аконита, который наполнял ее кровь и проник ей в мозг. Государь распорядился похоронить Белую Лилию на заброшенном кладбище за городом; в ту же яму положили и тело юноши-садовника. Всю эту историю было велено держать в строжайшем секрете, однако слухи о ней распространились среди народа. Кто-то осуждал Белую Лилию и ее возлюбленного, кто-то восторгался ими.

Прошли годы, время стерло могилу с лица земли, и теперь никто не скажет, где похоронены Белая Лилия и бедный юноша.

– Но я отклонился от своего рассказа, – я хотел поведать тебе о двух собаках и воздаянии, – спохватился отшельник. – Прежде, все же, скажу еще об одной женщине, которая имеет некоторое отношение к моей истории. Это была молодая вдова, у которой я поселился: я был ее дальним родственником. Кроме меня в доме жил ее дядя со своей женой. Старик был глух, как пень, и страдал сонливостью – вечно спал где-нибудь в тени. Его жена в молодости была красива, как роза, и стройна, как лань, но к старости обрюзгла, растолстела и стала на редкость безобразной. Верно подметил мудрец: «В природе мерзкая гусеница становится прекрасной бабочкой, но с женщинами – все наоборот».

Несмотря на свое безобразие, она по-прежнему считала себя красавицей; каждое утро подолгу красилась и взбивала свои жидкие волосы, а потом надевала яркие покрывала. Соседи втихомолку посмеивались над ней, но в глаза восхищались, – она принимала это за чистую монету.

Впрочем, старики были безобидны и по-своему добры, чего нельзя было сказать о вдове. Воспылав ко мне страстью, она чуть ли не силою затащила меня в свою постель, а после прозрачно намекала, что была бы не прочь выйти за меня замуж и закатывала мне сцены ревности. Долго я терпел все это, но, в конце концов, ушел от вдовы; из-за нее, а также от пресыщения любовными забавами, я стал испытывать отвращение к женскому обществу. После я понял, что такова была моя судьба: если бы вдова была добра и терпелива, я, возможно, женился бы на ней, стал домохозяином и отцом семейства, – и тогда прощай светлый путь познания!

Итак, первая страсть, которую я испытал, была любовная. Второй страстью стало тщеславие… Да, но где же собаки? – спросишь ты меня. Имей терпение, моя дорога прежде должна пройти через вехи любви, тщеславия и гордыни.

Тщеславие овладело мною, когда, выйдя из молодой поры, я задумался, а что же я собой представляю? Моей жизни могли позавидовать многие, я был в числе избранных, но чем я являюсь сам по себе? Заслужил ли я уважение и почет? А мне очень хотелось уважения и почета, чтобы не сказать – почитания.

На каком же поприще я мог добиться этого? Ответ казался мне очевидным – на поприще искусства. При дворе нашего князя были собраны лучшие поэты, певцы, музыканты, здесь трудились известные зодчие и художники. Мне бы хотелось стать, конечно, зодчим или художником, или, на худой конец, музыкантом, но я не обладал необходимыми знаниями и дарованием для этого. Оставался самый низший из всех видов искусства – литература. Ей может заниматься кто хочет, она доступна, а поэтому ненадежна. Литература – самый недолговечный вид искусства, большинство ее творений умирает раньше своих авторов.

Признаюсь, мне было неприятно заниматься ею, но что делать? Я не был гением, у меня был лишь кое-какой талант, – значит, следовало торопиться, поскольку гениальность дается навсегда, а талант – лишь на время. Великий Вьяса писал «Махабхарату», будучи глубоким стариком; мы не знаем, сколько лет было Вальмики, когда он написал «Рамаяну», однако он тоже был немолодым. Но я не мог ждать до старости, ибо прекрасно сознавал, что если пыл молодости в сочетании с кое-каким талантом еще позволят мне создать нечто достойное восхищение, то с годами мои творческие способности угаснут, как угасает мужская сила у старика. Что может быть смешнее и противнее, когда старик пытается изобразить молодое рвение и лепечет о свежести чувств; литература, как здоровая молодая девка, с презрением и смехом отталкивает немощных стариков, предпочитая отдаваться молодым, – только для гениев делает она исключение.

Итак, я не мог ждать: жажда славы и ощущение безвозвратно уходящего времени толкали меня к писательскому ремеслу. Я решил создать, ни много ни мало, третью величайшую поэму вслед за «Махабхаратой» и «Рамаяной». В ней должны были быть новеллы, басни, притчи, легенды, гимны, плачи и еще многое другое, что мы видим в «Махабхарате» и «Рамаяне». Главная идея моего творения – порицание эгоизма и поощрение бескорыстия, но одновременно недвусмысленное указание на то, что полное пренебрежение личным благом также небезопасно. Сюжет – двадцать две аватары Вишну, в которые он воплощается, покинув Вайкунтху, место вечного блаженства, где он обитал вместе со своей супругой Лакшми и бесчисленным множеством прекраснейших богинь. Потрясающий сюжет! Он позволил бы затронуть многие важные вопросы и давал полную волю моей фантазии.

– Неплохое начало для поэмы. У тебя был талант, – заметил царь.

– Тогда я в этом не сомневался, – сказал отшельник. – Оставив службу, я принялся писать, – я надеялся своей поэмой заслужить славу, признание и щедрое вознаграждение от князя. Я писал, как проклятый, до изнеможения; днями и ночами я корпел над рукописью, вычищая текст и записывая заново; я переживал за своих героев, будто они были из плоти и крови, я смеялся и плакал вместе с ними. Выйдя на улицу, я бормотал какие-то фразы, изображал в лицах отдельные сцены и хлопал в ладоши от радости, когда у меня что-то получалось. Люди принимали меня за сумасшедшего, дети дразнились и с визгом разбегались при моем приближении.

Целых пять лет я отдал моей поэме, и первая ее половина была написана: одиннадцать частей было в ней, одиннадцать аватаров. Вначале я хотел дописать поэму до конца, а потом представить на суд князя, но меня сжигало честолюбие, я измучился от жажды славы, – больше терпеть было невозможно. Я отдал поэму лучшему переписчику, купив самый дорогой папирус, – из тех, что привозят для написания священных книг. Свое сочинение я предварил посвящением князю, которое было написано почтительно, пышно и красиво; перевязав свиток шелковой лентой, я передал мое творение во дворец.

Я стал ждать: я был уверен, что как только князь прочтет поэму, он тут же призовет меня к себе. Я представлял, какие хвалебные слова он скажет, как возвысит меня над остальными сочинителями; я уже ощущал тяжесть золота, которое мне отсыплют по его приказу. Но день шел за днем, а ответа из дворца не было; тогда я через своих друзей постарался узнать, что с моей поэмой. Мне сообщили, что князю недосуг читать ее, что надо набраться терпения и еще подождать.

Сгорая от честолюбия, я ждал, – и вот, наконец, князь велел передать мне, что прочел поэму «не без интереса». Никаких иных слов он не произнес, а уж о деньгах и речи и не было.

Я был потрясен, это был крах всех моих надежд. Три дня я был на грани безумия, я хотел наложить на себя руки; пять лет трудов, мои надежды и мечтания – все пошло прахом! Раздавленный и униженный, в последней отчаянной попытке добиться признания, я отдал поэму друзьям, дабы они оценили ее. Несколько снисходительных фраз, вежливое одобрение и пара плохо скрытых зевков – больше ничего я не получил и с этой стороны.

Тогда я принялся лихорадочно перечитывать свое творение. О, ужас, чем больше я читал, тем отчетливее видел все недостатки поэмы! Там корявое предложение, там неуклюжая рифма, там глупая мысль, там напыщенный оборот речи, там повторение уже сказанного. Рыхлый сюжет и бездарное его воплощение! Как я не замечал этого раньше, как я мог быть так слеп; как я мог вообразить, что у меня есть хоть капля таланта! – это был момент горького прозрения.

Я бросил папирус в огонь и долго смотрел, как он чернеет, морщится, а потом горит ярким пламенем. Струйка дыма – вот и все, что осталось от моих честолюбивых помыслов…

– Но так было лучше, моя судьба по-прежнему вела меня вперед, и всего один шаг оставался мне до познания мудрости, – продолжал он с блаженной улыбкой, – однако прежде мне следовало победить гордыню. Казалось бы, на кого мне обижаться, разве меня кто-нибудь обидел? Разве мое творение было отвергнуто несправедливо? Но я обозлился на весь мир и решил покинуть его; уехав в край неприступных гор, я поселился в маленьком городке, в котором заканчивались все дороги.

Городишко делился на две части, нижнюю и верхнюю, я нашел себе крохотный домик на самом верху. Я сам обслуживал себя; остатка моих сбережений было достаточно, чтобы покупать нехитрую еду, хворост для очага и разные необходимые мелочи, – большего мне было не нужно. Чем меньше желаешь, тем богаче становишься: я помню притчу о мудреце, который пришел на богатый рынок, где было полным-полно всяких товаров. «Ну, что ты скажешь об этом?» – спросил его смотритель рынка. «Как много здесь вещей, которые мне не нужны», – ответил мудрец.

В городке меня считали то ли безумцем, то ли просветленным, а кое-кто поговаривал, что я бежавший преступник; они допытывались, из какой я касты, но я отвечал, что не принадлежу ни к одной из них. Это больше всего удивляло бесхитростных горожан, но они удивились бы еще больше, если бы узнали, что я отказался от высшей касты и вообще не признаю каст. О, нет, я отказался от этого не из-за любви к людям, а как раз наоборот – из ненависти! Какой смысл делить род людской на касты, когда все люди одинаковы плохи.

Горькие мысли целиком поглотили меня, я упивался своим добровольным затворничеством, но временами я почувствовал свое одиночество, более того, отчужденность от мира людей. Есть разница между одиночеством и отчуждением: если ты один в мире, тебе принадлежит весь мир; но если ты отчужден от мира, он существует не для тебя, – ты лишен всего того, что в нем есть.

Ну, и пусть я чужой для этого мира, думалось мне. Что в нем хорошего: в мире безраздельно господствует зло и не совершается ничего поистине доброго… Вот когда случилась история с двумя собаками, ради которой я начал свой рассказ. Прости, что тебе пришлось выслушать такое длинное предисловие…

В горах зимы очень холодные: бывает, что выпадает снег и не тает по два-три дня, а вода, оставленная вечером в кувшине, к утру покрывается коркой льда. Мне было трудно привыкнуть к этой ужасной стуже, но в тот год, о котором я рассказываю, мороз стоял просто невыносимый – видимо, холод человеческих душ, много лет остужавший мироздание, вернулся на землю; снег лежал две недели.

У меня кончились припасы, пришлось спуститься в нижний город на базар. Купив тощую ощипанную курицу, лепешек, козьего сыра и мешочек проса, я быстро взбирался по узкой дороге, стремясь скорее попасть к теплому очагу. Вдруг, откуда ни возьмись, ко мне привязалась собака – огромный пес, но ужасно худой, кожа да кости. Он дрожал всем телом, еле передвигал лапы, но упорно шел за мной. Я хотел его прогнать, но духу не хватило: было понятно, что бедняга на краю гибели. Так мы пришли домой, здесь я сварил обед, поел сам и покормил собаку; она улеглась у огня и заснула.

В ту же ночь я пожалел, что взял ее: она не давала мне спать, скулила и лаяла во сне, вспоминая, видимо, свое тяжелое прошлое и своих обидчиков. На следующий день я пошел с собакой в город, пытаясь найти ее хозяина. Но напрасно я стучался в двери своих знакомых, а иногда и к незнакомым людям – никто не признавал этого пса и не хотел взять его себе. Проходив до темноты и ужасно озябнув, я в тоске побрел к своему дому; я не знал, что мне делать. Собака, между тем, обнюхивая что-то, медленно уходила прочь, по тропинке, которая вела за город. Я подумал: да пусть себе уходит, а я вернусь домой. Моя совесть чиста, я ведь не прогонял этого пса. Но тут внутренний голос сказал мне, что это ложь и искушение: бросить несчастную собаку на таком холоде, означает обречь ее на смерть. Этого нельзя делать по отношению к живому существу. Я свистнул; собака вышла из темноты и посмотрела на меня, как бы спрашивая, не ослышалась ли она? Я потрепал ее по загривку, сказал «домой», и мы вернулись в мое жилище.

Мы прожили вместе почти месяц, и этот месяц был труден для меня. Пес много ел, все так же скулил во сне, – к тому же, у него болела лапа, он хромал и кряхтел, наступая на нее. Мне пришлось вызвать знахаря, разбирающегося в болезнях животных, – он вырезал у собаки нарост на плюсне и дал мне мазь, чтобы прикладывать к ране. В конце концов, мой пес выздоровел, округлился и повеселел. Он принялся добросовестно охранять наше жилище и меня, – оглушительно лаял и отчаянно набрасывался на тех, кто проходил вблизи дома или встречался нам на улице.

Пришлось мне задуматься, как быть дальше: менять свою жизнь из-за этого пса я был не готов. Но, видно, я действительно сделал тогда все что мог, и большего от меня не требовалось: в один прекрасный день, когда холода уже прекратились, и наступила чудесная теплая погода, ко мне пришел старый охотник, мой единственный товарищ в этом городке, а вместе с ним незнакомый мне человек приятной наружности. Охотник представил мне его – это был землевладелец из знатной, но небогатой семьи. Он жил в деревне и ему нужна была собака, чтобы сторожить дом; охотник рассказал, что у меня есть такая собака, – вот они и пришли посмотреть на нее.

Как ни странно, мой пес не лаял в этот раз, – он приветливо завилял хвостом и дал себя погладить. Гость был в восторге, – осмотрев собаку, он заявил, что именно такая ему и надобна. Он спросил меня, сколько я возьму за нее; я отвечал, что рад отдать ее в хорошие руки и об оплате не может быть речи. Он забрал собаку с собой; признаюсь, мне было грустно расставаться с нею.

А через год я вновь принимал этого человека в своем доме и первым делом, конечно, спросил о собаке. Он мне ответил, что мой пес стал верным сторожем его дома и любимцем всей семьи. Нечего говорить, как я обрадовался этой вести.

– Да, забота о животных делает человека человеком, – задумчиво проговорил Ашока.

– Добро делает человека человеком, – возразил отшельник, – и оно возвращается к тому, кто совершил его. Я понял это, когда случилась история со второй собакой. Это произошло через три или четыре года, когда мой приятель, старый охотник, умер, и мне в наследство осталось его скудное добро, а также его пес, который всю свою жизнь был помощником своего хозяина. Пес был очень умен, и понимал решительно все, что я ему говорил; иногда мне казалось, что он читает мои мысли. На первых порах он сильно тосковал по старому хозяину, потом привык ко мне и полюбил, – полюбил и я его за ум, бескорыстную дружбу и преданность.

Я часто выводил его за город, ведь охотничьей собаке скучно сидеть дома. Он бегал по лесу, пугал лесных зверьков и поднимал птиц на крыло; меня это забавляло – мы были счастливы. Это были хорошие дни, но они должны были скоро закончиться: пес дряхлел на глазах, – было ясно, что он долго не протянет.

И вот, в последнюю зиму его жизни случилась беда: он потерялся. Это произошло почти в такие же холода, какие были, когда я встретил первую собаку. Мы спешили домой и уже подходили к городу, – и тут, в густом кустарнике мой пес пропал. Невзирая на холод и валивший снег, я всю ночь до утра бегал по лесу, но так и не нашел его. Я был в отчаянии, только теперь я понял, как крепко привязался к этой собаке.

Поутру, вернувшись домой и переменив мокрую одежду, я вновь пошел разыскивать его, но также безрезультатно. Если бы он молод и силен, можно было бы надеяться на то, что он выживет, но он был стар, и поэтому надежды на спасение не было. На душе у меня было черным-черно; подавленный и опустошенный я возвратился в город.

Представь мою радость, когда первый же человек, встретившийся мне, сообщил, что мой пес нашелся! Старушка, собиравшая хворост в лесу, подобрала мою собаку и отвела ее к себе. Я помчался к дому доброй женщины и действительно увидел там моего пса. Старушка сказала, что подобрала его вчера в кустах, где он сидел замерзший и бессильный; у себя дома она накормила и обогрела его. Я был готов отдать этой женщине все деньги, которые у меня еще оставались, но она отказалась: за что же, мол, здесь деньги брать…

Так, добро, совершенное мною, вернулось ко мне. Я уверен, что если бы не подобрал того, первого пса, если бы дал ему погибнуть, то и второго никто не подобрал бы, и он бы погиб. Для меня эта история лучше высокоумных доказательств свидетельствует о том, что в мире всегда существует воздаяние. Каждое, даже самое мелкое наше деяние, доброе или злое, возвращается к нам добром или злом. После этой истории я перестал злиться на мир: я понял, что он устроен разумно и справедливо.

– Почему же ты живешь в пустыне, в полном одиночестве? – спросил Ашока.

– Я не один, ты сидишь передо мною, – возразил отшельник.

– Это верно, – улыбнулся Ашока, – но когда перед тобой никого нет?

– Ко мне часто заглядывают заблудившиеся путники, в народе эту пустыню называют «Пустыней заблудших», – ответил отшельник. – Я стараюсь помочь каждому, кто ко мне приходит, и многие с просветленной душой покидают меня. Когда же никого нет, я остаюсь со своими мыслями и воспоминаниями. Да, мне бывает одиноко, но таково мое воздаяние: я грешил, я был подвержен страстям, ненавидел людей, и за это пребываю в этой пустыне, куда редко заходят люди.

– Твоя судьба сурова, – сказал Ашока.

– Нет, она милостива, ведь я мог остаться таким, каким был, – вот это воздаяние было бы ужасным, – не согласился отшельник.

– Может быть… Но уже светает, мне пора идти, – сказал Ашока. – Укажи мне дорогу.

– Иди прямо к солнцу, – там ты найдешь дорогу, – отвечал отшельник.

– Что ты скажешь мне на прощание? – спросил Ашока.

– Я расскажу тебе короткую притчу… «Один человек проснулся ночью, сильно озябнув. Он захотел разжечь очаг, но не смог найти огниво. Тогда он пошел к соседу и начал стучать в его дверь. Ему открыли и спросили, что нужно. Человек сказал:

– Я хочу разжечь очаг. Не можете ли дать мне огня?

Сосед ответил:

– Что такое с тобой? Ты встаешь ночью, идешь сюда, будишь всех нас, – а в руках у тебя зажженный фонарь. Разве не он всегда горит в твоем доме?..» Мораль этой притчи такова: у человека есть все, что ему нужно, однако он ходит по свету и ищет это.

– Благодарю тебя, – сказал Ашока, поднимаясь с земли.

– Не сбейся с пути, царь, – ответил ему отшельник.

Познание истины

Время от времени во дворец царя Ашоки приглашали бродячих артистов, и они показывали представления с животными или иные удивительные вещи. Мужчины смотрели эти представления, сидя на коврах и подушках во внутреннем дворике главного дворцового здания; женщины занимали особую комнату в верхнем ярусе дворца.

Недавно проходило представление с участием слонов, они выделывали удивительные номера. Самым простым были «качели», когда два слона сцеплялись хоботами, образуя качели, на которых раскачивались помощники тех, кто давал представление. Был номер с метанием копья в мишень, причем, слон показал исключительную меткость; был номер, когда слон бил ногой по пустым корзинам и ловко закидывал их в натянутый над землей полог.

Слоны присаживались, принимали всевозможные смешные позы, поднимали передние лапы, подавали голос и танцевали по музыку. Один из слонов, подобно канатоходцу, ходил по бревну, стоя на задних ногах и крутя на своем хоботе кольцо, – все это он проделывает с легкостью. Три слона взяли в хоботы кисточки, обмакнули их в краску и стали разрисовывать большие холщевые полотнища. Каждый написал свою картину: у одного слона получилось дерево, у другого – дом, у третьего – лодка под парусом.

Слоны. Скульптурные изображения на храме

Потом на площадку вышла девушка, которая легла на живот, и через нее начал перешагивать огромный слон. Стоило ему нечаянно опустить ногу, и девушка была бы раздавлена, но этого не произошло – слон ступал так осторожно, что не задел ее даже вскользь. Затем на площадку вышли уже несколько девушек и рядком легли под шагающего слона; он прошелся над ними несколько раз и никого не задел.

В заключение слоны вышли на поклон, выстроившись в одну шеренгу, и, прощаясь с благодарными зрителями, они дружно помахали им платочками.

В этот раз представление давал факир. Царица Кумари со своими рабынями заняла комнату наверху, царь Ашока не пришел на зрелище; не было видно и царевича Самади.

Факир сидел на земле, скрестив ноги перед собой, закрыв глаза и сложив руки на груди. Откуда-то донеслись приглушенные монотонные звуки цимбал и барабанов, и факир начал петь – медленно и заунывно, наполняя воздух особыми ритмическими вибрациями. Затем ему принесли плетеный кувшин с крышкой. Не переставая петь, он открыл его и оттуда с шипением поднялись три кобры. «Ах!» – вскрикнули рабыни царицы.

Змеи стали извиваться в такт музыки, и к своему еще большему ужасу девушки заметили, как кобры вздуваются, вытягиваются и увеличиваются в размерах, достигая уже роста человека. Тогда факир сделал неуловимое движение, и змеи начали уменьшаться и уменьшаться, пока совсем не исчезли.

А факир уже показывал зрителям запотевшую медную чашу, наполненную чистой водой. Он отпил несколько глотков и плеснул воду себе на руку, показывая, что это обычная вода. Затем он поставил чашу на землю и принялся пристально смотреть на нее. Вода сначала покрылась маленькими пузырьками, как это происходит при закипании, а потом взаправду закипела, от нее пошел пар.

Далее факир взял небольшую кучку земли и посадил туда семя манго. Он снова начал свое пение под звуки барабанов и цимбал. Вскоре из земли появился зеленый росток, он поднимался прямо на глазах и через несколько мгновений принял вид молодого куста; на нем выросли листья и цветы, цветы превратились в плоды, а плоды сразу же созрели. Факир сорвал эти плоды и с поклоном передал зрителям, которые с изумлением стали их разглядывать.

Факир, между тем, позвал кого-то, и на площадку вышел маленький мальчик. Факир взял из его рук длинную тонкую веревку и подбросил ее конец, завязанный узлом. Веревка стала подниматься все выше и выше, пока узел не пропал из виду. Тогда факир оставил веревку, но она не упала, – будто где-то высоко над землей была подвешена на невидимый крючок. Факир подтолкнул мальчика, тот ловко вскарабкался по веревке и исчез в вышине. Факир хлопнул в ладоши, и веревка тоже пропала; он хлопнул во второй раз, и она появилась. Мальчик стал виден в высоте, как едва заметная точка, а затем спустился по веревке.

«Ну и чудеса!» – раздались восхищенные крики.

Факир опять позвал мальчика, и тот принес ему доску с длинными острыми гвоздями. «Ну, я это уже видела, – сказала одна из рабынь. – Сейчас он будет лежать на гвоздях». Факир действительно улегся спиной на гвозди, а мальчик уселся на него; потом стало происходить нечто поразительное – сперва мальчик, а затем факир воспарили над доской. Они висели в воздухе, ни на чем не держась: мальчик – сидя, факир – лежа, после чего мальчик плавно опустился на землю, встал и провел рукой под телом факира и над ним, чтобы все могли убедиться, что оно в самом деле ни на чем не закреплено.

Далее, вернувшийся на свое место факир заставил летать по воздуху различные предметы – чаши, кувшины и ножи, причем, последние он ловко подхватывал на лету и глотал.

Зрители пришли в полный восторг, а царица сказала своим рабыням:

– Теперь он должен немного отдохнуть, а после этого он станет отгадывать наши мысли.

– Мысли?! – испуганно переспросили рабыни.

– Только тех, кто захочет, – улыбнулась Кумари.

К царице подошла служанка и что-то прошептала на ухо. Кумари нахмурилась, но тут же совладала с собой.

– Отдыхайте, – поднимаясь с кресла, сказала она рабыням. – Я скоро вернусь.

* * *

Во внутренних покоях царицу ждал ее сын Самади. Он расхаживал по залу и бормотал проклятья.

– Что случилось? – спросила Кумари, отослав служанку.

– Что случилось?! – со злостью переспросил Самади. – Он выгнал меня!

– Откуда он тебя выгнал? – Кумари старалась сохранять спокойствие. – Прекрати бегать, – веди себя, как подобает мужчине.

– Я убью его! – вскричал Самади.

– Тихо! – царица невольно оглянулась по сторонам. – Ты говоришь о царе и своем отце. Такие слова не должны выходить из твоих уст.

– Все равно я убью его, – упрямо сказал Самади.

– Веди себя, как мужчина, – повторила Кумари. – Расскажи все с самого начала.

– Ладно, – пробурчал Самади, несколько успокоившись. – Вчера я ездил на охоту, – я охотился на леопардов. Мне сообщили, что видели прекрасного зверя недалеко от водопоя на краю леса. Мы решили взять его у привады, для которой приготовили тушу антилопы. Сначала пришлось добыть эту антилопу, так как туша должна быть достаточно свежей, потому что леопард не ест падаль. Нам повезло, мы наткнулись на антилоп, которые шли на водопой, – эти глупые создания не учуяли нас, потому что нас закрывал поворот реки, и ветер дул в другую сторону. Мы ранили одну из них стрелами, загнали под высокий берег и там прикончили, – я сам вырезал у нее сердце, чтобы отдать дань богам.

– Богам не угодны кровавые жертвы, – возразила Кумари.

– За удачную охоту и за удачную войну богам нужно давать кровавую дань, – не согласился Самади. – Но ты женщина, и тебе это трудно понять.

– Да, – сказала Кумари, – но что было дальше? Продолжай.

– Дальше мы привязали приваду к нижней ветке одинокого дерева, – так чтобы она была хорошо видна на фоне неба, – все более воодушевляясь, рассказывал Самади.

– Я хотела узнать о твоем отце, почему он выгнал тебя, – перебила его Кумари.

– Но ты же сама просила рассказать с самого начала. Разве тебе не интересно послушать, как я убил леопарда? – обиделся Самади.

– Конечно, интересно, – ласково ответила Кумари. – Я тебя внимательно слушаю, продолжай.

– Леопард приходит на приваду обычно в сумерках, издавая при этом негромкий рык, похожий одновременно на кашель и скрежет пилы, – этот звук невозможно спутать с другими звуками, – говорил Самади. – Когда леопард подходит к приваде, в него надо без промаха метнуть дротик и держать наготове меч, ибо раненый леопард очень опасен, – он чаще нападает, чем старается уйти. Кроме того, он часто притворяется мертвым и бросается на подошедшего охотника.

– Какой ужас, – сказала Кумари. – Видишь, какой ты смелый, если охотишься на леопардов.

– Да, это так, – улыбнулся польщенный Самади. – Этот леопард у меня седьмой. Можешь потом посмотреть на его шкуру, она очень красивая… Труднее всего было дождаться его в засаде: приходилось сидеть тихо, как мышь, ведь леопард очень острожен… А видела бы ты, как я убил его – одним ударом, когда этого зверюгу прижали рогатинами к земле! Но я и без посторонней помощи убил бы его, – спохватился Самади, – как убил шесть леопардов до этого.

– Убив леопарда, ты вернулся во дворец? – терпеливо спросила Кумари.

– Не сразу. Всю ночь мы пировали, отмечая хорошую охоту. Я вернулся на рассвете, поспал немного, но меня разбудили – позвали к царю, – Самади запнулся, его лицо перекосилось от злобы.

Кумари хотела погладить его по голове, но раздраженно отодвинулся от нее:

– Что я, ребенок? Лучше послушай, что случилось дальше. Царь сказал, что нельзя охотиться на животных, – особенно без крайней надобности, для своего удовольствия. Я возразил ему, что он сам много охотился раньше – он убил немало леопардов, львов, слонов, носорогов и буйволов. Он ответил, что был тогда неразумен и жил во тьме. Теперь он понимает, как плохо поступал; смерть несчастных животных отравила его жизнь и требует воздаяния. Но для меня он не хочет подобной участи, поэтому запрещает мне охотиться. Я сказал, что не подчинюсь такому жестокому и неумному решению; хоть он и великий царь, но совершает глупые необъяснимые поступки. Он же ответил, что это я – глупец, и должен слушаться тех, кто старше и мудрее меня. Я сказал, что старость не всегда означает мудрость: старики бывают неразумны, как дети. Тогда он вскричал, что я – еще один грех его жизни, его позор. Я тоже вспылил и сказал, что позор иметь такого отца. Тут он схватил меня за шиворот и выкинул вон, как котенка. Мой стыд видели все слуги и некоторые даже смеялись надо мной. Ну, ничего я отомщу им, а царь… Пусть он пеняет на самого себя, – отныне у него нет большего врага, чем я.

– Замолчи! Мужчина не должен выбалтывать то, что лежит у него на душе, – одернула его царица. – Да и что произошло? Простая ссора.

– Как ты не понимаешь, царь не любит нас, – обиженно сказал Самади. – Разве мало было случаев в прошлом, когда цари выгоняли своих законных жен и детей. Власть переходила к незаконнорожденным сыновьям, а их у нашего царя достаточно – сколько наложниц родили от него!

– Такие случаи бывали, – согласилась Кумари, – но ты ошибаешься насчет Ашоки. Мне ли не знать его, я прожила с ним двадцать пять лет! Нет, он задумал что-то иное.

– Что же? – недоверчиво спросил Самади.

– Скоро узнаем, – уклончиво ответила Кумари. – Но я приму кое-какие меры.

* * *

Ашока перечитывал жизнеописание Будды:

«Принц Сиддхартха рос в роскоши и благополучии. Отец окружил своего сына чудесными вещами и беспечными людьми, чтобы никогда не узнал Сиддхартха о горестях этого мира. Но напрасны были усилия отца, ибо нельзя бороться с судьбой. Царский слуга Чанна повез на колеснице Сиддхартху в город. Тогда увидел принц больного человека, старика, мертвеца и отшельника и понял, что красота не вечная и молодость не вечная, а жизнь полна страданий и может оборваться в любой миг.

Когда принцу исполнилось двадцать девять лет, он решился на великое отречение и покинул дворец. Его уход не вызвал беспокойства, потому что принц принадлежал к касте воинов и однажды должен был покинуть дом и отправиться на войну. О, читатель, не думай, что Сиддхартха забыл о своем долге, ибо хотя обычно войны ведутся с внешними врагами, настоящая война – это война против своих внутренних врагов, и это та война, на которую отправился Сиддхартха!

Он научился переносить голод, жару и холод, он овладел искусством погружения в себя, – однако он не был доволен, ибо не познал, как достичь духовного освобождения.

И вот ему исполнилось тридцать пять лет, и понял он, что этот путь не ведет к истине. Тогда он нашел уединенное место на берегу реки, под деревом бодхи, и погрузился в созерцание, решив не вставать, пока не постигнет истину.

Так сидел он сорок дней, – и искушал его здесь завистливый бог зла, царь злых демонов Мара, являя себя в ужасающих или привлекательных образах и предлагая Сиддхартхе своих дочерей – Вожделение, Соблазн и Похоть.

Когда же Сиддхартха стал просветленным Буддой, и узрел настоящую жизнь всех живых существ и высшую истину мира, – снова подступил к нему злой Мара со словами: «Погрузись теперь в блаженство, в Нирвану. Погрузись в Нирвану, совершенный; время Нирваны наступило теперь для тебя». И сказал Будда злому Маре: «Я до тех пор не погружусь в Нирвану, пока не приобрету себе учеников, мудрых и сведущих, вещих слушателей. Я до тех пор не погружусь в Нирвану, злой дух, пока не приобрету себе последовательниц. Я до тех пор не погружусь в Нирвану, пока святое учение мое не окрепнет, не упрочится, не усвоится всеми народами и, распространяемое все далее и далее, не станет достоянием всего человечества».

И отступил злой Мара, а Будда отправился в Ришипаттану, где были густые леса, в которых риши предавались мыслям о возвышенном и высказывали мудрые слова. Там, в Оленьем парке Будда провозгласил учение о четырех благородных истинах. Они же таковы:

– первая из них говорит о страдании – вся жизнь человека порождает страдание;

– вторая истина говорит о причине страдания, – страдание возникает из-за того, что все силы человека направлены на мир, где ничто не вечно, где все исчезает, и, словно песок, утекает сквозь пальцы;

– третья благородная истина говорит о прекращении страдания – прекратить его можно только при помощи полного бесстрастия к земному миру, направляя все свои мысли и желания к высшим законам мироздания;

– четвертая истина говорит о пути, который ведет к прекращению страдания. Он называется Благородным Восьмеричным Путем и состоит из правильных слов и правильного понимания, памяти, сосредоточения, решимости, правильного усилия, правильных действий и правильного существования. На Восьмеричном Пути мы преодолеем давление, которое оказывает на нас настоящее, чтобы уловить то, что не является ни древним, ни новым, а является вечным.

«Как же прийти нам к Восьмеричному Пути, братья мои? – говорил Будда. – Соблюдайте простые правила, их же числом пять: не убивайте, не крадите, не лгите, не предавайтесь распутству и пьянству. Кроме того, избегайте гнева, нетерпимости, страсти, эгоистических желаний. Все это и просто, и сложно, но если захотите, вы достигнете этого».

Так говорил Будда в Оленьем парке, но люди, пришедшие послушать, как они считали, очередного мудреца, не понимали его, а были и такие, кто смеялись над ним и оскорбляли его. Он, однако, не отвечал на их оскорбления, и тогда они спросили его: «Ты, что, глухой? Мы оскорбляем тебя, а ты молчишь!». Будда ответил так: «Раньше я не стерпел бы оскорблений и полез бы драться с вами, но теперь я сам выбираю, что задевает меня, а что – нет. Так же как вы вольны оскорблять меня, так я волен не воспринимать ваших оскорблений. Итак, оскорбляйте меня, сколько хотите, меня это не задевает».

Вскоре некоторые молодые люди пришли к Будде и слушали его, а послушав, прониклись его учением. Он же говорил им: «Есть, о, братья, две крайности, которых должен избегать удалившийся от мира. Какие эти две крайности? Одна крайность предполагает жизнь, погруженную в желания, связанную с мирскими наслаждениями; это жизнь низкая, темная, заурядная, неблагая, бесполезная. Другая крайность предполагает жизнь в самоистязании; это жизнь, исполненная страдания, неблагая, бесполезная. Избегая этих двух крайностей, ушедший во время Просветления постигает срединный путь – путь, способствующий постижению, пониманию, ведущий к умиротворению, к высшему знанию, к нирване».

И они присоединилось к Будде и стали странствующими духовными искателями, – а когда кто-либо из них становился в достаточной мере обученным и сведущим, Будда отправлял его учить других. Так, число последователей Будды увеличивалась, а вскоре среди них появились и женщины.

Но Будда не хотел власти над ними, ибо всякая власть принижает, – и того, кто властвует, и того, кто подчиняется. Он ни к чему не принуждал своих учеников, ибо каждый сам должен выбрать свой путь. Если последователи Будды хотели жить по более суровым правилам, чем он установил для них, это было приемлемо; если такое желание у них отсутствовало, это тоже было хорошо. Никто не был обязан следовать тому, чему учил Будда, но сила его учения была такова, что многие следовали ему.

И вот пришло время Будде умереть, и перед смертью он сказал любимому ученику: «Ты, верно, думаешь: «Смолкло слово Господина, нет у нас больше Учителя!». Нет, не так вам следует думать. Пусть высший закон и заповеди, которые я возгласил и которым наставил вас, будут вашими учителями, после того как не станет меня».

С этими словами умер Будда, чтобы в будущем явиться нам в новых воплощениях, ибо не может он пребывать в нирване, когда мир пребывает в грехе».

Царь взял лист рукописи, на котором был изображен Будда, и прикрепил к стене. «Это мой путь?» – спрашивал Ашока самого себя и по-прежнему не находил ответа…

* * *

– Великий царь, тебя хочет видеть великий визирь, – услышал он голос слуги и вздрогнул от неожиданности.

– Пусть войдет, – неохотно сказал Ашока и снял со стены лист с изображением Будды.

Мукеш до земли поклонился Ашоке:

– Долгих тебе лет, великий царь! Пусть боги будут всегда благосклонны к тебе! Могу ли я говорить?

– Не лукавь, визирь. Ты же видишь, что я готов тебя выслушать, – отозвался Ашока. – Говори, что хотел сказать.

– Благодаря твоим заботам и подвигам, великий царь, наша страна стала столь сильной, что нет нам равных ни на западе, ни на востоке, ни на севере, ни на юге, – начал визирь, еще раз поклонившись Ашоке. – Цари иных держав трепещут перед тобою и шлют тебе богатые дары.

– Я просил царя греков прислать мне греческого вина, сушеных фиг и мудреца, – прервал его Ашока. – Он выполнил мою просьбу?

– Он прислал тебе вино и фиги, но мудреца – нет.

– Почему?

– Царь греков ответил, что мудреца отправить не так-то просто, – сказал Мукеш.

Ашока улыбнулся:

– Он прав. Хотя мудрец нужнее всего мне сейчас.

– Позволишь ли продолжать? – спросил Мукеш.

– Продолжай, если начал, – буркнул Ашока.

– Рабы, которые были захвачены нами в Ориссе и которым по твоему повелению была дарована жизнь, строят теперь оросительные каналы, что приведет к еще большему процветанию нашего царства, – продолжал Мукеш. – Рабский труд дешев и, к тому же, их можно послать в самые гибельные места: помимо строительства каналов, они осушают болота на границе джунглей, проклятие тамошних мест. Эти болота давно следовало осушить, но никого нельзя было заставить сделать это даже под страхом смерти, ведь там водятся гады, которые душат и пожирают больших слонов, не говоря о человеке; там есть трехголовые твари, каждая голова которых имеет три ряда острых зубов, способных дробить камни, а туловище этих тварей подобно скорпиону и усеяно ядовитыми шипами. Там есть громадные клыкастые черви, – спрятавшись в грязи, они поджидают свою добычу, а затем набрасываются на нее, разрывают на части и заглатывают. Там водятся также гигантские летучие мыши-вампиры, от которых нет спасения неосторожному путнику, а также пиявки, которые в один миг облепляют тело жертвы и тоже высасывают всю кровь. А еще там великое множество ядовитых змей и насекомых и прочей мерзости, несущей гибель людям.

– Да, я слыхал жуткие истории об этих болотах, – невольно содрогнулся Ашока. – Но что же будет с рабами? Они погибнут там.

Сражение с демонами

– Это не должно тревожить великого царя. У нас достаточно рабов, и, как я уже говорил, их жизнь мало стоит, – равнодушно ответил Мукеш. – Пусть великий царь будет спокоен – прежде чем они умрут, они успеют выполнить то, что от них требуется.

– Но меня будут проклинать, – возмутился Ашока. – Какую память я оставлю по себе, какое воздаяние меня ждет?

– Тебя будут прославлять за твои труды, твое имя станут произносить с почетом и уважением, – возразил Мукеш. – Уже сейчас народ славит тебя как величайшего царя; люди желают видеть памятники с твоим изображением и обелиски в твою честь.

– Ты уверен, что величие правителя и государства должно строиться на людских страданиях? – сказал Ашока.

– Но… – хотел возразить Мукеш, однако царь прервал его: – Ты слышал о карме, сансаре, дхарме и нирване?

– Нет. Кто эти женщины?

– Это не женщины, это законы существования. Карма – это воздаяние или, по-другому, состояние нашей жизни, зависящее от того, как мы жили. Все наши поступки имеют последствия для нас самих: за злые воздается злом, за добрые – добром. Но воздаяние ждет нас не только в этой жизни: кто творил зло, у того плохая карма и, значит, душа его не получит покоя после смерти, она начнет новую полную страданий жизнь в новом земном воплощении, – и чем хуже карма у этого человека, чем больше зла он причинил в прошлой жизни, тем тяжелее будет его следующее существование.

Сансара – это и есть мучительный водоворот рождения и смерти, водоворот, в котором мучается и томится душа и стремится вырваться из него.

Дхарма – это нравственный закон, свод правил, поддержка, которая дана человеку от бесконечной справедливости, которая есть основа мира. Лишь с помощью дхармы душа может вырваться из водоворота сансары, и тогда она достигнет нирваны – успокоения и блаженства, высшей цели, к которой она стремится.

– В нашей вере обо всем этом говорится по-другому, – возразил Мукеш.

– Да, в вашей вере об этом говорится по-другому, – согласился Ашока.

– Разве у великого царя теперь новая вера? – спросил Мукеш.

Ашока ничего не ответил.

– Иди, визирь, – сказал он после паузы. – Я достаточно слушал тебя сегодня.

* * *

– Позовите Питимбара! – приказал Ашока после ухода визиря. – Ты проехал по стране? Что ты видел? Рассказывай, – сказал царь Питимбару, когда тот вошел.

– Повсюду тлен и разрушение.

– Да что ты? – Ашока недоверчиво посмотрел на Питимбара. – А мне докладывают иное.

– Тебя обманывают. Поверь мне, страна гибнет, – печально отвечал Питимбар.

– В чем это выражается? – с большим сомнением спросил Ашока.

– Все только и говорят о величии страны, – ну и о твоем величии, конечно.

– А это плохо?

– Это, как туман, который обволакивает все вокруг и не дает видеть вещи такими, как они есть. Под его прикрытием легко скрываться негодяям, дабы творить свои неблаговидные делишки, – неужто ты не понимаешь этого? А еще говорят, что ты умен, – с удивлением развел руками Питимбар.

– Не забывайся! – с раздражением проговорил Ашока. – Скажи мне лучше, почему ты считаешь любовь к своей стране тленом и разрушением.

– Об этом давно сказано. Вот прочти, я принес специально для тебя изречения одного мудреца, – Питимбар подал Ашоке свиток.

– У меня сегодня день приобщения к мудрости, – сказал Ашока, начиная читать: «Возвеличивание своей страны есть чувство неестественное, неразумное, вредное, причиняющее большую долю тех бедствий, от которых страдают люди. Разве не очевидно, что особенности каждого народа служат главным препятствием братского единения народов? Опомнитесь, люди, и, ради своего же блага, – и телесного, и духовного – подумайте о том, что вы делаете! Подумайте, что вы не сыны каких-либо стран и народов, а сыны Божьи, и потому не можете быть ни рабами, ни врагами других людей».

– Теперь ты понял, почему повсюду у нас тлен и разрушение? Ну не глупцы ли мы?! – воскликнул Питимбар. – А хочешь, я расскажу тебе еще и притчу?

– Ты все время рассказываешь мне притчи, – заметил Ашока. – Ладно, говори.

– «Некий правитель созвал со всех концов своего государства мастеров и умельцев и сказал:

– Вы знаете, на что нужна каждая вещь, и можете определить ей цену. Так скажите же – велика ли цена мне? Только смотрите, не ошибитесь. За ошибку накажу сурово.

Выслушали мастера приказ правителя и задумались. Ни один не надеялся спасти свою жизнь и честь. Однако был среди тех мастеров умный старик, который много чего повидал на своем веку. И он так сказал своим товарищам:

– Ведите меня к его величеству. Я скажу, как велика ему цена, и спасу вашу честь.

Тогда мастера привели старика к правителю и доложили:

– Этот старик знает цену его величеству.

– Докладывай нам все, как есть, – приказал правитель, – не уменьшай и не прибавляй. Не то будешь строго наказан!

Старик поклонился и сказал:

– Цена его величеству – ломаный грош!

Услышал правитель, какая ему цена, и спросил старика:

– Как так? Почему такой правитель, как я, стоит всего только ломаный грош?

Старик ответил:

– Когда человек покупает раба, он заставляет этого раба выполнять всякие работы, нужные и ненужные, а сам ничего не делает. Но если кто-нибудь купит ваше величество, он не получит от этой покупки ни малейшей пользы. Не вы будете ему служить, а он вам. Да еще придется вас всячески ублажать и почитать, а толку от вас никакого. Вот почему цена вам – ломаный грош.

Правитель вначале рассердился и хотел наказать старика за дерзость, а потом призадумался и приказал его наградить».

– Это ты уже от себя добавил, хитрый шут! – рассмеялся Ашока. – Ладно, я не буду наказывать тебя, но и награждать не стану. Иди прочь, мне о многом надо подумать.

– Тогда вот тебе еще одна притча, – ответил неунывающий Питимбар. – Есть два случая, когда Бог не может не улыбнуться.

Когда человек тяжело болен и близок к смерти, а врач говорит матери больного: «Не бойтесь, я спасу его». Врач забывает, что в основе всякого события, в основе жизни или смерти лежит воля Бога. Поэтому, слыша такие слова, Бог улыбается, думая: «Каким глупым должен быть этот человек, который хвастается, что спасет жизнь своего пациента, умирающего по моей воле».

И еще Бог улыбается, когда два брата делят свое имение. Они измеряют землю и говорят: «Эта часть – моя, а та часть – твоя». И Бог улыбается, думая: «Вся Вселенная принадлежит мне, но эти глупые братья говорят: «Эта часть – моя, а эта – твоя».

– А кто такой Бог, по-твоему? – спросил Ашока. – О каком Боге ты говоришь?

– О, это каждый решает сам! – ответил Питимбар. – Для кого-то Бог – это Солнце, для кого-то – Луна, для кого-то – добро, для кого-то – зло; для некоторых Бог – это любовь, а для других – ненависть.

– Разве у каждого из нас свой Бог? – возразил Ашока. – А как же общие для всех боги или один общий для всех Бог?

– У каждого свой Бог, – упорно проговорил Питимбар. – А общие для всех боги нужны только за тем, чтобы легче было поклоняться этому своему Богу.

– Какой же Бог у меня? – спросил Ашока. – Отвечай, не бойся.

– Когда я тебя боялся? – обиделся Питимбар. – Ты же знаешь, что я боюсь только трезвости и женитьбы.

– А поскольку у тебя нет жены и ты никогда не бываешь трезвым… – начал Ашока.

– То я не боюсь никого и ничего, – закончил Питимбар.

– Вот дурак! – улыбнулся Ашока.

– Да, дурак, и всегда рад развеселить тебя, – подпрыгнул и поклонился Питимбар.

– Ну, так какой же он, мой Бог? – снова спросил Ашока.

– Твой Бог – душевный покой, – сказал Питимбар. – Ты совершил много зла в своей жизни, и поскольку душа твоя не зачерствела, она мучается и томится. Дай покой своей душе, царь, даже если во имя этого тебе придется расстаться со всем, что ты имеешь.

– Ты полагаешь, это так просто? – с иронией произнес Ашока.

– А вот тебе притча на прощание. Клянусь, что как только расскажу ее, тут же уйду! – Питимбар сложил руки на груди.

– Ты невыносим, – вздохнул Ашока.

– «Один царь отправился в паломничество по своей стране. На освещенном солнцем склоне горы он увидел сгорбившегося над работой почтенного старого человека.

Царь подошел к нему и увидел, что старик сажает маленькие, не больше года, саженцы.

– Что же ты делаешь? – спросил царь.

– Я сажаю ореховые деревья, – ответил старик.

Царь удивился:

– Ведь ты уже так стар. Зачем тебе саженцы, листву которых ты не увидишь, в тени которых не будешь отдыхать и не вкусишь их плодов?

Старик взглянул на него и ответил:

– Те, кто был до нас, сажали, а мы пожинали плоды. Теперь мы сажаем, чтобы те, кто будет после нас, тоже могли бы пожинать плоды».

– Ты опять что-то прибавил от себя? – с подозрением спросил Ашока.

– Нет, я рассказал слово в слово, ничего не убавив и не прибавив, – заверил Питимбар.

– Ты чересчур умен и правдив для дурака, – неопределенно проговорил Ашока.

– Нет, в самый раз! – не согласился Питимбар. – Люди теряются, когда слышат умные и правдивые слова, – а с дурака какой спрос? «Ну и дурак же он!» – скажут люди и успокоятся. Дуракам многое прощается, ведь каждому приятно почувствовать себя умным по сравнению с дураком.

– Хватит! – одернул его Ашока. – Проваливай, шут!

Питимбар вдруг перекувырнулся через голову и пропел петухом, захлопав руками по бедрам. Потом прошелся колесом, – и, булькая и повизгивая, скрылся за дверью.

Ашока расхохотался.

– Вот самый нужный человек в моем царстве, – сказал он себе.

Благородные деяния

По городу шел голый худой человек, а перед ним другой человек подметал улицу.

– Это дигимбар, «одетый воздухом», – почтительно шептали люди, склоняясь перед голым человеком.

– Слушайте, чему учил Джайна, что означает «Победитель», а подлинное его имя было Махавира! – восклицал дигимбар, благословляя людей. – Знаете ли вы, что он был рожден в касте воинов? Однако он оставил дом и стал отшельником; он дал обет молчания и ел раз в семь дней. Истинно говорю вам, что тот кто мелет языком без умолку, похож на сороку, птицу пустую и глупую, которая даже гнезда своего не строит. А тот кто обжирается и опивается, как свинья, становится похожим на свинью, – только она здоровая, а он больной. У него гниет утроба и отказывает сердце, он тяжело дышит и покрывается вонючим потом. Не уподобляйтесь же неодушевленным тварям, помните, что в вас есть божья искра.

– Махавира прожил трудную жизнь, но она и не может быть иной у праведника, не признающего жестокие и безумные законы сего мира, – продолжал дигимбар. – Однажды Махавиру приговорили к повешению, но веревка семь развязывалась, и те, кто хотел с ним расправиться, отступили, пораженные этим. Умер Махавира в преклонном возрасте, оставив учение, которое распространилось по всей нашей земле, – и потому его прозвали «Джайной», и так же зовем себя мы, его ученики.

Слушайте же, чему учил Джайна! В мире есть четыре правила, которые никогда нельзя нарушать: нельзя красть; нельзя творить насилие; надо быть правдивым в помыслах и словах; надо отказаться от мирской суеты.

Слушайте же, чему еще учил Джайна! В мире нет ни высших, ни низших по рождению, но все равны. Большой грех обладать собственностью, ибо это нарушает равенство, – если же собственность нужна для жизни, то пусть ею владеют сообща.

Слушайте, что говорил Джайна о душе! В каждом живом существе сокрыта душа. После смерти тела душа эта не умирает, а переходит в другое живое тело. Так осуществляется переселение душ, поэтому нельзя убивать ни одно живое существо – будь то слон, змея или комар, – ведь, при убийстве разрушается вместилище души. Приемлите лишь такую пищу, которая не связана с убийством, а ее в изобилии поставляет нам природа: мед и молоко и другая подобная еда вкусна и питательна – человек легко может прожить ею, не оскверняя себя убийством живого существа. Старайтесь никому не причинить смерть, – видите, этот человек подметает дорогу передо мною, дабы не наступить мне на червяка или букашку, или другое насекомое.

Не смейтесь, глупцы! Поймите, неразумные, даже убийство ничтожной твари – все равно убийство, и оно отравляет вашу карму! Всем в мире управляет карма, и чем хуже вы поступаете, тем более тяжелая жизнь ждет вас в будущих перевоплощениях.

– Ты обманываешь народ, дигимбар, – вперед протиснулся какой-то человек в оранжевой одежде. – Учение о карме провозгласил Будда, и он же воспретил любые убийства.

– Ты, наверно, говоришь о принце Сиддхартхе? – не скрывая усмешки, отвечал дигимбар. – Мы не считаем его Буддой, – уж если кому приличествует называться так, то Джайне, а не Сиддхартхе, потому что Джайна был первым, а Сиддхартха только шел по его стопам, исказив, к тому же учение Джайны.

– Я не хочу своими словами возбуждать в тебе злость и раздражение, дигимбар, но истина мне дороже. Махавира едва наметил путь, но лишь Будда указал нам правильную дорогу от начала до конца, – возразил человек в оранжевой одежде.

– Я тоже не хочу раздражать тебя, но вы между собой-то не можете договориться: у вас сколько людей, столько взглядов. Где вам указывать единственно правильную дорогу? – не сдавался дигимбар. – К тому же, вы сами не следуете тому, чему учите: многие из вас живут в роскоши и пользуются всеми мирскими благами, – хороши учителя!

– Свет мудрости озаряет не каждого, но каждый стремится к нему, – возразил человек в оранжевой одежде. – И тот, кто увидел этот свет, уже не может жить во тьме, она становится невыносима для него. Посмотри на нашего царя Ашоку: с тех пор, как он познал мудрость Будды, царь будто возродился. Как много добра сотворил он, какие благородные деяния совершил!

– Оставаясь по-прежнему царем, – не унимался дигимбар. – Он ведь не покинул свой дворец, подобно Сиддхартхе.

– Спасите нас, боги, от такой беды! – вмешался в разговор третий человек, в белой одежде. – Царь отошел от веры наших отцов и дедов, но это временное затмение. Наша вера священная, вечная и непоколебимая, на ней основаны все наши обычаи и законы, она нам своя, – и лишь она приемлема для нашего народа! Святая Троица – Брахма, Вишну и Шива – была, есть и будет, а ваши Джайна и Будда были, но их уже нет. Они лжеучители и соблазнители, они слуги злого Мары, присланные им, дабы искушать людей.

– Молчи, несчастный! Как у тебя язык повернулся сказать эдакое! – дружно набросились на него дигимбар и человек в оранжевой одежде. – Вы принесли в мире зло; вы делите людей на касты, вносите между ними разлад и вражду! Ваши боги – дьяволы, демоны, ненавидящие людей и вредящие им!

– Ах ты, срамник! – человек в белой одежде отвесил оплеуху дигимбару. – А ты – бездельник и обманщик! – вторая оплеуха досталась человеку в оранжевой одежде.

– Да успокоится гневающийся, да не будет гнев его порождением нового зла! – воскликнул человек в оранжевой одежде, потирая щеку и ухо.

– Да не отвечу злом на зло и насилием на насилие! – закричал дигимбар, одновременно хватая за руку человека, разметавшего улицу перед ним, а теперь собиравшегося ударить метлой его обидчика.

– Вы даже постоять за себя не можете, – презрительно и разочарованно произнес человек в белой одежде.

– Стража идет! Стража! – раздались возгласы в народе.

– Разойдись! – зычно проговорил начальник стражи, приближаясь к месту происшествия. – Что за шум? Почему беспорядок? Указом великого царя всем велено жить в мире и дружбе; буйство пресекать, раздоров не допускать. А ну, расходитесь по своим делам, – ну-ка, быстро, не доводите до греха!.. А тебе, святой отец, и тебе, монах, – обратился он к дигимбару и человеку в оранжевой одежде, – и вовсе не пристало чинить беспорядки, – начальник стражи подтолкнул одного и другого в спину и сказал: – Ступайте с миром!

– Ах, царь, царь, наш великий царь! – покачал головой человек в белой одежде. – Вот что случается, когда забывают веру, обычаи и традиции!

– Ничего, – глядишь, все еще вернется, как было, – заговорщицки шепнул ему начальник стражи.

* * *

К северу от царского дворца располагались удивительные сады, которые раскинулись на семи террасах огромного насыпного холма. Эти террасы поднимались уступами и соединялись широкими пологими лестницами, покрытыми розовым и белым камнем. На каждой террасе лежал толстый слой плодородной земли, и здесь росли самые красивые и самые редкие цветы, кустарники и деревья, привезенные со всего света. Террасы были установлены на высоких колоннах, нужных для того, чтобы растения на каждом ярусе имели хороший доступ к солнечному свету, – а чтобы вода, которой поливали растения, не просачивалась на нижние террасы, поверхность каждого яруса вначале укладывали слоем тростника, смешанного со смолой; затем следовали два слоя кирпичей, скрепленных между собой гипсовым раствором; на них были уложены свинцовые плиты, и уже на этих плитах была насыпана плодородная земля.

На вершине этого чудесного цветущего холма стояла круглая беседка с колоннами из редчайшего розового мрамора с белыми прожилками, а вокруг нее лежали на постаментах из гранита четыре золотых льва с глазами из красно-коричневого оникса. В этой беседке, на закате дня, когда живительная сила праны, – энергии, пронизывающей Вселенную, – особенно сильна, царь Ашока погружался в дхьяну – высшую форму успокоения сознания. На первой ее стадии происходило полное сосредоточение на каком-нибудь образе с целью уничтожения всех привязанностей и чувств, отвлекающих от дхьяны. Если это удавалось, образ завладевал всем сознанием и разворачивался в нем, принося восторг и радость. На второй дхьяне сознание продолжало уходить от всего земного, обращаясь исключительно на самое себя; восторг и радость сохранялись и даже усиливались. На третьей дхьяне возникала уравновешенность и внимательность. Восторг исчезал, исчезала и радость. На четвертой дхьяне наступало пробуждение от земной жизни, от всех ее страданий и удовольствий. Сознание становилось необыкновенно ясным, способным различать мельчайшие оттенки мироздания. Пятая стадия была связана с углублением концентрации сознания и утратой за ненадобностью его различающей способности. Шестая дхьяна вызывала бесконечность восприятия или бесконечное сознание. Седьмая вела к абсолютному ничто – осознанию того, что в созерцаемом мире ничего нет. Наконец, восьмая дхьяна приводила к полному прекращению сознания и ощущений и достижению тем самым состояния, близкого к нирване.

Искушение человека

Ашоке пока не удавалось пройти дальше третьей дхьяны, что вызывало у него крайнюю досаду, которая, в свою очередь, опрокидывала сознание на исходные, низшие позиции. Так было и в этот раз – Ашока уже чувствовал приближение четвертой дхьяны, но опять не достиг ее. Поддавшись досаде, он в один миг потерял все достигнутое и понял, что сегодня продолжать погружение бесполезно. С тяжелым вздохом поднявшись с подстилки, царь кликнул слугу и велел позвать Питимбара.

Ждать пришлось долго: ночь вступила в свои права и звезды ярко светили на небе, когда Питимбар вошел в беседку.

– Где тебя носит, дурак? – сердито спросил Ашока и опять почувствовал, что согрешил.

– Меня никто не носит, – напротив, я крепко спал, когда твои слуги отыскали меня, – возразил Питимбар.

– Ты пьян, как обычно? – Ашока с подозрением принюхался к нему.

– С утра ни капли, – бодро ответил Питимбар. – А утром, да, было дело – выпил немного.

– Как ты можешь столько пить, – проворчал Ашока.

– В твоих словах я слышу зависть, – расхохотался Питимбар. – Но что поделать, таким меня создала природа: есть люди, для которых вино губительно, есть и такие, у кого оно отнимает разум и силы, для меня же оно – лекарство для тела и души. А если бы ты знал, какие сны я вижу после него! Вот и сегодня мне приснился дивный сон – будто плыву я по большой реке, а вода в ней так легка и чиста, что небо, отраженное в ее потоках, не менее прозрачно, чем в воздушных высях. По берегам растут пышные зеленые деревья и яркие цветы, – лучшие, чем в твоем саду, – а среди них стоят люди в белых одеждах и машут мне пальмовыми ветвями. Лица людей светлы и радостны, на них нет и тени печали; эти люди говорят мне добрые, ласковые слова, которые греют мою душу.

Медленно, медленно плыву я, и все больше душа наполняется божественным светом; озаренный им, я выхожу на берег у истоков реки, – здесь стоит великолепный город с большими домами и широкими улицами. В нем нет крепостных стен, нет стражников и воинов; его жители заняты своими делами, которые выполняют с охотою и удовольствием.

Со всех сторон я слышу приветствия и отвечаю на них; между тем, подхожу к дворцу царя. Меня встречает высокий человек в простом холщовом одеянии, – он и есть царь, и ему не нужны роскошные накидки и золотой венец, потому что его царственность духовна, а не телесна, она величественнее и красивее всей роскоши мира.

Мы беседуем с ним о чем-то, я задаю ему какие-то вопросы, мучающие меня; его ответы ясны и понятны, и я удивляюсь, что сам не мог найти их…

Увы, твои слуги прервали мой сон! Но я не сразу пришел сюда: вначале мне было так горько вернуться к нашей жизни, что у меня сдавило грудь и мне стало тяжело дышать, – но после я понял, что все наши горести преходящи. Настанет время, и они уйдут без следа, рассеются, как призрачные видения, потому что их нет вовсе. Мир – это наше представление; сейчас оно грубо и безобразно, но когда-нибудь, мы прозреем и увидим, как он прекрасен. И тогда мы будем жить в согласии с ним, – мы будем счастливы и спокойны. А пока… Пока этого нет. Как сказал поэт:

О, где же вы, святые острова,

Где не едят надломленного хлеба,

Где только мед, вино и молоко,

Скрипучий труд не омрачает неба

И колесо вращается легко?

– Почему ты, пьяница и шут, видишь такие сны, а я не могу видеть их? – с обидой спросил Ашока. – Разве я не следую теперь благородным правилам Будды, разве не стараюсь насадить их в моей стране?

– Все приходит к тому, кто умеет ждать, – ответил Питимбар. – Всему свое время и свое место, а роптать на природу и высший разум – пустое дело. Послушай-ка притчу о маленьком плоде манго.

– О, великий Будда, опять притча! – вздохнул Ашока. – Как у нас их любят рассказывать!

– Так что же ты вздыхаешь? Прими это как данность, – сказал Питимбар. – Слушай же мою притчу… «Однажды путник шел из одной деревни в другую. Пройдя полпути, он увидел красивую рощицу. Посреди рощицы росло дерево манго, ветки и листья его так густо переплелись, что ни один луч палящего солнца не проникал сквозь эту живую завесу. Путник не смог удержаться, чтобы не передохнуть немного под зеленым покровом. Оказавшись под кроной великана-манго, он присел у его ствола.

Как хорошо было здесь! Слышались нежные трели птичек, спрятавшихся в листве от полуденного зноя; время от времени набегал прохладный ветерок, лаская и освежая тело.

Путнику захотелось немного полежать. Он лег на травяной ковер, закинул руки за голову и стал рассматривать шатер манго. Сначала взгляд его коснулся ветвей.

«Да, – подумал он, – как они чудесны! Как приятно смотреть на них! А эти крошечные плоды! Они тоже прекрасны! Наверное, тот, кто создавал это дерево, предназначал их нарочно для пташек, которых здесь такое множество. Да, творец, видно, был неглуп».

Путник вытянул ноги, потянулся всем телом и опять задумался. «Но вот если бы мне, например, поручили это дело, я бы сделал не так, – продолжал он рассуждать. – Такое огромное дерево и такие малюсенькие плоды! Ведь они по величине почти такие же, как яблоки. Чувствуется, что творец здесь что-то не доделал. Вот, например, кокосовая пальма. Она хоть и высокая, но по сравнению с этим гигантом кажется маленькой. А тень у нее такая крошечная, что в ней нельзя укрыться. И в то же время орехи у пальмы огромные, чуть не с голову человека.

Или тыква: стебелек у нее совсем тоненький, слабенький, а плод – чуть не с дом. Да, творец, видно, все же неважно соображает!». Вот к какому выводу пришел путник. Довольный своим умом и тем, что нашел нелепость в самой природе, он ухмыльнулся и сладко заснул.

Вдруг что-то больно ударило его по лбу. Он вздрогнул, открыл глаза и вскочил. Возле него лежал плод манго. Ничего особенного не случилось: просто этот плод сорвался с ветки и свалился ему на голову.

Путник почесал ушибленное место, положил плод на ладонь и благодарно воззрился на него. «Как хорошо, что он такой маленький! А что было бы, если бы он оказался величиной с кокосовый орех?! Не сидеть бы мне больше здесь, не любоваться красотами природы. Нет, видно, природа все-таки знает, что делает!» – подумал он.

Он встал, отряхнулся, еще раз взглянул на маленький плод манго и зашагал своей дорогой».

– Так я должен возблагодарить природу и творца за то, что мне на голову не упал кокос? – сказал Ашока.

– Понимай, как хочешь. Притча заставляет задуматься, а выводы ты делаешь сам, – отвечал Питимбар.

– Я хотел найти у тебя поддержку, а ты только расстроил меня, – с укором проговорил Ашока.

– Сейчас ты расстроишься еще больше, – гляди, сюда идет великий визирь, – сказал Питимбар. – Он уже поднимается по лестнице.

– Кто его пустил?! – возмутился Ашока. – Здесь единственное место во дворце, где я могу выбирать, кого мне видеть… Спрячься куда-нибудь, – он тебя на дух не переносит, а разговор с ним и без того будет трудным.

– С удовольствием. Есть люди, от которых хочется спрятаться так, чтобы они никогда тебя не нашли, – ответил Питимбар и скрылся в темноте сада.

* * *

– Великий царь должен простить меня за то, что я нарушаю его покой, но дело, по которому я пришел, чрезвычайно важное и не терпит отлагательства, – с поклоном сказал Мукеш, входя в беседку.

– Говори, визирь, – Ашока уселся на свою подстилку.

– Удобно ли будет царю меня слушать? – Мукеш позволил себе выразить сомнение.

– Какая разница, кто на кого смотрит сверху вниз? – возразил Ашока. – Разве произнесенные слова от этого становятся менее или более значимыми?

– Как будет угодно великому царю, – вновь поклонился Мукеш. – Я хотел говорить с тобой об указах, которые ты повелел принять и исполнить.

– Так что же? – Ашока сделал вид, что не понимает.

– При твоем деде, величайшем царе Чандрагупте, друге и союзнике греческого царя Александра, самого великого правителя мира, были записаны законы, которые и поныне никто не отменил, и которые, благодаря своей четкости и разумности, еще долго будут определять порядок в государстве. Свод законов «Артхашастра» – высшая мудрость государственного управления, – сказал Мукеш.

– А составил «Артхашастру» визирь Каутилья; в ней он обобщил свои богатейшие познания и мудрые советы, – с улыбкой прибавил Ашока. – Чтобы мы делали, если бы у нас не было визирей!

– В этих законах намечены пути, которые ведут к созданию мощного и справедливого государства, во главе с сильным и умным правителем, – невозмутимо продолжал Мукеш. – Одна из книг «Артхашастры» так и называется: «О положении сильнейшего царя». Царь должен быть твердым в своих помыслах и действиях, говорится там: «Царь с грозным жезлом вызывает страх у людей, а у кого жезл мягкий, тем пренебрегают». Царь должен уметь использовать наказания; искусство управления государством может быть названо «наукой о наказании». Правительство только тогда может удержать в своих руках власть, когда решительно расправляется со своими противниками: с внутренними смутьянами, с теми, кто хочет расколоть страну, а также с изменниками. И царь, и его подданные должны соблюдать закон: «Соблюдение каждым своего закона ведет на небо, к вечности».

– Я знаю «Артхашастру», зачем ты мне это повторяешь? – сказал Ашока, стараясь сдержать раздражение.

– Нельзя нарушать законы страны, – повторил Мукеш. – и тот, кто нарушает их, является угрозой для государства.

– Какая глубокая мысль! – с иронией проговорил Ашока. – Поистине, ты, визирь, превзошел всех мудрецов на свете.

– Один из основных законов «Артхашастры» – разделение на касты, – не дрогнул Мукеш. – Кастовые разграничения должны быть, – при их нарушении мир погибнет от смешения каст.

Ашока нахмурился.

– Будда не признавал этого, – сказал он. – Люди делятся только на две касты: на людей добрых и на людей злых. Другого разграничения нет. Мы хотим создать государство для добрых людей, поэтому нашими законами станут благородные правила Будды. Мои указы – их воплощение в государственной жизни.

– Однако… – хотел возразить Мукеш, но Ашока перебил его: – Запомни и запиши, визирь! Я хочу, чтобы сказанное мною сейчас тоже стало законом.

– Я весь во внимании, великий царь, – бесстрастно ответил Мукеш, прекратив спор и достав из складок одежды папирус и стило. – Ни одно твое слово не будет утеряно.

– Я надеюсь, – строго сказал Ашока. – Итак, мои законы будут называться «эдиктами о дхарме». Начинаться они будут так: «Все люди – мои дети. Все чего я желаю для своих детей, а я желаю им богатства и счастья, того я желаю и для всех людей». Далее, «главная моя забота – о благосостоянии моих подданных, на заботе о немощных и неимущих. Для этого я повелеваю: пересмотреть все налоги и отменить те из них, которые обременительны для жителей нашей державы; принудительный труд также отменить, а за добровольный платить соразмерную ему плату, не ниже той, что будет установлена особым законом; запретить отъем имущества моих подданных за долги и вернуть им то, что было отобрано несправедливо».

Мукеш издал какой-то неопределенный звук, но ничего не сказал.

– Дальше, – продолжал Ашока. – «Отныне я назначаю «смотрителей дхармы». Их обязанностью будет забота о поддержании справедливости во всех уголках нашей державы. В том числе пусть следят за достойным содержанием заключенных в тюрьмах и их освобождением. Если «смотритель дхармы» скажет: «Этому узнику необходимо содержать семью», «Этого оговорили», «Этот стар», – то таких заключенных следует освободить». Здесь же запиши: «Мое единственное намерение в том, чтобы мои подданные жили без страха предо мной, могли мне доверять, и чтобы я мог дать им счастье, а не горе. Более того, они должны понять, что царь простит тех, кто может быть прощен». Все записал?

– Да, великий царь.

– Продолжаем. «Я повелеваю построить по всей нашей державе больницы для страждущих; мы позаботимся при этом и о лекарственных средствах, что необходимы для лечения, даже если их придется покупать в иных странах. Построить приюты для бездомных и сирот; устроить, к тому же, постоянную бесплатную раздачу еды тем, кто голоден и не может ее купить». В моей стране не должно быть не имеющих крыши над головой и голодных, каждый бездомный и голодающий – живой укор для правителя, – с чувством произнес Ашока. – Отдельно запиши: «Нельзя забывать и о братьях наших меньших, забота о которых самим Провидением вменена в обязанность человеку. Для этого, помимо лечебниц для людей, будут построены и лечебницы для животных. Охоту ради удовольствия я запрещаю навсегда; кроме того, в законы будет внесен список животных, на которых нельзя охотиться вообще. Веря в благородство человеческих душ и надеясь на обращение их к добру, я полагаю, что мои повеления сменятся со временем переубеждением, и в народе возрастет дхарма не убивать живых существ и не вредить им». Записал?

– Да, великий царь.

– Припиши сюда же: «Отныне запрещается также бесцельное выжигание лесов, ибо оно губит живых существ, населяющих леса, и превращает землю в пустыню». Это важно, иначе что мы оставим своим потомкам после себя? – задал Ашока вопрос, не требующий ответа. – Пока не записывай как закон, но пометь на будущее: построить по всей стране хорошие дороги, дабы люди могли удобно и легко доехать, куда им надо. Вдоль дорог посадить баньяны, чтобы давали тень, и заложить манговые рощи. Через каждый дневной переход устроить колодцы и гостиницы, и в разных местах водные резервуары для людей и зверей…

Будут и другие начинания, но пока вернемся к моим эдиктам. Записывай: «В нашей державе много разных вер и вероучений. Но тот, кто восхваляет свою веру, по причине излишней преданности, и порочит другие, имея мысль: «прославлю так свою веру», – только вредит ей. Поэтому полезно спорить и обсуждать, при этом слушая и уважая вероучения, проповедуемые другими. В нашей державе нет и не будет предпочтения одной веры перед прочими: я повелеваю, чтобы все разбирались в коренных вопросах других вероучений, и никто не посягал на них»… Разве я не прав, визирь? – спросил Ашока. – Пусть одни исповедуют учение Будды, другие – Джайны, третьи придерживаются древней веры, но разве это кладет вражду между нами? Каждая вера устремлена ввысь и, в конце концов, они сойдутся, как сходятся вверху стенки колокола или ступы. Вместе они одно целое, вместе они поддерживают ступу людского мира.

– Тебе виднее, великий царь, – уклончиво ответил Мукеш.

Ашока вздохнул:

– Запиши последнее на сегодня: «Но это лишь малые достижения. Подобные блага творили и прежние цари. Я же сделал это для того, чтобы люди следовали дхарме. Победу дхармы я буду считать своей наилучшей победой».

– Позволь мне задать тебе всего один вопрос, великий царь, – не выдержал Мукеш.

– Задавай.

– Зачем тебе все это надо? Наша держава и без того обширна и процветает, а ты достиг подлинного величия, – проговорил Мукеш с неподдельным волнением.

– Если я буду царем земных царей, принесет ли это мне счастье? Нет, потому что я буду только царем земных царей и никем больше, – а для счастья этого мало, – сказал Ашока. – Вот ты упомянул греческого царя Александра. Он создал державу, который не знал и, может быть, никогда не будет знать мир, – но был ли Александр счастлив? Нет, он умер в разладе с самим собой, в пьянстве и разврате, с помощью которых хотел забыться… Высшее и самое верное счастье человека – в чистоте и спокойствии его души. К этому я и стремлюсь, а поскольку Небо сделало меня царем, то добиться своего счастья я могу лишь сделав счастливыми моих подданных.

Мукеш бросил острый взгляд на царя, и в этом взгляде промелькнули жалость, презрение и злоба, – впрочем, Мукеш тут же отвел глаза.

– Но где взять деньги, чтобы выполнить твои повеления, великий царь? – спросил он. – Хоть наша казна полна, но она не выдержит таких расходов.

– У меня есть золото, – ответил Ашока. – Много золота. Тебе привезут его; проследи, чтобы оно пошло на осуществление моих эдиктов.

– Откуда это золото? – позволил себе удивиться Мукеш.

– Это мой личный трофей из Ориссы, – сказал Ашока. – Это золото было добыто неправедным путем, – пусть же оно пойдет на праведные цели!.. Больше я тебя не задерживаю, визирь.

Мукеш молча поклонился царю и вышел из беседки.

* * *

– Питимбар! – крикнул Ашока в темноту.

– Я здесь, – ответил Птимбар, выходя из сада.

– Ты все слышал?

– Каждое слово.

– Завтра же поезжай в Старый город, где хранятся сундуки с сокровищами, и перевези их в казну. Да скажи тому старику из Ориссы и его помощникам, чтобы они проследили за тем, как будет израсходовано золото. Я назначаю их помощниками казначея.

– Сделаю, – сказал Питимбар и вдруг рассмеялся.

– Ты что? – подозрительно посмотрел на него Ашока.

– Вспомнил одну историю из древней книги. Как-то одного мудреца, который был застигнут в момент любовного акта, спросили, что он делает. «Порождаю человека», – ответил он весьма хладнокровно, нисколько не покраснев, как если бы его застали за посадкой чеснока.

Ашока тоже засмеялся:

– Ну и при чем здесь это?

– А ни при чем! Просто пришло в голову; чего взять с дурака, – беспечно ответил Питимбар.

– Это точно, – усмехнулся Ашока. – Ладно, скажи-ка мне лучше, удастся ли мне установить законы дхармы в моем царстве? Почему сделанное мною не приносит результатов? Грустно, когда не видишь плодов своей деятельности.

– Я бы рассказал тебе притчу, но боюсь, ты опять рассердишься.

– Да уж говори, мало ли притч я наслушался, – разрешил Ашока.

– «У одного человека, носящего воду, было два больших горшка, висевших на конце шеста, который он носил на плечах, – начал Питимбар. – В одном из горшков была трещина, в то время как другой горшок был безупречен и всегда доставлял полную порцию воды. Треснувший же горшок доносил только половину.

Таблица с эдиктами царя Ашоки

Конечно, безупречный горшок гордился своими достижениями. А бедный треснувший горшок страшно стыдился своего несовершенства.

В один день он заговорил с переносчиком воды возле источника:

– Я стыжусь себя и хочу извиниться перед тобой.

– Почему? Чего ты стыдишься?

– Вот уж сколько времени я способен донести только половину моей ноши из-за трещины в боку, – сказал горшок.

Переносчик воды почувствовал жалость к старому треснувшему горшку, и ответил:

– Поскольку мы возвращаемся к дому, я хочу, чтобы ты посмотрел на свою сторону дороги.

Когда они поднялись на холм, треснувший горшок обратил внимание на превосходные цветы на своей стороне дороги. Тут водонос сказал горшку:

– Ты заметил, что цветы растут только на твоей стороне дороги, но не на стороне другого горшка? Он сохранил свою воду, но на его стороне не выросло ни одного цветка. А ты каждый день поливал землю, так что на ней взошли прекрасные цветы. Без тебя, такого, как ты есть, не было бы этой красоты!».

– Только от дурака и услышишь умные вещи, – сказал Ашока. – Но все же мне грустно.

– Ты уверен, что действуешь правильно? – спросил его Питимбар.

– Да, в этом у меня нет сомнений.

– Так вспомни «Махабхарату». Помнишь, принц Арджуна очень переживал из-за того, что его друзья и родственники воюют друг с другом. На что человек, который управлял его колесницей (на самом деле это был бог Кришна), объяснил ему, что делом настоящего воина и верующего является прежде всего выполнение своего высшего нравственного долга, то есть все той же дхармы: «Делай, что должно, и будь что будет». Это правило потом повторяли многие мудрецы, а один из них добавил: «Каждое дело исполняй как последнее в своей жизни. Не делай того, что осуждает твоя совесть, и не говори того, что не согласно с правдой».

– Что же, моя совесть чиста – сказал Ашока. – Но как мало поддержки я нахожу, – вот и визирь недоволен моими начинаниями!

– Недоволен? – переспросил Питимбар. – Ты наивен, царь! Недоволен он был раньше, а теперь стал твоим заклятым врагом.

– Почему?

– Он же тебе ясно объяснил: есть порядок, который нельзя нарушать. Есть законы «Артхашастры», есть деление на касты, есть наша традиционная древняя религия, единственная и истинная. А ты покусился на все эти святыни, расшатываешь государство и подрываешь его основы! – крикнул Питимбар, кривляясь. – Визирь – человек долга, он государственный человек. Во имя спасения царства он готов пожертвовать царем.

– Да… – протянул Ашока и призадумался. – Боюсь, что скоро я лишусь всего этого, – невесело улыбнулся он, кивнув на свои великолепные сады и огни дворца к югу от них.

– Делай, что должен, – и стоит ли горевать о гостинице? – бодро отвечал Питимбар.

– О какой гостинице? – не понял Ашока.

– Придется рассказать еще одну притчу, – Питимбар взглянул на Ашоку, тот махнул рукой.

– «Однажды святой вошел во дворец и присел отдохнуть. Спустя некоторое время мимо проходил царь и, удивившись непрошеному гостю, спросил:

– Знаешь ли ты, где сидишь?

Святой ответил:

– Я отдыхаю в гостинице для путешественников.

Царь сердито закричал:

– Разве ты не можешь отличить обычную гостиницу от царского дворца?

Тогда святой спросил у царя, кто жил во дворце до него.

– Мой отец, а до него – мой дедушка, и мой сын будет жить после меня.

– Так что же это, как не гостиница для путников? – спросил святой», – закончил свой рассказ Птимбар.

Ашока снова задумался, а затем сказал:

– Все верно – мы путники в этом мире, и он для нас лишь временное пристанище. Так надо ли менять вечное на временное?.. Ты успокоил меня; я пойду дальше к своей высшей цели и не буду заботиться о преходящем.

– Я с тобой царь, не забудь меня, – пропел Питимбар и сделал комичный поклон. – Шут везде пригодится, куда бы мы не попали!

* * *

Принц Самади вызвал во дворец садху – колдуна Свами, – это был самый сильный садху в стране. Свой магический дар Свами приобрел сам, а не получил по наследству, – стало быть, его магия была сильнее прочих: только тот садху, кто приобрел свой магический дар самостоятельно, овладевал энергией шакти, которая давала возможность совершать сложнейшие обряды. Кроме того, Свами знал наизусть древнюю книгу Атхарваведу, где описаны все магические ритуалы, заклинания и заговоры. Известно, что такие науки как медицина, физиология и астрология основаны именно на этой книге.

Обладая шакти и зная Атхарваведу, можно было, например, вызвать существа, лишенные телесной оболочки и управляющие законами природы. С помощью таких существ Свами ничего не стоило пройти невредимым через огонь или парить над землей, подобно легкому облачку. Для более значительных чудес следовало прибегнуть к поддержке чистых божеств – Вишну, Шиве, Ганеше и прочим, – а также к богам нечистым – богу смерти Яме, богу кладбищ Мадане, ну и конечно, к богине Кали.

Помимо этого, Свами водил дружбу с разными демоническими существами: с бесами-ракшасами, с бхутамовами, духами умерших, и с ведьмами-вампирами пидари. Устрашающий внешний облик демонов, их порочный образ жизни и порою недобрые помыслы не были свидетельством абсолютного зла, потому что и люди также часто являются носителями этих качеств, однако сохраняют добро в душе. В демонах, как и в людях, было что-то злое, а что-то – доброе; все зависело от обстановки и степени приложения добра и зла.

Садами вызвал Свами для того чтобы он навел порчу на царя Ашоку: садху мог навести порчу на любого человека и не видел в этом греха, ибо все определяет карма – если садху навел на кого-то порчу, то этот человек получил наказание за свои деяния в прошлой жизни. А садху является лишь исполнителем воли всемогущих богов.

Для начала Самади решил устроить Свами испытание: хотя слава этого садху была велика, и его дар не нуждался в подтверждении, но принц не верил никому. Вначале он попросил Свами поднять в воздух кресло, на котором сидел. Свами нахмурил брови и погрузился в глубокую медитацию; затем, с закрытыми глазами, он протянул обе руки к креслу, – через мгновение оно поднялось вверх и, слегка развернувшись, повисло в воздухе на высоте около пяти локтей. Самади вскрикнул от ужаса и велел садху вернуть кресло обратно. Переведя дух, Самади стал приказывать Свами поднять то одну, то другую вещь из тех, что стояли в зале, – Свами исполнил все это и даже доставил по воздуху плоды из дворцового сада.

Свами окончательно избавился от подозрений, когда попросил Свами пересказать содержание двух записок, которые царица Кумари хотела передать Ашоке сегодня утром: Свами пересказал их слово в слово. Это записки никто не мог видеть, потому что царица писала их в присутствии одного Самади, а после, передумав, сожгла при нем же.

– Ладно, начинай, – сказал Самади. – Но помни, если кто-нибудь узнает об этих заклинаниях, я не дам за твою жизнь ломаного гроша.

– Я не дал бы ломаного гроша ни за чью жизнь, ибо этот товар в один миг может исчезнуть, – бесстрастно возразил Свами.

– Ты меня понял, – с угрозой повторил Самади. – А теперь приступай.

Свами начертил на полу чакру, магический круг, и покрыл его треугольниками, шестиконечными звездами и вставленными друг в друга квадратами со священным слогом «Ом» в середине. Это были янтры – ловушки для тех земных и потусторонних сил, которые Свами привлекал для обряда. По сторонам магического круга Свами поставил семь зеркал из гладкой бронзы и светильники возле них; около зеркал положил восковые фигурки в короне, потом достал семь иголок и завернул каждую в черный шелк.

– Дворец царя и проклятие царю, – сказал он. – Повторяй за мной, принц. Да будет проклят, живущий здесь, – Свами воткнул первую иглу.

– Да будет проклят живущий здесь, – повторил Самади.

– Да будет проклят враг мой, – воткнул Свами вторую иглу.

– Да будет проклят враг мой, – повторил Самади.

– Да будет наказан живущий здесь враг, – Свами воткнул третью иглу.

– Да будет наказан живущий здесь враг, – повторил Самади.

– Как эта острая игла, так острая стрела духа зла направлена моей рукой, – говорил Свами, вонзая в фигурки иглы. – Как этот воск липнет к железу, так мои слова и духа зла липнут к этой игле.

Самади повторял за ним.

– Быть тебе ничейным, никчемным и ничтожным. Счастье твое себе забираю, а тебя ни с чем оставляю, – Свами воткнул оставшиеся иглы.

– Счастье твое себе забираю, а тебя ни с чем оставляю, – повторил Самади.

Свами обратился лицом на юг, по направлению к царству мертвых, и взял в левую руку жезл с семью кольцами. Сотрясая им, Свами стал произносить какие-то непонятные слова, повторяя их снова и снова. Он выкрикивал их все громче и громче, так что в голове Самади они сложились в странную мелодию. Ему показалось, что и стены, и потолок, и пол, и воздух в зале, и звездное небо за окном колеблются и раскачиваются под звуки заклинаний колдуна; Самади провел рукой по лицу, отгоняя наваждение, и увидел, как Свами подносит ему чашу.

– Выпей, принц, – сказал он. – Это напиток Сома, напиток Луны.

– Вперед выпей ты, – Самади подозрительно посмотрел на колдуна.

В глазах Свами мелькнула усмешка, он отпил из чаши и протянул напиток принцу. Самади выпил, вкус был терпкий и острый; голова у принца пошла кругом, он ощутил необыкновенный прилив энергии в теле, еще миг, и он полетел бы.

– Теперь мы узрим будущее, – услышал Самади слова колдуна.

Зал исчез, Самади увидел землю с высоты. На ней стоял царский дворец и Самади устремился к нему. Дворец приблизился, вырос в размерах, крыша его вдруг пропала, и Самади заметил человека, сидящего на троне. Человек увеличился, и Самади узнал себя.

– Так я царь! – воскликнул он. Дворец затрясся, закружился, все его линии искривились и спутались в огромный пестрый клубок, который провалился в непроницаемую тяжелую мглу.

– Ах! – закричал Самади и со стоном упал на землю.

– Дальнейшее тебе ни к чему, – раздался голос садху. – Придет время, все узнаешь. А теперь спи, – скоро тебя позовут.

…Сколько он проспал, Самади не смог бы сказать. Его разбудил голос рабыни:

– Мой господин! Мой господин! Великая царица просит вас прийти к ней!

Самади открыл глаза: он лежал одетый, в своей спальне; его голова была ясной, только кружилась немного.

– Иду, – ответил он, поднимаясь с кровати.

В покоях царицы его ждали сама она и великий визирь.

– Слава и удача тебе, принц! – Мукеш низко склонился перед принцем.

– Зачем ты пришел так поздно? – спросил Самади. – Уже ночь: я слышал, как заступила ночная стража.

– Выслушай его, он будто прочел наши мысли, – сказала Кумари. – То, о чем я собиралась говорить с царем, то, о чем я хотела написать ему, уже сказано визирем.

– Неужели? – Самади бросил на Мукеша недоверчивый взгляд. – Так о чем ты говорил с царем?

– Содержание нашей беседы вряд ли заинтересует царевича, – скучные дела, – важна сущность того, о чем мы говорили, – ответил Мукеш. – Царь по-прежнему полон решимости сломать здание государства. Он отвергает наши законы и обычаи и хочет ввести новые.

– Что значит «новые»? – спросил Самади.

– Я неправильно выразился, да простит меня царевич, – Мукеш приложил руку к груди. – Новых законов не будет вообще: все что происходит в стране, от верха до низа, от края до края, должно подчиняться дхарме и только дхарме.

– Царь сошел с ума! – воскликнул Самади. – А как же войско, стражники, суды, тюрьмы, чиновники?

– Царь считает, что скоро можно будет обойтись без них, – сказала Кумари.

Самади издал какой-то булькающий звук:

– Безумец! Тогда и царь будет не нужен!

– И визирь тоже не понадобится, – Кумари с лукавой усмешкой взглянула на Мукеша.

– Такого не будет никогда, – твердо произнес он. – Наш царь забыл о настоящей жизни. Государство в том или ином виде существует с тех пор, как боги создали людей: даже у диких племен, живущих в джунглях, есть подобие государства – власть одних над другими, а также порядки, которые должно соблюдать; есть и наказание за нарушение этих порядков и за покушение на власть. Без этого человек превращается в опасное животное, которое в любой момент способно причинить вред окружающим или самому себе.

Мудрец сказал: «Государство – не что иное, как намордник для усмирения плотоядного животного, называющегося человеком, для придания ему отчасти травоядного характера». Другой мудрец учит нас: «Государство существует не для того, чтобы превращать земную жизнь в рай, а для того, чтобы помешать ей окончательно превратиться в ад».

Очевидно, что все усилия, все методы и средства государства являются необходимыми, удерживающими людей в рамках, в которых они сами себя не способны удержать. Люди не делаются лучше, они становятся только хуже: пороки, свойственные человеческой природе, усиливаются со временем, и если их не сдерживать жестко и решительно, человечество погибнет. У диких людей пороки тоже дикие, примитивные; у людей развитых – развиты и пороки: они изощренные, глубокие и куда более опасные, чем пороки примитивных людей.

Разве можно это исправить? Сколько людей захотят исправиться? Единицы! Для них государство, может быть, не нужно, но подавляющее большинство людей воспримет любое его ослабление как вседозволенность, – и страшно себе представить, что тогда произойдет!

Порочные страсти, бушующие в душе человека, неистребимы: они сродни тем страстям, что бушуют в мире, во всей Вселенной. Без них не было бы ничего, их можно назвать силами зла, но можно – силами созидания. Земля – часть этого бушующего мира; не забывайте, она была одной из адских планет, пока Кришну не спас ее из ада. Но страсти продолжают кипеть на ней поныне, – и будут кипеть, пока она есть. Царь хочет остановить их, он хочет покоя, значит, смерти всему земному, но, к счастью, кипение страстей, пороки, а стало быть, жизнь еще долго будут существовать, – и вместе с ними государство было, есть, и будет! – закончил свою речь Мукеш.

– Первый раз вижу его таким взволнованным, – шепнула Кумари сыну. Самади отмахнулся от нее и спросил Мукеша: – А если оставить все эти заумные вещи? Что нам делать, визирь?

– Ждать, – коротко ответил Мукеш.

– Чего ждать? – не понял Самади.

– Ждать своего часа, – пояснил Мукеш. – Царь сам готовит свое падение. Скоро в стране начнется смута: брат восстанет на брата, сосед – на соседа. Много будет воровства, много преступлений, – и вот тогда придет наш час. Ты и великая царица, – Мукеш поклонился Кумари, – станете олицетворением порядка, и власть сама придет к вам в руки.

– Ждать, ждать, ждать! – раздраженно пробормотал Самади. – Сколько можно ждать!

– Он молод и нетерпелив, – сказала Кумари визирю, – но царь из него выйдет неплохой.

– Особенно, если ты будешь помогать ему, великая царица, – почтительно проговорил Мукеш.

– И ты, великий визирь, – ответила она.

Самади пробурчал что-то невнятное и отвернулся от них.

Уход

«Поклонение и хвала Ему не останутся невознагражденными; и если поднесен даже один цветок, то и это влечет за собой награду, называемую раем и конечным освобождением», – так было написано над входом в пещеру. Когда-то в ней провел несколько дней сам Будда, предаваясь возвышенному созерцанию. С тех пор люди, верящие в его учение, приходили сюда, поодиночке или вместе, чтобы воздать почести ему, – но по поводу изображений Просветленного у них возникли разногласия.

Те, которые приходили поодиночке, говорили, что любое изваяние Будды может стать кумиром, которому будут поклоняться, будто это и есть Просветленный. Не смешно ли, говорили они, кланяться каменному истукану и в нем искать защиты и покровительства? Нет, присутствие Просветленного может быть выражено только символами, – такими как фигура лошади, знаменующая собой его самоотречение, дерево бодхи, символ его просветления, колесо, указывающее на первую проповедь Будды в Оленьем парке, и ступа – место, где он обрел вечный покой.

Те, которые приходили вместе, утверждали, что изображение Просветленного должны быть и в камне, и на деревянных досках, и на стенах. Будда взял на себя страдания людей и указал им путь к спасению, – точно так же его последователи должны оказывать помощь людям в их поиске. Известно, однако, что благородные законы дхармы могут быть переданы от человека, уже вдохновленного, к человеку, еще не вдохновленному, посредством благочестивого акта, – а что может быть более благочестивым, чем совместная молитва перед ликом Просветленного?

Приходящие поодиночке и приходящие вместе никак не могли договориться между собой, – в результате, они стали отдельно рыть пещеры для поклонения Просветленному: одни по левую сторону от пещеры, где он останавливался, другие – по правую. Пещеры, где поклонялись приходящие вместе, были украшены скульптурами и росписями на стенах, потолках и колоннах. Здесь была представлена вся жизнь Будды, наглядный пример для его учеников; здесь же в огромной пещере, чей свод уходил далеко ввысь, была большая скульптура Будды. С умиротворенным лицом он сидел в позе созерцания, его правое плечо было обнажено, а тело покрывала простая накидка; вздымая руку в священном положении «абхайя мудра», он благословлял пришедших к нему.

* * *

Царь Ашока тоже был изображен в этой пещере – на той же стене, возле которой стояла статуя Будды. Фрески показывали благочестивые деяния Ашоки, раздачу им милостыни, основание храмов и монастырей; на одной из них он останавливал охотника, собиравшегося убить оленя.

Статуя Будды в пещерном храме

Раньше Ашока любил бывать в этих пещерах, но теперь не мог найти здесь уединения, – паломники, приходящие к Будде, неотступно следовали за царем и просили разрешить их споры. Дело доходило до серьезных столкновений, об одном из них царю рассказал Питимбар, приехавший сюда за несколько дней до Ашоки.

– Ссора произошла из-за воды: есть ли в ней тайная сила, и может ли вода очищать грехи. Одни говорили, что может, другие возражали, что нет, – говорил Питимбар. – Я хотел успокоить спорщиков, мне вспомнилась притча об очищении от грехов. Ты, конечно, слышал ее?

– Нет, – ответил Ашока, – но, может быть, мы обойдемся без нее? Сейчас не время для притч.

– Отчего же, разве мы куда-нибудь торопимся? – возразил Питимбар, – Если я не расскажу тебе притчу, мой рассказ потеряет всю свою соль, – а кому нужна безвкусная пища?

– Ох, – вздохнул Ашока, – рассказывай уже.

– «Каждые двенадцать лет на реке Ганг совершается обряд очищения от грехов. Один паломник, собираясь совершить священное омовение, зашел к известному своей праведной жизнью мудрецу, чтобы получить от него благословение. Узнав, что тот собирается совершить обряд очищения, мудрец сказал:

– Ну что ж, прекрасно. Погрузись разок и за меня, ведь я не пойду, вода холодная. Еще я боюсь: ведь так много людей сбрасывают свои грехи в Ганг, что входить в реку опасно – ко мне могут прилипнуть чьи-нибудь грехи.

Человек удивился:

– Вы шутите?

– Ты видел огромные деревья, которые стоят на берегу Ганга? – спросил мудрец.

– Да, – ответил паломник. – Двенадцать лет назад я совершал омовение и видел эти гигантские деревья.

– А знаешь, для чего они там растут? Я открою тебе их назначение. Ты совершаешь омовение, но грехи боятся не Ганга, они боятся холодной воды. Когда ты погружаешься, они выскакивают, садятся на деревья и поджидают, а когда ты выходишь, они прыгают на тебя; иногда бывает, что и какие-нибудь чужие грехи тоже прыгают на тебя. Они видят, что ты такой чистый, хороший – они достаточно мучили кого-то, а теперь хотят помучить тебя. Так что будь осторожен, проходя после омовения под этими деревьями.

– Как я могу быть осторожным? – закричал паломник. – Я ведь не могу видеть грехов!

Мудрец сказал:

– Дело твое, – подумай, спешить некуда.

Паломник был смущен и не спал всю ночь, мучительно размышляя; в конце концов, он отказался от обряда очищения».

– Забавная притча, – заметил Ашока. – Она ничего не объясняет, но может примирить.

– А вот и нет! – воскликнул Питимбар. – Посмотри на мои синяки: едва я рассказал эту притчу, как на меня набросились и те, кто выступал за тайную силу воды, и те, кто был не согласен с этим. Мне порядочно досталось от тех и других.

– Неужели? Раньше у нас не было рукоприкладства, – Ашока погрустнел. – Если из-за такой малости вспыхивают ссоры, да еще между последователями Просветленного, да еще в этом священном месте, чего же нам ждать в будущем во всей стране, межу людьми разных верований и обычаев?

– Не думай о будущем, – беспечно отозвался Питимбар. – Сколько раз мы говорили с тобой о твоем пути: ты выбрал его правильно. Не твоя беда, что в мире по-прежнему существуют гордыня и спесь, алчность и зависть, злоба и жестокость. Одни люди не хотят избавиться от них, другие не могут, но ты сделал все что мог, – все, к чему призывал тебя твой долг. Помнишь притчу о цветах? Ты полил их, и они взойдут. Может быть, это будет не скоро, может быть, пройдет много времени, но цветы взойдут.

– Но я не могу не думать о моей стране и моем народе, – сказал Ашока. – Я все еще царь.

– Да, этой твой последний недостаток, – согласился Питимбар. – Но будем надеяться, что скоро ты избавишься и от него. Послушай еще притчу в утешение: «Жил один человек, который принес мудрецу камень и сказал:

– Пожалуйста, благослови этот камень и меня!

Мудрец взял камень и положил его на землю.

– Теперь он благословлен, – сказал мудрец, – потому что он на своем месте. Находясь в руке, он всегда в неустойчивом положении, так как он зависит от тебя с того времени, когда ты поднял его и держишь. Пусть же он лежит на земле и занимает свое собственное место, чтобы быть спокойным и независимым. А теперь я благословляю и тебя! Я благословляю тебя и твою душу!».

– Ладно, – сказал Ашока, – считай, что ты меня утешил. А теперь оставь меня, я пойду в пещеру Будды. Я хочу побыть там один, пока еще кто-нибудь не пришел ко мне со своими вопросами.

* * *

– Откройте! Откройте же! Да что вы там, спите, что ли! – отчаянно колотил в ворота дворца запыхавшийся гонец.

Наконец, в воротах открылось окошко.

– Кто ты? – спросил сонный голос.

– Так и знал, что они спят: никто на свете не спит больше, чем стражники, – проворчал гонец, а вслух сказал: – У меня важные вести к великому царю, я гнал лошадь от самого Саранганатха.

– Не знаем мы никакого Саранганатха, – зевая, ответили ему. – А к царю тебе все равно не попасть.

– Это почему? – удивился гонец.

– Да уж потому… – неопределенно ответили за воротами. – И чего было так стучать, – зря только переполошил. «Важные вести, важные вести!» – передразнили гонца.

– Пустите меня к царю! – закричал он. – Кто вы такие, чтобы решать, важны мои вести или нет!

– О, боги, какой настырный! – сказали за воротами. – Да пусть себе идет, нам-то что? Его голова покатится в случае чего, – раздался второй голос. – А пароль? – спросил первый голос. – А какой у нас пароль сегодня? Уж не «ураган» ли? – спросил второй. – Нет, это давно отошло. Теперь у нас все больше «львы» да «леопарды»… Ага, вспомнил, со вчерашнего дня пароль – «пантера»! Эй, ты, гонец, какой у нас пароль?

– «Пантера», – повторил гонец.

– Ну, так и быть, заходи, – ему открыли ворота.

Внутри дворца было такое же сонное царство, как у ворот: слуги спали в тени комнат, укрывшись от мух платками, служанки посапывали под кисейными покрывалами, главный дворцовый управитель храпел на кушетке перед царскими залами, здесь же дремали, прислонясь к стене, два воина из охраны царя.

Гонец покашлял.

– Что? Кто? – вскочил дворцовый управитель; вместе с ним встрепенулись и воины у дверей. – Ты куда? Зачем?

– Я гонец. Прибыл с важными известиями из Саранганатха, – сказал гонец.

– Сейчас доложу, – с тяжелым вздохом ответил дворцовый управитель и пробормотал, открывая двери: – «Важные известия, важные известия» – какие могут быть у нас важные известия?

…Войдя в зал, гонец растянулся перед царским троном и закричал:

– Великий царь, беда!

– Что ты так кричишь? – раздался недовольный женский голос откуда-то из угла.

Гонец поднял голову и увидел, что трон пуст, а в углу зала открылась маленькая дверца и из нее вышла царица Кумари.

– Какая беда? – спросила она, поднимаясь на трон.

Гонец смутился.

– Да простит мою дерзость великая царица, но мои слова предназначены лишь для царя, – осмелился возразить он.

– Ты можешь сообщить великой царице все, что хотел сказать царю, – из дверцы появился визирь Мукеш. – Она управляет страной, пока царь в отъезде.

– Да, но… – замялся гонец.

– Сказали же тебе, она управляет страной! – из дверцы выбежал еще и царевич Самади. – Она и я! Говори, если не хочешь потерять голову!

– Говори, не бойся, – ласково улыбнулась царица Кумари.

– Говори, с чем ты приехал, – сурово произнес визирь.

– Говори же, болван, пока твоя голова еще на плечах! – раздраженно воскликнул царевич.

Гонец решил больше не возражать.

– Беда, великая царица, – сказал он. – Ришипаттана охвачена восстанием, бунт грозит перекинуться и на другие области страны.

– Мы знали, что этим кончится! – злорадно выпалил Самади. – Визирь, ты не ошибся!

Кумари сделала предостерегающий жест, призывая его замолчать, а Мукеш нахмурился.

– Встань и расскажи, как это случилось. Подробно, не упускай даже мелочей, – приказала Кумари гонцу.

– Все началось в городе Саранганатхе. Великая царица, знает, конечно, какие великолепные храмы, какой монастырь там построены.

– Да, мы знаем, сколько это стоило! – не выдержал Самади. – Учение Будды разорило нашу казну.

– Царевич! – с укором произнесла Кумари.

– Разве я не прав? – обиделся он и взглянул на Мукеша.

– Деньги были не из казны, – уклончиво ответил визирь.

– А откуда же? – удивился Самади.

– Пусть гонец продолжает, – сказала Кумари.

– Там же, в Саранганатхе, в Оленьем парке благородный царь Ашока выстроил большую ступу, в которую заложили останки Будды, заключенные в мраморную урну, а возле ступы была возведена колонна с четырьмя львами наверху. Эта колонна столь высока, что если десять человек немалого роста встанут на плечи друг друга, им не достать до вершины; по сторонам же колонны великий царь велел установить каменные скрижали с законами праведной жизни, – на одном дыхании произнес гонец.

– Зачем ты это рассказываешь? – снова не выдержал Самади.

– Но великая царица приказала не упускать даже мелочей, – сказал гонец.

– Не мешай ему, пусть говорит, – Кумари слегка тронула сына за руку. – Продолжай, гонец.

– Вот я и говорю, в Саранганатхе все началось, как раз около ступы и колонны, – продолжил гонец. – Как обычно, здесь стоял «смотритель дхармы», который по царскому приказу зачитывал законы праведной жизни для тех, кто сам не умеет читать. Откуда ни возьмись, к нему прицепился голый отшельник, который неподалеку славил своего великого святого – Джайну. Они вечно ходят голыми, вера у них такая.

Кумари улыбнулась:

– Да, мы видели их в нашем городе. Одному я дала денег на одежду, подумав, что ему не на что купить ее; он с отвращением швырнул деньги на землю, сказав, что ни в чем не нуждается, а более всего презирает металл, за который все в нашем мире продается и покупается.

– Сумасшедшие, – зло прошептал Самади. – Все с ума сошли, живем в окружении безумцев.

– Да, да, они такие! – подхватил гонец слова Кумари. – Ужасно отчаянные, а уж спорить с ними, – спаси нас боги!.. Вот, голый, стало быть, прицепился к человеку у колонны, – а тот, нет чтобы промолчать, тоже стал с ним спорить.

– О чем же был спор? – поинтересовалась Кумари.

– Прости, великая царица, но мне трудно уразуметь, в чем они не сошлись, – признался гонец. – Я привез донесение об этом деле, – может быть, тебе самой будет угодно разобраться в нем? – он протянул царице свиток.

– Пусть великий визирь посмотрит, – ответила она. – Он лучше в этом разбирается.

Визирь поклонился ей, взял свиток и бегло прочел отдельные фразы:

– «Последователь Джайны утверждал, что тот, кого называют Просветленным (Буддой) – самозванец, присвоивший учение двадцати четырех тиртханкаров, последним из которых был Шри Махавира, а первым – великий царь Ришабха, живший во времена, когда люди еще не умели писать и считать. Сам царь богов Индра повелел якшам и якшиням следить за благополучием тиртханкаров и наставлять их на истинный путь. Очистив же душу, титханкары стали бхагаванами».

– Кто такие «тиртханкары» и «бхагаваны»? И кто такие «якши» и «якшини»? – спросил Самади. – Никогда не слышал о них.

– Не мешай! – одернула его Кумари.

– «Будда не понял даже того, что есть четыре формы души человека, страдающей из-за кармы и наказанной воплощениями в сансаре. Эти формы: недочеловек, человек, сверхчеловек и существа ада, – читал Мукеш. – Далее. Будда не знал мантру Навокар, необходимую для того чтобы освободится от кармы и приобрести божественное чистое сознание, восприятие и счастье. Мантру Навокар следует петь в любое время дня и ночи, показывая тем самым: 1) уважение душам, заключенным все еще в человеческие формы, 2) полностью освободившимся душам, 3) духовным учителям и всем монахам. Стремящийся к освобождению от кармы должен с пением Навокара бродить по стране в простой одежде или совсем обнаженный; волосы носить запрещается, – их нужно не просто выбривать, а вырывать с корнем… Величайший грех – причинение вреда живым существам, поэтому надо процеживать питьевую воду, чтобы там случайно не оказались какие-нибудь мелкие букашки, специальной метелкой подметать себе дорогу, дабы не раздавить муравья или червяка, и строго запрещается передвигаться или что-либо делать ночью, ведь в темноте можно случайно нанести вред живому существу.

Далее. Так называемый Будда не придавал должного значения химсе, «ненасилию», – он ставил его в ряд с прочими добродетелями. Между тем, химса является основополагающим принципом освобождения от кармы, его несоблюдение делает бессмысленным выполнение других принципов. Химса означает непричинение вреда или оскорблений всему живому ни непосредственно, ни косвенно. Нельзя также произносить речей, способных обидеть кого-либо; нельзя и в помыслах своих обижать людей, пусть и враждебных тебе.

Вот чему учил Джайна, – его учение древнее и выше пустого и поверхностного учения Будды, а значит, распространяющие слова последнего – глупцы и невежды!».

– Что ты на это скажешь, визирь? – Кумари посмотрела на Мукеша.

– Я скажу, что зря нас, государственных мужей, обвиняют в жестокости. Наша жестокость – ничто по сравнению с жестокостью и непримиримостью тех, кто призывает к абсолютному добру, – ответил Мукеш.

– Ай да визирь! Ты еще и мудрец, к тому же! – воскликнул Самади.

– Чем же закончился этот спор? – спросила Кумари гонца.

– Последователь Будды возражал последователю Джайны; они так горячо спорили, что вокруг них собралась толпа. Одни приняли сторону буддиста, другие – джайниста, и вскоре началась потасовка, – ответил гонец. – Не прошло и часа, как весь город был охвачен волнениями, потому что последователи нашей старой веры тоже пустили в ход кулаки. Народ раскололся и взбунтовался, люди обвиняли друг друга во всех смертных грехах: в корысти, стяжательстве, воровстве, в неуплате долгов и стремлении жить за чужой счет. Кроме того, говорили о разбое, убийствах и насилиях, – причем, каждая сторона твердила о своей невиновности, а противников объявила просто-таки исчадьем ада. Бунт принял такие опасные размеры, что властям пришлось применить силу, – а винили во всем царя Ашоку, который довел страну до эдакого безобразия.

– А помнишь, как ты славил его после победы над Ориссой? – ухмыльнулся Самади.

Гонец испугался.

– Ну я… Просто… Это же не мои слова, – смешался он.

– Не бойся, тебя здесь никто не обидит, – ободряюще проговорила Кумари. – Наоборот, ты будешь вознагражден за усердие. Вот тебе лично от меня, – она сняла перстень с пальца и дала ему.

– О, великая царица! Какое счастье, что ты у нас есть! – вскричал гонец, упав к ее ногам.

– Иди, я тебя больше не задерживаю, – сказала она.

– Кстати, тебе не обязательно держать язык за зубами, – прибавил Мукеш. – Будет неплохо, если как можно больше людей узнают про то, что ты нам здесь рассказал.

– Я понял, великий визирь, – хитро улыбнулся гонец, поднялся с пола и, кланяясь, вышел из зала.

– Вот и пришел наш час, – сказала Кумари. – Что будем делать, визирь?

– Править, – коротко ответил Мукеш. – Ты, великая царица, и ты, великий царевич, находитесь здесь, в столице, а царь – неизвестно где. Между тем, обстановка в стране такая опасная, что решения надо принимать немедленно, – так, кому же, как не вам, принимать их? Я заготовлю указы, которые вам следует подписать в первую очередь: исполнение этих указов будет означать, что вы правите страной.

– Но что если царь не захочет смириться с этим? Если он вернется, он может сделать с нами все что захочет, и тогда… – с большим сомнением протянул Самади.

– Прояви твердость, действуй, как подобает мужчине и царю, – сказала Кумари. – Или ты хочешь вечно оставаться в тени?

– Нет, однако… – Самади не закончил и вытер вспотевший лоб.

По лицу Мукеша промелькнула презрительная гримаса.

– Царь не станет наказывать вас, – сказал он серьезно и убедительно. – Я полагаю, – и у меня есть все основания считать так, – что Ашока оставит царствование.

– Почему? – одновременно спросили Кумари и Самади.

– В последнее время власть явно тяготит его: проникнувшись идеями Будды, он отстранился от мирских забот, – но для того чтобы вернуться к царствованию, для того чтобы править жестко и решительно, ему надо будет отказаться от этих идей. Это возможно, но маловероятно, – царь слишком проникся ими. Это уже не прежний Ашока, властный правитель и суровый полководец, он превратился в отшельника, в монаха, в нем не осталось ничего царственного. Незачем бояться его, он не опасен.

– Хорошо, если ты не ошибаешься, – глухо проговорил Самади.

– За всю свою жизнь великий визирь ни разу не ошибался, – с улыбкой возразила Кумари. – Можешь не сомневаться, что он не ошибается и сегодня, в столь ответственный момент. Ты ведь все тщательно взвесил, визирь, отмерил и перемерил?

– Зачем тебе был бы нужен иной визирь, великая царица? Меня ценят именно таким, каков я есть, – сказал Мукеш.

– Мы высоко ценим твои заслуги и твои таланты, великий визирь, – ответила Кумари. – Ты еще увидишь, как велика будет наша благодарность.

– Да, еще увидишь, – пробурчал Самади.

– О, я не сомневаюсь в вашей щедрости и благородстве, – Мукеш приложил руку к сердцу. – Для меня счастье служить надежной опорой вашей власти.

– Без которой рухнет все здание? – лукаво прищурилась Кумари.

Царь и его окружение

– Великая царица хорошо меня поняла, – ответил Мукеш.

– Мы всегда отлично понимали друг друга, – сказала Кумари.

* * *

Ашока сидел на плоском камне на вершине горы и смотрел вниз. Там простирались бескрайние леса, в которых кипела бурная, сложная и тяжелая жизнь, но отсюда, с вершины все казалось спокойным и гармоничным. Небо, горы и земля составляли часть великого неповторимого мира, несравнимо большего, чем земной мир с его мелкими страстями.

Питимбар прав, думал Ашока, когда-нибудь люди увидят величие и красоту мироздания, и тогда страсти утихнут, пороки исчезнут, жизнь преобразится и засияет чистым светом. Нам не дано дожить до этого, – во всяком случае, не в нынешнем воплощении, – но это будет, а значит, нечего тревожиться, нечего бояться. Да, мы сделали все что могли, и уйдем с достоинством; мы оставляем этот мир без горьких сожалений, с верой и надеждой в его светлое будущее.

Ашока вздохнул и взглянул на высокие белые облака, плывущие в небе. Тень от них скользила по горам и лесам, которые на мгновение делались скучными и унылыми, чтобы вновь вспыхнуть яркими красками. Теплый ветер растрепал волосы царя, он поправил их и с наслаждением подставил лицо под его порывы. Хорошо, сказал себе Ашока, хорошо…

Тихий и умиротворенный спустился он с горы, выпил воды из родника и умылся.

– Меня никто не спрашивал? – спросил он людей, что были здесь.

Они робко ответили:

– Великий царь, в деревне за ручьем тебя ждет человек, приехавший из города.

Ашока удивился такому их ответу и с неприятным чувством пошел к мосту через ручей.

– А, вот ты где, а я уже хотел послать за тобой! – услышал он уже издалека голос Питимбара. – Говорят, царь поднялся на гору и сидит там, – а сколько еще просидит, неизвестно.

– Зачем я тебе понадобился? Отвечай без ужимок и шутовства, – недовольно сказал Ашока.

– Ну вот, опять ты приказываешь шуту не быть шутом, – отозвался Питимбар. – Впрочем, ты прав, я сейчас не шут, но посол.

– От кого же? – нахмурился Ашока.

– От великого царя Ашоки. Я привез тебе его указы: отойдем в сторонку, я тебе расскажу о них, – ответил Питимбар. – Они такие суровые и грозные, что попробуй их не исполнить.

– Что за чушь ты несешь, – сморщился Ашока. – Ты, как всегда, приложился к кувшину вина?

– Ни в одном глазу! – обиженно вскричал Питимбар. – Я мчался к тебе, как ураган, а разве ураган бывает пьяным?

– Так что же за указы? Говори яснее, – Ашока злился на самого себя за свое раздражение.

– Первый касается увеличения налогов, он отменяет твой прежний указ о пересмотре их в сторону уменьшения. В нем же говорится об обязанности должников, каким бы тяжелым ни было их положение, выплатить все их долги, – особенно долги перед государством. У тех, кто не выплатит, будут отнимать имущество, – сообщил Питимбар.

Ашока так изумился, что не смог произнести ни слова и только развел руками:

– Но…

– Погоди, это еще не все, – продолжал Питимбар. – Второй указ касается больниц, приютов для бездомных и гостиниц для путников. В нем говорится, что они не оправдывают свое предназначение и обременительны для казны, поэтому большая часть их будет закрыта, а на содержание остальных будут собирать пожертвования. То же относится к приютам для животных.

– Но кто… – хотел спросить Ашока, однако Питимбар перебил его:

– Третий указ гласит, что отныне наша древняя вера является главной в стране. Остальные вероучения могут существовать с особого дозволения царя и под присмотром его слуг. Запрещается порочить нашу веру и вести споры о ней, ибо это приводит к смуте и бунтам. Покушение на нашу веру будет рассматриваться как государственное преступление… Четвертый указ касается бунта, вспыхнувшего в Саранганатхе…

– Где, в Саранганатхе?! – Ашока подумал, что ослышался.

– Ничего-то ты не знаешь, великий царь, – сказал Питимбар. – Там действительно начался бунт, он перекинулся на всю Ришипаттану и на другие области.

– Но как… – снова хотел спросить потрясенный Ашока, но Питимбар опять перебил его:

– Указ повелевает направить в бунтующие области твое царское войско. Бунтовщикам приказано немедленно сдаться, иначе их ждет страшная кара, и даже семьи их будут уничтожены, а дома сожжены… Вот какой ты грозный царь! Но все во имя государства, во имя его прочности и процветания, – это много раз повторяется в твоих указах.

– Но кто же… А, я понял! Моя жена и мой сын… – Ашока помрачнел.

– И с ними великий визирь. Без него не обошлось, – сказал Питимбар.

Лицо царя побагровело, глаза налились кровью.

– Они думают, что со мной покончено, но они ошибаются, – просипел Ашока. – Коня мне, коня! Я им отомщу! – крикнул он вдруг так громко, что крестьяне в деревне попрятались по своим домам. – Эй, коня мне! И пусть воины из моего отряда встретят меня по пути, во всеоружии и доспехах!.. Кумари, Самади и Мукеш забыли, кто я?! – взбешенный Ашока обернулся к Питимбару. – Я им напомню! Мой дед, царь Чандрагупта перебил, не колеблясь и не разбираясь в родстве, всех кто выступил против его воли. Он пролил реки крови, но его почитают как великого царя. Мой отец, царь Биндусара получил прозвище «Амитрагхата» – «убивающий своих врагов»; он подчинил себе шестнадцать государств и погубил десятки тысяч человеческих жизней, но его тоже почитают как великого царя. Разве я хуже своего деда и отца? Пока я был, как они, меня славили и боялись в стране – так я опять стану таким! Я устрою изменникам такую казнь, что небеса содрогнутся от ужаса!

Питимбар впервые в жизни онемел, – царь был сама ярость.

– Однако разве ты такой, как они? – все же осмелился вымолвить он.

Ашока оттолкнул его:

– Поди прочь, дурак! Добро должно быть сильным и безжалостным, чтобы не погибнуть!

Он вскочил на коня и с места пустил его в галоп.

– Последняя проверка, – прошептал Питимбар. – Вот и поглядим, какие силы в твоей душе возьмут верх.

* * *

В нефритовом зале дворца царица Кумари и царевич Самади сидели над столом, на котором лежали рисунки дворцовых покоев.

– Здесь мы добавим золота, сапфиров и изумрудов, – говорила царица сыну. – Здесь сделаем украшения из серебра и пустим их по черному дереву, а тут можно обойтись простым мрамором с позолотой. Не пройдет года, как наш дворец будет неузнаваем… Но почему ты так мрачен?

Самади сдвинул в сторону рисунки и под ними оказалась большая карта страны.

– Меня сейчас больше беспокоит другое, – сказал он. – Смотри, самые хорошие земли царь отдал черни. Знатные роды потеснены, богатые потеряли то, ради чего они работали.

– Чернь? Нет, это не чернь, – он отдал земли тем, кто, по его мнению, достоин этого, – возразила царица. – Общины, которые трудятся на подаренных царем землях, процветают, – и мы должны это признать. Я не стала бы пока отбирать у них землю.

– Глупости! – презрительно возразил Самади. – Наша опора не сирые и убогие, а богатые и сильные. Если мы вернем им землю, они поддержат нас, и тогда царь уже ничего не сможет с нами сделать.

– Ты по-прежнему боишься его? – Кумари искоса взглянула на царевича.

– Вот еще! – фыркнул он. – Просто мы обязаны быть осторожными, ведь рано или поздно он вернется.

– Не бойся, я все возьму на себя, – по своему обыкновению царица, как маленького, погладила его по голове.

– Но я… – царевич недовольно отстранился и хотел что-то возразить, однако его перебила рабыня, с испуганным лицом вбежавшая в зал.

– Царь! Царь! – закричала она. – Царь вернулся!

– Ну вот, накликали, – стараясь быть спокойной, проговорила Кумари и быстро убрала карту и рисунки в шкафчик, что стоял рядом. – Иди, скройся где-нибудь, – велела она сыну, – царь не должен тебя видеть.

– Я пойду на конюшню и прикажу оседлать коней, – отозвался Самади, поспешно направляясь к задней двери. – На всякий случай. Для меня и для тебя.

– Нет, кони нам не понадобятся, – сказала Кумари. – Иди, лучше, к визирю, сообщи ему о приезде царя.

– Да, лучше к нему, – раздался голос Самади уже из-за двери.

Кумари вздохнула, поправила волосы и выпрямилась в кресле. Вот парадные двери с треском распахнулись, и в зал влетел потный и пыльный Ашока; он был разъярен, его глаза метали молнии.

– Встать! – крикнул он от порога. – На колени перед великим царем, правителем империи!

Кумари покорно встала с кресла и опустилась на колени. Ашока подошел к ней и размахнулся.

– Бей, – сказала она, поднимая голову и бесстрашно глядя ему прямо в глаза. – Если ты не боишься уронить честь, оскорбить свое мужское достоинство и опорочить царское имя, – бей!

Рука царя дрогнула; скрипнув зубами, он выругался, как последний бродяга, и отвернулся от Кумари. Постояв так некоторое время, он вновь обернулся к ней и, растягивая слова, произнес:

– Я слушаю твои объяснения.

– Ты сам знаешь их, – возразила Кумари, не поднимаясь с колен.

– Я хочу услышать от тебя, – тяжелым басом произнес Ашока; видно было, каких усилий стоило ему сдерживать себя.

– Что же, я объясню, – ровно и спокойно проговорила Кумари. – Когда ты последний раз делил со мной ложе?

– А это при чем? – угрюмо буркнул Ашока.

– Ты мой муж перед богами и людьми, а я твоя жена, – но можешь ли ты сказать, что выполняешь свои супружеские обязанности? Я говорю не только о брачном ложе – много ли внимания ты оказываешь мне, часто ли даришь подарки, интересуешься ли моим здоровьем, волнуют ли тебя мои переживания? – все так же спокойно говорила Кумари. – Ты настолько пренебрегаешь мною, что преподносишь дары своим наложницам, а не мне.

– Это неправда! – с обидой сказал Ашока.

– Когда ты завоевал Ориссу, тебе достались несметные сокровища: ты пустил их на свои прихоти и на своих наложниц, – возразила Кумари. – Не лги мне, великий царь, не унижай себя ложью.

– Откуда ты взяла? Откуда ты вообще узнала про сокровища? – проворчал Ашока.

– Это мое дело, – ответила Кумари. – Но разве это не так?

– Нет, – сказал Ашока, – сокровища пошли на благие цели, я ничего не дарил наложницам. И чтобы ты знала, у меня уже давно нет наложниц, – с тех пор, как я…

– Я не упрекаю тебя наложницами, – перебила его Кумари. – Как мужчина и как царь ты имеешь право на них. Я говорю о твоем пренебрежении мною, твоей женой.

– Но… – хотел возразить Ашока, однако Кумари опять перебила его:

– Послушай меня, царь, – ведь ты же хотел послушать меня, – ее глаза сверкнули не меньше, чем глаза Ашоки. – Вспомни, когда ты взял меня в жены, ты еще не был царем и никто не решился бы предсказать тебе великое будущее. Твои братья сражались против тебя, твоя жизнь висела на волоске; сколько раз мы должны были спасаться бегством! Помнишь ту бурную ночь, когда в дождь и грозу, мы бежали из города, и не было никого, кто мог бы защитить нас? Я прижимала к груди маленького сына, я закрывала его промокшим покрывалом; мне было тяжело, мои ноги скользили по грязи, мои силы были на исходе, но произнесла ли я хоть слово упрека? Пожаловалась ли я на свою судьбу? Молчишь?.. Я могла бы напомнить тебе также о многих других таких случаях, но, уверена, что ты тоже помнишь их… Столько лет я всегда и во всем поддерживала тебя, – а что получила взамен? Холодную постель, одиночество и тоску. Но я вытерпела бы и это, ты не услышал бы от меня упреков и теперь, однако я не могу видеть, как ты губишь то, что было создано таким трудом, как ты лишаешь нашего сына надежды, как он теряет царствование, еще не получив его. За что ты так обошелся с нами, почему ты так жесток?

– Я пытался тебя рассказать, но ты не хотела слушать, – мрачно сказал Ашока.

– Я и сейчас не собираюсь! – воскликнула Кумари и голос ее прервался от волнения. – Зачем мне слушать о твоих несбыточных мечтаниях, о тех бреднях, которые лишь разрушают привычный порядок жизни? Не губи нас и себя, – вернись на землю, царь! Отбрось свои небесные фантазии; стань снова великим правителем государства, заботливым мужем и отцом. Неужели я так много у тебя прошу? – в глазах Кумари блеснули слезы.

– Ты просишь то, что я не могу исполнить. Я не могу стать прежним Ашокой, – ответил он решительно и сурово.

– Тогда уйди, – Кумари поднялась с колен и встала перед Ашокой. – Заклинаю тебя нашей былой любовью, нашим сыном, всем хорошим, что у нас было, всем, что мы перенесли; заклинаю тебя судьбой твоей страны и твоего народа, – уйди, царь, переставший быть царем! Уйди, пока твоя держава не рухнула, а твои близкие не погибли!

Лицо Ашоки скривила судорога.

– Ты думаешь, мне лучше уйти? – глухо спросил он.

– Ты и сам думаешь так, – сказала Кумари. – Ты уже ушел, оставил власть, мы ее просто подобрали. Не можешь вернуться, уходи окончательно.

Она вдруг приподнялась на цыпочки и поцеловала его:

– Я люблю тебя, всегда любила и буду любить. Я была тебе верной надежной женой, – буду и сейчас. Не сомневайся, я сохраню твое царство, и твой сын будет править долго и счастливо. Не беспокойся за свой народ.

– Так ли это? – еле слышно проговорил Ашока.

– Но я ничего не требую, я приму любое твое решение, мой царь, – Кумари отошла от него на два шага, низко поклонилась и ушла.

Ашока в задумчивости продолжал стоять перед пустым креслом.

– Так ли это? – продолжал шептать он.

Неожиданно он услышал чье-то покашливание за спиной. Обернувшись, он увидел человека в черной накидке на багровом одеянии, с багровой же точкой на лбу.

– Ты не узнаешь меня, царь? – спросил этот человек.

– Служитель Кали, – вспомнил Ашока. – Но как ты попал сюда?

– Это не важно, – сказал человек. – Я все слышал, я все знаю; я пришел помочь тебе.

– Помочь? Что же ты можешь сделать для меня? – горько усмехнулся Ашока.

– Ты забыл, какая мы сила, – мы, служители богини Кали. Тебе стоит только приказать, и все твои враги будут повержены, – с угрозой произнес человек в черной накидке.

– Для этого вы мне не нужны, – ответил Ашока, – со своими врагами я могу расправиться и без вас.

– Ты ошибаешься, царь. Твои враги намного сильнее, чем ты полагаешь. Твои визирь сумел настроить против тебя немало людей, – и они кровно заинтересованы в твоем исчезновении. Неужели ты поверил обманчивым речам твоей жены? Я удивлюсь, если тебе удастся выйти живым из дворца, не говоря уже о восстановлении твоей власти, – человек в черной накидке говорил весомо и убедительно.

– Что же ты предлагаешь? – спросил Ашока.

– Ты забыл о правде богини Кали? – сказал человек в черном. – Да, она грозна и страшна, черна, как гнев, как ярость; она – отмщение, но она и заступница. Она зла для злых, с которыми нельзя справиться с помощью добра; ярость должна низвергнуть их из мира. Не забывай, что зло это созидательная сила, когда она направлена против еще большего зла. Я вновь предлагаю тебе эту силу, царь, – но знай, что это последняя твоя возможность, больше у тебя ее не будет.

Ашока вдруг улыбнулся.

– Возможно, ты прав, служитель Кали, – но я поклоняюсь иному божеству. Я благодарен тебе, однако, за твои слова: они помогли мне понять себя… Ты можешь вывести меня из дворца? Это моя единственная просьба. Если меня могут убить здесь, как ты утверждаешь, мне бы не хотелось, чтобы этот грех привел к тяжелому воздаянию для причастных к нему.

– Я выведу тебя из дворца, и мы больше не увидимся, – ответил человек в черном. – Поверь, я искренне сожалею, что наш союз не состоялся.

* * *

На дешевом постоялом дворе, в дальнем углу сидел неприметный, похожий на бродягу человек в рубище. Он ел рис из глиняной плошки и запивал его простой водой из кувшина. Время от времени бродяга посматривал на открытую дверь, будто поджидая кого-то. Наконец, в дверь вошел высокий человек несуразной внешности: с большой круглой головой, маленькими глазками, с узким, будто обрубленным подбородком, и длинным кривым носом.

Разглядев в углу бродягу, высокий человек оскалился в улыбке и направился к нему.

– Вот и я, царь! – весело сказал он. – Долго ждал?

– Тихо! – ответил бродяга. – Какой я теперь царь, – я скромный нищенствующий служитель Будды.

– Нет, ты царь, Ашока, ты величайший из царей, ибо никто еще не совершил такого поистине благородного, царского поступка, как ты, – упрямо повторил высокий человек. – Ты выше всех царей, что были прежде, – а будут ли такие цари, как ты, в грядущих временах, мы не знаем… Так что ты ныне – царь царей и можешь гордиться этим!

– Зато ты, Питимбар, как молол языком, так и продолжаешь молоть! Ты ведь уже не царский шут, зачем тебе это? – пробурчал Ашока.

– Шут это не должность, шут – это призвание, – отозвался Питимбар и захохотал: – А ловко ты провел всю твою придворную камарилью! Они думают, что они такие хитрые, а на самом деле когда-нибудь будут обмануты сами. Вот, кстати, притча об этом…

– Опять? – ужаснулся Ашока. – Будет ли этому конец?

– Будет, когда конец придет мне, – ответил Питимбар. – Итак, притча об обмане. «Жил-был очень хитрый человек. Он насыпал в горшок речной песок, затем покрыл слоем сахара и отправился на рынок продать горшок с песком, как с сахаром. Другой человек наложил в горшок глины, прикрыл сверху маслом и также пытался продать на рынке, как горшок с маслом. Эти два человека встретились там и подумали, что было бы хорошо обменяться товарами. Человек с сахаром был очень счастлив обменять горшок с «сахаром» на масло и думал, что он один такой хитрый. Он не знал, что другой человек так же хитер, как он. По пути домой они были очень-очень счастливы и довольны собой, – но, придя домой, они обнаружили, что их провели».

– Да, тот, кто обманывает, бывает обманут сам, – согласился Ашока. – Таков закон воздаяния. Жаль только, что мы не всегда видим это.

– Ну, не грусти, царь царей! Взгляни – всюду солнце! – сказал Питимбар. – Кстати, еще притча, о солнце.

– Да ты просто разошелся сегодня! – заметил Ашока.

– Хорошая компания, хороший день, еду сейчас подадут, чего же мне не веселиться? – ответил Питимбар. – Притча о солнце. «Мальчик спросил солнышко:

– Солнышко, ты видело когда-нибудь темноту?

– Нет, – ответило солнышко, – никогда не видело.

– Хочешь, я тебе покажу темноту? – сказал мальчик. – Я знаю один подвал, где всегда очень темно.

– Хочу, – ответило солнышко, – это интересно.

Мальчик и солнышко пошли в подвал. Мальчик открыл дверь. Солнышко осветило подвал и спросило:

– А где же темнота?!».

Теперь улыбнулся уже Ашока:

– Ты прав, – где есть солнце, нет тьмы. А если солнце в нашей душе, то и вокруг все светло. Ешь свой рис, и пойдем.

– Знаешь царь, я рад, что мы с тобой вместе, – проговорил Питимбар, насытившись. – Кто тебя таким создал, как ты такой получился, не ведаю, – может, Богу так было угодно, а может, он не мог ничего с тобой поделать?

– Как это? – удивился Ашока.

– А вот тебе еще одна притча напоследок.

«Девочка Акшата была очень живым, беспокойным ребенком.

Однажды ее мама, не выдержав, сказала ей:

– Посмотри, Акшата, как к вечеру я устала от тебя. Нужно придумать что-нибудь, чтобы ты не утомляла меня так.

– Да, мамочка, я сделаю все, что ты хочешь, – согласилась Акшата.

– Сейчас я тебя искупаю, а потом ты пойдешь в свою комнату, тихонько посидишь в ней, и все это время будешь молиться Богу, чтобы он сделал тебя хорошей девочкой.

– Хорошо, я так и сделаю!

Акшата ушла в свою комнату, потом вернулась и сказала:

– Мамочка! Я молилась. Я так не хочу, чтобы ты уставала, что молилась очень усердно.

Но на следующий день ничего не изменилось. Мама укорила Акшату:

– Дочка, а я думала, что ты молилась!

– Мамочка, я так горячо молилась! Но если Бог не сделал меня хорошей девочкой, – значит, он или ничего не может со мной поделать, или я нравлюсь ему такой, какая есть!»

Ашока засмеялся:

– Может быть, может быть!.. Что же, пошли, наш путь не близок и не легок.

– Но, все же, он не так далек и труден чем тот, по которому мы шли раньше, – сказал Питимбар.

– Верно, друг. Так идем?

– Идем, царь.

Рассказы

Белая Лилия, или Смертельный поцелуй

Легенда гласит, что в древние времена при дворе могущественных правителей готовили девушек-отравительниц. С малых лет им давали яд в небольших дозах, так что достигнув зрелости, «ядовитая девушка» могла убить свою жертву поцелуем или даже близким дыханием. Но проклятие лежало на каждой «ядовитой девушке» и возмездие ожидало ее.

– Посмотри на вершину этой снежной горы, посмотри на синее небо над ней, посмотри на первые звезды в небесах, – чувствуешь ли ты великую радость и великую печаль, чувствуешь ли дыхание жизни и дыхание смерти, чувствуешь ли любовь и ненависть? – спрашивал старый мудрец молодого послушника.

Послушник поерзал на камне, на котором сидел, обвел взглядом гору, небо, и звезды, – и не нашел, что ответить.

– Хорошо, что ты не солгал, – сказал мудрец, – но плохо, что ты не ответил. Значит, твое сердце глухо к зову Вселенной и разум не занят им… Ты хотел знать, возьму ли я тебя с собой, станешь ли ты моим учеником? Вот тебе последнее испытание: послушай историю, которую я тебе расскажу, и сделай выводы из нее.

История эта случилась давно, – в те времена, когда Просветленный еще не пришел на землю и не возвестил нам истину, – начал свой рассказ мудрец. – Люди тогда часто воевали между собой, – впрочем, как и сейчас воюют, – и искали всяческие способы, чтобы уничтожить своих врагов. Никому не казалось, что убийство, пусть даже и врага, – это злое дело, находилось множество разумных объяснений, почему так следует поступать. Отсюда, чем больше способов убийства придумывали, тем сильнее себя ощущали и не хотели останавливаться ни перед чем.

В конце концов, убийству стали обучать женщин. Может ли быть что-нибудь более противное убийству, чем женщина, само предназначение которой – даровать жизнь? Но это противоречие лишь радовало тех, кто придумал использовать женщин, потому что враги не могли ожидать такого удара и были беззащитны перед ним.

Женщин к убийству готовили тщательно, обучение их начинали с малых лет. Прежде всего отыскивали пригодных к этому страшному занятию девочек; они должны были отличаться не только силой и ловкостью, но и красотой, ибо перед тем, как убить, они должны были увлечь свою жертву. Обучение, поэтому, шло в двух направлениях, – искусство обольщения соединялось с искусством убийства.

О, их учили убивать самыми хитроумными способами, – одним из них был стремительный удар мечом-плетью! Видел ли ты когда-нибудь это оружие? Его можно носить на поясе подобно ремню, а состоит он из нескольких острых и длинных полос; мечом-плетью можно вырвать большие куски кожи с мясом, можно легко перерезать горло, перерубить суставы и кровотоки. Применяли женщины-убийцы и шелковый платок с вшитым грузиком, – им поражали жертву в голову, в затылочную ямку у основания черепа или в висок, так что наступала мгновенная смерть. В складках одежды они прятали метательные диски. В середине такого диска вырезан круг, а края заточены, как лезвие бритвы; его метают, раскрутив вокруг пальца, а особо большие – вокруг запястья. Этим диском можно убить за один раз до пяти человек.

Танцовщица. Рисунок Раджи Рави Варма

Были и другие способы убивать, но наиболее коварным являлось отравление… Что ты смотришь на меня с удивлением? Что же это за коварство, хочешь ты спросить, – ведь яды применяют с незапамятных времен, и нет такого правителя или просто богатого и знатного человека, который не боялся бы быть отравленным?

Да, ты прав, люди уже давно используют яды для убийства, но женщины-убийцы сами стали ядом для своих жертв. Девушка, предназначенная стать отравительницей, в течение многих лет принимала яд во все больших и больших количествах, пока ее тело не делалось ядовитым. Ей достаточно было поцеловать мужчину, чтобы умертвить его, – и даже близкое дыхание ее было смертельно опасным, ибо пропитана она была ядом растения, которое называют «взгляд дьявола» или аконит.

Знаешь ли ты, почему аконит несет смерть? Когда всеблагие боги создавали на радость людям цветы, являющиеся как бы невидимыми, связующими небо с землей нитями, дьявол пытался на зло богам и человеку порвать эту связь. Впиваясь в цветы своими злыми взглядами, дьявол старался влить в них яд. Но боги заметили это и тотчас послали на землю ветер. Под его дуновением цветы наклоняли свои головки к земле и взор дьявола до них не касался. Однако некоторые растения из гордости не захотели повиноваться богам, а самым гордым был аконит. Он принял на себя взгляд дьявола в полной мере, и с тех пор нет растения более ядовитого, чем аконит.

Не всем девушкам удавалось выжить, приучая себя к акониту, многие погибали в мучениях в начале или середине пути; одна из тех, кто привыкла к яду и сама сделалась ядом, была девушка по имени Белая Лилия, – о ней я и веду мой рассказ. Наряду с прочими девушками ее научили убивать и мечом-плетью, и метательным диском, и платком с грузиком, и другим оружием, но это ей не пригодилось, потому что она убивала врага своим ядом.

Устоять перед ней было невозможно, – не было мужчины, который не возжелал бы ее, так она была прекрасна, так умела обольщать. Обученная танцам и музыке, знающая стихи и основы мудрости, умеющая одеться так, чтобы вызвать вожделение, искусно пользующаяся притираниями и мазями, которые придают лицу неотразимое выражение, Белая Лилия могла очаровать любого мужчину.

В отличие от иных женщин-убийц ее не отправляли к врагу под видом беженки или похищенной, не заставляли изображать из себя простую танцовщицу или доступную девушку для удовольствий: Белая Лилия жила во дворце правителя и использовала свои чары, – а вместе с тем приносила смерть, – высоким гостям государя. Ими могли быть враги, приехавшие на переговоры, или союзники, ставшие ненужными, или сановники, сделавшиеся опасными, – все, кто представлял угрозу для ее господина.

Я расскажу тебе о двух подобных случаях, о которых прочел в старинной книге. Первый связан с грозным и свирепым князем, захотевшим покорить всю нашу страну и пролившим немало крови. Государь, которому служила Белая Лилия, с трудом сражался с ним и после одной из неудачных битв известил его, что желает заключить мир.

Торжествующий завоеватель приехал во дворец правителя, и здесь ему был оказан пышный прием. Государь угождал ему, чем только мог, – изысканными яствами, изумительными напитками, роскошными подарками; для князя были устроены великолепная охота и состязание лучников, в котором тот весьма отличился; люди из его свиты также ни в чем не знали отказа.

Наконец, перед князем предстала Белая Лилия. Суровый воин доселе был равнодушен к женской красоте, он брал женщин, как добычу в бою, и относился к ним презрительно, однако при виде Белой Лилии его сердце затрепетало, – свидетели утверждают, что князь переменился в лице, а потом стал глядеть на нее с такой жадностью, будто страдал от непереносимого голода. Чем дольше она говорила, тем беспокойнее делался князь, – он облизывал губы, теребил бороду, щипал себя за усы. А когда Белая Лилия исполнила танец, а затем спела, грозный князь размяк, как патока на солнце. Тогда государь сделал знак девушке, и она, призывно улыбаясь, пригласила князя во внутренние покои.

Пир продолжался, однако через какое-то время в зал вбежала испуганная Белая Лилия и сообщила, что князь умер в ее объятиях. Все переполошились, государь немедленно позвал лучших лекарей; они исследовали бездыханное тело князя и заключили, что он умер от сердечного приступа, не выдержав страстных лобзаний девушки.

Война была окончена, а Белая Лилия получила в дар от государя богатый перстень.

Второй случай произошел с одним важным чиновником, управлявшим большой провинцией; не знаю, по какой причине, государь стал относиться к нему с подозрением. Чиновник был вызван во дворец, но государь был с ним милостив. Поговорив о делах, он спросил его о семье и детях, что было необычайной милостью. В заключение государь намекнул, что хотел бы видеть его в своем Совете и пригласил на праздник, который устраивался для узкого круга лиц из числа членов этого Совета.

Вечером на празднике перед гостями танцевали девушки, и отдельно – Белая Лилия. Чиновник, однако, был пресыщен женской прелестью, – он знавал многих женщин, его трудно было поразить. Он равнодушно взирал на Белую Лилию, а когда она начала беседу с ним, то поддерживал разговор только из вежливости. Но скоро его интерес к девушке возрос, – особенно после того, как она призналась, что слышала много хорошего о его деятельности и задала некоторые вопросы, показывающие знание политики. Чиновник умно ответил на них, и далее вел беседу безо всякого принуждения, все более оживляясь и выказывая Белой Лилии недвусмысленные знаки внимания.

Внезапно она собралась уходить, сказав, что один из приближенных государя по-особому относится к ней, и она боится обидеть его длительным разговором с чужим человеком. Чиновник спросил, кто это, она назвала имя его главного соперника, – тут к влечению, которое он уже испытывал к Белой Лилии, присоединилось уязвленное самолюбие; чиновник с жаром принялся уговаривать девушку остаться. Она согласилась, дав ему понять, что он ей милее его соперника; ухаживания возобновились с новой силой, и в конце вечера чиновник попросил о тайном свидании.

Белая Лилия как бы засомневалась, но под влиянием его горячих речей растаяла и назначила место для свидания в районе города, известном своими увеселительными заведениями. Именно там, сказала она, свидание никем не будет замечено и останется в тайне. Чиновник с восторгом заметил, что это отличный план, и распрощался с Белой Лилией, чтобы ночью вновь встретиться с ней.

Наутро его нашли мертвым в веселом квартале города. Государь приказал провести тщательное расследование; оно показало, что чиновник скончался от излишнего усердия в любовных утехах. Поскольку он был известен как охотник до подобных развлечений, а женщины веселого квартала славились неуемностью в них, его кончина не вызвала подозрений.

Государь выразил публичное сожаление о его преждевременной смерти, семье чиновника выдали помощь из казны. Имя Белой Лилии не упоминалось в связи с этим делом.

* * *

Никто не знает, сколько людей Белая Лилия отправила на тот свет, но в конце концов ее настигло возмездие. Она жила, не ведая любви, считая, что любовь это обман, с помощью которого мужчины добиваются женщин, женщины – мужчин, а боги в небесах смеются над людским родом. Ей нельзя было любить, но она и не хотела этого, полагая, что проживет свой век без любви, в достатке и довольствии. Отмщение пришло неожиданно, – гуляя как-то весенним днем по дворцовому саду, Белая Лилия полюбила юношу-садовника.

В книге, в которой я прочитал эту историю, глухо говорится о том, как это случилось, поэтому я буду рассказывать тебе так, как мне это представляется… Да, они встретились в благоухающем весеннем саду, и, наверное, юноша был занят работой, которой много у садовников в эту пору. Он не услышал, как подошла девушка, а когда увидел ее, застыл, как вкопанный, – он был сражен ее красотой. Но почему Белая Лилия решила подойти к нему, к бедному юноше? Я думаю, потому что она полюбила его сразу же, с первого взгляда.

Не удивляйся, истинная любовь только так и возникает! Если для возникновения любви требуется время, это уже не любовь. Нет, настоящая любовь вспыхивает в одно неуловимое мгновение, когда человек вдруг чувствует, что нашел свою половину, ближе и роднее которой нет в целом мире!

Так и произошло с Белой Лилией и юношей-садовником: едва они взглянули друг на друга, как поняли, что небо предназначило им быть вместе. Неравенство положения ничуть не смутило их, ведь любовь сметает все границы, установленные людьми.

О чем говорили влюбленные? Не знаю, о каких-нибудь пустяках, – какая разница, о чем они говорили, главное, что они слышали и видели один другого!

Юноша и девушка. Рисунок Вишала Гурджала

С этого момента жизнь Белой Лилии превратилась в наслаждение и муку. День и ночь она думала о своем возлюбленном, день и ночь она ждала новых встреч с ним; день и ночь она страдала, понимая, что не может быть с ним близка. Для юноши же все было просто и понятно, – он был готов бежать с Белой Лилией, он не боялся гнева государя; он хотел жениться на ней и верил, что их ждет счастье. Он не понимал лишь одного: почему Белая Лилия так упорно отвергает его ласки, почему она боится поцелуя?

Долго это продолжаться не могло, однажды, обидевшись на нее, он сказал, что Белая Лилия его не любит, и поэтому он решил уйти из дворца. Я погибну без тебя, прибавил он, но так будет лучше, потому что для меня меньшим мучением будет гибель вдали от тебя, чем когда ты рядом, но отвергаешь мою любовь.

Тогда Белая Лилия не выдержала; расплакавшись впервые в жизни, она отвечала, что напрасно он сомневается в ее любви. Если бы это было возможно, она, невзирая ни на что, стала бы его женой, – но стоит им сблизиться, как юноша умрет; единственный ее поцелуй тут же убьет его. И она рассказала ему свою страшную тайну.

Юноша был потрясен, он ждал чего угодно, но только не этого. Видя его растерянность, Белая Лилия повернулась, чтобы уйти и умереть в одиночестве от тоски, однако юноша схватил ее за руку. «Нам не жить в разлуке, – вскричал он, – ты умрешь без меня, а я без тебя, так дадим волю своей любви! Пусть твой поцелуй убьет меня, но я умру счастливым».

Она пыталась возражать, но он с такой страстью убеждал ее, что Белая Лилия сдалась. Она и сама не могла более противиться любви. Они пошли в беседку в густых зарослях плетистой розы и там познали свое короткое счастье…

Их нашли только на следующий день. На мертвом лице юноши-садовника застыла улыбка; лицо Белой Лилии, напротив, исказилось от мучения. Она убила себя точным ударом кинжала в сердце, ее смерть была легкой, – так что мука, запечатлевшаяся на лице Белой Лилии, не была следствием предсмертной агонии.

Когда государю доложили о происшедшем, он вначале не поверил, а после пришел к выводу, что Белая Лилия сошла с ума от аконита, который наполнял ее кровь и проник ей в мозг. Государь распорядился похоронить Белую Лилию на заброшенном кладбище за городом; в ту же яму положили и тело юноши-садовника. Всю эту историю было велено держать в строжайшем секрете, однако слухи о ней распространились среди народа. Кто-то осуждал Белую Лилию и ее возлюбленного, кто-то восторгался ими.

Прошли годы, время стерло могилу с лица земли, и теперь никто не скажет, где похоронены Белая Лилия и бедный юноша.

* * *

– Ты выслушал мой рассказ, – старый мудрец внимательно посмотрел на молодого послушника. – Теперь ответь, что ты думаешь об этом?

Послушник развел руками и не произнес ни слова.

– Значит, ты сомневаешься? – сказал старый мудрец. – Не знаешь, как оценить поступок юноши-садовника? Так вот что, – если ты решишь, что он безумен, что этому юноше, как и Белой Лилии, надо было умерить свои чувства и слушаться голоса рассудка, откажись от поисков мудрости. Может быть, ты станешь неплохим ремесленником или торговцем, или проявишь себя на службе государству, или добьешься успеха на каком-нибудь ином поприще, где требуются здравый смысл и расчет, – но я не возьму тебя в ученики.

Для того чтобы постичь мудрость, нужно отказаться от доводов житейского ума. То что называют здравым смыслом, губительно для истинной мудрости. Мудрецы, так же как поэты, музыканты, ваятели и прочие люди искусства, не могут жить здравым смыслом, ибо не добьются тогда ничего значительного в своих занятиях.

Для того чтобы понять, что заключено в этих горах и в небе, и в звездах; для того чтобы почувствовать дыхание жизни и дыхание смерти, почувствовать любовь и ненависть, – надо освободиться от оков житейской рассудочности и в этом смысле стать безумным; не так ли безумны и влюбленные?.. Решай, что тебе ближе, и будь правдив с собой, чтобы не ошибиться в выборе.

Молодой послушник продолжал в задумчивости сидеть на своем камне; старый мудрец встал, взял посох и пошел по горной дороге к сияющим под луною снежным вершинам.

Нефертити, жена фараона, царица Египта

Прекрасный облик царицы Нефертити, жены фараона Аменхотепа IV (Эхнатона), известен всем благодаря великолепному бюсту, изготовленному Тутмосом, придворным скульптором Эхнатона. Нефертити была удивительной женщиной, умной, образованной, решительной, – без нее вряд ли Эхнатону удалось бы провести свои реформы, приведшие к наивысшему расцвету культуры Египта.

– …Как ты хочешь изобразить меня, Тутмос? – спрашивала Нефертити своего придворного живописца и скульптора.

– Как велит нам традиция, – отвечал он. – Вначале будет фараон, – пусть боги даруют ему сто лет царствования! Это изображение мы поместим выше других и сделаем крупнее, ибо фараон сам является воплощением бога. Фараон будет сидеть на троне, а перед ним я изображу тебя, царица, ведь ты к нему ближе всех.

– А наши дети? – спросила Нефертити.

– Дети будут стоять в стороне в почтительной позе, как подобает младшим по отношению к старшим, – ответил Тутмос.

– Да, ты изображал нас подобным образом уже много раз, а до тебя так же изображали всех фараонов и их семейства, – произнесла Нефертити, чуть нахмурившись, и вдруг бросила на Тутмоса быстрый живой взгляд. – А что если мы нарушим традицию? Недавно жрецы упрекали моего мужа в том, что он не соблюдает традиции, а он ответил: «Традиции – это крепость. В ней хорошо отсиживаться во время осады, но еще никому не удавалось победить, сидя в крепости. Для того чтобы одержать победу, надо идти вперед». Если сам фараон указывает нам такую дорогу, мы должны пойти по ней; я давно тебя знаю, Тутмос, тебе это по силам.

– Благодарю, великая царица, – поклонился он. – Но я пока не понимаю, чего ты хочешь.

– Правды, Тутмос, больше правды, – улыбнулась Нефертити. – В одной старинной книге написано, что правда это свет, а неправда – тьма. Все прекрасное стремится к свету, а все безобразное его ненавидит, ибо может спрятаться только во тьме.

– Это верно, но я все еще не понимаю, что требуется от меня? – спросил Тутмос.

– Изобрази меня и фараона такими, какие мы есть, – сказала Нефертити. – Не бойся правды.

– Изобразить человека не так-то просто, для этого его надо знать, – возразил Тутмос.

– Что же, я могу многое тебе рассказать о себе и фараоне, однако сказанное мною не должно выйти за стены твоей мастерской, – Нефертити посмотрела на Тутмоса.

– Клянусь, царица! – он приложил руку к сердцу.

– Не клянись, я верю тебе, иначе не начала бы этот разговор, – остановила его Нефертити. – Отошли подмастерьев и передай мой свите, чтобы они никого не допускали сюда… А теперь садись – садись, не возражай, рассказ будет долгим!

* * *

– Тебе известно, что я родилась не в Египте: моя родина в Месопотамии. Ты никогда не был там?.. В Египте природа пышнее и богаче, но и у нас она дает человеку все, что нужно для жизни, – начала рассказывать Нефертити. – Говорят, что первые царства возникли у нас, и династии наших царей древнее ваших. Надпись с именами предков моего отца занимает огромную стелу, и сам он был великим царем. Он мог бы сравниться в величии с фараонами, если бы царство его было бы столь же большим, как египетское.

Дворец моего отца был великолепен: в нем были сотни комнат, дворики с фонтанами и висячие сады. У отца было много наложниц и несколько жен; я было дочерью его любимой жены. Я выросла в роскоши, со мной занимались лучшие наставники, но отца я видела редко: он вечно был занят государственными делами. Мою мать он навещал чаще, однако и ее порой предпочитал другим женщинам. Таковы все мужчины: когда любовь и страсть воспламеняют их, они готовы все бросить к ногам возлюбленной, но удовлетворив свои желания, скоро остывают. У одних любовь длится недели, у других – месяцы; есть такие, которые могут любить целые годы, но я ни разу не встречала мужчину, который мог бы всю жизнь любить одну женщину. Мой муж – не исключение; он любил меня многие годы, но затем охладел ко мне.

Что ты так смутился, Тутмос? Тебе непривычно слушать такое про фараона? Но я обещала тебе откровенный рассказ, чтобы ты узнал все человеческое, что есть во мне. Ты служитель искусства и не должен смущаться этого, – Нефертити с легкой усмешкой взглянула на Тутмоса.

Эхнатон и Нефертити

– Прости меня, царица, я действительно не привык к подобной откровенности, однако тем больше я ценю ее, – ответил он. – Продолжай, прошу тебя.

– С детства меня приучали к мысли, что я предназначена для продажи, – продолжала Нефертити. – Таков удел всех девушек: и в семьях царей, и в семьях бедняков их продают, то есть выдают замуж, для получения какой-нибудь выгоды. Если есть на свете свободные независимые женщины, то и они выходят замуж в надежде получить от мужа заботу, ласку и внимание, что тоже можно назвать сделкой. Для того чтобы как можно больше получить от такой сделки, женщина должна уметь понравиться мужу, а лучший способ добиться этого – преуспеть в любви.

Едва я достигла зрелости, меня стали обучать любовному искусству; на чужих примерах, конечно, ибо девственность я должна была подарить своему будущему мужу. Возбудить любовное влечение в мужчине не сложно, если он не больной и не старый, но удовлетворить мужские желания так, чтобы он стремился к тебе вновь и вновь, – это целая наука; владеющая ею женщина может надолго удержать мужчину возле себя и даже подчинить его.

Я оказалась способной ученицей богини любви Инанны, я познала ее семь тайных сил, главной из которых было умение привлекать мужчин.

Мое обучение еще не было окончено, когда меня отослали в Египет к фараону Аменхотепу, в знак союза между ним и моим отцом. Мне не исполнилось и четырнадцати лет, когда меня привезли фараону, а ему было за пятьдесят. Наложниц у него было больше, чем у моего отца, но они уже ничем не могли порадовать его; ко мне он отнесся как к красивому, но бесполезному подарку.

Мое положение было незавидным: чужеземка, не имеющая покровителей и отвергнутая фараоном, я была обречена на никчемное существование.

Меня спас случай: сын Аменхотепа, тоже зовущийся Аменхотепом, обратил на меня внимание. Да, да, я говорю о нашем владыке и моем муже! – улыбнулась Нефертити, уловив движение Тутмоса. – В то время он был совсем молодым и очень робким; у него был старший брат, который должен был унаследовать власть отца, поэтому младшего брата воспитывали в духе подчинения, зато не препятствовали в выборе занятий. Он увлекался искусством, редко выезжая на охоту и вовсе не интересуясь военными делами.

Женщины привлекали его, но из-за своей робости он не знал, как к ним подступиться. Сжалившись над ним, его отец разрешил ему посещать наложниц, тогда-то я увидела своего будущего мужа в первый раз. Он мне понравился, хотя не был особенно привлекательным, – понравился своей утонченностью и высокой одухотворенностью. К тому же, этот юноша казался таким беззащитным, что я почувствовала к нему что-то вроде материнской любви, пусть я и была моложе его на пять лет. Вначале он недоверчиво отнесся к моим попыткам сближения, но убедившись, что мои чувства искренние, ответил мне горячей любовью.

Далее боги вмешались в нашу судьбу: вначале умер его старший брат, а через год после этого и отец. Мой избранник занял трон фараона и первое, что сделал, – женился на мне. Из никому не нужной чужеземки я стала царицей Египта, – гордо сказала Нефертити. – Разве в этом не видна воля богов?..

– Да, такой случай свидетельствует о божественной воле, – согласился Тутмос. – Тем более, что тебе суждено было стать великой царицей.

– Но не сразу, – возразила Нефертити. – В первое время мы не думали о политике, – все шло как-то само собой, – мы упивались своей любовью. Вот когда мне пригодились уроки, полученные от жриц богини Инанны! У нас были упоительные ночи, мы были счастливы.

Женское начало в нашем браке преобладало над мужским, свидетельством чему являются шесть дочерей, которых я родила моему мужу. Они красивы и умны, настоящие царские дочери, однако ни одна из них не может наследовать трон и править они могут только при отце или муже. Как это несправедливо, что женщины во всем считаются ниже мужчин! Разве не доказала величайшая царица Хатшепсут, что женщина способна управлять государством не хуже мужчин? А до нее была царица Нефрусебек, тоже успешно правившая Египтом… Почему ты вздрогнул при упоминании их имен, Тутмос? – спросила Нефертити. – Что тебя напугало?

– Эти имена под запретом, – ответил Тутмос, пряча взгляд, – так же, как все, что связано с жизнью этих цариц. Ни одна женщина не может обладать божественной силой фараона.

– Но эти царицы были, и правление их было славным, особенно Хатшепсут, – с вызовом сказала Нефертити. – Она восстановила торговлю, покровительствовала ремеслу, установила справедливые подати, что привело к возрождению богатства страны; нынешняя династия фараонов обязана Хатшепсут своим величием. А строительство? Египет преобразился при этой царице, ее постройки до сих пор вызывают восторг и трепет.

– Храм, который построил в честь царицы ее зодчий Сенмут, и через тысячу лет будет восхищать людские взоры, – осмелев, согласился Тутмос. – Нигде нет ничего подобного: в нем видна безупречная гармония.

– Так и есть, – согласилась Нефертити. – А строили этот храм по замыслу и плану царицы: Сенмут лишь воплощал ее идеи в камне. Как же можно говорить, что женщины не имеют божественной силы? Согласись, что без божьей искры Хатшепсут ничего не смогла бы сделать.

Я всегда чувствовала эту искру и в своей душе. Когда мой муж решил полностью изменить жизнь Египта, я поддержала это решение. Какой простор открылся для деятельности, и, главное, это было на пользу стране!.. Ты хочешь спросить, как Аменхотеп решился на такое? Ты не первый, кто этим интересуется: меня спрашивали об этом и раньше. Я отвечала, что такова воля богов, но тебе я скажу всю правду.

– Еще раз благодарю за доверие, царица, – поклонился Тутмос.

– Сейчас я поступаю как обычная женщина, для которой молчание тягостно, – усмехнулась Нефертити. – А перед кем я могу выговориться, как не перед тобой? Слушай же и помни, что мои слова предназначены только для тебя и не для кого больше.

– Я никогда не забуду об этом, – ответил Тутмос.

* * *

– Слушай же, – сказала Нефертити. – Через два года после того, как мы поженились, я стала замечать, что в Египте творится что-то неладное. Мы стали выезжать из дворца, совершали поездки по стране, участвовали в празднествах. Нас встречали пышно и уверяли, что все обстоит хорошо, государство процветает, а народ благоденствует, однако я видела, что это ложь. Большинство людей жило очень бедно, и роскошь дворцов и храмов не могла скрыть кромешной нищеты народа. Огромная богатая страна – и нищий обездоленный народ! Как могло случиться такое?..

Я убедила мужа найти тех, кто скажет правду, и он призвал ко двору советников из числа «сирот». Тебе, разумеется, известно, кто это?

– Я сам из «сирот», – сказал Тутмос, – и раньше это считалось постыдным.

– Да, раньше так считалось, – кивнула Нефертити, – ведь «сироты» не имеют родовитых предков и не владеют землей. Зато они живут своим умом и знаниями; они трудолюбивы и толковы, из них выходят лучшие служащие и мастера. Их происхождение не давало им возможности полностью проявить себя, но когда такое случалось, они удивляли всех. Что говорить, когда Тия, мать моего мужа, тоже была из «сирот» и достойно правила вместе с его отцом: чужеземные цари до сих пор вспоминают о ней в своих посланиях! Да и ты, Тутмос, по праву занял первое место среди египетских мастеров, и имя твое не будет забыто.

– Великая царица слишком добра ко мне, – сказал Тутмос с довольной улыбкой.

– Я всего лишь воздаю тебе должное, – ответила Нефертити и продолжила: – Новые советники мужа составили для него полный отчет о том, что происходит в стране. Прочитав его, мы пришли в ужас. Почти все что производилось у нас, присваивалось спесивой знатью и жадными жрецами, из которых самыми алчными были жрецы бога Амона. Когда-то они шли служить ему, чтобы вымолить мир и процветание для народа Египта, но эти времена давно прошли: Амону стали служить, чтобы обеспечить сытую жизнь для себя. А между тем, что это за бог, почему его следует почитать больше, чем других?

– Он бог небес, а что может быть выше неба? – сказал Тутмос. – По крайней мере, так утверждают жрецы Амона.

– И это вдвойне неправильно! – горячо возразила Нефертити. – Во-первых, он бог воздуха, а это далеко не то же самое, что небо. Разве небо состоит из одного воздуха? Разве на нем нет звезд, и они не наполняют его светом? И уж, конечно, звезды выше воздуха, поэтому и тут жрецы Амона неправы.

– Однако именно они хранят Книгу мертвых, без которой нет надежды на спасение души в загробном мире, – снова возразил Тутмос, скорее чтобы услышать опровержение Нефертити, чем подтверждение этих слов.

– О, да! Они всегда ссылаются на загробный мир, будто являются единственными, кто знают правду о нем! – иронически воскликнула Нефертити. – Но разве лишь те, кто почитает Амона и его жрецов, достойны спасения? Нет, загробный мир одинаков для всех, и суд, который вершится там над людскими душами, не зависит от того, во что веровал человек и веровал ли он вообще; перед судом Осириса предстают все, кто покинул наш мир, без различия верований и народностей.

Книга мертвых рассказывает, как вершится этот суд: Осирис восседает на троне посреди огромного зала как верховный судья; ему помогают сорок два других бога, знающие все, что происходит на земле. В центре зала стоят весы, на которых боги Тот и Анубис взвешивают душу покойного: ее кладут на одну чашу весов, а на другую – перо богини истины Маат, чтобы проверить, насколько праведно он жил.

Горе тому, чья душа отягощена грехами и перевешивает истину! Эту грешную душу тут же пожирает страшное чудовище Аммат, у которой туловище гиппопотама, лапы, как у льва, а пасть, как у крокодила. Души больше нет и никогда не будет, она канула в вечное небытие.

Счастье тому, чья душа легка и не перевесит истину на посмертном суде! Он будет жить на прекраснейших полях Иалу, где царит вечная весна, и где спасенные души проводят дни без печали и забот.

* * *

– Так написано в Книге мертвых, но причем здесь жрецы Амона? – продолжала Нефертити. – От них ничего не зависит: спасение души – это забота самого человека. Таким образом, жрецы присваивают себе то, что им не принадлежит. И так во всем: они покушаются даже на верховную власть – они хотели бы, чтобы и фараон подчинялся им.

Для того чтобы изменить жизнь Египта к лучшему, надо было ограничить, если не прекратить совсем, непомерные притязания жрецов Амона. Мой муж и я поняли это, и мы знали, какой бог нам поможет. Среди всех богов право верховного божества принадлежит, разумеется, Атону. Он бог света: его живительные лучи пронизывают весь мир, а без него была бы холодная безжизненная тьма. Его иногда изображают в виде бога Ра, бога Солнца, имеющего тело человека и голову сокола, но это условное изображение, потому что Атон не имеет и не может иметь человеческого облика. Если представить себе бога в виде человека, то неизбежно надо будет представить и все человеческое в боге. Такой бог должен есть и пить, спать и справлять естественные надобности – не насмешка ли это над божественным?.. Истинный бог не может иметь человеческого и ничьего иного облика; истинный бог непостижим, он всюду и везде. Таков Атон, власть которого безгранична.

– Я изображаю его как диск с солнечными лучами, – сказал Тутмос. – Это тоже условность, но допустимая, учитывая, что сам фараон одобрил подобное изображение.

– Это лучше, чем нелепый бог в человеческом облике, как Амон, – согласилась Нефертити. – Подумать только, что его жрецы пытались доказать, что он-то и есть настоящий бог Солнца! Моему мужу пришлось потратить немало времени, доказывая превосходство Атона, но жрецов нельзя было разубедить, ведь они отстаивали собственную выгоду. Тогда фараон приказал оставить почитание Амона и поклоняться Атону; чтобы подчеркнуть свою приверженность Атону, мой муж переменил имя – прежнее Аменхотеп, «Амон доволен», он сменил на Эхнатон, «Полезный для Атона». Так мы его теперь все и зовем.

– Да славится наш великий фараон во веки веков! – вставил Тутмос.

– Однако не все были довольны поклонением Атону: ты помнишь, как жрецы, а вместе с ними знать, пытались вызвать волнения в народе, когда храмы Амона закрывались? – спросила Неферити.

– Они так и не закрылись, многие по-прежнему действуют, пусть и потеряли былую пышность, – заметил Тутмос.

– Это верно, трудно преодолеть давние заблуждения. Часто бывает легче построить дом на новом месте, чем перестроить старый, – вздохнула Нефертити – Вот почему мой муж решил выстроить для себя новую столицу, – здесь, где мы сейчас находимся, – а вместе с тем полностью преобразить искусство. Впрочем, ты сведущ больше меня, Тутмос. Что ты скажешь о строительстве Ахетатона: станет ли этот город новым чудом света, подобно пирамидам?

– Он будет лучше пирамид, – убежденно сказал Тутмос. – Что такое пирамиды? – просто огромные груды правильно уложенных камней. Пирамиды поражает своими правильными формами и точностью постройки, но не красотой. Город же, который строит великий фараон Эхнатон, недаром назван «Все, что видит Атон»: тут будет все лучшее, что есть в зодчестве, ваянии и живописи.

– Ты видел план города? – спросила Нефертити.

– Еще бы! Его видит каждый человек, входящий в Ахетатон, – ответил Тутмос. – Стела, на которой изображен план, великолепна сама по себе, а изображения на ней просто восхитительны! Великий фараон и ты, царица, и вся ваша семья поклоняются Атону; раньше подобным образом изображали поклонение Амону, но никогда еще не было такой правдивой и живой картины.

– Разве я не говорила, что мой муж просит, чтобы мастера изображали нас как можно правдивее? Иногда они даже чересчур усердствуют в этом, – засмеялась Нефертити. – Я вспомнила, как один из твоих собратьев по искусству изобразил фараона. У него удлиненное лицо, толстые губы, тяжелый подбородок, худая шея, отвислый живот и хилые ноги с полными бедрами. Пусть будут свидетелями все, кто знает моего мужа, – это сильно преувеличено, он вовсе не безобразен!

– Мастер увлекся: он забыл о соразмерности пропорций и чрезмерно заострил внимание на деталях, – засмеялся и Тутмос.

– Зато росписи на стенах дворца получатся, я надеюсь, действительно хорошими, – продолжая улыбаться, сказала Нефертити. – По замыслу фараона, на самой большой из них мы сидим напротив друг друга в окружении первых трех своих дочерей – это было самое счастливое время в нашей жизни. Наша старшая дочь Меритатон стоит возле отца; он целует ее и протягивает ей серьги с подвесками, на лице Меритатон радость. У меня на коленях сидит вторая дочь, Макетатон; она одной рукой гладит мою щеку, а в другой тоже держит серьгу. К этой серьге тянет ручки маленькая Анхесенпатон, третья наша дочь. Вот такая семейная сцена.

– Поразительно! – удивился Тутмос. – Нас всегда учили, что человеческие чувства допускается показывать на росписях лишь в сценах оплакивания умерших.

– Теперь все будет по-иному, – разве только чувство скорби достойно показа? – Нефертити пожала плечами. – И разве фараон только грозный правитель и полководец, разве в нем нет ничего человеческого? Он ведь еще муж и отец, не говоря о том сокровенном, что сокрыто в его душе.

Вспомни, лишь безобразное и злое боится правды, а светлому и доброму ее бояться нечего! Мой муж поклоняется свету и добру, зачем же ему скрывать свои чувства?..

Ты знаешь, Тутмос, он даже стихи начал сочинять, – с доброй усмешкой призналась Нефертити. – Написал «Гимн Атону», а мне посвятил любовные строки. Откровенно говоря, они не совершенны, но сколько в них тепла и искренности!

– Поразительно! – повторил Тутмос. – Поразительно.

Бюст Нефертити работы Тутмоса

* * *

– Но есть и другие причины, почему нам важно как можно скорее построить этот город и окончательно утвердить новую веру, – сказала Нефертити, невольно понизив голос. – Моя беда в том, что я не смогла родить фараону наследника: мы долго ждали сына, но рождались одни дочери, и я стала замечать, что муж охладевает ко мне. Я уже говорила, что таковы все мужчины, они не способны любить долго, но здесь вмешалась сама судьба: в это время умерла наша вторая дочь Макетатон. Муж сильно любил ее, порой я даже ревновала его к ней, – и вот она угасла за несколько недель! Она начала худеть, плохо ела и ослабла настолько, что не могла вставать с постели.

Мы все дни проводили возле нее, надеясь на чудо, но Макетатон умерла. Это был ужасный миг: мы стояли около ее ложа, убитые горем; у меня подкосились ноги, и муж одной рукой поддерживал меня, а второй прикрыл свое лицо, чтобы никто не увидел его слез. Заплакали и запричитали служанки, но страшнее всего был крик старой няньки, ухаживавшей за Макетатон с детства. Старуха бросилась на ее неподвижное тело, выла и рвала на себе волосы; с трудом вывели эту несчастную женщину из комнаты, – Нефертити тяжело вздохнула. – Фараон хочет, чтобы и эту сцену изобразили на стене, но я прошу его не делать этого: боль не утихла до сих пор…

После смерти Макетатон мы жили как чужие люди, – продолжала она после молчания. – Мне так нужны были его внимание и сочувствие, но он почти совсем перестал бывать у меня. Раньше он редко посещал наложниц, но теперь проводил с ними все ночи.

Вскоре мне объявили, что фараон решил взять себе вторую жену; меня убеждали, что это необходимо, ведь без наследника некому будет продолжить дело Эхнатона. Впрочем, мое согласие ничего не значило, вторая жена для фараона уже была выбрана: ею стала принцесса из Митаннийского царства. Так же, как меня, ее прислали Аменхотепу, отцу моего мужа, в дар для скрепления союзнических отношений, – и так же, как я, она оставалась ненужным подарком среди других его наложниц. Имя этой принцессы было Тадухепа, но египтяне прозвали ее Кийей, «Малышкой», а когда мой муж решил жениться на ней, он назвал ее Бакетатон.

Она столь же глупа, как красива, – презрительно усмехнулась Нефертити, – но фараону не ум ее был нужен. Он наслаждался ее телом, и она родила ему сына, однако, – продолжила Нефертити шепотом, – мне передавали, что тот, кто сейчас считается ее сыном, на самом деле ребенок от другой наложницы, а настоящий сын Кийи умер, не родившись. Это великая тайна, которую даже мне не доверили: во всяком случае, фараон признал наследника и дал ему имя Тутанхатон.

Это славный мальчик, я полюбила его как собственного сына, но он слаб здоровьем и душа его слаба. Что будет, когда он станет фараоном? Сможет ли он продолжить дело Эхнатона, устоит ли в борьбе с сильными и коварными жрецами Амона и знатью, поддерживающей их? Не вернется ли Египет к старым застывшим порядкам, к почитанию Амона? Ведь тогда и Тутанхатон сделается Тутанхамоном, и это будет конец всего, к чему стремились я и мой муж.

Фараон понимает это, он знает, что только во мне найдет опору своим делам, поэтому Кийю он отослал от себя, – в голосе Нефертитти промелькнуло торжество. – Я приняла его, будто ничего не случилось; богиня любви Инанна учит нас, что женщина должна уметь прощать, ведь чувствующий свою вину, прощенный мужчина еще крепче привязывается к той, которую обидел. Однако мною двигал не холодный расчет и не желание власти, чтобы обо мне ни болтали: Эхнатон мой муж по духу и плоти, он отец моих дочерей, и я люблю его, – да, люблю! – с вызовом сказала Нефертити. – Я готова до конца помогать ему во всем, но, повторяю, нам нужно время, что навсегда утвердить новые порядки, и, главное, получить поддержку народа. Теперь ты понимаешь, как важно для нас твое искусство, Тутмос?

– Ты хочешь, чтобы народ увидел в вас человеческое и полюбил вас? – спросил Тутмос.

– Конечно! Об этом-то я и толкую! – воскликнула Нефертити. – Тогда жрецы Амона будут бессильны, ибо кто может победить любовь? Все сделанное Эхнатоном утвердится навеки, и Тутанхатону не придется отречься от дел его.

* * *

– Ты задаешь мне нелегкую задачу, царица, но мне кажется, я знаю, как ее решить, – оживленно сказал Тутмос, и глаза его блеснули. – Я повидал многих женщин, однако ни одна не сравниться с тобой. Благородство и ум, достоинство и честь – вот что я покажу в твоем изваянии! И при этом облик прекраснейшей женщины, будто созданной по канонам божественной красоты: правильный овал лица, чувственные губы, тонко очерченные уши, стройная шея. Пожалуй, нос несколько длинноват, что, впрочем, ни в коей мере нельзя считать недостатком, напротив, это придает твоему облику особое очарование, – прибавил он, всматриваясь в лицо царицы.

– Как ты разгорячился! – несколько смущенно рассмеялась Нефертити. – Но ты верно уловил то, что я хочу – изобрази меня женщиной, изобрази человеком. И муж мой тоже пусть будет иметь собственные человеческие черты на твоих произведениях.

– За изваяние фараона я возьмусь позже, а пока займемся твоим, – сказал Тутмос, в нетерпении потирая руки. – Ты позволишь наложить воск на твое лицо, чтобы снять затем маску? Не беспокойся, тебе не будет от этого вреда, мне уже приходилось делать такое. Потом я отолью изображение в гипсе и доведу его до совершенства, чтобы изготовить по нему известняковый бюст.

Ты будешь в короне; твоя шея будет подана вперед, что создаст впечатление покоя и движения одновременно. На твоих плечах будет ожерелье – то самое, которое сейчас на тебе, из цветков лотоса, василька и мака, – оно лучше подходит тебе, чем ожерелье из золота и драгоценных камней, и свидетельствует о твоем безупречном вкусе. Глаза я выполню из горного хрусталя и обведу их черным контуром, а лицо раскрашу нежнейшим розово-бежевым цветом, – тем, который оно имеет в действительности.

– Благодарю тебя, Тутмос, никогда я не слышала столь изящной похвалы себе, – улыбнулась Нефертити.

– Люди будут восхищаться тобою до тех пор, пока стоит мир, – уж я постараюсь! – сказал он, вскочив со своего места. – Ты разрешишь мне позвать моих подмастерьев?.. Эй, бездельники, все сюда! – крикнул он, открыв дверь. – Мы сотворим чудо.

Иисус и Магдалина. Последний день

Отношения Иисуса и Марии Магдалины – одна из самых спорных тем в истории христианства. В рассказе показаны последний день Иисуса перед казнью и последние встречи с Магдалиной на основе апокрифических Евангелий и произведений гностиков I–II вв. н. э.

– Где он ходит? Ну, где он ходит, скажи на милость? Весь город обошли, нигде его нет. Разве можно так исчезать? – сокрушался Варфоломей, худой и желчный человек, вовсе не старый по годам, но уже испещренный морщинами и изрядно полысевший.

– Где, где! – передразнил его спутник Филипп, высокий и статный, с насмешливым выражением на лице. – Будто ты не знаешь: он там же, где сейчас Магдалина, и впереди его ждет восхитительная ночь.

– Эй, красавчики! – окликнула их пышногрудая блудница, стоявшая у входа в переулок с увеселительными заведениями. – Я не ослышалась, вы говорили о восхитительной ночи? Пойдемте со мной, и вы узнаете, что такое восхищение. Всего за один динарий я ублажу вас обоих: не буду себя хвалить, но мужчины, побывавшие со мной, испытали небесное блаженство. А если заплатите два динария, к нам присоединится моя подружка-эфиопка, которая откроет вам все тайны африканской любви.

– Два динария! – усмехнулся Филипп. – Вы с подружкой, должно быть, обучались любовному искусству в храме великой богини Иштар в Вавилоне? Только ее жрицы так дорого берут за свои ласки. Два динария! Римские легионеры получают по тридцать динариев в месяц, а вы хоте получить два динария за одну ночь?

– Клянусь всемогущим Богом и всеми его пророками, это не дорого! – горячо возразила блудница. – Погляди-ка на это, – она обнажила свою грудь. – Разве за такой товар жалко заплатить серебряник?

– Не кощунствуй, – строго одернул ее Варфоломей. – Нельзя поминать имя Господа всуе, а особенно по такому поводу.

– А тебе-то что? – возразила блудница. – Бог покарает меня, а не тебя, – разве я не вольна сама распорядиться своей судьбой?

– Опомнись, сестра! – продолжал увещевать ее Варфоломей. – Можно ли отказаться от вечного блаженства в Царствии Небесном ради бренной и быстротечной земной жизни?

– А, вы из тех, кто пришли с Назаретяниным! – догадалась блудница, закрывая грудь. – В Иерусалиме только о вас и болтают.

– И что же о нас говорят? – спросил Филипп, ласково погладив блудницу по руке.

– Разное, – отдернув руку, сказала она. – Кто-то называет вас отступниками, кто-то – блаженными, а раввин велел держаться от вас подальше, потому что вы смутьяны и грешники.

– Видишь, как народ настраивают против нас? – встревожился Варфоломей, обращаясь к Филиппу. – А мы никак не можем найти Иисуса; не было бы беды.

– Так вы ищите своего Назаретянина! Так бы и сказали! – вмешалась блудница. – Он с Магдалиной в доме, где остановился ее брат Лазарь. Тут недалеко, третья улица направо.

– Ты знаешь Иисуса? – удивился Филипп.

– Я знаю Марию из Мигдала. Ее прозвали «Магдалиной» не только за то, что она оттуда родом, но также за красивые вьющиеся волосы, называемые «magadella», которые она выставляла напоказ, став блудницей. О, ей не было равных в нашем ремесле: она брала по десять динариев за ночь, и по двадцать, и по тридцать, – и мужчины считали удачей, если им удавалось купить ночь ее любви! – ответила блудница. – Не знаю, что она нашла в вашем Иисусе, чем он пленил ее настолько, что она бросила свое занятие; впрочем, он хорошенький и язык у него подвешен неплохо. К тому же, этот парень женился на ней, – так чего же еще? Эх, если бы мне кто понравился, да захотел взять замуж, я бы тоже не стояла здесь на улице и не показывала свои груди кому ни попади!

– Ты обязательно встретишь такого человека, сестра, – утешил ее Варфоломей, – но лучше бы шла за нами, ибо этот путь ведет к истинному Богу.

– Ну уж нет! – отрезала блудница. – Я люблю этот мир, а вы показываете дорогу прямиком на тот свет. Вы как ходячие мертвецы – сами неживые и делаете мертвыми живых. Слыхала я ваши проповеди, у меня от них мороз по коже. Брр! – она передернула плечами.

– Прощай, сестра, Бог не оставит тебя: он милосерден ко всем, даже к тем, кто не просит его милости, – поклонился ей Варфоломей.

– Я не против, пусть милует, если хочет: уж с него-то я денег не возьму! – весело отозвалась блудница.

* * *

Иисус возлежал с Магдалиной на простом деревянном ложе, покрытом тощими тюфяками. Она гладила его плечи и нежно заглядывала в глаза.

– Ты доволен? – спрашивала она. – Хорошая у тебя жена? Как долго мы не виделись, но этой ночью я вознагражу за разлуку и тебя, и себя!

Он крепко обнял ее в ответ:

– Когда я узнал, что ты ждешь меня в Иерусалиме, этот город перестал казаться мне столь мерзким. Мне так хочется отдохнуть с тобой.

– И ты отдохнешь, – страстно прошептала она, впиваясь поцелуем в его губы…

– Какое жесткое ложе, – смеясь, говорила она, придя в себя. – Мой брат так скуп: разве трудно купить приличные тюфяки и мягкое покрывало? Это покрывало грубее войлочной накидки, у меня все тело чешется от него.

– Мне часто приходилось спать на голой земле под открытом небом, так что даже это скромное ложе для меня как царская постель, – сказал Иисус. – Поспим немного, ночь только начинается.

Шум в Иерусалиме не стихал даже в ночные часы: кричали стражники на воротах, по улицам проходили римские патрули, из находившегося неподалеку веселого квартала раздавались взрывы хохота, нестройное пение, а иногда – брань и отчаянные вопли, сопровождающие драку. Иисус прислушался к этим звукам.

– Как много званых, но мало избранных, – пробормотал он.

– Что? – рассеянно отозвалась задремавшая на его руке Магдалина.

– Вспомнил одну притчу, – сказал Иисус. – «Некий человек сделал большой ужин и звал многих, но они начали все, как бы сговорившись, извиняться. Первый сказал ему: я купил землю и мне нужно пойти посмотреть ее; прошу тебя, извини меня. Другой сказал: я купил пять пар волов и иду испытать их; прошу тебя, извини меня. Третий сказал: я женился и потому не могу придти. Тогда, разгневавшись, хозяин дома сказал рабу своему: пойди скорее по улицам и переулкам города и приведи сюда нищих, увечных, хромых и слепых. Сказываю вам, что никто из прежних званых не вкусит моего ужина, ибо много званых, но мало избранных».

– Давно хотела спросить тебя: где ты так складно научился рассказывать притчи? – спросила Магдалина.

– В Индии, там все рассказывают притчи, – ответил он. – Удивительный народ; я прожил среди него более десяти лет после того, как ушел из дома. В Индии меня постигло просветление – я понял, что такое жизнь и как надо жить.

– Но ты вернулся сюда, – Магдалина не удержалась и поцеловала его плечо. – Что было бы со мной, если бы я не встретила тебя?

– Да, я вернулся, – сказал Иисус. – Мы должны были встретиться, нити наших судеб были переплетены еще до нашего рождения.

– Я часто видела тебя во сне, я знала, что ты будешь моим мужем, – призналась Магдалина. – И в то время, когда я…

– Не вспоминай, – перебил он ее. – Твоей вины в этом нет – твое занятие было не хуже любого другого, которым зарабатывают деньги; истинные блудники – это те, кто продает свою совесть.

– Совесть я никогда не продавала, – горячо сказала Магдалина.

– Я знаю. Что Иосиф, София?

– Иосиф уже начал ходить и лопочет что-то, – улыбнулась она. – А София так радуется, когда видит меня: всплескивает ручками и смеется в своей колыбельке. Жаль, что я не могла привезти их к тебе.

– Мне кажется, я был бы хорошим отцом, – задумчиво сказал Иисус. – Мой отец по-своему любил меня, но редко это показывал, а мать боялась приласкать лишний раз, больше занимаясь моими братьями и сестрами. По городу ходили слухи, что я незаконнорожденный, – сколько раз мне намекали на это соседи и дразнили мальчишки! Я рос в одиночестве, но может быть, так было надо: одинокому дереву ничто не мешает расти и оно крепче к невзгодам. Если бы у меня было обычное детство, вряд ли я стал бы таким, каков я есть.

– Бедный мой, – Магдалина обняла его. – Как бы я хотела уберечь тебя от всех несчастий!

– Почему ты вспомнила о несчастьях? – спросил он, пристально глядя на нее.

– В сердце что-то кольнуло. Не обращай внимания, это глупые женские страхи, – с напускной беспечностью ответила она.

– Женское сердце вещее, – проговорил он про себя, а вслух сказал: – Иди ко мне; я скучал по тебе, я люблю тебя…

Мария Магдалина. С картины Франческо Фурини

* * *

– Отчего он выбрал именно ее? – говорил Варфоломей, когда они подходили к дому Лазаря.

– Кто знает! – пожал плечами Филипп. – Почему мы выбираем ту или иную женщину, почему женщины выбирают нас? Существует что-то, определяющее наш выбор; ты скажешь, это красота, доброта, хороший нрав, терпимость, ум и прочие качества, которые мы ценим в людях? А тебе отвечу, что это привлекает, но не порождает любовь. Царица Клеопатра была некрасива и жестока, но мужчины сходили от нее с ума, умирали во имя ее любви. А Эзоп? Он был на редкость безобразен, к тому же, почти всю жизнь провел в рабстве, но женщин влекло к нему. Его любила гетера Родопис, которая отбоя не знала от богатых и знатных поклонников, и даже Клея, жена его хозяина Ксанфа, не могла устоять перед своим рабом.

– Ты начитан и образован, брат, – со скрытой завистью пробормотал Варфоломей.

– Да, у меня были хорошие учителя, ведь мои родители были богаты, – кивнул Филипп. – Они женили меня на добропорядочной девушке с большим приданым; она стала славной женой и родила мне четырех прелестных дочерей. Но когда я услышал проповеди Иисуса, я бросил дом, жену и детей, потому что понял, в чем мое истинное призвание. Идти за Иисусом и служить его учению – это превыше всего, что у меня было раньше, и во имя этого я пойду до конца.

– Я не умею так красиво говорить, но чувствую то же, что и ты, – Варфоломей нахмурился, чтобы скрыть волнение. – Сейчас мне страшно представить, что ты не привел бы меня к Иисусу в свое время, что он не повстречался бы мне в жизни: какой пустой она была бы!

– Вот так и Магдалина, и другие женщины, которые пошли за ним, – кивнул Филипп. – Ты слышал, что сказала блудница: он, де, хорошенький и язык у него подвешен неплохо. Но я думаю, причина привлекательности Иисуса в другом: в нем есть особенная внутренняя сила, душевный свет, к которому все стремятся. Ну, и конечно, его проповеди, которые бывают жесткими и беспощадными к миру, но никогда не бывают злыми к людям.

– Но почему же, все-таки, он выбрал Магдалину? – спросил Варфоломей. – Согласись, он мог сделать лучший выбор: ведь она была блудницей.

– Кто знает, почему? – пожал плечами Филипп. – Возможно, он и сам не сможет ответить на этот вопрос. Были, значит, какие-то глубокие причины, которые вызвали его любовь к ней. Между прочим, из куртизанок получаются отличные жены: познав многих мужчин, они отдают всю свою любовь тому единственному, которого полюбят по-настоящему. Вспомним историю: Перикл мог жениться на любой из лучших девушек Афин, но выбрал гетеру Аспазию, которая стала идеальной женой, примером для прочих афинских женщин.

– Может быть, мне трудно судить об этом, но я помню, как возроптали многие из наших братьев и сестер, когда Иисус стал часто бывать с Магдалиной и при всех целовать ее, – сказал Варфоломей, покачав головой.

– Особенно из сестер, – улыбнулся Филипп. – Они прямо-таки возревновали его к Магдалине и потребовали у него объяснений, почему он выделяет ее в ущерб остальным. Конечно, они имели в виду братские и сестринские отношения, но в глубине души – кто знает… Он же сказал так: «Разве вы не читали, что Господь с самого начала создал мужчину и женщину? Так пусть мужчина оставит отца и мать и прилепится к жене своей, и будут двое единой плотью. И кто хочет жениться, пусть женится, а кто женат, пусть остается таковым», – он показал тогда на меня и Петра, который тоже имеет жену. Вскоре после этого Иисус объявил Магдалину своей женой и сказал ей: «Родишь от меня сына и станешь для него тем, чем была моя мать для меня».

– Да, так и было, – подтвердил Варфоломей.

– Но не было ли это скорее пожеланием, чем воспоминанием о его детстве? – задумчиво продолжал Филипп. – Он не раз говорил, что рос одиноким, что его мать боялась показать свою любовь к нему. И какой смысл он заложил в слова «родишь от меня сына»? Что здесь главное: «родишь сына» или «родишь от меня»?

– Ну, это уж слишком! – возмутился Варфоломей. – Ты клевещешь на него!

– Я лишь повторил его слова, – возразил Филипп, – а тайна его рождения так и останется тайной. Верно то, что по плоти он сын человеческий, но по духу – сын божий.

– Ох, боюсь я таких разговоров! – вздохнул Варфоломей. – И так уже об Иисусе болтают всякие глупости: его называют даже царем Иудейским. Не кончится это добром, помяни мое слово!

– А ведь он действительно мог бы стать царем, он ведь из рода Давида, – заметил Филипп. – И сам Давид, и сын его Соломон – предки Иисуса, он царских кровей. Ирод Великий, которого назвали так больше за его страшные злодеяния, чем за успехи, по своему происхождению имел меньше прав на трон, чем наш Назаретянин.

– То-то и оно: понравится ли это иродиадам? – перебил его Варфоломей. – Сыновья Ирода трясутся от страха в своих дворцах, боясь и римлян, и народа, – так стерпят ли они Иисуса, который благороднее их по крови?

– Я не закончил. Да, Иисус мог бы стать царем, но не хочет этого, – сказал Филипп. – Царь правит по законам земного мира, несовершенным и несправедливым, как и этот мир, но Иисус призывает к высшей справедливости. Его царствие не от мира сего.

– Мне ли этого не знать, брат? – с некоторой обидой заметил Варфоломей. – Но я говорю не о том, чего хочет Иисус, – я говорю о страхе его врагов.

– Ты прав, этот страх опасен, – согласился Филипп. – Нет ничего опаснее для народа, чем страх правителя, боящегося потерять власть. Нам надо убедить Иисуса уйти из Иерусалима в Галилею, там его не найдут… Постой, мы сейчас не пойдем в дом Лазаря! Давай соберем всех братьев, потом вместе придем к Иисусу и обсудим, как быть дальше.

– Я поддержу тебя во всем, – твердо сказал Варфоломей.

* * *

Лазарь был не в восторге, когда в его дом ночью пришли двенадцать человек; с ворчанием он приказал своей сестре принести лепешки и вино. Сам он ушел после этого спать, а Магдалина встала за занавесью, не в силах сдержать свое любопытство и тревожась за Иисуса.

Двенадцать его учеников расселись вокруг круглого стола и принялись за нехитрую трапезу; тусклый масляный светильник едва освещал их лица, остальная часть комнаты утонула во тьме. Петр и Симон, которые были не прочь поесть, налегли на лепешки и сыр, остальные ели мало. Вино тоже пили умеренно, за исключением Иуды, наполнившего себе уже третий стакан.

– Пей, не стесняйся, – говорил ему Иисус, ласково потрепав его по голове. – Вино – это кровь земли, сродни той крови, что течет в наших жилах. Пейте вино, чтобы породниться с землей, и друг с другом, и со мной! И ешьте хлеб, потому что он подобен телу земли и нашим телам, – когда вы едите его, родство наше становится еще ближе… Пей, Иуда, пей, мой ближайший ученик!

– Почему это он – ближайший? – ревниво спросил Иоанн, миловидный юноша, сидевший по правую руку от Иисуса, в то время как Иуда сидел по левую.

– Потому что он никогда не лукавит и не старается казаться лучше, чем он есть. Иуда делает то, что велит ему сердце, – ответил Иисус. – Но ты не беспокойся, Иоанн, ты тоже мой любимый ученик, и вы все мои любимые ученики, – ведь если вы называете меня учителем, то я могу называть вас учениками? Просто Иуда искреннее всех вас, он не притворяется – он видит, что дело плохо и надо искать какой-то выход. Правда, Иуда?

– Да, учитель, ты прав, – сказал Иуда и выпил свой стакан до дна.

– Отчего же наше дело плохо? – недовольно проговорил Андрей, сухой, загорелый и далеко уже не молодой человек, сидевший сразу после Иоанна. – Когда ты, Иисус, начал проповедовать, нас было только двое – ты да я. Позже к нам присоединился мой брат, – он толкнул широколицего бородатого Петра, который сидел справа от него. Тот закивал в ответ. – Потом появились другие ученики и последователи, и когда мы ходили по пустыне, нас было уже до двух тысяч человек. Да, большинство из них позже покинули нас, но твои проповеди стали известны в народе. А как нас встретили в Иерусалиме! Тысячи людей вышли приветствовать нас.

– Ну уж и тысячи! – усмехнулся Иисус. – Пара десятков тех, кто разделяет наше учение, и еще сотня зевак. Уверяю тебя, что если бы нас вели на казнь, людей было бы гораздо больше.

– Зачем так говорить? – обиделся Андрей. – А ты что молчишь? – еще раз толкнул он Петра.

– Я не отрекусь! – с набитым ртом проговорил Петр.

– Вот и за это я люблю Иуду: он не бросается громкими словами, которые легче сказать, чем исполнить, – Иисус вновь обнял Иуду. – Ты же не станешь говорить, что не отречешься?

– Не стану, – ответил Иуда, отпивая вино из своего стакана.

– Говорю вам, что пройдет время, и люди с трудом вспомнят ваши имена, но Иуду будут помнить всегда, – сказал Иисус.

– Но послушай, – вмешался Филипп, который сидел правее Петра, – надо ли так рисковать? Оставаться в Иерусалиме очень опасно, может случиться самое плохое.

При этих словах стоявшая за занавесью Магдалина вздрогнула.

– Ты верно заметил, что число наших приверженцев ничтожно, а число врагов, добавлю от себя, огромно, – продолжал Филипп. – Кто мы? Иудеи – не иудеи, эллины – не эллины, и уж точно – не римляне. Отверженные, ничтожная горстка отщепенцев, которых во всех храмах и на всех площадях называют врагами веры и государства. Забыв свои распри, против нас объединились все, кто имеет силу и влияние; нас проклинают, нас предают анафеме, с нами призывают беспощадно бороться. Народ не слушает нас, над нами смеются, издеваются, кидают в нас грязью; от нас шарахаются, как от прокаженных! О, Иисус, я не боюсь за себя, – ты знаешь, я пришел к тебе третьим, вслед за Андреем и Петром, бросив дом и семью, – но мне страшно за наше дело. Что будет с ним, если нас не станет, но самое ужасное – если не станет тебя? За три года мы, все же, кое-чего добились, так не лучше ли нам сейчас отступить, чтобы сохранить это?

– Ты считаешь, что мы кое-чего добились, Филипп? – спросил Иисус.

– Да, я так считаю, и не я один, – он посмотрел на сидевшего возле него Варфоломея.

– Я согласен с Филиппом. Тебе надо скрыться в Галилее, учитель, – подхватил Варфоломей.

– В Галилее? Вернуться в свой родной Назарет? Но не ты ли сказал, встретив меня в первый раз: «Из Назарета может ли быть что доброе?» – улыбнулся Иисус.

– Это он по неразумению, – ответил Филипп за Варфоломея, – а теперь тебе надо скрыться именно там.

– А ты что скажешь мне, Фома? В тебе всегда был силен здоровый дух критики, – Иисус взглянул на Фому, который сидел напротив него и сбоку от Варфоломея.

– «Глас вопиющего в пустыне», – сурово сказал Фома. – Разве не было Исайи, разве не было Иоанна Крестителя? Что осталось после них? Как вода в песок, ушли их слова.

Иисус перестал улыбаться:

– Поистине говорю вам, что неверие бывает лучше веры. Спасибо тебе, Фома.

– Я не согласен с ним, учитель, – вмешался Матвей, тоже сидевший напротив Иисуса, возле Фомы. – С тех пор, как я начал записывать все, что с нами было, я внес туда много имен тех, кто принял наше учение. Как же можно говорить, что дело наше пропало втуне? Мои записи свидетельствуют об обратном.

– Записи? – повторил Иисус. – Есть ли в мире записи, правдивые от начала до конца? Видел я твои записи, видел записи и нашего юного Иоанна, – сколь сильны в них вымысел и фантазия! Чудеса, чудеса и еще раз чудеса – будто это главное! А если бы я не владел искусством исцеления и не умел еще кое-чего, что непонятно простым людям, меня бы никто не слушал? «Глас вопиющего в пустыне»…

– Но, учитель!.. – воскликнули одновременно Матвей и Иоанн.

– А ты почему молчишь, Иаков, брат Иоанна? – не споря с ними, спросил Иисус.

Иаков Старший, который сидел следующим за Матвеем, задумался, а потом ответил:

– Тебе решать, учитель.

– Что ты, брат! – возмутился Иоанн, однако Иисус остановил его жестом и обратился ко второму Иакову и Фаддею: – Вам слово, братья наши по духу, а меж собой – по крови.

– Как ты решишь, так и будет, – ответили братья.

– Симон? – спросил Иисус последнего из своих учеников, сидевшего возле Иуды.

Тот запил вином лепешку, которую жевал, помолчал немного и затем ответил:

– Я буду проповедовать дальше, – и будь что будет!

– Никто из нас не отказывается от этого, – пробурчал Андрей.

– Вот мы и вернулись к тебе, Иуда, – сказал Иисус. – С тебя мы начали и тобой закончим.

Магдалина за занавесью замерла, ожидая его ответа.

Иуда налил себе еще вина и выпил:

– Ты сделаешь, что должен, – проговорил он заплетающимся языком. – Все сделают, что должны.

– И ты? – спросил Иисус.

– И я, – ответил Иуда с тяжелым вздохом.

– На том и порешим, – сказал Иисус, поднимаясь из-за стола.

– Но что мы решили? – не поняли его ученики. – Что мы будем делать?

– Пусть свершится, что предначертано, – ответил Иисус.

– Да будет так, – нестройным хором отозвались его ученики.

* * *

– Выйди, не прячься, – позвал Иисус жену, когда ученики разошлись.

Она с виноватым видом вышла из-за своей занавеси:

– Прости, что я подслушала ваш разговор.

– Ничего… Иди ко мне! – он обнял ее и стал целовать, снимая с нее одежду.

– Здесь? – спросила она, поддаваясь его порыву.

– Это не грех, мы плоть единая, без любви мы ничто, – шептал он. – Помнишь: «Возлюбленная моя, прекрасная моя! Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами; как лента алая губы твои, и уста твои любезны. Пленила ты сердце мое; пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих!».

– «Возлюбленный мой бел и румян, лучше тысяч других, – подхватила Магдалина. – Уста его – сладость, ласки лучше вина. О, ты прекрасен, возлюбленный мой! Ложе у нас – зелень; потолки наши – кипарисы», – она застонала, выгибаясь всем телом. – Задуй светильник.

– Нет, я хочу тебя видеть… «Живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями»… Не бойся любви, отдайся ей; нет ничего сильнее на земле, чем любовь. «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее»…

Небо над Иерусалимом посветлело, звезды померкли, и на востоке показалась заря. Ночная стража устало перекликалась на воротах, ожидая прихода утренней; в римском лагере у царского дворца протрубили подъем.

– Пора, – сказал Иисус, в последний раз поцеловав Магдалину. – Пора!

– Останься! – обняла она его, не желая отпускать. – Побудь еще со мной, а потом мы уйдем вместе. Мы затеряемся в толпе, мы легко покинем город.

– Нет, – решительно ответил он, освобождаясь из ее объятий. – Я не преступник, чтобы бежать.

– Разве в тюрьмах сидят только преступники? – цепляясь за него, вскричала Магдалина. – Вспомни, сколько честных и достойных людей бросили в темницу по лживым обвинениям! А сколько погибло?!

– Тем более я должен доказать, что правда выше лжи, – сказал Иисус, разжимая ее руки.

– Кому?! – отчаянно воскликнула она. – Власти, которая лжива сверху донизу? Народу, которому нет дела до твоей правды? – она зарыдала. – Прости меня, прости! Я сама не знаю, что говорю, – я не хочу, чтобы ты уходил, я боюсь за тебя!

– Любимая моя, это ты меня прости, – он целовал ее глаза. – Но могу ли я быть другим? Полюбила бы ты меня, если бы я был другим? Постарайся меня понять – не умом, так сердцем. С тех пор, как я прозрел, как я увидел божественный свет истины, я не мог молчать. Сколько кругом злобы и порока, как очерствели людские сердца, как запустели души! Куда подевалось из мира добро, куда ушла из него любовь? Своим словом я хотел наполнить мир любовью и радостью. Три года я стучался в сердца людей, три года вещал об истине – и что? Меня слушали, но не слышали, ко мне приходили за чудесами, а не за истиной.

– Не уходи, прошу тебя! – плакала Магдалина.

– И вот я пришел в Иерусалим, – продолжал он. – Здесь мерзость и порок расцвели пышным цветом, здесь поселилась низкая корысть – здесь даже в святых храмах ведут торговлю и берут деньги за священные обряды. Я не смог сдержаться: я бичом выгнал торговцев из храма.

– Сколько это шуму наделало, – сквозь слезы слабо улыбнулась Магдалина. – Город жужжит, как растревоженный улей.

– Как можно смешивать небесное и земное, высокое и низкое! – воскликнул Иисус. – И разве покаяние покрывает этот грех? Иеремия говорил: «Как! Вы крадете, убиваете и прелюбодействуете, и клянетесь во лжи, а потом приходите и становитесь в доме сем, над которым наречено имя Божье, и говорите: «Мы спасены», – чтобы впредь снова делать все эти мерзости. Не сделался ли вертепом разбойников дом сей?». Я лишь повторил его слова, но сколько злости вызвали они у священства, – до самого первосвященника дошло… Значит, запустеет этот дом. А пустой дом долго не стоит – в скором времени от него не останется камня на камне.

– Не уходи, останься ос мной, – уже безнадежно сказала Магдалина.

– Если я останусь, кем я тогда буду перед людьми, и, главное, – перед собой? – ответил Иисус.

– Ты хочешь сделать последнюю попытку донести твое учение до людей, – пусть даже через суд, пусть даже через казнь. А обо мне ты не думаешь, – горько проговорила Магдалина.

– Думаю, поверь, – и на сердце такая тоска, что оно готово разорваться, – он обнял ее и прижал к груди.

Магдалина тяжело вздохнула и попросила:

– Обними меня еще сильнее и поцелуй так крепко, как только сможешь… Вот так… А теперь иди.

– Ты лучшая жена на свете, – сказал Иисус.

– Я самая плохая жена на свете, – ответила она с невыразимой грустью.

* * *

– Усилить охрану дворца, храма и синедриона! Удвоить караулы на улицах! Разослать соглядатаев по всем площадям, кабакам, увеселительным заведениям! Докладывать обо всех подозрительных лицах! Солдатам – боевая готовность! Спать посменно, не раздеваясь! Жалование за эти дни утроить! – отдавал короткие отрывистые команды Понтий Пилат, префект Иудеи.

Он принадлежал ко второму сословию в Риме, но в Иудее был первым. Его семья была одной из многих семей, по старинной традиции называвшихся «всадниками», но давно превратившихся в откупщиков и финансистов. На иерархической лестнице империи они достигали должностей префектов и прокураторов провинций, где могли сочетать свои денежные интересы с интересами Рима. Префектура в Иудее значительно преумножила состояние Пилата, но главным для него было упоение властью: он правил жестко и грозно, ощущая за своей спиной несокрушимую мощь Рима.

Было и еще одно обстоятельство, увеличивающее силу Пилата: его жена Прокула была внучкой божественного Августа, создавшего великую империю, и приемной дочерью нынешнего императора Тиберия, поэтому даже сирийский легат Вителлий, непосредственный начальник Пилата, был вынужден считаться с ним.

Управлять Иудей было трудно: ее народ пережил и обожествленных египетских фараонов, и жестоких вавилонских царей, и беспощадных ассирийских, и высокомерных персидских, и хитроумных греческих, а теперь не желал покориться Риму. Иудейский народ был древен, обладал многими талантами, свободолюбием и гордостью. Он верил в своего Бога, которого почитал за единственного истинного, не признавая других богов и религий.

Если бы не внутренние распри и большое количество различных сект, с иудеями было бы невозможно справиться; впрочем, эти распри создавали дополнительные трудности и для самого префекта – только строгие меры могли сохранить порядок, и Пилат не останавливался ни перед чем. Его враги писали на него доносы в Рим, упрекая префекта в насилии, невыносимой жестокости и многочисленных казнях, совершенных без всякого суда. Он с презрительной усмешкой читал эти перехваченные доносы, зная, что император Тиберий благоволит ему, своему зятю.

На Пасху положение становилось особенно опасным – в Иерусалим приходили проповедники и пророки со своими учениками, по-своему понимающие законы веры, не говоря уже о бандитах, ворах и мошенниках, желающих поживиться на празднике. С раннего утра Пилат был на ногах; только убедившись, что его приказы выполнены, и в городе все спокойно, он позволил себе небольшой отдых. День обещал быть очень жарким, и Пилат решил немного поспать в портике дворца. Этого было достаточно, чтобы восстановить силы: по давней привычке, он мог спать в такие напряженные дни всего по два-три часа, и его голова оставалась ясной и холодной.

Однако сегодня ему не удалось отдохнуть: его разбудил робкий голос раба:

– Господин! Проснись, господин!

– Что случилось? – бодро спросил Пилат, будто и не спал. – Говори!

– Господин, твоя жена Прокула желает тебя видеть, – доложил раб, боясь смотреть ему в глаза.

– Дурак! Я приказал разбудить меня, если в городе случится мятеж, а ты будишь меня из-за прихода женщины! Я прикажу тебя высечь, – раздраженно сказал Пилат.

– Как будет угодно господину, – раб низко склонился перед ним.

– Что стоишь, как столб? Зови ее, а потом пойдешь к надсмотрщику и скажешь, что я велел дать тебе дюжину плетей, – приказал Пилат.

– Слушаюсь, господин, – еще ниже склонился перед ним раб.

– Не наказывай раба, это я упросила его доложить обо мне, – сказала Прокула, войдя в портик.

– Раб должен служить только одному господину, – сухо ответил Пилат. – Зачем ты пришла?

– Я понимаю, что сейчас не лучшее время для просьб, но откладывать было нельзя. Сегодня утром стража задержала проповедника из Назарета; его уже судил синедрион и приговорил к смерти. По закону его теперь передадут тебе для утверждения приговора и казни; я умоляю, пощади его! – горячо проговорила Прокула.

– Сколько событий произошло, а я ничего не знаю. Префект обо всем узнает последним, его супруга знает больше, чем он, – иронически заметил Пилат.

– Ко мне приходила жена Назаретянина, она плакала и просила за него. Это добрая женщина, она помогает мне в сиротских заведениях, – объяснила Прокула.

– О, боги, сиротские заведения! Кто их придумал и для чего? – правая щека Пилата дрогнула, и рот перекосился, что означало смех, ибо префект не умел смеяться, как все люди. – Раньше мы не знали таких заведений, и что же? Из сирот выживали сильнейшие, а слабые погибали естественным образом, – разве это не шло на пользу людскому роду? Но потом кто-то додумался опекать сирот, так что слабые будут вечной обузой для сильных. Мало того, мы заботимся о сиротах из других народов, и тратим на это наши деньги. А я, вот, не мог найти деньги, чтобы построить водопровод и подвести чистую воду в Иерусалим, а когда взял их из казны Храма, иудеи взбунтовались.

– Ты сделал много хорошего в Иудее, – польстила ему Прокула.

– И за это меня ненавидят, – правая щека Пилата вновь задрожала.

– Тебя никогда не волновало мнение толпы, так будет верен себе и на этот раз, – сказала Прокула. – Поверь мне, Назаретянин не опасен, он проповедует добро.

– Но ведь за что-то его приговорили к смерти? – возразил Пилат.

– Я не знаю подробностей, но наверняка это ошибка или наговор. Я редко прошу тебя, но сейчас пришла с просьбой: спаси Назаретянина! – взволнованно воскликнула Прокула.

– Я не буду вмешивать в это дело: оно касается лишь иудеев, пусть сами разбираются между собой, – недовольно бросил Пилат. – Разговор окончен, ступай!

– Я не рабыня, чтобы ты так обращался со мной! – возмутилась Прокула, и в ее глазах сверкнул огонь: – Ты забыл, кто мой дед; ты забыл, кто мой приемный отец? Если бы не я, тебе никогда не стать префектом, но ведь я могу написать императору, что он ошибся в назначении.

– Даже так? – прищурился Пилат. – Ты готова навредить своему мужу во имя какого-то бродячего проповедника?

– Ты все равно не поймешь… Просто сделай, что я прошу, – и обещаю, что в следующем письме к императору я отзовусь о тебе наилучшим образом. А иначе… Ты сам понимаешь, что будет иначе, – Прокула выразительно посмотрела на него, резко повернулась и ушла.

– Canis! – вполголоса выругался Пилат.

* * *

Префект пожелал лично допросить проповедника из Назарета и приказал принести все имеющиеся записи по этому делу. Пока Назаретянина вели во дворец, Пилат бегло ознакомился с ними; тут его щека опять дрогнула; небрежно бросив свитки на стол, он раскинулся на широком деревянном кресле. В портик вошел, между тем, большой рыжий кот: гордо выгибая спину, он приблизился к Пилату и бросил к его ногам пойманную мышь.

– Вот и ты, – сказал Пилат. – А, да у тебя была удачная охота! Молодец! Но смотри, твоя жертва еще жива.

Очнувшаяся мышь задергалась и попыталась бежать, но кот одним прыжком настиг ее и придавил лапой, потом выпустил, потом снова придавил, – а после упал на спину и стал крутиться направо и налево, будто не замечая мышь, однако едва она поднималась, как снова хватал ее.

– Ты свою добычу не упустишь, – одобрительно проговорил Пилат, почесывая кота за ухом.

На лестнице раздались тяжелые шаги солдат.

– Ты позволишь, префект? Доставили Иисуса Назаретянина, осужденного судом синедриона, – доложил начальник стражи.

– Давайте его сюда, а сами подождите там, – Пилат махнул рукой в сторону сада. – Я вас позову.

…Пилат молча рассматривал Иисуса, стоявшего перед ним.

– Ты не похож на иудея, – скорее, на галла или германца, – сказал префект на чистом арамейском языке. – Ты понимаешь арамейский? Как звали твоего отца, откуда он родом?

– Я связан, – Иисус приподнял руки, скрученные веревками за спиной.

– Разве это мешает тебе говорить? – возразил Пилат. – Я задал тебе вопрос.

– Моего отца звали Иосиф, он родом из Назарета.

– А мать?

– Ее зовут Мария, она тоже из Назарета.

– Но ты не похож на назаретянина, – повторил Пилат. – Воспитан в иудейской вере?

– Да.

– Твое имя Иисус?

– Да.

– Обычное иудейское имя… Ладно, оставим это. Расскажи, как стал проповедником.

– Это долгая история.

– Ты торопишься умереть? Ты приговорен к смерти, ты забыл? – щека Пилата слегка подернулась. – Впрочем, говори кратко; день будет трудным, у меня много дел.

– Я видел, как плохо живут люди, – и не только из-за бедности и лишений, а потому что потеряли веру в правду и справедливость. Я решил принести им утешение и надежду, – ответил Иисус.

– Похвально, – сказал Пилат. – Ты сам придумал свое учение?

– И да, и нет. Я долго постигал мудрость иудеев, эллинов, индийцев, а потом все это будто засияло во мне животворным огнем. Я прозрел и хотел, чтобы люди тоже прозрели, прикоснувшись к этому огню.

– Или сгорели, – вставил Пилат. – В огне ведь сгорают.

– Кому что дано.

– Ты жесток, Иисус из Назарета, – Пилат посмотрел на него из-под опущенных век. – Ты обрекаешь на гибель тысячи людей, – и тех, кто пришел к тебе, и тех, кто не пришел. Ты более жесток, чем ваш иудейский Бог: ведь он карает лишь тех, кто не признает его.

– Многие хотят пройти через тесные врата, но мало кому это удается, – сказал Иисус.

– Зачем же ты сделал врата такими тесными? – возразил Пилат. – Я прочел кое-какие из твоих проповедей, – он показал на свитки, лежащие на столе. – Ты говоришь о невозможных вещах. «Покиньте дом и семью, раздайте все ваше богатство бедным, живите, как птицы небесные, которые не сеют и не жнут, но сыты бывают». Но сколько людей смогут так прожить и долго ли они проживут?.. «Любите всех, и врагов ваших любите, как самих себя». Значит, если в мой дом ворвутся враги и будут насиловать и убивать мою жену, до смерти замучают детей, – я должен любить этих врагов?

– Воздаяние свершится не в этом мире, – убежденно сказал Иисус.

– Но живем мы в этом мире, – возразил Пилат.

– Он не вечен, он преходящ.

– Возможно, но пока мы живем именно в нем, и будет ли иной мир, не знаем, – а ты учишь так, как будто уже видишь конец света, – с иронией заметил Пилат.

– Он будет, – уверенно сказал Иисус.

– Поживем – увидим… Но меня сейчас больше интересуют не твои проповеди всеобщей любви, а то, что ты говорил о государстве. Скажи мне, как ты относишься к земной власти: не бойся, нас никто не слышит, – вкрадчиво произнес Пилат.

– Она лишена совершенства, – сказал Иисус, отведя глаза.

– Не лукавствуй, ты же осуждаешь лукавство, – сказал Пилат. – Отвечай прямо.

– Земная власть – неизбежное зло, – ответил Иисус, посмотрев на Пилата.

– Золотые слова! – щека Пилата дернулась, и рот его искривился. – Без сильной власти люди перерезали бы друг друга или стали бы легкой добычей варваров. Только государство спасает нас от хаоса и кромешной тьмы. Зачем же ты выступаешь против него?

– Я не выступал, – сказал Иисус.

– Опять лукавствуешь; у нас откровенный разговор, чего ты боишься? Да, ты не призывал к его свержению, но в твоих проповедях государство – зло, несовместимое с добром. Ты покушаешься на устои, на которых держится государство, ты пытаешься заменить его законы своими… Тебя предал один из твоих учеников; ты понимаешь, почему он это сделал? Он здравомыслящий человек, он поддерживает власть, а ты несешь разрушение, поэтому ты опасен для любой власти – и иудейской, и римской, – с угрозой сказал Пилат.

Наступило молчание.

– Ты ведь женат? – внезапно спросил Пилат.

– Да.

– И дети есть?

– Мальчик и девочка.

– Куда ты полез? – скривился Пилат, не в силах сдержать злость. – Ты мог бы хорошо жить со своей семьей: ты разбираешься в законах, умен, владеешь искусством врачевания. Ты был бы уважаемым обеспеченным человеком; куда ты полез?

– Я не мог иначе, – ответил Иисус и улыбнулся впервые за сегодняшний день.

Пилат сжался, как от удара.

– Что же, ты сам выбрал свою судьбу, – глухо пробормотал он.

Вновь наступила пауза, затем Пилат выпрямился в своем кресле и сказал сухо и официально:

– Последние вопросы. В твоем деле говорится, что ты называл себя царем Иудейским, – это правда?

– Это не мои слова.

– Но свидетели утверждают, что ты так говорил.

– Это не мои слова.

– Далее: ты хотел разрушить иерусалимский Храм?

– Нет, я сказал, что он будет разрушен, если народ и власть не одумаются.

– В этом ты прав. Но слова о разрушении, все же, были сказаны?

Иисус молчал.

– Ты сам выбрал свою судьбу, – повторил Пилат, потом крикнул: – Стража! Уведите его! – и отвернулся от Иисуса.

– Прощай, префект, – Иисус с жалостью посмотрел на него и вышел.

Иисус исцеляет женщину. Фреска из римских катакомб

Оставшись один, Пилат глубоко задумался; рыжий кот, мурлыча, подошел к нему и стал ласкаться. Гладя его, Пилат спросил:

– А где твоя мышь? Съел? Правильно, сильные поедают слабых, так и должно быть. Этот проповедник хочет, чтобы было иначе, но тогда действительно наступит конец света. Я бы расправился с этим безумным мечтателем быстрее, чем ты с мышью, но Прокула? Она пожалуется императору, а на меня и без того много доносов.

Знаешь, что я сделаю? Тебе я могу признаться, мой друг, – я отдам Назаретянина на суд народа. На Пасху народ имеет право помиловать одного из осужденных на смерть преступников, так пусть он и выбирает: у нас в запасе есть разбойник, которого должны казнить. Впрочем, выбор очевиден: синедрион не допустит помилования Иисуса, и сумеет настроить народ соответствующим образом. А Прокуле я скажу, что не смог ничего поделать, – ведь таков обычай в этой стране. Я могу даже выступить в защиту Назаретянина, все равно это уже ничего не изменит…

Ну что, Прокула, думала прижать меня к стене? Глупая женщина! Я, Понтий Пилат, римский всадник и префект Иудеи, несокрушим, ибо на таких, как я, держится власть! – правая щека его задрожала, и рот перекосился еще больше, чем прежде.

* * *

– Эй, царь Иудейский! Где твое войско? Почему никто не пришел спасать тебя? – говорили римские солдаты Иисусу, собирая его на казнь. – Осторожнее с ним, он царских кровей, еще прогневается!.. Не сердись, царь Иудейский, помилуй нас, несчастных!.. А давайте его коронуем, почему он без короны? Тут растет терновник, совьем из него царский венец, – неплохая будет корона!.. Надевай ему на голову, – вот так! Что нравится, – теперь ты настоящий царь!

Иисус молчал; его левый глаз заплыл от огромного синяка, на скуле кровоточила ссадина, спина была исхлестана бичом.

– Хватит развлекаться, все равно он вас не понимает, – сказал высокий худой сотник по прозвищу «Лонгин». – Целый день, что ли, с ним возиться? Ведите его и этих двух злодеев на Лысую гору, – он показал на Гестаса и Дисмаса, убийц и воров, арестованных двумя днями раньше.

– Ха! – закричал Гестас, догадавшись, что сотник говорит о нем. – Сейчас умру от смеха! Мы должны были сдохнуть вместе с Варравой, нашим славным вожаком, который зарезал больше людей, чем мясник – овец. А подохнем в компании с этим блаженным, – какое поругание разбойничьей чести! Опомнитесь, римляне!

– Твой народ помиловал Варраву, – сказал Лонгин, мешая латинские и арамейские слова, – а этого, – он кивнул на Иисуса, – приговорил к смерти. При чем здесь Рим?

– Народ! Тьфу! – презрительно сплюнул Гестас. – Стадо баранов, которых надо резать или стричь! Вам ли, властям, и нам ли, разбойникам, не знать этого?

– Не кощунствуй, брат, – сказал ему Дисмас. – Прими смерть достойно.

– Плевал я на смерть! Мы с ней близкие знакомые, чего мне ее бояться?.. Ну, римляне, что застыли? Давайте кресты, берите молотки, гвозди, веревки, – все что нужно для великолепного распятия! Становится слишком жарко, чего вы ждете?

Лонгин подал знак и на спины осужденным взвалили кресты; затем солдаты окружили преступников и вывели их из дворцовых ворот.

– Ох, тяжеленько тащить этот крест! – простонал Гестас. – Помог бы кто!

Толпа, стоявшая у дворца, бросилась к ним и прорвала цепь солдат; Гестас опустил голову, ожидая нападения, но никто не тронул их с Дисмасом – люди подбежали к Иисусу и принялись бить его.

– Предатель! – кричали они. – Он хотел разрушить Храм; он осквернил нашу веру! Он выступил против народа! Бейте его, не жалейте, – из-за таких, как он, все наши беды!

Иисус упал на землю; он не мог подняться, придавленный крестом, но его били и лежащего.

– Гоните их прочь! – приказал Лонгин солдатам. – Сомкнуть цепь, иначе мы не доведем его живым: он должен быть казнен по закону, а не растерзан толпой!

– Эй, ты, Назаретянин, видишь, как тебя встречают! – осклабился Гестас. – Ты сильно насолил народу; я не слышал твоих проповедей, но что-то в них не так.

Иисус с трудом поднялся с земли. Окровавленный, весь в пыли, он ответил Гестасу:

– Они не ведают, что творят.

– Да что ты? – хрипло расхохотался Гестас.

– Перестань, чему ты радуешься? – с укоризной проговорил Дисмас. – Мы с ним товарищи по несчастью.

– Ну уж нет! Если бы не этот проклятый крест, – Гестас поправил его на плечах, – я бы тоже влепил ему. Не высовывайся, не мешай людям жить, как они хотят.

– Но кто понесет крест Назаретянина? Сам он так избит, что не дотащит, – не нам же трудиться за него? – сказал Лонгин. – Эй, вы, кто из вас поможет этому преступнику донести крест до Лысой горы? – на ломанном арамейском крикнул он толпе.

– Пусть сам тащит! Подгони его бичом! Копьем его коли! Никто ему не поможет, – ответили из толпы.

– Люди, опомнитесь, что вы делаете? – воскликнула женщина в темной низкой накидке, и Иисус вздрогнул, услышав ее голос. – Пожалейте его, помогите ему, – и вам это зачтется перед Богом!

– Бог проклял его, зачем жалеть? – возразили в толпе. – Угомонись, женщина!

– Тащите сюда вон того, коренастого, что стоит под смоковницей! – сказал Лонгин солдатам. – Ты понесешь его крест, и не вздумай возражать, – ткнул он тупым концом копья в грудь этого человека.

– Как тебя зовут? – спросил его Иисус.

– Симон из Киринеи, – ответил он.

– Прости, что принимаешь мою тяжесть, Симон, – сказал Иисус.

– Ладно, чего уж там, – пробурчал коренастый человек.

– Пусть те, кто меня любят, тоже простят меня! – возвысил голос Иисус, разыскивая глазами в толпе женщину в темной накидке.

– Прости и ты, – раздался в ответ рыдающий голос.

– Веди меня, я готов, – Иисус взглянул на Лонгина.

– А для меня помощника найдешь? Сделай милость, добрый римлянин! – глумливо крикнул Гестас.

Лонгин, даже не обернувшись к нему, приказал:

– Вперед! – и отряд, сопровождаемей народом, отправился на Лысую гору.

* * *

– Вы все оставили его, все! – рыдала Магдалина, обращаясь к Филиппу и Варфоломею, которые стояли перед ней в той же комнате дома Лазаря, где они разделили трапезу с Иисусом. – Где вы были, когда его схватили; где вы были, когда его вели на казнь? Он был прав: среди вас нашелся только один решительный человек, да и тот – Иуда!

– Так, видно, было предначертано, – сказал Филипп, а Варфоломей угрюмо прибавил: – Мы пытались спасти его, но он не захотел.

– Он устал, он отчаялся, он не знал, как донести свое учение до людей! – вскричала Магдалина. – А вы, что вы сделали, чтобы помочь ему?

– Мы во всем слушались его, – так же мрачно возразил Варфоломей. – Мы делали, что он говорил.

– Ты же знаешь, что с ним невозможно было спорить; мы подчинялись ему, как послушные дети мудрому отцу, – прибавил Филипп.

Магдалина плакала, они молчали.

– Кто его похоронил? – наконец спросила она. – Мне не дали его погрести; могу ли я теперь умастить его тело благовониями?

– Нашлись добрые люди, которые похоронили его на пещерном кладбище за Дамасскими воротами, – сказал Филипп. – Но благовония не понадобятся, ибо по обычаю тело убитого не умащивается ими, так же как не омывается водой, дабы проклятие Бога пало на убийц.

– Неужели мне будет отказано даже в этом? – Магдалина снова начала плакать. – Неужели я уже никогда не увижу его, пусть мертвого, и не смогу совершить последний обряд над ним?

– Обычай разрешает нам через день отвалить камень над могилой, чтобы убедиться в смерти усопшего, – бывает ведь и так, что хоронят живых, – ответил Филипп. – Но благовония все равно запрещены, если мы соблюдаем закон. Сам Учитель говорил: «Не нарушить я пришел закон, но исполнить его».

– Благовония не понадобятся в любом случае, – загадочно вставил Варфоломей.

– Почему? – Филипп с удивлением посмотрел на него.

– Его тела уже нет в могиле, – ответил Варфоломей.

– Как нет? Он жив?! – в один голос воскликнули Филипп и Магдалина.

– Он будет жить среди нас, – сказал Варфоломей.

– Что это значит? Ответь мне: он жив? – Магдалина схватила его за одежду и стала трясти. – Ответь во имя милосердного Бога!

– Не будь таким жестоким, Варфоломей, – сказал ему Филипп. – Не терзай ее так!

– Он мертв, – ответил Варфоломей и прижал к себе плачущую Магдалину. – Но люди должны думать, что он не умер. Не ты ли упрекала нас, что мы плохо помогали ему? Мы сделаем все, чтобы его учение жило.

– Дай мне в последний раз взглянуть на него, умоляю тебя! – плача, просила Магдалина.

– Это невозможно, – ответил Варфоломей, поглаживая ее по голове…

– Так он мертв? – спросила Магдалина, когда у нее уже не было сил плакать.

– Да, – сказал Варфоломей.

– Он мертв? – повторила Магдалина.

– Он мертв и погребен, – подтвердил Варфоломей.

– Что же, – слабо проговорила Магдалина, – тогда я уеду, я не могу оставаться здесь. Возьму детей и уеду.

– Это лучшее, что ты можешь сделать, – согласился Филипп. – Поезжай в Галлию, там тебя примут.

– Почему в Галлию? – спросила она.

– Там легче затеряться. В южной Галлии у меня живет родня, – я попрошу, чтобы они приняли тебя, – объяснил он.

– Спасибо тебе, Филипп, ты всегда был добр ко мне, – ответила Магдалина.

– Никто из нас не забудет тебя, ведь ты была его женой, – сказал он.

– Не беспокойся о будущем: ни ты, ни твои дети не будут знать нужды, – прибавил Варфоломей.

– Спасибо вам; простите, если я была с вами жестока, – поклонилась им Магдалина.

– И ты нас прости, – поклонились они ей.

* * *

– Так вы его перезахоронили? – спросил Филипп, когда они с Варфоломеем шли от дома Лазаря.

– Да, только не надо об этом болтать, – грубовато ответил Варфоломей.

– Разве я болтун? – обиделся Филипп.

– Не слушай меня: я не знаю, что несу! Эти дни я сам не свой, – виновато сказал Варфоломей.

– Но почему ты не позволил Магдалине проститься с ним?

– Жара, – коротко ответил Варфоломей. – Тело уже тронуто разложением.

Некоторое время они шли молча.

– Мы предчувствовали беду, но удар оказался слишком силен, – со вздохом сказал затем Филипп.

– Это правда, и вина наша слишком велика: как мы не спасли его?! – Варфоломей ударил себя в грудь и вдруг заплакал. – Если бы можно было все переменить!

– Нам не дано знать – можно было бы или нет, – возразил Филипп. – Но мы не оставим его дело: везде и всюду мы будем проповедовать учение Иисуса. Матвей уже пишет повесть о его жизни: он начал с последних дней, пока впечатления не остыли, а потом хочет присоединить этот рассказ к повествованию о предыдущих событиях.

– Наверное, сочиняет напропалую? – проворчал Варфоломей, вытирая слезы. – Он у нас сочинитель.

– Да, это есть, – подтвердил Филипп. – Матвей с гордостью показал мне, что у него получилось, – так он напрочь умолчал о том, что свою последнюю ночь Иисус провел с Магдалиной, зато придумал молитву в Гефсиманском саду. Пишет, как Иисус там молился Богу, как просил отвести «чашу сию». Очень красиво и трогательно, но я спросил: если Иисус был в саду один и никому не рассказал об этом, то откуда Матвей узнал про эти подробности? Он смутился было, а потом ответил: «По наитию!».

– Представляю, что он напишет… – протянул Варфоломей. – Трудно будет потом отделить выдумку от правды.

– Может быть, я тоже когда-нибудь возьмусь за перо, однако не обещаю, что моя повесть будет предельно правдива: есть высшие соображения, которые нельзя отбросить, – сказал Филипп. – Но клянусь, что о Магдалине я не забуду: эта женщина достойна правдивого рассказа.

– Это так, – кивнул Варфоломей. – Но ты говорил о проповедях «везде и всюду»? – спросил он.

– Мы решили с Андреем, что когда пройдет положенный срок поминовения, мы, ученики Иисуса, должны бросить жребий, кому куда идти с проповедью. Ты согласен? – спросил он.

– Еще бы! Буду ничтожной тварью, если откажусь, – ответил Варфоломей. – Я хочу пострадать за Учителя, и хотя бы этим искупить вину.

– Страдания за правду укрепляют ее, – сказал Филипп. – Слово правды должно звучать, даже если мир не хочет слышать его.

– Он услышит нас, брат, он услышит! – ответил Варфоломей.

Дети Иисуса

О детях Иисуса, его сыне и дочери, рассказывается в преданиях, не признанных официальной церковью. Тем не менее, они живут в веках, особенно во Франции (в римские времена называемой Галлией), куда, согласно этим преданиям, приехали после казни Иисуса его жена Мария Магдалина с детьми.

– Вина, вина, еще вина! – кричал высокий молодой человек трактирщику. – И не думай, что мы пьяны и не разберем, что ты нам подаешь. Мой отец завещал в конце трапезы подавать лучшее вино.

– Он превращал воду в вино, а этот бестия – вино в воду! – воскликнул его товарищ. – С каждым кувшином вино все жиже и жиже.

– Господам угодно шутить, – осклабился трактирщик. – Я подаю вам отборное выдержанное вино, ни у кого вы не найдете такое.

– Не осквернит в уста входящее, а осквернит из уст исходящее, – назидательно проговорил высокий молодой человек. – Твои слова так же лживы, как твое вино. Ты не спорь, а пошевеливайся, – видишь, нас жажда мучит!

– Иосиф, а твой отец правда был святым? – спросила девица с полуоткрытой грудью и распущенным волосами, одна из тех, что была в этой веселой компании.

– О нем много чего рассказывают, но я не могу этого ни подтвердить, ни опровергнуть, – высокий молодой человек пожал плечами. – Когда он погиб, мне и трех лет не было.

– Ну, уж Иосиф-то у нас точно не святой! – захохотал его товарищ. – Если он и исполняет заповеди, так лишь о вине и любви.

«Сидящий Христос» из Чивита Латина (Национальный музей Рима), выведенный в образе античного философа

– Может быть, это самое хорошее, что мой отец оставил нам, – улыбнулся Иосиф. – Моя мать вечно нудит: помни заповеди отца, помни заповеди отца! А как я могу помнить, если я ничего не помню? Иногда меня одолевают сомнения, а был ли он на самом деле? О нем ходят всякие небылицы: и по воде он ходил, и мертвых воскрешал. Где вы видели такое?

– Говорят, он был Богом, – возразила девица с распущенными волосами.

– Все толкуют про богов – и египтяне, и греки, и римляне, и наши евреи, которые для удобства заменили множество богов единым богом; мы практичный народ, – сказал Иосиф. – Но ты когда-нибудь встречала Бога?.. Вот и я не встречал, и он, и она тоже, – Иосиф показал на своих товарищей и подружек. – Бывают такие, кто утверждает, что видели, но это лишь видения; когда я напьюсь, я чего только не вижу. На земле нет богов, но их нет и на небе: умные греки изучили небо и нашли там светила, подобные Солнцу, и планеты, подобные Земле, но богов не нашли.

– Тсс, тихо! – перебил Иосифа его товарищ. – За такие слова в два счета предстанешь перед судом старейшин и вылетишь из общины.

– О, да, вера подкрепляется страхом, и есть люди, которые следят, чтобы он не ослабевал! – усмехнулся Иосиф.

– Хватит! – сказал его товарищ. – Тебя все время заносит куда-то… Для чего мы собрались: разве, чтобы вести беседы о божественном?

– Это верно, – согласился Иосиф. – Но что поделаешь, если я сын своего отца, и стоит мне появиться где-нибудь, со мной тут же начинают говорить о нем? Кто бы знал, как мне это надоело – я хочу быть самим собой… Ну их, давайте пить и веселиться! In vino veritas – вот единственная истина, которую я признаю. Садись ко мне поближе, милая, – он обнял девицу с распущенными волосами. – Твои поцелуи сладки, как мед, твои объятия горячи, как лучи июльского солнца… Вина, трактирщик!

* * *

– Ай, София! Неужели ты наденешь римское одеяние? – хлопнула себя по щекам маленькая черноволосая девушка, обращаясь к своей высокой красивой подруге.

– Еще как надену! – с вызовом ответила она. – Почему мы должны с головы до ног закутываться в наши нелепые одежды, разве нам нечего показать? Господь даровал женщине ее прелести не для того, чтобы она прятала их. Римлянки – молодцы, они выставляют напоказ все что можно, и мужчины сходят от них с ума.

– Но если тебя увидит кто-нибудь из старейшин? – испуганно сказала маленькая девушка.

– Они меня не узнают: на голову я надену парик, а лицо накрашу, – ответила София. – Имя у меня греческое, и если кто-то обратится ко мне, все решат, что я гречанка, следующая римской моде.

– Кто-то! Знаю я этого «кого-то», – усмехнулась маленькая девушка. – Как тебя не надоедает менять поклонников – вот теперь римлянин. Но что скажет твоя мать?

– Она в молодости была блудницей, неужели тебе неизвестно? – София искоса взглянула на подругу. – О, нет, я не осуждаю ее: она познала многих мужчин, прежде чем нашла своего единственного, любимого! Хорошо, когда он, этот единственный, встретится с первого раза, но такое редко случается – так не лучше ли искать и ошибаться, чтобы, в конце концов, найти его, чем всю жизнь маяться с нелюбимым человеком? Наша вера ни во что не ставит женщину, никому нет дела до ее чувств, но у римлян все по-другому: у них женщина может сама выбирать, кого любить, хотя тоже не без глупых ограничений.

– Все равно твоей матери это вряд ли понравится – боже, как она ругала тебя, когда ты проводила время со своим прежним воздыхателем! – воскликнула маленькая девушка.

– Поэтому я и пришла к тебе, чтобы одеться подальше от ее глаз, – улыбнулась София. – Мать вечно твердит о моем отце: «Он бы этого не одобрил, вспомни о его заповедях». Но он говорил: «Любите друг друга, бог есть любовь», – и был прав.

– Поговаривают, что он сам был Богом, – робко произнесла маленькая девушка.

– Ха, Богом! – засмеялась София. – Разве Бог мог вступить в связь с земной женщиной? Раввин рассказывал, что когда-то ангелы небесные вступали в связь с земными женщинами, и Бог проклял ангелов за это и низверг с небес. Неужели Бог забыл об этом? Если мой отец был сыном Божьим, значит, моя бабушка переспала с Богом, а потом моя мать переспала с его сыном. Не слишком ли много для одной семьи?.. Нет, мой отец был земным мужчиной: у моей матери до сих пор прерывается дыхание и вздымается грудь, когда она вспоминает о нем.

– А ты совсем не помнишь его? – спросила маленькая девушка.

– Откуда? Когда его распяли, мне не было и двух лет, – вздохнула София. – Какая жестокость: он призывал к любви, а его заживо прибили гвоздями к кресту!

– Его распяли римляне, а ты теперь встречаешься с римлянином, хорошо ли это? – покачала головой маленькая девушка.

– Он был распят по приговору синедриона, римляне лишь исполнили приговор, – возразила София. – Да и какая разница: римляне, евреи?.. Если бы не они, так кто-нибудь другой; в людях много жестокости и злобы. А я не хочу быть жестокой и злобной: я хочу любить и быть любимой, – разве это преступление? Я-то как раз следую заветам отца, и если бы все поступали подобно мне, мир стал бы добрее… Ну, как? Идет мне римское одеяние? Что скажешь?..

* * *

– Дети – наше наказание, – сидя на лавочке во дворе своего дома, говорила соседке Магдалина, мать Иосифа и Софии. – Каких страданий нам стоит выносить, родить, выкормить и вырастить их, а какая за это благодарность?.. Мать знать не хотят, мои слова для них ничего не значат. Был бы жив отец, такого не было бы.

– Да, да, да! И у меня так же, – кивала соседка. – Я тоже растила детей без мужа, он погиб на войне, – намучилась, ужас! А что получила? Дочери – отрезанный ломоть, вышли замуж и забыли про меня, но и сыновья не лучше, – помощи не допросишься.

– Твои хотя бы ведут себя прилично, а мои… – Магдалина поправила платок на голове. – Сын не желает работать, одни гулянки на уме, – и откуда он только берет деньги, уж не ворует ли?.. Дочь помешалась на любви: сегодня один ухажер, завтра другой, – мне перед людьми стыдно.

– Раввин давеча говорил об этом, – вставила соседка.

– Вот видишь! – всплеснула руками Магдалина. – Выгонят нас из общины, что станем делать?.. Будь жив их отец, они вели бы себя по-другому: одного его слова было бы достаточно. Если бы ты слышала его! Люди бросали свои дела и шли за ним, послушав, что он говорит; я сама пошла за ним и ни разу об этом не пожалела. Я любила его, он был моим единственным мужчиной…

Да, единственным, – с вызовом сказала она, уловив иронический взгляд соседки, – потому что только его я любила. Я отдалась ему вся – и телом, и душой, – я согрела его своими ласками. Он был одинок до встречи со мной: даже родная мать была холодна с ним, предпочитая ему других своих детей, и отец был с ним суров. Ходили слухи, что мать родила Иисуса от какого-то римлянина, но это ерунда: она была слишком набожна, чтобы изменить мужу. К тому же, они жили в маленьком городке, где все на виду.

– Нынче ходят слухи, что он – сын Божий, – сказала соседка.

– Если по духу, то да, – согласилась Магдалина. – Дух его был свят, но плотью и кровью мой Иисус был настоящим мужчиной, можешь мне поверить! Я была счастлива с ним как женщина, – ты меня понимаешь?

Соседка смущенно засмеялась:

– Мне ли не понять: сама была замужем, и мой муж тоже был неплох.

– Когда Иисус погиб, я едва не лишилась ума: такая тоска напала, что я хотела наложить на себя руки, – тяжело вздохнула Магдалина. – Лишь мысль о детях спасла меня, лишь для них я продолжала жить, но вот они выросли, и что? Позорят меня, позорят отцовское имя.

– Ах, дети, дети! – укоризненно пробормотала соседка.

– В двенадцать лет Иисус ушел из дома, жил своим трудом и тем малым, что давали ему добрые люди, слышавшие его проповеди. Он многого натерпелся, познал нужду, голод и холод, людскую несправедливость, но никогда не совершал дурного; он призывал к добру и любви, и сам был примером добра, – говорила Магдалина. – Его слова попадали в самую душу, за ним шли ученики. Но где они были, когда римляне схватили его? Все предали его, никто не попытался спасти – до сих пор не могу простить им этого!

– Но ты рассказывала, как они помогли тебе бежать из Иерусалима после казни твоего мужа и помогли устроиться здесь, в Галлии, – возразила соседка.

– Это было, – согласилась Магдалина, – но затем они повели себя странно: стали убеждать меня, что Иисус не был моим мужем, а мои дети – не его дети. Говорить это мне, его жене перед богом и людьми! Это было бы смешно, если бы не было так обидно.

– Мне это непонятно, – сморщила лоб соседка. – Мы знаем, что Моисей не был Богом, не был и сыном Божьим, но через него Бог передал свои заповеди. Зачем же твоего мужа называют Богом?

– Видимо, от недостатка веры, Те, кто называют себя его учениками, не способны поверить Иисусу-человеку, не способны поверить его заповедям. Им нужен Бог, им нужны чудеса, чтобы обрести веру, – подумав, ответила Магдалина. – Ты не поверишь, но они все время толкуют о воскрешении Иисуса, а без этого не признали бы его учение. Они упиваются страданиями Иисуса – даже хотят сделать крест, на котором его распяли, символом своей веры. Какое кощунство, какое надругательство над памятью моего бедного мужа!

– Бедный Иисус, – загрустила соседка. – Терпел при жизни, терпит и после смерти.

– Бедный Иисус, – повторила Магдалина, вытирая слезы.

* * *

В трапезном зале римского дома возлежали друг напротив друга София и ее новый возлюбленный-римлянин. Раб принес им еду и стал наливать вино, но споткнулся и пролил его на пол.

– Как ты неловок! Спотыкаешься на ровном месте! – вскричал римлянин. – Пойди к надсмотрщику и скажи, чтобы он тебя выпорол.

– Слушаюсь, господин, – склонился раб.

– Прости его, – сказала София. – Какие пустяки! Разве раб не такой же человек, как мы?

– Уходи! – приказал римлянин рабу. – На этот раз ты не будешь наказан, – и, когда он ушел, спросил Софию: – Ты, верно, читала Сенеку? Он пишет, что рабы не другие существа, а наши товарищи. Они любуются тем же небом, дышат тем же воздухом, живут и умирают, как мы. Природа создала нас родными друг другу, поскольку она сотворила нас из одной и той же материи и для одних и тех же целей. Так говорит Сенека, но это опасные слова, рабы не должны их слышать.

– Я не читала Сенеку, но так же говорил мой отец, – улыбнувшись, сказала София. – Я его совсем не помню, но мне рассказывала мать. Все люди равны перед Богом, а если и есть различия, то только из-за того, плохой человек или хороший. Но и плохих людей нельзя отвергать, их надо жалеть и любить.

– Кем был твой отец? – спросил римлянин.

– Плотником, – ответила София. – В юности он обошел много стран, побывал даже в Индии, и ему открылась истина. Он стал проповедником, у него были ученики. Правда, они предали его, когда он попал под суд и был приговорен к казни.

– Его казнили? – удивился римлянин. – За что?

– По ложному обвинению: будто бы он замышлял захватить власть и разрушить храмы. Это он-то? – горько усмехнулась София. – Мать говорила, что во всем мире не было человека добрее его.

– Как его звали? – спросил римлянин, начиная догадываться, о ком идет речь.

– Иисус. В нашем народе много Иисусов, поэтому моего отца называли Иисусом из Назарета, – отвечала София.

– Уж не тот ли это Иисус, которого сейчас называют по-гречески «Христосом», то есть «помазанником»? – сказал римлянин.

Иисус среди учеников. Фреска из римских катакомб

– Да, его так сейчас называют, но это звучит как издевательство: чей он помазанник, кто его помазал? – София повела плечом. – Он нес людям то, что сам пережил и прочувствовал, а они хотят видеть в нем что-то иное.

– А тебе известно, что его последователи создают тайные общества, нападают на священнослужителей, оскверняют наши храмы? – все более мрачнея, спросил римлянин. – В Риме было уже несколько подобных случаев, были они и в других городах.

– Мой отец никогда не призывал к этому! – горячо сказала София. – Он был против какого-либо насилия, не допуская его даже в помыслах, – поэтому тот, кто хоть пальцем обидит другого человека, не может считаться последователем моего отца. И, конечно, отец не призывал создавать никакие общества во имя веры. Он, наоборот, говорил, что человек должен обращаться к Богу наедине. «Когда молишься, уйди в свою комнату, закрой за собой дверь и помолись Богу», – так передала мне мать его слова.

– Не удивительно, что ученики твоего отца предали его: такие проповеди не от мира сего, – язвительно заметил римлянин. – Люди это стадо, им нужен пастух и злые собаки, чтобы они не разбрелись кто куда и не погибли поодиночке. Мне жаль твоего отца, но, похоже, он был первым и последним, кто в точности следовал его идеям.

– Он и сам так сказал: «Я есть альфа и омега, первый и последний», – вздохнула София.

– Твой отец мог быть трижды святым, но его последователи опасны; общение с ними запрещено наши законами, – нахмурился римлянин. – Извини, я забыл, меня ждут неотложные дела. Тебе придется уйти.

– Я понимаю: неотложные дела, – избегая смотреть на него, София встала с лежанки и пошла к дверям.

– Прощай, – сказал римлянин.

– Прощай, – ответила она, не обернувшись, и проговорила про себя: – Не первый и не последний…

* * *

– Давай споем! Ну, давай споем! – уговаривал своего товарища Иосиф, привалившись к чьему-то забору на темной улице.

– Ты с ума сошел, ночь уже, – отказывался товарищ. – Хочешь, чтобы нас забрала ночная стража?

– Нет, не хочу, – покачал головой Иосиф. – Я хочу петь.

– Выгонят тебя из общины, – укоризненно сказал его товарищ. – Помяни мое слово – выгонят!

– Ты глуп. Ты мой друг, я тебя люблю, – хочешь, я тебя поцелую?.. – но ты глуп, – криво улыбнулся Иосиф. – А наш раввин умен, и другие раввины умны. Не понимаешь? Все просто: пока я, моя мать и сестра живем у всех на виду, кто поверит, что мой отец – сын Божий? Раввины готовы признать его пророком, но сыном Божьим – никогда! Но те, кто называют себя его учениками, только и твердят, что он Бог. Сейчас стали появляться писания, в которых сказано, что он Бог и сын Божий; я читал одно такое – мой отец в нем сам говорит это о себе. Вот бы он посмеялся, – а может, не посмеялся, – если бы прочел! Нашего исчезновения – моей матери, и, особенно, моего с сестрой, – хотели бы как раз эти мнимые ученики отца, а раввины простят мне что угодно, и чем хуже я себя веду, тем лучше для них. Я их не осуждаю! Они пекутся о благе нашего народа, который погибнет, если отпадет от своей старой веры.

– А тебе самому не стыдно вести себя так? – спросил его товарищ. – Перед памятью отца не стыдно?

– Ну, ты еще будешь приставать ко мне с нравоучениями! Мать мне все уши прожужжала, и ты туда же? – Иосиф шутливо толкнул его в грудь. – Отвечу: мне не стыдно. Мой отец был нормальным мужчиной, любил женщин и вино, – и я нормальный мужчина. Когда я пью, когда меня видят пьяным, я напоминаю о том, что мы оба люди: я и он. Да, он был великим человеком, – может быть, лучшим на свете, – но человеком! Не надо делать из него Бога, примите, как от человека, учение моего отца; его заповеди человеческие, а не божественные. Я понятно говорю? Ты понял меня?

– Я понял, – сказал товарищ. – Давай, я отведу тебя домой, уже поздно.

– Не хочу домой! – оттолкнул его руку Иосиф. – Пойдем в трактир: в порту есть трактиры, которые не закрываются всю ночь. Вина, еще вина!..

Нерон. Гений и злодей

Император Нерон считается одним из величайших злодеев в мировой истории. Но, по свидетельству современников, он был наделен в то же время выдающимися дарованиями. Писатель, актер, музыкант, философ – Нерон начинал править, окруженный всеобщей любовью и почитанием. Он снизил налоги, отменил смертную казнь, ввел пособия для бедных. Однако проходит всего несколько лет, и Нерон превращается в чудовище…

Мальчик жил недалеко от великого города Рима в доме, окруженном висячими садами. Вечерами слуги выносили ложе мальчика в портик дома, ставили там стол с фруктами и прохладительными напитками. Мальчик любил смотреть на закат, а потом, когда темнело, на яркие звезды на небе. Внизу, в садах, музыканты играли тихие приятные мелодии; слуги, беззвучно ступая, зажигали светильники, и мальчик читал стихи непревзойденных греческих поэтов. Иногда он даже плакал от умиления перед божественной силой муз. Ничего большего не хотел он, чем стать стихотворцем, – и втайне уже сейчас сочинял поэмы.

В одиннадцать лет к нему приставили воспитателя, известного в Риме своим умом, образованностью и красноречием. Как ни странно, этот наставник был к тому же богат и знатен. Он поразился дарованиям ребенка и чистоте его души. «Это – от богов, – думал наставник. – Талант и добро – две нити, связывающие человека с божествами. И он обязан хранить их, иначе судьба будет к нему жестока. Я должен помочь мальчику сохранить священный огонь в его душе». И мальчик скоро оценил заботу и внимание своего воспитателя: тот понимал его мысли и желания, и мальчику было хорошо с ним.

Но детство прошло. Когда мальчику исполнилось семнадцать лет, он стал правителем великой империи. От Британии до Черного моря, от Дуная до Африки его слово приводило в движение сотни тысяч людей; по его приказу строились и разрушались города; он мог у любого отобрать жизнь, – и никто не осмеливался возражать ему. Напротив, все славили имя нового императора Рима – Нерона.

Римский народ, видевший всяких императоров – мудрых и глупых, милосердных и жестоких, дальновидных и недалеких, – присматривался к новому владыке. Нерон, казалось, оправдывал лучшие надежды римлян. Аресты и казни, распространенные при предшественниках Нерона, почти прекратились. Рассказывали, что когда на подпись императору принесли смертный приговор, Нерон долго отказывался подписывать его и лишь под давлением сенаторов сделал это. Ставя свою подпись, Нерон тяжело вздохнул: «Как бы я хотел не уметь писать…»

Сократились налоги, поощрялось развитие ремесла и торговли; хозяйство империи, разоренное предыдущими императорами, постепенно налаживалось. В знак признательности Сенат вынес благодарность Нерону от лица народа и постановил наградить. Император отклонил почетную награду: «Получу ее, когда заслужу».

Увлечения Нерона были безобидными и неопасными: он интересовался искусством, участвовал в состязаниях певцов, играл в театре. Римляне бешено аплодировали императору, втихомолку посмеиваясь над его чудачествами.

Всерьез никто не признавал его таланты. Он действительно пел лучше других состязателей, но лавровый венок победителя заранее ждал Нерона, независимо от качества его пения. Он потрясающе играл трагедийные роли, но публика рукоплескала ему в самые неподходящие моменты действия, не задумываясь над тем, что он играет, и как он играет. Народ не хотел видеть в Нероне артиста, он всегда оставался для народа императором.

При этом артистические занятия Нерона роняли его авторитет в глазах народа и сената: о молодом императоре стали говорить с пренебрежением. Он правил разумно и милосердно, соблюдал законы, но на лицах сенаторов Нерон замечал презрительные усмешки, а народ сочинял о нем издевательские песенки.

* * *

Лишь один человек понимал императора – его бывший воспитатель Сенека. Он одобрял государственную деятельность своего воспитанника и радовался его успехам в искусстве. Особенно Сенеку восхищала доброта императора, которую многие расценивали как слабость. На втором году царствования Нерона Сенека посвятил ему свое сочинение «О милосердии», в котором утверждал, что данное качество является самым важным для правителя.

Нерон. Древнеримский бюст

Только с Сенекой Нерон чувствовал себя естественно и спокойно, только с ним он мог откровенно обсуждать свои проблемы. Советы Сенеки были полезны для императора, и в конечном счете, для империи, поэтому Нерон добился назначения Сенеки на высшую должность в государстве – на должность консула. Помимо власти и почета консульство давало большие доходы. Сенека, и без того имевший огромное состояние, стал богатейшим человеком империи.

– Кто, как не ты, достоин власти и богатства? – говорил Нерон своему наставнику. – Если не ты, то кто сможет распорядиться всем этим справедливо и разумно? Вокруг воры, которые нажили миллионные состояния, обкрадывая государство и народ; злодеи, добившиеся власти гнусными преступлениями! Эти негодяи не могут даже толком распорядиться своим богатством, никому не приносящем счастья и радости, включая их самих. Неужели ты не достоин более высокого положения, чем эти мерзавцы?

Зачитывая в Сенате указ о назначении Сенеки, Нерон ожидал услышать тайный ропот. Ничего подобного. В глазах сенаторов император увидел нечто вроде одобрения. Правитель назначил близкого ему человека на доходное место – все понятно, все так поступают. Но самому Сенеке, конечно же, не простили возвышения; число его врагов и завистников удесятерилось.

Деятельность Сенеки на посту консула еще более усилила ненависть к нему. Он требовал от должностных лиц служения обществу, а достижение личных благ считал второстепенным делом. Он объявил основными принципами власти заботу о простых гражданах и помощь им. Даже к рабам он относился по-человечески.

– Разве они – другие существа, чем мы? – вопрошал консул. – Нет, они – наши товарищи. Они любуются тем же небом, дышат тем же воздухом, живут и умирают, как мы.

Всех людей Сенека называл гражданами Земли, независимо от их происхождения, должностей и званий:

– Вселенная, обнимающая весь мир, образует единство: мы – части единого тела. Природа создала нас родными друг другу, поскольку она сотворила нас из одной и той же материи и для одних и тех же целей.

Враги Сенеки ехидно шептались, что нетрудно сочувствовать беднякам, имея такие богатства, как у него, и можно рассуждать о любви к ближнему, владея тысячами рабов. Сенека отвечал, что одно дело любить деньги в жизни, а другое – любить жизнь с деньгами. Нищета – тяжела для человека, и редко кто может остаться человеком в нищете. И вообще, учить правилам легче, чем жить по правилам.

– Когда я смогу, буду жить, как должно. Пока я все еще веду борьбу со своими пороками. Если бы я жил согласно моему учению, кто был бы счастливее меня? Но и теперь нет оснований презирать меня за хорошие слова и за сердце, полное чистых помыслов, – объяснял Сенека.

Впрочем, его объяснения не хотели слушать. Озлобление против него нарастало. Грабителей и убийц ненавидели меньше, чем Сенеку. Попытки императора вступиться за своего наставника лишь подливали масло в огонь.

Безысходная тоска охватывала Нерона. Он, в свою очередь, начинал ненавидеть римлян. Все его попытки пробудить в них добрые чувства терпели крах. Наивысшую радость они получали, обманывая и обворовывая ближнего своего. Они приходили в восторг, когда звери в цирке рвали в клочья несчастных рабов – и засыпали в театре на трагедии Эсхилла.

Сумрачным стал император. Теперь у него случались вспышки ярости, причуды его сделались не такими уж безобидными. По ночам он гулял по Риму и, не в силах сдержать озлобление, избивал богатых бездельников, возвращающихся с ночных оргий, нищих попрошаек и пьянчуг, готовых на любую подлость за мелкую монету, самодовольных горожан, спешащих домой из публичных домов. И никто из них не пытался сопротивляться Нерону, не вспомнил про свое человеческое достоинство. Они кричали: «Да здравствует император!», когда он бил их.

Тогда Нерон выдумал еще более оскорбительную шутку: он собрал отряд из придворных и принялся по ночам грабить дома этих же придворных; причем, наутро император продавал хозяину ограбленного дома отнятые у него вещи. И по-прежнему никто не возмущался: все делали вид, что они в восторге от ночных забав императора.

– Не существует на свете людей целомудренных и чистых. Большинство только скрывают свои пороки и хитро их маскируют, – горько говорил Нерон Сенеке.

– И я, и ты? – спрашивал Сенека.

– Ты – единственное исключение, а я, должно быть, отношусь к общему правилу, – вздохнул Нерон.

* * *

Однажды император читал придворным поэму о пожаре Трои. Скучающие кислые лица слушателей раздражали Нерона. Прервав чтение, он спросил:

– Неинтересно?

– Очень интересно! Какие великолепные стихи! – фальшиво воскликнули придворные.

Бешенство овладело Нероном.

– Я вижу, что вам неинтересно. Это потому, что вы не представляете, как горит большой город, – сдерживая внутреннюю дрожь, произнес император – Я помогу вам прочувствовать трагическую прелесть поэмы… Начальника городской стражи ко мне! Вот что, любезный, Рим должен загореться. Сегодня, сейчас!.. Что ты на меня уставился? Или ты не понял приказ императора? Выполнять!

Нерон оглянулся на придворных, чтобы посмотреть, не возразит ли кто? Они, пораженные, молчали. Затем самый ловкий из них опомнился и закричал:

– Слава императору!

– Слава императору! – подхватили остальные.

– Ну, и пусть горит это проклятый город вместе с его ненавистными жителями! – с ожесточением заключил Нерон.

Рим горел семь дней. В огне гибли люди, а на балконе императорского дворца Нерон каждую ночь читал придворным поэму о пожаре. Глядя на свои горящие дома, они почувствовали всю трагическую прелесть стиха.

Римляне, потрясенные страшным бедствием, в первый раз осмелились возмутиться против Нерона. Сенаторы, ничего не сделавшие для предотвращения пожара, опасаясь народного гнева, посоветовали императору объявить виновниками трагедии христиан. Массовые казни этих нелюбимых в народе религиозных фанатиков успокоили Рим.

После пожара ненависть к Сенеке достигла своего апогея. Ходили слухи, что это он по наущению христиан подговорил императора поджечь город. Некоторые римляне утверждали, что видели, как Сенека бегал с факелом в руках по предместьям и поджигал дома. Римляне жаждали смерти Сенеки или, в крайнем случае, его изгнания из вечного города. А он и сам не хотел больше находиться в Риме и служить императору. Сенека подал прошение об отставке, которое было принято Нероном.

Подавленный и смущенный прощался Нерон со своим бывшим воспитателем. Мрачен был и Сенека. Оба молчали, да и о чем им было теперь говорить?..

– Я не позволю, чтобы тебе был причинен какой-либо вред! – выпалил Нерон.

– Это твои прощальные слова? – грустно улыбнулся Сенека, уходя из дворца.

Тот вечер император провел в полном одиночестве, никто не знал, что он делал.

* * *

Уехав из Рима, Сенека жил в своем имении недалеко от города. Он рассудил, что если его захотят убить, то найдут, где бы он ни скрывался.

В первое время Сенека часто вспоминал, как он впервые увидел Нерона пятнадцать лет назад, как интересно с ним было тогда, как они гуляли по террасам висячих садов и разговаривали обо всем на свете.

Теперь все переменилось. В собственных владениях Сенека чувствовал себя, как в крепости с разрушенными стенами. Несмотря на то, что он за всю свою жизнь не совершил ни одного злого поступка, врагов у него было больше, чем у самого отъявленного злодея. Беседуя с одним из немногих друзей, приехавшим навестить его, Сенека в досаде говорил:

– Глупо тревожиться, опасаясь того, что может случиться, а может и не случиться, вроде пожара, обвала и других бедствий, которые хотя иногда и случаются, но не угрожают нам постоянно. Надо остерегаться того, что постоянно готово поразить нас – жди каждый день какого-нибудь зла от людей! Гром гремит прежде, чем поднимется буря; здание предвещает свое разрушение треском; дым возвещает о пожаре, – но опасность со стороны людей подкрадывается неожиданно, и чем она больше, тем тщательнее скрывается. Нельзя верить добрым лицам людей. У них только лица человеческие, в душе же они – звери!

Всю жизнь Сенека верил в судьбу; он не стремился ее обмануть, ибо знал, что это бесполезно. Он не боялся смерти, но ему было жаль, что его мысли умрут вместе с ним. Не зная, сколько времени у него осталось, Сенека торопился: он хотел записать свои размышления в надежде, что кто-нибудь прочитает их после его смерти и задумается над ними.

«Закон судьбы совершает свое право, ничья мольба не трогает его, ни страдания, ни благодеяния не переменят его, – торопливо записывал Сенека. – Все в природе подчинено строгой необходимости, все управляется непостижимой силой, которая заставляет расти деревья, течь реки, дает жизнь людям. Эта сила внутри каждого человека, и разве может он бороться с ней?

Можно называть эту силу по-разному: богом, природой, судьбой. Но она управляет миром. Она ведет за собой того, кто хочет идти за ней, и тащит того, кто сопротивляется. Поэтому всякому следует идти своим путем, принимая все, что выпадет на этом пути. Выпало счастье – хорошо! Но обманчив вид счастья и краток его миг. А случилась беда – значит, так должно было случиться, и нечего роптать! Надо переносить невзгоды спокойно и мужественно, ибо не могут они затронуть главного – души человека. Она – истинное благо. Счастлив человек с возвысившейся душой, очистившейся от зла, которое было в ней. В себе самом он носит добро и счастье, а не ждет этого от жизни.

Человек – высшее звено в цепи природы, и в нем полнее всего проявляется великая сила, управляющая всем. Счастлив человек, что он родился человеком, вдвойне счастлив сохранивший чистоту души! Когда люди осознают, что все они – часть великого целого, и в каждом частица Вселенной, тогда они станут жить как братья, как это и должно быть!»

Он верил, что так и будет когда-нибудь, хотя он этого не увидит. А вообще, Сенека был благодарен судьбе за то, что она дала ему возможность прожить такую жизнь, которую он прожил.

И судьба опять сделала ему подарок – несколько месяцев покоя. За это время Сенека многое успел обдумать и записать.

* * *

А император предавался удовольствиям. После отъезда Сенеки он как будто забыл все, чему учил его наставник. Оргии Нерона вызывали оторопь даже у видавших виды римлян.

Безудержный разврат процветал во дворце императора. Для того чтобы угодить Нерону, сенаторы и знать старались не отставать от него. Отцы приводили ему своих дочерей, а мужья – жен. Красивые мальчики из знатных семей охотно шли служить императору, зная, что самый короткий путь к благополучию пролегал через его спальню.

Роскошь императорского двора затмила собою роскошь дворов легендарных восточных владык. Однажды Нерон распорядился построить для себя новый дворец, несмотря на то, что старый был просторен и красив. Когда в кратчайшие сроки дворец был построен, Нерон пригласил на новоселье всю верхушку римского общества.

Потрясенные и подавленные осматривали римляне новое жилище императора. Длина дворца составляла около километра. Стены были отделаны золотом и слоновой костью; с потолка сыпались цветы и разбрызгивались благовония: в бассейнах бурлила морская и ключевая вода, в одних холодная, в других – подогретая.

Нерон взглянул на бледные от зависти лица сановников и со вздохом произнес:

– Наконец-то я заживу по-человечески!

Сановников передернуло. Довольный император улыбнулся.

Нерон не считался теперь ни с какими расходами для удовлетворения своих прихотей. Увеличились государственные налоги, безжалостно обирались далекие провинции империи.

Росло число недовольных, но император не терпел ни малейшего сопротивления своим желаниям, – таким образом, казни стали обычном делом. И многие граждане решили воспользоваться благоприятной обстановкой для сведения счетов с собственными врагами: канцелярия императора была завалена доносами.

Удивительно, но одновременно с ростом репрессий увеличивалось уважение к Нерону. В возгласах «слава императору!» начала появляться искренность.

* * *

Уже почти год Сенека не бывал при дворе, но бывшего консула не забыли, – доносы на него поступали регулярно. Нерон рвал их, но приходили все новые и новые донесения. Скоро в Сенате был раскрыт заговор, и оказалось, что заговорщики поддерживали связь с опальным консулом. Затем были раскрыты другие заговоры, и снова имя Сенеки упоминалось в материалах следствия.

Нерон задумался. Он хорошо знал своего бывшего наставника и понимал, что тот никогда не станет бороться за власть и составлять заговоры. Но идеи Сенеки, безусловно, были опасны для государства. Слишком велик был контраст между понятиями Сенеки о справедливости и реалиями римской государственной жизни.

Чем больше Нерон думал об этом, тем больше он раздражался. Разве не жил он в соответствии с требованиями Сенеки? И что же? Император стал всеобщим посмешищем из-за этого безумного мечтателя! Идеи Сенеки приносят лишь вред, вносят смуту в государство! Вон сколько заговорщиков выступило против императора, начитавшись писаний этого старого чудака Сенеки! Хорошо бы отослать его куда-нибудь на окраины империи… Впрочем, это бесполезно, у него такая громкая слава, что слова его будут слышны отовсюду.

Нерон никак не мог решить, что делать с Сенекой, а между тем обвинительный материал накапливался, и было замечено, что император перестал рвать доносы на своего бывшего воспитателя. Враги Сенеки сделали вывод: время пришло! Сенат большинством голосов обвинил опального консула в государственной измене, что было равносильно смертному приговору. Все ждали решения императора, и Нерон после долгой внутренней борьбы утвердил приговор.

Сенека ничего не знал – его враги позаботились, чтобы до него не доходили вести из Рима. Сенека жил в своем загородном имении среди великолепной природы, и душа его наполнялась тихой радостью. Никогда он не чувствовал так остро и пронзительно, как удивителен и прекрасен мир! Раньше Сенека понимал это умом, теперь понял сердцем и душой, – и он был счастлив, что ему довелось жить в этом мире!

Смерти Сенека не боялся, вернее, он готовился к ней как к неизбежному событию. Смерть – это отдых, покой, освобождение от страданий. Жизнь и смерть – неразлучные спутники, ибо для продолжения жизни на Земле живое должно умирать, освобождая место идущему ему на смену.

И все же, получив известие о вынесенном ему смертном приговоре, Сенека в первый момент был сражен. Но он не поддался отчаянию: не он ли говорил, что судьба неумолима и любит наносить неожиданные удары?..

Можно было, конечно, умолять Нерона о снисхождении, о замене казни изгнанием или тюремным заключением, однако Сенека не хотел провести остаток своей жизни в ссылке или в тюрьме. Там живут надеждой на лучшее, а если ее нет, то стоит ли продолжать жизнь, лишенную свободы? Оставался единственный выход: самому уйти из жизни, не дожидаясь позора публичной казни.

Приняв решение, Сенека спокойно и основательно стал готовиться к смерти. Позвав правоведов, он сделал необходимые распоряжения об имуществе и составил завещание; затем привел в порядок свой архив и написал прощальные письма друзьям.

В назначенный им самим день Сенека попрощался с родными, домочадцами и даже с рабами, лег в ванну с теплой водой и вскрыл себе вены. Боли он почти не чувствовал; душа его – умиротворенная, легкая, – медленно покинула тело…

Нерон и Сенека. Скульптура Эдуардо Барона, Кордова, Испания

* * *

Узнав о смерти Сенеки, Нерон засмеялся, и смех его был страшен. Умер единственный человек, которого император любил и уважал. Люди больше ничего не значили для Нерона.

Первыми пострадали родственники императора. Нерон их терпеть не мог: они вечно затевали какие-то интриги, склочничали, враждовали друг с другом и со всем миром. Нерон принялся уничтожать их по алфавитному списку, а напротив фамилий уничтоженных ставил пометку: «Перестал пребывать среди живых».

Вскоре репрессии обрушились на римскую знать. Император опубликовал списки неугодных ему людей, и за голову каждого из них назначил большую награду. По утрам к дворцу императора приходили теперь граждане с корзинами, в которых лежали отрезанные головы врагов Нерона. Палачи, лишившиеся заработка, недовольно ворчали, впрочем, император не оставлял их без работы.

Однажды на обычном утреннем выходе он заметил человека, который стоял в сторонке с недовольным и угрюмым видом.

– Кто это? И почему у него такое мрачное лицо? – поинтересовался Нерон.

– Это Пет Тразей. Он известен своим сумрачным нравом. Ничто в жизни его не радует, ничем он не доволен.

– Если ему не нравится жизнь, зачем ему жить? – спросил император.

И Пет Тразей был казнен за отсутствие жизнелюбия.

А христиан Нерон продолжал казнить за амбициозные претензии на обладание истиной и за неистовый фанатизм. Воспитанного на греческой культуре императора не трогали их полуграмотные проповеди; он не верил в их призывы к всеобщему братству, сочетающиеся с фанатичной борьбой против всех иных учений.

– Христиане опасны, – они хотят безраздельной власти над умами людей, и тогда… Я содрогаюсь, думая об этом. Единственное, что мне нравится в их учении, это утверждение о достижении вечного блаженства через страдание. Получается, что, уничтожая христиан, я открываю им дорогу к блаженству. Представляю, сколько благодарностей в мой адрес раздается на небесах! – говорил Нерон, назначая очередные казни.

Презирая всех и вся, император не скрывал этого. В былые времена он одевался в роскошные одежды, меняя их каждый день. Сейчас император постоянно ходил в одном и том же старом халате. В нем он посещал Сенат, принимал послов, выходил к народу и участвовал в праздниках.

Издеваясь над римлянами, Нерон приказал переименовать Рим в Неронполь, а месяц апрель, в котором родился император, в нероний, сказав при этом, что если в календаре есть Юлий и Август, то почему не быть Нерону?

Уязвленные поведением императора, римляне исподтишка ругали его, подбрасывали в императорскую канцелярию карикатуры на Нерона и пакостные стишки о нем. Но его не задевали эти выходки, – Нерона не могли задеть насмешки тех, кого он глубоко презирал.

Императора предупреждали о возможности бунта, говорили, что Нерон может потерять власть.

– Меня прокормит искусство, – усмехался в ответ Нерон.

* * *

И бунт, действительно, вспыхнул. Подняли его те богатые и знатные римляне, которых император не успел истребить. Они бежали в провинции империи, но и там не чувствовали себя в безопасности. От страха они начали действовать: ими был избран новый император, подкуплены войска. Восставшие легионы двинулись на Рим.

Нерон еще мог подавить мятеж, но для этого ему надо было стать таким императором, за которым пошли бы солдаты, которому подчинился бы народ, но Нерон не хотел следовать никаким правилам презираемого им людского общества. Несмотря на приближение мятежных легионов, император вел прежний образ жизни, – и тогда враги решили, что император не способен к сопротивлению, потому что слаб.

Когда войска подошли к Риму, в нем вспыхнуло восстание против Нерона. Осмелевшие сенаторы объявили Нерона врагом Отечества и народа, и даже личная охрана императора перешла на сторону восставших.

Только сейчас и только на мгновение Нерон испугался; он велел своим рабам оседлать лошадей, и бежал из города. Но дороги были уже перекрыты, и погоня по пятам преследовала свергнутого императора. Нерон, понимая, что смерть неизбежна, решил, что не доставит римлянам удовольствия судить и казнить его.

Остановившись посреди дороги, он взял нож у раба и примерился, чтобы нанести себе смертельный удар. Немногочисленная свита Нерона молчала; на лицах окружавших его людей он видел страх, тревогу, ожидание, но не сочувствие. Тогда он с силой ударил себя ножом, и упал на пыльную дорогу. Боль можно было терпеть, но Нерон надрывно застонал и изобразил невыносимое страдание. Вид умирающего императора, перепачканного кровью и пылью, был столь жалостен, что люди заплакали.

В серо-голубых глазах Нерона промелькнула обычная ирония:

– Какой великий актер умирает! – прохрипел он.

Толпа раздвинулась, и Нерон успел заметить чиновника, приехавшего арестовать его.

– Опоздали, – еле слышно произнес Нерон и ухмыльнулся.

Тело его забилось в агонии, и через несколько минут он умер.

* * *

По сведениям древнеримских историков, после смерти Нерона его имя с уважением вспоминалось в народе, и гробница этого императора всегда была украшена свежими цветами. За могилой Сенеки ухаживали лишь его родственники, да немногие почитатели иногда приходили туда.

Сноски

1

Полный текст этой легенды приводится Дж. Перкинсом в его рассказе «Белая Лилия». См. вторую часть данной книги. – Прим. ред.

Content

Джеймс Перкинс
Добрый царь Ашока. Жизнь по заветам Будды

Добрый царь Ашока. Жизнь по заветам Будды

Предисловие

Великая победа

Поиск пути

Познание истины

Благородные деяния

Уход

Рассказы

Белая Лилия, или Смертельный поцелуй

Нефертити, жена фараона, царица Египта

Иисус и Магдалина. Последний день

Дети Иисуса

Нерон. Гений и злодей

Сноски