Майя Эдлин

Мама кукол

Иллюстрация на обложке F3LC4T

© Эдлин М., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Посвящается Лене.

Твое имя навсегда останется шрамом на моем сердце.

Часть первая

Сейчас

В нашем городе с незапамятных времен существует три кладбища – кладбище упокоения, кладбище искупления и кладбище забвения.

На первом спят вечным сном те, кто покинул наш бренный мир и отправился на небеса или в преисподнюю – словом, туда, где и до́лжно оказаться бессмертным душам.

На втором хоронят тех, кому и после смерти суждено остаться среди живых. Их последнее пристанище запрятано в лабиринте скал и обнесено частоколом железных прутьев с острыми наконечниками, чтобы никто не забрался в проклятый некрополь и – что намного важнее – чтобы никто из него не выбрался. Искупление… Да, именно его должны обрести запертые там мертвецы, вымаливая отпущение грехов вечным заточением в этом рукотворном аду. Самоубийцы, ведьмы, убийцы – все они заперты в каменном мешке среди трех безымянных скал – горожане так боятся этого места, что не дают им имен.

Вопреки тому ужасу, что внушает местным кладбище искупления, это красивейшее место, пышущий зеленью оазис среди ржавчины каменного пейзажа. Могилы утопают в обилии цветов, которые никто не сажал, будто сама природа пытается восстановить баланс между мерзостью и красотой, прикрывая все то зло, что гнездится под землей, обилием красок, буйно цветущих на поверхности. Несмотря на то что природа взяла уход за некрополем в свои руки, люди тоже присматривают за местными могилами, пусть и весьма неохотно. В городе не принято забывать своих усопших, неважно, кем они были при жизни.

Третье кладбище – кладбище забвения, самое необычное и самое жуткое из всех, ибо гробы на нем пустуют. Нет, не потому что люди из них поднялись и ушли, а потому что в них никого и не было. На этом кладбище похоронена память о пропавших без вести. Видите ли, в нашем городе пропавшего человека принято искать лишь до ближайшего полнолуния. Не успели найти за выделенное время – увы и ах, поиски прекращаются. И тогда на кладбище забвения устраиваются пышные похороны со всеми положенными почестями пустому гробу, над которым устанавливается надгробие с именем пропавшего, датой исчезновения и неизменным напутствием вместо эпитафии: «Покинув нас, не возвращайся». Да, в нашем городе не ищут пропавших. Почему? Потому что боятся найти.

Наш город – странное место. Затерянное среди заводей и гор, лесов и рек, болот и пещер, окутанное мистикой и сказаниями. Порождающее столь же странных, как и оно само, горожан, которые с молоком матери впитывают не только любовь и уважение к этой земле, но и готовность следовать ее правилам, даже самым причудливым.

Но рассказ мой будет не о городе, а о четырех его дочерях – четырех подружках, в нем родившихся и выросших.

О Соне – чудесной девушке с янтарными волосами и аквамариновыми глазами. Несмотря на репутацию забияки, она была доброй и нежно любила животных, мечтала посвятить им жизнь.

О Кристине – смуглой красавице с обсидиановыми кудрями и глазами цвета горького шоколада. С изгибами греческой вазы и вечно алеющими ранками на нервно искусанных губах. Она верила в мистику и пыталась отыскать послания в криках ворон и скрипе старых вишневых деревьев.

О Лиле – с серьезным видом взиравшей на свою несерьезную профессию. Она вся состояла из противоречий. С летними оттенками во внешности – пшеничными волосами, зелеными глазами, медовой кожей – она писала мрачные книжки и заливисто смеялась каждый раз, когда малолетние поклонники отказывались верить, что она сочинила истории, пугавшие их перед сном.

И о Нине – упрямой брюнетке с задорной мальчишеской стрижкой и тяжелой челкой, ниспадавшей на прозрачно-серые глаза. За миром она наблюдала через объектив старых пленочных фотоаппаратов. Мечтала, что ее тихий голос обретет силу на страницах столичных газет, хотела стать журналисткой и делать репортажи о том, о чем болит сердце.

Четыре судьбы. Четыре истории. Четыре подруги. Я – одна из них. И сегодня у меня свидание с оставшимися тремя.

На каждом из трех кладбищ.

* * *

Остановив велосипед у арочного входа, я поднимаю взгляд на пропитанные ржавчиной буквы, венчающие арку подобно короне, – кладбище забвения. Да, в нашем городе принято уважать почивших родственников, но о некоторых предпочтительнее забыть.

Перекидываю ногу через раму и прислоняю велосипед к частоколу железных прутьев. Еще не успела войти, а тоска на душе уже воет волком. Беру букет ромашек из корзинки и неторопливо прохожу под аркой, слушая мягкий шелест перешептывающихся сухих листьев. Как же я люблю это время года! Странным образом пора увядания пробуждает во мне жажду жизни. Каждый вдох хочется задержать в груди, позволив крови обогатиться осенью.

Прохожу мимо куста, где переливаются алыми бочка́ми неизвестные мне ягоды. Рука тянется сорвать одну – сочную, спелую, – но знакомый голос в голове останавливает: хорошие девочки не едят плоды, напитавшие сок из кладбищенской земли. Я отдергиваю руку и с укором гляжу на бордовых соблазнительниц – как не стыдно, ведь я почти попалась! Огибаю куст, второй, сразу за покосившимся фонарем поворачиваю налево и дальше петляю по каменной тропинке, ощетинившейся побитыми булыжниками.

На кладбище спокойно, как в лесу. Шелестят деревья, шуршат кленовые листья по бугристым тропинкам, соловьем заливается незнакомая птица, старательно мимикрируя под именитого сородича. Так спокойно. Умиротворенно. Кладбище, где нет ни одного покойника.

Я подхожу к могильному камню и провожу рукой по его щербатому срезу, стряхиваю истлевшие листья.

– Здравствуй, дорогая, – шепчу не громче, чем рябиновые листья у ее могилы. – Я вернулась.

Часть вторая

20 лет назад

Глава 1

Из дневника Нины Измайловой:

Дождь закончился лишь под утро. Влажные испарения тяжелым и липким облаком поднимались от земли. Казалось, даже каменные стены дома напитали воду и та вскоре начнет сочиться меж стыков поклеенных обоев.

Мне снова снилась Эля. Она снится каждую ночь вот уже десять месяцев. Но на этот раз сон отличался – теперь я знала, что ее больше нет. Мне снилось, что проснулась я от чьего-то тяжелого дыхания. С трудом разлепила веки и провела ладонью по влажному лицу. Из-за этой духоты, этого постоянного дождя наш дом медленно, но верно превращался в царство водяного.

Я отбросила влажную от пота простыню и повернула голову в сторону пустовавшей половины кровати – старая привычка спать с краю сохранилась даже после того, как мы с Элей, повзрослев, разъехались по разным комнатам. Там, сгорбившись, сидела сестра. Ее светлые волосы потемнели от влаги, а любимая футболка с Винни Пухом липла к телу, словно Эля, не снимая одежду, залезла под душ. Тело била дрожь. Несмотря на духоту, ей, очевидно, было холодно. Веснушки на руках почернели, кожа казалась серой.

Я замерла, обездвиженная тревогой, которую ни разу в жизни не испытывала рядом с сестрой.

– Элька, – едва слышно позвала я.

Голова сестры дернулась – она к чему-то прислушивалась. Не к моему голосу, нет, а к одной ей различимому звуку, исходившему, по-видимому, из пустого угла комнаты. Снова дернула головой. Шея громко хрустнула, словно позвонки отделились один от другого. Эля судорожно вдохнула, легкие ее растянулись с сопротивлением, будто каждый вдох давался с огромным трудом и сопровождался сильной болью.

– Мне нечем дышать, – пожаловалась она, рассматривая что-то у себя на коленях. Я же пыталась разглядеть ее лицо, скрытое ниспадающими прядями грязных волос.

– Слишком влажно, – отозвалась я. – И слишком жарко.

– Нечем дышать, – повторила сестра и повернулась ко мне.

Ее лицо было таким, каким я его помнила, – родное, только сильно уставшее. Серые глаза глядели внимательно, тени вокруг напоминали следы размазанной туши, губы иссохли и потрескались, а кожа на скулах натянулась. Так бывало каждый раз, когда у сестры начиналась череда бессонных ночей из-за сессий.

– Не могу дышать, – повторила Эля настойчивее, пытаясь донести до меня, глупой, важную мысль. – Мне неудобно, все тело болит, – пробубнила она, едва размыкая губы, словно что-то во рту мешало выговаривать слова. – Не могу уснуть. Она не дает. Кричит. Все время кричит.

– Кто кричит, Эля? – я медленно приподнялась на локтях.

– Она, – отозвалась Эля и вновь уставилась на нечто невидимое в углу.

– Я не понимаю, – проговорила я, на что сестра вновь нервно дернула головой.

– Все болит, – будничным тоном добавила она, словно не жалуясь, а делясь. – Себя не слышу, слышу только ее. Слишком громко она кричит. А я хочу тишины. И спать. И дышать.

– Эля, ты где? – перебила я. – Как мне тебя найти?

Голова сестры с хрустом повернулась в мою сторону, и она с жалостью поглядела на меня.

– Никак.

– Где ты? – не отставала от нее я. – Говори, Эля, отвечай! – Меня охватила знакомая ярость – чувство, которое попеременно сменялось грустью и опустошенностью вот уже почти год.

– Не ищи меня, Нин, – ответила Эля, словно пережевывая слова. – Не смей искать меня. Иначе она найдет тебя. Раньше найдет.

– Да кто? Кто найдет меня?

– Не ищи меня, – вновь промямлила сестра.

– Что у тебя во рту? – не выдержала я.

Эля задумчиво свела брови, будто лишь теперь осознала, что нечто мешало ей говорить. Она разомкнула потрескавшиеся губы, засунула в рот пальцы и через мгновение вытянула цепочку, на которой болтался массивный кулон – хорошо мне знакомый, я бы ни за что на свете не спутала его ни с каким другим.

Внимательно посмотрев на кулон, сестра суетливо смяла цепочку и вновь запихнула себе в рот.

– Эля, – проговорила я. – Почему ты ушла?

– Она пришла за мной.

– Кто, Эля? Кто за тобой пришел?

– Она.

– Кто «она»? О ком ты говоришь? – вновь поддавшись раздражению, я потянулась к плечу сестры. – Отвечай же!

– Она пришла, а мне пришлось уйти, – проговорила сестра. – Она пришла, а мне пришлось уйти. Она пришла, а мне пришлось уйти.

Эля взяла в руки лежащий на коленях предмет, оказавшийся фоторамкой, и положила рядом со мной на кровать.

– Она пришла, а мне пришлось уйти.

Она медленно и неуклюже, словно ребенок, только-только научившийся ходить, поднялась с кровати и обошла ее на полусогнутых неустойчивых ногах. Подошла к шкафу, распахнула дверцу и, помолчав, проговорила:

– Не ищи меня, Нин. Я не первая, но могу стать последней. Просто забудь обо мне. – Пошатываясь, она вошла в шкаф и неторопливо села в углу. Не глядя на меня, дотянулась рукой до дверцы и неслышно затворила.

Всю ночь до самого утра я слушала, как хрустели ее позвонки. Я плакала, потому что знала, что сестре плохо. Ей нечем дышать, ей неудобно, и она не может уснуть.

* * *

Цепляясь подолом за ветки, похожие на костлявые руки мертвецов, Нина бежала по заросшей тропинке, где не ступала нога человека. Разбухший после дождя мох с чревоугодным чавканьем втягивал ступни и вынуждал бежать непростительно медленно, превращая девушку в легкую добычу для преследователя.

Умытая холодным ливнем, полная луна переливалась и сияла. Ее зловещий свет лился сквозь ветви орешника, окрашивая призрачные силуэты голого леса в мрачные тона. Нина обернулась, страшась увидеть протянутые к шее руки, готовые загнать острые ногти под кожу. Но за спиной не было ни души. Лес окутала чернильная мгла. Утопающие в густом тумане деревья причудливо изгибались, напитавшая воды земля хлюпала и пульсировала в такт шагов. Девушка с облегчением выдохнула и, подобрав юбки, словно сбежавшая с бала Золушка, принялась окликать своего питомца:

Темные кудри, миндальные глазки,

Нежная кожа чиста, словно лед.

Девочка, будто пришла к нам из сказки,

В городе без названия живет.

… привычно зазвучало в голове.

Был у нее непослушный зайчонок,

В прятки с хозяйкой играть обожал.

Она называла любимца Бесенок —

Уж очень он часто в лес убегал.

Из-под брусничного куста показался кролик и, не теряя времени даром, бросился наутек. Белоснежная шерстка отражала лунный свет, резко контрастируя с черной землей, и Нина с легкостью различала хаотично мечущуюся фигурку даже в ночной мгле.

Лишь только стемнело, зажглись в доме свечи,

Зайчонок решил, что пора поиграть.

И в этот темный и пасмурный вечер

Опять от хозяйки сумел убежать.

Над головой ухнул филин и взмахнул могучими крыльями, чтобы тяжело оторваться от ветки. Он умело спикировал к са́мой земле и почти коснулся Нины мягким крылом, прежде чем улететь в глубь леса. Девушка оказалась не единственной, чье внимание привлек беззащитный зверек.

И хоть она маме не раз обещала:

«Без взрослых в лесу я не стану гулять»,

Но клятву малышка свою не сдержала,

Теперь наказания не избежать.

Нина обернулась, слишком поздно почуяв пристальный взгляд пустых глазниц. Расстояние между Ниной и ей сокращалось. Она настигала. Непринужденно и легко. Шутливо вальсировала от дерева к дереву, словно легкомысленная девица от кавалера к кавалеру, и напевала веселый мотивчик.

Нина попыталась закричать, но крик застрял в горле, вызвав сильнейший спазм в груди. Пританцовывая под собственное пение, она кокетливо прильнула к дереву. Следила за малодушным бегством – давала Нине фору, играла с ней, ведь что может быть хуже для хищника, чем слабая, безвольная жертва? А она была хищником. Кровожадным и жестоким. Мурлыкала бескровными губами песенку, пока Нина беспомощно семенила на месте, скользя по грязной жиже. Ее песня становилась все громче и неразборчивей, превращаясь в отвратительные горловые звуки.

Девушка в очередной раз обернулась и с мольбой устремила взгляд туда, где у обычного человека находились глаза. Она замерла и с интересом склонила голову набок. Разомкнула черные губы и выпустила из груди мерзкий звук, от которого Нина зажала уши и… распахнула глаза.

Комнату заливал солнечный свет, окрашивая мебель теплыми красками. Нина огляделась по сторонам, убедилась, что ночная преследовательница мирно покоится на соседней подушке, и, рывком сев на постели, выключила будильник.

– Проспала, – она на ходу скинула пижаму и бегом кинулась в ванную. Схватила расческу и принялась распутывать за ночь сбившиеся в комок волосы. Благо распутывать пришлось недолго – последние три года она носила короткую мальчишескую стрижку с длинной челкой. – На целый час опоздала, клуша! – ругала она между тем свое отражение в зеркале. – Ох и влетит же тебе от Георгия Денисовича, – но тут же пожала плечами – не впервой.

Быстро покончив с утренними водными процедурами, Нина вернулась в спальню и распахнула дверцы шкафа, откуда не глядя выудила джинсы с футболкой. Бодро напевая под нос мотивчик популярной песни, бросила мимолетный взгляд на стопку распечатанных накануне объявлений, и сердце привычно пропустило удар. Хорошо знакомые слова припева запутались на языке, и Нина поджала губы. Даже почти год спустя она продолжала ловить себя на мысли, что испытывает стыд за мимолетные улыбки и веселье. Стряхнув с себя морок, она принялась петь демонстративно громко в попытке задушить это пожирающее чувство вины.

– Вернется, – уверенно проговорила она, глядя на иссушенное лицо своего ночного кошмара. Усмехнулась и взяла в руки книгу, с обложки которой за ней наблюдали черные впадины глазниц. – Ну, здравствуй, ведьма старого дома, – примирительно проговорила девушка. – Снова преследовала меня всю ночь?

Нина открыла книгу на шестой странице и скользнула взглядом по мрачному рисунку, на котором белокурая девочка бежала по темному лесу следом за белым кроликом. Деревья на ее пути услужливо расступались, являя взору старинное кладбище. Надгробия фосфоресцировали в лунном свете, словно приглашали ребенка совершить ночной променад по костям.

Долго бежала она меж деревьев,

Малютку Бесенка пытаясь догнать.

Стремилась вперед она, хоть понимала

Дорогу обратно ей не отыскать.

…тихо прочитала Нина и захлопнула книгу. Выведенное алыми буквами имя на обложке заставило губы изогнуться в улыбке – Лилия Цветнова. Нина бережно вернула книгу на полку, где жались друг к другу томики, вышедшие из-под пера подруги. Несмотря на то что сама Лиля недолюбливала «Ведьму старого дома» и презрительно называла ее «профанацией» – рифма сбивается, ритм скачет, – Нина любила неуклюжую книжку нежной любовью, выделяла ее из прочих и каждый раз уговаривала подругу продлить права: ее приводила в ужас мысль о том, что «Ведьму» могут перестать издавать.

Подхватив с пола сумку и кроссовки, Нина быстрым шагом направилась к двери. Пробежала на цыпочках в южное крыло дома, чтобы выполнить главный из многочисленных ежеутренних ритуалов.

– Малявки, подъем! – она заколотила кулаками в массивную деревянную дверь. – Утро пришло, хватит подушки давить! Тося! Йося!

Нина провернула ручку и вошла в затемненную тяжелыми портьерами комнату. Двойняшки завозились каждый на своей кровати и натянули одеяла на головы, прячась от назойливой старшей сестры.

– Мама сказала не будить нас так рано, – сонно пробубнил Ваня, покрепче закутываясь в кокон своего одеяла. – Нам на занятия на час позже, чем тебе на работу, можем подольше поспать.

Его сестра согласно промычала с кровати у противоположной стены.

– Что? – Нина вихрем промчалась по комнате и, намеренно производя как можно больше шума, распахнула шторы. – Не слышу тебя. Чего ты там бубнишь в подушку? Тося, подъем! – она схватила угол голубого одеяла и с силой потянула на себя. – Я проспала и опоздала на час.

Двойняшки, как по команде, сели и отбросили одеяла, явив миру два сонных испуганных лица.

– Почему мама нас не разбудила? – Тоня спрыгнула с кровати и суетливо забегала по комнате, стараясь совершать несколько дел одновременно. – У нас же сегодня репетиция! Виолетта Марковна нас убьет!

Ее брат запутался в огромном одеяле и кубарем скатился с кровати.

– Снова голодными идти, – запричитал Ваня, высвобождаясь из одеяльного плена. – Маааааам! – завопил он во всю силу легких, готовый обрушить на мать свою ярость из-за чувства голода.

– Да не вопи ты так, успеете позавтракать, – проговорила Нина, с улыбкой рассматривая хаос, царивший в детской. – Еще восьми нет. Я сегодня в редакцию должна была приехать к семи.

Двойняшки замерли и переглянулись.

– Иногда я тебя ненавижу, – признался Ваня, потирая ушибленное бедро.

– Однажды карма тебя настигнет, – Тоня стянула с ноги кед и бросила его в угол комнаты.

– Скажите спасибо, иначе лежали бы до последнего и опоздали бы на вашу драгоценную репетицию, – посмеиваясь, Нина натянула второй носок.

– Спасибо, – отозвалась Тоня. – Ты и так уже опоздала на час. Оно того стоило?

– Определенно стоило, – проговорила довольная Нина и, закинув сумку на плечо, торопливо вышла из комнаты брата и сестры.

– Ты что, еще дома? – в дверном проеме кухни показался взъерошенный отец с пирожком в руках. Вишневым, если верить разносившемуся по этажам аромату.

– Уже нет, – Нина чмокнула отца в лоб, приподнявшись для этого на носочки, и забрала у него надкушенный пирожок. – Тоська и Йоська разбужены, не благодарите! – она звонко хлопнула себя по бедру, подзывая выглянувшего из кухни пса. – Юля, пока!

– Удачного рабочего дня! – раздался за стенкой звонкий голос мачехи, но Нина его уже не услышала, так как успела выбежать из дома.

Бордер-колли по кличке Альф привычно семенил рядом, провожая хозяйку. Время от времени он останавливался, чтобы поймать своим сверхчутким собачьим носом очередной подозрительный запах, но после торопливо нагонял шагающую по щербатой асфальтовой дороге девушку.

– Успеваем, – одобрительно подытожила Нина, бросив взгляд на наручные часы. – Целых десять минут в запасе, до автобуса время есть, – она ласково потрепала Альфа за ухом, не сбавляя скорости.

Пес в ответном любовном жесте ткнулся мордой в теплую человеческую ладонь, но тут же отстранился, в очередной раз поймав носом-радаром едва различимое в воздухе благоухание.

– Сирень цветет, – Нина с наслаждением вдохнула сладкий утренний воздух. – Вечером прогуляемся к ручью, да?

Она остановилась у массивных чугунных ворот и потянула на себя тяжелую дверь. Та поддалась с натужным скрипом.

– На работу? – Нина обернулась на хриплый голос и радушно улыбнулась его владельцу.

Альф завилял хвостом, подбежал к мужчине и подставил морду для ежеутреннего приветствия.

– Здравствуй, дружище, – тот с готовностью погладил четвероногого приятеля по холке. – Уже поймал кошку на завтрак?

– Этот Альф ловит только тапочки под кроватью, – ухмыльнулась Нина и вернула лямку спадающей сумки обратно на плечо.

– Вот и славно, – поправил кепку ее собеседник, отрываясь от собаки. – Наш Альф куда лучше его тезки, – подмигнул он псу и вновь повернулся к забору, прутья которого до этого ошкуривал наждаком.

– Готовитесь к летней покраске? – уточнила Нина, осматривая масштабы проделанной работы.

– Мхм, – согласно прокряхтел мужчина и поглядел на открытую сумку, из которой торчала стопка листов.

Нина перехватила его взгляд и вновь подтянула лямку повыше.

– Дядь Яш, я… – начала она, на что он лишь махнул головой.

– Не нужно, Нин, я все понимаю, – наждак вновь зашуршал по металлическому пруту. – У меня ведь тоже брат пропал, когда я студентом был. Младший. Вовкой звали. Да ты знаешь, – махнул он рукой. Какой, мол, смысл в десятый раз рассказывать. – Нам, как положено, было дано время до полнолуния, то бишь десять дней в нашем случае. Предсказуемо не нашли, – он болезненно поморщился.

– А после не искали? – уточнила Нина.

– Не искали, – подтвердил мужчина. – Все перестали и мне запретили. А я послушался, как баран, – шелест наждака усилился. – Перестал искать брата из-за каких-то глупых суеверий. А ведь ему тогда и десяти не исполнилось. Как подумаю… – Он запнулся, будто злился на себя. – Словом, все правильно ты делаешь, Нин. Не слушай никого.

Нина взглянула на уголки листов, торчащие из расстегнутой сумки.

– Только есть ли в этом смысл? Что толку от того, что я расклеиваю листовки? Только бумагу перевожу. Ни одного звонка за десять месяцев, – она обиженно сжала лямку на плече. – Ей-богу, иногда кажется, что люди правы и наши пропавшие просто растворились в воздухе.

– Глупости, – отмахнулся дядя Яша. – Если человека не могут найти, значит, плохо ищут. А все, что болтают по этому поводу горожане, – суеверная чушь. Ты всегда была девочкой здравомыслящей, не позволяй мракобесию запудрить себе мозги.

Нина со вздохом обернулась на окрашенную в зеленый цвет остановку, что пряталась среди свежей зелени.

– Папа… – неуверенно начала она.

– А что папа? – с плохо скрываемым раздражением дернул плечом дядя Яша. – Скажи еще, что родители всегда правы, – морщинистые губы растянулись в улыбке, и он наконец взглянул на собеседницу.

Нина лишь слабо улыбнулась в ответ.

– Идем, Альф, автобус скоро приедет, – она неторопливо пошла в сторону остановки, и пес послушно засеменил следом.

– На дорогу не выскочи, провожатый, – напутствовал мохнатому другу мужчина. Альф коротко обернулся и подмигнул, после чего поспешил нагнать хозяйку. – Нина! – громко позвал дядя Яша и подождал, пока девушка обернется. – Смысл есть. Для тебя. А главное, для нее. Где бы она ни была, она знает, что ее ждут, а значит, обязательно вернется.

Нина приложила ладонь ко лбу, пряча глаза от яркого утреннего солнца.

– Спасибо, дядь Яш, – едва слышно проговорила она, на что мужчина поднял в воздух руку. Всегда пожалуйста.

Нина задумчиво пожевала губу, развернулась и торопливо зашагала к остановке. Доска объявлений предсказуемо оказалась пуста.

– И не лень же вам, – досадливо поморщилась девушка и бросила на землю сумку, чтобы достать стопку листовок и клей.

Альф с интересом обнюхал внутренности сумки, после чего уселся рядом, охраняя вещи хозяйки и наблюдая за ней самой. За последние десять месяцев он настолько привык к этому странному ритуалу, что удивился бы, не начни Нина этим утром суетливо обмазывать клеем стену остановки и покрывать ее плотным слоем однотипных листов, с которых задорно взирала на мир сестра хозяйки.

«Пропала без вести», – кричала алая надпись над фото.

«Ушла из дома… была одета… серые глаза, светлые волосы… кулон в виде совы… очки… кожаный потертый чемодан коричневого цвета… всем, кто видел или знает… по телефону… спросить Нину», – тараторил мелкий шрифт под фото.

– Прошу, найдись, – прошептала буквам Нина, осматривая результат своего труда. Альф подбадривающе лизнул ее руку – не расстраивайся, хозяйка, я с тобой.

Нина рефлекторно провела ладонью по пушистой морде и, разбуженная от морока гудком приближающегося автобуса, подхватила с земли сумку. Еще раз потискала пса за уши.

– Вернусь вечером, а ты веди себя хорошо. Вещи мелких не закапывай, они потом весь вечер мне покоя не дают. К ручью без меня не бегай, а то знаю я тебя – поддашься соблазну и полезешь купаться. Потом грязными лапами все ковры уделаешь, а мне меньше всего хочется слушать Юлькины причитания о том, что ее труд никто не ценит. Будешь хорошим мальчиком, вечером вместе пойдем к ручью и поиграем в футбол, договорились? – она замолчала, внимательно всматриваясь в умные собачьи глаза.

Альф подумал несколько секунд и согласно подмигнул.

– Вот и чудно, – Нина запрыгнула на ступеньку ждавшего автобуса. – А теперь иди домой, дядя Яша откроет тебе дверь. Не вздумай тут слоняться один! – выкрикнула уже из отъезжающего автобуса за секунду до того, как перед ней с шипением закрылась дверь.

Нина с семьей жила в получасе езды от города, и автобус, как всегда, оказался пуст. Она прошла в самый конец и опустилась на место у окна, куда садилась каждый раз, отправляясь утром в редакцию «Безымянной газеты», где работала с сентября прошлого года фотографом.

В идеальной жизни этим утром она сидела бы не в дребезжащем автобусе, следовавшем безлюдным маршрутом сквозь лесной массив, а пихалась бы локтями в битком набитом вагоне столичного метро, ежеминутно бросая нервные взгляды на часы и боясь опоздать на лекцию по международной журналистике какого-нибудь лысеющего профессора. Она снимала бы с другими студентками квартиру в доме сталинской постройки, и из окна ее спальни виднелся бы парк, где среди пыльных крон деревьев возвышалась бы золотая макушка собора. Утром ее будил бы перезвон колоколов, тонущий в гуле машин, а вечером она засыпала бы под приглушенный смех подружек-студенток из соседней комнаты, решивших завтра прогулять пары.

В идеальном мире ее жизнь была бы совсем иной, ведь в идеальном мире не пропадают сестры. Год назад ее старшая сестра Эля жила этой самой идеальной жизнью – студентка столичной консерватории, красавица, умница, душа компании. Серьезная и амбициозная. Все свое время она посвящала игре на скрипке, мечтала выступать на крупнейших сценах страны и мира. Эля выглядела бесконечно трогательно, когда водила смычком по струнам: сосредоточенно сведенные брови, трепещущие ресницы, увеличенные круглыми линзами очков в пол-лица. У Эли с самого детства было плохое зрение, а к двадцати двум годам упало до минус семи, так что очки она носила не снимая. Она всегда оставалась верна привычкам, поэтому, выбрав форму оправы для очков в шестилетнем возрасте, больше от нее не отказывалась. Так и ходила, будто с двумя блюдцами на лице – вылитая сова. Благо самоиронии у Эли тоже было не отнять – она отлично понимала свое сходство с мудрой птицей и лет десять назад на местном блошином рынке купила серебряный кулон в виде совиной головы. Он висел на капроновом шнурке телесного цвета, отчего казалось, что совиная голова сама по себе парила на уровне Элиной груди, а чуть выше, в облаке пушистых волос жемчужного цвета, парила голова самой Эли. Думаете, у вас получилось бы не влюбиться в это чудо с первого взгляда? Вот и у других не получалось.

В июне прошлого года, закрыв все сессии и блестяще отыграв на всех экзаменах, Эля приехала домой на оставшееся лето, чтобы побыть с близкими: с отцом и мачехой, с двойняшками, с бывшими одноклассниками и друзьями, не покинувшими родные места. Не единожды забегала в гости к старушке-няне, которая растила сестер Измайловых с пеленок и ушла на покой, лишь когда младшенькая вступила в пубертат. Но бо́льшую часть Элиного внимания, разумеется, получала сестра. Каждое утро на рассвете Эля с Ниной уезжали к одному из многочисленных окрестных водоемов и загорали, пока солнце в зените не загоняло их в тенек.

– Скучаю по солнцу, – блаженно сощурилась лежащая на пледе Эля.

– Как будто в столице нет солнца, – хмыкнула Нина, наблюдая, как бледная кожа сестры покрывалась розовым загаром.

– Есть, но другое. Пыльное и сухое. А здесь оно пропитано морем, солью и хвоей. Куда завтра? Может, во Вдовье ущелье рванем? Обожаю тамошние водопады.

– Особенно когда тебя напором падающей воды сносит, – подтвердила Нина.

– Под сами водопады можно не лезть.

– Какой тогда смысл туда ехать?

– Из-за радуг. Когда солнечно, их там десятки над водой, как будто сам воздух красками окрашен. Плаваешь и чувствуешь себя…

– Единорогом, – подсказала Нина.

– Точно, – показала большой палец Эля.

Нина привстала на локтях и лукаво поглядела на сестру.

– Хорошо, завтра поедем во Вдовье ущелье. А послезавтра?

– В Акулью бухту?

– А как насчет Тихого озера? – заговорщицки прошептала Нина.

Эля приоткрыла один глаз, чтобы бросить уничижительный взгляд на сестру.

– Нин, прекращай.

– Я серьезно, Эль, почему нет? – вполголоса затараторила Нина, пытаясь отыскать в лице сестры соучастника преступления.

– Потому что, – отмахнулась та, отказываясь объяснять очевидное.

– Ой, хватит быть такой суеверной! Тебе не идет. Студентка все-таки, взрослая тетя, книжки читаешь, а веришь во всякую чепуху.

Эля в ответ лишь вздохнула.

– На побережье Тихого озера не один десяток домов наберется – и ничего, все живы-здоровы. Вон даже Сонькины родители не побоялись там недвижимость приобрести, гостиницу собираются открывать и наверняка неплохие деньги станут зарабатывать. А все почему? А все потому, что не дремучие суеверные люди и русалок всяких не боятся.

– И что, даже в озере купаются? – уточнила Эля.

– Не купаются, – поджала губы младшая сестра.

– И звона колокола не слушаются?

– Слушаются, – Нина раздраженно махнула рукой, отгоняя назойливую мушку. – Не представляю, что будет, когда они переедут. Сонька половину наших посиделок пропускать начнет, родители наверняка станут дома баррикадироваться вместе с ней и мелким. Ей еще и новая комната не нравится, окнами на парк выходит, а она недолюбливает все эти парковые изваяния. Говорит, жуткие они, хотя лично я ничего жуткого в них не вижу. Статуи как статуи. Да и в легенду о том, что они позы меняют и передвигаются, я тоже не верю. Не то что некоторые трусихи, – она легонько пихнула сестру в плечо, на что та лишь улыбнулась.

– Ну, в это я, положим, тоже не верю, а вот в русалок в Тихом озере очень даже.

– Да брось, Эль… – вновь начала Нина.

– Хорошо, – внезапно воодушевилась старшая сестра. – Куда в таком случае деваются все утопленники? Ни одного утонувшего в Тихом озере так и не нашли. Ни одного.

– Нууу… – неуверенно протянула Нина. – Подводные течения и все такое…

– Ну конечно, – закатила глаза Эля. – А кто тогда звонит в колокол затопленной церкви? Тоже подводные течения? Почему живности там совсем нет? Почему даже в самую жаркую погоду вода остается холодной?

– Подводные течения, – уже уверенней повторила Нина.

– Да ну тебя! – Эля вновь приняла расслабленную позу и закрыла глаза.

– А почему еще? Как это вообще может быть связано с русалками?

– Они нежить, Нин. Существа из загробного мира. А каждому известно, что там, где появляется нежить, становится холодно, она ведь энергию из воздуха вытягивает.

– Да-да, помню-помню. Четвертый закон Ньютона, кажется… – задумчиво проговорила Нина, за что получила шлепок по плечу.

– В общем, не стану я участвовать в твоих авантюрах, не уговаривай даже. Ты еще пригласи меня прогуляться к конюшням, – усмехнулась Эля. – Кстати, Нин, мы вроде сюда с псом приходили? Он где?

Нина молча указала подбородком в сторону запруды, вдоль которой медленно бродил мокрый бордер-колли.

– Бобров ищет? – привстала Эля, наблюдая за Альфом.

– Рыбачит.

Словно подтверждая слова хозяйки, пес стремительным рывком окунул морду в воду и схватил крупную извивающуюся рыбину.

– Сегодня на обед форель, – Нина заозиралась по сторонам. – Будем разжигать костер?

Так прошел месяц. Каждое утро Нина просыпалась под звонкую мелодию скрипки и с остервенением лупила по стене, призывая Элю к тишине. Наскоро позавтракав разогретым ужином, сестры брали Альфа и отправлялись загорать на новое место. После обеда Нина шла в библиотеку, где штудировала всевозможную литературу для подготовки ко вступительным экзаменам, а Эля отправлялась оттачивать игру на скрипке в местную музыкальную школу, во время летних каникул открытую для дополнительных занятий. Вечера они проводили вместе или врозь, но в сон обе неизменно погружались под вялые перестукивания. Изголовья их кроватей упирались в тонкую стену, однажды разделившую огромных размеров детскую комнату. С той самой первой ночи порознь, впервые засыпая в разных кроватях, они начали перестукиваться через стенку, создавая собственную азбуку Морзе.

Тук-тук-тук:

– Спишь?

Тук-тук:

– Нет.

Тук-тук-тук-тук:

– Придешь ко мне?

Тук:

– Да.

– Кулемы, – наутро беззлобно журил их обеих отец. – «Мы уже слишком большие, чтобы спать в одной комнате, нам нужно личное пространство», – он переходил на писк, изображая голос старшей дочери. – Мне пришлось на целую неделю приостановить ремонт в новой детской, потому что старшенькие покоя не давали. Разделил я вам комнату и что в итоге? Все равно каждую ночь в одной кровати спите.

– Нинке страшно, – коротко объясняла их поведение Эля и бросала испепеляющий взгляд в ответ на сестринский негодующий. Молчи и подыгрывай! Перехватившая этот безмолвный диалог, Юля улыбалась и поглаживала раздутый живот, в котором весело пихались двойняшки.

Съезжая с очередного моста, автобус подскочил на кочке и выдернул Нину из воспоминаний. Она огляделась по сторонам, осознавая, что успела обрасти попутчиками. На сиденье перед ней читал газету бородатый старичок. Справа через проход полная женщина задумчиво пересчитывала петли будущего шарфа на спицах. Перед ней мама неугомонных мальчишек тщетно пыталась разнять схлестнувшихся в битве сыновей.

– Мальчики, ну хватит, – обреченно умоляла она своих чад. – Будете шуметь, водитель нас высадит.

Мальчикам было плевать. Нина усмехнулась и вновь уставилась в окно. Мысли сразу же вернулись в прежнее русло.

Началом конца стал день отъезда Нины на четырехнедельные курсы живописи в столичной школе искусств. В то утро она прощалась на перроне с вечно лохматой Элей. Кулон с совой больно уперся Нине в грудь, когда сестра стиснула ее в объятиях и завопила в самое ухо, перекрикивая гудок уходящего поезда:

– Привези мне лавандовые печеньки из кондитерской, о которой я тебе говорила! И забеги в книжный рядом с вокзалом, выбери мне детектив с самой бредовой аннотацией. Позвони Федьке, он сказал, что нашел в архиве какого-то кинотеатра афишу «Бала вампиров». Сюда не тащи, помнешь еще. Оставь в квартире, – наставляла она.

Нина кивала и пыталась высвободиться из ее цепких объятий.

– Звони каждый день, утром или вечером, перед сном. И всегда носи в сумке что-нибудь съестное, чтобы в любой момент могла покормить бездомное животное.

– Фу, мерзость какая, – поморщилась Тоня, со всеми провожавшая старшую сестру. – Оно же протухнет и все жиром заляпает.

– Если Нинка не додумается в сумку отбивную кинуть, то не заляпает и не протухнет, – приобняла Эля Тоню за плечи.

– Разберусь, – Нина запрыгнула на подножку вагона и помахала отцу и мачехе, стоявшим позади всех. – Ты, главное, не забудь Альфа через неделю в клинику на прививку сводить. Передай его Соне, а она там сама разберется, что с ним делать.

Поезд начал движение, и оставшиеся на перроне пять человек разом подняли в воздух руки.

– Пока! Люблю вас, – послала Нина воздушный поцелуй. – Чтобы скучали по мне и не вздумали без меня веселиться!

Эля показала язык, и глаза за толстыми стеклами очков блеснули от слез. Она приобняла за плечи двойняшек и притянула к себе. Это был последний раз, когда Нина видела старшую сестру.

Нина обернулась на вопящих мальчишек, которых мама все так же безуспешно пыталась призвать к порядку. Вдоль позвоночника пробежал холодок.

«Близнецы?» – она прищурилась и, разглядев неочевидные на первый взгляд различия, выдохнула. Расслабленно откинулась на спинку сиденья и посмотрела на свои ногти, покрытые потрескавшимся зеленым лаком.

– Скоро голову перестанешь мыть, растяпа, – пожурила она себя и, зажав ладони между коленей – с глаз долой, – вновь уставилась в окно, за которым набирал силу новый день. Вдоль дороги росли платаны и кутались в одеяло из цветов белые и розовые олеандры, но все это оставалось невидимым для девушки, чьи мысли опять унеслись в прошлое.

На третьей неделе учебы в столице, одной жаркой августовской ночью Нину разбудил телефонный звонок. Обычно, вспоминая о дурных новостях, люди утверждают, будто чувствовали, что должно случиться нечто плохое. Нина же почувствовала лишь раздражение, уверенная, что очередной подвыпивший Элькин ухажер решил напомнить о себе объекту своего обожания.

– Ну чего еще? – недовольно буркнула она, переступая босыми ногами по щербатому паркету у столика в коридоре, на котором дышал на ладан дисковый телефонный аппарат.

– Нина, это папа, – забубнил в трубке знакомый голос. – Эля с тобой?

Нина сонно поморгала, осмысливая вопрос, и потерла ступней о коленку, сбивая налипшую пыль. Было бы неплохо завтра пропылесосить.

– Нина? – настойчивее повторила трубка. – Ты тут?

– Да, – хрипло отозвалась она и попыталась собраться с мыслями. – Эля?

– Да, Эля. Она с тобой?

– Она с тобой, – раздраженно огрызнулась Нина, уже готовая бросить трубку.

– Она пропала, – поспешно добавил отец, понимая, что не до конца проснувшаяся дочь теряет нить разговора. – Вечером мы с Юлей и двойняшками вернулись домой, а ее нет. Совсем нет, понимаешь, Нин? Она собрала чемодан, взяла документы, деньги и ушла. Никому ничего не сказала. Даже записку не оставила. Мы сразу же позвонили в милицию. Были на ж/д и автовокзале, обзвонили всех ее местных друзей, объехали все места, где она любила бывать, – ничего. Никто не видел Элю.

– Почему ты звонишь только сейчас? – вопрос наждаком царапнул горло.

– Мы надеялись, что она найдется, – обреченно выдохнул отец. – Может, обиделась на что-то, характер показывает. Побродит до заката и сама вернется. Ты ведь знаешь, какая она суеверная, ни за что не станет по окрестностям по темноте бродить.

– Элька? Элька характер показывает?

– Знаю, дочь, знаю, – огорченно признал ее папа. – Мне просто хотелось в это верить.

В темной квартире воцарилась тишина. По шоссе за окном проехала машина, озарив коридор светом фар. Нина молчала, трубка молчала в ответ.

– Полнолуние… – прохрипела Нина, не узнавая собственный голос.

– Через неделю, – со стоном ответили на той стороне провода.

– Выезжаю первым поездом, – отозвалась Нина и положила трубку на рычаг, больше не в силах слушать виноватый голос отца.

Следующая неделя запомнилась смутно, будто Нина наблюдала за происходящим из-под толщи воды. Люди вокруг суетились, куда-то бежали, что-то делали, с кем-то разговаривали, в то время как сама Нина словно находилась в вакууме и мысли ее текли соответственно – заторможенно и неторопливо. Она злилась на себя, что не приносит пользы. На отца, что не поднял людей на поиски раньше. На Юлю, что из-за ее работы они позже, чем обычно, вернулись домой тем вечером. Злилась на всех вместе и на каждого по отдельности за то, что не заметили тревожных сигналов в поведении Эли. Хоть что-то в ее поступках должно было насторожить, так? Ведь человек не уходит из дома вдруг, просто по велению сердца. Что-то должно было на это подтолкнуть, не оставив выбора. Эля наверняка безмолвно молила семью о помощи, но никто ничего не заметил, никто не остановил.

Нина до боли прикусила ноготь большого пальца и, почувствовав вкус крови, разжала зубы. Посмотрела в окно в надежде отвлечься от мыслей, что вгрызались в душу и высасывали силы. Пейзаж пригорода сменился городскими постройками – обилие зелени теперь разбавляли невысокие каменные строения, по обшарпанным стенам которых упорно карабкался вверх плющ. Однажды люди отвоевали у воды и суши эту территорию, но природа не сдавала позиции и не уставала напоминать человеку, что легко может отбить земли назад, поэтому людям стоило бы быть благодарными за то, что она великодушно позволяет им здесь жить.

Автобус остановился у светофора, и взгляд Нины зацепился за крохотную птичку, задорно прыгавшую вдоль березовой ветки.

– Синица? – прошептала Нина, воскрешая в голове картинки из Сониных книг. – Пеночка… Малиновка… Лазоревка…

Эле хватило бы одного взгляда на пичужку, чтобы вспомнить название. Она всегда любила птиц.

– Любит, Эля любит птиц, – раздраженно поправила себя Нина и поймала заинтересованные взгляды попутчиков. Смущенно улыбнулась и обхватила руками сумку, прячась от назойливого внимания окружающих.

– Любит, любит, любит, она любит птиц… – словно мантру зашептала она, вновь поворачиваясь к окну и позволяя мыслям унести себя обратно в ненавистное прошлое. В то время, о котором она с радостью стерла бы себе память.

Больше Элю никто не видел. О ее последнем дне дома можно было лишь догадываться. Если верить папе с Юлей, во время завтрака она вела себя обычно. О планах на день не распространялась, лишь уточнила у мачехи, во сколько та вернется с работы. Тоня единственная, кто неуверенно упомянул, что Эля в последнее время плохо спала.

– Ходила ночами по дому тихо-тихо, вроде как прислушивалась к чему-то, – поделилась сестренка с Ниной, бросая настороженные взгляды на родителей, вдруг засмеют. – На цыпочках подойдет к двери и замрет на минуту. Потом к другой двери подойдет, постоит, и так весь дом обходила.

– И что она пыталась услышать? – Нина угадывала в глазах Тони плохо скрываемый страх. – Ты сама что-нибудь слышала? Или спрашивала Элю, что она слышит?

– Спрашивала, – сестренка пожимала худенькими плечами. – Не спится, говорит. А прислушивалась потому, что нас не хотела разбудить.

– Странно это все, – Нина принималась нервно кусать ногти.

– Ничего странного, – раздражался отец, с упреком глядя на младшую дочь. Нина догадывалась, что этот разговор происходил раньше, но взрослые отмахнулись от наблюдений девятилетки и ожидаемо не восприняли их всерьез. – Элька суеверная дальше некуда, она до сих пор гномику молоко с печеньем на ночь оставляет. Вас удивляет, что она могла в бессонные ночи свои нелепые ритуалы по отваживанию барабашек проводить?

– Не гномику, а домовому, – пробубнил Ваня. – С домовым нужно дружить, а не отвадивать его…

Папа выразительно глянул на Нину. Видишь? Чему ты еще удивляешься?

– Отвадивать, – не смогла удержаться от укола Тоня.

– Куда она в таком случае делась? – не унималась Нина. Она окинула взором просторную кухню, словно надеялась среди присутствующих разглядеть еще одно лицо, самое близкое и любимое. – Не верю я, что ничего не предвещало. Не сбегают люди из дома просто так, что-то должно было случиться.

– Может, она сама вернется? – неуверенно предположила молчавшая все это время Юля. – Может, у нее неприятности, и она решила, что не стоит нас впутывать?

– Какие неприятности? – папа устало присел на край столешницы.

– Да мало ли проблем может возникнуть у двадцатилетней девушки.

– Юль, я тебя умоляю, – начал было он, но замолчал, поймав на себе возмущенный взгляд.

– Вить, это для тебя ее проблемы – не проблемы вовсе, ты взрослый человек. Она же смотрит на все совершенно иначе. То, что для тебя пустяки, для нее может быть концом света. В конце концов, документы она взяла, деньги тоже, вещи кое-какие прихватила, значит, руки она опускать не собирается, так? – она с надеждой посмотрела на сидящую за столом падчерицу. – Так?

– Так, – неуверенно отозвалась Нина.

– Вернется она, – с показной убежденностью кивнула Юля и зябко укуталась в длинный кардиган. – Решит свои проблемы и вернется, никуда не денется.

– Она твой кулон взяла, – напомнил Ваня, перекатывая по столу сушку.

– Вот именно, кулон, – Юля ухватилась за эту мысль, как за спасательный круг. – Элька наша не воровка, она не стала бы брать чужую вещь, если бы не собиралась вернуть, так?

Нина подняла взгляд на отца.

– Серьезно, пап! – возмутилась она. – Кулон в форме сердца с купидоном? Эля ни за что в жизни не надела бы такой. Без обид, Юль.

– Конечно не надела бы, – согласно закивала Юля, глядя на мужа. Рука привычным жестом взметнулась к груди, где долгие годы переливался крупный кулон в форме сердца, подаренный будущим мужем на первом свидании. – Она свою сову ни на что не променяла бы.

– Но ведь… – Тоня вновь подала голос, непривычно для нее неуверенный.

– Зачем она вообще его взяла? – папа устало запустил обе пятерни в свои и без того взъерошенные волосы. – Он ведь дешевый совсем, Юля его хранит только из-за своей сентиментальности. Если Эля хотела что-то продать и выручить денег, почему не взяла помолвочное кольцо с бриллиантом? Оно спокойно лежит в шкатулке на столике, его не стал бы никто искать.

– Что «но ведь», Тось? – Нина перевела взгляд с отца на сестру. – Ты хотела что-то сказать?

Девочка взглянула на сидящего рядом брата, который продолжал перекатывать по столу сушку.

– Тось? – поторопила Нина, перебегая взглядом по лицам двойняшек. – Йось? Вам есть что сказать?

Тоня отрицательно махнула головой.

Разговор этот состоялся много месяцев назад, но Нина помнила его так, как будто это произошло вчера. Семья пыталась крепиться и делать вид, что верит в счастливый исход, но все осознавали – хеппи-энда в этой истории не будет. Все смирились.

Все, кроме Нины. Она решила, что ни за что не перестанет искать сестру, не успокоится, пока не отыщет живой или мертвой. Это решение изменило ее жизнь. Нина забрала документы из института – в который, кстати, успешно поступила, – чтобы вести поиски там, где пропала Эля. Нанялась фотографом в «Безымянную газету», хотя и работой-то это назвать не могла: фотографировать Нина любила с самого детства, отец даже оборудовал в подвале красную комнату, поэтому снимать фоторепортажи было скорее развлечением, чем рутиной. К тому же времени это занимало немного и у Нины оставалась часть дня для изучения архивных документов, что, к слову, и стало главной причиной, почему работу она отправилась искать именно в «Безымянную газету». Поразмыслив, Нина решила, что логичнее всего начать поиски с истоков – выяснить, почему в городе так часто пропадают люди и куда они деваются. Для этого свободный доступ к архивам газеты, который она получала, став сотрудником, и к архивам госструктур, доступ к которым она получала благодаря корочке с надписью «ПРЕССА».

За несколько месяцев Нина подняла тонну архивных документов, перечитала сотни статей и поговорила с десятком свидетелей, но все это мало помогло продвинуться в поисках. До многих дел в милиции ее не допускали, так как официально они оставались открыты. Статьи о пропавших без вести в «Безымянной газете» представляли из себя сухие неинформативные сводки, а родственники пропавших делились сведениями неохотно и всеми силами пытались отделаться от назойливой фотожурналистки.

Нина понимала, что виной всему суеверия, в которых город буквально утонул, а главное из них гласило, что пропавших искать нельзя. Точнее можно, но до ближайшего полнолуния, потом ни-ни.

«Ушедших нельзя пытаться вернуть, – поучала маленьких Элю и Нину няня Агата. – Неважно, куда они ушли: в могилу или сгинули в местных лесах и водоемах – нельзя, и все. Запомните это как молитву, как незыблемое правило. Ушли – пусть идут, скатертью дорога. – И, предвещая вопрос «почему?», добавляла: – Потому что они могут вернуться. А вы, дорогие мои, не захотите жить бок о бок с теми, кто вернется».

На вопрос «а кто вернется?» няня никогда не отвечала, лишь суетливо крестилась сама и осеняла крестным знамением съежившихся Нину и Элю.

Вскоре Нина опросила всех, кто согласился побеседовать. Стопки непрочитанных архивных изданий «Безымянной газеты» таяли, сотрудники милиции, уже не церемонясь, выставляли Нину за порог с неизменным: «Идет расследование, никаких комментариев». Свободного времени у Нины появлялось все больше, и она начала ходить на вечерние курсы в художественную школу, куда ее заманила подруга Лиля.

– Нечего киснуть дома. Сидишь, чахнешь над пыльными газетами, как кощей над златом, бледная, словно поганка, – негодовала Лиля, делая неопределенные взмахи в ее сторону – посмотри, мол, на себя. – Ну в самом деле, Нин, сколько можно?! Я все понимаю, ты молодец, занимаешься благим делом, сестру ищешь, но это же не значит помереть теперь над этими бумажками бесконечными. Нужно выходить в свет, с людьми общаться, свежим воздухом дышать. Художественная школа – отличное решение. И с людьми пообщаешься, и голову проветришь…

– И ацетоном подышишь, – подхватывала Нина.

– Арт-терапия, между прочим, отличная штука. Это я тебе как художник говорю, – невозмутимо продолжала подруга.

– Твоей арт-терапии детишки боятся как огня, – напоминала Нина.

– Они моих иллюстраций боятся, но так и было задумано, я для этого книжки и пишу, – Лиля назидательно подняла вверх указательный палец, на что Нина лишь закатила глаза. – Да ладно тебе, Нин, все равно же свободного времени уйма, чего в четырех стенах торчать? Так хоть компанию мне составишь, а то тошно уже смотреть на все эти серьезные физиономии в арт-классе. С такими лицами сидят, будто не натюрморты малюют, а ракетостроением занимаются.

– Может, я тоже буду с таким лицом рисовать, откуда ты знаешь? – усмехнулась Нина.

– Не будешь, – успокоила ее Лиля. – Ты при всем желании не сможешь так лицо скукожить, у тебя эта функция не встроена в ДНК. Хотя… возможно, это какая-то мутация, возникающая от паров ацетона.

Шутка о редкой мутации подкупила Нину, и начиная с ноября три дня в неделю с шести до восьми она малевала красками по холсту и гордо называла этот процесс «творчеством».

Автобус остановился на очередной остановке, и Нина в очередной раз вынырнула из воспоминаний. Растерянно огляделась, осознав, что прежних попутчиков сменили новые, и выглянула в окно, силясь определить свое местоположение.

– Проехала остановку! – Нина вскочила с сиденья и принялась пробираться к выходу, распихивая сонных пассажиров. – Разрешите пройти. Извините. Простите… – Она спрыгнула с подножки автобуса и огляделась. Посмотрела на карманные часы и сжала челюсть, чтобы не застонать от отчаяния. На работу она катастрофически опоздала, а ведь вечером планировала отпроситься пораньше, чтобы успеть встретиться с Лилькой перед «арт-терапией». Теперь же отпрашиваться у начальства было неудобно, поэтому придется опоздать и в художественную школу.

– Хотя бы в кафе вечером приду вовремя, – подбодрила себя Нина, умевшая находить хорошее даже в самой ужасной ситуации, и, поправив лямку тяжелой сумки на плече, зашагала в сторону редакции.

Глава 2

Кафе «Пиратский фрегат» встретило девушек ароматом сдобы и корицы. Лиля приветливо похлопала по плечу скульптуру Посейдона, которая венчала барную стойку, выполненную в форме носовой части корабля. Ходили слухи, что Посейдон в свои лучшие годы украшал нос настоящего пиратского фрегата и именно в память о тех славных временах на глаз ему кто-то натянул пиратскую повязку. Трезубец был давно утерян, поэтому в руке периодически сменяли друг друга предметы, часто малоподходящие богу морей: бутылка лимонада, весло, школьная указка, свернутый журнал, скалка, пустой рожок от мороженого. Сейчас, например, Посейдон с грозным видом сжимал в руке мухобойку.

– Есть тут кто? – прокричала Лиля, похлопав ладонью по барной стойке. – Негоже заставлять своих клиентов умирать от голода.

– Минуту, – раздался приглушенный мужской голос из подсобки. – Уже иду.

Нина вынула из недр сумки любимую раритетную «Лейку» и сделала снимок одноглазого Посейдона – грозы мух.

– Бедняга, – спрятала она фотоаппарат обратно в сумку и улыбнулась подошедшему к барной стойке мужчине. – Разве можно так фривольно обращаться с богами?

– Он не против, – пожал плечами хозяин пиратского кафе, – иначе бы давно закидал нас молниями.

– Такое практикует Зевс, а не Посейдон, – ответила Лиля и по привычке взяла со стойки меню, которое знала наизусть.

– Вас сегодня двое? – уточнил мужчина.

– Нет, мы сегодня полным составом, поэтому нам четыре порции картошки, три из них с рыбой, два молочных коктейля, один лимонад и чай с какими-нибудь травами… поароматнее.

Лиля улыбнулась и вернула меню на место.

– Листья черной смородины были бы очень кстати.

– Проще простого, – улыбнулся в ответ мужчина.

Сделав заказ, девушки прошли в глубь кафе и уселись за любимый столик в дальнем углу.

Нина бросила сумку на пол рядом со стулом и пробежалась глазами по стене, увешанной старыми фотографиями города, которые могла бы нарисовать по памяти. Взгляд задержался на огромной картине, занимавшей бо́льшую часть стены. На ней были изображены три длинноволосые безглазые девушки с человеческими торсами и змеиными хвостами. Полулюди-полузмеи, прекрасные и ужасные русалки местного озера, – самая знаменитая из всех легенда городка. В девятнадцатом веке их прославил местный художник Савелий Рямизев, написавший серию картин с диковинными созданиями, которых называл русалками озера Тихое. Создания на его полотнах больше напоминали людей-змей, чем русалок в их привычном представлении, но именно такое незаурядное видение принесло Рямизеву известность. Он обрел славу не только на родине, но и за рубежом еще при жизни. Его картины выставлялись в самых крупных музеях мира, за ними охотились самые именитые коллекционеры. Говорят, у Ивана Морозова было как минимум четыре картины Рямизева. Как бы то ни было, одно известно наверняка – первая из работ Савелия Рямизева уже больше века висела в «Пиратском фрегате», подаренная самим художником предку нынешних владельцев кафе.

– Что сегодня колокол? Молчит? – спросила Лиля, проследив за взглядом Нины.

– Вроде молчит, – отозвалась она, рассматривая русалку, обернувшуюся через плечо на затопленную церковь. – Я звонила Соне часа два назад, на тот момент было тихо.

– И все-таки странно, да? – Лиля задумчиво покусала губу, рассматривая выполненное в серо-зеленых тонах полотно. – Живя здесь, мы настолько свыклись со всеми странностями, что принимаем их как должное. Но, если задуматься, все это действительно жутко, ведь так?

Нина оторвала взгляд от картины и вопросительно посмотрела на подругу.

– Колокол затопленной церкви периодически звонит сам собой, – пояснила та. – Жуть же.

– Никакой жути там нет, – пожала плечами Нина. – Веревка, прикрепленная к языку колокола, зацепилась за нечто массивное, и периодически подводные течения этот предмет теребят, вынуждая язык биться о звуковое кольцо. Вот и вся магия.

– Что за магия? – возникшая из ниоткуда Кристина отодвинула стул и повесила сумку на спинку.

– О господи! – от неожиданности Лиля подпрыгнула на месте.

– Так что за магия? – Кристина с любопытством переводила взгляд с одной подруги на другую. – О чем шла речь?

– Колокол в башне затопленной церкви – магия, – пояснила Лиля, пытаясь успокоить дыхание. – Мы тебе на шею, кстати, его уменьшенную копию повесим, чтобы ты перестала людей пугать.

Кристина задорно улыбнулась и полезла в сумку за ежедневником.

– Что я вам сейчас расскажу, – готовая делиться новостями, она всем телом подалась вперед.

– И что же ты такого расскажешь? – подошедшая Соня зацепила носком кроссовка стул у соседнего столика и шумно притянула к себе. Тяжело грохнула о стол подносом с напитками, бросила рюкзак на позаимствованный стул, а сама опустилась на последний свободный: – Привет!

– Наша Сонька как слон, – прокомментировала Нина появление последней из подруг. – Где поднос-то взяла? У официанта отжала?

– А что, это не наш? – Соня обернулась на барную стойку. – А я увидела кружку, полную подозрительной травы, думаю: Лилькина, надо брать.

– Да наш, наш, – подтвердила Лиля и взяла в руки чашку смородинового чая. – Сегодня тихо?

– Сегодня да, – Соня устало откинулась на спинку стула. – Хотя на этой неделе три раза звонили. Взбесились они там, что ли? – она осуждающе посмотрела на стайку девушек-змей на картине. – Эй, хвостатые, угомонитесь уже! У меня из-за вас вся молодость в четырех стенах пройдет.

– Как Антон? – позабывшая о важных новостях Кристина размешивала соломинкой молочный коктейль.

Соня махнула рукой.

– Не теряет надежды выйти на связь с Машкой. Бродит по дому, стучит по стенам, хлопает в ладоши, скребет ногтями по мебели.

– Жуть какая, – поежилась Нина. – А родители чего?

– А чего родители? – дернула плечом Соня. – Терпят. Они терпят, я терплю. Как будто у нас выбор есть.

Все четверо помолчали, обдумывая ситуацию.

– И все-таки это странно, – задумчиво проговорила Кристина, наматывая на палец кудрявый локон. – Почему она замолчала именно после переезда? Ведь раньше вещала Антону чуть ли не каждую ночь. А теперь молчит.

– Может быть, осталась в старом доме? – предположила Лиля. – Была привязана к месту, а не к Антону, как все думали? Поэтому он больше и не слышит – в усадьбе ее просто нет.

– Почему она вдруг привязалась к старому дому, если пропала не там? – Кристина отвела от щеки непокорную прядь. Копна ее длинных кудрявых волос все чаще напоминала змей Медузы горгоны – жила своей жизнью, захватывая пространство вокруг.

– Пропала она в бабушкином доме, да, но это ведь не значит, что там она… – Лиля бросила взгляд на молчавшую Соню. – А дом – это место, где она жила и которое любила. Возможно, она вернулась туда… ну… после… – Еще один несмелый взгляд на подругу.

– После смерти. Господи, Лиль, может, хватит уже беречь мои чувства, будто я какая-то истеричка? – раздраженно проговорила Соня и поглядела на оставшиеся на подносе напитки. – И что из этого мое?

Нина поспешно взяла бутылку лимонада и сделала глоток.

– Если так, почему она ждала столько лет, чтобы проявить себя? – продолжала рассуждать Кристина. – Сколько времени прошло между ее исчезновением и той ночью, когда она рассказала Антону первую сказку? – Она бросила взгляд на Соню и, не дожидаясь ответа, принялась считать вслух: – Исчезла она, когда вам было по шесть. Антон родился, когда тебе исполнилось десять. Приходить к нему она стала, когда ему было… сколько? Пять? Итого… – она выжидающе посмотрела на Нину.

– …Девять, – вместо Нины подсказала Лиля.

– Девять. Целых девять лет. Если бы она обитала все это время в доме, разве не дала бы о себе знать? Хотя бы Соньке.

– Соньке она и сейчас не дает о себе знать, – отозвалась Соня, не отрывая губ от соломинки в молочном коктейле.

– Что тоже странно, согласитесь? – не унималась Кристина.

За столом вновь воцарилась тишина.

– Если ты права и она привязана к Антошке, то почему вдруг замолчала? – поинтересовалась Соня.

– Там она слабее, – пожала плечами Лиля. – Поэтому Антон ее не слышит.

– В усадьбе она успокоилась, – Кристина вслед за Лилей пожала плечами. – Ей не на что больше жаловаться, ей хорошо, она и молчит.

– Или… – три пары глаз уставились на Нину. – Она боится. – Нина перевела ртутно-серый взгляд на Соню. – Что-то в усадьбе напугало ее настолько, что она вынуждена была замолчать.

– Что может напугать призрака темного близнеца? – нервно хихикнула Кристина. В поисках поддержки она перебегала взглядом с одного лица на другое, пока не проследила за взглядом Сони, молча взиравшей на картину с русалками Тихого озера.

– Ты что-то хотела рассказать? – Лиля пихнула подругу локтем, вынуждая сменить тему.

– Да, – воодушевилась Кристина и взяла в руки ежедневник. – Знаете, что это?

– Это твой дневник, – ответила Лиля с излишним энтузиазмом, лишь бы уйти от прежнего разговора.

– Точно, – закивала Кристина и в доказательство своих слов пролистала, чтобы продемонстрировать исписанные крупным почерком страницы. – На днях в театре отменили репетицию, и я решила не ехать домой, а побродить по городу. Бродила я, значит, бродила, сворачивала с одной улицы на другую… Такая прелесть, скажу я вам, лето в нашем городе – все эти парки и тупички, уютные дворики, скрип старых качелей, – она мечтательно подняла глаза к потолку, отчего подруги с улыбкой переглянулись: ох уж наша сентиментальная Крис. – Словом, гуляла я, пока не забрела в один полузаброшенный дворик, заросший шиповником. Там так сладко пахло липой. Я не удержалась, присела на деревянную скамейку и стала слушать птиц.

– И тут к тебе подлетела малиновка и позвала за собой, чтобы показать скрытую за плющом дверь, – не удержавшись, подсказала Соня.

– Возможно, такая дверь там есть, – Кристина направила указательный палец на подругу. – Я не удивилась бы. Так вот, – невозмутимо продолжила она. – Это место меня так вдохновило, что я решила записать свои чувства в дневник. Но меня отвлекли голоса: в мой таинственный дворик забрела кучка семиклассников, чтобы прогулять уроки. Представляете? – Она окинула возмущенным взглядом подруг. – В таком месте!

– Ничего святого нет у людей, – с трудом сдерживая улыбку, проговорила Нина.

– Варвары, – поддакнула Соня.

– Вот именно, – Кристина почти задохнулась от негодования.

– Ты, надеюсь, погнала их оттуда самодельной метлой из шиповника? – уже не пряча улыбку, спросила Нина.

– Я притихла, потому что среди этой шайки была Викуся.

– Твоя Викуся? – уточнила Лиля.

– Моя Викуся, – возмущение продолжало полыхать в душе Кристины. – Которая сестра.

Нина с пониманием кивнула:

– Это, конечно, неприятно, но ей тринадцать. Кто в этом возрасте не прогуливал школу?

– Господи, да бог с ней, пусть делает что хочет, это не мое дело, – отмахнулась Кристина и вновь затрясла в воздухе ежедневником. – Но из-за нее мне пришлось экстренно соображать, куда спрятать это. Викуся, не таясь, сует нос в личные записи, мне даже пришлось соврать, будто я больше не веду дневников, а все старые выбросила. Но стоит ей узнать, что я соврала, она снова примется рыться в моем столе, и второй раз обвести ее вокруг пальца уже не получится. Поэтому я запихала дневник в дупло липы. И как раз вовремя, потому что Викуся меня заметила, – Кристина закатила глаза. – Что там началось, вы бы видели. Бедняга вся изнылась: «Не рассказывай папе, он меня убьет!» Как будто я собиралась. Оно мне надо? Пусть делает что хочет, хоть на второй год остается из-за неуспеваемости, мое-то какое дело?

– Ох уж эта сестринская любовь, – усмехнулась Соня, потягивая молочный коктейль.

– Она взрослый человек, – поморщилась Кристина. – Я ей в няньки не нанималась.

– Так бы ей и сказала, – предложила Лиля.

– Я так ей и сказала. А она не поверила. Повисла на мне тюком и ныла всю дорогу до дома, пока я торжественно не поклялась молчать. А если проговорюсь, то придет Брукса и сожрет меня.

Нина усмехнулась и вопросительно подняла брови:

– Брукса? Серьезно?

– Викуся ее больше всех боится, – пояснила Кристина. – Неделю назад троюродная сестра бабули к нам приезжала, но, на свою беду, пришла она, когда, кроме Викуси, никого дома не было. Так наша дуреха решила, что та – Брукса, которая пытается проникнуть в дом, и захлопнула перед ее носом дверь. «Я отказываюсь, говорит, приглашать вас в наш дом. Подите вон, вам здесь не рады!»

Соня, Лиля и Нина уже смеялись в голос.

– И чем все закончилось? – поторопила Кристину Соня.

– Так и не пустила старушку на порог. Той пришлось почти три часа ждать, когда придет кто-нибудь из более вменяемых членов семьи. Пришел папа, Викуська получила взбучку, а старушка была приглашена в дом и отпоена горячим чаем, день тогда выдался очень прохладным.

– Хорошо, что не жарким, а то пришлось бы вам старушку от теплового удара откачивать, – Лиля обернулась на барную стойку и в немом вопросе развела руки. Где наша рыба? Хозяин «Пиратского фрегата» махнул рукой, и Лиля, довольная, вернулась к разговору.

– Ладно, фиг с ней, – дернула плечом Кристина.

– С Бруксой или с Викусей? – смеясь, уточнила Соня.

– С обеими. Смысл моего рассказа совсем не в них.

– Нет? – Нина потянулась к подошедшему официанту, принимая из его рук тарелку с запеченной рыбой.

– Нет, – Кристина проделала то же самое и подождала, пока подруги примутся за ужин. – В тот день дневник из дупла я так и не забрала: то балет, то книги нужно было вернуть в библиотеку, то абрикосы для варенья купить. В общем, закрутилась и забыла. Вспомнила лишь под вечер, но идти за ним не стала, решила сбегать к липе назавтра с утра.

– Сбегала? – с набитым ртом поинтересовалась Лиля.

– Сбегала и забрала, но смотрите, что в нем было… – она указала пальцем на нижнюю половину страницы.

– Это не ты писала, – догадалась Соня, промокая салфеткой маслянистые губы.

Нина и Лиля подались вперед, разглядывая мелкий убористый почерк. Кристина захлопнула дневник и широко улыбнулась.

– Вот именно!

– Почему тебя так радует, что кто-то писал в твоем дневнике? – не поняла Нина. – Ведь он, скорее всего, еще и все твои записи прочел, а ты очень ревностно к ним относишься.

– Скорее глаза нам выцарапаешь, чем дашь почитать, – подтвердила Лиля. – Что он написал хоть?

– Вступил со мной в диалог, – на лице Кристины сияла счастливая улыбка. – Поддержал, посочувствовал, проявил участие. Даже дал совет, весьма неплохой, на мой взгляд.

– Ну, раз это тебя не обидело… – Нина тщательно вытирала пальцы уже пятой салфеткой.

– Более того, я оставила в дупле дневник еще раз. Сначала, разумеется, написав ответ.

– И? – Соня перебирала вилкой дольки картошки со специями.

– И он ответил, – Кристина счастливо пискнула, демонстрируя продолжение переписки, где ее крупный почерк сменялся мелким и аккуратным.

– Ты не спросила, как его зовут?

– Спросила. Он сказал, что это тайна. Пожелал остаться анонимом.

– Тебя это не смущает? – удивилась Соня.

– Нисколько.

– Но ведь… он знает, кто ты, а ты не знаешь, кто он. – Согласилась с подругой Нина. – Это нечестно.

– Но так же интереснее! – заступилась за незнакомца Кристина. – Теперь у меня есть друг по переписке. Это так интригует.

Соня, Лиля и Нина молча переглянулись. Ох уж наша романтичная Крис.

– Таинственный друг в таинственном дворике, – подытожила Нина. – Не слишком ли много тайн на квадратный метр?

– Таков уж наш город, – пожала плечами довольная Кристина.

– И не поспоришь, – задумчиво проговорила Нина и поглядела на сумку, из которой виднелась изрядно поредевшая за день стопка объявлений.

Полтора часа спустя Нина вышла из того же автобуса, что подвозил ее утром в город. По окрестному лесу уже начали расползаться сумерки, вдоль обочины собирался туман. Она оглядела оклеенную листовками остановку – какая-то специальная ночная бригада их, что ли, к утру обрывает? – и неторопливо двинулась в сторону ворот. Пройдя половину пути, Нина услышала нетерпеливое поскуливание и улыбнулась:

– Ты уже на посту, разбойник? Ждешь меня?

Альф переступал с лапы на лапу, будто пританцовывал, и улыбался во всю свою собачью морду.

– Привет, привет, моя прелесть, как твои дела? Как прошел твой день? – Нина открыла калитку и обняла питомца. – Тоська с Йоськой не обижали? А ты их?

Хвост Альфа вилял со скоростью пропеллера. Пес преданно заглядывал хозяйке в глаза и кряхтел, словно на самом деле пытался что-то рассказать.

– Ладно, пошли домой, мой хороший, угощу тебя чем-нибудь вкусненьким, – она похлопала себя по бедру, призывая следовать за собой, и двинулась по растрескавшейся асфальтовой дороге в сторону дома.

Дом этот был большим старинным особняком и принадлежал предкам Нины уже не одну сотню лет. В конце восемнадцатого века эти земли приглянулись прапрапрапрапрадеду Нины, крупнейшему заводчику лошадей. Отдаленность от города, полнейшее уединение, естественная тень от лесного массива, водоем на территории – идеальное место для конюшен. Именно их построили в первую очередь, когда земля перешла в собственность Дмитрия Измайлова, того самого прапра… Под конюшни, открытые и закрытые манежи, водилки[1], сеновалы, сараи и прочие хозяйственные постройки вырубили не один гектар леса у ручья. Сам особняк строился в отдалении, так как супруга самого крупного конезаводчика в округе, по иронии судьбы, боялась лошадей как огня.

Несмотря на то что позднее не одно поколение Измайловых продолжало разводить лошадей, дело, созданное патриархом семейства, прекратило свое существование спустя сто лет, на прадеде Нины – Петре Измайлове. Если верить семейным сказаниям, в тот год на лошадей напала неизвестная болезнь, ставшая причиной их массового падежа. За лето сгинуло огромное поголовье. Горожане пророчили Измайлову бесславную кончину – сопьется от отчаяния, да и полезет в петлю, – но Петр Андреевич удивил всех. Произошедшая трагедия не только не сломила его, а сделала более крепким и гибким, заставила отказаться от привычного в пользу нового. Он приобрел большую территорию плодородных земель среди Туманных холмов, где высадил виноград и наладил за несколько лет винодельческое производство, позволившее ему остаться одним из самых богатых людей в городе. Но после смерти Петра Измайлова род его, ранее успешный и обласканный удачей, начал сдавать.

Принято считать, что фортуна отвернулась от Измайловых в тот самый день, когда сын Петра, Олег, женился на чужеземке – бразильянке, которую привез в родные края, чтобы сделать хозяйкой Измайловского особняка. Бразильянка та, поговаривали, оказалась не из простых и в сундуках с приданым привезла проклятую куклу вуду. Зачем она это сделала – бог ее знает. Поговаривали, будто жрец вуду, с которым якшалась прекрасная Антониа, по приезде ставшая Антониной, перепутал заклинания и кукла, которая должна была защищать молодую семью, принялась строить ей козни. Другие считали, что колдун перепутал заклинания намеренно, чтобы отомстить возлюбленной за разбитое сердце. Третьи – что куклу эту подбросили и юная невеста понятия не имела, что привезла с собой через моря-океаны паразита. Так или иначе, а саму куклу в особняке никто не видел. Точнее, видели многие, но доверия их россказням нет никакого, потому что описывал ее каждый по-своему. Одни видели тряпичного, истыканного иголками уродца, другие – фарфоровую красавицу в шелках, третьи – деревянного истукана, подозрительно похожего на матрешку. Самые находчивые пришли к выводу, что коварное порождение магии вуду научилось мимикрировать под своих безобидных сородичей, чтобы защититься. Ведь какой человек в здравом уме оставит дома набитое травами тряпичное нечто, из восковой головы которого торчат иглы? Такое чудо любой без промедления отправит в огонь. А привычные глазу пупсы и матрешки – совсем другое дело. Поэтому-то и обитала забугорная проклятая игрушка в Измайловском особняке и по сей день – шибко хорошо играла в прятки. А проворачивать подобное в доме, где веками преимущественно рождались девочки, – дело нехитрое. Одной игрушкой больше, одной меньше – разве кто считает?

От кроссовок Нины отскакивали мелкие камешки, трещины рыбацкой сетью покрывали асфальт. Дорога, ведущая от ворот к дому, давно нуждалась в ремонте, но была слишком длинной, поэтому ремонт из года в год откладывался, ибо требовал немалых финансовых вложений. А финансы больше не являлись сильной стороной рода Измайловых.

Сын Петра – и по совместительству дед Нины – Олег Петрович хоть и имел подобно всем предкам предприимчивую жилку, но удержать отцовский бизнес на плаву не смог. При нем винодельня начала нести убытки, и он продал ее более успешному конкуренту. С тех пор семейного бизнеса у Измайловых не было. Отец Нины, Виктор Измайлов, еще в пору детства старших дочерей решил вернуться к истокам, но не к разведению лошадей, а к винодельне, и устроился агрономом на ту самую, которая когда-то принадлежала его предкам. Свою работу он любил, ходил с удовольствием, редко возвращался уставшим, а вечера, как правило, проводил с семьей. Зарплата его позволяла содержать в приличном виде доставшийся по наследству особняк и обеспечивать безбедную жизнь и молодой жене, и ораве ребятишек, и собаке.

Да, Измайловы больше не были одним из богатейших семейств в округе, но бедность им не грозила. К тому же они отлично научились закрывать глаза на пошарпанный паркет, выгоревшие местами обои и скрипящую лестницу. Разве в них счастье?

Вот и сейчас Нина задорно пнула отпочковавшийся от асфальтированной дороги кусок и, раззадоривая Альфа, погнала его в сторону дома.

– Гол? – выкрикнула она на бегу, наблюдая, как пес подбежал к каменному крыльцу и с готовностью принял роль вратаря.

Не сбавляя скорости, Нина пнула импровизированный мяч в сторону «ворот», но Альф с легкостью отбил подачу. Посмотрел на хозяйку и презрительно фыркнул. Слабачка!

– Подожди-подожди, вот возьмем настоящий мяч и посмотрим, кто из нас слабак! – отозвалась Нина и легко взбежала по ступенькам.

Кукольница

Кибитка со скрипом покачнулась и, опасно накренившись, замерла. Гримм натужно фыркнул и застыл истуканом, всем своим видом давая понять, что дальше идти не намерен. Молодая цыганка обреченно поглядела на деревянное колесо, окончательно увязшее в грязи, и провела ладонью по взмокшей шее.

Всю ночь лил проливной дождь. С утра же безжалостно палило солнце, и испарения жаркой волной поднимались от почвы. Тяжело дыша, цыганка осмотрелась. В дороге они были уже несколько дней, их путь лежал на север. Зной слишком утомил и ее саму, и кукол. В этой влажной жаре Роза задыхалась, легкие требовали ветра, а поджаренная на солнце кожа – мороза. Бесконечные холмы и леса обступили стеной, давили, запирали, обездвиживали. Душа молила об открытом пространстве: степях, равнинах, пустошах, бесконечных дорогах и воздухе – холодном, свежем, живительном. Чтобы тело не сочилось по́том, одежда противно не липла к коже, а собственные волосы не душили жаром.

Работать в такую духоту было невыносимо, а выступать и того сложнее: грим тек, а сшитые из плотных тканей костюмы казались железными доспехами. Роза быстро осознала, что приехать в южные края было огромной ошибкой и нужно скорее возвращаться обратно. Но это загадочное место словно решило ее задержать.

Стоило кибитке въехать в местные леса, как начались странности: травы наматывались на колеса, кибитка то и дело проваливалась в появившиеся из ниоткуда ямы и упиралась во внезапно выросшие из земли булыжники. Звездное небо вдруг обрушилось проливным дождем, а Гримм, выносливый и привыкший к долгим путешествиям, стал нерасторопным и ко всему безразличным. Он мог подолгу стоять на месте, невозмутимо пожевывая куст, или уснуть с занесенной для шага ногой. Отвлекался, засматривался по сторонам, сходил с дороги, снова и снова увлекая кибитку в очередное грязное месиво.

– Видимо, нам не суждено отсюда уехать, – Роза тяжело вздохнула и запрокинула голову, разминая шею. – Так и быть, воспримем это как знак свыше.

Она подошла к Гримму, и тот равнодушно взглянул на хозяйку.

– Устал, бедолага? – Роза ласково погладила его по могучей шее. – Ладно, отдыхай. Останемся тут на неделю-другую, а там жизнь покажет. Недалеко, кажется, город есть? Я видела указатель, только название не запомнила.

Она сняла с коня оглоблю, сбрую и взялась за ремень, чтобы отвести в сторону и привязать к дереву.

– Отдыхай, мой дорогой, твоя работа выполнена, – Роза погладила коня, выражая благодарность, и вернулась в кибитку сообщить куклам, что путешествие окончено. Они остаются здесь, в окрестностях безымянного города, в этих странных лесах.

– Заколдованных, – усмехнулась цыганка.

Глава 3

И вдруг на пути меж мрачных дубов

Появилась поляна старых крестов.

Надгробия всюду чернеют на ней,

Заброшено кладбище тысячи дней.

Мурашки бегут по спине у малышки:

«Что делать? Где бедный зайчишка-трусишка?»

И вдруг меж крестов мелькнул белый пушок —

«Ну вот и нашла я тебя, мой дружок!»

Но шустрый Бесенок опять убежал,

Лишь хвостиком белым ей вслед помахал.

Но девочка наша не стала сдаваться,

Как можно позволить здесь другу остаться?

– Ужас какой, – едва слышно шепнул Ваня Тоне.

Сквозь тьму и могилы за ним по пятам

Шагала, от страха чуть слышно дыша,

Вот тень пролетела по древним крестам,

Испуганно юркнула в пятки душа.

Нина оторвала взгляд от строчек и взглянула поверх книги на двойняшек. Те сидели на полу и глядели одинаковыми круглыми от страха и любопытства глазами. Нина сжала губы в попытке скрыть улыбку и продолжила:

Луна освещала малышке дорогу,

Тропинка петляла туда и сюда,

И, страх подавляя в душе понемногу,

Сквозь кладбище храбрая девочка шла.

Вдруг видит она на холме старый дом,

Жуткий и грязный – заброшенный он.

Что за безумец жил в месте таком?

Окна давно заколочены в нем.

Лежавший рядом с детьми Альф заскулил, и Ваня участливо похлопал его по спине:

– Не бойся, я рядом…

Помнит она, говорили ей дети

Про самое страшное место на свете:

Если кто туда войдет,

То, скорее всего, умрет.

Там живут создания разные,

Все они жестокие, ужасные.

И ночами напролет

Ждут они: вдруг кто придет.

Не замечая страх хозяйки,

Не видя никаких преград,

Бежит Бесенок в дом быстрее,

Играть в нем глупый будет рад.

Что делать бедняжке? Назад хода нет,

Придется идти за Бесенком.

Шагнула она на скрипучий порог:

«Я не буду трусливым ребенком!»

Пес недовольно заворчал. Поймав взгляд хозяйки, он мотнул головой на застывших в восторженном ужасе девятилеток.

– Альф прав, хватит с вас на сегодня, – Нина захлопнула книгу и поднялась с кресла-качалки – некогда излюбленного места няни Агаты.

Двойняшки ожидаемо запричитали дуэтом:

– Нечестно! На самом интересном месте! – принялся возмущаться вечно обиженный Ваня.

– Будешь так делать, мы выкрадем у тебя эту книгу! – принялась угрожать вечно воинственная Тоня.

– Эту книгу можно купить в любом книжном или взять в библиотеке, Шерлок, – Нина помахала ею перед Тониным носом.

– Вы-кра-дем, – отчеканила та и, не теряя зрительного контакта со старшей сестрой, забралась на кровать.

– Я в ужасе, – подытожила Нина и подошла к двери. – Одеяла натягиваем, свет гасим, глаза закрываем и по возможности ночью не орем, а то не буду вам больше перед сном страшилки читать, – Нина перехватила осуждающий взгляд Альфа. – Ох и зануда же ты.

Она вышла в коридор и закрыла за собой дверь.

– А зачем еще, по-твоему, нужны старшие сестры? – обратилась она к псу. – Элька знаешь, как меня в детстве байками про домовых пугала? Я до десяти лет боялась одна дома оставаться. Вот это я понимаю – уровень. А я… всего лишь книжки со страшными картинками им перед сном читаю. Пустяки какие!

Нина с Альфом прошли по коридору и свернули за угол, в ту часть дома, что гордо звалась восточным крылом. Там находились три спальни и одна ванная, которая когда-то была причиной нешуточных споров. Но шесть лет назад из своей спальни съехала няня Агата, а пять лет спустя исчезла Эля. Ванная комната перешла Нине в единоличное пользование. Больше не нужно было занимать с утра очередь и колотить в дверь кулаками, моля Элю освободить хотя бы на минуту санузел. Мечты иногда сбываются очень дорогой ценой.

Проходя мимо спальни сестры, Нина рефлекторно провела кончиками пальцев по шершавой двери. Прошла дальше по коридору, остановилась и, поразмыслив, сделала несколько шагов назад. Прижала ладони к прохладной дубовой поверхности, закрыла глаза. Сердце заныло, покрываясь коркой льда. Холод из груди пополз вниз по органам, замораживая желудок, печень, почки, кишечник, пока не выстудил все нутро. Холод и пустота, ледяная и безжизненная. Внутри не осталось больше ничего. Совсем.

Нина выдохнула. Пищевод и гортань обожгло стужей. Прижатые к двери пальцы на доли секунды покрылись инеем. Альф заворчал и ткнул носом хозяйку в бедро. Нина распахнула глаза и прижала ладонь к животу.

– Все хорошо, я в порядке, – другой рукой она успокаивающе погладила пса по морде и открыла дверь.

В спальне Эли за месяцы ее отсутствия ничего не изменилось. Вещи по-прежнему лежали там, где хозяйка оставила их одиннадцатого августа, когда ушла из дома, чтобы больше не вернуться. Постель аккуратно заправлена, одежда сложена в шкафу, учебники стройными рядами выставлены на книжных полках. Ежедневник, блокноты и тетради стопкой возвышались на столе – Нина изучила их вдоль и поперек, когда пыталась выяснить, куда могла уйти сестра. Упакованная в чехол скрипка лежала на комоде, там же были оставлены нотные тетради. Между книжным стеллажом, полки которого ломились от детективов, и тумбой под телевизор, где расположились видеомагнитофон и кассеты, стояло массивное напольное зеркало.

Нина включила торшер у кресла и огляделась. Стена у изголовья кровати была заклеена афишами ретрофильмов. «Унесенные ветром», «Касабланка», «В джазе только девушки» – Эля не отличалась оригинальностью. Но место в самом центре пустовало. Раньше там висел плакат «Анжелика – маркиза ангелов», но Эля сняла его, подготавливая пространство под афишу своего любимого фильма – «Бал вампиров». Нина должна была привезти ее из столицы прошлым летом. И привезла. Только Эле она больше была не нужна. Сейчас та самая афиша сиротливо лежала на комоде, скрученная в трубочку и втиснутая между скрипкой и нотными тетрадями.

Нина, немного поколебавшись, взяла ее в руки и развернула. Взгляду предстала хорошо знакомая иллюстрация, точно такая же, как и на просмотренной неоднократно видеокассете: сидящая в пенной ванне красотка испуганно разинула рот в ожидании укуса вампира. El Baile De Los Vampiros – кричали желтые буквы на незнакомом Нине – итальянском? – языке. Эля обожала этот фильм. Знала его наизусть, легко могла сыграть любую сцену, не запнувшись.

Любовь эта главным образом возникла благодаря актрисе, сыгравшей прекрасную Сару. Эля утверждала, что их с Ниной мама была вылитая Шэрон Тейт. Судя по немногим оставшимся фото, это было далеко от истины, но Эля неизменно настаивала на своем. Похожа, и все! Нина не спорила. В конце концов, она совсем не помнила маму, ведь была младенцем, когда та умерла. Эле на тот момент исполнилось четыре, и велика вероятность, что помнила она немногим больше младшей сестры.

– Не спорю, на фото мало похожа, – согласилась Эля, когда восьмилетняя Нина впервые решила возразить и в доказательство своих слов несмело протянула черно-белый снимок, который хранился в ее тумбочке. – Но в жизни была очень похожа. Глаза, улыбка, мимика, волосы. Фотографии не могут такого передать.

– Жаль, у нас нет видеозаписей с мамой, – ответила тогда Нина и, поймав полный скорби взгляд, кинулась сестре на шею и сильно-сильно обняла – так, что руки заболели. Эля обняла сестру в ответ и натужно засмеялась, чтобы показать, что больше не грустит.

В тот момент Нина пообещала себе, что больше не станет спорить с сестрой по поводу мамы, чтобы не напоминать лишний раз об их общей трагедии и не видеть в глазах сестры ту бездонную боль. О том, что напомнить может кто-то другой, Нина не переживала, потому что говорить об Анне Измайловой, их маме и первой жене Виктора, в этом доме было не принято. Овдовевший мужчина очень болезненно реагировал, стоило кому-то упомянуть покойную супругу. Он злился, раздражался, мог нагрубить, а после уходил в себя и подолгу молчал. Поначалу Нина пыталась бунтовать, ругалась с отцом, не понимая, почему имя матери в их доме под запретом. Почему отец не сохранил ни одной ее вещи на память, а те несколько фотографий, что хранились в доме, попрятали по тумбочкам, будто нечто постыдное?

– Юле было бы обидно, если бы я развесил повсюду фото моей первой жены, – отвечал ей сквозь зубы отец.

– Юле было бы плевать, – возражала на это Эля, закрывшись с Ниной и няней Агатой в игровой комнате. – Она самый здравомыслящий человек в этом доме.

– Юле плевать, а вашему отцу – нет, – спицы в руках няни тихо стучали друг о друга. – Он никак не может ее простить.

– Простить за что? – отвлекалась от игры младшенькая Измайлова.

– Бог его знает, – старушка неторопливо раскачивалась в кресле-качалке. – Быть может, за то, что оставила его и вас одних, не стала бороться за жизнь. А может, произошло что-то между ними накануне ее смерти. Одно могу сказать наверняка – он на нее злится, да так, что ни смерть, ни время не в силах эту злость потушить.

Лишь став подростками девочки выяснили, что Аня Измайлова умерла не от аллергии на таблетку обезболивающего, как они привыкли думать, а покончила с собой, выпив целую упаковку снотворного. Так они получили ответ на вопрос: «Из-за чего же злится отец?» И договорились, что больше не будут упоминать при нем имя матери и станут держать ее фотографии подальше от его глаз.

Нина задумчиво покусала губу, подошла к столу и достала из ящика коробо́к с кнопками. Забралась на кровать, распихала подушки, освобождая путь, и привстала на цыпочки, чтобы приколоть афишу к стене.

Пять минут спустя она удовлетворенно отряхнула руки и спрыгнула с кровати, чтобы оценить результат своих трудов.

– Здо́рово, да? – спросила Нина Альфа. – Эльке бы понравилось.

Она приблизилась к тумбе с телевизором, опустилась на колени и пробежала кончиками пальцев по стопке видеокассет. У них с Элей был совершенно разный вкус на фильмы. На экране Эля предпочитала наблюдать за любовными перипетиями, которые Нина терпеть не могла, поэтому торопливо пробежалась взглядом по «Соломенной женщине», «Этому молодому сердцу», «Назовите меня мадам» и издала победоносный клич, отыскав наконец «Бал вампиров». Включила телевизор, видеомагнитофон, вставила кассету в кассетоприемник. Нажала несколько кнопок на пульте и опустилась в кресло, мысленно возвращаясь во времена, когда сестра оставалась рядом, а жизнь была образцом спокойствия и благополучия.

По экрану заскользили титры. Альф недовольно зарычал.

– Ты чего? – удивилась Нина.

Бордер-колли вновь зарычал, куда громче и требовательнее.

– Не хочешь – не смотри.

Подумав, пес выбежал из комнаты.

– Странный какой-то, – проворчала она и, устраиваясь поудобнее, закинула ноги на подлокотник.

Но расслабиться перед телевизором не удалось: вернувшийся Альф подбежал к хозяйке и бросил теннисный мяч прямо ей в нос.

– Ай! – Нина сжала переносицу пальцами. – Я обещала тебе поиграть, – вспомнила она, разглядывая любимую собачью игрушку. – Совсем забыла.

Она поднялась с кресла и выключила телевизор.

– Фильм может подождать до завтра, – она обернулась на своего питомца. – А вот неугомонный пес, видимо, не может. Ладно, кто быстрее до ручья? – она согнула ноги в коленях и замерла, глядя на припавшего к полу Альфа, будто вставшего на низкий старт. – Три, два…

Они разом сорвались с места и, громко топая, помчались по коридору, затем по лестнице, через холл первого этажа, стремясь наружу, в темноту и прохладу вечернего леса, где у ручья их ждали заросли цветущего олеандра.

Глава 4

Из дневника Нины Измайловой:

Как я себя чувствую? Глупо.

Вы говорите, что я должна делать записи регулярно, иначе от этого не будет толку. Что нужно записывать все эмоции, которые возникают в течение дня, и фиксировать все мысли, касающиеся Эли. Вероятно, вы думаете, что чувств этих у меня прорва и вам придется читать многотомник, написанный пациенткой Н.

Что ж, уважаемый Семен Витальевич, вынуждена вас разочаровать. Моих эмоций и на чахлый рассказик не наберется. Все, что я чувствую, – это горе. От того, что больше не вижу сестру каждый день. Что не имею возможности позвонить и пожаловаться на главреда, который отчитал меня сегодня за не вовремя сданный материал, или на продавца фруктов, который подсунул гнилой персик.

А еще обиду. Обиду за то, что бросила меня. Бросила отца и двойняшек.

И злость. Что так легко сдалась. Просто ушла, даже не попыталась бороться.

И негодование. Что не поделилась своей бедой со мной. Ведь мы – сестры Измайловы, всегда вместе, друг за друга горой. Уж вдвоем-то мы бы нашли выход из любой ситуации, какой бы тупиковой она ни казалась на первый взгляд.

А еще страх. Страх, что никогда больше ее не увижу и никогда не узнаю, что с ней произошло.

И боль… Боль – это эмоция? В моем случае да. У меня болит все тело, словно внутренности перемолоты в фарш. Или заморожены. Или перемолоты, а потом заморожены. Боже, что я несу. Надо вырвать и сжечь этот лист, иначе меня упекут в психушку. Это в компетенции психотерапевтов? (Отметка себе – узнать.) Ладно, шучу. Не стану я ничего сжигать, тем более страницы пронумерованы. Как хитрó.

Кстати, как вам мой сон? Наверное, дедушка Фрейд плакал бы от счастья, окажись я его пациенткой. А если серьезно, что он может означать? Что имела в виду Эля, повторяя: «Она пришла, и мне пришлось уйти?» Кто «она»? Мама? За ней пришла наша покойная мама? Или… Она – это не человек? Болезнь? Беда? Любовь? Кара? Смерть? Шизофрения?

Чувствую, пора закругляться. Поток сознания – это, может, и чудесно в случае с Фолкнером, но в моем исполнении он превращается в поток бреда.

* * *

Нина обожала ездить на общественном транспорте по выходным, особенно если направлялся он от центра города к окраинам. Тишина, полупустой автобус, редкие пассажиры, везущие в коробках и корзинах саженцы на дачу. Лица светятся предвкушением выходных, полных солнца, грядок и шашлыков.

Нина окинула взглядом случайных попутчиков и почувствовала, как грудь распирает от любви к этим незнакомцам: к их простенькой дачной одежде, к их полным нехитрой провизией авоськам, к их мозолистым от тяпок рукам, едва успевшим зажить с прошлых выходных. Несколько человек перехватили ее взгляд и улыбнулись в ответ. В солнечное, пахнущее морской солью утро просто невозможно не излучать любовь ко всему окружающему миру.

Сидящий у ее ног пес жизнерадостно улыбался каждому пассажиру и подметал пушистым хвостом пол автобуса. Он наслаждался поездкой ничуть не меньше двуногих, несмотря на то что хозяйка не позволила ему сесть на сиденье рядом с собой.

– Какой милаха, – проговорила сидящая через проход пожилая женщина в соломенной шляпке.

Альф перевел на нее взгляд и расплылся в еще более широкой улыбке. Женщина опустила руку в карман и вынула завернутый в салфетку пряник.

– Можно? – спросила она его хозяйку.

– Можно, – улыбнулась Нина.

Пес с удовольствием проглотил угощение и благодарно лизнул морщинистую руку. Женщина засмущалась и замахала на Альфа рукой – ой, да брось, мелочи какие.

– Спасибо большое, – Нина поднялась и легонько подтолкнула Альфа в сторону выхода. – Наша остановка.

В подтверждение ее слов автобус замедлился и остановился напротив выложенной мелкой мозаикой остановки.

– Хороших вам выходных, – махнула на прощание дама в соломенной шляпке.

– И вам, – отозвалась Нина, одновременно с Альфом спрыгивая с подножки. – Соньке о прянике ни слова, – предупредила она, как только за ними закрылись двери.

Они постояли напротив пустой остановки, разглядывая выложенный мозаикой рисунок – лежащую на волнах русалку с традиционно рыбьим хвостом.

– Добро пожаловать на озеро Тихое, – улыбнулась ей Нина и двинулась по пустой дороге вдоль зарослей платанов, на ветках которых заливисто пели невидимые птицы. Справа сквозь шатер из листьев уверенно пробивались лучи света, слева бликовало на поверхности озера солнце.

Нина с Альфом шли вдоль безлюдной дороги, огороженной низким каменным забором. Через десять метров они повернули налево и устремились вниз по деревянной лестнице, что змеей петляла меж домов до самого озера, ртутью сверкавшего в низине среди зеленых холмов. Альф бежал рядом с хозяйкой и на ходу принюхивался к ассорти из запахов, атаковавших со всех сторон, – жарящееся на огне мясо, свежескошенная трава, недавно покрашенный забор, остывающий у окна грушевый пирог. Окрестности озера казались кусочком рая на земле.

Пятьдесят лет назад эту территорию признали заповедной, и строительство с тех пор запретили. Побережье осталось усыпано редкими постройками начала века и старше: двухэтажные деревянные дачи с яркими фасадами чередовались со старинными каменными усадьбами и особняками прошлых столетий. Облагороженные парки плавно переходили в цветущие фруктовые сады, гудящие от полчищ трудолюбивых пчел. Частный транспорт также был под запретом, поэтому перемещались здесь преимущественно пешком, хотя велосипеды, самокаты и ролики не возбранялись. Освободившаяся от тарахтения машин земля мигом приманила обратно дикую живность с окрестных лесов и холмов. Часто, прогуливаясь по местным улочкам, можно было заметить перебегающего дорогу зайца или енота, а лисы так вообще вели себя вальяжно – гоняли местных собак, пили воду из ведер у колодцев, а одной даже хватило наглости улечься в натянутый между деревьями гамак – ее с трудом удалось согнать даже участковому.

Нина с подружками обожали это место и частенько приезжали сюда на прогулку. Правда, манил их не симбиоз людей и дикой живности, а само озеро, вокруг которого слагались самые жуткие из городских легенд. Факты о нем перемежались с вымыслом, и по прошествии десятилетий никто уже и не разберет, какая часть этих легенд правда, а какая выдумка.

Фактом однозначно являлось то, что озеро здесь было не всегда. Двести лет назад на этом месте находилась деревушка – небольшая, но со своей рыночной площадью и церковью. Но однажды городское руководство приняло решение деревню утопить. Дамба, защищавшая от водной стихии, якобы дала течь, и затопление деревни оставалось вопросом времени, поэтому выбор оказался невелик – продолжать молиться, что дряхлеющая с каждым днем дамба выстоит и не прорвется внезапно, отправив на тот свет несколько сотен людей, или эвакуировать жителей загодя, открыть дамбу и позволить неизбежному случиться с наименьшими потерями. Выбор предсказуемо пал на второе. Так родилось озеро, впоследствии нареченное Тихим.

Старожилы и архивы утверждают, что ни один человек не погиб, но легенды с ними не согласны. Местную церквушку, вставшую на пути у стихии, якобы отказался покидать местный же батюшка. Он заперся внутри и храбро встретил смерть, словно капитан, ушедший на дно со своим кораблем. Церковь эта, к слову, затонула не целиком – посреди озера и теперь возвышалась колокольня со сверкающим на солнце колоколом, который периодически принимался громко звонить, навевая ужас на обитателей рукотворного рая и вынуждая их баррикадироваться в своих усадьбах. Дело в том, что по сложившемуся столетиями обычаю было положено оставаться в стенах дома, если накануне звонил колокол затопленной церкви. Звон этот считали предвестником величайшей беды – выхода на сушу русалок озера Тихое. Предупреждал ли покойный батюшка этим звоном о грозящей людям опасности или, наоборот, эту опасность призывал, вынуждая ранее спящих русалок отправиться на охоту, – неизвестно. Но факт остается фактом – если некто решался покинуть дом ночью после колокольной тревоги, на следующий день он пополнял списки пропавших без вести. Принято считать, что несчастных этих утаскивали под воду русалки. Единственный способ спастись от столь незавидной участи – слушаться звона колокола и не выходить из дома после заката.

Но были вещи еще более странные: ни одного из тех, кого якобы утащили русалки, не удалось найти. Не было выброшено на берег ни единого тела, командой спасателей-аквалангистов не был найден ни один утопленник, хотя озеро – небольшое, по сути, – прочесывали вдоль и поперек. Люди пропадали в нем, словно в черной дыре. Почитатели легенды о русалках утверждают, что утопленников отыскать несложно – все они заперты в церкви, коленопреклоненные и сложившие руки в молитвенном жесте. Скептики хоть и смеются над этой теорией, но весьма неуверенно – двери церкви действительно крепко заперты изнутри, никому так и не удалось их открыть, хотя многие пытались.

Словом, вокруг озера ходило много слухов и легенд, разделивших жителей городка на два лагеря – тех, кто свято верил и послушно исполнял все ритуалы, и скептиков, которые тоже исполняли все ритуалы, но чувствовали себя при этом глупо. Вторая группа – в основном молодежь, которая впитала суеверия с молоком матери и исполняла все правила по привычке, не задумываясь. Им с младенчества внушали, что нужно посмотреть сначала налево, а затем направо, когда переходишь дорогу, нужно проверить выключен ли утюг, когда выходишь из дома, и нужно запереться в четырех стенах на ночь, если накануне бил в колокол покойный батюшка.

Именно эта легенда легла в основу серии картин художника Савелия Рямизева, который прославил русалок озера Тихое на весь мир, придав им не самый приятный глазу вид. С его легкой руки все привыкли воображать их безглазыми полузмеями-полулюдьми, способными перемещаться по суше, опираясь на локти или на ладони. Даже на картинах они производили жуткое впечатление, а уж столкнуться с этими созданиями в жизни не пожелаешь даже врагу. Но страшное и загадочное всегда манит людей, поэтому мрачные полотна Савелия Рямизева славу сыскали немалую. Но самая главная его работа, воспевающая всю красоту и мерзость этих существ, была скрыта от большой аудитории, потому что находилась в фамильной усадьбе Рямизевых и представляла собой фреску во всю стену. Во времена, когда страну лихорадило от революций и войн, фреску едва не уничтожили. Но обо всем по порядку.

Построенная на побережье Тихого озера в девятнадцатом веке усадьба Рямизевых – в народе больше известная как Графская – являлась образцом величия и стиля: облицованная белым камнем, с террасой по периметру и колоннами, которые держали балконы второго этажа. К усадьбе прилегал огромный парк, знаменитый десятками статуй, разбросанных по всей территории. Графский парк, как и полагается подобному месту, мигом окутал себя легендами – жители города предсказуемо не смогли не отреагировать на кучку каменных истуканов, завезенных «откуда-то из Европ».

– Нечисто с ними что-то, – шептались слуги, боязливо выглядывая из французских окон усадьбы.

– Я, кажись, вчера вон того, с виноградом, вообще в другом месте видала.

– Точно, он рядом с беседкой стоял, зуб даю. А сегодня с утра глядь – он поближе к дому переместился, вон рядом с фонарем застыл, нехристь.

Так и пошли слухи о статуях Графского парка, которые якобы меняли позы и перемещались с одного места на другое. Легенда эта, правда, не сыскала популярности среди горожан, так как Графская усадьба не славилась загадочными смертями, да и пропавших без вести на ее территории тоже не числилось. Подобный случай зафиксировали лишь один, да и то более ста лет назад. Тогда исчез старший сын графа Рямизева – брат знаменитого художника, на тот момент ходившего под стол пешком. Пропал Юрий Рямизев не у воды, а из собственных покоев – вошедшие с утра в опочивальню графского отпрыска слуги обнаружили смятую постель пустой. Больше Юрия никто не видел. И, сказать по правде, особо никто не искал, так как репутацию он имел не очень-то благопристойную – славился страстью к выпивке, легкодоступным женщинам и азартным играм. Последнее, к слову, не раз вынуждало его бросаться в бега от злых кредиторов и скрываться неделями, а то и месяцами, пока добрый батенька не соизволит оплатить долги непутевого потомка. Поэтому, когда непутевый потомок в очередной раз скрылся в неизвестном направлении, семейство не только не расстроилось, но и выдохнуло с облегчением. Батенька-граф, который до того хоть и скрепя сердце, но все же оплачивал долги старшенького сына, в этот раз встал в позу и сказал свое категоричное и громогласное: «Хватит!» Благо у него подрастал еще один отпрыск, куда более спокойный и послушный, в будущем оправдавший родительские чаяния и прославивший их род.

После смерти графа усадьба по наследству перешла к Рямизеву-младшему. Он прожил в ней до старости и именно в ее стенах написал самые живописные полотна, которые и по сей день занимают почетные места в крупнейших картинных галереях мира. Но встретить мирную смерть в родовом гнезде, как он всегда того хотел, Рямизеву не удалось: охвативший страну красный террор и революция погнали его в Европу, а именно в швейцарские Альпы, где он приобрел шале, в котором пытался и дальше заниматься творчеством. Увы, безуспешно. Видимо, стены Графской усадьбы и озеро Тихое, окрестности которого сотрясал замогильный колокольный звон, играли для Рямизева роль музы. Художник умер в одиночестве, в окружении десятка незаконченных полотен, блеклого подобия его предыдущих шедевров.

А усадьба тем временем перешла в руки правящей партии, которая сделала из нее военный госпиталь. Хотя он просуществовал в этих стенах совсем недолго, ущерб зданию нанесли весомый: предметы искусства разграбили, статуи в парке либо уничтожили, либо покалечили, а знаменитую русалочью фреску, которую мечтал увидеть каждый горожанин, закрасили грязно-серой краской. После закрытия госпиталя строение несколько десятилетий простояло заброшенное, отчего домыслы неравнодушных горожан только множились – что же произошло в стенах госпиталя такого, что его закрыли в самый разгар войны, когда раненых привозили сюда вагонами? Но внешне усадьба казалось притихшей и скучной, и вскоре даже самые любопытные потеряли к ней всякий интерес – она, очевидно, не представляла угрозы.

Вторая волна интереса к Графской усадьбе накрыла город десять лет назад, когда ее двери гостеприимно распахнулись для пионеров и октябрят. К пионерскому лагерю «Озерный» местные задолго до открытия отнеслись весьма скептически: кто позволит своему ребенку провести лето в месте с такой репутацией? Но желающих внезапно оказалось немало, хотя в основном то были родители из других городов. Они с радостью отправили своих чад в старинную усадьбу на берегу живописного озера. Лагерь, как и госпиталь, просуществовал совсем недолго и закрылся после первого же летнего сезона. Почему – тайна, покрытая мраком. Конспирологи, разумеется, принялись наперебой делиться теориями о пропавших пионерах и вожатых, которые сбегали, не выдержав и недели. Закрытие лагеря вызвало поток новых бредовых гипотез, но ни одна из них не имела под собой фундамента из фактов.

Нина могла сказать это наверняка. Первое, что она сделала, начав работать в «Безымянной газете», – подняла архив за все то время, что работал лагерь. Ничего. Ни одного пропавшего пионера, ни одного сбежавшего в ужасе вожатого, ни одной драки, ни одного несчастного случая. Все чинно и благородно. Лагерь закрыли без всякой на то причины. То есть причина, конечно же, должна была быть, но какая-то неочевидная. Активно пользуясь корочкой журналиста, Нина отыскала кое-кого из вожатых и других работников «Озерного». Все они вспоминали о том лете с ностальгией и искренне недоумевали, когда Нина пыталась полунамеками вывести их на мрачные темы.

– Да нормально все там было, – пожимала плечами женщина, работавшая в лагере поваром. – Детишки послушные, вожатые дружные, погода отличная, никто режим не нарушал и драк не затевал. Лагерь как лагерь.

То же самое говорила и отдыхавшая в том лагере Соня, когда Нина в очередной раз приставала к подруге с расспросами:

– Ну, Сонь, ну вспоминай. Не может быть, что там ничего не происходило.

– Да не было ничего, – совсем как повариха пожимала плечами Соня. – Кричалки кричали, костры жгли, в волейбол играли, ночью пастой друг друга мазали. Все как обычно.

– Может, ты забыла? – не теряла надежду Нина. – Может, маленькая была?

– Мне почти девять было. Я все отлично помню. Не было там ничего странного.

– Может быть, твоя психика заблокировала эти воспоминания? Может, произошло что-то настолько ужасное, что твое подсознание решило таким образом тебя защитить?

– Точно. И мое, и полусотни других детишек и кучки взрослых в придачу.

– А давай попробуем гипноз? – в восторге от собственной идеи Нина поворачивалась к другой подруге. – Лиль, ну-ка снимай свою цепочку с кулоном, будем на Соньку морок наводить.

– Ага, щас! – Соня с ужасом смотрела на Лилю, которая растерянно теребила висевший на груди янтарь, и вновь переводила взгляд на неугомонную Нину. – Окстись, женщина! Не было там ничего. Обычный лагерь, обычная смена, обычные вожатые и не менее обычные октябрята с пионерами. Все было привычно и скучно, как и в любом другом летнем лагере на нашей грешной земле.

Как правило, на этом разговор о закрытии лагеря заканчивался, но Нина не теряла надежды разузнать побольше. Поэтому несложно вообразить ее восторг, когда пару лет назад Сонькины родители решили выкупить Графскую усадьбу со всей прилегающей территорией, чтобы превратить в гостиницу. За эти два года Нине удалось побывать в усадьбе лишь четыре раза, потому что там шли грандиозные ремонтные работы и Сонины родители держали дочь с ее любопытными подругами на расстоянии – от греха подальше. Но вот ремонт подошел к концу, и две недели назад семья Матвеевых полным составом переехала в Графскую усадьбу, восточный флигель которой был переделан под дом. Сама гостиница еще требовала доработки – навести порядок, завезти в номера мебель, обустроить комнаты для отдыха персонала, но в целом усадьба вновь имела вид жилой и гостеприимный. Лишь парк оставался заброшенным и зловещим, но и это было вопросом времени. Матвеев-старший клялся и божился, что меньше чем через месяц это будет самая ухоженная и благоустроенная территория. Обещание это повергло Нину в ужас. По ее мнению, именно таким – заросшим и брошенным – парк представлял наибольшую ценность. Все это буйство одичавших розовых кустов, которое не в силах остановить даже бетон, эта паутина мха, шалью свисающая с веток, этот вечно не проходящий туман, что запутался в кронах деревьев. Разве можно так варварски приручать эту дикую красоту?

– Я приду пофотографирую парк, пока твой папа над ним не надругался, – поставила она в известность Соню пару дней назад.

– Тогда поторопись, со следующей недели у нас начинает работать бригада садовников.

Вот почему в эту субботу Нина проснулась непривычно рано для выходного дня, взяла фотоаппарат и отправилась в Графский парк. Альф увязался с ней.

Спустившись по лестнице до самого озера, Нина и пес пошли вдоль побережья. Галька негромко хрустела под ногами, спину припекало утреннее июньское солнце, а от озера, покрытого мелкой рябью волн, веяло прохладой. Время от времени они проходили мимо редких причалов, к которым были пришвартованы лодки и катамараны. На одном из причалов в тканевом пестром лежаке загорала женщина, прикрыв лицо раскрытой книгой. В остальном же побережье оставалось безлюдным. Ни рыбаков, ни купальщиков, ни шумных детишек с лопатками и ведерками. Купальщиков отпугивала вода, холодная даже в самую лютую жару, а рыбаков – полное безрыбье. Поэтому озеро полностью оправдывало свое название.

Нина взглянула на идущего рядом Альфа:

– Чуешь русалок?

Пес бросил на нее презрительный взгляд и проигнорировал вопрос.

– Вот мы и на месте, – она махнула рукой в сторону белой каменной лестницы, уходившей прочь от побережья в заросли розового олеандра. – Соня обещала нас встретить.

Соня в компании друга ожидала своих гостей за очередным поворотом зигзагообразной лестницы.

– Вас тут еще пчелы не съели? – вместо приветствия спросила Нина и скинула на ступеньки рюкзак, в котором лежали штатив, вспышка и парочка отражателей.

– Соня у нас заклинатель пчел, – Ромка с Соней улыбнулись понятной им одним шутке.

– Давно ждете?

– Минут десять, – Соня потянулась к Альфу.

– А ты-то чего здесь в такую рань? – обратилась к парню Нина, наблюдая за подругой, тискавшей собаку.

– Не спалось, – ответил Ромка. – В обед все равно на работу, вот и решил прогуляться.

– Не далековато от работы гуляешь? – усмехнувшись, Нина кивнула на видневшуюся крышу усадьбы. – Вы, я так понимаю, здесь от дяди Миши прячетесь? Гениально.

– А что не так? – Рома проследил за ее взглядом. – Сонька снова накануне на него психанула, мириться пока не хочет, а за кустами нас не видно.

– Ну да, вы же такие незаметные. Одна – огненно-рыжая, второй – под два метра ростом. Просто чемпионы по маскировке.

Соня засмеялась и приподнялась на цыпочки, чтобы сквозь макушки олеандра рассмотреть окна усадьбы. Не заметила в них движения и вновь опустилась на колени.

– Все окончательно зажило, – отчиталась она, разглядывая лапу Альфа, порезанную о разбитую бутылку пару недель назад.

Пес, не удержавшись, лизнул Соню в нос.

– Так зачем тебе фотографии? Для работы? – спросил Рома, поднимаясь со ступеньки.

– Для личного архива, – Нина тут же вручила ему рюкзак. – На, помоги даме. – Тот безропотно натянул лямки на плечо. – Дождемся, когда эти двое натискаются, и пойдем.

Соня еще раз стиснула Альфа в объятиях и поднялась.

– Да что вы понимаете в чистых и искренних чувствах? – сказала она, не отводя взгляда от собаки. – Идем, моя прелесть, не слушай этих двоих, они просто завидуют.

Они вчетвером поднялись по лестнице, вышли на покрытую мелким ракушечником подъездную площадку и повернули по тротуару направо, обходя усадьбу.

– Может, чаю хотите? – идущая впереди Соня обернулась на друзей. – Даже бутербродов могу наделать.

– Может, потом, – Нина разглядывала свежевыкрашенные стены. Взгляд остановился на окне, в котором махал рукой мальчик. – Салют! – закричала она и вскинула руку в знак приветствия.

Не ожидавший этого Ромка вздрогнул:

– Чего вы все такие голосистые-то? – завозмущался он и, проследив за взглядом Нины, тоже помахал младшему брату Сони. – А малой с нами не идет?

– Не хочет, – не оборачиваясь, отозвалась хозяйка дома. – Ему папа новую игру купил, и Антон последние два дня джойстик из рук не выпускает. Даже про Машку забыл.

– Ого, – уважительно отозвался Ромка. – Интересная, должно быть, игра. Надо тоже поиграть.

– У тебя же работа, – напомнила Нина и, сделав скорбное лицо, похлопала его по плечу. – Но ты не волнуйся, Ром, я возьму эту миссию на себя.

– Как благородно, – усмехнулся он.

– Ну так что, откуда начнем? – Соня обернулась к ребятам и махнула рукой себе за плечо. – Вот главная аллея, от нее во всех направлениях расходятся тропинки разной степени заброшенности. Вон там, – она махнула влево, – беседка. Красивая, но я бы не рискнула заходить, там пол прогнил.

– А там? – Рома махнул вправо.

– Да бог его знает, – задумчиво проговорила Соня, повернув голову в указанном направлении. – Здесь где-то теплица должна быть.

– Я голосую за беседку, – как школьница подняла руку Нина и двинулась в глубь аллеи.

– Кто бы сомневался, – Соня пошла следом за подругой.

– Неужели и ты с нами идешь? – хитро проговорил ей вслед Рома. – И даже виснуть на мне не будешь?

Не сбавляя скорости, Нина обернулась и многозначительно посмотрела на подругу.

– Не слушай его, не висла я на нем, – Соня одарила парня ненавидящим взглядом. – Просто испугалась шороха в кустах, решила, что какой-то зверь прячется.

– Бешеный кролик, – подсказал он.

– Реально кролика испугалась? – удивилась Нина.

– Да статуй она боится, – Ромка кивнул на каменные изваяния, расставленные вдоль аллеи.

– Жуткие они, – согласилась Соня, провожая взглядом ближайшего истукана.

– Статуи как статуи, – пожала плечами Нина, бросив безразличный взгляд на предмет разговора. – Самые обычные.

– Уродцы, – возразила Соня. – Совсем как та жуть в «Пиратском фрегате».

– Ангел тот, что ли? – уточнил Ромка.

– Терпеть его не могу, – поежилась Соня. – Какой идиот додумался его в кафе припереть?

– Просто кое-кто слишком мнительный – усмехнулась Нина.

– Просто кое-кто терпеть не может, когда каменная глыба с мертвыми глазами пялится в затылок, – парировала Соня. – Нам направо.

Нина послушно свернула на едва заметную среди растительности тропинку.

– А где Альф?

– За мной идет, – проговорил Рома и обернулся на замыкавшего колонну пса. – Видишь, Сонь? Ему пофиг. А ведь собаки вроде как чувствуют потустороннее присутствие. Если бы твои статуи были опасны, мы бы его сюда калачом не заманили.

– Во-первых, калачом собак кормить нельзя, – в Соне периодически просыпался ветеринар. – Во-вторых, мне тоже пофиг. Видишь, иду и не дергаюсь? – она развела руки в стороны, демонстрируя полное спокойствие.

– Что, кстати, странно. В прошлый раз ты чуть мне на голову не залезла от страха.

– Кстати, да, – Соня задумчиво подняла взгляд к небу, осознав, что Рома прав. – Временами статуи наводят на меня такой ужас, что ноги с трудом держат. А иногда мне все равно, – она огляделась, выискивая взглядом очередного выглядывающего из-за дерева истукана. – Как сейчас, например. Абсолютно ровно.

– От чего это зависит? – Нина, как и Соня, поглядела на однорукую женщину, которая провожала их человечье-собачью колонну слепым взглядом.

– От фазы луны, – усмехнулся Ромка.

– Не знаю, – призналась Соня. – Не замечала закономерности. Но тот кусок камня в кафешке каждый раз меня до полуобморочного состояния своим видом доводит. Чертов ангел.

Нина засмеялась и кивнула в сторону беседки, по стенам которой ползла жимолость.

– Пришли.

Как и предупреждала Соня, беседка была в бедственном положении: покосившаяся, растрескавшаяся, покрытая мхом и следами тления. Но как же красиво она смотрелась в объятиях буйно цветущей жимолости, паутиной облепившей колонны с крышей!

– Шикарно, – подытожила Нина и оглянулась на Ромку, который, как всегда, над чем-то хихикал с Соней. – Рюкзак, – проговорила тоном хирурга, отдающего распоряжения медсестре. – Фотоаппарат.

Пока парень возился с замко́м, она перевела взгляд на подругу. Та ожидаемо присела на корточки, готовая вновь обниматься с Альфом.

– Ой, давайте отложим эти ваши телячьи нежности на потом, – упрекнула Нина. – Мы тут съемку проводим или где? Можешь пока штатив установить, – распорядилась она, принимая из рук Ромки «Лейку».

– О! Ты и поляроид взяла, – воодушевился он, заметив еще один фотоаппарат.

– Взяла, – ответила Нина, наблюдая, как Рома навел объектив на Соню, а та, позируя, притянула к себе пса и лучезарно улыбнулась. – О боги, – она посмотрела в видеоискатель. – Как вы иногда бесите меня своей идиллией.

– Кстати, Нин, – пробасил Ромка. – Почему ты не сделаешь какой-нибудь проект, основанный на местном фольклоре? Пофоткала бы места с дурной славой. В таком, знаешь, атмосферном, мрачном, концептуальном стиле. Отличная бы серия снимков получилась. Можно было бы отдельную колонку в газете выделить. Или даже книжку написать, – воодушевился он. – Лилька тебе подсобила бы.

– Отличная идея, – отозвалась Нина, выискивая необходимый ракурс для фото. – Обдумаю на досуге.

– Ну а что? – не унимался Рома. – Ты только представь, какой проект можно замутить. Переплюнешь Лильку с ее страшными книжками.

– Да что там Лильку, самого Стивена Кинга переплюнет, – с улыбкой подхватила Соня. – Одни только ваши конюшни чего стоят.

– А я о чем, – поддакнул Ромка.

– Наши конюшни для меня навсегда останутся терра инкогнита, – проговорила Нина, нажимая спусковую кнопку затвора. – Мне было лет шесть, когда я поклялась Эле на мизинчиках, что не пойду туда даже за все сокровища мира.

– Ну, раз на мизинчиках, тогда конечно, – с серьезным видом закивала Соня.

– А что не так? – не понял Ромка. – Я чего-то не знаю?

– Эля ужасно боялась этих конюшен, – пояснила Соня.

– Она всегда говорила, что призраки животных намного страшнее призраков людей, – продолжила за подругу Нина. – Хотя, скорее всего, она их не столько боялась, сколько жалела. Когда Эле было лет девять, она взяла в школьной библиотеке все экземпляры «Белого Бима», «Каштанки» и «Муму» и сожгла. Сказала, что нельзя позволять собакам страдать даже на бумаге.

Соня протянула руку и ласково потрепала Альфа за ухом.

– Вера Васильевна такую трагедию из этого раздула. Папу в школу вызывала… У вашей дочери никакого уважения к книгам, – передразнила она директрису. – А ведь это труд огромного количества людей, вырубленные деревья. А как же пиетет к печатному слову? А отец ответил, что гордится дочерью, если чувства животных для нее важнее благоговения перед пачкой бумаги, и пообещал Эле купить килограмм мороженого прямо на глазах у возмущенной директрисы.

Ромка одобрительно хмыкнул.

– Папа позже рассказывал, что был уверен: их вместе с Элькой с позором попрут из школы. Но обошлось. Директриса еще что-то пробубнила себе под нос, больше для проформы, и сбежала на очередной урок. Элька, к слову, свой килограмм мороженого в тот день действительно получила, хотя вынуждена была разделить его со мной, папой и няней Агатой. – Нина поглядела на Альфа, который с любовью льнул к ногам Сони – второй его любимой двуногой после хозяйки. – Выросшая Эля не стала менее сердобольной и испытывала ужас от одной лишь мысли, что придется посмотреть в глаза погибшим лошадям.

– Да, печально это все, – со вздохом согласился Ромка.

– Не то слово, – отозвалась Нина и присела на корточки, ловя нужный ракурс.

– Смотрите, еще один выглядывает, – Соня указала подбородком в сторону покосившегося фонаря, за которым замер каменный бородач с наполовину раздробленной головой. – Вот что ни говорите, а с этим графом Рямизевым было что-то сильно не так. Разве здоровый человек захочет, чтобы в его парке из каждого куста за ним наблюдало вот это вот?

В этот момент по окрестностям парка прокатилось эхо колокольного перезвона. От неожиданности Нина, Соня и Рома застыли на месте, подобно парковым скульптурам, а Альф приподнял уши, пытаясь определить источник зловещего звука.

– Да вашу ж мать! – закричала Соня, глядя туда, где, по ее мнению, должны находиться русалки.

Нина с Альфом неторопливо шли по подъездной аллее сквозь прозрачные июньские сумерки. Пес, набегавшийся за день в Графском парке, вел себя смирно и не пытался бросить хозяйке вызов. Лишь приблизившись к дому, он навострил уши и рванул в сторону сада, огороженного кирпичной стеной. Не раздумывая, Нина отправилась вслед за собакой. Прошла под аркой и услышала журчание воды: посреди сада били в небо многочисленные струи старого фонтана, ровесника Измайловского особняка. Время и погодные условия изрядно потрепали его некогда величественный вид – бедняга растрескался и зарос мхом, но тление и разрушение, как ни странно, придали ему вид еще более благородный и загадочный. Он был словно рыцарь, под проржавевшими доспехами которого билось по-прежнему храброе сердце.

Нина обернулась на довольное фырканье Альфа, прыгавшего вокруг седовласого мужчины.

– Добрый вечер, дядь Яш. Вы и в этом году его реанимировали?

На самом деле дядя Яша не был им родственником. Официально он числился у Измайловых разнорабочим: выполнял строительно-ремонтные работы и занимался бытовым обслуживанием особняка и прилегающей к нему территории. Он работал на них так давно, что Нина начала воспринимать его как хранителя Измайловского особняка, без которого тот в считаные дни развалится по кирпичику.

– Куда он денется, – усмехнулся мужчина, не переставая сгребать граблями прошлогоднюю прелую листву. – Он еще всех нас переживет.

– Под таким-то чутким руководством – без вариантов, – усмехнулась Нина и обернулась, чтобы взглянуть на фонтан. Взгляд невольно переместился на окна второго этажа. – Ладно, дядь Яш, не буду отвлекать, у вас и без меня дел невпроворот. Идем, Альф, не до тебя сейчас, – она махнула рукой в сторону арочного входа, приглашая пса на выход.

Тот притворился глухим и продолжил радостно выгребать лапой листья из-под грабель.

– Ничего… Этот разбойник мне никогда не мешает, – улыбнулся дядя Яша. – Ступай, мы тут с ним пока похозяйничаем.

Нина кивнула и торопливо пошла в сторону дома, где в кассетоприемнике ждал «Бал вампиров».

Нина поприветствовала разом всех домашних, собравшихся за ежевечерним чаем с плюшками, и тихонько пробралась в комнату Эли, где уселась в кресло и принялась нажимать кнопки на пульте.

Вверх по экрану поползли прерванные вчера титры. Нина откинула голову на спинку кресла и постаралась расслабить плечи. Титры сменились зимней панорамой: сквозь ночь и снега стремительно неслись сани. Закадровый голос принялся рассказывать про приезд профессора Абронциуса в сердце Трансильвании, но внезапно по экрану пробежала рябь, и вместо кадров фильма появилось точное отражение Элиной спальни: на кресло накинут связанный няней Агатой плед, рядом горит напольная лампа с абажуром из цветного стекла. Все в точности, как сейчас, с той лишь разницей, что кресло на экране пустовало. Нина поежилась, ощутив себя вампиром, заглянувшим в зеркало. Но вот на экране мелькнуло лицо, и она подалась вперед, не веря своим глазам.

– Вроде работает, – пробубнила из телевизора установившая камеру девушка, отступила назад и опустилась в кресло.

У Нины перехватило дыхание.

– Так странно, – негромко проговорила ее старшая сестра, рассматривая камеру перед собой. – Сидеть вот так и разговаривать с куском пластика.

Нина стекла с кресла на пол и на четвереньках подползла к телевизору. Элька! Живая! Она посмотрела на дату в углу экрана – одиннадцатое августа. Внутри все похолодело. Вот оно! Вот то прощальное послание, которое никто не мог найти. Она не могла уйти, не сказав прощай. Не могла…

Эля вновь начала говорить, но Нина схватила пульт и нажала на паузу. Нужно было перевести дыхание, унять дрожь в теле. Она села по-турецки и дотронулась до экрана. Вид у Эли был уставший: взгляд потух, лицо осунулось, под глазами серели тени. В остальном она выглядела как раньше – взъерошенная и суетливая. Нина прижала руку к груди, успокаивая бьющееся о ребра сердце, уж слишком громко оно стучало, не позволяя расслышать собственные мысли.

– Спокойно… Спокойно… – прошептала Нина, сделала глубокий вдох и вновь нажала на кнопку «плей».

– Ладно, – продолжила Эля. – К черту лирические отступления, времени и так осталось мало. – Она посмотрела сквозь экран сестре прямо в глаза. – Нина. Как ты уже, должно быть, догадалась, это послание я снимаю для тебя. Папа терпеть не может «Бал вампиров», Юлька же смотрит только советский кинематограф, а мы с тобой пересматривали его так часто, что настанет момент, когда ты захочешь по старой доброй памяти снова включить эту кассету. Если ты сейчас это видишь, значит, логика меня не подвела, – она нервно усмехнулась. – Как бы то ни было, не мне сейчас рассказывать, что со мной в итоге произошло. Я пропала. Ушла из дома и не вернулась.

Эля зажмурилась и скрестила средние и указательные пальцы на обеих руках – лишь бы так оно и было. Нина озадаченно нахмурилась.

– Дело в том, что… Нин, пообещай мне… – Эля вздрогнула и обернулась на закрытую дверь. – Прости, это… – она вновь повернулась к камере, помолчала с полминуты. – Попытка номер два. Нина, я записываю это послание тебе, потому что знаю – ты единственная, кто воспримет мои слова всерьез. Я ушла из дома не просто так. У меня не осталось выбора. И я прошу… Я молю тебя не искать меня. Я осознаю, какой страшной кажется эта просьба, но так будет правильно. Просто отпусти меня. Прими, что меня в твоей жизни больше не будет… – Эля запнулась, словно последняя фраза расцарапала горло. Она дала себе время отдышаться, прежде чем снова заговорила. – Я понимаю, что выполнять мою просьбу без каких-либо объяснений ты не станешь, я бы уж точно не стала, поэтому постараюсь рассказать все, насколько это возможно.

Эля вздрогнула, вновь обернулась на дверь и со злостью стиснула зубы. Нина без труда прочла на ее лице гримасу раздражения.

– Помнишь, через неделю после твоего отъезда наше семейство уезжало на выходные к Юлькиным родителям?

Нина кивнула, вступая в немой диалог с сестрой.

– Дом остался в моем полном распоряжении на целых три дня. Ну и я, как порядочная студентка на каникулах, просто обязана была устроить вечеринку. Ну, положим, не совсем вечеринку – с меня тот еще тусовщик, – но с десяток друзей я позвала. Посиделки проходили замечательно: маленькая дружная компания, пиво, музыка. Это был бы отличный вечер, если бы не… В общем, ближе к ночи мы решили поиграть в фанты. Никита был ведущим и вслепую тянул из вязаной сумки по одной вещи, давая ее хозяину задание. Я… Господи, какая же я дура… – Эля вздохнула и покачала головой в немом осуждении. – От себя я отдала сову.

Взгляд Нины переметнулся с лица сестры вниз, где раньше на капроновом шнурке висел кулон, который Эля носила, не снимая, уже больше десяти лет.

– Понимаешь, все снимали с себя украшения: кто кольцо, кто часы, кто заколку какую-нибудь. Ну вот и я… Словом, сова очутилась в сумке. – Эля приподняла очки и сжала переносицу. – В общем, играли мы, играли, и вот подошла моя очередь выполнять Никиткино задание. Опускает он руку в сумку и говорит: «Надо же, а совы-то тут нет! И вот это, дорогая Эля, и будет твоим заданием на сегодня – найти свою сову, спрятанную в конюшнях».

Сердце Нины пропустило удар.

– В конюшнях, Нин!

Нина понимала, если бы не Элькин жизненный принцип в любой ситуации обходиться только цензурными словами, сейчас бы она покрывала Никиту трехэтажным матом.

– Давай, Эля, взгляни в глаза своему страху, иди на его зов, только так его можно одолеть. Идиот… – Не удержалась Эля.

На минуту воцарилось молчание. Нина могла только догадываться, что в этот момент творилось у сестры на душе.

– Я не пошла за совой. – Тихо продолжила сестра. – Сказала, что принимаю поражение. Не стала орать при всех и портить людям вечер. Когда все расходились по домам, я спросила, где именно Никита спрятал сову – конюшни же огромные. Он признался, что повесил на рычаг колодца. Я решила, что пойду туда завтра поутру, когда светло будет. Не такая я отчаянная, чтобы идти к конюшням посреди ночи даже в компании друзей. А на следующий день… На следующий день кулона там не оказалось. Ни на рычаге, ни под ним, нигде рядом. Зато вокруг колодца были следы лошадиных копыт, – Эля вновь посмотрела прямо в глаза сестре, словно не было между ними ни экрана, ни десяти разделивших их месяцев.

Нина поежилась, будто некто невидимый провел холодными пальцами по шее.

– Следы копыт, – спокойно повторила Эля. – Ты бы видела, с какой скоростью я оттуда сбегала. Я, наверное, никогда в жизни так быстро не бегала, хотя в школе была чемпионом по стометровкам. Дома у меня случилась истерика. Самая настоящая, прям как в кино показывают. Я пришла в себя только через час. Позвонила Никитке и от души наорала. Сказала, что он самый настоящий садист, раз может так издеваться над человеком. Сначала сова, теперь следы. Он долго не мог понять, о каких следах идет речь, а когда наконец понял, клялся и божился, что не имеет к ним отношения и накануне, когда он прятал у колодца мой кулон, никаких следов не видел. Через полчаса Никитка уже был тут. Вместе мы отправились в конюшни, где он долго ходил по следам, пытаясь вычислить, откуда и куда они ведут, а потом до самого вечера искал кулон. Он был в таком отчаянии, так извинялся! Мне даже стало его жалко. Пообещал, что закажет у ювелира точно такую же сову, говорил, что это несложно, ведь она висит у меня на шее на каждой фотографии. Мне удалось отправить Никиту домой лишь когда стемнело. Кулон он так и не нашел, – Эля вновь помолчала. – С тех самых пор моя жизнь стала превращаться в ад. Поначалу все шло как обычно: вернулись родители с Тоней и Ваней, казалось, ничего не поменялось. Но спустя три дня, когда я гуляла с Альфом у ручья, в глубине леса я заметила женщину. Она смотрела в мою сторону, но была слишком далеко, и я не смогла ее толком разглядеть. Лишь крикнула, что это частная территория и находиться здесь незаконно. Позже этим же вечером я заметила первую странность дома. Вроде это была Тоня… – Задумавшись, Эля свела брови. – Или не она. Сейчас уже и не вспомнить, слишком многое произошло с тех пор. В общем, с того самого момента домашние начали вести себя странно. По мелочи, ничего очевидного, но все равно довольно жутко. Двойняшки, папа, Юля – все начали меняться. А эта… незнакомка… продолжала приходить. Теперь я видела ее каждый день. И каждый раз она подходила все ближе к дому. Молча стояла. И смотрела-смотрела. Чернявая, прям как наша Кристинка, похожа на цыганку. Молодая, красивая даже, но бледная как… покойник. Платье серое в лохмотьях, подол грязный и весь… – Эля наклонилась и указала рукой на воображаемую юбку. – В розах. Да. Цветы дикой розы, высохшие и увядшие, нацеплялись на разорванный подол как репей. И в волосах… В волосах тоже розы… Чем ближе она приближалась, тем сильнее менялись родственники. Я не знала, кого бояться больше – незнакомку или домашних. А потом… В один момент мне стало все равно. Я так устала бояться, что решила встретиться с ней лицом к лицу. Увидела в окно, как она стоит у фонтана, и бросилась к ней. Чувствовала себя в тот момент суперженщиной, – горько усмехнулась Эля. – Забежала в сад, а ее там нет. Ее нет, а у фонтана, на том самом месте, где она стояла минуту назад, следы копыт.

Глаза Нины распахнулись от ужаса. Она отстранилась от экрана и вслепую пошарила по полу в поисках пульта – стоп, стоп, хватит! – но пульт будто испарился.

– Неожиданно, да? Женщина с копытами, с лошадиными ногами. Это была Брукса, – Эля посмотрела куда-то в сторону. – Помнишь страшилку о наших конюшнях? Следы копыт, призраки лошадей, умерших во время большого падежа. Так вот, Нин, в наших конюшнях обитают не призраки лошадей, а Брукса. Именно она вышла на охоту в ту ночь, когда идиот Никитка притащил туда мой кулон. Видимо, благодаря сове она взяла след и отправилась меня искать. – Эля откинулась на спинку кресла и посмотрела на свои руки. – Иронично, правда? Все кому не лень убеждали меня, что никакой нечисти в наших конюшнях нет, что я суеверная дурочка, но именно эта несуществующая нечисть в итоге убьет меня… – Она вновь дернула головой. – Снова лирика. Ближе к делу. Я все никак не могла понять, при чем тут папа, мачеха и брат с сестрой? Почему она на них так действует? Постаралась вспомнить все, что няня Агата рассказывала про Бруксу. – Эля поднялась с кресла и вышла из кадра, чтобы вернуться с книгой. Открыла форзац и показала его в камеру. – Пришлось писать здесь, блокноты и тетради наверняка будут изучать, когда… В общем, если я все правильно помню, Брукса недалеко ушла от обычного вампира: ведет себя так же и боится того же. Но есть и различия, например, во внешнем виде: Брукса – наполовину женщина, наполовину животное, либо днем женщина, а ночью животное. Тут мнения разошлись. Моя, похоже, и днем и ночью нечто среднее, и солнечного света не боится, появляется в любое время суток. Когда она начала заглядывать в окна, я наконец поняла: она хочет пробраться внутрь. Ведь без приглашения ей не войти. Потому и наводит морок на всю семью, сводит с ума, чтобы они ее пригласили. Человек в здравом уме этого просто не сделает, – Эля открыла книгу на середине и начала что-то суетливо рисовать на полях. – Понимаешь, Нин? – затараторила она, не прекращая черкать ручкой. – Ведь она выглядит не как обычный человек, который может выдать себя за дальнего родственника и напроситься на чай. У нее копыта вместо ног, понимаешь, Нин, копыта! – Эля замерла, поглядела на дверь и захлопнула книгу. – Так, о чем я? – Она явно потеряла мысль. – Ах да. Копыта. – Эля опустила голову, принимая поражение. – Навести морок на домашних ей удалось. Кто-то ее пригласил. Позавчера я впервые увидела ее в стенах дома.

Нина зажала рот руками, чтобы не застонать от ужаса. Сестра тем временем поднялась с кресла и на несколько секунд покинула угол обзора камеры. Нина догадалась, что она вернула книгу на полку, потому что вернулась уже без нее.

– А вчера я увидела ее совсем близко, внизу, в коридоре, который ведет в папин кабинет. Знаешь, Нин, а ведь выражение лица у нее совсем не злое. Скорее грустное и виноватое, совсем как у Никитки, когда он осознал, что натворил. Видимо, и она чувствует за собой вину. Стыдно ей, упырихе, что людей со свету сживает, – Эля зло усмехнулась и обернулась на дверь. – Скребется, дрянь. Не терпится ей… Подожди, дьявольское отродье, совсем немного осталось, – последние слова она выкрикнула, обращаясь к кому-то за дверью.

Нина смотрела на экран, не осознавая, что прижатые ко рту руки стали мокрыми от слез.

Эля вновь повернулась к камере и продолжила, обращаясь к Нине из будущего:

– Теперь ты понимаешь, Нин, что у меня нет выбора? Она пришла за мной и не отстанет. Она выбрала меня и не успокоится, пока не получит свою добычу. Живой или мертвой. Я должна увести ее отсюда, чего бы мне это ни стоило, понимаешь? Я не могу позволить ей остаться, бродить по коридорам и ломиться в комнаты. Пока она здесь, она будет и дальше сводить окружающих с ума. Ты бы видела наше семейство, Нин. Дурдом на выезде. Ты вернешься, она и тебя такой же сделает, тоже будешь на четвереньках по дому бегать.

От этой брошенной вскользь фразы Нина жалобно всхлипнула.

– А еще у меня ночью срезали клок волос, – Эля перекинула длинные светлые волосы через плечо и продемонстрировала остриженный с затылка локон. – Причем место такое выбрали… – усмехнулась она. – Видимо, надеялись, что я не замечу. Или стрижку не хотели портить, заботливые какие. Как представлю, что кто-то из домашних стоял ночью у моей кровати с ножницами в руках… – Эля поежилась и откинула волосы назад. – В общем, я обязана увести ее. Только тогда все станет по-прежнему. А я… Для меня по-прежнему уже никогда не будет, для меня уже все предопределено. А у вас есть шанс жить нормально. Я постараюсь все сделать как надо. И если… – она сжала губы, сдерживая слезы. – Если я до сих пор считаюсь пропавшей без вести, значит, у меня получилось и вы в безопасности. Поэтому, Нин, именно поэтому не ищи меня. Никогда, слышишь? Ни сейчас, ни через десять лет, ни через пятьдесят. Потому что, вернув меня, ты вернешь и ее, – Эля подняла глаза и в упор посмотрела на Нину. – А сейчас мне пора идти. Эта неугомонная уже всю дверь расцарапала. Я возьму кое-какие вещи, недорогие, они мне нужны. Пришлось стащить Юлькин уродливый кулон, но пусть он останется на моей совести. Ты же понимаешь, что эту кассету не должен видеть никто? Никто, Нин. Совсем никто. Пусть все и дальше считают, что я сбежала из-за передозировки гормонов дурости. Так спокойнее.

Эля встала с кресла и приблизилась к камере, чтобы отключиться. Нина в отчаянии замотала головой: нет, нет, не уходи!

– Ах да, – замерла старшая Измайлова прямо перед камерой. – Забавный факт: Брукса – наша с тобой родственница. Кто бы мог подумать. Хотя… это логично. Это объясняет, почему она обитает в наших конюшнях. Я узнала ее на одном из портретов. В доме, кстати, я впервые увидела ее стоящей рядом с ним. Портрет этот я спрятала. Правда, пришлось перетасовать все картины в коридоре, чтобы папа с Юлькой не заметили пропажи, когда в себя придут, но я решила не рисковать и не привлекать внимание к ее персоне. Лишние вопросы ни к чему, – Эля вновь приблизилась к камере и вновь отпрянула назад. – Пока, Нин, – она грустно улыбнулась. – Люблю тебя больше всех на свете. Поцелуй от меня двойняшек.

По экрану пробежала статика. Элино печальное лицо сменилось улыбающейся Шэрон Тейт. Нина с минуту сидела неподвижно, потом уронила голову на ладони и, больше не сдерживаясь, зарыдала.

Кукольница

Роза провела пальцами вдоль бумажного среза. Убедилась, что афиша приклеена на совесть: уголки не топорщатся, бумага не вздувается пузырями, акварель не потекла из-за пропитавшего лист клея. Идеально.

Она отступила на шаг, любуясь проделанной работой, и улыбнулась своим кукольным детишкам, глядевшим на нее с афиши. Тошка, Анфиска, Тяпка, Дашка – они кружились в задорном танце, образуя круг, в центре которого гордо стояла Лизка – ее радость, гордость, ее шедевр. Дерзкая улыбка на кукольном лице будто бросала вызов: «А у тебя хватит храбрости станцевать со мной? Коли да, рискни! Поглядим, чья возьмет!» Роза, не удержавшись, подмигнула рисованной Лизке. Никто был не в силах устоять перед обаянием этой проказницы, особенно ее создательница.

– Кукольный театр? – послышался за спиной шепот.

Роза обернулась. Позади нее, точно воробушки, жались друг к другу трое детишек.

– Приветствую вас, – улыбнулась Роза и сделала еще один шаг назад, чтобы дети хорошенько рассмотрели афишу. Те, мелко переступая ногами, приблизились и, довольные, переглянулись.

– Кукольный театр, – подтвердил самый старший из ребят.

– Когда? – нетерпеливо запрыгала на месте малышка лет пяти, обращаясь то ли к своему спутнику, то ли к стоявшей рядом незнакомке. – Когда?

– Завтра вечером, на главной площади у фонтана, – ответила Роза, перехватив смущенный мальчишеский взгляд. – Придете? Первое представление бесплатно.

Дети радостно закивали и кинулись прочь, воодушевленно делясь друг с другом ожиданиями. Роза была уверена, что не пройдет и получаса, как каждый житель в городе узнает о предстоящем выступлении.

Детишки разносят слухи быстрее птичек, которые, как известно, на хвосте приносят вести. А весть о бесплатном выступлении заманит даже самых равнодушных. А пришедший на Розино представление однажды, обязательно придет и во второй, и в третий, и в десятый раз. Ее куклы умеют рассказывать истории так, что каждому хочется еще и еще, поэтому аудитория не тает со временем, как это бывает у других артистов, а растет с каждым днем.

Роза напоследок провела ладонью по афише, подняла с выложенного булыжником тротуара корзинку и, обменявшись улыбками со случайными прохожими, отправилась в сторону рынка.

Глава 5

Из дневника Нины Измайловой

(написано на сложенном вдвое листе в клетку,

спрятанном между страниц):

Что нужно спросить у Семена Витальевича при следующей встрече:

– За какой период может развиться шизофрения? В частности, бред преследования и галлюцинации?

– Может ли у абсолютно здорового на вид человека за пару недель развиться острая ее стадия?

– Как она обычно протекает?

– Каковы первые симптомы?

– Может ли острая стадия сама собой сойти на нет, без медикаментозной терапии и госпитализации?

– Какую опасность представляет больной для себя и для окружающих? Может ли он навредить себе?

– Велика ли вероятность самоубийства или смерти по неосторожности (несчастного случая)?

– Может ли больной в период ремиссии вернуться к прежнему образу жизни? Уйдут ли галлюцинации и бред?

– Если больной в стадии обострения сбежал из дома, сможет ли он при наступлении ремиссии вернуться домой самостоятельно? (Нет!!! Слишком очевидно)

– Всегда ли шизофрения наследственная?

– Как именно передается по наследству (по какой линии, через сколько поколений и т. д.)?

– Какова вероятность, что болеть будут несколько членов семьи одного поколения?

Вошедшая в комнату Тоня застала Нину притихшей. Она по-прежнему сидела на полу напротив телевизора, но слезы успели высохнуть.

– Нин, – тихо позвала девочка, понимая, что что-то не так. – Нин, ты чего тут?

Она приблизилась к сестре и поглядела на застывшее глиняной маской лицо. Нина уперлась невидящим взглядом в центр экрана и, казалось, вообще не моргала.

– Нин, – Тоня легонько толкнула ее в плечо.

Нина медленно повернула голову и уставилась на младшую сестру все теми же пустыми глазами, от которых у Тони по спине пробежал холодок.

Девочка еще раз ее толкнула, на этот раз сильнее:

– Але, ты тут? Очнись!

Нина моргнула, и взгляд светло-серых глаз сфокусировался на стоявшем напротив ребенке.

– Тось? – она удивленно обернулась на дверь, словно не понимала, как та умудрилась оказаться рядом. – Ты чего тут?

– Это я тебя спрашиваю, ты чего тут? – огрызнулась Тоня. – Сидишь как зомби, пялишься в одну точку.

Нина сонно поморгала, огляделась по сторонам и поспешно выключила телевизор.

– Да так, фильм один собиралась посмотреть, – ответила она и поднялась. – А ты чего хотела-то?

– Тебе звонят, – Тоня большим пальцем указала себе за спину. – Вроде Кристинка. Я орала тебе, орала, а ты как глухая тут сидишь. Пришлось подниматься, – недовольно поморщилась она. – Ответишь или как?

– Да, уже иду, – Нина суетливо погасила лампу и двинулась к двери, пихая перед собой младшую сестру. – Вы чай пили?

– Час назад. Мама к ужину стол накрывает. Просила тебя заодно предупредить, чтобы ты минут через десять на кухню приходила.

– Хорошо, – Нина вышла из комнаты вслед за Тоней.

– Альф, кстати, Ванькин луноход спрятал. Придется тебе его искать… – Тоня повернула за угол, не переставая вещать. Речь ее стала тихой и неразборчивой, но Нина и не пыталась уловить суть Тониных жалоб. Она внимательно рассматривала дверь в комнату Эли.

«Скребется, дрянь. Не терпится ей…» — эхом раздался в голове голос старшей сестры.

Нина провела рукой по гладкой деревянной поверхности: ничего, ни единой царапины. «Ах, Эля-Эля», – скорбно проговорил внутренний голос.

– Ты издеваешься?

Нина вздрогнула и обернулась на разъяренную Тоню.

– Я что, весь вечер должна за тобой ходить?

– Иду-иду. Альфа найти?

– На звонок ответить! – рявкнула Тоня, и Нина, торопливо обогнув сестренку, грозным видом напоминавшую разозленного гнома, бросилась вниз по лестнице в кабинет отца.

– Але?

– Нин, – защебетали в трубке тихим голосом. Тоня оказалась права, звонила Кристина. – Я чего звоню. У вас дома не завалялся случайно «Собор Парижской Богоматери»? У нас он тоже когда-то был, да кто-то из девчонок, видимо, унес. Вера каждому желающему книги раздает. Папа ее ругает – мы же не общественная библиотека, сколько можно, а та все равно их тайком уносит, добрая душа. И ладно бы назад отдавали в нормальном состоянии, так нет. Половину книг либо возвращают порванными, либо не возвращают вовсе. Что за люди! Нин, алло, ты здесь? – спохватилась Кристина, не получив ни одной реакции на свой монолог.

– Здесь, – отозвалась наконец Нина.

– Ну, так что?

– Что? – не поняла Нина.

– Есть у вас Гюго?

– Да был вроде, – она обернулась к книжным стеллажам, окружившим кабинет по периметру. – «Человек, который смеется», говоришь?

– «Собор Парижской Богоматери», говорю, – терпеливо повторила Кристина. – Я тебя что, разбудила? Ты какая-то рассеянная.

– Нет. Я просто… – Нина сомкнула веки, вспоминая, как выглядит нужная книга. Вроде что-то серийное, в обложках изумрудного цвета. Она открыла глаза и скользнула взглядом по полкам, выискивая среди многоцветия корешков необходимую серию. – Вижу Гюго, – сообщила она и приблизилась к стеллажу. – «Девяносто третий год», «Труженики моря», «Отверженные». Ага, «Собор Парижской Богоматери». Есть!

– Отлично, – радостно пискнула Кристина. – Дашь почитать? Я торжественно клянусь, что верну в первозданном виде в течение недели, максимум двух. Я, конечно, могла бы взять в библиотеке, но завтра воскресенье, она закрыта, а мне невтерпеж, – честно призналась подруга.

– Без проблем, можешь держать у себя сколько душе угодно. Если книга вдруг понадобится кому-то из домашних, в чем я сильно сомневаюсь, я дам знать.

– Огромное спасибо, ты настоящий друг! Ты же завтра к Лильке идешь? Можешь книжку с собой захватить?

– Не вопрос.

– Класс, тогда договорились. Отстань… Ты целый час на телефоне провисела, теперь моя очередь, – прошипела Кристина куда-то в сторону и снова обратилась к подруге: – Ну так что, как день прошел? Пофоткала Графский парк? Дай угадаю, там и Ромка был? – голос Кристины сделался ироничным.

– Был, – коротко подтвердила Нина, приблизилась к столу из красного дерева и опустилась в пустующее отцовское кресло.

– Ох уж мне эта дружба. Как думаешь, между ними правда ничего нет или они просто хорошо скрывают?

– А смысл скрывать? Если бы что-то было, они бы признались, – она откинулась на спинку кресла и закинула ноги на столешницу. – Мне кажется.

– Уверена?

– Да зачем им это? – вновь пожала плечами Нина.

– Ну не знаю… – засомневалась Кристина. – Запретные чувства. Романтика.

– Для тех, кто пачками читает дамские романы, – усмехнулась Нина. – А для приземленной Соньки вряд ли. А Ромка – тот вообще прямолинейнее некуда.

– Значит, реально только дружба? – разочарованно уточнила Кристина.

– По крайней мере, они думают, что да.

– Не отдам, – в трубке послышались звуки борьбы. – Але? Нин? – раздраженно позвала Кристина, в этот раз одержавшая победу.

– Вера? – уточнила Нина.

– Викуся, – сквозь стиснутые зубы прошипела подруга и выругалась куда-то в сторону. – Господи, когда настанут те славные времена, когда у каждого человека будет свой собственный телефон?

– Лет через сто? – предположила Нина и, поразмыслив, сильнее прижала трубку к уху. – Кстати, насчет Викуси. Ты вчера сказала, что она начала бояться Бруксу…

– Начала, – подтвердила Кристина.

– С чего вдруг? – Нина подняла глаза на заглянувшего в комнату Ваню. Тот изобразил пантомиму, очевидно, зазывая на ужин. – Пять минут, – тихо проговорила она брату, и тот, удовлетворенный, ушел, прикрыв за собой дверь. – Из всех твоих сестер Викуся всегда была самой безбашенной. Помнишь, как она ходила в лес охотиться на волколака? А ведь ей тогда и десяти не было. И вдруг испугалась Бруксу? В вашей семье ты самая суеверная.

– Не суеверная, а открытая всему новому, – терпеливо поправила Кристина и обиженно добавила: – Эти трое всегда смеются над моей повышенной чувствительностью.

Нина с силой прикусила нижнюю губу, чтобы не засмеяться:

– Так что насчет Викуси и Бруксы?

– Да фиг ее знает, – безразлично отозвалась подруга. – Несколько месяцев назад она вдруг всех нас предупредила, что, если какая-нибудь незнакомка будет напрашиваться в дом, гнать ее взашей. Что это Брукса. Она, мол, ее видела, и та теперь может за ней прийти.

Нина открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Кристина поняла ее по-своему.

– Да, я сама в шоке. В такую чушь даже я не верила никогда. Брукса, как же! Даже дошколята понимают, что эту легенду придумали взрослые, чтобы отучить детей открывать дверь незнакомцам. Но грабителем детишек не напугать, вот и придумали сказочку про вампиршу.

– Да, – задумчиво отозвалась Нина, прислушиваясь к звукам возни в трубке.

– Ладно, Нин, мне пора, – приглушенно сообщила начавшая сдавать позиции Кристина. – Завтра у Лильки увидимся, да? Книжку только не забудь.

Связь оборвалась прежде, чем Нина успела попрощаться. Она послушала короткие гудки и нехотя положила трубку. Взяла в руки «Собор Парижской Богоматери», вышла в коридор и замерла. Стены по обе стороны от нее были плотно завешаны картинами – портретами и пейзажами, большими и маленькими, овальными и прямоугольными. Нина медленно двинулась вдоль коридора, всматриваясь в полотна и удивляясь, почему не заметила раньше, что большинство из них висят не на своих местах. Эти картины украшали здешние стены так долго, что в глазах домашних слились с выцветшими обоями и представляли собой ценность не многим бо́льшую.

«Выцветшие обои», – беспокойно заметалась в голове мысль, и Нина приблизилась к пейзажу с изображением объятого бурей маяка. Потянула пальцем раму и наклонилась, чтобы лучше рассмотреть обои. Под прямоугольным холстом ожидаемо оказалось яркое пятно овальной формы – в желто-зеленую вертикальную полоску – и размером куда меньшим, чем пейзаж с маяком.

– И снова я застаю тебя за каким-то странным занятием.

Нина вздрогнула. Картина выскользнула из рук и с глухим шлепком ударилась о стену.

– Почему ты постоянно подкрадываешься? – она перевела возмущенный взгляд на младшую сестру.

– Почему ты постоянно страдаешь фигней? – вопросом на вопрос ответила Тоня. – Тебя Ванька звал к ужину, ты почему не идешь?

– Иду, – Нина поглядела на потревоженный пейзаж и аккуратно поправила съехавшую влево раму. – Не видишь, что ли?

– Я вижу, что ты стоишь и за картины заглядываешь, – Тоня развернулась на пятках и оглянулась на сестру: идешь или как?

Нина послушно поплелась в сторону кухни.

– Что на ужин?

– Грибной суп, – не оборачиваясь, ответила Тоня.

На кухне семья Измайловых ужинала за большим круглым столом. Юля приветливо улыбнулась и подвинула к тарелке Нины корзинку с хлебом.

– Тебя не дозовешься, – беззлобно пожурила она падчерицу.

– Чем ты таким важным занята? – отец оторвался от супа и посмотрел на усевшуюся напротив дочь. – Мы думали уже всей семьей тебе на поклон идти.

– Кристинка звонила. Можно, я дам ей «Собор Парижской Богоматери»?

Отец безразлично дернул плечом. Гюго никогда не был его любимым писателем.

За столом повисла тишина. Каждый был увлечен содержимым своей тарелки, и только Нина исподлобья наблюдала за членами семьи. Слова Эли не давали покоя.

«Чем ближе она приближалась, тем сильнее менялись родственники».

Нина взглянула на папу: он устало тер глаза одной рукой и вслепую тянулся к корзинке с хлебом другой. Всегда внимательная к происходящему вокруг Юля передвинула корзинку поближе к мужу. Нина перевела взгляд на мачеху. Та неторопливо пережевывала еду и влюбленными глазами наблюдала за двумя своими чадами. Ваня ковырял ложкой в тарелке, вылавливая морковку, пока Тоня отрывала корочки с ломтей хлеба – своего и брата – и складывала рядом с собой. Даже в этом двойняшки были идеальным дополнением друг другу – Ваня ел только мякиш.

– Чайник! – Юля оглянулась на плиту, соскочила со стула и сняла фыркающий чайник с огня. – Чай? Кофе? – обратилась она к сидевшим за столом.

– Кофе, – дуэтом ответили двойняшки.

– Вам нельзя. Вы еще маленькие кофе пить, тем более на ужин. Не уложишь потом.

– Зачем тогда спрашивать? – возмутился Ваня.

– Ой, а можно какао? – спохватилась Тоня и пихнула брата локтем, чтобы поддержал.

– Можно, – смилостивилась Юля и потянулась к полке, где стояла жестянка с какао-порошком.

– И плюшки еще остались, – вспомнил Ваня.

– Это Нины, – отрицательно качнула головой Юля. – Вы свои уже слопали. Ешьте теперь печеньки с вафлями.

Две пары одинаковых карих глаз выжидающе уставились на старшую сестру.

– Пусть забирают, – Нина отодвинула тарелку с нетронутым супом. – У меня что-то аппетита нет. Пойду прилягу, книжку почитаю.

Юля поставила кружки с какао перед Тоней и Ваней и прижала ладонь ко лбу падчерицы.

– Все нормально, Юль, – успокоила ее Нина. – Просто устала сегодня. Посуду помыть?

– Нет-нет, мы с Ваней и Тоней сами справимся, – мачеха забрала тарелку из ее рук.

Двойняшки разом прекратили жевать и вновь уставились на сестру.

– И нечего ее взглядом сверлить, – встала на защиту падчерицы Юля. – Она для вас свои плюшки не пожалела.

Нина показала сестре и брату язык и вышла из комнаты. По пути открыла входную дверь, за которой Альф терпеливо ждал, когда его впустят.

– Иди к Юле, сегодня она тебя покормит, – сказала она псу, и тот послушно заковылял в сторону кухни.

Нина поднялась наверх и, воровато обернувшись, прошмыгнула в спальню Эли. На то, чтобы вынуть из видеомагнитофона «Бал вампиров» и выключить телевизор, ей понадобилось меньше минуты. Куда больше времени ушло на поиски книги, которая появлялась в кадре. Разглядеть на экране название и автора не удалось, поэтому Нина ориентировалась на цвет обложки. Нашла на третьей снизу полке. «Реквием блондинкам» Джеймса Хэдли Чейза. Пошевелив остальные книги, чтобы между ними не осталось зазоров – вдруг кто заметит проплешину на всегда идеальных Элиных полках, – она окинула комнату придирчивым взором и погасила свет. Взгляд снова зацепился за дверь. Нина раздраженно одернула себя – ничего там нет, успокойся! – и, бережно сжимая в руках томик одного из самых нелюбимых авторов, пошла в сторону своей спальни.

* * *

Легко поддалась тяжелая дверь,

Малышка вошла в темноту:

«Ну, где же ты есть, маленький зверь?

Тебя я найти не могу».

Поблизости раздался скрип

И тихие шаги.

И тут же вверх пошла она

По лестнице в тени.

Зашла она в спальню с огромной кроватью,

Прошла мимо зеркала и замерла:

Оттуда смотрело ее отражение,

Такое же точно, но без лица.

И вдруг со стороны кровати

Раздался дикий жуткий смех.

Малышка резко обернулась

Вся побелевшая, как снег.

Нина захлопнула книгу и поглядела на ведьму старого дома, чье лицо взирало с обложки, – сегодня оно казалось озадаченным.

– Разделяю твои чувства, – Нина взяла в левую руку томик Чейза. – Мне тоже не дает покоя вот эта писанина.

Она положила книжку про ведьму на прикроватную тумбочку и в который раз за последний час раскрыла форзац «Реквиема блондинок».

Что я знаю о Бруксах – было выведено аккуратным Элиным почерком.

Нина вновь и вновь перечитывала эти немногочисленные строки, надеясь отыскать подсказку. В голову ничего не шло, ни единой мысли. Все, о чем писала сестра, Нина знала с раннего детства: байки о Бруксе, как и об остальной нечисти, якобы обитающей в их городе, передавались из уст в уста, от одного поколения к другому на протяжении веков. Но в них не было и толики правды, в этом Нина солидарна с Кристиной: страшные сказки сочинялись лишь для того, чтобы внушить детям банальные правила безопасности, пока у тех не отрастет собственный здравый смысл, в народе известный как инстинкт самосохранения. Сказка о Бруксе учит не пускать в дом незнакомцев, страшилка о русалках – не плавать ночью в озере. С мифом о хозяйке пещер и летучих мышах-кровососах тоже все просто – держитесь подальше от расщелин, где легко провалиться в шахту и свернуть шею. Слухи о псе покойной библиотекарши, который якобы отгрыз хозяйке ногу и сбежал в неизвестном направлении, призывают обходить стороной незнакомых собак. Сказка о сумасшедшем кондитере, что прячет в конфетах куски лезвия, – лишнее напоминание о том, что небезопасно брать сладости у посторонних. Неизвестный монстр в лесу – то ли стрыга, то ли волколак – предостережение от ночных прогулок. А весь посыл легенд про оставленные людьми места – ж/д станция с поездом-призраком, заброшенные дома, куда души жильцов заманивают детей, или те же Измайловские конюшни – сводится к одному: не бродить по заброшкам, где в любой момент может что-то рухнуть на голову.

Но Эля, очевидно, действительно верила, что ее преследует Брукса. Более того, она ее видела. Близко видела. Поэтому вариант с жестоким розыгрышем, который первым приходит на ум, можно вычеркнуть. Что остается? Что Эля сошла с ума? Могло такое быть? Нина отрицательно мотнула головой, гоня прочь неприятную мысль, но перед глазами настойчиво мелькала Сара из «Бала вампиров».

– Мама, – Нина устало уперлась спиной в изголовье кровати.

Что, собственно, она о ней знала? Лишь то, что та покончила с собой, и даже наличие двух малолетних дочерей не стало поводом бороться за жизнь. Да, вариант с Бруксой, которая сжила ее со свету, окутает историю флером мистики и романтики, сделает Аню Измайлову мученицей, пожертвовавшей собой ради благополучия семьи, но… Увы и ах, вариант с шизофренией остается в разы правдоподобнее.

Нина подняла книгу над головой, позволяя страницам хаотично перелистываться туда-обратно, и озадаченно нахмурилась, заметив мелькнувшую на полях надпись. Уселась поудобнее и принялась быстро перелистывать страницы.

– Уголь, – прошептала она, отыскав нужный разворот, на котором Эля выводила одно и то же слово. – Уголь, уголь, уголь, уголь, уголь, уголь, уголь… Что это значит?

Почерк явно был Элькин, но буквы непривычно заостренные, нервно выведенные, словно сестра писала в приступе ярости. Нина еще раз пролистала книгу, но ничего не нашла и вернулась к исписанному развороту.

«Уголь» – вопили гневно исписанные Элей строчки.

– Еще раз привет…

Нина подняла голову и посмотрела на стоящую в дверях Юлю.

– Я стучала, а в ответ тишина. Решила, что ты уснула, а лампу погасить забыла, поэтому зашла, – оправдывалась она, приближаясь к Нининой кровати. – Я тебе кое-что принесла, отобрала одну у двойняшек. Можно сказать, отбила в неравном бою, – Юля взглядом указала на поднос в своих руках и присела рядом с падчерицей. – Не помешала?

– Нет, – Нина захлопнула «Реквием блондинкам».

– Тогда держи, – Юля уместила на кровати поднос с посыпанной сахаром плюшкой и кружкой горячего какао. – Конечно, скромное угощение, но больше отбить не получилось, – снова принялась шутливо оправдываться она. – Тоня сегодня в особенно боевом настроении.

– Сегодня? – Нина откусила кусок мягкой плюшки.

Юля на это уточнение задорно рассмеялась:

– Да, Тоня у нас боевая, кость у собаки отберет. Это та, которую двойняшки любят? – она взяла с тумбочки «Ведьму старого дома» и посмотрела на обложку. – Все-таки ваша Лиля очень талантливая: если долго смотреть на рисунок, кажется, будто лицо на нем меняется. – Юля повертела книжку в руках, посмотрела с одной стороны, потом с другой. – Или иллюзия создается в зависимости от угла обзора? Как с Моной Лизой.

– Я передам Лильке, что ты сравнила ее с Да Винчи, она будет польщена, – улыбнулась Нина поверх чашки с какао.

В Юлиных глазах заплясали искорки радости.

– Обязательно передай. – Она прижала книжку к груди. – Можно я возьму почитать? Завтра утром верну, обещаю.

– Конечно, Юль, о чем разговор. Можешь и остальные взять почитать, – Нина взглядом указала на полку со сказками подруги.

– Можно? – просияла мачеха. – Здо́рово! Обязательно возьму. Но сначала прочту эту, ее я вижу у тебя на столике чаще всего.

– Эта моя любимая. Моя настольная книга. Я ее часто перечитываю.

– Тогда решено, – Юлин лучистый взгляд переместился с книги на Нину и сделался чутким и внимательным. – Как ты, Нин? У тебя все хорошо?

– Все нормально, – ответила Нина, пожалуй, слишком поспешно.

– Ты такая молодая, а уже столько всего пережила, – огоньки вечного счастья в уголках Юлиных глаз потускнели.

Не представляя, что можно на это ответить, Нина промолчала.

– Но ты ведь знаешь, что не одинока, да? – негромко поинтересовалась мачеха. – Мы вчетвером всегда рядом и готовы встать за тебя горой, что бы ни случилось. И помни: нет таких проблем, которые нельзя было бы решить за чашкой чая с шарлоткой, – ободряюще улыбнулась она.

– Любая проблема решается правильной выпечкой, – произнесла Нина Юлин лозунг.

– Любая проблема решается правильной выпечкой, – подтвердила мачеха. – А тот, кто с этим не согласен, просто не пробовал мой яблочный штрудель.

– Это точно, – улыбнулась Нина и мельком глянула на лежащую рядом книгу. – Юль, а что тебе известно о Бруксе?

– Бруксе? Это которая вампирша местная? – Юля задумчиво покусала губу. – Если честно, ничего. Ваня с Тоней что-то о ней рассказывали, когда постарше стали, но я сильно не вникала, ты же знаешь, я страшилки не люблю. Мне по душе комедии. А что? – она с интересом посмотрела на падчерицу. – Почему ты спрашиваешь?

– Да так просто. Ромка советует начать вести в «Безымянной газете» колонку про наши городские легенды.

– Отличная идея, – воодушевилась Юля и одобрительно похлопала Нину по коленке. – Ромка дело говорит. Ромка – это ведь парень Сони? – уточнила она.

– Друг, – Нина картинно закатила глаза к потолку. – Просто друг.

– Ах, простите, – хитро улыбнулась Юля в ответ. – Просто друг Ромка дело говорит. Ты у нас отличный журналист, у тебя все получится, будь уверена.

Юля встала с постели, зажала «Ведьму старого дома» под мышкой и подняла с кровати опустевший поднос.

– В следующий раз испеку побольше плюшек, – пообещала она, прежде чем двинуться в сторону двери.

– Кстати, о плюшках. Мне что-то мало верится, что любая проблема решается правильной выпечкой. Видимо, стала забывать вкус твоего яблочного штруделя, – Нина лукаво улыбнулась.

– Намек понят. Завтра испеку штрудель лишь для тебя одной, чтобы ты снова поверила в чудеса.

– Юль, – позвала Нина, когда за той уже почти закрылась дверь. – Картины – те, что на первом этаже в коридоре висят… Ты случайно не помнишь…

– Не помню чего? – поторопила ее Юля, замерев в дверном проеме с подносом в руках.

– Да нет, ничего. Неважно, – Нина устало откинулась на подушку.

Юля пожала плечами и тихо прикрыла за собой дверь. Нина повернулась на другой бок и выключила лампу на прикроватном столике, старательно игнорируя лежащую рядом книгу Чейза.

Кукольница

– Какой ты, оказывается, проказник, Гошка, – тоненьким голоском возмутилась Анфиска и уперла кукольные руки в бока. – Разве можно так поступать с другом?

– Можно, – беззаботно засмеялся кукольный мальчик в ответ. – Ведь друг на то и друг, он что угодно стерпит и простит.

Анфиска удивленно захлопала ресницами и посмотрела на зрителей стеклянными глазами.

– Вы слыхали? – обратилась она к детишкам, плотно сидящим у самой сцены. – Разве прав он?

– Не-е-е-ет, – ответило ей негодующее многоголосье.

Позади раздались смешки взрослых, с одобрением наблюдавших за представлением и за реакцией своих чад.

– Разве можно пользоваться добротой друзей? – продолжала настаивать Анфиска.

– Не-е-е-ет, – вновь ответил детский хор.

– Но как же быть? – недоумевала со сцены кукла. – Как объяснить Гошке, что так поступать плохо?

Детвора, заполонившая этим вечером площадь у фонтана, недоуменно зашепталась.

– Я знаю, – на сцене гордо приосанился Тяпка. – Нужно отплатить ему той же монетой, поступить с ним так же, как и он поступил с Тошкой. Пусть поймет, каково это.

Неравнодушная аудитория согласно загудела, но мигом умолкла, стоило на сцене появиться Лизке в алом платье.

– Тогда чем ты будешь лучше Гошки? – склонив голову набок, поинтересовалась она у Тяпки. – Коли поступишь так же, как и он?

Куклы вместе со зрителями замерли в задумчивости.

– А как же быть? – повторила вопрос Анфиска.

– Я расскажу вам, как быть, – Лизка, пританцовывая, выступила в центр сцены.

Дети и их родители как по команде захлопали в ладоши, подстраиваясь под ритм кукольной песни.

Глаз за глаз, зуб за зуб,

Если друг обидел вдруг,

Не нужно так же поступать,

Не нужно друга обижать.

Принялась задорно выплясывать под собственное пение Лизка. Она лихо передвигалась по полумесяцу сцены, обращаясь к малолетним зрителям. Нитки, прикрепленные к рукам и ногам, терялись на фоне оранжевого занавеса, отчего казалось, что Лизка двигается по сцене сама по себе. Но, разумеется, то была лишь иллюзия, и взрослые, стоявшие дальше всех на площади, могли видеть кукольницу, которая возвышалась позади ширмы, достававшей ей до груди. Она громко пела Лизкиным голоском, а руки двигались так быстро, будто и сама она танцевала. Вага, к которой крепились нити марионетки, юлой крутилась в ее руках. Ваги не участвовавших в танце кукол были закреплены на крюках, невидимых со стороны зрителей, и от этого чудилось, что недвижимые Гошка, Анфиска и Тяпка замерли на сцене, загипнотизированные заводной Лизкой.

Дети, сидевшие на брусчатке у сцены, пританцовывали, не в силах устоять перед задорным танцем. Многие вскочили и принялись отплясывать – хлопать в ладоши, топать, кружиться и громко подпевать. Вот она – магия кукол. Стоит потянуть за ниточку одну марионетку, как другие покорно поднимают руки, даже не имея веревок. А куклы Розы обладали этой магией в полной мере.

Тошка, Мишка, Тяпка и Гошка – ее мальчики.

Лизка, Муська, Дашка и Анфиска – ее девочки.

Ростовые куклы с идеально вылепленными глиняными лицами, с искрящимися стеклянными глазами и вечно взъерошенными, как у настоящих детей, волосами. Кукольные ангелочки, в которых Роза вложила душу, которых создала по образу и подобию реальных детей. Роза любила их всем сердцем, до боли в груди, до слез в глазах. Не могла налюбоваться, совсем как любящая мать. И куклы, в которых создательница вложила столько обожания, не могли не блистать на сцене, влюбляя в себя восторженного зрителя.

Доплясав, Лизка раскинула руки в победном жесте и поклонилась восхищенно замершей аудитории. Площадь взорвалась фейерверком оваций.

Роза зацепила Лизкин держатель за один из крюков и подняла освободившиеся руки вверх, повторяя за своей драгоценной марионеткой. Площадь захлестнуло второй волной оваций, куда более громкой и восторженной.

– Мама кукол! Смотрите, вон она! Мама кукол! – закричал мальчик, привлекая внимание вопивших рядом малышей, из-за малого роста не видевших женщину за ширмой.

– Мама кукол! – подхватила детвора и запрыгала на месте, желая хотя бы одним глазком поглядеть на волшебницу, в руках которой оживали висевшие теперь безжизненным кулем марионетки. – Мама кукол! Смотрите все, это же мама кукол!

Даже сквозь веселый детский гомон слышались одобрительные перешептывания взрослых. Так случалось каждый раз, стоило переехать на новое место, но Роза все равно удовлетворенно улыбнулась. Еще один город отныне принадлежал ей. Вместе с вопящими от восторга детишками, которым хватило одного представления, чтобы навсегда отдать кукольнице свое сердце.

Глава 6

– Ты принесла книгу?

За спиной Нины с шипением сомкнулись двери автобуса. Она поправила лямку рюкзака и поверх плеча Кристины посмотрела на Соню, которая сидела на скамейке и перебирала пальцами кончик длинной рыжей косы.

– Книгу… – нетерпеливо повторила Кристина. – Принесла?

Нина перевела взгляд со скучающей Сони на беспокойно приплясывающую Кристинку и достала из рюкзака «Собор Парижской Богоматери».

– Аллилуйя! – Соня в благодарном жесте возвела руки к небу. – Эта неугомонная успела мне всю плешь проесть, а мы, между прочим, и десяти минут тебя не прождали.

Она поднялась со скамейки и подошла к подругам.

– С чего вдруг такой бешеный интерес к Гюго? – Нина с подозрением посмотрела на Кристину.

Соня, уже знавшая ответ, усмехнулась:

– Совет таинственного поклонника.

– Ты что, так и не выяснила, кто он?

Кристина поспешно убрала книгу в сумку и отрицательно махнула головой. Не сговариваясь, они втроем двинулись по тротуару вдоль старых одноэтажных домов, огороженных бревенчатым частоколом разных форм и размеров. Низенький голубой, высокий зеленый, широкий бордовый – многоцветье штакетников напоминало карандаши в пенале первоклассника. А за ними в палисадниках буйно цвели ромашки и маргаритки. Пчелы лениво жужжали в вязком, словно мед, летнем воздухе.

Девушки неторопливо шли по пустой улице. Ни пешеходов, ни машин, ни велосипедистов – весь район словно погрузился в липкий послеполуденный сон, совсем как разомлевший на солнышке кот.

– А вдруг он маньяк? – не унималась Нина. – Давайте его выследим?

– Я предлагала уже, – ответила вместо Кристины Соня. – Ни в какую не соглашается. Не убивайте, говорит, романтику.

Губы Кристины растянулись в довольной улыбке.

– А вдруг это наш физрук? – выдвинула очередное предположение Нина.

Кристина возмущенно уставилась на Соню, ожидая поддержки.

– А что ты на меня смотришь? – та дернула плечом, не желая брать на себя ответственность. – В этом вопросе я с Нинкой солидарна.

– Могли бы и поддержать по-дружески.

– Да, мысль о том, что мы оказались хорошими подругами и поддержали тебя в этой глупой авантюре, будет очень греть, когда найдут твой расчлененный труп, – парировала Нина.

Они втроем остановились у бледно-зеленых деревянных ворот. Нина нажала на кнопку звонка и поглядела на Кристину.

– Что он хоть тебе пишет?

– А не скажу теперь, – та картинно откинула с плеча копну угольных волос. – Вот найдут мой расчлененный труп, и будете жалеть, что даже не стали вникать.

Дверь распахнулась, являя взгляду одетую в застиранные бриджи и растянутую футболку Лилю.

– О чем речь? – она попыталась уловить суть разговора.

– О расчлененном трупе Кристинки, – пояснила Соня.

Лиля поглядела на Кристину и кивнула: понятно.

– Проходите, – она отступила назад, пропуская подруг во двор.

– Мы тебя что, от творческого процесса оторвали? – Соня скользнула взглядом по свежим пятнам краски на ее запястьях.

Лиля отмахнулась и закрыла скрипящую калитку.

– Так что там с Кристинкиным трупом?

– Эти двое меня заранее похоронили, – Кристина с готовностью принялась жаловаться, надеясь найти хотя бы одного союзника. – Говорят, что мой друг по переписке – маньяк.

– А ты что, делишься с ним личными данными?

– Он читает ее дневник, – напомнила Соня.

– Ну, там же не указан адрес и телефон? Не перечисляются места, где она предпочитает бродить ночами в одиночестве? – усмехнулась Лиля.

– Нет… – неуверенно проговорила Кристина и беспокойно закусила губу, что делала каждый раз, начав нервничать, отчего в особенно неспокойные времена губы ее покрывались мелкими кровоточащими ранками.

– Врешь! – Соня указала пальцем на Кристинин рот. – Ты что, клуша, еще и адрес ему выболтала? Совсем инстинкт самосохранения отсутствует?

– Да не называла я ему свой адрес! – принялась защищаться Кристина. – Мне кажется, он и так знает, где я живу…

– Что значит «кажется»? – перебила ее Нина. – Он знает, где ты живешь, или нет?

Кристина тяжело вздохнула и поглядела на Лилю, которая вместе с Ниной и Соней ждала ответ.

– Он многое обо мне знает, но не из дневника, – объяснила она. – Например, знает о моих сестрах и что я уже год работаю в театре. – Она обвела взглядом лица подруг. – Мне кажется, это кто-то из моих знакомых. Может, учился в вашей школе или в моем училище. Да мало ли, кто это может быть, – Кристина в отчаянии взмахнула руками. – Но судя по стилю общения, это наш сверстник. По крайней мере, я сильно сомневаюсь, что это физрук. – Она с укором посмотрела на Нину. – Девочки, я понимаю, вы переживаете, но давайте вы хоть немного начнете мне доверять? – Она обиженно поджала искусанные губы. – Да, в нашей компании у меня репутация романтично настроенной мечтательницы, но это не значит, что у меня совсем нет критического мышления. Я вам обещаю, если меня хоть что-то насторожит в его словах, я сразу же прекращу любое общение. Обещаю.

Повисла долгая пауза. Налетевший из ниоткуда ветер поиграл сережками на ветвях березы, разнес запах гуаши с футболки Лили и в конце концов безнадежно запутался в кудряшках Кристины.

– Если соберешься с ним встретиться, предупредишь нас? – примирительно поинтересовалась Соня.

– Обещаю, – повторила Кристина и обхватила ее мизинец своим.

– Кстати, о друзьях по переписке, – Нина подбородком указала на прибитый к забору почтовый ящик, в прорезях которого виднелся белый конверт. – Вам письмо.

– Эх, у всех-то эпистолярная любовь, – шутливо прокомментировала Соня, вместе с подругами приближаясь к почтовому ящику. – Может, и мне такую завести?

– Ромке записки начнешь писать? – не удержалась Нина и ойкнула, когда Соня ущипнула ее за бок.

– Кстати, Илья уже решил, когда приедет? – девушки с трех сторон обступили разглядывающую письмо Лилю. – Мы горим желанием с ним познакомиться.

– Это не от Ильи, – озадаченно отозвалась Лиля.

– А от кого?

– Понятия не имею, – она продемонстрировала конверт, где были написаны лишь адрес и имя получателя. Ее имя.

– Без обратного адреса? – удивилась Нина.

– Странно, – нахмурилась Лиля и попыталась подцепить ногтем угол клейкой ленты.

Кристина молнией метнулась к Лиле, выхватила письмо и отбежала подальше от подруг, застывших с одинаково ошарашенными лицами.

Повисла очередная долгая пауза.

– Конверт без обратного адреса, – возмущенно крикнула Кристина и подняла руку с письмом, будто опасалась, что одна из подруг кинется его отбирать.

– И? – не поняла Лиля.

– Вы что, с луны свалились? Нельзя открывать письма без обратного адреса. В них присылают проклятия.

– О боги, – обреченно выдохнула Соня.

– Вам родители не рассказывали? – негодовала Кристина, все так же держа письмо высоко над головой.

– Конечно рассказывали, – отозвалась Лиля. – Очередную городскую легенду. Кто в нее верит?

– Я в нее верю, – ответила Кристина. – Нельзя открывать письма без обратного адреса. В конверте запечатано проклятие, и, если нарушить его целостность, оно выйдет наружу и присосется к тебе.

Соня, Лиля и Нина переглянулись.

– Это сказки, Кристин, – несмело начала Нина. – У нас в городе их просто уйма.

– Объясни это моим родителям, – сквозь зубы посоветовала ей Соня.

– А это не сказки, – Кристина помахала конвертом. – Мне бабушка об этих письмах рассказывала. Ее тете пришло одно такое, она его вскрыла, а через неделю утонула.

– Это всего лишь совпадение, – Лиля попыталась призвать подругу к здравому смыслу.

– Куда делось критическое мышление, о котором ты говорила минуту назад? – шутливо напомнила Соня, на что Кристина лишь замотала головой.

– Мое шестое чувство говорит… нет, оно вопит о том, что с этим письмом что-то сильно не так. Его прислал очень плохой человек с очень плохими намерениями.

Она снова принялась нервно кусать губы.

– Ладно-ладно, – Лиля, сдаваясь, подняла руки вверх. – Я не настаиваю. Не хочешь, чтобы я его открывала, не буду. Не больно хотелось.

Она приблизилась к Кристине, но та отступила на шаг и протянула вперед руку с оттопыренным мизинцем.

– Обещаешь?

Лиля вздохнула и обхватила протянутый мизинец своим.

– Обещаю. Что с ним делать-то нужно? Сжечь?

– Ты что?! – вновь возмутилась Кристина. – Говорю же, нельзя нарушать целостность конверта. А огонь его нарушит.

– Так как быть? – не понимала Лиля.

– Спрячь. Так, чтобы никто никогда не нашел и не открыл. Запихни в никому не нужный хлам на чердаке, подальше от посторонних глаз.

– Хорошо, – согласилась Лиля и протянула руку.

Кристина с сомнением поморщилась.

– Не буду я его открывать, клянусь, – Лиля продемонстрировала мизинчик.

Кристина нехотя протянула конверт и проводила суровым взглядом до самой двери.

– Может, и мне тебе чего-нибудь пообещать? – усмехнулась Нина и протянула мизинчик, на что Кристина закатила глаза и пихнула подругу в плечо:

– Иди в баню.

Облупившаяся краска, точно рыбья чешуя, покрывала желтыми струпьями стены старого деревянного дома с мезонином. Территория перед ним густо поросла ромашкой и подсолнухами, сквозь которые от самых ворот пробивала себе путь каменная тропинка, раздваиваясь у крыльца змеиным языком и кольцом опоясывая дом. Слева в ромашково-подсолнуховом поле одиноко доживала свой век старая яблоня. При каждом дуновении ветра она тоскливо скрипела старыми ветками, будто жаловалась на затянувшуюся жизнь. Дедушка Лили, Матвей Ильич, каждый раз скорбно качал головой и обещал внучке назавтра спилить несчастное создание, чтобы прекратить наконец мучения старушки. Но каждый раз, постояв у яблони с топором в морщинистой руке, разворачивался и уходил, притворяясь, что не замечает, как та тянет к нему свои не менее морщинистые ветви. Какие мысли роились в его голове в такие моменты – одному богу известно. Быть может, прижав ладонь к коре, Матвей Ильич видел свое с деревом сходство – старость, увядание, скрипучий голос и потемневшая от времени и солнца кожа. А может, вспоминал, как весело смеялась его крошка Лилечка, раскачиваясь на качелях на этой самой яблоне. Но рука на старушку у Матвея Ильича не поднималась.

Так и росла одинокая яблоня, лишь изредка жалуясь тихим скрипом проходящему мимо гостю: «Устала…»

А позади дома в заросшем саду здравствовало и множилось ее яблоневое семейство. Деревья там кутались во вьюны, словно барышни в шали, а в глубине сада среди дикой вишни прятался колодец, к которому невозможно подступиться из-за крыжовника, взявшего его в колючий плен. Семейное предание гласит, что среди огромного количества груш, яблонь и слив, которые перемешались друг с другом словно в сумасшедшем танце, прятались беседка, баня и сарай. Но Лиля с подругами давно оставили попытки отыскать их среди буйства одичавшей растительности. Пусть спокойно доживают свой век, крепко укутанные виноградом.

Девушки обошли дом по каменной тропинке и выстроились вдоль террасы, разглядывая сад.

– Господи, это лучшее место на земле, – благоговейно проговорила Нина.

Соня согласно кивнула, Кристина восторженно прижала ладони к груди, а Лиля, которой приходилось ежедневно усмирять это растительное бешенство, готовое сожрать дом, скептически наморщила нос.

Нина скинула с плеча рюкзак и принялась искать фотоаппарат.

– Почему бы не сделать миллион первый снимок сада, да, Нин? – Соня подняла с деревянных ступеней террасы корзинку и передала Кристине аккуратно сложенный плед.

– Я и вашего парка сделаю миллион фото, если он стараниями твоего отца не превратится в прилизанный английский сад с кустами, стриженными под пуделечков.

– До пуделечков мы еще, слава богам, не дошли, но я понимаю, к чему ты клонишь. – Соня ступила на то, что некогда было каменной дорожкой, а сейчас больше напоминало козью тропу.

Как и прежде, девушки гуськом устремились в глубь сада. У них давно вошло в привычку устраивать пикники каждый раз на новом месте, поэтому Соня петляла между деревьев, озиралась по сторонам и старательно обходила знакомые части сада. Не сбавляя хода, она обернулась на подруг. Кристина блаженно щурилась и глубоко дышала, будто пыталась напитаться мутным от пыльцы воздухом. Нина едва слышно кляла кочки, о которые то и дело спотыкалась, но не отнимала от лица фотоаппарат. Позади всех плелась Лиля и имела вид слегка ошалелый – часы, проведенные над рукописями, выбивали из рутины повседневности, и ей всегда было сложно вернуться из воображаемых миров в наш, пресный и скучный. Залюбовавшись подругами, Соня спрятала улыбку за шторкой рыжих волос, поспешно двинулась дальше. Шаг, другой – и она будто бы перешагнула невидимую грань: в разогретом воздухе густо запахло черной смородиной и земляникой.

– Пришли, – объявила она и обернулась на Кристину.

Та с готовностью расстелила поверх травы плед, сбросила с плеча сумку, скинула балетки и плавным прыжком упала на покрывало, словно в волну нырнула. Скинув обувь, Лиля, Соня и Нина улеглись рядом. В небо уставились четыре пары глаз – серые, голубые, карие и зеленые. В прорехах сплетенных крон виднелась лазурь, по которой проплывали ватные комочки облаков.

Все четверо молчали, не желая прерывать беседу одичавших деревьев. А деревья говорили, в этом не было никаких сомнений. Они то перешептывались, легонько шурша листьями, то кричали, скрипя корой, не чурались даже поколачивать друг друга узловатыми ветками.

В этой шумной тишине время тянулось, словно смола. Ветер волнами приносил запахи с разных частей сада: с востока пахло розами, с запада – влажным мхом, с севера – грушами и сливами, а с юга – морской солью и водорослями. Ветер здесь всегда был особенный, по-детски переменчивый: то игривый и ласковый, то вдруг злой и кусачий. Сейчас он находился в добром расположении духа и задорно играл с волосами девушек – с заплетенными в косу рыжими, с волнистыми светлыми, с короткими шоколадными. Лишь с длинными кудрями цвета ночи он не смог справиться – запутался в них, тяжелых и плотных, и сдался без боя.

Соня запрокинула руку за голову и наблюдала за театром теней на сомкнутых веках. Лиля прислушивалась к передвижениям кузнечика, прыгавшего туда-обратно по ее телу. Кристина, сощурив один глаз, вторым следила за своими пальцами, которыми перебирала лучи солнца. А Нина, ближе всех лежавшая к корзинке с едой, принюхивалась и успокаивающе гладила себя по животу, мигом отозвавшемуся настойчивым бурчанием.

– Может, поедим? – предложила она подругам, которые словно кошки нежились на солнышке.

– Давайте, – приподнялась на локтях Лиля и скинула с ноги заблудившегося кузнечика. – Я пирожков напекла.

Все завозились на пледе, рассаживаясь в круг и передавая друг другу сумки с едой.

– Я печь не умею, но у меня есть чудо-мачеха, – Нина вынула из рюкзака завернутые в газету ватрушки.

В центре пледа начали появляться контейнеры с овощами, отварным картофелем, чесночными булочками, пирожками, яблочной шарлоткой и термосы с различными напитками.

– Итак, – Нина откусила кусок от пирожка, что давно манил ее грибным ароматом. – Что вы знаете про уголь?

– Умеешь ты заводить светские беседы, – усмехнулась Лиля, разливая по граненым стаканам брусничный морс.

– Про какой уголь? – растерялась от подобного вопроса Кристина. – Которым печку топят?

– Ну да, – Нина уселась поудобнее и обвела взглядом подруг. – Какие ассоциации возникают у вас, когда вы слышите слово «уголь»?

– Ну… грязно… пыльно… наверное, – Кристина с сомнением посмотрела на Соню, которую невозможно было смутить даже самым абсурдным вопросом.

– Это какие-то психологические закидоны, что ли? – уточнила та у Нины. – Снова тебя психотерапевт играми в ассоциации донимал?

– Да нет, – замахала рукой Нина, словно отмахивалась от мошки. – В смысле, что у нас в городе связано с углем? Ну вот, например, колокол – это сразу озеро и русалки, – она указала рукой на Соню, потом на Кристину. – Балет – это призрак примы, которая ломает ноги талантливым ученицам, чтобы те не достигли ее славы.

Глаза Кристины заметались в поисках дерева, по которому можно было постучать.

– Лошади – это ваши конюшни, – поняла правила игры Лиля.

Нина поперхнулась и с трудом проглотила кусок недожеванного огурца:

– Точно, – хрипло подтвердила она. – А с углем что? Какие места в нашем городе связаны с углем?

– Первое, что приходит на ум, – это пещеры, – начала развивать мысль Соня. – Те, что на Черном острове. А это территория Хозяйки пещер.

– Но в тех пещерах уголь не добывали, – вмешалась Кристина и взяла на руки рыжую кошку.

– Не добывали, – подтвердила Соня. – Насколько мне известно. Я мало что знаю про Черный остров, кроме того, что там много пещер.

– Которые кишат летучими мышами, – подхватила Нина. – Жуткое, говорят, место, но с углем, судя по всему, никак не связанное. Какие еще идеи? – она перевела взгляд на притихшую Лилю. Та задумчиво наматывала на палец торчащую из пледа нитку. О ее локоть настойчиво терлась мордой черная кошка. – Лиль? Ты чего?

Туго обмотанный ниткой палец покраснел и опух.

– Лиль, – Кристина пихнула подругу локтем.

Лиля вздрогнула и растерянно захлопала ресницами.

– Что? – она мельком взглянула на Кристину и принялась торопливо разматывать нитку.

– Снова ушла в свою книжную реальность? – Нина поглядела на обнюхивающую ее шорты тигровую кошку. – Да, от меня пахнет собакой, – ответила она на немой укор в абрикосовых кошачьих глазах. – И от нее тоже, – Нина ткнула пальцем в Соню.

– Просто задумалась, – дернула плечом Лиля и тихонько потрепала за ухо ластившуюся к ней пушистую гостью. – Мне приходит на ум только заброшенная железная дорога. Насколько я помню, одна из веток ведет в шахты. Там пытались добывать то ли уголь, то ли руду, но что-то не сложилось, и шахты закрыли, а ветку перекрыли.

– Эта версия больше подходит, – глядя на Нину, Кристина качнула головой в сторону Лили. – Ты ведь спрашивала именно про уголь, а не про пещеры в целом, так?

– Так, – Нина задумчиво пожевала нижнюю губу. – А где именно они находятся, шахты эти? Что-то я про них никогда не слышала.

– Я деталей не знаю, мне как-то давно про них дедушка рассказывал, – Лиля уже вовсю тискала мягкую красавицу. – Он же всю жизнь железнодорожником проработал.

– Сможешь у него уточнить?

– Конечно.

– А тебе зачем? – насторожилась Соня. – Уж не собралась ли ты по заброшенным шахтам лазить?

– Для статьи, – Нина скользнула взглядом по пледу в поисках своего стакана с морсом.

– Ну разумеется, – недоверчиво отозвалась Соня и, не отводя испытующего взгляда от Нины, принялась вслепую гладить умостившуюся рядом кошку.

Подруги шутили, что в Лилином саду находился кошачий портал в человеческий мир. Стоило зайти в сад, как эти хвостатые принимались стекаться с разных его частей поближе к человеку. Они никогда не просили еду, всегда отказывались от угощений, зато охотно принимали ласку и не менее охотно ее отдавали. Но самое интересное, что кошки всегда – всегда! – были разные. Ни разу ни одна кошка не приходила дважды. Натискавшись с людьми, пушистые незнакомки неизменно удалялись в неизвестном направлении. Лиля несколько раз пыталась заманить ту или иную гостью в дом, но хвостатые никогда не покидали территорию сада. Лишь с королевским пренебрежением наблюдали за девушкой, которая махала перед их носами кусочком мяса и делала приглашающие жесты в сторону дома. И это всегда – всегда! – были именно кошки. Ни одного кота. Соня, без пяти минут дипломированный ветеринар, знала это наверняка.

– Одна, две, три, четыре, пять… – Лиля пересчитала своих пушистых гостей, – шесть! – Она ткнула пальцем в молоденькую белую кошечку, которая, балансируя на задних лапах, передними ловила кудряшки Кристины. – Прошлогодний рекорд не побит, – сообщила она кошке, когда та взглянула на нее фиалковыми глазами.

Кристина протянула одной из кошек снятую с ватрушки горстку творога. Та не стала даже принюхиваться к угощению, одарила девушку недоумевающим взглядом и продолжила бить Соню лапой – гладь меня.

– Вы там что, нектаром питаетесь? – принялась жаловаться Соне Кристина. – Она смотрит на меня так, будто я ей носок предлагаю пожевать.

Соня лишь развела руками.

– Хочешь, я к тебе в гости Альфа приведу? – предложила Нина. – Он такая мясорубка, все смолотит, что не предложишь, – и, перехватив суровый Сонин взгляд, добавила: – Разумеется, если это будет не собачья запрещенка. – И, пободавшись с подругой взглядом еще несколько секунд, повторила: – Разумеется!

Кукольница

Сидя у открытого окна кибитки, Роза тихонько хихикала.

– Давай ты, – послышался за окном настойчивый шепот. – Ты старше.

– Зато ты мальчик, так что сам и стучи.

Роза покачала головой, но вмешиваться не стала. Гостям она, конечно, всегда рада, но платье само себя не дошьет. Ей как раз хватит времени закончить работу, пока голоса за дверью пререкаются.

– Не хочешь, не надо, – со злостью прошипела девочка. – Трус. Я ухожу!

Под ее ногами захрустела трава. Платье было почти готово. Роза сделала последний стежок и перекусила нитку зубами.

– Ну и иди, – не поддался на провокацию ее спутник.

– А ты? – засомневалась незваная гостья. – Здесь останешься?

За дверью послышался тяжелый вздох.

«Решился наконец», – промелькнуло у Розы в голове, и в следующее мгновение в дверь тихо постучали. Она поднялась со стула, убрала кукольную одежку в карман передника и распахнула дверь. Незваный гость уже успел переместиться к кромке леса. Это оказался мальчик лет семи.

– Добрый день, – поприветствовала гостя хозяйка кибитки и перевела взгляд на его спутницу, очевидно, старшую сестру, которая была на целую голову выше мальчишки. – Вы ко мне?

– Да, – ответил ей третий голос.

Роза окинула взглядом подлесок и поняла, что гостей больше, чем она думала. За низкорослыми деревцами прятались как минимум шесть детей.

– И вам тоже здравствуйте, – громче проговорила Роза и сошла вниз по ступенькам на землю. Всмотрелась в настороженные лица. «Побаиваются меня».

Она медленно потянулась, запрокинула голову и подставила лицо солнцу – демонстрировала, что не собирается ни на кого нападать. Дети наблюдали, но из укромных мест не высовывались. Страсть как интересно, но дюже страшно.

Кукольница вынула из кармана передника только что дошитое кукольное платье – яркое, словно тропическая птичка. Дети с любопытством вытянули шеи и, как по команде, вышли из своих укрытий.

– Что это у вас? – не удержалась крошечная светловолосая девочка. Самая маленькая, ожидаемо, оказалась самой любопытной. Она подбежала к Розе и привстала на цыпочки, чтобы разглядеть невидаль в ее руках.

– Это платье, – охотно объяснила Роза и протянула его малышке. – Хочешь пощупать?

Девочка осторожно взяла его в руки и с восторгом заозиралась по сторонам, безмолвно созывая друзей. Спустя секунду те окружили малышку плотным кольцом.

– Оно совсем крошечное, – засомневалась девочка, которая пять минут назад грозилась уйти. – Не налезет на ваших кукол.

В ожидании ответа дети вскинули на кукольницу глаза.

– Но ведь мои куклы разные, – проговорила Роза. – Есть большие, как Гошка, а есть совсем малютки, которым тоже нужна одежка.

– Значит, у вас есть и другие куклы?

– Конечно. У меня их сотни.

– Но где вы их берете? – округлила глаза младшенькая.

– Я делаю их сама, – не скрывая гордости, ответила цыганка. – Я же мама кукол, помните?

– Здóрово, – хором выдохнули дети.

Словно птички, они вытянули шеи и завертели головами в надежде разглядеть во тьме кибитки обещанную сотню кукол.

– Хотите поглядеть? – Роза проворно запрыгнула на ступеньку, скрылась внутри кибитки и через секунду вынесла целую охапку кукол.

Восторженно вздыхая, маленькие гости потянули к кукольнице руки.

– Я уверена, вы очень аккуратные и не покалечите моих деток, – она принялась раздавать игрушки.

– Какие красивые, – светловолосая малышка с нежностью прижала одну из кукол к груди.

– Но зачем вам столько? – впервые подал голос высокий мальчик, стоявший позади всех.

– Я ведь кукольница. Я не только руковожу кукольным театром, но и продаю кукол.

– Здо́рово, – раздался очередной восторженный выдох.

– И нам можете продать? – не поверила рыжеволосая девочка.

– Конечно могу, – со смехом отозвалась Роза. – Могу продать уже готовых, а могу изготовить на заказ по вашему желанию. Например, точную копию вот этой крошки, – Роза наклонилась и любовно дотронулась кончиком пальца до курносого носа самой маленькой девочки.

– Правда? – засомневался старший мальчик. – Можете сделать куклу с чьей угодно внешностью?

– С чьей угодно, – кивнула кукольница. – У меня целые семьи заказывали свои копии: мама, папа, братик с сестричкой, бабушка и даже… – Роза жестом фокусника вынула из второго кармана игрушечного песика. – Собачка.

– Собачка, – восторженно пискнула младшенькая и протянула ручки к кукольному далматину.

– Я попрошу у родителей куклу, – оповестила всех сестра храброго мальчика, и друзья согласно закивали.

Роза обвела ребят взглядом и картинно ударила себя по лбу:

– Какая я глупая, до сих пор не угостила своих гостей чаем, – она вновь поднялась по ступенькам кибитки. – Сейчас я буду угощать вас самым вкусным вареньем из шишек.

– Из шишек? – на нее уставились восемь пар удивленных глаз.

– Вы что, никогда не пробовали варенье из шишек? Вы многое потеряли, дорогие мои, – и Роза скользнула в темноту кибитки за угощением для детей.

Глава 7

Из дневника Нины Измайловой:

Я когда-нибудь рассказывала вам, Семен Витальевич, что в детстве мы с Элей обожали играть в прятки? Могли весь день напролет искать друг друга, благо в Измайловском особняке было где спрятаться. Поначалу мы играли так же, как и другие: одна считала, а другая пряталась и ждала, пока ее найдут. Но со временем правила начали меняться: сидеть подолгу на одном месте становилось скучно, поэтому мы перемещались, оставив на прежнем месте некий предмет, который дал бы знать водящему, что он движется по верному следу. Возвращаться на прежнее место запрещалось. Позже мы начали оставлять подсказки: записывали на клочке бумаги одно-единственное слово, намекая, куда дальше переместилась прятавшаяся. Но намек должен был быть неявным, не «книга» – значит, библиотека, ведь так неинтересно. Что-то завуалированное, вроде «яйцо» – это ванная отца и мачехи, потому что Юлька обожала самодельные маски для волос.

Играть по новым правилам было и легче, и сложнее одновременно, но нам нравилось. Иногда подсказки Эли оказывались настолько неочевидны, что мне приходилось часами бродить по дому, прежде чем удавалось ее найти. Но знаете что? Игра каждый раз заканчивалась одинаково.

В конце концов я всегда, всегда ее находила.

Няня Агата жила в старом двухэтажном доме барачного типа. Стены его были оштукатурены и окрашены в желтый, двери и рамы с карнизами – в голубой. Окна квартиры на втором этаже выходили на засаженный нежно-розовой мальвой палисадник. Нина вспомнила вдруг, как в детстве с девчонками из соседнего двора делала из ее лепестков клипсы, и с улыбкой вошла в подъезд, где пахло мокрым деревом – совсем недавно помыли пол. Поднялась по скрипучим влажным ступенькам на второй этаж. Дверь распахнулась прежде, чем она успела постучать.

– Я увидела тебя в окно, – радостно сообщила укутанная в ажурную шаль полная старушка и заключила гостью в объятия.

Нина обвила няню руками и с наслаждением вдохнула знакомый с пеленок запах детского мыла – универсальное моющее средство, которое няня использовала для стирки, уборки и даже для мытья посуды.

– Ты еще короче подстриглась! – ахнула старушка, разглядывая подросшую подопечную.

– Да, – Нина бросила быстрый взгляд на висящее в коридоре потемневшее зеркало.

– Мне нравится! – вынесла вердикт няня Агата и, по-свойски обхватив девушку за талию, повела в сторону кухни. – Угадай, чем буду тебя угощать?

Нина вдохнула аромат жареной картошки и в притворной задумчивости подняла взгляд к потолку:

– Даже не догадываюсь…

Старушка ущипнула воспитанницу за бок и принялась беззлобно журить:

– Ах ты, хулиганка, совсем дорогу ко мне забыла? – она подошла к плите и сняла с чугунной сковороды крышку. – Как у Тони с Ваней каникулы проходят? Тебе с ними, небось, нянчиться приходится?

– Упаси господи, – картинно перекрестилась Нина. – Они пару раз в неделю в музыкалку ходят, к какому-то там важному концерту готовятся, а все остальное время у Оли проводят. Меня, как человека работающего, еще год назад освободили от сомнительного удовольствия быть нянькой этой неугомонной.

– Неугомонных, – уточнила ее собеседница.

– Нет, именно что неугомонной, – усмехнулась Нина и уселась за накрытый ажурной скатертью стол, в центре которого огромный букет садовых роз благоухал так сильно, что перебивал запах еды.

– Это тебе ухажер подарил? – Нина взглядом указала на цветы, когда няня Агата поставила перед ней тарелку, полную жареной картошки.

– Да ну тебя! – смущенная старушка шлепнула гостью по плечу. – Рассказывай лучше, как у тебя дела. Не видела тебя… сколько? Месяца два? – она засуетилась, расставляя на столе любимые Нинины угощения – помидорный салат, густо залитый домашней сметаной, домашний луковый хлеб, хрустящие соленые огурчики и крепкий черный чай – сладкий, аж челюсти сводит.

– Запрещенка, – с любовью проговорила Нина, рассматривая яства. – Юльку бы инфаркт хватил при виде этой красоты.

– Юлька наша хорошая, но временами занудная, – хозяйка еще раз оглядела стол: не забыла ли чего? – «Такая еда не для детей, няня Агата, все слишком жирное и калорийное». Да разве ж они бывают детям лишние, калории-то? Ты вон какая вертлявая. Что в детстве была с шилом в одном месте, что сейчас. Все, что наешь, за полчаса сожжешь. Видала я, как ты носишься по лесу со своим Ульфом.

– Альфом… – поправила Нина и сделала глоток чая, в котором было растворено не меньше четырех ложек сахара.

– Ага… Ой, погодь, зелень забыла! – няня Агата соскочила со скрипучей табуретки и бросилась к холодильнику. – Картошку обязательно нужно подавать с зеленью, – с видом ресторанного шеф-повара она обильно посыпала измельченным зеленым луком зажаренную до хрустящей корочки картошку. – Вот! – проговорила она, довольная результатом. – Бон вояж!

– Бон аппети! – вновь поправила Нина и принялась за еду.

Няня вновь уселась на скрипучий стул, подперла кулаком подбородок и с воодушевлением уставилась на гостью:

– Так что ты там рассказывала про Софью?

Нина улыбнулась знакомому с детства трюку: няня Агата делала вид, будто продолжает прерванный ранее разговор, когда хотела узнать последние сплетни.

– Переехали они уже, всей семьей, – подыграла она старушке. – Но саму гостиницу пока не открыли и в ближайшие пару месяцев вряд ли откроют, нужно мебель для номеров закупить и персонал нанять.

– Как братишка ее? Все так же молчит? – няня Агата прижала ладонь к груди. Всю жизнь проработавшая с детьми, она близко к сердцу принимала детские хвори и каждый раз, заходя в церковь, просила здоровья для всех знакомых детишек.

– Молчит… – с грустью отозвалась Нина, ощущая вину за то, что раз за разом сообщает любимой старушке плохие новости.

– Ну как же так, Нин? – та жалобно протянула к девушке руку в просительном жесте. – Неужто врачи совсем не могут помочь? Ведь это не врожденное у него, он говорил раньше, и со слухом проблем нет. Значит, работает у него этот… как его… говорильный аппарат.

– Речевой. Работает, – подтвердила Нина.

– Так что ж? Дело, значит, тут? – няня вновь прижала руки к груди.

– Тут, – Нина пальцем постучала по виску. – У него психологические проблемы. От сильного шока. Испуг на него так подействовал.

– Испуг… – няня похлопала себя по груди. – Испуг живет тут, Нин. Он ему грудь сжимает, не дает слова промолвить. Его надо к бабке, а не по модным врачам водить, она ему быстро эту тяжесть с груди уберет.

Нина вздохнула, не желая обижать добродушную женщину:

– Его родители не верят знахаркам, нянь. Не повезут его к ним. Они верят в медицину и науку, а та разводит руками и говорит, что нужно время.

– Время, – с отвращением повторила старушка. – Сколько ж времени им нужно, психованным этим?

– Психологам, – поправила Нина.

– Он уже сколько лет молчит? Три? Четыре? Сколько еще мальчишка промучиться должен, прежде чем они свои ученые задницы от стула оторвут и начнут лечить чем-то, кроме времени?

Нина промолчала.

– Ладно, – няня Агата запахнула на груди ажурную шаль. – Что-то я разгорячилась. Не для того ты ко мне пришла, чтобы я тут воздух сотрясала. Давай что-нибудь приятное обсудим. Софья русалок-то видела? – она заговорщически подалась вперед.

– Приятное? – усмехнулась Нина, на что няня пожала плечами, мол, ты меня поняла. – Если бы Сонька увидела русалок, больше никто никогда не увидел бы Соньку.

– Хм-м-м… – няня задумчиво поглядела в открытое окно, за которым весело перекрикивалась местная детвора. – А фреску? Фреску с русалками они не нашли? – вспомнила она.

– Не нашли.

– Как жаль, а… Я всегда мечтала на нее поглядеть. Столько баек вокруг нее ходит. Интересно, какие из них правда?

– Никакие? – предположила Нина. – Да и не факт, что фреска эта вообще когда-либо существовала. Как и прочее, о чем в нашем городе слагаются легенды.

– Да, – кивнула няня Агата, снова глядя в сторону окна. – Ты никогда не верила в мистику.

Над столом повисла тишина. У распахнутых створок громко жужжал шмель, не решаясь залететь внутрь. Ветер раздувал тюлевую занавеску и гонял по кухне запах темно-бордовых роз.

– В отличие от Эли, – тихо закончила мысль няня, и Нина подняла настороженный взгляд.

– Да, Эля наша уж слишком суеверна.

– Скорее романтична, – старушка задумчиво говорила куда-то в сторону призрачно развевающейся занавески. – Это дети верят в потустороннее, потому что любят бояться, а взрослые верят в него в надежде, что все в нашем мире не так просто, – она перевела взгляд на Нину. – Ответь, Нин, тебе не скучно жить с убеждением, что нет в нашей жизни места чуду? Что все подчиняется законам природы и науки? Что пришли мы из ниоткуда и уйдем в никуда? Не страшно ли от мысли, что нет жизни после смерти, что мы больше никогда не повстречаемся с ушедшими близкими? Наука… – задумчиво проговорила няня Агата, будто пробовала слово на вкус. – Наука… Знаешь, Нин, а я вот не хотела бы жить в учебнике физики. Я предпочту сказки братьев Гримм, какими бы мрачными они ни были. Все лучше, чем осознавать, что вся твоя жизнь может быть разложена на уравнение.

Нина подалась вперед и ласково сжала лежащую на столе руку старушки:

– Сонька верит, что статуи в графском парке живые, – доверительно поделилась она.

В глазах няни Агаты мигом зажегся огонек любопытства.

– Ну… то есть… не то чтобы прям живые, – принялась объяснять Нина. – А что они перемещаются. Она в парк в одиночестве даже при свете дня ни за какие коврижки не пойдет, а уж ночью… Окно ее спальни выходит на аллею статуй, и первое, что Соня купила при переезде, – это плотные черные шторы. С мамой поругалась из-за них, потому что они по стилю и по цветовой гамме не подходили, а Сонька только на них и соглашалась. Такой скандал разразился из-за этих штор, просто ужас! Это нам она позже по секрету объяснила, что ей спокойнее, когда ночью спальню и парк разделяет такая вот ширма из штор. Что благодаря им она не видит тех, кто в парке. А те, кто в парке, не видят ее.

– Моя мама всегда говорила, что от истуканов чего угодно можно ожидать, – согласилась с Соней няня Агата. – Они ведь как марионетки, пустые оболочки, и любое бесплотное существо может использовать их в своих целях. Подселится какой-нибудь паразит и… – она суетливо перекрестилась. – Я, например, эту каменную громадину на городской площади всегда стороной обхожу.

– Ленина, что ли? – не поняла Нина.

– Его самого, – старушка поглядела на смеющуюся девушку. – А что ты хохочешь? Такой же пустой истукан, не хуже Софьиных. Только, в отличие от них, более, – она сделала неопределенные жесты вокруг лица, – ухоженный.

Нина, не сдержавшись, зашлась хохотом.

– Все тебе хиханьки да хаханьки, – с укором проговорила няня Агата. – А я, между прочим, умные вещи говорю. Вон Ульфа своего к нему подведи и посмотри, как он себя вести будет. Собаки, говорят, такие вещи чуют.

– Так и сделаю, – Нина поднялась из-за стола и вышла в прихожую, где на тумбочке у мутного зеркала лежала Юлькина авоська. – А я к тебе не с пустыми руками, – громко оповестила она и торжественно водрузила на стол авоську с завернутым в бумагу штруделем. Юлька всегда бережно и любовно обертывала выпечку бумагой – словно ребенка пеленала.

Няня Агата дернулась, готовая сорваться с места, чтобы накрыть стол к чаю, но гостья ее остановила:

– Я все сделаю, отдыхай.

Она коснулась пузатого чайника на плите – еще горячий – и принялась доставать из шкафчиков все необходимое: две кружки, два блюдца, две чайные ложки.

– Это еще что, – как бы невзначай продолжила Нина разговор про местную нечисть. – Кристинкина сестра с недавних пор Бруксу боится, представляешь? – она бросила взгляд на няню, которая аккуратно разворачивала штрудель.

– Правильно делает, – ответила та, не повернув головы.

Нина разлила по кружкам заварку с кипятком и достала из дребезжащего холодильника кувшин с домашним молоком.

– Ей тринадцать, – напомнила она, доставая из выдвижного шкафа нож.

– Самое время начать самой себя защищать, – няня разрезала штрудель на куски.

– Ты тоже веришь в Бруксу? – голос Нины предательски подпрыгнул на пару октав.

– Конечно верю, – возмутилась няня Агата. – Не знаю, что там со статуями и русалками, не знаю даже, что там за тварь воет в лесу в безлунные ночи, но то, что Брукса существует, – это знаю наверняка.

Нина торопливо отложила ложечку, которой размешивала сладкий чай.

– Но это всего лишь поучительная байка, которой взрослые пугают детей, чтобы те не пускали домой незнакомцев.

– Потому что незнакомец может оказаться Бруксой, – подхватила няня. – Нет, Нин, никакая это не байка. Брукса действительно существует, с ней многие сталкивались. Я лично знала такую женщину – соседка наша, нынче покойная, – старушка махнула за плечо, указывая, по-видимому, на квартиру напротив.

Нина вся обратилась в слух, и няня Агата не заставила себя ждать:

– Давно это случилось, мне тогда лет одиннадцать было, не больше. На рассвете проснулись мы с мамой от стука в дверь. Ломился кто-то так, что едва не вынес ее к чертям, – няня вновь торопливо перекрестилась. – Мама соскочила с кровати, я за ней. Подходим к двери и слышим, соседка наша между ударами верещит. Та, что из квартиры напротив, тетя Тамара. «Умоляю, Саша, – кричит. – Впусти меня скорее». Мама отперла дверь, и тетя Тамара кубарем вкатилась в квартиру. «Закрывай, закрывай быстрее!» Оттолкнула нас и сама дверь захлопнула, щеколду задвинула. Сгребла обеих в охапку и потащила в кухню, подальше от двери. Мы свет включили и только тогда разглядели ее толком – в ночной сорочке, босая, белая как мел, а глазищи от ужаса размером с блюдца, и слезы в них стоят, но не проливаются, как будто стеклом застыли. Она подбежала к окну, задернула шторы и опустилась на пол. Прижалась к холодной батарее – лето тогда было – и нам жестами показывает: молчите, мол, палец к губам жмет. Я поняла, что она прислушивается к чему-то за окном, хотела предложить форточку открыть, чтобы слышать лучше, но мама сжала мне плечо и взглядом приказала стоять на месте. Прошло минут пять, не меньше. Тетя Тамара успокоилась, встала и доковыляла до стула. Рухнула на него и, глядя куда-то в угол невидящим взглядом, принялась рассказывать: «Я спать легла в первом часу. Пришла после смены, пока прибралась, пока постирала. Думала, усну богатырским сном, до утра меня никто не подымет. Уснуть-то уснула, крепко, да разбудил меня цокот копыт под окнами, будто кто-то верхом на лошади прогуливается вдоль палисадника, неторопливо так, туда-сюда… Думаю, совсем с ума посходили, нашли время. Поднялась я, значит, с кровати, подошла к окну и думаю: ох, сейчас у меня этот наездник получит по первое число. Гляжу, а нет никого на улице. Тишина. Только у палисадника за забором стоит девушка, дом наш разглядывает. Лица я, конечно, не разглядела, темень на улице хоть глаз выколи, но смотрела она точно в сторону дома. А потом… Она меня заметила… Поглядела прямо на мое окно, хотя я за тюлем стояла, а в комнате свет не горел, и с улицы меня должно было не видать. Но она увидела. Или почуяла. И так мне страшно вдруг стало, прям ноги подкосились. Я попятилась и снова услыхала цокот копыт. Он вскоре затих, и я уже было обрадовалась, думала, ушла эта незнакомка ночная. Как вдруг слышу стук в дверь. Громкий такой, уверенный, словно посетитель знает, что я дома и не сплю, хотя будильник три часа ночи показывает. А я сижу на полу у кровати и вдох сделать боюсь.

– Добрый вечер, – раздался из-за двери женский голос. – Впу́стите меня? – Она снова постучала. – Впу́стите? Познакомимся с вами.

Я поняла, что делать вид, будто в квартире никого нет, бесполезно. Она знает, что я тут. Нужно показать, что я не боюсь.

– Кто ты такая? – злобно крикнула я, не двигаясь с места.

– Я вам яблок принесла, – отвечает. – Откройте, поглядите, какие яблоки замечательные.

– Мне не нужны яблоки! – кричу. – Откуда ты пришла?

– Из… церкви, – ехидненько так хихикает. – Яблоки из церковного сада раздаем. – Возьмете? Откроете?

– Убирайся прочь, а яблоки эти себе в глотку запихни! – воплю я что есть мочи, чтобы незнакомка не заметила, как дрожит мой голос.

За дверью снова захихикали.

– Не любишь яблоки? Тогда в следующий раз груши тебе принесу, – давясь смехом, отвечает она.

А после стало тихо.

Я просидела, недвижимая, час и, лишь когда начало рассветать, решилась сдвинуться с места. Посмотрела в глазок, за дверью никого. Минут через десять осмелела настолько, что открыла дверь и выглянула на площадку. Вот тогда-то я и рванула к вам».

Закончив рассказ, няня Агата поглядела на Нину.

– Тете Тамаре на тот момент и сорока не было, здоровая вменяемая женщина, всю жизнь медсестрой проработала в хирургии. Ей это не привиделось и не приснилось, а уж нарочно такое выдумывать она бы не стала.

– И что? Пришла Брукса к вашей соседке еще раз? – прошептала Нина онемевшими губами. – С грушами.

– Нет, – махнула головой няня. – Видать, поняла, что одурачить тетю Тамару не выйдет. Не впустила в этот раз, не впустит и в следующий.

Нина помолчала, осмысливая услышанное:

– Ты никогда об этом не рассказывала.

– Ох, Нин, – старушка ласково похлопала воспитанницу по руке. – Я много чего вам не рассказывала, иначе вы бы с Элькой седыми выросли. В нашем городе такое иногда случается, что хочешь не хочешь, а все молитвы в раз вспомнишь.

– А кто такая эта Брукса? Откуда она вообще взялась?

Няня вздохнула и пожала плечами:

– Вроде как ведьма она. На лицо красавица, голос приятный, внешностью мила и невинна, оттого-то люди ей и верят, охотно идут на помощь. Вот только вместо ног у нее лошадиные копыта. Метка, которая выдает ее истинную сущность. Поэтому на ней всегда длинное платье, такое, чтобы ног не видать было. А передвигается она в основном по бездорожью, где не слышно цокота копыт. Тетю Тамару спасло только то, что она проснулась именно тогда, когда эта нехристь по асфальту бродила.

– Она что, впустила бы домой среди ночи незнакомку? – удивилась Нина. – Поверила бы бредням про церковь и яблоки?

Няня Агата рассмеялась и вновь похлопала Нину по руке:

– Девочка моя, я тебя умоляю: Брукса и не надеялась, что ее впустят, она просто играла, пугала до обморочного состояния. Знала, что тетя Тамара ее услышала и поняла, кто она такая, вот и решила над несчастной поиздеваться. А вот если бы тетя Тома цокот копыт не услышала, не догадалась о ее намерениях, ведьма бы себя совсем по-другому вела.

– Все равно… – продолжала сомневаться Нина.

– Если бы к тебе ночью стучалась девушка в истерике, жаловалась, что на нее напали, ограбили, избили, изнасиловали, ей больно и страшно, ты бы не открыла дверь? Не пригласила войти? – няня поймала ошарашенный Нинин взгляд. – То-то же. Эти твари хитрые, Нин. Они знают, чем брать.

– А как же быть? Если и правда ко мне ночью постучится девушка в беде, мне ее что, гнать?

– Зачем же гнать? – старушка положила на блюдце кусок штруделя. – Но нужно быть хитрее, наблюдать. Открыла дверь и смотри: коли это действительно человек в беде, он к тебе в квартиру сам ворвется, никакого приглашения ждать не станет. А вот Брукса просто так войти не сможет, ее обязательно нужно пригласить. Коли видишь, что потерпевшая топчется перед порогом и не решается через него переступить, сразу гони взашей. Этот порог как невидимая преграда для нее, через него она тебе ничего не сделает.

– А если ее пригласить? Что будет?

– Кранты будут, – пожала плечами няня. – Она ж паразит. Присосется и всю жизнь из тебя выпьет по капельке.

– А чего она боится?

– Да бог ее знает, – пожала старушка полными плечами. – Должно быть, церковного боится: крестов, воды святой.

– А как ее убить?

– Никак. Она ведьма и уже мертва. Ее можно только сдержать. Она, говорят, серебра боится шибко, слабеет от него.

Нина пожевала губу, вспомнив исписанные Элей страницы книги.

– А уголь? Угля она боится?

– Угля? – удивилась няня. – С чего ей вдруг бояться угля?

– Тогда, может быть, она обитает в угольных шахтах? – не сдавалась Нина. – Где-то ведь она прячется от людей…

– Где-то, наверное, прячется, – отозвалась няня. – Но у нас поблизости угольных шахт нет.

– Может, и есть, – пробубнила Нина под нос и вновь затараторила, обращаясь к няне. – А как понять, что перед тобой Брукса? Если нет возможности под юбку заглянуть.

Няня вновь пожала плечами и принялась за третий кусок Юлькиного штруделя. Разговор, очевидно, успел ее утомить.

– Так чем все в итоге закончилось для тети Тамары? – решила свернуть его Нина. – Она смогла после той ночи прийти в себя?

– Она через неделю отсюда съехала, обменяла свою квартиру на другую. Та была меньше, район хуже, да и до работы добираться было дольше, но тетя Тамара сказала, что там сможет нормально спать ночами, не просыпаясь каждый час в ожидании, что в дверь кто-то постучит.

– Да, жуть, – согласилась Нина.

– Все хорошо у нее было, не переживай. Забылась та ночь, как страшный сон. Правда, яблоки тетя Тамара больше никогда не ела, да и груши тоже.

Кукольница

На рыночной площади царило оживление, как и положено в воскресенье. Воздух, с утра не успевший раскалиться на июльском солнце, был насыщен ароматами фруктов, приправ и копченого мяса.

Роза неторопливо прогуливалась меж торговых рядов и осматривала разложенные товары. Остановилась у прилавка с сырами, долго сомневалась, брать ли козий. После двинулась к лавке зеленщика, где легко соблазнилась свежими грушами. На пути к выходу не удержалась и заглянула к пасечнику.

– Посмотри, кто к нам пришел, – пробасил бородатый мужчина, обращаясь к ребенку под прилавком.

Из-под прилавка тут же высунулась лохматая рыжеволосая голова.

– Мама кукол, – перепачканная мордашка растянулась в счастливой улыбке.

– Здравствуй, Оля, – Роза заглянула в свою корзинку, размышляя, чем бы угостить юную поклонницу. – Помогаешь папе? – выбор пал на грушу.

– Помогает мед поедать, – добродушно ответил за девочку отец.

– Хорошее дело, – с одобрением кивнула Роза, глядя на Олю, которая тут же впилась зубами в угощение. – Мед полезен для здоровья. Какой самый вкусный?

Девочка указала грязным пальцем на один из горшков:

– Липовый.

– Значит, мне нужен липовый, – Роза перевела взгляд на мужчину и, опустив руку в корзинку, загремела монетами.

– Будет сделано, – пробасил пасечник и принялся наматывать кусок ткани на горлышко горшка. – Сегодня будет представление?

Оля в ожидании ответа даже перестала жевать.

– Будет, – улыбнулась Роза. – Мои куклы не могут его дождаться, такое вам сегодня покажут.

Глаза ребенка распахнулись в предвкушении:

– Ты слышал, пап? Слышал? Такое! – она потянула отца за рукав.

– Слыхал, – улыбнулся тот, и Роза приняла из его рук глиняный горшочек.

– Вы придете?

– Пап? – Оля с удвоенной силой затормошила родителя.

– Придем, – ответил он обеим. – Конечно придем. Мы его неделю ждали.

– Все придут, – доверительно затараторила Оля. – Весь город. Говорят, даже Наташка Измайлова с гурнанткой придет.

– С гувернанткой, – поправил пасечник и, перехватив заинтересованный Розин взгляд, пояснил: – Это помещичья дочка, она редко в город выходит. Но ваше представление наделало столько шуму, что на кукол теперь желает поглядеть каждый, даже Измайловы свое драгоценное чадо отпустили вечером на площадь.

– Мама кукол, мама кукол, – долетел до Розы шепот. Она обернулась и одарила улыбкой стайку босоногой детворы.

– Вова, Надя, Юля, – она махнула рукой, и дети вмиг окружили кукольницу, наперебой задавая вопросы о предстоящем выступлении.

– Наша детвора вас еще на части не разорвала? – посмеиваясь, спросил пасечник у Розы.

– Что вы, – задорно засмеялась она и взъерошила мальчишке волосы. – Я люблю детей, они мои друзья.

– Слыхал, эти неугомонные к вам целым табором ходят, весь лес уже вытоптали.

– Я всегда рада гостям, – светилась от счастья Роза. – Да и кукол моих нужно теребить, чтобы не заскучали без дела.

Она махнула рукой пасечнику и его дочке и двинулась дальше по рыночной площади.

– Не прощаюсь!

Мужчина кивнул на прощание. Еще увидимся.

Роза грациозно маневрировала между снующих туда-сюда торгашей и покупателей. Дети, не отставая ни на шаг, бежали следом.

Глава 8

Выйдя из подъезда дома няни Агаты, Нина посмотрела на наручные часы и решила прогуляться до «Пиратского фрегата» пешком. Дорога предстояла неблизкая, но радовала возможность провести пару часов в одиночестве, прежде чем переместиться из шумной компании няни в шумную компанию подруг. Она прошла вдоль забора, мстительно вдавливая ноги в асфальт, по которому когда-то ходила та, что забрала у нее сестру. Нина побродила по парку, посидела на лавочке у музыкальной школы, из открытых окон которой даже летом лилась музыка. Не забыла заглянуть в видеопрокат, чтобы взять двойняшкам пару кассет с мультфильмами, и все равно пришла в кафе на полчаса раньше. Все столики оказались заняты, и ей пришлось стоять на стреме около статуи Нептуна, дожидаясь, когда освободится хотя бы один.

Теперь она сидела, потягивая через соломинку лимонад «Буратино» из запотевшего бокала, и пыталась сфокусироваться на лежащем перед ней блокноте. Мысли не желали концентрироваться на безразличном им репортаже об открытии тематической детской площадки с любимыми героями «Союзмультфильма», и Нина бездумно выводила на бумаге подковы.

– Сонька не одобрит.

Нина оторвала взгляд от разрисованной страницы и уставилась на непонятно откуда взявшуюся Лилю. Та сидела напротив и тыкала пальцем на нечто за Нининой спиной:

– Статуя.

Нина обернулась и поглядела на скульптуру со сложенными в молитвенном жесте руками. Обломки крыльев подсказывали, что когда-то это был ангел. Сейчас же он представлял жалкое зрелище – щербатый и позеленевший, с остатками лишь одного крыла, черты лица, когда-то тщательно вылепленные скульптором, стерли время и вода. По слухам, это была одна из статуй затопленной деревни, которую вынесло на берег озера сильным подводным течением.

– Переживет, – Нина вновь повернулась к Лиле. – Тут сегодня аншлаг, ни одного свободного столика. Я этот-то полчаса караулила.

– Заказ сделала?

Нина отрицательно мотнула головой.

– У тебя все хорошо? – не выдержала Лиля. – Ты какая-то задумчивая последнее время. А это моя фишка – в облаках летать.

Нина слабо улыбнулась и захлопнула блокнот, заложив страницы ручкой.

– Работы много, на следующей неделе нужно три репортажа сдать в печать.

Лиля с минуту разглядывала уставшее лицо подруги:

– Как ты спишь?

Нина вздохнула, но решила признаться:

– Снится всякая ерунда.

– Например?

– Как будто я бегу по лесу за Альфом, пока он преследует нечто. Что за нечто, разглядеть не могу, оно постоянно ускользает, но я безумно боюсь. Потому что знаю наверняка – это нечто очень опасно и нам лучше прекратить погоню. Но Альф продолжает бежать, а я за ним. Остановиться страшно, а бежать еще страшнее. Но я бегу, бегу, а самой хочется вопить от ужаса.

Лиля слушала не перебивая.

– Еще часто снится, что мы с Элькой снова маленькие и играем в прятки в нашей старой детской. Я прижимаюсь лицом к стене и считаю, а она стоит за моей спиной и шепчет: «Так спрячусь, что никогда меня не найдешь». Я оборачиваюсь, а ее уже нет. Потом долго брожу по коридорам, больше похожим на лабиринты, но найти и правда не могу, – она устало потерла пальцами глаза. – Ни разу еще не нашла.

Лиля протянула руку и погладила указательный палец подруги своим: я здесь, я с тобой, ты не одна. Нина улыбнулась и впервые с момента встречи посмотрела Лиле прямо в глаза.

– Ты рассказываешь об этих снах психологу? Что он говорит?

– Что они символизируют потерю, которую я не могу принять. Что я должна отпустить Элю и научиться жить с мыслью, что она не вернется. Лишь когда я перестану ее ждать, моя кукуха встанет на место. Это не дословная цитата, – усмехнулась она, заметив удивленно изогнувшиеся брови подруги.

– А ты? Ты уже готова ее отпустить?

Нина отрицательно дернула головой.

– Значит, не будем пытаться вернуть кукуху на место насильно, да? Я, конечно, в психологии ни в зуб ногой, но даже я понимаю, что любой ране нужно время, чтобы затянуться, неважно, физическая она или душевная. – Лиля подождала, пока прозрачные глаза Нины вновь сфокусируются на ней. – Думаешь, она вернется?

– Я не могу ответить на этот вопрос. Скажу «да» – совру, скажу «нет» – предам Элю.

– Вы что, издеваетесь?

Девушки вздрогнули и уставились на воинственно нависшую над столиком Соню, рядом с которой топталась испуганная Кристинка.

– Другого места найти не могли? – возмущенно поинтересовалась Соня, не отрывая полного ненависти взгляда от ангела за Нининой спиной.

– Не могли, – ответила та. – Все занято.

– Я не буду здесь сидеть.

– Ну а что ты предлагаешь? Тех дуболомов с нашего любимого места выгнать? – Нина махнула рукой на компанию из семи бритых парней, гоготавших за дальним столиком в углу.

Соня разглядывала ребят с минуту, будто и в правду взвешивала риски, и вновь повернулась к подругам:

– Чур, я рядом с Лилькой сижу. Не хочу к этому уроду спиной поворачиваться, – она выразительно поежилась.

Кристина с готовностью устроилась на стуле рядом с Ниной.

– Что мы пропустили? – Соня уселась за стол, не переставая бодаться взглядом со статуей.

– Кстати, Нин, – негромко позвала Лиля, наблюдая, как присоединившиеся к ним подруги принялись перетягивать меню. – Я спросила у дедушки насчет шахт. Там каменную соль добывали. Про уголь я тоже спросила, но он уверен, что в наших краях его никогда не было. Уголь у нас только завозной, и если ты ищешь помещение, где его много, то это могут быть только склады. – Лиля вновь уставилась на нечто за плечом Нины, и та в третий раз за последние полчаса обернулась.

Там, виновато потупив взгляд, стоял Никитка.

– Нин, можно тебя на пару слов? – промямлил он и, здороваясь, кивнул остальным девушкам.

Нина поднялась, ощущая, как в груди закипает ярость.

– Я тут… – в его руке, словно маятник на капроновом шнурке, раскачивался кулон, – хотел тебе кое-что отдать.

Нина, ошарашенная, уставилась на сову. Соня, Кристина и Лиля, почуяв неладное, вскочили с мест и окружили подругу. Лиля взяла Нину под руку, Соня встала между ней и Никиткой.

– Это Элькина сова? – Соня переводила взгляд с кулона на парня и обратно. – Откуда она у тебя?

– Он его украл, – прорычала Нина из-за ее плеча.

Лиля, чувствуя, как Нину бьет дрожь, приобняла подругу за плечо.

– Из-за тебя, идиота, она и пропала, – Нина ринулась вперед, готовая вцепиться парню в лицо.

Никитка опасливо попятился. В кафе повисла гробовая тишина.

– Он что, все это время был у тебя? – прошипела Нина, пытаясь сдвинуть Соню с места. – Почему ты ей сразу его не отдал?

– Нет-нет, – парень торопливо замотал головой. – Это не ее кулон, это дубликат. Ее кулон пропал, мы его так и не нашли. А этот, – он с опаской приподнял руку повыше, – этот я заказал у ювелира на следующий же день. Только… Он его целый месяц делал, и к тому моменту, как кулон был готов, Эля уже… – Никита поник. Плечи сжались, даже ростом он как будто стал ниже. – Я хотел тебе его отдать, – тихо закончил он, неловко сжимая сову в руке.

– Ну и зачем он мне? – не сдержавшись, завопила Нина. – Это не Элин кулон, это подделка! Эля к нему даже не прикасалась ни разу!

Никита вновь виновато попятился.

– Правда, Никит, не самая лучшая идея, – Лиля пыталась усадить дрожащую подругу обратно за стол.

– Я просто…

– Шел бы ты… – начала Соня, но ее перебила Лиля.

– Тебе действительно сейчас лучше уйти.

Никита окинул взглядом девчонок: воинственно замершую Соню, Кристину, растерянно выглядывающую из-за ее плеча, и Лилю, которая что-то нашептывала Нине, присев рядом на корточки. Сдавшись, он молча вышел из «Пиратского фрегата».

Вместе с ним кафе покинула и абсолютная тишина. Кто-то завозился, закашлял, отовсюду послышались перешептывания и нервные смешки. Через десять секунд зал вновь гудел словно улей.

– А что там с кулоном, ты не в курсе? – едва слышно поинтересовалась Кристина у Сони, когда та двинулась к своему месту за столом.

Соня отрицательно махнула головой и сделала большие глаза – не лезь к ней сейчас с расспросами. Лиля еще раз сжала Нинино плечо в успокаивающем жесте и последовала примеру подруг.

Над столом повисла удручающая тишина. Девушки перекидывались взглядами, пока Нина рассматривала свои ладони.

– Думаю, пора сделать заказ, – подала голос Кристина. – Кто что будет?

– Как насчет пирога с капустой? – предложила Лиля. – Закажем один целый на всех. И чай.

Кристина кивнула и отправилась искать официанта.

– Я нашла кассету, – хрипло проговорила Нина, когда подруга вернулась. – С Элиным прощальным посланием. Она думала, что за ней охотится Брукса, поэтому ушла из дома. Хотела нас защитить.

Лиля, Кристина и Соня переглянулись.

– Твой папа знает о кассете? – осторожно уточнила Лиля.

– Нет. И не узнает, – тоном, не допускающим возражений, ответила Нина.

– Так хотела Эля?

Нина кивнула.

– Поэтому и нам ты о послании не сказала, – поняла Соня.

Снова кивок.

– И подробностей нам не ждать?

– В них нет смысла, – Нина устало откинулась на спинку стула. – На кассете Эля на протяжении двадцати минут бредит. Она вся дерганая, нервная, зашуганная. Озирается по сторонам, слышит звуки, которых нет.

Девушки вновь перекинулись взглядами.

– Ты думаешь, это у нее… – Лиля с трудом подбирала слова. – От мамы?

– Шизофрения? – безразличным тоном уточнила Нина.

– Это не факт, – вмешалась Соня. – Мы не знаем наверняка, была ли у твоей мамы шизофрения. Это лишь наши догадки. Твой папа ни разу…

– Перестань, Сонь, – устало возразила Нина. – Спасибо, конечно, что защищаешь остатки моих нервных клеток, но то, что мама была психически нездорова, – очевидно. Домашние от нас с Элькой это старательно скрывали, но случайные фразы и обрывки воспоминаний дают ясное представление о ее состоянии. Они от нее ножи прятали, а на ночь в комнате запирали. Не от делать нефиг же они это делали.

Соня нервно побарабанила пальцами по столу.

– А при чем тут… – Кристина махнула головой в сторону входа.

– Да баран он, – Нина нервным жестом скинула челку с глаз. – Запустил роковую цепочку событий, пусть и не специально. Спер Элькину сову и спрятал на конюшнях. Она за ней пошла, увидела следы копыт и понеслось: страх, галлюцинации, бред преследования. Место, которого Эля боялась, спровоцировало развитие шизофрении. Если кто-нибудь когда-нибудь скажет вам, что нужно смотреть страху в глаза, можете смело сломать этому человеку челюсть, – невесело усмехнулась она.

Соня все так же нервно перестукивала пальцами по шершавой столешнице.

– Может, теперь признаешься, при чем тут уголь?

Нина помолчала, разглядывая сидящую напротив Лилю:

– Эля в одной из своих книг записала все, что знает о Бруксе. Чего боится, как убить, как распознать. И среди записей периодически встречается слово «уголь». Просто так, на полях, вне всякого контекста. Уголь, уголь, уголь. Понятно, что все это тоже часть бреда, но я подумала… Может, она ушла туда, где есть уголь, и именно там ее нужно искать? Живой или мертвой.

Нина с силой прикусила губу, наказывая себя за произнесенное вслух запретное слово.

– Надо обо всем рассказать дяде Вите, – неуверенно проговорила Кристина, и взгляд ее забегал по лицам подруг в поисках поддержки.

– Нет, – отозвалась Нина.

– Я согласна с Крис, – кивнула Соня.

– Нет, – громче и категоричней произнесла Нина. – Если Эля жива и где-то прячется, я ее найду. Днем раньше, днем позже, спустя год – это не имеет значения. Теперь у меня есть зацепка, я знаю, от чего отталкиваться. А если Эля мертва… Если мертва, тогда это тем более уже неважно. – Нина обвела взглядом притихших девчонок. – Она. Меня. Просила.

– Она была не в себе… – попыталась возразить Соня.

– Я не позволю, чтобы Элька запомнилась в городе как сбрендившая, которая сбежала из дома в компании Бруксы. Кассету передадут в милицию, как только она попадет в папины руки, а там защищать светлую память об Эльке никто не станет. Я уж молчу про информаторов, которые моментально продадут пикантную историю местным СМИ, включая «Безымянную газету». Вы хотите, чтобы я делала репортаж о собственной сестре, которая спорила с несуществующим голосом за дверью? – по щеке соскользнула слеза, и Нина со злостью вытерла ее тыльной стороной руки.

– Нет, Нин. Конечно нет, – проговорила Лиля и с укором посмотрела на Соню.

– Мы никому ничего не расскажем, – подтвердила Соня, поймав этот взгляд.

– Никому, – закивала, соглашаясь, Кристина. – Обещаем.

Она подняла вверх мизинчик, демонстрируя, что готова поклясться. Нина вытерла остатки слез и слабо улыбнулась:

– Я знаю, что не расскажете.

Конюшни, окутанные лучами закатного солнца, напоминали притаившегося зверя, который жался к земле и всеми силами старался слиться с ландшафтом. Не очень, к слову, успешно.

Нина обернулась на восток – туда, где стоял особняк. Он тоже имел вид побитый и уставший, но, в отличие от конюшен, доживал свой век с присущим всем аристократам величием.

Нина стояла на взгорье, надвое разделившем владения рода Измайловых. По правую руку – особняк, по левую – конюшни. Прапрадед исполнил данное супруге обещание и расположил два главных строения так, что одно невозможно было разглядеть из окон другого.

Альф проковылял по разбитой дороге в сторону конюшен, замер и обернулся на хозяйку. Идешь? Нина махнула головой и еще раз взглянула туда, где когда-то ключом била жизнь, а теперь витал лишь дух смерти.

– Терра инкогнита, – ответила она на немой вопрос пса. – Мне туда нельзя, я Эльке клялась.

Она развернулась и зашагала прочь от проклятого места, что свело с ума ее сестру. Альф устало плелся следом. Его шерсть была влажной – почти час хозяйка тренировала пса на выносливость: бросала мяч в ручей и наблюдала, как он, торопливо перебирая лапами, гребет против течения. Ручей петлял меж лесного массива сквозь всю территорию Измайловых, чему Нина была безмерно рада: не приходилось спускаться к конюшням, чтобы Альф мог порезвиться в воде.

Проходя мимо огороженного кирпичной стеной сада, Нина не удержалась и нырнула под арку. Понаблюдала, как дядя Яша разравнивает граблями кучу гнилых листьев, и двинулась в сторону фонтана.

«Забежала в сад, а ее там нет. Ее нет, а у фонтана, на том самом месте, где она стояла минуту назад, следы копыт», – зазвучал в голове голос Эли.

– Почти год прошел, – упрекнула себя Нина. – Ты на полном серьезе надеешься здесь что-то найти?

– Что?

Нина вздрогнула и подняла взгляд на дядю Яшу, стоявшего в метре от нее.

– Ты что-то сказала?

– Это я сама с собой, – улыбнулась она, не переставая топтаться у фонтана.

– Что-то потеряла? – предположил он.

– Здравый смысл, – выдохнула Нина и прекратила наконец мелко перебирать ногами по плотно утоптанной земле. – Дядь Яш, давно хотела вас кое о чем спросить, – она устало опустилась на борт фонтана. Суетливая смена в редакции и долгая прогулка с Альфом отозвались пульсирующей болью в ногах.

– Слушаю, – мужчина присел рядом.

Нина замялась, предвосхищая реакцию на свой вопрос:

– Вы бываете в конюшнях?

Дядя Яша отрицательно покачал головой и поправил козырек кепки:

– Обслуживание той части территории не входит в мои обязанности, – он словно озвучил один из пунктов договора. – Я предлагал твоему папе время от времени наводить там порядок, все-таки конюшни – часть вашей истории, пусть и не самая радужная, но он отказался. Говорит, в этом нет смысла. Снести их рука не поднимается, но и приближаться к ним он тоже, по-видимому, желанием не горит.

– Боится? – уточнила Нина.

– Боится не боится, но зачем искушать судьбу?

– Вы верите, что там нечисто?

– Скажем так, – после долгой паузы заговорил дядя Яша. – Я считаю, дыма без огня не бывает. Беда случается повсеместно. Нет, наверное, в городе ни одного дома, где никто не умер бы или не покалечился, но не каждый из домов обретает дурную славу. Легенды начинают слагать, когда замечают некую закономерность, когда что-то плохое случается не раз и не два. Ну, или как в нашем случае, – он махнул рукой в направлении невидимых отсюда конюшен, – когда это плохое имеет огромные масштабы. Люди на конюшнях не погибали, но лошадей разом умерло почти три сотни. А ведь то были живые существа, – он погладил сидящего напротив Альфа. – Которым было больно и страшно, которые боролись за жизнь и видели, как мучаются и погибают сородичи. Это все, Нин, не могло безрезультатно пройти. Там столько боли и страха в землю впиталось, что за тысячи лет ничем не вымыть. Зачем бродить по этой земле? Что доброго может эта прогулка принести?

– Когда мы говорили про Элю и Вову, я подумала…

– Это другое, Нин. Если суеверие запрещает прийти на помощь ближнему, нужно на такое суеверие наплевать и рискнуть даже собственной жизнью. А если риск собственной жизнью – это ничем не обоснованная блажь, то такое поведение – дурость. Чувствуешь разницу? Одно дело идти в проклятый дом, чтобы спасти брата, и совсем другое, чтобы доказать кому-то, что никакого проклятия не существует. В одном случае ты герой, в другом – дурак.

– Значит, спрашивать, бывали ли вы хоть раз на конюшнях, не стоит, – улыбнулась Нина, и дядя Яша улыбнулся в ответ. – И все же, – не унималась она, – А как же «взгляни в глаза страху»? Действуй, борись, побеждай?

Мужчина снова помолчал, почесывая пушистую собачью шею.

– Я, Нин, так тебе отвечу: ни один хороший полководец не отправит войско на битву с противником вслепую. Прежде чем идти в бой с врагом, нужно вооружиться, во всех смыслах этого слова. А для этого нужно знать, кто твой враг и чего он боится. Вооружившись для боя с татаро-монгольским игом, не одолеешь… не знаю… игошу, например. И наоборот. Храбрость – это часто отсутствие ума.

Нина поглядела на свои кеды, ноги в которых гудели словно два улья, полные разгневанных пчел.

– А что-нибудь странное вы у нас замечали? Следы копыт, например?

Дядя Яша замер и внимательно посмотрел на Нину – не шутит ли.

– Нет, следов копыт я, слава всевышнему, не видал. Только волчьи, – он улыбнулся Альфу и махнул рукой на кучу гнилой листвы, которую предстояло разровнять, высушить и сжечь. – Пойду я дальше работать. Кстати, Нин, – он опустил руку в карман жилетки. – Не ты потеряла, случайно?

На протянутую ладонь Нины упала тяжелая связка ключей.

– Сегодня нашел, – пояснил дядя Яша.

Сердце больно ударилось о ребра, руки и ноги враз похолодели. Точно в замедленной съемке, Нина поднесла руку к лицу и всмотрелась в белого ворона из слоновой кости – брелок, который лет десять назад папа привез из командировки. Нина никогда не любила птиц, они казались ей слишком суетливыми и непредсказуемыми, совсем как она сама. А вот Эля…

– Ну так что, твои? – послышалось где-то на периферии сознания.

А вот Эля птиц просто обожала. Восхищалась. Изучала. Окружала себя ими, пусть даже ненастоящими.

– Нин?

Нина перевела взгляд на дядю Яшу, тот с беспокойством всматривался в ее лицо.

– Все хорошо?

– Все хорошо, – эхом отозвалась девушка, отчего-то боясь пошевелиться.

– Твои?

– Мои.

– Вот и славно, – мужчина, довольный собой, выпрямился и двинулся в сторону птичьей поилки, рядом с которой лежали грабли.

– Дядь Яш, – позвала Нина слабым голосом. – Где именно вы их нашли?

– В водостоке, – он обернулся в сторону дома и пальцем указал на угол восточной стены. – Застряли вместе с прошлогодними листьями.

– А как… – Нина запнулась, теряя власть над собственным голосом. – Как часто вы чистите водостоки?

– Вообще, положено каждую весну, – он смущенно потер затылок, словно признавался в чем-то постыдном. – Но я чищу по мере загрязнения, чаще не вижу смысла.

– И когда вы чистили в предыдущий раз?

– Прошлой весной и чистил. Этой не стал, вода хорошо стекала, вот я и решил отложить на попозже. Но за эти несколько месяцев туда листвы надуло… Еще и весна дождливая выдалась, оттого и позабивало их напрочь. До осени, как изначально собирался, ждать не стал.

Нина вновь уставилась на некогда белого ворона на своей ладони. Она никогда не любила птиц. Любым животным всегда предпочитала собак. И среди сотни разных брелоков ожидаемо выбрала лупоглазого мопса. Он уже много лет висел на связке ее ключей, вес которой Нина и сейчас ощущала в кармане джинсов.

«Мы вернулись домой вечером, дверь заперта, а Эльки нет», – зазвучал в голове голос отца.

Заперта.

Нина посмотрела на водосточную трубу, где застряли ключи, и проследила взглядом траекторию, по которой они туда попали. Чердачное окно. Только оттуда, другого пути не существовало. Кто-то – Элька? – выбросил ключи из окна чердака, они скатились по покатой крыше и оказались в желобе водостока. Когда желоб забился листвой и водой, вся эта густая жижа начала движение в сторону водосточной трубы, где в итоге и образовался затор.

Нина поглядела на чердачное окно. Во времена расцвета семейства Измайловых мансардные помещения были местом обитания слуг. Мансарду разделили тонкими перегородками на десяток маленьких спален для горничных, лакеев, дворецкого, кухарки и судомойки. После, когда штат прислуги поредел, а потом исчез вовсе, предки Нины решили перегородки снести. Мансарда стала одной большой комнатой, которую со временем забили ненужным барахлом, превратив некогда жилое помещение в захламленный пыльный чердак.

Нина перевела взгляд с чердачного окна на свою ладонь. Входную дверь можно запереть на ключ как снаружи, так и изнутри. Значит, Элька заперлась изнутри, поднялась на чердак, открыла окно, выбросила ключ и…

«Мы проверили. Все окна были заперты. Не просто закрыты, а заперты на щеколды», – вновь прозвучали в голове слова отца. Получается, выбраться из окна после Эля не могла. А это значит…

Нина посмотрела на особняк.

– Все это время Эля находилась в доме, – ужаснулась она.

Рядом заскулил Альф. Он устал, проголодался и просился домой. А Нина бродила взглядом по темным окнам и впервые в жизни ощутила, как земля уходит из-под ног. Ее дом, ее нерушимый замок, ее крепость. Ее тихая гавань в одно мгновение превратилась в самое страшное место в мире.

Глава 9

Нина ворочалась на кровати без сна, прокручивая в голове события последних дней. Ей вдруг вспомнился рассказ Кости, коллеги по «Безымянной газете», о французском семействе, которое в один далеко не прекрасный день решило, что в их доме обитает призрак покойной прабабки. Испуганные до полусмерти, члены семьи пригласили священника для обряда экзорцизма. Тот, проведя необходимые манипуляции со святой водой и молитвами, отвел хозяев «одержимого» дома в сторону и посоветовал назавтра перед уходом на работу оставить включенной видеокамеру и посмотреть, что происходит в их отсутствие.

«Уверен, в пропаже еды из холодильника и вечно мокрых раковинах замешана не потусторонняя сила. Да и призрак, являвшийся пятилетнему ребенку, вполне может быть из плоти и крови».

Разочаровавшиеся в служителе церкви супруги все же последовали совету, и уже на следующий день об их «призраке» писали все региональные газеты. «Кто еще живет в твоем доме?» – вопрошали броские заголовки, под которыми рассказывали историю семьи, которая, сама того не подозревая, на полгода приютила бездомную старушку. Бог знает, как та пробралась внутрь, но устроилась она в доме весьма основательно. Вечерами отсиживалась в чулане под лестницей, где хранились матрасы и подушки, а утром, когда родители уходили на работу, а дети в школу, выходила и исполняла роль хозяйки – слушала музыку, смотрела телевизор, понемногу поедала оставленную в холодильнике еду, а к вечеру уничтожала следы своего пребывания. Всегда тщательно мыла за собой посуду и каждый день принимала душ – очень переживала, что ее учуют по запаху.

Больше всего в этой истории Нину поразило то, что по ночам, когда семья засыпала, старушка выходила из убежища и бродила по дому. Заходила в спальни, наблюдала за спящими. Однажды, когда проснулся младший мальчик, она долго с ним беседовала, убедив, что тот видит сон и его собеседница нереальна. Мысль о том, что ночами некто может бродить по комнатам и безмолвно наблюдать за ее сном, повергла Нину в шок.

«Как страшно, когда в твоем доме тайно находится посторонний», – часто думала она с тех пор. Могла ли она предположить, что присутствие дома самого близкого человека способно наводить ужас ничуть не меньший?

Нина перевернулась на другой бок и поглядела на ярко горящую лампу на прикроватной тумбочке. В восемнадцать лет спать с включенным светом – позорище.

– Трусиха, – прошипела она и погасила свет.

Полежала, вслушиваясь в темноту. Зажгла лампу. Натянула на голову одеяло, пряча от света уставшие глаза.

Тук-тук-тук.

Нина стянула с головы одеяло, посмотрела на дверь.

– Кто там?

Прислушалась. Показалось? Бросила взгляд на будильник – почти два часа ночи.

Тук-тук-тук. На этот раз отчетливей. Нина спустила ноги на прохладный пол и на цыпочках подошла к двери:

– Кто там такой вежливый? – она рывком распахнула дверь.

В восточном крыле было темно и тихо. Нина взглянула на дверь ванной напротив, вышла в коридор. Посмотрела налево, на темнеющее окно, прошла мимо двух пустующих спален, заглянула за угол, уверенная, что двойняшки решили в очередной раз ее разыграть. Никого. Не успокоилась, пошла дальше, в южное крыло – «хозяйское». Приоткрыла дверь в комнату малышни. Альф, спавший на коврике между кроватями Тони и Вани, поднял голову и поглядел на хозяйку.

– На посту? – одобрительно кивнула Нина и оценила обстановку: брат с сестрой крепко спали.

Альф пробурчал что-то на собачьем и поудобнее устроился на пушистом ковре. Нина тихо прикрыла дверь и на носочках побежала в сторону своей комнаты. Улеглась на кровать и натянула тяжелое пуховое одеяло, под которым спала даже в самую лютую жару.

Тук-тук-тук.

– Да вашу ж мать! – Нина рывком села и со злостью уставилась на дверь. – Чего вам неймется? Ночь на дворе, – она спрыгнула с кровати и вновь распахнула дверь.

Посмотрела в сторону уходящего влево коридора. Прошипела, достаточно громко, чтобы услышали дети за углом, но достаточно тихо, чтобы не услышали родители в хозяйской спальне:

– Тося! Йося! Еще раз – и я клянусь, я вас поймаю и так уши надеру, что неделю будут гореть, – довольная собой, Нина отступила в комнату, но, подумав, вновь выглянула и добавила: – А у вас отчетный концерт в эти выходные. Вот и подумайте сто раз, прежде чем злить меня.

Хлопнула дверью, чтобы придать весомости своим словам, и уселась в изножье кровати, не сводя глаз с двери. Она слишком хорошо знала младшую сестру, чтобы хотя бы на секунду поверить, что угрозы ее остановят.

– Давайте же… – Нина напряглась, готовая в любую секунду коршуном кинуться к двери.

Тук-тук-тук.

По шее будто провели ледяными пальцами, отчего коротко стриженные волоски на затылке зашевелились. Нина медленно повернула голову и посмотрела на стену у изголовья кровати.

Все это время стучали не в дверь.

Тук-тук-тук.

«Спишь?» – расшифровала Нина уже успевшее позабыться послание. Расширенными от ужаса глазами она глядела на тонкую стену, однажды разделившую огромную детскую на две части.

Тук-тук-тук.

«Спишь?» – настойчиво интересовался невидимый собеседник.

Тук-тук-тук.

«Спишь?» – терпеливо выстукивалась их собственная азбука Морзе – азбука сестер Измайловых.

Тук-тук.

«Нет» – ответил сам на свой вопрос стучавший.

Тук-тук-тук-тук.

«Придешь ко мне?»

Нина соскочила с кровати, подбежала к двери и повернула в замке крохотный ключ.

Тук-тук-тук-тук.

«Придешь ко мне?»

Она в ужасе замотала головой. Нет-нет-нет, господи, нет!

Тук-тук-тук-тук.

«Придешь ко мне?»

Тук-тук-тук-тук.

«Придешь ко мне?»

Нина судорожно зажала уши руками, лишь бы не слышать этот замогильный дробный стук.

Тук-тук-тук-тук.

Тук-тук-тук-тук.

Тук-тук-тук-тук.

Она запрыгнула на кровать и с силой ударила кулаком в стенку два раза: «Нет!»

В комнате повисла тишина. Нина отступила назад, увязая ногами в мягком одеяле.

Тук-тук-тук.

«Спишь?»

Нина яростно ударила по стене еще раз: «Да».

Невидимый собеседник затих. Отстал.

У Нины же от переизбытка адреналина в крови подкосились ноги. Она рухнула на кровать и, жалобно подвывая, завернулась в одеяло, словно в кокон, по-детски уверенная, что оно спасет от любого монстра. Натянула повыше, до самой макушки, и крепко зажмурилась.

Открыла глаза. С трудом освободилась от удушливых объятий одеяла. Села, поглядела на окно, за которым вовсю палило солнце. Вздрогнула от зазвеневшего будильника и потерла мятое ото сна лицо:

– Господи, приснится же такое.

– С тобой все в порядке? – вместо приветствия поинтересовалась Юля и приблизилась к падчерице, которая замерла в дверях кухни. – Выглядишь паршиво.

– Чувствую себя так же, – Нина подождала, пока мачеха ощупает ее лицо.

– Температуры вроде нет. Давай я тебе ромашку заварю?

Юля хлопотливо заметалась по кухне, застучала жестяной банкой, зашуршала высушенной ромашкой. Стоило ей глянуть на закипающий на огне чайник, как тот послушно засвистел. Все в этом доме безоговорочно подчинялось мадам Измайловой.

– На работу сегодня не пойдешь? – поинтересовалась она, наливая в заварочный чайник кипяток.

– Не пойду, – Нина схватилась за эту мысль как за спасательный круг. – Не пойду. Вот прямо сейчас позвоню и возьму на сегодня отгул. – Осознав, что слишком оживилась, она поубавила энтузиазм и поникла над столом. Даже кашлянула для пущей убедительности.

– Одного дня вряд ли будет достаточно, – Юля с сомнением поглядела на круги под ее глазами. – Завтракать будешь?

– Лучше поваляюсь часик, – Нина поднялась со стула и заковыляла в сторону отцовского кабинета, чтобы позвонить Георгию Денисовичу.

Нина с трудом дождалась, когда уйдут все домашние, и благодарила богов, что у двойняшек сегодня с утра уроки игры на фортепиано и виолончели и они не станут торчать дома вместе с няней.

Лишь только за семьей закрылась дверь, Нина сбежала по лестнице, наскоро позавтракала еще теплыми оладьями, которые Юля заботливо укутала кухонным полотенцем, влила в себя обжигающе горячий кофе и выскочила на улицу, чтобы выгулять Альфа. Она могла бы выпустить его на прогулку одного, ведь тот, будучи весьма самостоятельным псом, отлично находил себе развлечения. Но Нина, сама себе в том не признаваясь, тянула время.

Она шла за Альфом по лесу, не обращая внимания, как тот зигзагом скакал за лягушкой. Вместо этого Нина смотрела на видневшееся между деревьев чердачное окно, точно на врага, которого никак нельзя упускать из виду, и ждала, что вот-вот увидит в нем лицо Эли. Эли или…

– Никакого или, – раздраженно одернула она себя. – Хватит вести себя как параноик.

И все же непокорный внутренний голос продолжал нашептывать сомнения. Почему Эля не ушла? Почему осталась в доме? С кем она была? Зачем выкинула ключ из окна? Боялась, что им кто-то воспользуется? Сможет отпереть дверь и выйти? Но зачем запирать кого-то в доме? Кто этот кто-то? Где он сейчас? Где Эля сейчас?

Нина сделала глубокий вдох, чтобы освободить голову от навязчивых мыслей. Не помогло. Те, как и прежде, вопили, перебивая друг друга. Она не удержалась и снова посмотрела на ненавистное окно.

Вчера Нина просидела в саду до позднего вечера. Даже Альф не выдержал и пошел домой в одиночестве. А она сжимала в руке Элькины ключи, глядела в стремительно темнеющее чердачное окно и ждала, когда тени за стеклом сформируются в незнакомый женский силуэт – с бледным лицом, длинными темными волосами и запутавшимися в них бутонами дикой розы. Но тени оставались неподвижными, а преследовательница сестры – невидимой. Весь год. Как и сама Эля.

Над головой Нины ярко горели звезды, в траве пели сверчки, но она оставалась слепа и глуха ко всему, происходящему вокруг. Мыслями она была на чердаке, одновременно желая оказаться там и боясь этого больше всего на свете.

«Уже слишком темно, а наверху нет света. Схожу завтра», – с облегчением решила она и лишь тогда нашла в себе силы оторвать от бортика фонтана онемевшую задницу.

– Ладно, идем, – позвала она Альфа, когда тот, громко пыхтя, вдавливал нос в грунт: нашел-таки лягушачье укрытие. – Перед смертью не надышишься.

Дом встретил девушку с псом непривычной тишиной. Они постояли у подножия лестницы и, переглянувшись, двинулись наверх. Прошли по коридору второго этажа и остановились у двери, которой в доме пользовались реже всего, – в кладовую, где пряталась лестница. Нина повернула старинную медную ручку, и дверь тихо отворилась.

«Слишком уж тихо, – мелькнула непрошеная мысль. – Если оттуда кто-то спускается по ночам, никто не услышит».

За дверью скрывалась тесная каморка, вдоль стен которой тянулись полки, где годами копились пыль и мумии насекомых. Узкая лестница посередине уходила вверх, на чердак. Нина без всякой надежды дернула за шнурок, который зажигал в кладовке свет. Пыльная лампочка не высекла из себя даже искру. Нина вздохнула и пошла вверх по скрипучим ступенькам.

Оказавшись на чердаке, она огляделась. Попыталась вспомнить, когда приходила сюда в последний раз, – десять лет назад, когда разделенная перегородкой детская превратилась в две девичьи спальни, а кукольный хлам объявили ненужным. Не пригодился он позже и подросшей Тоне, равнодушной к куклам. Единственное, что ее увлекало, – это динозавры. Даже на вопрос, кем хочешь стать, когда вырастешь, она всегда отвечала – динозавром.

Альф осторожно потянул носом воздух и громко чихнул.

– Будь здоров, мой хороший, – пожелала ему Нина. – Ну что? Давай осмотримся? Если что интересное найдешь, чихни.

Она приблизилась к окну, поглядела на сад с непривычного ракурса. Обернулась, задумчиво покусала ноготь и двинулась в сторону дубового гардероба. Распахнула дверцы, распихала в стороны висевшие на плечиках платья. Пусто. Снова оглядела чердак – где здесь можно спрятаться? Принялась взглядом ощупывать предметы. Сложенная гармошкой ширма, комод, покосившаяся тумба, кресло с обшарпанной обивкой, камин, еще один комод, письменный стол, несколько напольных ламп с разбитыми абажурами, детская кровать, колыбель, в которой пряталась одноухая лошадка-качалка, составленные друг на друга стулья и коробки, коробки, коробки. Нина подошла к камину, к топке которого была прислонена чугунная решетка. Потянула решетку на себя. Нет, не прислонена, приварена.

– Тут тоже пусто, – сообщила она Альфу, который, точно пылесос, втягивал запахи незнакомой территории.

Нина заглянула под кровать, под стол, за ширму, помяла на всякий случай подушки на кресле. Обошла башни из коробок, открыла самые большие из них.

– Никого тут нет, – оповестила она пса, когда тот в очередной раз чихнул. – Бедняга, надышался пыли. Ладно, хватит с нас на сегодня. Если Элька и прячется где-то в доме, то точно не здесь.

Нина окинула чердак прощальным взглядом. Может, что-то упустила? Взгляд зацепился за коробку, на которой черными чернилами было выведено короткое имя – «Аня».

– Минуту, – остановила она Альфа, когда тот приблизился к лестнице.

Открыла коробку и, затаив дыхание, заглянула внутрь. Несколько побитых молью свитеров, пустой флакон от духов, пудреница, содержимое которой превратилось в пыль, расческа, несколько сборников сказок народов мира, пустой блокнот с ошметками вырванных листов. Поникшая Нина перебирала пыльные внутренности коробки. И это все, что от тебя осталось? Она подняла последний сложенный свитер и заметила хорошо знакомую коробочку. «Лейка». M4. Такая же, как у нее самой. Нина схватила фотоаппарат и повертела в руках.

– Мамин? – уточнила у Альфа.

Тот в ответ лишь фыркнул: «Ты меня спрашиваешь?»

Нина сняла крышку с объектива, проверила линзу на наличие царапин. Щелкнула курком затвора, посмотрела в видоискатель на пса. Палец замер на кнопке спуска. Она отстранила от лица фотоаппарат, и сердце забилось быстрее. Трясущимися пальцами ухватилась за рычаг обратной перемотки пленки и принялась крутить. Дождавшись щелчка, сняла нижнюю крышку, откинула панель задника и задохнулась от переполнивших эмоций:

– Тут пленка…

С «Лейкой» в одной руке, с пленкой в другой она побежала в сторону выхода. Кубарем скатилась по лестнице – одной, второй, третьей, – пока не оказалась в подвале. В проявочной комнате окинула взглядом стопку бумаги, весы, емкости для растворов, проявители, закрепители, увеличители. Руки зачесались в предвкушении любимой работы. Нина бросила взгляд на красную лампу, затем на драгоценную пленку в своей руке.

– Ну, приступим.

В отцовском кабинете зазвонил телефон. Раздражаясь, Нина дернула плечом – не до вас сейчас – и аккуратно поправила один из снимков. Она сидела по-турецки на полу в холле: не стала идти далеко, устроилась сразу же у выхода из подвала. Разложила на потертом паркете семнадцать свежих фотографий – в том порядке, в котором они шли на пленке. На одиннадцати первых была запечатлена беременная женщина, заснявшая саму себя в отражающих поверхностях: в зеркалах, витринах, стеклах машин. Лицо ее закрывала камера, но это без всяких сомнений была Аня Измайлова – эти длинные светлые волосы, этот подбородок с ямочкой, этот красивый изгиб губ Нина не спутала бы ни с чем на свете. На последних шести фотографиях рядом с Нининой мамой появилась женщина – кареглазая брюнетка. В отличие от подруги, уставшей и напряженной, незнакомка улыбалась и была явно довольна жизнью – глаза лукаво блестели, она по-свойски обнимала подругу за весьма округлившийся живот. Очевидно, что женщины на снимках были близкими подругами.

Нина взяла в руки фотографию, сделанную с самого близкого ракурса. Вгляделась в лицо брюнетки, с минуту рассматривала длинные волосы.

«Чернявая, прям как наша Кристинка, похожа на цыганку. Молодая, красивая даже, но бледная как… покойник. И платье серое в лохмотьях, подол грязный и весь… В розах. Да. Цветы дикой розы, высохшие и увядшие, нацеплялись на разорванный подол как репей. И в волосах… В волосах тоже розы…», – будто зашептала на ухо Эля.

У женщины на фото волосы длинные и темные, глаза черные. Симпатичная. Но на этом сходство с Элиной вампиршей заканчивалось. Незнакомка ухожена и опрятна, в волосах и на одежде ни следа высохших цветов. Платье алое. Да чего уж там – на одном из фото из-под подола, достававшего до щиколоток, видны ноги, обутые в светлые туфли. Она была кем угодно, только не Бруксой.

Нина вздрогнула и повернула голову на вновь заверещавший вдалеке телефон и вновь его проигнорировала. Уставилась на фотографию. Почему она прежде не слышала об этой женщине? Та, очевидно, была очень близка с мамой. Куда она делась после ее смерти? Почему потеряла связь с ее дочерями? Неужели ей безразлична их судьба? Или… Папа запретил ей общаться с Ниной и Элей? Это предположение казалось логичным, если вспомнить, как он реагировал на любое упоминание о первой жене. А ведь незнакомка с фото наверняка могла бы многое рассказать об Ане Измайловой. Возможно, даже пролить свет на ее ментальное здоровье и объяснить, почему та решилась на столь страшный поступок.

– Нужно будет няню Агату порасспрашивать, – Нина взглянула на наручные часы. Пора готовить ужин. Она аккуратно сложила снимки и вздрогнула от стука в дверь. Спрятала фотографии на подоконнике за портьерой – подальше от посторонних глаз – и открыла дверь. На пороге стоял дядя Яша.

– Здравствуй, Нин, я вам тут почту принес, – он протянул стопку писем и газет. – Юля сказала, ты приболела. Могу взять нашего хулигана на прогулку.

Пес мигом осознал, о ком речь, и проскользнул мимо Нины, пихнув ее на прощание задом.

– Альф, по-видимому, «за», – усмехнулась она и приняла из рук дяди Яши корреспонденцию.

– У тебя все хорошо? – придержал он дверь, рассматривая ее уставшее лицо. – Может, какая помощь нужна?

Нина отрицательно помотала головой и честно призналась:

– Я не приболела, просто не выспалась. Сегодня лягу пораньше и завтра буду как огурчик.

– Ловлю на слове, – улыбнулся дядя Яша, и они вместе с Альфом пошли вниз по ступенькам, в трещинах которых росла трава.

Нина поглядела им вслед, сердце кольнуло чувство вины: кулема, понапрасну заставила волноваться столько людей! Она вздохнула и пообещала себе, что завтра будет источать жизнелюбие и бодрость, как бы паршиво ни было на душе.

По пути прихватив фотографии, она поднялась в свою комнату. Бросила на стол снимки и газеты и принялась просматривать одно за другим письма. Одно из них оказалось весьма увесистым, внутри отчетливо прощупывалось нечто большое, круглой формы. Нина с интересом уставилась на конверт, волосы на голове привычно зашевелились от чувства, будто кто-то запустил в них ледяную пятерню.

«Нине Измайловой» – вот и все, что было написано на конверте. Нина принялась нервно кусать ноготь большого пальца. Как быть? Открыть? Ставшая в последнее время непривычно суеверной, Нина воскресила в памяти сцену с Кристиной, державшей Лилькино письмо высоко над головой.

– Да сколько можно?!

Она раздраженно разорвала конверт по шву. Оттуда, блеснув рельефными крыльями, вывалилась серебряная сова. Нина едва успела ее подхватить.

– Никитка, – зло прошептала она и вынула из конверта сложенную вдвое записку.

Не знаю, с чего положено начинать, поэтому начну с главного. Ты, как я понял, уже знаешь о том, что случилось с Элиным кулоном, и теперь меня ненавидишь. Я тебя понимаю. Я и сам себя ненавижу. Правда ненавижу. Не могу смотреть на себя в зеркало, настолько сильно презираю отражение в нем. Ты, должно быть, считаешь меня тупым приколистом, который портит жизнь окружающим и даже не осознает тяжесть своих поступков. Уверяю тебя, это не так. Эля была моим другом, очень близким человеком. Мы с ней ходили на сольфеджио с первого класса. Она меня восхищала. Талантом, упорством, умением оставаться собой вопреки желанию окружающих.

Когда наши полуслепые одноклассники прятали очки в рюкзаках в страхе перед обидными кличками, Эля пришла на урок в самых больших очках, которые я когда-либо видел. Зашла в класс так уверенно, что даже самые отъявленные забияки не посмели вякнуть. Она была самым храбрым человеком из всех, что я когда-либо знал, и эта ее уверенность в себе как магнитом притягивала окружающих. Эля дружила с людьми самыми разными. От ботанов, которых, как прокаженных, чурались в школе, до неисправимых двоечников, которых чурались не меньше.

Я никому не рассказывал, но после уроков я часто ходил за ней от музыкальной школы до остановки. Дорога вела через парк, и иногда Эля сворачивала с тротуара, садилась на траву, расчехляла скрипку и начинала играть. Парк в такие моменты замирал. Торопившиеся куда-то люди останавливались, ворковавшие на лавочках парочки замолкали. А вокруг Эли собирались птицы. Подлетали близко-близко и рассаживались кругом. Много птиц, десятки. И они молчали. Не курлыкали, не кричали, не пытались подпевать. Просто сидели и слушали. Да, звучит как сказка, но это правда. Эля была необыкновенной, неземной.

И я горжусь, что однажды она выбрала меня из сотен других и сделала своим другом. Подошла на перемене и просто сказала: «Ты ведь на гитаре играешь? Будешь в моем оркестре?» А я в ответ смог только кивнуть.

Когда она уехала в столицу, я ждал каждого ее возвращения. И в этот раз… Я правда, правда не желал ей зла. Я лишь хотел, чтобы она избавилась от страха, который так сильно мешал ей жить. Но, как известно, благими намерениями… Клянусь, когда я пришел на конюшню, там не было ничего странного. Тихо, безлюдно, но совсем не страшно. Если бы хоть что-то меня насторожило, я не стал бы подвергать Элю опасности и ни за что не оставил бы там кулон.

Все это звучит как попытка оправдаться. Но нет, я не ищу прощения. Его для меня нет и быть не может. Я навсегда останусь тем, из-за кого Эля пропала. И никогда себя за это не прощу. Ты можешь сколько угодно проклинать меня, желать смерти, но поверь, я проклинаю себя намного сильнее. Вы все живете с болью от того, что Эли больше нет рядом. А я живу с болью от того, что ее нет рядом по моей вине.

На этом письмо обрывалось. Ни подписи, ни даты, ни прощальных слов.

Нина поглядела на сову, которая несколько дней назад вызывала сильнейшую злость и отвращение. Самозванка. Подделка. Сейчас же при взгляде на кулон сердце стучало спокойно, лишь слегка сжималось от жалости. Она расправила капроновый шнурок и почти продела в него голову, но в последний момент передумала.

«Как будто петлю на шею натягиваю», – мелькнула неприятная ассоциация. Нина вновь всмотрелась в грустную сову и, поразмыслив, повесила на набалдашник у изголовья кровати.

– Да что со мной не так?! – она в бессильной злобе сжала кулаки и отправилась на кухню готовить ужин.

Кукольница

С самого утра капал мелкий затяжной дождь, но он был не в силах отпугнуть детей, которые слетались к кибитке, словно мотыльки к огню. Вот и сегодня, вернувшись из лавки цирюльника, Роза обнаружила троих, жавшихся на ступеньках друг к другу, совсем как цыплята на жердочке.

– Да вы до костей продрогли, – ахнула кукольница и, словно тех же цыплят, загнала детвору в кибитку.

Внутри было темно и зябко. Цыганка распахнула окно, впустила скудный свет, разожгла огонь в печке, подвесила над ним чайник.

– Сейчас буду вас отогревать, – оповестила она насквозь промокшую ребятню. – Мигом снимайте одежду.

Полчаса спустя согревшиеся и напившиеся горячего чая дети с интересом бродили по кибитке, святая святых мамы кукол, куда прежде не был допущен ни один ребенок в городе.

«Расскажу, все от зависти помрут», – думал в тот момент каждый из малолетних гостей.

Оля, рыжеволосая дочка пасечника, едва слышно ступала по скрипучему полу и с обожанием рассматривала сидящих на полках кукол. Многих видела впервые, поэтому подолгу стояла на месте, пытаясь запомнить каждую кукольную деталь: «Позже девчонкам опишу, обзавидуются».

Миновав стеллаж, она дошла до висевших друг над другом полок, где обособленно расположились восемь ростовых кукол – жемчужины Розиной коллекции. Четыре кукольных мальчика и четыре кукольные девочки, настолько похожие на настоящих детишек, что временами становилось жутко. Оля бережно, словно птенчика, погладила мягкие Лизкины локоны, потрогала алое атласное платье. Перевела взгляд на сидящего рядом проказника Тошку. Тот, как всегда, задиристо улыбался и имел вид шкодливый до безобразия. Оля, воровато обернувшись на маму кукол, подхватила Тошку под мышки, с легкостью подняла и усадила себе на локоть – совсем как собственных младшеньких братишек. Ахнула.

– Нравится? – с лукавой улыбкой поинтересовалась Роза, которая все это время следила за гостьей.

– Он такой легкий, – выдохнула Оля. – В нем кило, не больше. – Она, словно ребенка, покачала Тошку на руках.

– Почти три, – засмеялась Роза, наблюдая за удивленной девочкой. – А ты думала, что он весит, как четырехлетний ребенок?

Оля кивнула.

– Что ж, спасибо за комплимент, – вновь залилась смехом кукольница. – Значит, он настолько похож на настоящего мальчика.

Заинтересовавшись, к полкам подошел Вова. Поглядел на Тошку в Олиных руках и, получив немое одобрение кукольницы, поднял с полки Анфиску. Как и Оля усадил ее на сгибе локтя, поправил задорные светлые косички и осторожно, самыми кончиками пальцев, провел по румяным щекам.

– Холодные, – удивленно поделился он с Розой наблюдением.

– Гипсовые, – та не могла сдержать улыбки. Ее забавляло и умиляло, что дети никак не могли осознать, что куклы неживые. – А руки с ногами тканевые.

Оля, проверяя, согнула Тошкину руку.

– Вот видишь? У человека рука так не гнется.

– И правда, совсем легкая, – Вова осторожно подкинул Анфиску. – Как несушка.

– Иначе я не смогла бы ими управлять, у меня бы быстро уставали руки.

Танюшка, та самая храбрая крошка, наконец допила чай, размазала тыльной стороной ладони остатки меда по щекам и подошла к брату. Понаблюдала, как он восторженно баюкает Анфиску, как Оля поправляет Тошкины кудряшки, и повернулась к остальным кукольным деткам. Первой взгляд притянула Лизка – в алом платье и золотых башмачках она восседала на мягкой подушке, словно заморская принцесса. Танюшка было протянула руки, но одернула их, засомневалась. Поглядела на перепачканные липким медом пальцы, вздохнула.

– Хочешь взять Лизку? – Роза, всегда легко считывающая мысли с детских лиц, пытливо наблюдала за Танюшкиными душевными терзаниями.

Малышка торопливо спрятала руки за спину и помотала головой – нет. Роза удовлетворенно улыбнулась. Она никогда не ошибалась в детях.

Глава 10

Из дневника Нины Измайловой:

Знаете, Семен Витальевич, а ведь я всегда очень гордилась своим здравомыслием. Я никогда не смотрелась в зеркало, если приходилось возвращаться за забытой вещью, никогда не ахала над рассыпанной солью, а на цвет перешедшей дорогу кошки даже не обращала внимания. Все эти бредовые ритуалы перед экзаменами, которые свято соблюдали одноклассники, у меня вызывали лишь смех. А уж веру в сверхъестественное я всегда считала показателем низкого IQ. И, чего уж греха таить, Элькины закидоны меня частенько раздражали. Я не подавала виду, сестра как-никак, нужно быть терпимее, но иногда так хотелось схватить ее за плечи и от всей души встряхнуть. Хватит! Ты взрослая девушка, а ведешь себя как десятилетка, вызывающая пиковую даму. Но знаете, что самое забавное? Я сильно подозреваю, что я со своим здравомыслием раздражала Элю ничуть не меньше. Она частенько закатывала глаза, стоило мне начать развеивать очередной миф об очередном монстре.

– Не все в этом мире можно измерить линейкой, – каждый раз перебивала меня Элька. – По законам аэродинамики шмель не должен летать, но летает.

Я не подавала виду, но этот злосчастный шмель раз за разом заставлял меня усомниться в собственных убеждениях. А вдруг и правда? Согласно законам физики, призраки не могут существовать, но вдруг существуют, как летающие шмели? На протяжении восемнадцати лет я гнала от себя образ шмеля, как символ сомнения в своей правоте. Успешно гнала. Но после смерти Эли все изменилось.

Суеверная часть меня, которую я всем сердцем ненавидела, которую стыдилась, грубо затыкала и пыталась придушить в зародыше, начала расти и обретать силу. Я все чаще и чаще смотрю на вещи через призму суеверия. Такое впечатление, что голос в моей голове заменили голосом Эльки, которая все настойчивее нашептывает: «Бывает. Существует. Обитает». Я ненавижу себя в такие моменты. Это не я. Я отказываюсь такой быть. Идите к черту со своей мрачной романтикой! Я хочу жить в учебнике физики и биологии, чтобы все в моей жизни подчинялось законам природы и логики.

К черту! Лучше помирать от скуки, чем от страха, что в любой момент ко мне в дверь постучит вампирша с яблоками.

* * *

– Вчера начала читать интересную книгу, – заговорила со скучающим видом Нина.

– Что за книга? – охотно вступила в диалог Юля.

– Название такое… – Нина помахала вилкой, подыскивая подходящее слово. – Незапоминающееся. Не суть. По сюжету главный герой получает в наследство старинное родовое поместье. По приезде ему начинает казаться, что там обитают призраки, – она перехватила взгляд отца, который безмолвно напоминал, что за столом дети. – Но никаких призраков, разумеется, там не было, потому что никаких призраков не существует, – она голосом выделила последнее слово, обращаясь к Ване с Тоней, и продолжила: – Оказалось, что его злой брат-близнец, которого лишили наследства, пытался выжить главного героя из дома и использовал для мистификации потайные ходы, – Нина выжидающе уставилась на отца.

– Злой брат-близнец? – тот удивленно приподнял брови.

– Что это за книга такая? – вновь поинтересовалась Юля. – Кто автор?

– Стар… Стер… линг… сон… тон… Неважно, – взмахнула она руками, пресекая ненужные расспросы. – Я это к чему рассказываю: могут ли в нашем доме тоже быть потайные ходы?

– Стерлингсонтон? – Отец с сомнением посмотрел на жену.

– Пап! – требовательно позвала Нина. – Потайные ходы? У нас? Могут быть?

– Потайные ходы? – все с тем же недоумением он уставился на старшую дочь.

– Ну, или комнаты, не знаю, – пожала плечами она. – Что-нибудь потайное.

– Нет, – коротко ответил он и продолжил поглощать приготовленное Ниной рагу.

– Откуда ты знаешь? – возмущенно набросилась на него дочь. – На то они и тайные, чтобы быть для всех… тайной.

– Не для владельцев же, – логично заметил он.

– Некоторые годами живут в замках и не догадываются, что там куча тайных проходов, где раньше прятали монахов.

– Уверяю тебя, мы монахов никогда не прятали, – не смог сдержать улыбки отец.

– Пап, – Нина вновь попыталась призвать его к порядку. – Ты понял, о чем я.

Он вздохнул и положил вилку рядом с тарелкой.

– Я живу в этом доме с детства. До меня тут жили мои родители, до них бабушка с дедушкой, а до них прабабушка с прадедушкой и так далее, и так далее. Этот дом построили мои предки, в нем никогда не жил никто, кроме Измайловых. И я не вижу причины, по которой Дмитрий Измайлов мог спрятать за стенами потайные ходы, которые – он поднял вверх указательный палец, пресекая возражения дочери, – которые не были бы обнаружены во время многочисленных ремонтов и перепланировок. Предвосхищая твой вопрос, сразу отвечу: да, я видел планы дома, в том числе изначальные. И нет, – он вновь жестом руки остановил Нину, – наши предки не были пиратами, бутлегерами или монахами.

Нина разочарованно откинулась на спинку стула.

– Скучные вы, не писать вам приключенческих романов, – она положила в рот кусок пересоленного баклажана и поглядела на полную еды собачью миску. – Куда пса дели? – Она повернулась на мигом переставших жевать двойняшек.

– Он с дядей Яшей в саду гулял, когда мы вернулись, – ответила за детей Юля. – Домой идти не захотел.

Нина торопливо дожевала остатки рагу:

– Чья очередь мыть посуду? Тось? Йось?

Ваня в ответ поморщился.

– Мужайся, – Нина поднялась из-за стола и отнесла грязную тарелку в раковину. – Торжественно клянусь, что больше не буду солить еду на глаз.

Она подмигнула приунывшему Ване и пошла искать Альфа.

Тот нашелся в саду, где выгребал лапой землю из-под барбарисового куста и возмущенно пыхтел – колется.

– Нору чью-то нашел, – объяснил его поведение дядя Яша. – Ты как? Лучше?

Нина уселась на каменную скамейку и взглядом пригласила мужчину составить компанию.

– Нормально. – Она придирчиво осмотрела дом. – Дядь Яш, вы никогда не находили здесь неподалеку какие-нибудь подозрительные двери?

– Подозрительные двери? – удивился он. – Это какие же?

– Старые, ржавые, непонятно куда ведущие, – перечислила Нина.

– Непонятно куда ведущие – нет, не находил, – задумался он. – А дверь, которой никто не пользуется, попадалась только одна, вон там, – он махнул рукой в сторону особняка.

– Покажите, – Нина решительно поднялась на ноги.

Дядя Яша послушно повел ее за угол дома, где указал на стену, густо поросшую виноградом.

– Где? – уточнила она. – Там?

Мужчина приблизился к стене, нагнулся и бережно сгреб в сторону стебли винограда, являя взору ржавый навесной замок. Нина окинула взглядом вмонтированные в бетонное основание и накрепко запертые двустворчатые дверцы, за которыми, очевидно, находился ход под землю. Подергала замок, густо поросший ржавчиной, ногой проверила створки на прочность.

– Давно заперт, – заключила она.

– Не один десяток лет, – подтвердил дядя Яша.

– Куда он ведет?

– Под дом. Там помещение под подвалом метров тридцать квадратных.

– Под подвалом? Что-то я не видела в подвале запертых дверей.

– Потому что их там нет. Проход к нему только отсюда, из дома туда не попасть, так и было задумано.

– Зачем? – не поняла Нина.

– Чтобы грязь не таскать, – со знанием дела пояснил дядя Яша.

– Какую грязь? – не поняла Нина. – Это разве не тайный проход в дом?

– Тайный проход? Нет, это угольный склад.

Кровь в венах Нины будто загустела и остановилась, тело окаменело.

– Угольный?

– Ну да, – кивнул дядя Яша. – Давно, еще во времена, когда дом отапливался углем и дровами, оборудовали этот склад, чтобы хранить отопительные материалы. А потом, когда появилось газовое отопление, склад стал не нужен, его и заперли. А виноград по стене я пустил, чтобы эта развалина вид не портила.

– Он заперт, – Нина вновь указала на ржавый замок. «Эля не смогла бы туда попасть», – чуть не проговорила она вслух, но вовремя прикусила язык.

– Заперт, – еще раз подтвердил дядя Яша.

– И из дома в него попасть невозможно.

– Невозможно.

Нина поглядела на люк и откинула челку со лба.

– Если склад под подвалом, значит спуск туда очень крутой, под прямым углом.

– Там лестница к стене припаяна, – терпеливо объяснил он. – Люк открывался, туда спускались мужики, сверху в люк ссыпался уголь, а те его внутри уже по складу расфасовывали.

– Не самая лучшая затея, да? – усмехнулась Нина. – Ведра, полные угля, вверх по вертикальной лестнице переть. Не проще было склад на земле построить? Подальше от дома.

Дядя Яша улыбнулся:

– Недооцениваешь ты, Нин, своих предков. Они снизу, от самого угольного склада, оборудовали лифт, малогрузовой, типа кухонного. Ведра с углем в кабину ставили и поднимали на нужный этаж. Чтобы грязь не таскать, – напомнил он.

– Лифт? – кровь в жилах Нины вновь замедлила ход. – Но… На этажах никаких проемов для лифта нет, я бы заметила.

– Сейчас нет, – вновь кивнул дядя Яша. – Их замуровали при первом же ремонте, чтобы вид не портили.

– А… – Нина вспомнила камин на чердаке. – В мансарду этот лифт тоже поднимался?

– Думаю, да. Там же комнаты прислуги находились, их ведь тоже отапливали.

– Вряд ли они стали бы замуровывать проем на чердаке, – почти шепотом проговорила Нина.

– Вряд ли, – согласился мужчина. – Зачем делать ремонт в нежилых помещениях? Нин, ты как? – заволновался он, заметив непривычную бледность девушки. – Тебе нехорошо? Может, присядешь?

– Все нормально, – она попятилась, развернулась и, пошатываясь, пошла в сторону арки.

На непослушных ногах доковыляла до кухни, взяла в выдвижном ящике фонарик и, не замечая громкого Ваниного сопения, которое выразительно намекало, что помощь с посудой была бы сейчас нелишней, двинулась вверх по лестнице. Дверь в кладовую отворилась все так же беззвучно. Нина включила фонарик и, словно марионетка, управляемая неопытным кукловодом, неловко зашагала на окутанный серыми сумерками чердак. Свет от фонарика заметался по стене. Она второй раз за день заглянула за ширму, за один комод, за второй. Ей казалось, что бешено колотящееся сердце вот-вот разорвет грудную клетку. Кресло. Одинокое старинное кресло на высоких гнутых ножках стояло наискосок от стены. Из-за необычной формы ножек было очевидно, что за ним никто спрятаться не мог, поэтому Нина не стала в прошлый раз заглядывать. А зря.

Она встала коленками на сиденье и заглянула в образовавшийся между спинкой кресла, стеной и дубовой тумбой треугольник. На стене чернел квадрат лифтового проема.

Нина с силой сжала губы, чтобы не закричать. Слезла с кресла и легко отодвинула в сторону, освобождая путь. Дверца лифта оказалась поднята вверх, кабины на этом уровне не было, отчего шахта зловеще наливалась темнотой, напоминая лаз в преисподнюю.

Набираясь храбрости, Нина посильнее сжала фонарик. Отступила. Замотала головой. Нет, нет, нет, не могу, не могу. Развернулась и бегом бросилась вниз, в кабинет, где после ужина работал отец.

Виктор Измайлов оторвал взгляд от разложенных на столе бумаг и взглянул на ворвавшуюся в комнату дочь.

– Что случилось? – проговорил он осипшим от дурного предчувствия голосом.

Нина топталась на месте, в панике хватала себя за волосы и глядела на отца полными слез глазами.

– Нина, что случилось? – Он привстал из-за стола и с силой сжал руками столешницу, понимая, что от услышанного земля уйдет из-под ног.

– Кажется, я нашла Эльку, – жалобно прошептала Нина и, завыв раненым зверем, осела на пол.

Кукольница

В окно кибитки игриво стучался теплый летний ветер. Роза распахнула створки, позволяя ему ворваться внутрь. Проходи, коли просишься. Она обошла стол, ласково погладила Танюшку по светловолосой макушке и уселась на стул. Ей было удобнее работать в одиночестве, но маленькая гостья проводила в кибитке так много времени, что Розе пришлось менять свои привычки. Она взяла в руку гипсовую заготовку кукольной головы и принялась натирать наждаком, делая поверхность гладкой.

– У Дашки такие мягкие волосы, – прошептала Танюшка, чтобы сильно не отвлекать маму кукол. – Совсем как настоящие.

С тех пор как Роза позволила потрогать своих кукольных деток, Танюшка не выпускала Дашку из рук, ее огненно-рыжие кудри влюбили в себя с первого взгляда.

Роза улыбнулась, не переставая шуршать наждаком по кукольным щечкам.

– Они и есть настоящие.

– У ваших кукол растут волосы? – уточнила Танюшка, не слишком удивленная. За недели дружбы с кукольницей она настолько привыкла к чудесам, что нынче ее не удивил бы даже ворвавшийся в открытое окно единорог.

– Мои куклы, конечно, волшебные, но не настолько, – усмехнулась Роза. – Но волосы у них настоящие, человеческие. Я их покупаю в лавке цирюльника, они намного лучше, чем конские, – она обернулась, сняла с полки куколку и положила на стол перед девочкой.

Та пощупала черные волосы и поморщилась – совсем не то же самое.

– Это конский волос, – объяснила кукольница. – С ним не так приятно работать, да и детям он не нравится, колется. Поэтому я покупаю для своих кукол человеческие волосы, они мягкие, блестящие и палитра у них побогаче.

Танюшка, глянув на янтарные Дашкины кудряшки, согласно закивала.

– К тому же, – продолжила Роза, – у меня много друзей, которым не жалко поделиться со мной своими волосами.

Глаза Танюшки, считавшей себя лучшим Розиным другом, заинтересованно заблестели. Кукольница, заметив этот блеск, подалась вперед и доверительно прошептала:

– Хочешь, открою тайну?

Танюшка быстро-быстро закивала и, как и мама кукол, подалась всем телом вперед.

– Если сделать куклу по подобию человека и вживить его волосы, кукла эта будет обладать особой силой. Она станет для владельца мощным оберегом, таким сильным, что никто-никто в мире не сможет ему навредить, никакая темная сила.

– Это волшебство? – едва слышно поинтересовалась Танюшка.

– Это магия, – кивнула Роза.

– Вы магиканка?

– Можно и так сказать, – улыбнулась кукольница и прижала палец к губам. – Только т-с-с-с, это наша с тобой тайна.

Танюшка тоже прижала пальчик к губам и, подумав, сказала:

– Я тоже могу поделиться с вами волосами, – и словно купец, хвастающий товаром, горделиво пропустила сквозь пальцы свои шелковистые пшеничные локоны.

– Такие красивые, – Роза пощупала волосы девочки. – Не жалко?

Малышка с воодушевлением замотала головой. Нет, не жалко, для вас ничего не жалко.

Роза задумчиво свела брови. Как же поступить?

– Я знаю, – вдруг решила она и вынула из выдвижного ящика большие портновские ножницы. – Срежу вот тут, на затылке. Так, что никто не заметит. И мама ругаться не будет.

Танюшка, довольная, замерла и даже затаила дыхание, пока мама кукол перевязывала прядь лентой и аккуратно отрезала громадными ножницами.

– Готово, – она продемонстрировала девочке охваченную алой лентой прядь светлых волос.

– Хватит? – засомневалась Танюшка.

– Хватит, – с улыбкой ответила Роза и убрала отрезанный локон вместе с ножницами в ящик. Привстала со стула и громко проговорила кому-то за окном: – Доброе утро, Жаклин! А я уж было подумала, что вы со своей воспитанницей передумали.

Глава 11

«Измайлова Элина Викторовна» – Нина прожигала взглядом надпись на холодном могильном камне. Обняв колени, она сидела на земле у свежей могилы и рассматривала кусок светлого мрамора.

«Измайлова Элина Викторовна», – шептала имя, царапая сердце до кровоточащих ран, которые не заживут уже никогда.

«11 августа» – взгляд ртутно-серых глаз переместился на ненавистную дату. Чертово 11 августа.

– А мы так надеялись, так молились, были уверены, что она вернется, – говорил каждый на похоронах. Нина на это лишь кивала.

Что оставалось делать? Признаться, что во время того самого ночного телефонного разговора с отцом поняла, что живой сестру больше не увидит? Что весь этот год пыталась привыкнуть к мысли, что Эли больше нет? Ведь пропавших без вести негласно принято ждать годами, десятилетиями, а Нина не ждала. Да, не переставала надеяться, убеждала себя, что чудеса случаются, но в глубине души знала все с самого начала. Оттого ей казалось, что новость о смерти Эли она примет спокойно, но ошиблась.

После похорон Нина слегла. Пролежала на кровати без движения целых десять дней. Юля приносила ей любимые блюда и каждый раз забирала тарелки с едва тронутой едой. Папа всеми правдами и неправдами пытался поднять с постели: уговаривал, плакал, кричал, умолял, но дочь, глухая и слепая ко всему, пассивно лежала под одеялом и невидящим взглядом пялилась в стену. Все вокруг отныне стало ей безразлично. На фоне пережитой потери другие эмоции казались бесцветными и плоскими. Какая радость, какая тревога, какой гнев, когда все утонуло в бездонном океане горя? Зачем вставать по утрам, ходить на работу, встречаться с подругами и читать сказки двойняшкам, если ничто в этом мире не способно пробудить в душе хоть какое-то подобие прежних чувств? Поэтому Нина лежала на кровати, перестав считать часы, а затем и дни.

Ночью на одиннадцатые сутки ей приснилось, как Эля лупит ее подушкой.

«Совсем сдурела? – кричала сестра в перерывах между ударами. – Я умерла, уводя от тебя эту дрянь, чтобы ты могла жить, а ты помирать собралась? О папе ты подумала? О Юльке? О двойняшках? Каково им будет еще и тебя хоронить? Эгоистка чертова!»

Ни разу в жизни Нина не видела сестру такой злой. Очки съехали набок, волосы стояли торчком, глаза горели бешеным блеском – Эля походила на взбесившегося лемура, и это было смешно и страшно одновременно. Нина пыталась увернуться от подушки, из которой летели перья, и попеременно принималась то хихикать, то возмущаться, то оправдываться, то реветь. Но Эля не давала ей и слова вставить:

– Хватит! – удар. – Ныть! – удар. – Разуй! – удар. – Глаза! – удар. – Папе плохо, Юле плохо, малышня напугана до полусмерти, им всем нужна твоя поддержка, а ты лежишь и топишься в жалости к себе! – удар, удар, удар. – Быстро оторвала задницу от кровати и пошла жить свою жизнь, ради которой я собой пожертвовала! – удар, удар, удар. – Подъем!

Нина распахнула глаза. Села на постели, зажгла лампу. Часы подсказали время – шесть часов утра. За окном набирал силу новый день. Она откинула в сторону одеяло, и вслед за ним в воздух поднялись сотни белых перьев.

«Какое снежное летнее утро», – подумала Нина, наблюдая, как одно из них медленно опускается на протянутую ладонь. Она аккуратно сжала перо пальцами, поднесла к лицу и улыбнулась. Положила между страницами «Ведьмы старого дома» и пообещала книге ее перечитать. Подвигала плечами, разминая затекшее от долгого лежания тело, и отправилась гулять по спящему дому. На кухне поставила на огонь чайник, достала из холодильника яйца и кефир, из подвесного шкафа муку, соду и сахар. Задумалась, что еще Юлька добавляет в оладьи.

Рядом гавкнул Альф – очухалась, не прошло и полгода. Нина поглядела на его умную морду и прочитала в глазах упрек – совсем забыла про меня? Она опустилась на колени и обняла обиженно фыркающего пса. Не нужно было обладать особым даром, чтобы понять, что он жаловался на свою безответственную хозяйку.

– Я больше так не буду, – Нина нежно прижимала к себе мохнатого друга. – Обещаю.

– Пф, пф, – ответил Альф, отводя морду в сторону.

– Знаю, знаю, – Нина примирительно гладила его по спине. – Обещаю.

Она прижалась к его лбу своим.

– Простишь меня?

Альф пару раз фыркнул для солидности и лизнул хозяйку в нос.

– Спасибо, дружище, – Нина благодарно прижала его к себе. – Сейчас приготовлю завтрак, и пойдем с тобой на долгую прогулку.

«Измайлова Элина Викторовна» – Нина вновь пробежалась взглядом по шраму на каменной глыбе.

«У меня на сердце точно такой же», – поняла она, когда впервые после похорон приехала на могилу Эли. Случилось это в тот же день, когда Нина встала с постели, то есть три дня назад. С тех пор она приезжала каждый день. И каждый день кладбище искупления встречало ее абсолютной тишиной. Здесь не пели птицы, не жужжали насекомые, не скрипели ветками многочисленные деревья. Даже ветра никогда не было – абсолютный штиль. Место вне времени.

На той первой за долгое время прогулке с Альфом она решила, что больше не станет терзать себя и окружающих своей болью. Она возьмет себя в руки и продолжит жить дальше. Но оставит себе единственное место на земле, где позволит боли прорываться наружу, – кладбище искупления, где похоронена сестра. Именно поэтому Нина ездила сюда каждый день – слез оставалось еще слишком много, боль слишком свежа и требовала постоянного извержения. Но Нина понимала, что так продолжаться не может, дорога занимала слишком много времени, которое она могла провести с близкими. Она даже девчонок еще не видела. Те приходили каждый день, когда Нина лежала в одеяльной коме и никого не хотела видеть. В день, когда она встала с постели – день своего воскресения, как теперь шутя его называла, – Нина позвонила подругам и сообщила, что пришла в себя. Девчонки отреагировали на звонок по-разному. Кристина ревела и жалела Элю, Нину, дядю Витю, двойняшек и себя до кучи. Соня наорала за то, что та совсем раскисла и чуть не довела себя до состояния овоща. Лиля с плохо скрываемым недоверием выслушала сбивчивые объяснения и ответила, что всему свое время – по-видимому, подозревала, что у Нининого нервного срыва будет продолжение.

«Измайлова Элина Викторовна» – Нина поглядела на имя, болью выжженное на ее внутренностях. Подняла голову с коленей и посмотрела на соседнюю могилу.

«Измайлова Анна Александровна». Еще одно имя. Не столь горящее и кровоточащее, но уж точно оставившее не меньший рубец на сердце. Нина перевела взгляд дальше.

«Измайлова Лидия Олеговна» – папина старшая сестра. Умерла до рождения Нины, поэтому не отзывалась болью в груди.

Нина посмотрела еще дальше – «Измайлова Антонина Эдуардовна». И еще дальше – «Измайлова Вера Николаевна».

– Что за черт? – она приподнялась на коленях, пытаясь разглядеть длинный ряд могил.

«Измайлова, Измайлова, Измайлова».

Она никогда не замечала, как много Измайловых похоронено на кладбище искупления – кладбище для неупокоенных, для непрощенных и отверженных. И все – все! – женщины. Ни одного мужчины.

– Привет.

Нина вздрогнула и посмотрела на три силуэта, чернеющие на фоне яркого июньского солнца.

– Вы как тут оказались? Мы во «Фрегате» через час должны были встретиться, – она уставилась на наручные часы, решив, что потеряла счет времени.

– А мы не к тебе, – ответила Лиля и вместе с подругами приблизилась к могиле. Они по очереди нагнулись, чтобы положить цветы.

– Ты как, все еще купаешься в жалости к себе? – с беспокойством, замаскированным под недовольство, спросила Соня.

– Больше нет, – миролюбиво ответила Нина.

– Хорошо, – Соня уселась на землю рядом. – Я уж начала думать, что ты в ней утопишься.

Кристина также села рядом с Ниной, взяла под локоть и положила голову ей на плечо.

– А если серьезно, ты как? – спросила Лиля, устроившись с другой стороны могилы. Она читала лица людей словно книги, поэтому всегда предпочитала сидеть напротив.

– Лучше, – честно ответила Нина. – До «хорошо» еще далеко, но по сравнению с тем, что было неделю назад, просто небо и земля.

Лиля, поверив, кивнула.

– Мы об Эле говорим или бережем ее чувства? – уточнила у Лили Соня, словно Нины не было рядом, за что получила от нее тычок в ребра.

– Говорим, – ответила Нина. – Еще не хватало Элькино имя чем-то запретным делать.

Соня уставилась на нее в ожидании. Тогда рассказывай. Нина вздохнула и поглядела на надгробие. «Измайлова Элина Викторовна».

– Это все уголь. Благодаря ему я смогла ее найти. Когда дядя Яша сказал, что у нас под домом есть склад для угля, я сразу поняла, что Эля там. Оставалось только выяснить, как она туда попала.

– А это не мог быть несчастный случай? – подала голос Кристина. – Она не могла туда упасть?

– Нет, – уверенно махнула головой Нина. – Помните вещи, которые Эля взяла с собой? Старый чемодан, сумка с деньгами и документами? Она сначала скинула их, а потом прыгнула сама. Вниз головой. Судмедэксперт сказал, у нее не было шансов выжить. Шахта лифта без малого семнадцать метров глубиной. Перелом черепа и шейных позвонков, мгновенная смерть.

– Зачем ей вообще эти сумки были нужны? – не понимала Кристина.

– Чтобы создать видимость, будто она ушла из дома, – ответила вместо Нины Соня.

– Странно, что она… ну… – Кристина посмотрела на Соню, как всегда, ища поддержки у самой неделикатной. – Ну… запаха не было…

– Тело мумифицировалось, – процитировала заключение эксперта Нина. – Из-за низкой температуры, сильно пониженной влажности и отсутствия тока воздуха.

– Господи, какой кошмар! – Лиля с недоумением обратилась к могильному камню, словно к самой Эле. – Зачем нужно было творить такое? Даже покончить с собой можно было более гуманным способом. Как такое в голову могло прийти?

– Особенно… – Кристина махнула рукой у рта, но, как и прежде, деликатно промолчала.

– Она была не в себе, – напомнила Соня. – Нина ведь говорила, что на кассете Эля явно бредила. Так? – Она посмотрела на сидящую рядом подругу.

– Так.

– А… – попыталась вклиниться в разговор Кристина.

– К слову, о кассете, – ухватилась за Сонины слова Лиля. – Ты папе о ней так и не рассказала?

– Нет. И не расскажу.

– А… – вновь несмело подала голос Кристина.

– И у них не возникло вопроса, как ты додумалась проверить шахту замурованного лифта? – не поверила Соня.

– Возникло, – призналась Нина. – Я наплела, будто случайно наткнулась на него, когда делала снимки старинных платьев для репортажа. – Нина подняла взгляд к небу. – Господи, благослови «Безымянную газету», благодаря ей мне все сходит с рук.

– А дядя Яша? Он ведь знает, что ты не случайно на лифт наткнулась.

– Дядю Яшу вообще уже ничем не удивить, – Нина уставилась на свои ногти, покрытые облупившимся синим лаком. – Его общение со мной закалило.

– Мы думали, что нас тоже, – отозвалась Лиля. – Но, как оказалось…

Нина усмехнулась и повернула голову к Кристине.

– Ну, говори уже, хватит мяться.

Кристина виновато поджала губы и указала на них пальцем.

– Я не знаю, – без слов поняла Нина. – Никто не знает и вряд ли когда-либо узнает.

– Она была не в себе, – повторила Сонины слова Лиля.

– Что? – не поняла Соня, сидевшая по другую сторону от Нины и не видевшая Кристининой пантомимы. – О чем речь?

– О кулоне, – пояснила Нина и устало потерла лицо руками.

– А, да, – кивнула Соня. – Жуть. Запихнуть в рот кулон и обмотать голову скотчем, – она, как недавно Лиля, посмотрела на Элин надгробный камень; что у тебя в голове творилось, бедняга?

– Как думаете, зачем? – поинтересовалась Кристина.

– Понятное дело зачем, чтобы не выпал при ударе, – ответила Соня.

– В смысле, зачем вообще…

– Она думала, что ее преследует Брукса, – начала выстраивать логическую цепочку Нина. – Бруксу нельзя убить, только задержать, а задержать ее способно лишь серебро. Сову спер Никитка, поэтому Эля сперла кулон у Юльки. Мы все никак не могли понять, зачем он ей. Оказалось, вот зачем. Она пыталась с его помощью остановить вампиршу.

Кристина поежилась, хотя над кладбищем искупления густым облаком нависала удушающая жара.

– Могла ведь просто на шею надеть, – засомневалась она. – Кулон же как-никак на цепочке.

– Которая могла зацепиться за что-то во время падения и порваться, – отозвалась Соня. – Видимо, было важно, чтобы он оставался на ней после смерти.

– Лучше б к шее его скотчем примотала, – не унималась Кристина. – Но заклеить рот… Бр-р-р…

– Вряд ли хоть один из ее поступков можно объяснить с точки зрения здравого смысла, – проговорила Нина. – Если наши подозрения верны и она была нездорова, искать логику в ее поступках…

– Да, – выдохнула Лиля.

«Нездорова ли? – зашептал голос в Нининой голове. – А ключи? Почему Эля не сбросила их вместе с остальными вещами? Быть может, потому что кто-то на чердаке пытался их отобрать и она в жесте отчаяния выбросила их из окна?»

– Где сейчас этот кулон? – заикаясь, спросила Кристина.

– Юлька отмыла и снова носит, – легкомысленно ответила Нина.

Кристина уставилась на нее расширенными от ужаса глазами.

– Чего добру пропадать? – пояснила Нина с серьезным видом. – Тем более это подарок мужа. Такая память.

Кристина посмотрела на хихикающих Лилю с Соней.

– Дурные, блин! – выдохнула она. – Нельзя же так пугать!

– Ну а что? Какой вопрос, такой ответ, – усмехнулась Соня, поднимаясь.

– Выкинули его в морге, – ответила Нина и встала, отряхивая джинсы. – Там никому и в голову не пришло предложить нам его вернуть.

Кристина с Лилей тоже поднялись. Лиля собрала с могилы засохшие букеты. Нина на прощание взглянула на имя на могильной плите. Соня приобняла ее за плечи:

– Теперь, когда она нашлась, тебе станет легче. Должно стать.

– Она станет твоим ангелом, – добавила Кристина и взяла Нину за руку. – Будет за тобой приглядывать.

– Я не уверена, что хочу, чтобы за мной постоянно кто-то приглядывал, – усмехнулась Нина. – Но мысль о том, что Эля всегда будет рядом, греет душу.

– Обязательно будет, – отозвалась Соня.

Нина вздохнула.

– Пока, сестренка. Надеюсь, Кристинка права и ты вернешься ко мне в образе ангела.

Вчетвером они медленно пошли среди могил. Нина скользнула взглядом по растущей неподалеку рябине. За ней неуверенно переминался с ноги на ногу Никитка. Поняв, что Нина его заметила, он несмело махнул рукой. Нина кивнула в ответ и растянула губы в подобии улыбки. Пусть знает, что она больше не держит на него зла.

– На чердаке я нашла мамин фотоаппарат, – сообщила она подругам, когда среди крестов и деревьев показались резные кладбищенские ворота. – Там была пленка, я сделала фотографии.

– И? – поторопила Соня.

– На них мама с незнакомой мне женщиной. Программа максимум на эту неделю – узнать, кто она такая.

– Как? – уточнила Кристина.

– «Безымянная газета», – ответила за Нину Соня. – Благослови ее, господи.

– Или няня Агата, – добавила Нина.

– Ее, господи, тоже благослови, – отозвалась Лиля и, взяв под руку Нину и Соню, улыбнулась.

* * *

На постели лежал кто-то,

Весь накрытый простыней.

Только ноги было видно —

Кто-то был весьма большой.

Ноги были тонкие и длинные,

Бледно-серые, как у мертвеца.

И через несколько мгновений

Зашевелилась простыня.

Бледно-серая рука откинула

Ткань со своего лица,

И с ужасом девочка увидела

Лицо уродливое мертвеца.

Где вместо глаз большие дыры

И вены черные вокруг,

Старуха-ведьма улыбнулась

И подниматься стала вдруг.

– Ты неправильно читаешь, – в очередной раз прервала маму Тоня. – У тебя голос слишком добрый и мягкий, как будто сказку про Колобка рассказываешь, а не страшилку. Никакой атмосферы.

Юля вздохнула и поглядела на сына:

– Вань, тебе тоже не нравится?

Мальчик заметно стушевался: не хотел обидеть маму, но и выступать против сестры побаивался.

– У Нины лучше получается, – дипломатично ответил он. – Может, пусть лучше она почитает?

Все трое обернулись на лежавшую на диване девушку.

– Хорошо, что я не понимаю намеков, – проговорила она, не отводя взгляда от экрана, где мелькали кадры популярного американского сериала.

– О, мой сериал начинается, – Юля подскочила с пола, выхватила у Нины пульт и уселась в кресло. – Ближайший час все делаем вид, что я невидимка, – приказала она детям, которые уже успели забыть о ее существовании и перетягивали словно канат «Ведьму старого дома», в спешке брошенную на пол.

Нина поднялась с дивана, ухватилась за книгу, потянула вверх и, будто букашек, стряхнула повисших на ней двойняшек.

– Нинка отобрала у нас книжку! – возмущенно оповестила маму Тоня.

– Как ты можешь отбирать книгу у детей? – спросил старшую дочь вошедший в комнату глава семейства.

– Легко, я пока еще сильнее, – ответила Нина, отмахиваясь от назойливой малолетней родни.

– Юль, – позвал он жену.

– Я невидимка, – оповестила та, не отрываясь от экрана.

В дверном проеме заскулил Альф. Нина, подняв книгу высоко над головой, уворачивалась от прыгающих двойняшек.

– Ты должна делиться с нами, – попытался призвать к совести Ваня. – Для чего еще нужны старшие сестры?

– Чтобы жизнь медом не казалась, – ответила Нина и в очередной раз отпихнула нападавшую Тоню.

– Альф просится на улицу, – проговорил папа, ни к кому конкретно не обращаясь. – Там дождь моросит, один он гулять не пойдет.

– Я схожу, – Нина проскользнула рядом с отцом, оставив запыхавшихся брата и сестру наедине со своей бессильной злобой. – Тося, Йося, теряете хватку! Двое против одной не выстояли, – крикнула она напоследок.

– Трусиха, – кинула ей в спину Тоня.

Отец вздохнул и закатил глаза, моля бога о терпении.

Нина медленно шла по сумеречному лесу, слушая, как капли дождя стучат по капюшону дождевика. Альф без особого энтузиазма шарил носом по низкорослым кустам, надеясь отыскать лягушек.

– Да, сидят тут и ждут тебя, лентяя, – проговорила Нина.

После похорон Эли прошло две недели, а семья уже успела вернуться к привычному ритму жизни. Нина не знала, радоваться этому или огорчаться. С одной стороны, желать, чтобы близкие плакали и горевали, – как-то не по-христиански, а с другой стороны – все-таки это была Эля, их сестра, дочь, падчерица. Родной и близкий человек. Принять ее смерть за две недели как-то неправильно.

Альф громко заворчал.

– Ладно, не за две недели, а за без малого одиннадцать месяцев, – согласилась хозяйка.

Несмотря на то что все Измайловы после исчезновения Эли бодрились и не переставали напоминать друг другу, что она обязательно вернется, Нина сильно сомневалась, что хоть один из них искренне в это верил. Как и сама Нина, папа и Юля наверняка успели за эти месяцы приучить себя к мысли о самом худшем.

Нина скинула капюшон, запрокинула голову и подставила лицо под теплые капли июньского дождя. Закрыла глаза. Лес густо пах хвоей, мхом и мокрой землей. Неподалеку застучал по дереву дятел. Минута за минутой она стояла неподвижно, ощущая, как намокают ресницы, брови, как тяжелеют намокшие пряди волос, как челка липнет ко лбу. Как струи дождя стекают по шее и остужают уставшую от загара кожу. Нина нехотя разлепила веки, посмотрела сквозь кроны деревьев на серое небо. Опустила взгляд на взъерошенного Альфа.

– Домой? – она развернулась, готовая пойти обратно, и замерла.

По другую сторону ручья в глубине леса стояла женщина. Одной рукой она держалась за дерево, словно была слишком слаба и не могла устоять на ногах без посторонней помощи. Густо разросшийся шиповник цеплялся за подол серого платья. Длинные черные волосы промокли насквозь и облепили тело, словно шаль. Незнакомка застыла без движения и не сводила с Нины угольных глаз.

– Нет, только не ты, – Нина в ужасе попятилась. – Откуда ты взялась?

Взгляд на секунду переместился на конюшни по ту сторону ручья.

– Отстань от меня! – закричала Нина. – Я туда не ходила, не нарушала правила!

Женщина не сдвинулась с места. Она продолжала внимательно разглядывать девушку с головы до ног, словно пыталась запомнить. Нина развернулась и бросилась прочь не разбирая дороги. Альф, довольно повизгивая, бежал рядом, уверенный, что хозяйка затеяла любимые догонялки. А Нина, поскальзываясь, неслась сквозь стремительно темнеющий лес, пока ветер в ее ушах свистел Элиным голосом:

– Вернув меня, ты вернешь и ее.

Кукольница

В окно бился ветер. Кроткий и ласковый с утра, к вечеру он превратился в неистового зверя, готового крушить все на своем пути. Он вгрызался в деревья, ломал ветки, поднимал волны на обычно спокойном Тихом озере и раскачивал колокол затопленной церкви, сотрясая окрестности замогильным звоном.

«Кто звонит? – недоумевали горожане. – Ветер или покойный батюшка бьет в набат, предупреждает, что приближается нечто ужасное?»

Савелий Рямизев стоял на балконе своей родовой усадьбы и смотрел на беснующееся озеро. Совсем не тихое. Небо над ним стремительно темнело, тучи стекались, словно примагниченные колокольным звоном. Ветер гнул парковые деревья к земле, испытывая на прочность.

– Прикажете подавать ужин? – послышался позади голос лакея.

Савелий Иванович, не оборачиваясь, отрицательно покачал головой:

– Позже. Хочу порисовать с часок.

Лакей поглядел на веранду фронтона, где у молодого хозяина располагалась мастерская:

– Темновато нынче, – засомневался он.

– В самый раз, – отозвался художник. – Что за шум внизу?

Лакей поморщился, давая понять, что тема не стоит хозяйского внимания, но все же ответил:

– Рая дочку найти не может, рыдает весь вечер.

– Дочку? Маленькую? – заинтересовался граф.

– Да, младшую, Таню.

– Почему ничего не предпринимается для поисков? Нужно поднимать людей, идти в лес, искать. Вы видели, что на улице творится? Разве можно в такую непогоду ребенка снаружи оставлять?

– Не снаружи она, – вновь пренебрежительно поморщился Яков. – Снова к кукольнице побежала. Она в ее кибитке дни напролет проводит, с куклами возится. Вот и сегодня заигралась и не заметила, как ураган силу набрал, а кукольница теперь ее не отпускает. Кто ж в такую погоду выпустит дитя за порог? Закончится ураган, и вернется Райкина Таня, никуда не денется.

– Думаешь? – засомневался хозяин.

– Уверен.

– Что ж Раю не успокоишь?

– Что толку им объяснять, суеверным этим? – и, заметив удивление на лице хозяина, объяснил: – Не все в городе в восторге от кукольницы. Многие находят подозрительным, что дети к ней шастают. Считают, она их приманивает, злой умысел у нее имеется.

– Какой?

– Да бог его знает, что у этих полоумных в голове творится, – не сдержался Яков и, осознав свою излишнюю эмоциональность, вновь приосанился. Было очевидно, что тема разговора его злила. – Спасибо бы лучше кукольнице сказали, она бесплатно их детвору нянчит. А они скалятся.

– Рая из тех, кто скалится? – уточнил художник.

– Из тех, – вздохнул лакей, явно вставший в назревавшем конфликте на сторону незнакомой Рямизеву кукольницы.

– Танюшка, Танюшка вернулась! – закричала одна из горничных, выбегая на парадное крыльцо. – Рая, иди сюда!

Савелий Иванович и Яков склонились над перилами и посмотрели вниз. По подъездной аллее в сторону усадьбы шла молодая цыганка с маленькой девочкой на руках. Она вошла в ореол света, падавшего из французских окон, и опустила ребенка на землю. Танюшка запрокинула голову и что-то с улыбкой проговорила кукольнице. Та тепло улыбнулась в ответ и проследила, как горничная уводит малышку в дом. Но, даже оставшись на улице одна, цыганка не сдвинулась с места. Она смотрела на двустворчатую резную дверь и будто не замечала, как ветер треплет ее заплетенные в косы волосы, как тянет за накинутую на плечи шаль, как теребит подол юбки. Невидимые с балкона Рямизев и Яков разглядывали кукольницу, как вдруг она подняла голову и спокойно посмотрела в глаза хозяину усадьбы. Яков смутился и отступил в спасительную тень. Он был уверен, что кукольница не догадывалась об их назойливом внимании. А молодой хозяин невозмутимо глядел в ответ, будто вел немой диалог с гостьей.

Все в этой сцене казалось Якову неправильным: и алая темнота, окутавшая парк с озером, и пульсирующие, словно сердца, тучи, и непрекращающийся колокольный звон, и ветер, игравший косами цыганки, словно змеями.

«Совсем как Медуза горгона». Яков перевел взгляд на хозяина, убедился, что тот не окаменел от проклятого взгляда. Внезапно женщина развернулась и пошла прочь по подъездной аллее.

– Могла бы к черному входу подойти, – с упреком сказал лакей первое, что пришло в голову, чтобы разрушить наконец эту неправильную тишину.

– Она не служанка мне, чтобы черным входом пользоваться, – ответил на это Савелий Иванович, перевел взгляд на башню затопленной церкви, а затем на свои руки. – Ужинать сегодня не буду, предупреди. Принеси побольше свечей в мастерскую, буду писать всю ночь. – Он еще раз поглядел во тьму парка, где скрылась молодая цыганка, и, развернувшись, зашел внутрь усадьбы.

Глава 12

Из дневника Нины Измайловой:

Когда пару лет назад государственные архивы стали доступны для простых смертных, многие из нашей редакции решили узнать историю своих предков: кого репрессировали, кого депортировали, кого раскулачили. Искали героев, погибших в войны и революции, чтобы было о ком с гордостью рассказывать соседям. Другие же рассказывали о родне со слезами на глазах, воображая, как те стояли перед расстрельной командой фашистских захватчиков или мучительно погибали от истощения в лагерях смерти. А некоторые, узнав историю предков, предпочитали отмалчиваться. Как там было в Библии? Дети должны расплачиваться за грехи предков? Как можно расплатиться за ставшего предателем деда, который обрек отряд партизан на смерть? Или бабку, писавшую доносы на соседей? Я помню, как моя коллега Ира Аксенова жаловалась в курилке, что не знает, как смотреть людям в глаза: ее дед по материнской линии состоял в расстрельной команде и лично убил не одну сотню человек.

С самого детства я знала свое семейное древо наизусть. Няня Агата рассказывала нам с Элькой об именитых предках вместо сказок перед сном. Про Дмитрия Измайлова, самого богатого человека в городе, чьи скакуны славились выносливостью и статью во всем мире. Про его дочь Дарью, которая после смерти матери в родах поступила в акушерскую гимназию против батюшкиной воли и добилась в акушерстве таких успехов, что при ней не умерла ни одна роженица и ни один младенчик, а местные женщины на нее буквально молились. Про красавицу-бразильянку Антонию, которая привезла из Рио-де-Жанейро проклятую куклу вуду. Когда в твоих жилах течет голубая кровь (простите меня, Семен Витальевич, за этот снобизм, самой от него тошно), а имя твоих предков мелькает на страницах учебников истории, в один момент начинает казаться, что знаешь про своих пращуров буквально все и они ничем не могут тебя удивить. Но жизнь, как показывает опыт, любит лишний раз продемонстрировать человеку, что он всего лишь песчинка в мироздании и знает об этом мире приблизительно ничего. И тогда твой маленький уютный мирок летит в тартарары, окружающая действительность переворачивается с ног на голову и приходится учиться смотреть на мир под другим углом. Учиться как можно быстрее, потому что от этого может зависеть твоя жизнь.

И вот вам вопрос, Семен Витальевич: под каким углом посмотреть на свою жизнь, когда узнаешь, что один из твоих предков был воплощением зла? Как жить с этим знанием? Как не сойти с ума? Как найти себе определение? Ведь в моих венах, как выяснилось, течет не только голубая кровь, но и черная. Черная и густая, как деготь. Чья кровь в итоге возьмет верх? Дарьи, что спасла сотню матерей и новорожденных, или той, чья всепоглощающая ненависть к людям воскресила ее из могилы?

Ира Аксенова, мы с тобой можем посоревноваться.

Нина вытряхнула в выдвижной ящик содержимое стаканчика для ручек и еще раз осмотрела свой рабочий стол – не забыла ли чего.

– Значит, правду говорят. – Она обернулась на стоящего позади Костю, который проработал в «Безымянной газете» немногим дольше ее самой. – В отпуск собралась? А месяц назад уверяла, что отпуск тебе ближайшие лет пять не понадобится, – улыбнулся он. – Что-то изменилось?

– Семейные обстоятельства, – коротко ответила Нина.

Парень покраснел и опустил взгляд.

– Да, я знаю, Эля нашлась. Прости, это было неуместно…

– Все нормально, – Нина смахнула со лба челку. – Да, нашлась. Хочу с семьей побыть.

– Конечно-конечно, разумеется, – он посмотрел на кружку с дымящимся напитком в своей руке и поднял на девушку смущенный взгляд. – Я просто хотел напомнить, если тебе будет грустно и понадобится собеседник, ты всегда можешь на меня рассчитывать. Сходим куда-нибудь, кофе попьем, – он неловко продемонстрировал свою кружку с чаем.

– Окей, буду иметь в виду. Ты сам-то как? Слышала, готовишь большой репортаж.

Довольный, что Нина не сердится, Костя закивал:

– В доме на Черном острове нашли неопознанный труп, Георгий Денисович хочет провести журналистское расследование.

– И поручил его тебе?

Костя скромно развел руки. Нина улыбнулась и окинула быстрым взглядом кипевшее жизнью помещение редакции:

– Ладно, я пойду…

Она протиснулась между Костей и столом и мельком глянула на его кружку.

– За приглашение спасибо, обязательно встретимся как-нибудь. – Она пятилась, пока не уперлась спиной в преграду.

– Тебе звонят, ответишь? – спросила преграда голосом еще одной коллеги.

– Отвечу, – Нина махнула на прощание Косте и подошла к столу, на котором стоял телефонный аппарат: – Алло.

– Нин, привет, – зашептала Кристина так тихо, что Нине пришлось сильнее прижать трубку к уху. – У меня к тебе огромная просьба, мне нужен доступ к архивам, можешь организовать?

– К нашим архивам? – Нина обернулась на Костю, который стоял на том же самом месте и не сводил с нее глаз. – Зачем?

– Хочу почитать об одном… происшествии… – уклончиво ответила подруга.

– О каком?

– Да там… долго рассказывать. Давай не по телефону.

– Тебе когда нужно?

– Как можно скорее, – еще тише ответила Кристина.

– Почему ты шепчешь? – Нина тоже перешла на шепот.

– Не по телефону, – повторила Кристина. – Ну так что?

Нина вздохнула и потерла глаза, в которые с утра будто бы насыпали песка.

– Кристин, я с сегодняшнего дня в отпуск ухожу.

– Нин, мне очень надо, прям очень-очень, – жалобно прозвучал в трубке Кристинин голос.

– Время совсем не терпит?

– Совсем.

– Ладно, Костю попрошу с тобой понянчиться, – сдалась она.

– Ой, Нин, спасибо тебе огромное, ты настоящий друг!

– Подруг, – усмехнулась Нина и вновь обернулась на Костю. – Ладно, пошла я с ним договариваться, он как раз стоит столбом неподалеку.

– Никуда он и не денется, – переходя с шепота на обычную речь, ответила Кристина. – Вечно вьется с тобой рядом. Он так и не набрался смелости тебя на свидание пригласить?

– Только свиданий мне сейчас не хватало, – устало улыбнулась Нина. – Все, Кристин, я побежала. Дам Косте твой номер, сами договоритесь, что да как.

– Окей! Я еще… – Не дав подруге договорить, Нина повесила трубку.

Убедившись, что в доме, кроме нее, никого не осталось – никого живого, – Нина зашла в комнату Эли, пугавшую до чертиков с тех самых пор, как обнаружилось злосчастное видео. Вооружившись блокнотом с ручкой, она, как и несколько недель назад, уселась на пол перед телевизором, вставила кассету в видеомагнитофон и нажала кнопку перемотки. Как только на экране появилась Эля, Нина опустила голову и уперлась взглядом в блокнот. Не хватало смелости посмотреть сестре в глаза. Как она могла усомниться в ее словах? Как могла принять за душевнобольную? Что за сестра она после этого?

Нина зажмурилась, гоня прочь чувство вины, и постаралась сосредоточиться на Элиных словах:

– …спустя три дня, когда я гуляла с Альфом у ручья, в глубине леса я увидела женщину. …Позже этим же вечером я заметила первую странность дома. …По мелочи, ничего очевидного, но все равно было довольно жутко… Двойняшки, папа, Юля – все они начали меняться.

Нина торопливо вывела ручкой в блокноте: «следить за домашними, могут начать меняться» и вновь прислушалась к тихой сестринской речи:

– А эта… незнакомка… продолжала приходить. Теперь я видела ее каждый день. И каждый раз она приближалась все ближе и ближе к дому.

Брукса будет приближаться, чтобы попасть внутрь. Как не впустить ее? Железо? Нина задумчиво погрызла колпачок ручки и записала под Элину диктовку: «сухие розы». Несколько раз подчеркнула. Почему розы? Разве на их территории росла дикая роза? Почему Нина ее ни разу не видела?

– А еще у меня ночью срезали клок волос, – продолжала меж тем Эля. – Как представлю, что кто-то из домашних стоял ночью у моей кровати с ножницами в руках…

Нина поежилась и записала: «Ей нужны волосы. Зачем? Кто знает, но нужно быть осторожной и запирать на ночь дверь».

– Забавный факт: Брукса – наша с тобой родственница. Кто бы мог подумать. Хотя…

«РОДСТВЕННИЦА!» – вывела Нина дрожащей рукой.

– …узнала ее на одном из портретов. В доме, кстати, я впервые увидела ее стоящей рядом с ним. Портрет этот я спрятала. Правда, после пришлось перетасовать все картины в коридоре…

Нина подняла взгляд на экран:

– Спрятала… Спрятала где? – спросила она у сестры. – Узнала на портрете. На портрете…

Нина прикусила губу и крупными буквами вывела последний пункт своего списка: «Найти портрет!»

Кукольница

– Вы слыхали? Слыхали? Что в городе-то творится… Говорят, кукольница – самая настоящая ведьма: лепит кукол с детскими личинами! Рассказывают, что от их вида прям в дрожь бросает, – полушепотом делилась повариха, расторопно раскатывая тесто для пирога.

– Это еще что! – с готовностью подхватила сплетню одна из горничных. Жаклин не запоминала их имен. – Говорят, будто она детские волосы для кукол срезает.

– Врут! – мигом отозвалась другая ее товарка.

– Вот те крест! – быстро перекрестилась первая и впилась взглядом в пожилую повариху. Знает, кто ей поверит. – Зинка Журова рассказывала, что ейная дочка приперла из лесу куклу с точно такими же волосами, а волосы у нее редкого цвета, красно-рыжие. И кудрявые. Зинка пытала дочь, пытала, даже веником отходила. Признавайся, говорит, твои волосы? А та дурында молчит, как воды в рот набрала, не признается. Видать, запугала ее цыганка совсем.

– Ужасы какие рассказываешь, – с осуждением покачала головой повариха. – Неужто правда? Неужто волосы детям режет, окаянная?

– Режет-режет, – зашипела горничная и наклонилась над столом, готовая доверять одну тайну за другой. – Я уже не раз об этом слыхала. У многих городских детишек появились кукольные копии.

– Ужасы какие! – не переставала удивляться пожилая женщина.

– Какие вы легковерные, – хохотнула хозяйская горничная. – Всякую ерунду за чистую монету готовы принять.

Она хрустела нарезанной для пирога морковью, картинно вздыхала и закатывала глаза, но от стола далеко не отходила, впитывала каждое слово.

– Это ты – Фома неверующий, – отмахнулась ее же подружка. – Разве ж будет весь город просто так говорить?

– Дыма без огня не бывает, – подтвердила повариха.

– Вот! – младшая горничная указала на нее пальцем. – Зачем цыганке это нужно, скажи-ка? – она просительно заглянула в глаза кухарке. – Не иначе что-то дурное задумала. Черной магией будет заниматься!

Жаклин вздохнула и поднялась из-за стола. Все это время она молча наблюдала за прислугой, жадно перемалывающей местные слухи, и неторопливо допивала чай.

– Никакая это не черная магия, – проговорила она и провела пальцами по прическе, проверяя, не выскочили ли шпильки. – Это обычная практика для кукольников Европы. Там давно делают кукол с человеческими волосами, это вопрос l’esthétique[2].

Три женщины уставились на нее с недоумением. Жаклин вздохнула. Сколько раз зарекалась вступать в диалог с этими неучами – и вот опять!

– Человеческие волосы на кукле выглядят красивее, – пояснила она. – К тому же многие дети мечтают о собственной кукольной миниатюре. У нас во Франции таким куклам даже отдельный гардероб шьют, копию детского, чтобы ребенок мог одевать куклу в ту же одежду, в какую и сам сегодня одет.

Говорливая младшая горничная поморщилась и посмотрела на повариху:

– Все равно неправильно это. Волосы…

– Не по-христиански, – согласно закивала женщина.

Жаклин закатила глаза, обреченно вздохнула – боже, с какими болванами приходится иметь дело – и, оставляя за собой облако французского парфюма, вышла из кухни.

– Натали, – позвала она воспитанницу, которая покорно ждала в гостиной с книгой в руках. – Идем?

Девочка с готовностью поднялась.

– Уже пора? Думаете, готова?

– Уверена, – одарила ее лучезарной улыбкой Жаклин и приобняла за худенькие плечи. – Только знаешь, ma chère[3], придется нам с тобой подержать новую куклу в тайне.

– Почему? – Наташа Измайлова удивленно распахнула дымно-серые глаза. – Думаете, маме не понравится наш сюрприз?

– Понравится! Конечно понравится, – с напускным энтузиазмом отозвалась гувернантка. – Но я подумала, что правильнее будет сохранить такой сюрприз для торжества. Например, для дня рождения. Когда у madame Измайловой именины?

– Зимой, в январе, – поникла юная Натали. До дня рождения матушки целых полгода, а новой куклой хочется похвастаться уже сейчас.

– Не унывай, mon ami[4], время пролетит быстро. Ты только вообрази, как будет счастлива maman получить в подарок еще одну тебя. Разве такой подарок не достоин быть преподнесенным в великий праздник? – Жаклин заправила за ухо прядь, выбившуюся из модной прически Натали.

Девочка на мгновение задумалась и, улыбнувшись, закивала.

Глава 13

Поначалу Альф с энтузиазмом воспринял задумку хозяйки и кинулся помогать. Он топтался рядом, выстукивая чечетку когтями по паркету, обнюхивал каждую снятую со стены картину, громко чихал и пару раз едва не опрокинул Нину на пол. Когда она чудом удержалась на ногах после очередной собачей подножки, ему не осталось ничего другого, как отправиться обиженно фыркать у двери в хозяйский кабинет.

– Шею из-за тебя сверну, – возмущалась Нина, пихая коленкой не желавшего уходить пса.

Потребовалось полчаса, чтобы освободить стены от полотен, и полдня, чтобы вернуть картины на законные места, которых их лишила Эля. Нина сопоставляла картины с выцветшими пятнами на обоях и благодарила отца за его неразборчивость в искусстве – по обилию форм и размеров полотен можно было обучать дошколят геометрическим фигурам. Когда хлопнула входная дверь, Нина вешала последний пейзаж.

– Мы дома, – громко оповестила падчерицу Юля.

Нина удовлетворенно отряхнула пыльные руки о бедра. Все получилось как нельзя лучше – домашние не застали ее за странным занятием, которому пришлось бы искать оправдание. Она погасила в коридоре бра и вышла навстречу родственникам.

– Я взяла отпуск.

– Вот и умница, – ответила Юля, перекладывая покупки из авосек в холодильник. – Какие планы? Куда-нибудь съездишь развеешься?

Нина перехватила из рук мачехи бутылку молока, забрала у отца пакет с пряниками и уселась за стол.

– Нет, дома буду валяться, книжки читать и попу отъедать твоими плюшками.

– Вот и правильно, – одобрила Юля и взглянула на падчерицу, уплетающую пряники с молоком. – Ужинать не будешь?

Нина махнула головой и повернулась к отцу:

– Няньку не вздумайте отпускать, я не собираюсь в свой первый в жизни отпуск с малышней возиться.

– Это кому еще с кем возиться придется, – вслед за братом вошла в кухню Тоня и, поглядев на сестру, принялась возмущаться. – А почему Нинке можно пряники перед ужином, а нам нет?

– Потому что Нинка совершеннолетняя, – ответила ей старшая сестра. – Нинка может вытворять все, что душа пожелает. Вот пойду завтра и сделаю татуировку, и ничего мне за это не будет, – она перехватила осуждающий отцовский взгляд. – Орла на всю спину.

– Я тоже хочу орла, – ожидаемо подхватил Ваня.

– Нина шутит, – Юля успокаивающе погладила сына по макушке.

– Не шучу. Трехглавого. – Нина дала Альфу пряник, свой зажала зубами, взяла со стола бутылку с молоком и пошла в сторону выхода из кухни.

– А я Соньке расскажу, что ты Альфа сладким кормишь, – последнее слово всегда должно было оставаться за Тоней.

Нина, не оборачиваясь, махнула рукой и повернула в сторону кабинета. Вернулась в коридор, в котором провела полдня, и поглядела на стену, где отсутствовала одна из картин. Вместо нее на фоне выцветших обоев пестрел яркий кусок прямоугольной формы. Она попыталась на глаз определить размер пропавшего полотна – подставила согнутую в локте руку, сравнила с длиной и шириной предполагаемой рамы. Кивнула и, стараясь не привлекать к своей шумной персоне внимания, на цыпочках побежала вверх по лестнице.

После Элиных похорон Нина поклялась себе, что больше никогда не поднимется на чердак. Но обещания легко нарушать, особенно данные самой себе, поэтому она без малейших сомнений распахнула дверь в кладовку и взбежала по скрипучим ступенькам. Замерев на секунду в дверях, она невольно посмотрела на открытый теперь взору проем лифта. Поежилась, но быстро взяла себя в руки. Подошла к стопкам картин, которые отцовское художественное чутье оценило недостаточно высоко, чтобы оставить украшать стены дома. Выкинуть их чутье тоже не позволяло, поэтому бедняг сослали с глаз долой на пыльный чердак, в компанию к остальному хламу.

– Знай своего врага в лицо, – произнесла Нина заповедь, которой научил дядя Яша.

Лицо своего врага она могла найти только здесь, на спрятанной Элей картине. Нина оглядела одеяло из паутины и пыли, которыми были заботливо укутаны десятки полотен, и поблагодарила высшие силы за крепкие легкие. Действовать с картинами решила так же, как и с их собратьями внизу: разобрать по форме и размеру, выбрать те, что совпадают с ярким пятном на обоях, а среди лидеров отыскать ту самую, которую утащила Эля. Нина наделась, что память громко завопит, как только необходимый портрет предстанет перед глазами.

Спустя час картины были рассортированы, и Нина, усевшись на деревянный пыльный пол, принялась их рассматривать. Сразу же исключила пейзажи и натюрморты, разглядывала лишь те, где были изображены люди. Ни один портрет необходимой формы и размера не показался знакомым, и Нина, всеми силами стараясь сохранить присутствие духа, взялась за стопку прямоугольных полотен поменьше. В конце концов, она могла неправильно намерить аршины, вершки и пяди.

Среди заброшенных картин попались изображения родственников: бабушки, дедушки, дяди Артема – папиного покойного младшего брата, и даже младенческий Элин портрет. Та, словно большой пупс, утопала в облаке из кружев и шифона и тянула вверх пухлые ручки. Счастливая улыбка оголяла розовые беззубые десны. Над левой бровью у Эльки-карапуза было розовое пятно, в народе известное как поцелуй ангела, именно по нему Нина определяла старшую сестру на семейных фотоснимках. К шести годам след от ангельского поцелуя исчез.

Нина отложила Элин портрет и посмотрела на следующую картину, от которой пол под ногами качнулся. Ей даже пришлось вцепиться пальцами в половицы, чтобы не упасть. На картине был изображен рассветный лес. Свет с трудом пробивался сквозь платаны и березы, по низким кустарникам, стелившимся плотным ковром по земле, полз утренний туман. Пейзаж казался до боли знакомым, он был частью Измайловских владений. Но не лес заставил Нину похолодеть от ужаса, а замершая среди деревьев женщина. Брукса. Та самая, которая поджидала вчера у ручья. Нина видела вампиршу всего минуту, но образ ее отпечатался на сетчатке глаза, словно выжженное раскаленным железом клеймо.

Нина первым делом попыталась разглядеть на картине ступни, но те скрывались в зарослях папоротника. Потом вгляделась в затененные предрассветной мглой глаза, тщетно старалась прочитать на красивом лице эмоции. Поза женщины на картине казалась напряженной, словно она готовилась в любой момент сорваться с места – то ли спасаться бегством, то ли нападать. Нина несколько раз присутствовала при дрессировке собак – Сонькин Ромка работал кинологом, – бывало, что в опасной ситуации животное на доли секунды терялось, не зная, какую стратегию выживания выбрать – бей, беги или замри. Этот момент замешательства всего на несколько секунд отражался в позе. Затем собака принимала решение и либо вступала в схватку, либо бросалась наутек. Но сомнение перед действием невозможно спутать ни с чем другим, и именно его Нина наблюдала в позе Бруксы.

– Странно, – выдохнула она и развернула картину.

«Лидия Измайлова» – было написано синей шариковой ручкой на обратной стороне холста. Тетя Лида, папина старшая сестра, погибшая в автокатастрофе почти сразу после рождения первой племянницы. Благодаря многочисленным семейным фотоальбомам Нина знала наверняка, что Лида Измайлова была пухлой голубоглазой блондинкой, «смешливой болтушкой» – как однажды охарактеризовал ее Нинин папа. На портрете определенно была не она. Значит, тетя Лида его нарисовала?

Нина принялась нервно кусать ногти. Она и не подозревала, что среди ее музыкально одаренного семейства затесалась одна художница. Нина отложила картину и придвинула поближе стопку портретов родни. Предположения оказались верны: папа, бабушка с дедушкой, дядя Артем, Эля – все холсты были подписаны одинаково: «Лидия Измайлова». Нина встала на колени и принялась спешно перебирать одно за другим забракованные полотна.

Спустя полчаса она убедилась, что портрет Бруксы был только один. Нина с трудом поднялась и разогнула окаменевшую от долгого сидения спину. Подставила картину под лучи закатного солнца и мысленно подвела итог поисков: «Первое: тетя Лида, как и мы с Элей, видела Бруксу. Второе: она не была кровной родственницей нашей маме, а вероятность того, что две ветви одной семьи являются носителями одной болезни, весьма и весьма мала. Третье: могила тети Лиды находится на кладбище искупления, значит, с ее смертью не все так просто. Из всего вышеперечисленного вывод можно сделать только один: все дороги ведут к Лиде Измайловой, а единственный человек, который может о ней хоть что-то рассказать, сидит сейчас в кабинете над бесконечными аграрными бумагами».

Нина, уже не стараясь вести себя потише, закинула портрет Бруксы в свою спальню, прошла по коридору в сторону кабинета и ахнула. Все картины, так скрупулезно развешанные накануне, теперь стояли на полу, прислоненные к стене. Нина, не веря глазам, ощупала голые пятнистые стены.

– Что за фигня?! – завопила она и фурией влетела в гостиную, где двойняшки смотрели взятую напрокат кассету с «Королем львом». – Какого черта?

– Что такое? – привстал с кресла Ваня.

– Зачем вы это сделали?

– Что сделали? – присоединилась к недоумевающему брату Тоня.

– Не придуривайтесь! – рявкнула Нина. – Картины поснимали со стен! Зачем?

– Не трогали мы никакие картины, – растерялся Ваня и взглянул на Тоню.

– Не трогали, – подтвердила она.

– Тогда кто? – нависала над ними старшая сестра.

– Откуда мы знаем?! – Тоня начала заражаться Нининой злостью. – Мы ничего не трогали. Делать, что ли, больше нечего?

– Да в том-то и дело, что нечего! Дурью маетесь целыми днями, от безделья не знаете, какой очередной идиотский розыгрыш придумать!

– Да не трогали мы картины, отстань от нас! – закричала Тоня, поднимаясь на ноги на кресле, чтобы казаться выше Нины.

– Мы после ужина сразу сюда пришли, – примирительно проговорил Ваня, выглядывая из-за Тониной спины. – Спроси папу, может, это он картины трогал, – неуверенно добавил он.

Нина перевела взгляд с брата на сестру:

– Так уж и быть, сделаю вид, что поверила вам, – отступила она в сторону выхода. – Но если еще раз выкинете нечто подобное…

Она развернулась и, продолжая кипеть от негодования, вышла из комнаты, оставив двойняшек самостоятельно додумывать окончание своей угрозы.

– Пап? – Нина приоткрыла дверь кабинета. – Занят? Отвлекаю?

Сидящий за столом отец оторвал взгляд от чертежей и посмотрел на дочь поверх очков.

– Что-то случилось? – спросил он, оценивая ее спокойный вид – на этот раз обойдется без плохих новостей.

– Ничего срочного, просто хотела кое-что спросить.

Он откинулся на спинку кресла и взглядом указал дочери на стул напротив.

– Точно не отвлекаю? – уточнила она, усаживаясь на предложенное место.

– Точно. Мне давно пора сделать перерыв.

Нина кивнула и без лишних предисловий начала:

– Почему тетя Лида похоронена на кладбище искупления? Я думала, она погибла в автокатастрофе.

– Так и есть.

– Тогда при чем тут кладбище искупления?

Отец вздохнул, снял очки и потер покрасневшую переносицу.

– Там мутная история вышла, Нин. Официально – да, Лида и Темка разбились, когда их «Москвич» потерял управление на серпантине и свалился в обрыв. За рулем была Лида, Тема сидел на пассажирском сиденье. Но все оказалось не так просто.

Он поглядел на Нину, будто раздумывал, чем можно делиться с дочерью, а чем пока не стоит.

– Но все оказалось не так просто, – повторил он. – Во-первых, следы шин. Не было следов торможения. Когда машину повело, Лида даже не пыталась тормозить. Во-вторых, на ее правом предплечье обнаружили синяки от пальцев. Очевидно, Тема перед падением схватил ее за руку. Все это складывалось в картину весьма неприятную: Лида специально направила машину в сторону обрыва, а Тема, когда понял замысел, попытался сестру остановить, – отец замолчал и перевел взгляд на дочь.

– А в-третьих? – напомнила Нина. – Что было в-третьих?

Он вновь вздохнул:

– В-третьих, велика вероятность, что Лида оставила предсмертную записку.

– Велика вероятность? – не поняла Нина. – Что это значит? Записка либо была, либо ее не было.

– Тебе вряд ли кто-нибудь рассказывал, но твоя мама и Лида были близкими подругами. В любом споре всегда вставали на сторону друг друга и защищали так яростно, что казалось, будто эти двое способны человеку в горло вцепиться, если тот посмеет сказать хоть слово против одной из них. Когда Лида с Темой уехали в тот день в столицу, Лида оставила для Ани письмо на прикроватной тумбочке, его видела Мила, девушка, которая приходила к нам прибираться. Но Аня все отрицала, уверяла, что никакого письма не было.

– Ты веришь Миле?

– Я верю, что Миле не было смысла лгать. А Аня, если это письмо действительно существовало, имела веский повод его скрыть. – Он внимательно поглядел на Нину и уверенно произнес: – Письмо было. И было оно от Лиды. Если бы содержание его было безобидным, Аня не стала бы скрывать, а это значит, что в нем содержалось нечто, что могло, по ее мнению, опорочить подругу. Из всего вышесказанного я делаю вывод, что автокатастрофа – не несчастный случай, а убийство и самоубийство.

Нина поразмыслила над его словами.

– Слишком много убийств и самоубийств в семействе Измайловых на квадратный метр, не так ли? – и замерла, заметив, как напрягся после этих слов отец.

– Слишком много, – согласился он.

– Ладно, я пойду, – Нина поднялась со стула и стряхнула с колен невидимые пылинки. – Извини, что отвлекла.

– Все хорошо, – устало улыбнулся он и вновь надел очки.

– И все же, если честное имя тети Лиды удалось сохранить, почему кладбище искупления?

– Все умершие в нашем городе должны помимо небесного суда пройти через наш, земной – «страшный муниципальный суд», – горько усмехнулся папа. – А там действует презумпция виновности: попробуй докажи, что твоя душа не проклята. Если не получится – добро пожаловать на кладбище искупления. В этом суде никакие взятки и связи не спасут, перед ним все равны.

– Какая-то средневековая дичь, – осуждающе покачала головой Нина.

– Люди боятся, Нин, поэтому перестраховываются. Если есть вероятность, что озлобленная душа может вернуться в мир живых, нужно сделать все, чтобы ее изолировать.

– Да ладно… Ты ведь в это не веришь… – неуверенно возмутилась Нина, на что отец лишь пожал плечами.

– Верю не верю, но кладбище искупления огорожено не обычным забором.

– Массивным железным, – согласилась Нина. – Чтобы туда не могли проникнуть всякие подозрительные личности.

– Или выбраться наружу, – ответил отец, внимательно разглядывая перьевую ручку в руках, а через секунду взглянул на дочь и лукаво улыбнулся.

– Твой юмор для меня слишком сложен, – картинно закатила глаза Нина и вышла из кабинета.

Затворила за собой дверь и прошла мимо расставленных на полу полотен. Подумала, что надо бы развесить их по местам, малышня все равно не признается, но, как говорила Скарлетт О’Хара: «Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра».

Нина вышла в холл и уже поставила ногу на нижнюю ступеньку, когда заметила Ваню, приветливо махавшего кому-то за окном. Нина приблизилась к брату и посмотрела сквозь стремительно сгущающиеся сумерки в сторону леса.

– Кто там? – спросила она, не отыскав за окном признаков жизни.

– Кто? – повторил мальчик.

– Кому ты махал?

– Никому.

– Буквально секунду назад ты махал рукой, я своими глазами видела, – Нина уставилась на брата.

– Никому я не махал. Просто стоял и смотрел в окно.

– Йось, – она взяла его за плечи и заглянула в карие глаза. – Я видела. Ты кому-то махал. Кому? Кто там был?

Ваня повел плечами, стряхивая ее руки.

– Снова ты чудишь, Нин. Не было там никого, и никому я не махал, – он развернулся и неторопливо пошел в сторону кухни, где Юля жизнерадостно мурлыкала песенку из «Служебного романа».

Нина проводила брата растерянным взглядом и, не рискнув еще раз выглянуть в окно, быстро пошла в сторону лестницы.

Кукольница

– Мы не можем уволить ее без причины, просто так, по велению сердца, – Петр Измайлов нервно вышагивал вдоль камина, в котором громко потрескивали поленья. Последние несколько дней выдались на удивление холодными для августа – настолько, что комнаты пришлось обогревать, чего обычно не случалось в местных широтах до конца октября. Сидевшая на софе его супруга нервно теребила рукав платья и бросала испуганные взгляды на восседавшую в кресле куклу. Наташа, как и положено ребенку, совершенно не умела хранить секреты.

– Без причины?! – возмутилась она. – Без причины?

– Слепленная с ее позволения кукла – это не причина, Вера, – с трудом сдерживая раздражение, объяснил муж.

– Они срезали у Наташи волосы, – женщина, как и супруг, с трудом сдерживала эмоции, но в ее случае то были гнев наравне со страхом. – Волосы! Как можно позволить какой-то цыганке срезать у ребенка волосы? Как такое в голову могло прийти?!

– Для куклы, Вера, волосы были нужны для куклы. Жаклин утверждает, что во Франции это обычное дело…

– Мы не во Франции, Петя, – возмутилась Вера, но тут же осеклась. Вздохнула, успокаивая себя. – Во французских кукольных мастерских работают уважаемые люди, которые не стали бы обманным путем выманивать волосы у детей. Красть.

– Вера, – Петр попытался призвать жену к здравому смыслу, но она лишь повысила голос, настаивая на своем.

– Да! Красть! Именно так это называется. Тайком, без разрешения родителей.

– Она получила разрешение Жаклин.

– Жаклин Наташе не мать! – задохнулась от возмущения Вера. – Она не имела на это права. А главное – где срезала! Самое незаметное место выбрала, чтобы не понести наказания.

– А какое место она должна была выбрать, чтобы не вызвать подозрения? На лбу клок отрезать?

– Совсем не должна была резать! – истерически вскрикнула его жена. – Как посмела она дотронуться до моей девочки? Зачем ей вообще понадобились ее волосы? Наверняка нагонит хворь, а то и вообще со света сживет, – она жалобно заплакала, скрыв лицо руками.

– Ничего она не сделает, – раздражение, пылающее жгучим пламенем в груди, мигом погасло при виде плачущей жены. Петр присел рядом на софу и ласково погладил ее по плечу. – Даже если это и был ее первоначальный замысел, во что я, опять же, совершенно не верю, теперь она не посмеет. Весь город кипит слухами, как осиное гнездо. Стоит лишь дать повод, и жители ее живьем съедят, потому что видят в ней врага. Она побоится.

Вера отняла руки от умытого слезами лица и с надеждой поглядела на мужа.

– Побоится?

– Конечно побоится.

Она задумалась на минуту и, соглашаясь, кивнула. Перевела взгляд на огонь в камине:

– Все говорят, что куклы ее похожи на настоящих детей. Будто сидит перед тобой на полке живое дитя, а стóит взять на руки – оно легкое и совсем холодное. И от этого так страшно становится. Будто держишь человеческую оболочку. Пустую и мертвую. А что, если это правда? Что, если куклы – чьи-то похищенные дети, выпотрошенные и превращенные в марионеток? Может быть, наших детей ждет та же участь?

Она, не моргая, смотрела на огонь, и лицо ее больше не выражало ни единой эмоции, отчего Петру вдруг стало не по себе. Он повел плечами, точно стряхивал тяжесть сомнений, и сжал теплыми руками холодную ладонь жены.

– С нашими детьми ничего не случится, я обещаю, – тихо, но уверенно проговорил он.

– Где Олег? – по-прежнему глядя на огонь, поинтересовалась Вера.

– Спит, – коротко ответил он и поспешно добавил: – С ним няня.

– А Наташа? Тоже спит? А с ней Жаклин?

– Завтра ее рядом уже не будет, – Петр решительно поднялся, готовый поступиться собственными принципами, лишь бы сохранить спокойствие любимой жены. – Первым же поездом отправится обратно во Францию.

Вера безразлично кивнула, не сводя глаз с огня, который звонко плевался горячими искрами. Один бог ведает, что в тот момент творилась у нее на душе.

Глава 14

– Что-то долго она, – Кристина нетерпеливо переминалась с ноги на ногу и хватала Нину за руку, чтобы посмотреть на часы.

– Всего на десять минут опаздывает, – спокойно ответила Соня и ударила рукой по воздушным шарам, которые магнитили к себе ее шевелюру.

Нина понаблюдала, как Сонины волосы рыжими паутинками тянутся к связке разноцветных шаров, и провела рукой по своим, надеясь, что с ними – короткими и непослушными – не происходит того же самого. Не хотелось бы в такой торжественный момент быть похожей на взбесившегося ежа.

– О господи, Кристин! – она отдернула руку, когда подруга в двадцатый раз за последние десять минут попыталась узнать время. – Секунд пятнадцать прошло с тех пор, когда ты последний раз проверяла.

– Долго, – захныкала совершенно не умевшая ждать Кристина. – Договаривались же на два часа.

– Она сегодня звезда, ей сегодня сам бог велел опоздать, – усмехнулась Соня, наблюдая за нетерпеливой подругой.

Нина вздохнула и посмотрела на потрескавшиеся голубые буквы над дверью. «Храм книг». Лучший в мире книжный магазин. Каждый, кто попадал сюда впервые, поначалу не мог скрыть снисходительной улыбки – храм книг, как же, тесная комнатушка не больше тридцати квадратных метров, густо заставленная стеллажами. Хорош храм. Но после недолгого общения с владельцем магазина любой начинал подозревать, что здесь, на первом этаже ничем не примечательного сталинского дома, нарушались законы физики – в «Храме книг» можно было найти любую книгу, даже самую редкую, никому не известную или всеми забытую. Хозяин магазина выслушивал покупателя, задумчиво кивал и спускался по лестнице в подвал, где находился склад – загадочное место, откуда выносились такие редкости и древности, что о складе этом местными книголюбами давно начали слагаться легенды. «Это какое-то волшебство», – восторженно говорил каждый покупатель, когда пожилой мужчина поднимался по лестнице с долгожданным томиком в руках. Поэтому за владельцем магазина давно закрепилось прозвище Волшебник. Закрепилось настолько прочно, что никто уже не помнил его настоящего имени, да и сомневался, что оно у него когда-то имелось. Разве у настоящего волшебника может быть обычное человеческое имя? Помимо волшебного склада имелась у хозяина магазина и суперспособность – он мог подобрать идеальную книгу для любого читателя. Стоило лишь прийти, поделиться возникшей в жизни проблемой, описать, что творится на душе, пожаловаться на плохой день или несчастную любовь, и Волшебник, выслушав внимательно, словно священник на исповеди, отправлялся гулять между стеллажами или скрывался за дверью в подвал. И каждый раз выносил такую книгу, которая помогала найти читателю ответы на все насущные вопросы, поднять настроение во время хандры и даже снять с души тяжесть надуманного греха. Многие книгочеи города обрели в лице Волшебника и друга, и наставника, и психолога.

Лиля же, как писательница и собирательница историй, нашла в нем еще и человека, который вдохновлял на творчество. «Он – моя муза», – восторженно сообщала она, стоило кому-то завести разговор о Волшебнике. Он, как никто другой, был знаком с местной историей и фольклором и мог дать фору любому архивариусу и краеведу. Именно отсюда росли ноги у слуха, что Волшебник бессмертен и знает историю города так хорошо, потому что лично присутствовал при всех здешних событиях и пятьдесят лет назад, и сто, и даже двести. Разумеется, горожане над этим слухом посмеивались, хотя ни один из них так и не решился озвучить два главных вопроса: сколько Волшебнику лет? И помнит ли хоть кто-нибудь его молодым? Все были уверены, что Волшебник выглядел одинаково и год назад, и десять, и даже тридцать.

– Вон она идет, – Соня кивнула куда-то в сторону, и Нина, вынырнув из мыслей, проследила в указанном направлении. – Эклеры тащит.

Счастливая Лиля приблизилась к подругам, готовая принимать их бурные овации.

– Поздравляем, Лилька, с выходом новой книжки, – перебивали друг друга Соня, Кристина и Нина.

Лиля кивала, попеременно прижимала к себе подруг одной рукой и всеми силами старалась удержать в другой блюдо с малиновыми эклерами – любимым десертом Волшебника.

– Вот тебе миллиард шариков, – Соня вручила ей свою связку. – Смотри, не улети.

Кристина захихикала и протянула еще одну.

– Весь район без шаров оставили? – усмехнулась Лиля, осматривая масштабы подарка.

– Ага, и соседний тоже, – Нина привязала свою треть шаров к столбу у магазина и взглядом подсказала Соне сделать то же самое. – Идем?

Они вошли в «Храм книг», где пахло пылью, старой бумагой и разогретой на солнце древесиной. Из-за прилавка вышел пожилой мужчина с густой седой шевелюрой и не менее густой и седой бородой. На нем был один из любимых пестрых кардиганов, которые он носил даже летом.

– Лилечка, поздравляю тебя! – нараспев проговорил он и заключил девушку в свои медвежьи объятия. – Шестая книга, шестая! Мне не терпится прочитать.

– Как-то пусто здесь, – удивленно огляделась Соня. – Я думала, Лилькины книжки популярны среди малявок.

– Не только среди малявок, – Волшебник, выпустив Лилю из объятий, выпятил грудь, совсем как гордый отец. – Половина Лилечкиных читателей – совершеннолетние. Те, кому хватило ума не растерять веру в чудеса, даже повзрослев.

– Или те, кто любит страшилки, – добавила Нина.

– Это одни и те же люди, – засмеялся Волшебник. – Сказки взрослеют вместе с человеком и становятся мрачнее и страшнее, совсем как сама жизнь.

– Тогда я не хочу взрослеть, – заявила на это Кристина.

– И правильно, не взрослей. Возраст навязывается нам обществом, и только тебе решать: превращаться в скучного взрослого или остаться мечтательным ребенком.

Лиля протянула Волшебнику блюдо с эклерами. Тот благодарно закивал и указал на пустой столик напротив входа, обычно заставленный новинками.

– Освободил для твоей книжки, – пояснил он, ставя на столик блюдо. – Но сначала отметим чаем с пирожными.

– Помощь нужна? – засуетилась Лиля.

– Нет-нет, я сам. А вы пока располагайтесь, – и он направился к двери за прилавком, где пряталась крохотная кладовая, но на полпути обернулся к Соне. – А пусто здесь будет недолго: я всем сообщил, что книжки привезут не раньше четырех. Так что через полтора часа здесь начнется аншлаг.

Он скрылся за дверью, а девушки расселись по своим местам у стола.

– О чем? – Кристина заговорщицки пихнула севшую рядом с ней Лилю и указала взглядом на прилавок, где стояли упакованные в серую бумагу стопки книг. – Да ладно, Лиль, сейчас-то уже можешь сказать.

Лиля загадочно улыбнулась. Она никогда не рассказывала о своих книгах заранее. Ни дедушке, ни Илье, ни девчонкам, ни даже Волшебнику. Весь творческий процесс проходил в строжайшей секретности, и сюжет становился известен всем – будь то лучшие подружки или малолетние поклонники, – лишь когда они брали прибывшую из типографии книгу в руки.

– Ой, а я сейчас угадаю, – оживилась Соня. – Она о… призрачном поезде на заброшенной станции?

– Нет, – мотнула головой Лиля.

– Об этой твари, которая каждое новолуние в лесу воет? – Нина с готовностью вступила в игру.

– Не-а.

– Про сгоревшую в старом театре актрису? – с горящими глазами предложила свою версию Кристина.

– Нет.

– Про хозяйку пещер? – вновь перехватила инициативу Соня.

Улыбка вмиг сошла с Лилиного лица, но усилием воли она вернула ее так быстро, что никто не заметил секундной перемены в настроении.

– Нет, не о ней. – Она перевела взгляд на Нину.

– Ну не знаю… Хотя нет! Знаю! Она про тех детишек, которые ушли в поход и не вернулись!

– Снова мимо, – к Лиле вновь вернулось хорошее расположение духа, и она, хитро сощурив зеленые глаза, с видом победительницы откинула с плеча отливающие золотом волосы.

– Сдаетесь?

– Как бы не так, – Соня подалась вперед, готовая хоть до вечера перечислять знакомые ей местные пугалки.

– Сдаемся, – торопливо вмешалась Кристина, отлично зная, что Соня ни за что не примет поражения и игра в угадайку может затянуться на сутки, а то и на двое.

– Она о девочке, чья тень однажды ожила.

– Ужас какой, – восторженно отозвалась Кристина. – Она ее убьет?

– Кто кого? – растерялась Лиля.

– Кто-нибудь кого-нибудь.

– Какая ты, однако, сегодня кровожадная, – улыбнулась Нина и повернула голову в сторону кладовки, откуда показался Волшебник с подносом, на котором позвякивал изящный фарфоровый сервиз.

– У нас прям королевский прием, – прокомментировала его появление Соня.

– А то. – Он передал свою ношу Лиле и, наблюдая, как она расставляет чашки и блюдца на столе, разорвал одну из бумажных упаковок, откуда вынул перевязанную жгутом стопку книг. – «Моя чужая тень», – прочитал он название и замер, разглядывая обложку.

– Нечестно! – запротестовала Нина. – Нам тоже интересно.

– Простите-простите, – мужчина торопливо перерезал ножницами жгут и взял из стопки пять книг. – Уже иду.

Он уселся на пустой стул и раздал девушкам по экземпляру. Все за столом задержали дыхание.

– «Моя чужая тень», – проговорила Кристина и провела кончиками пальцев по обложке, где лучезарно улыбалась юная балерина, за плечами которой притаилась белоглазая тень.

– Сначала пьем чай, – безапелляционно заявил Волшебник, и девушки как по команде отложили книги. – Зря, что ли, Лилечка столько эклеров напекла?

– Ой не зря, – плотоядно потерла руки Соня и первая потянулась к башне из пирожных.

– С вами весело, дорогие мои, но пора бы и делом заняться. Через час придут юные покупатели и разрушат магазин до основания, если не увидят на прилавке долгожданной новинки, – Волшебник поднялся из-за стола, Лиля следом за ним соскочила со стула. – Нет-нет, мне помощь не нужна, – он настойчиво усадил ее обратно. – Я не такой уж дряхлый, отнести посуду в каморку точно смогу. А уж книги тем более расставлю на стеллажах самостоятельно – это таинство, которое я не доверю даже тебе, Лилечка.

Он расторопно составил чашки обратно на поднос и удалился в каморку, заменяющую кухню.

– Что это у тебя на шее переливается? – с лукавой улыбкой спросила Соня, когда за Волшебником закрылась дверь.

Кристина аккуратно поправила кулон, белеющий на фоне смуглой кожи, и растянула губы в счастливой улыбке.

– Это моя Джали, подарок друга по переписке.

– Твоя Джали? – Нина склонилась над столом, разглядывая серебряную козочку. – Так что же, нам отныне величать тебя Эсмеральдой?

Щеки Кристины запылали румянцем, она едва не начала отмахиваться от подруг: мол, ну что вы, что вы, бросьте.

– Подарок, говоришь? Значит, вы все-таки встречались?

– Еще нет, но однажды может быть, – продолжала пылать от удовольствия Кристина, кончиками пальцев поглаживая козочку на груди. – Он ее в дневник вложил.

– Если ты – Эсмеральда, тогда кто же он сам? – Лиля отпихнула навалившуюся на нее Соню, разглядывавшую кулон. – Феб де Шатопер?

– Квазимодо, – ответила Соня и, поймав негодующий Кристинин взгляд, развела руками. – Ну а зачем еще ему прятаться?

– Ну а ты, Нин, – прервала назревающий спор Лиля. – Как у тебя дела? Как отпуск проходит?

Нина неопределенно пожала плечами:

– Да, собственно, никак. Дома скучаю.

В голове ее меж тем пронеслись тысячи мыслей. Она отвернулась от подруг, чтобы заглянуть в висящую на спинке стула сумку, – боялась, что проницательная Лиля считает с лица все секреты. Нина не могла рассказать девчонкам про Бруксу, про тетю Лиду, про картины – она больше всего на свете боялась, что тлетворное влияние вампирши перекинется на девчонок и те начнут медленно сходить с ума, совсем как ее собственное семейство.

Сегодня днем, когда Нина шла по подъездной аллее в сторону ворот, она заметила одиноко бродившую по лесу Тоню. Та медленно шагала по тропинке и тащила за собой на поводке куклу. Куклу. Тоня. Ее Тоня-динозавр, которая на дух не переносила всех этих пупсов и длинноногих Барби. Где она вообще ее взяла, куклу эту?

– Нин, ты там чего?

Голос Сони вернул Нину обратно в реальность. Она вздохнула и достала из сумки стопку фотографий:

– Помните, я вам про снимки рассказывала?

Девчонки разом подались вперед и принялись раскладывать фотографии на столе, словно пасьянс.

– Оказывается, Эля была копией твоей мамы, – Соня перебегала взглядом с одного изображения на другое. – Надо же, такое сильное сходство.

– Ну не сказать, чтобы прям сильное, – Нина пожала плечами. – Но да, они похожи. – Она взяла один из снимков и, наверное, в сотый раз за последнюю неделю посмотрела в глаза запечатленной на нем незнакомки. – А вот кем была женщина рядом с мамой, я понятия не имею.

– И тебе нужно это выяснить, – закончила за нее Лиля.

– Просто необходимо. Вопрос жизни и смерти, – едва не проговорилась она.

– Извини, Нин, но мы тут вряд ли сможем помочь, – Кристина с сожалением вернула снимок обратно на стол. – Этим фоткам сколько? Лет двадцать? Нас тогда и в помине не было, и знать ее мы не могли.

– Вы не могли, а ваши родители могли, – Нина вручила обратно отложенный подругой снимок. – Поэтому, – Соне и Лиле она тоже протянула по фотографии, – домашнее задание вам на сегодня: показать фотку родителям и спросить, видели ли они когда-нибудь эту женщину. Может быть, учились вместе или жили по соседству. Вдруг кто-то распознает в ней двоюродную племянницу троюродного дяди бабушкиной соседки.

Девушки послушно закивали и попрятали снимки в сумки. Кристина воспользовалась случаем, достала «Мою чужую тень» и открыла первую страницу. Лиля, не выдержав, все-таки встала из-за стола и пошла оказывать посильную помощь Волшебнику – складывать разбросанную по всему магазину упаковочную бумагу.

– Кстати, – Соня вновь подалась вперед, на этот раз к Нине. – А вы с Элькой, оказывается, тоже были похожи. Надо же, я никогда не замечала.

– Перестань так пялиться, ты меня нервируешь, – отстранилась от нее Нина. – И ни фига мы не похожи, разве что цвет глаз одинаковый, Измайловский. От папы достался.

Соня внимательно сощурила глаза и придвинулась еще ближе.

– Перестань, а то сейчас тресну, – не выдержала Нина.

– Боже мой, вот она! Моя любимая книга!

Нина с Соней вздрогнули и повернули головы к Кристине. Та сияла от счастья и нежно прижимала к груди книжку, совсем как плюшевого медведя. Лиля, заинтригованная, вернулась к столу.

– Я прочитала только несколько страниц, но это любовь с первого взгляда, – восторженно щебетала Кристина, с восхищением глядя на Лилю. – Лилечка, ты гений! Я тебя обожаю.

Та в ответ просияла.

– Лилечка, я тебя тоже обожаю, – Нина повернулась к стоявшей за спиной подруге. – За «Ведьму старого дома».

– Ну, раз уж у нас тут минутка всеобщего обожания, – не осталась в стороне Соня, – я тоже признаюсь: мое сердце целиком и полностью принадлежит «Художнику мрака», и это, дорогие мои, на века.

Лиля удивленно приподняла бровь, разглядывая улыбающихся девчонок:

– То есть вы хотите сказать, что у каждой из вас есть фавориты среди моих книг?

– Да, это так.

– Каемся.

– Прости нас.

– Хм-м-м, – Лиля задумчиво подняла взгляд к потолку. – Даже не знаю, как на это реагировать – оскорбиться или возгордиться.

– Возгордись, – подсказала Кристина, не переставая прижимать к груди «Мою чужую тень».

– Окей, – легко согласилась Лиля и отвернулась, готовая дальше собирать бумагу среди стеллажей, но ее остановила Соня:

– И все-таки, Лиль, признайся: как можно было написать «Пепел, угли… призрак» в шестнадцать лет? Что за магия такая?

– Да, Лиль, – подхватила Кристина. – Почему ты никогда не рассказываешь, как выдумываешь свои страшилки? Откуда они берутся?

– Да, Лиль, расскажи, – поддержала подруг Нина. – Мы что, зря с тобой столько лет дружим?

Лиля усмехнулась и легонько шлепнула Нину по плечу.

– Может быть, когда-нибудь и расскажу. Лет через двадцать.

Нина вышла из «Храма книг» и огляделась. Пару часов назад город изнывал от жары: воздух напитался морскими испарениями так сильно, что казался соленым на вкус, а асфальт мог в любую минуту зашипеть, точно раскаленная сковорода. Но за минувшие два часа будто некто невидимый сменил декорации, и, выйдя из книжного, Нина неожиданно попала в осеннюю хмурь. Купол голубого неба теперь был серым, а сам город – угрюмым и неприветливым. Холодный ветер, до этого трепавший связки шаров, радостно вцепился Нине в волосы. Она поежилась и отступила в сторону, освобождая путь женщине и ребенку, воодушевленным предстоящей встречей с любимой писательницей. Дверь за ними закрылась, и Нина с тоской посмотрела сквозь витринные окна на Лилю, окруженную малолетними почитателями. У стеллажа с новинками и бестселлерами Соня выбирала книжку на вечер, а Кристина, оттащив стул в дальний угол, с головой погрузилась в новую сказку. Нине больше всего на свете хотелось вернуться в этот полный шума и света магазинчик, но она усилием воли заставила себя шагнуть прочь от «Храма книг» и побежать в сторону остановки, куда, громко грохоча колесами, уже приближался трамвай.

Она все-таки попала под дождь. Под самое его начало, когда крупные тяжелые капли кляксами растекаются по асфальту и лупят прохожих по макушке, словно с балконов верхних этажей шкодливые дети кидаются шариками с водой. Нина поймала парочку таких клякс, прежде чем забежала в подъезд, вечно пахнувший свежевымытыми деревянными полами. Подгоняемая раскатами грома, она взбежала на второй этаж и постучала в пухлую, обитую дерматином дверь.

– Промокла? – придирчиво осмотрела гостью няня Агата, пока та протискивалась сквозь узкий коридорчик.

– Нормально, – Нина потрясла головой, сгоняя с волос дождевую воду. – Совсем немножко зацепило.

– Идем, чаем с вареньем напою, – старушка подтолкнула ее в сторону кухни, где из висевшей над столом люстры с огромным зеленым абажуром уютно разливался свет. – Я уж думала, ты сегодня не придешь. Больно погода к вечеру испортилась.

– Когда меня пугал дождь? – улыбнулась Нина, принимая из морщинистых рук граненый стакан в подстаканнике.

– Ты, может, голодная? У меня суп есть щавелевый, – няня Агата, усаживаясь, махнула рукой на плиту.

– Я сегодня съела, наверное, штук двадцать Лилькиных эклеров и в ближайшие полгода вряд ли проголодаюсь, – усмехнулась Нина и, поджав губы, отпихнула от себя вазочку с вареньем. – Малиновых. Ты сама как? Все хорошо? Починили холодильник? – Нина оглянулась на дребезжащий агрегат в углу комнаты.

Няня Агата вздохнула, не сводя глаз с гостьи.

– Иногда поплакать бывает полезно, Нин. Это не показатель слабости, это знак того, что душа не очерствела.

– Да уж наревелась на жизнь вперед, – тихо ответила девушка. – Удивительно, что не захлебнулась собственными слезами. – Она отставила стакан и из висевшей на спинке стула сумки достала снимок. – Я чего хотела-то… – Тебе знакомо лицо женщины на фото?

– Рядом с Анечкой которая? – няня Агата натянула на нос очки, всегда висевшие на груди на цепочке. – А как же, знаю. Это подружка ее, Марго. Давненько я ее не видала. Она, если я правильно помню, уехала отсюда лет двадцать назад, – старушка глянула поверх очков на Нину. – Девятнадцать.

– Марго была маминой лучшей подругой?

– Подругой была, да, но не лучшей. Лучшей была Лида Измайлова, тетя твоя. Они вместе учились в университете, были неразлейвода. Именно так твой отец с Аней и познакомился, благодаря сестре.

– Марго сразу после маминой смерти уехала?

– Почти сразу.

– Почему?

– Да бог знает. Может, от грустных воспоминаний убегала.

– И папа к ее отъезду руку совсем не приложил? – не скрывая скепсиса в голосе, проговорила Нина.

Няня Агата вздохнула и отложила фотографию.

– Нет, не приложил. Вряд ли он мог вынудить ее уехать против воли. Не буду скрывать, Виктор был против вашего с ней общения. Сразу после похорон прямо так и сказал: «Чтобы я тебя на пороге своего дома не видел и к девочкам не смей приближаться». Но чтобы заставить переехать… Нет, Нин. Думаю, она сама так решила.

– Почему папа так ее не любил? – Нина взяла снимок со стола и посмотрела на довольное лицо незнакомки.

– Не знаю, – неуверенно ответила собеседница. – Откуда мне знать? Не знаю, даже не спрашивай! – завозмущалась вдруг она.

Нина окинула няню настороженным взглядом:

– Ладно. Но фамилию ее ты помнишь?

– То ли Орешникова, то ли Орехова, то ли Орешовская. Что-то в этом духе.

– Ясно, – Нина обреченно отшвырнула фото. Найти Маргариту то ли Орехову, то ли Орешкину, то ли Фундукову в каком-то-незнамо-каком городе – хороша задача. – Придется все-таки папу пытать, – проговорила она тихо самой себе, но няня Агата расслышала и оживилась.

– Не вздумай! – Она схватила Нину за руку, заставив тем самым заглянуть себе в глаза. – Папе твоему нельзя напоминать про супругу-покойницу. Тебя что, жизнь совсем ничему не учит?

Нина успокаивающе похлопала няню по мягкой руке:

– Ничего с ним не случится. Побесится и заговорит, куда денется? Двадцать лет от темы увиливал. Все, хватит. Настало время рассказать правду.

– Правда бывает очень горькой, Ниночка, – покачала головой старушка. – Страшно жить с такой правдой.

– Страшно жить без нее, – взорвалась Нина. – Как слепой котенок: тычешься вокруг, тычешься, а толку никакого, потому что все вокруг вдруг решили, что они лучше знают, что для меня лучше. Отличная перспектива – помереть в счастливом неведении. Нет, няня, уж лучше правда, какой бы горькой она ни была. Поверь мне, не знать намного страшнее.

Полные плечи старушки поникли, словно под тяжестью невидимого груза. Она задумчиво посмотрела в окно, за которым плакал дождь, и едва слышно заговорила:

– Твоя мама пыталась тебя убить.

Нина, ошарашенная, уставилась на собеседницу.

– Да, Нин. Такова твоя горькая правда. И наша. Мы с твоим отцом решили, что лучше тебе об этом не знать, но ты права: не нам решать, что для тебя лучше, – она поглядела на онемевшую от шока Нину и в очередной раз вздохнула. – Странности за Аней мы впервые заметили, когда она тобой беременная была. Вроде ничего из ряда вон не делала, но стала похожа на… бесноватую, что ли. Эля начала ее бояться, отказывалась один на один оставаться, жаловалась: «Мама с ножами играет, острыми, а я не хочу с ними играть, они пальчики режут». Виктор к доктору обратился, к психованному… Тот посоветовал Аню в минуты обострения запирать, чтобы дочь не пугала. В больницу класть не хотел, в положении она все-таки. Он был уверен, что это на нее гормоны беременности так действуют, что все пройдет, как только она от бремени разрешится. Виктор его совета послушал, на дверь спальни повесил замок. Аня не возражала. Она как будто понимала, что опасна для Эли, поэтому покорно проводила часы взаперти: читала, вышивала, фотографии свои старые подолгу рассматривала. И вот настал долгожданный день – Аня родила. Чудесную здоровую девочку, еще одну сероглазую Измайлову, – няня Агата улыбнулась проблеску приятных воспоминаний. – И, как и предсказывал доктор, сразу пошла на поправку. Все вздохнули с облегчением, гормоны перестали сводить бедняжку с ума. Но то оказалось затишье перед бурей. Через месяц после родов Аня попыталась задушить тебя подушкой. Спасибо господу богу, что в этот момент в комнату вошла Эля и, испугавшись, завопила на весь дом. Мы с Виктором сразу же примчались. Благо ты не пострадала, только испугалась сильно и оттого горько плакала. Виктор схватил жену в охапку и оттащил в спальню, где на двери все еще висел замок. Позвонил врачу и рассказал о случившемся. Тот пообещал приехать, как только освободится. Освободился он через три часа. Когда мы отворили запертую дверь, Ани уже не было в живых. Она наглоталась таблеток, которые пила после родов. Видимо, осознала, что натворила. На похороны Виктор не пошел, он ее так и не простил. Даже смерть не смогла искупить ее вину. Все фотографии Анины сжег, мне лишь парочку удалось припрятать, чтобы вам с Элей отдать, когда подрастете. Все-таки мать она вам, какая бы ни была. А Виктор… Виктор никогда ее и не простит. Двадцать лет прошло, а имя первой жены до сих пор в его глазах воскресает обидой на то, что попыталась отнять у него дочь, – няня Агата взяла притихшую Нину за руку. – Не издевайся над отцом, Нин. Он и так все эти годы живет с тем, что сотворила его любимая женщина. Не смей вынуждать его снова все это переживать.

Нина сомкнула веки, сжала челюсти. Задышала медленно и глубоко. Сейчас было важно взять себя в руки. Хотела правды? Вот она, получай. Считала себя достаточно взрослой и стойкой? Так не раскисай. Сейчас не время. Потом оплачешь свою несправедливую долю. Она распахнула глаза и посмотрела на скрытое камерой лицо на фото.

– А что, если я скажу, что маму свела с ума не болезнь? Что все несчастья нашей семьи связаны между собой? Смерть Эли, сумасшествие мамы, автокатастрофа, которая унесла жизни тети Лиды и дяди Артема, – все это звенья одной цепи. Женщин рода Измайловых намеренно сводят с ума, заставляют убивать и кончать жизнь самоубийством. Папину сестру, папину жену. Только Эле удалось противостоять установке «убей», она предпочла наложить на себя руки, не забрав с собой на тот свет кого-то из близких. Во всем случившемся нет вины этих женщин, они такие же жертвы. Хотя нет, не такие же. Им пришлось намного хуже, потому что она заставляла их убивать тех, кого они любили.

– Кто она, Нин? О ком ты говоришь? – растерялась старушка.

– Брукса, – спокойно ответила она.

– Брукса? – ахнула няня Агата. – Нина, Ниночка, что ты такое говоришь? Ужасы какие…

Нина схватила стакан, поднялась и вылила в раковину остывший чай. Открыла воду и принялась отмывать засохшие на стенках чайные разводы. Она больше не могла сидеть на месте. Хотелось что-то делать, куда-то бежать, с кем-то сражаться.

«Эта тварь перебила всю мою родню, и будь я проклята, если позволю убить еще хоть кого-то», – стучало в голове.

– Нин, – жалобно позвала старушка.

Нина выключила воду, поставила стакан на сушилку и вернулась на свое место. Сказала «а», говори и «б».

– Женщин нашего рода преследует Брукса. Перед смертью ее видела Эля, она записала для меня послание на кассете. А тетя Лида нарисовала ее на картине, очень похоже, прямо точь-в-точь…

– Нин…

– Тетя Лида, мама, Эля – все они вели себя странно перед смертью, это не может быть совпадением.

– Нин…

– Ты бывала на кладбище искупления? Да там Измайловым целый гектар выделен, администрация уже должна нам скидку делать как постоянным клиентам.

– Нин… – няня Агата дотронулась до ее плеча, прекращая словесный поток. – Что значит «точь-в-точь»? Откуда ты знаешь, как она выглядит?

Нина спокойно посмотрела в помутневшие глаза старушки.

– Потому что я тоже ее видела. Я – ее следующая жертва.

Няня Агата в ужасе прижала ладони ко рту.

– И что же делать?! Как же быть?! – паника исказила ее всегда спокойное выражение лица. – Ты папе рассказывала? Что он говорит?

– Ничего я не рассказывала, он все равно не поверит. Я тоже Эльку за чокнутую приняла, когда ее признание на кассете впервые увидела. Если расскажу папе про женщину с копытами вместо ног, и суток не пройдет, как окажусь в психушке. У меня, в отличие от мамы, смягчающих обстоятельств в виде беременности нет.

– И что же делать? – слезно повторила вопрос няня Агата.

– Сама как-нибудь справлюсь.

– Сама? С Бруксой? – ужас на лице няни нарастал с каждой минутой.

– Я знаю наверняка, с кем имею дело. Это должно помочь.

– Как?

– Этого пока не знаю. Но у меня, судя по всему, есть немного времени, прежде чем я сойду с ума и начну кидаться на окружающих, и я намерена потратить его с пользой.

– Ой, Ниночка, в опасную авантюру ты ввязываешься, – осуждающе закачала головой няня Агата. – Брукса – это воплощение зла, дитя ада. Что ты, девчонка сопливая, можешь против нее?

– А вот и посмотрим, – воинственно проговорила Нина, посмотрев в сторону озарившегося молнией окна.

– Ниночка, умоляю тебя, – затараторила старушка, перекрикивая загудевшую от грома хрустальную посуду в серванте. – Держись от нее подальше, не подпускай слишком близко. И самое главное – сделай все возможное, чтобы она не попала в дом. Эта бестия людей с ума сводит, они начинают страшные вещи вытворять!

Нина на это лишь усмехнулась: мол, а то я не знаю.

– Не ухмыляйся мне тут! – разозлилась няня. – Вот не посмотрю, что ты здоровая каланча вымахала, надаю по заднице по старинке.

– По какой старинке? – не сдержавшись, уже по-доброму засмеялась Нина. – Ты на нас с Элькой не то что руку – голос ни разу не повысила.

– Никогда не поздно начать, – ответила на это старушка. – Не нравится мне, что ты несерьезно к такому страшному делу подходишь. Опасно это.

– Я знаю, няня, знаю, – примирительно сказала Нина и ласково сжала пухлое плечо. – Поверь мне, более серьезно к этому относиться просто невозможно.

Няня Агата, вздохнув, кивнула: верю.

– Нужно выяснить, почему именно мы, – задумавшись, Нина принялась грызть ноготь на большом пальце. – За что Брукса так возненавидела Измайловых, что истребляет нас уже несколько поколений? Почему вновь и вновь возвращается, даже десятилетия спустя? Мы для нее как магнит.

Няня задумчиво пожевала морщинистые губы:

– А может, магнит не вы?

Заинтересованная, Нина повернула к ней голову.

– Может… – продолжила развивать мысль собеседница, – магнит – это ваш дом?

– Измайловский особняк?

– Или, – закивала няня, – то, что в нем находится? Некий предмет, который для нее точно огонь для мотылька. А вы, – она оживилась, будто сложила сложный пазл. – А вы просто побочный эффект. Она сводит с ума всех вокруг, «выпивает жизнь», понимаешь? Сумасшествие от ее присутствия всегда ведет к смерти, но это не значит, что сводить с ума – ее цель. Возможно, она пытается что-то найти в особняке, но безуспешно. Поэтому возвращается раз за разом, постепенно сводя с ума всех вокруг. Вот только… – запнулась она. – Что она ищет? Что за предмет такой неимоверной силы?

– Кукла, – вскрикнула Нина. – Проклятая забугорная кукла Антонии! Это ведь одна из городских легенд, которые никто не воспринимает всерьез. Что, если Антониа действительно привезла из Бразилии куклу вуду, которая приманивает к себе местную ведьму?

– Значит, нужно найти эту куклу, – от радости, что все так легко решилось, няня Агата едва не захлопала в ладоши. – Найти и уничтожить.

Нина, довольная, посмотрела на плачущее окно. Найти куклу. Что ж, похоже на план.

Кукольница

Наташа вяло ковыряла вилкой жаркое и бросала унылые взгляды в окно, за которым шел серый дождь. Напротив нее на материнских коленях сидел маленький братик и звонко стучал вилкой по тарелке, вызывая довольную улыбку на материнском же лице. Маленьким все всегда сходит с рук. Если бы Наташе вздумалось молотить приборами по дорогому итальянскому фарфору, ее бы вмиг лишили десерта. А Олежке позволялось все. Такой везучий малыш. Вот и няня его любимая была рядом, а любимую Наташину гувернантку изгнали из Измайловского особняка, словно какую-то преступницу. И самое обидное, что виновата в этом была сама Наташа. Ведь если бы она молчала, как просила Жаклин, если бы не хвастала перед матерью новой куклой, Жаклин сейчас была бы рядом и наверняка нашла бы веселое занятие для них двоих, даже в такой хмурый день.

Девочка тяжело вздохнула, удрученная собственными мыслями. Мама взглянула на нее поверх детской макушки. Она отлично понимала, о чем думает дочь. Понимала, но с утра не проронила ни слова: то ли наказывала непослушное чадо молчанием, то ли не могла подобрать нужных фраз. Наташа еще раз тяжело вздохнула.

– Пей чай, – вот и все, что смогла сказать дочери Вера.

Наташа подчеркнуто аккуратно положила рядом с тарелкой вилку – не то что шумный Олежка – и сделала глоток горячего чая. Обожгла губы, но виду не подала. Сделала еще глоток. «Вот возьму и весь рот сожгу, чтобы молчать рыбой, совсем как ты», – она мысленно послала матери угрожающие сигналы. Но Вера была слишком поглощена младшим ребенком, чтобы пытаться прочитать угрозы в прозрачных глазах дочери.

В натопленную комнату вихрем ворвался старший Измайлов и принес на одежде запах воды и ветра. Он сел на свое место во главе стола, достал из-под тарелки накрахмаленную салфетку и вытер мокрое от дождя лицо.

– Еще сорок шесть с утра, – невнятно сообщил он, не отнимая салфетку от лица. – Сорок шесть. Какой кошмар.

Его супруга замерла, словно от пощечины.

– А врачи? Что говорят врачи? – и, заметив, как муж пожал плечами, затараторила: – Следить за состоянием лошадей – их работа, за которую, к слову, они получают огромные деньги. А они разводят руками, когда за два дня умерло сто лошадей?

– Сто тридцать восемь, – севшим от усталости голосом поправил супруг. – Сто. Тридцать. Восемь, – в его глазах блеснули слезы.

Наташа, впервые увидевшая плачущего отца, сжалась, не смея пошевелиться.

– Врачи бессильны. Говорят, все поголовье заразилось какой-то неизвестной болезнью.

– Все поголовье? – ахнула Вера. – И что это значит? Что все они вымрут? Не останется ни одной лошади?

Петр устало уронил голову на сложенные на столе руки.

– Мы разоримся, – дрожащим голосом прошептала Вера.

– Не разоримся, – Глава семейства вмиг преобразился: выпрямил спину, расправил плечи, в глазах не осталось и следа отчаяния. – Даже если умрет последний скакун, мы не разоримся.

Наташа невольно приосанилась, гордая за отца, которого не могло сломить ни одно испытание. Вера же, напротив, приуныла: глаза наполнились слезами, и она посильнее прижала к груди сынишку.

– Это все она, Петя, все из-за нее. Внезапный падеж скота – верный признак ведьмовской порчи. Это только начало, вот увидишь. С лошадей все только начинается. Дальше смерть будет так же массово косить детей, – она уткнулась лицом в светлые Олежкины волосы и жалобно шмыгнула носом, гася подступающие рыдания. Но вдруг притихла, подняла голову и расширенными от ужаса глазами уставилась на дочь. – Куда делась кукла?

Девочка вновь испуганно сжалась. Мама вспомнила куклу, это не к добру.

– Наташа, куда ты дела куклу? – громче и настойчивее повторила Вера.

– Выкинули, – прошептала девочка, опустив голову.

– Куда выкинули? – наливалась гневом мать, отчего Наташе хотелось сделаться меньше и незаметнее. Настал ее черед шмыгать носом.

– Вера, – вступился за дочь Петр, но его прервала Аглая, няня Олежки.

– Вера Николаевна, я ее в ручей выкинула. В городе говорят, что ведьмы воды боятся, поэтому их… ну… это… топить положено, – шепотом проговорила она, чтобы не услышали дети. – Вот я и решила, что куклу нужно тоже утопить, от греха подальше. Забрала и выбросила в ручей. Наташа не знает, где именно.

Вера перевела взгляд с няни на плачущую дочь:

– Это правда? Ты не знаешь где?

Девочка, страшась материнского гнева, закивала.

– Хорошо. Это ты правильно придумала, Аглая, – похвалила Вера няню и облегченно вздохнула, словно отступивший страх позволил наконец задышать полной грудью. Она набрала в десертную ложечку земляничное варенье, и Олежка, как птенчик, с готовностью разинул рот.

Петр же с жалостью смотрел на трясущиеся Наташины плечи, и сердце его сжималось: как же стыдно бедняжке, слез сдержать не может. Но плакала юная Измайлова не из-за обуявшего ее чувства вины за то, что именно она привела в дом зло, а от жалости: было просто варварством оставить такую красивую куклу лежать на дне холодного ручья.

Глава 15

Из дневника Нины Измайловой:

Педиофобия. Наверняка хорошо известный вам, дорогой Семен Витальевич, термин. Я не поленилась и нашла его в словарях, благо полки нашей домашней библиотеки ломятся не только от художественной литературы. Боязнь кукол. Очень распространенное, как в них утверждают, явление. Свойственное, как правило, детям, у взрослых встречается реже. Знаете, Семен Витальевич, я думаю, взрослые врут. Педиофобия с возрастом не исчезает, разница лишь в том, что половозрелому, в отличие от ребенка, стыдно в этом признаться. Почему люди боятся кукол? Ведь это всего лишь уменьшенные копии детей. Пупсы нужны, чтобы развить симпатию и навыки ухода. Куклы с внешностью детей постарше – чтобы учиться быть другом. А модные нынче Барби – длинноногие улыбчивые красавицы – должны с младенчества взращивать у девочек чувство неполноценности, чтобы в будущем получить неуверенных в себе женщин, тоннами скупающих косметику и терпящих болезненные процедуры в салонах красоты.

Так почему же каждый из нас затылком ощущает пристальный взгляд, когда поворачивается к кукле спиной? Или по возвращении в комнату пытается понять, не поменяла ли та позу? Почему создания, нам подобные, часто вызывают неосознанный страх? Это ли не признание, что человек опасен даже в уменьшенном и пластмассовом виде? Или интуиция нашептывает, что куклы намного страшнее даже своих живых прототипов?

Моя няня никогда не любила кукол. Каждый раз, войдя в детскую, она осеняла крестным знамением каждый угол. Она называла кукол «вместилищем для всяких». Мы с сестрой никак не могли понять, для каких таких «всяких», и однажды Элька не выдержала и распотрошила одну, чтобы проверить, что за «всякий» прячется внутри. Кукла оказалась полой. Мы, довольные, побежали к няне Агате:

– Видишь? Пусто!

– В том-то и проблема, – перекрестила изуродованного пупса наша няня. – Сегодня пусто, а завтра…

Нина выключила воду, кинула зубную щетку в стаканчик и поглядела на себя в зеркало – бессонные ночи все-таки оставили круги под глазами. Вот и сегодня она просыпалась каждые полчаса от звуков скрипки за стеной. Хотя правильнее будет сказать – фантомных звуков скрипки, ведь стоило открыть глаза, как игра прекращалась и казалось невозможным отличить реальность от навязчивых образов из сна.

– С каждым днем все больше становлюсь похожа на панду, – сообщила она своему отражению. – Вот и чудесно, все любят панд.

Нина уложила челку набок и взъерошила ежик на макушке.

– Когда вы успели так отрасти? – упрекнула она свои волосы. – Давайте-ка, ребята, притормозите, а то такими темпами через месяц придется косы заплетать.

«Записаться на стрижку», – мысленно добавила она пункт в свой список дел. Взглянула на погрызенные ногти с вечно облупившимся лаком, на этот раз желтым: «Купить средство для снятия лака». Растянула на себе мятую домашнюю футболку.

– И так сойдет, – прокомментировала голосом Вовки из Тридевятого царства и, напевая на ломаном итальянском популярную песню, вышла из ванной в предвкушении вкусного завтрака. Даже до восточного крыла дома долетали умопомрачительные ароматы Юлькиных сырников.

У двери в Элькину спальню Нина замерла.

– Что за… – протянула руку и дотронулась до глубоких царапин на поверхности.

Услышав знакомое цоканье по паркету, заглянула за угол коридора. По лестнице спускались Ваня с Альфом. Не только Нину манили запахи из кухни.

– Эй вы, двое, – мальчик с псом повернули головы на зов. – Идите-ка сюда, – она поманила их рукой и, убедившись, что те послушно двинулись следом, вернулась к Элиной спальне.

– Признавайтесь, чьих рук дело? – она указала на испорченную дверь и для солидности скрестила руки на груди: со мной, мол, шутки плохи. – Или лап? – добавила она.

Ваня и Альф с недоумением уставились на дверь.

– Ты о чем, Нин?

– Об этом, – она ткнула пальцем в дверь, искромсанную на уровне ее плеч. – Кто, а главное – зачем? Ох и влетит же вам от папы!

– Да о чем ты? – брат поднял на Нину удивленный взгляд. – За что влетит?

– За царапины! – Нина раздраженно треснула ладонью по изуродованной двери. – Это вы чем ее так? Ножницами? Или когтями?

– Какие царапины? – Ваня подошел к двери вплотную, разве что не уперся носом. – Ничего не вижу.

– Ты издеваешься? – она возмущенно поглядела на брата, затем опустила взгляд на Альфа. Выражение собачьей морды было таким же, как у Вани: пес явно не понимал, чего от него хотят.

– Где? – настойчиво повторил мальчик и провел ладонью по двери, будто пытался нащупать то, чего не мог увидеть.

– Царапины, – уже не так уверенно повторила Нина. – Ты не видишь здесь царапин?

– Не вижу, – Ваня отступил назад и тщательно осмотрел дверь со стороны. – А ты что, видишь? – настала его очередь удивляться.

– Нет, – соврала Нина и, обняв брата за плечи, двинулась в сторону лестницы. – Показалось. Видимо, свет так упал.

– А вот и самые голодные пожаловали, – прокомментировала Юля появление Нины, Вани и Альфа.

Она торопливо составила друг на друга грязную посуду и перенесла со стола в раковину.

– На завтрак сегодня ваше любимое, – она взглядом указала на тарелку, полную сырников. – К ним сметана, мед, сгущенка и варенье в ассортименте. Правда, ассортимент в подвале, и пойдет за ним тот, кого не устроит мед, сгущенка и сметана.

– Устроит, – хором ответили Нина с Ваней и расселись по привычным местам.

– Завтрак готов! – завопила Юля, высунувшись из кухни.

Через минуту семейство было в сборе. Юля проследила, чтобы никто не остался без положенной ему порции, и лишь тогда принялась за еду. Нина удивленно уставилась на мачеху, с аппетитом уплетающую завтрак.

– А кто ел до нас?

– Что? – спросила Юля с набитым ртом.

– Кто-то ел до нас, – повторила Нина. – Когда мы с Ваней пришли, ты убирала со стола грязную посуду. Кто-то же с нее ел. Кто?

Юля, задумчиво жуя, посмотрела на сына. Может, хотя бы ты объяснишь, чего она ко мне прицепилась?

– Нин, – Нина нехотя перевела взгляд с мачехи на отца, – ты когда собираешься картины по местам развесить? Надоело уже о них спотыкаться. Давай-ка сегодня этим займись, хорошо?

Она взглянула на воинственно насупившуюся Тоню. Все-таки на нее свалила, чертовка!

– Хорошо, – сквозь зубы ответила Нина и запихнула в рот обмазанный медом сырник.

– Нин, – окликнула ее хитро улыбающаяся сестренка, – отгадай загадку: как зовут наполовину женщину, наполовину лошадь?

Нина перестала жевать. Пробежалась ошарашенным взглядом по одинаково улыбающимся лицам и с трудом проглотила остатки сырника, который вдруг превратился в кучку битого стекла.

– Думай, – со зловещей улыбкой уговаривала Тоня. – Это легко. Ты точно знаешь.

Нина махнула головой: не знаю.

– Сверху женщина, снизу лошадь, кто же она? – настаивала сестра.

– Не знаю, – выдохнула Нина. – Кто?

– Кентавриха, – выкрикнула Тоня и, довольная, засмеялась.

Нину потряхивало после Тониной загадки. Она с трудом запихала в себя порцию сырников, залила их сверху безвкусным чаем и на ватных ногах отправилась в гостиную. Уселась на полу и раздвинула стеклянные дверцы шкафа, за которыми годами покрывались пылью семейные фотоальбомы. Выбрала самый тяжелый и объемный, уместила на коленях и открыла. Маленький серый комочек соскользнул со страниц и упал на пол. Нина вслепую нащупала его рядом с ногой, подняла и осмотрела – цветок дикой розы. Засохший и выцветший. Она брезгливо, будто держала пальцами ядовитое насекомое, положила розу на подлокотник ближайшего кресла, вытерла пальцы о ковер и продолжила листать альбом.

«У тебя не получится сбить меня с толку, – злорадно подумала она. – Хочешь отвлечь, поищи способ понадежнее».

– Прости меня, пап, но это не просто моя прихоть, – оправдывала себя Нина, пока шла в сторону кабинета, где отец расслабленно полулежал на кушетке с книгой в руках. – Что делаешь? Читаешь? – поинтересовалась она, без стука протиснувшись внутрь.

Он молча продемонстрировал обложку.

– Рассказы Чехова? Ты разве не выучил их наизусть? – усмехнулась она и, не дожидаясь приглашения, уселась рядом.

– Уже почти, – он с готовностью отложил книгу. – Что это у тебя?

Нина водрузила на отцовские колени пахнущий пылью альбом.

– Я тут недавно осознала, что ничего не знаю о своих предках, – и, перехватив удивленный взгляд, пояснила: – Ничего, кроме общеизвестного. Вот, например, какой была баба Тоня? Да, она была бразильской красавицей, которую привез в наши земли супруг, но какой она была? Что любила, чем увлекалась, с кем дружила? Она умерла задолго до моего рождения, я совсем ничего о ней не знаю.

Отец грустно улыбнулся и перелистнул альбом.

– Мама хоть и сменила свое экзотическое имя на славянскую «Тоню», но до конца жизни оставалась Антонией. Пела песни на португальском, обожала танцевать и гордилась заморским происхождением. Всегда мечтала вернуться однажды на родину и показать нам с Лидой и Темой статую Христа Спасителя. Увы, этому не суждено было сбыться, – он замер, рассматривая свадебное фото, на котором смуглая красавица-брюнетка держала под руку блеклого блондина. – Отец безумно ее любил, готов был все сокровища мира к ее ногам кинуть. Но отвезти обратно в Рио не смог. Хотя, скорее, не хотел. Мне кажется, он боялся, что, стоило бы ей оказаться в привычных декорациях, она тут же упорхнула бы. Вот и держал в этом городе до самой смерти, как прекрасную птицу в клетке.

– Она ведь рано умерла, ей и пятидесяти не было. Что случилось?

– Пожар, – коротко ответил отец. – Случился пожар.

– Они вместе погибли?

– Вместе. По официальной версии, ночью от огня в камине отскочил уголек. Пламя от загоревшегося ковра перекинулось на шторы, затем на мебель. Выбраться из пылающей комнаты им не удалось.

– А по неофициальной? – перед глазами Нины тут же возникло надгробие с именем «Измайлова Антонина Эдуардовна» на кладбище искупления.

– Выбраться из горящей комнаты пытался только мой отец, его обгоревшие останки нашли рядом с запертой дверью. Мама же лежала на кровати и даже не пыталась сопротивляться огню. А под обгоревшим матрасом пожарные нашли ключ от двери, – он с грустью поглядел на дочь.

– Оу, – поняла Нина. – Она его туда спрятала? Значит, пожар не был несчастным случаем?

– Как и все, что происходит в нашей семье. «Слишком много убийств и самоубийств на квадратный метр», – со вздохом напомнил он ее же слова.

– А прабабка с прадедом? Вера с Петром? Только не говори, что и они…

– Что ж, тогда промолчу.

– Там тоже несчастный случай? – с нажимом проговорила Нина.

– Нет, там неприкрытое убийство. Вера страдала от деменции, была сильно не в себе. Когда ей перевалило за пятьдесят, мы начали замечать нетипичную для нее забывчивость. С каждым годом становилось хуже. Врачи разводили руками – такое, мол, не лечится, учитесь с этим жить. Жить с этим пришлось около десяти лет, пока разум ее окончательно не померк. В итоге она зарезала мужа ножом и повесилась.

– Боже мой, это какой-то кошмар, – Нина ошарашенно наблюдала за отцом, перелистывающим толстые альбомные листы. – Какое же у нас кровожадное семейство! А дальше? Родители Петра? Андрей и…

– Акулина, – подсказал папа. – Нет, там ничего кровожадного не было. Акулина, к сожалению, умерла молодой, но ничего загадочного в ее смерти не было – огромное количество женщин в то время умирало в родах. А супруг после ее смерти прожил без малого тридцать лет, умер от туберкулеза, с которым долго, но безуспешно боролся.

– Петр и Вера, – прошептала Нина и склонилась над альбомом, со страниц которого на нее смотрели прадед с прабабкой – высокий плечистый мужчина во фраке и миловидная блондинка в полосатом платье, сшитом по моде тех времен. С виду обычная супружеская пара, но именно при них произошло то роковое событие, которое воскресило из мертвых абсолютное зло.

* * *

Значит, точка отсчета – Петр и Вера. При них город потрясло одно из самых знаменательных событий – массовый падеж измайловских скакунов.

Потеряв огромные деньги, Измайловы потерпели финансовый крах. Некогда самое богатое семейство в округе сильно сдало свои позиции, и горожане – кто с сожалением, кто со злорадством – пророчили им полное разорение и голодную смерть. Но горожане, в массе своей малообразованные, не учли, что потерпевший крушение корабль Измайловых пойдет на дно не в одиночестве, а потянет за собой целый город. Весь штат работников конюшен был уволен, а это без малого пятьдесят человек. Сильно сократился и штат прислуги в самом особняке. Огромные налоги, которые раньше платил Петр, катастрофически снизились, а они составляли большой процент от суммы, которая выделялась на благоустройство города и поддержание инфраструктуры. Но самое главное – благотворительность. Вера, как и все ее предшественницы, сердце имела доброе и жалостливое, а главное – была великодушна и баснословно богата, что вкупе делало ее щедрой дарительницей. Школа, библиотека, гимназия, театр, больница и хоспис – все это строилось, ремонтировалось и содержалось на измайловские деньги, поток которых остановился сразу после финансового краха. Как только местные осознали масштабы катастрофы, они хором принялись молить бога, чтобы он вернул барину с барыней благополучие и не позволил их славному роду угаснуть. Молитвы, по-видимому, были услышаны, и Петр быстро нашел другое занятие, пусть и менее выгодное с финансовой точки зрения. Но это сейчас было не главное.

Главное, что нашлись точки отсчета и соприкосновения, которые раньше почему-то никто упорно не замечал. Что связывает самое знаменитое событие рода Измайловых и Бруксу? Лошади.

– Падеж лошадей и женщина с копытами – это же так очевидно. Почему ты раньше не догадалась, тупица? – злилась на себя Нина, спрыгивая с подножки автобуса.

У входа в редакцию, несмотря на неполный рабочий день, толпился народ. Все дружно делились планами, жаловались на начальство и смеялись над опечаткой в одном из заголовков в прошлом выпуске. В воздухе клубился сигаретный дым вперемешку с ароматами сосисок в тесте из столовой.

– Я невидимка, – прошептала Юлькину установку Нина и, вжав голову в плечи, начала протискиваться сквозь галдящую толпу коллег. – Я невидимка, я невидимка.

Удивительным образом это сработало: никто не втянул ее в разговор и не поинтересовался, зачем она нагрянула в редакцию во время отпуска. Не переставая нашептывать мантру, она миновала холл и юркнула за дверь в подвальное помещение, в архив. Махнула оторвавшемуся от кроссворда архивариусу – я сама справлюсь, не отвлекайся – и устремилась к стеллажам, где хранились выпуски «Безымянной газеты» второй половины прошлого века. Подшивка за лето необходимого года нашлась быстро, но пользы принесла мало. Если не считать неизвестной болезни, которая за несколько дней выкосила измайловское поголовье лошадей, лето выдалось на удивление спокойным. Даже ежемесячная колонка о без вести пропавших оказалась на редкость скудной, к тому же среди пропавших не было ни одной женщины, хоть сколько-нибудь похожей на Бруксу. Нина снова и снова перелистывала газеты в надежде найти хоть что-нибудь, что подсказало бы вектор дальнейших поисков, но от мелькавших перед глазами статей хотелось выть: ярмарки, свадьбы, сбор урожая, соревнование по плетению венков, выступление кукольного театра, выставка меда, открытие нового моста, закрытие старого моста, рекордный улов рыбы и самая большая за десять лет дыня.

– О боги, – простонала Нина и принялась биться головой о мягкую, словно подушка, подшивку газеты.

– Ты чего тут?

Она подняла голову и посмотрела на стоящего рядом Костю, взъерошенного и в огромных очках.

– Зоя видела, как ты, изображая ниндзя, бежала в сторону архива, вот я и решил поздороваться, – объяснил он свое присутствие. – Привет. Что-то ищешь? Помощь нужна?

Нина на минуту задумалась: что можно рассказать, не показавшись умалишенной и не втянув парня в смертельную опасность?

– Скажи-ка мне, Костя, – начала она. – Что ты будешь делать, если тебе понадобится узнать о событиях, о которых местная газета не написала ни слова?

– Поговорю со свидетелями, – уверенно ответил он.

– Свидетели неизвестны.

– Архивы правоохранительных органов?

– Слишком долго, не вариант.

– Поговорю с людьми, жившими в то время. Может, кто-нибудь что-нибудь слышал.

– Сто лет прошло, найти такого долгожителя маловероятно.

– Обращусь к знатокам здешнего фольклора, – с готовностью выдал он очередной вариант. – В каждом городе есть почитатели местного устного или письменного творчества, которое очень часто произрастает из местных же слухов и легенд.

– Тупица, – зло прошипела Нина и, соскочив со стула, принялась суетливо скидывать в сумку ручки, блокноты, карандаши, ластик, скрепки и прочий канцелярский хлам, который зачем-то всегда носила с собой. – Извини, Кость, это я не тебе, – торопливо пояснила она ошарашенному парню. – Это я тупица. Так много времени теряю, пока до очевидного додумаюсь. – Собрав барахло в сумку и закинув ее на плечо, Нина подошла к парню. – А тебе спасибо огромное, ты абсолютно прав. Официальная проверенная информация – это далеко не все. Важно, какими слухами полнился в то время город, о чем шептались люди. Это часто бывает намного полезнее. – Она свернула в рулон подшивку «Безымянной газеты», запихнула в сумку и помахала Косте на прощание.

– Нин, – на полпути окликнул парень. – А газеты-то ты куда понесла?

Она посмотрела на сверток, торчавший из открытой сумки, и в отчаянии взглянула Косте в глаза.

– Я верну, обещаю. В понедельник же верну. Но сейчас они мне нужны, чтобы показать одному человеку. Это очень-очень важно, вопрос жизни и смерти.

Костя указал рукой на сумку:

– Ты их хоть прикрыла бы чем-нибудь. Никудышный из тебя ниндзя.

Нина послушно ухватила рукой лямку на плече, скрыв локтем торчащий газетный рулон.

– Спасибо огромное, – искренне поблагодарила она и быстро пошла к выходу из архива.

В «Храме книг» все так же пахло пылью, типографской краской и раскаленным на солнце паркетом. Волшебник что-то увлеченно рассказывал группке подростков, и Нина, дожидаясь своей очереди на рандеву, взяла в руки «Мою чужую тень», которая заняла самое почетное место в магазине – на столике у входа. Попыталась вчитаться в стихи, но внимание то и дело перескакивало на хозяина магазина, и она вновь и вновь теряла нить повествования. Вздохнула, решила сосредоточиться на иллюстрациях – на белоснежной девочке-балерине, которая кружилась в танце с собственной тенью, но то и дело падала, оттого что тень исполняла совершенно другой, одной ей известный танец. Светлые оттенки перемешивались с глубоким черным, демонстрируя столкновение двух миров – мира жизни и звуков с миром тишины и забвения. Какой из них победит? С Лилиными книжками невозможно знать наверняка.

– Нина?

Она вздрогнула и вернула книгу на место, где ее тут же перехватила шумная стайка школьников, до этого донимавшая Волшебника бесконечными вопросами.

– Ищешь что-то конкретное или нужен совет? – мужчина жестом пригласил к прилавку, на котором стояла медная касса дореволюционных времен. – Идем сюда, тут потише.

Он зашел за прилавок, наблюдая, как Нина достает из огромной сумки подшивку «Безымянной газеты».

– Вообще-то, – засмущалась она, – ни то ни другое. – Перед Волшебником Нина, всегда наглая и бесцеремонная, по непонятным причинам терялась и испытывала чувство, близкое к восторженному трепету. Видимо, Лилькины дифирамбы все-таки сыграли свою роль. – Мне нужна информация другого рода, – она протянула ему газеты.

Мужчина мельком глянул на дату на титульном листе и перелистнул первую страницу.

– Хочешь узнать побольше о некоем событии?

– В том-то и беда: нет там такого события. Я знаю, что в тот период случилось нечто плохое, о чем умолчала газета. Потому и обращаюсь к вам: может быть, что-то в ней воскресит в памяти определенный слух или легенду, которая тянется с тех времен?

– Хм-м, – Волшебник сосредоточенно свел брови и продолжил листать, перебирая в уме каждое мало-мальски весомое событие. – Мост… – спустя долгие минуты молчания проговорил он. – Старый мост… Что-то в этом есть…

Успевшая заскучать Нина оживилась.

– Мост? А что с мостом?

– Пока не могу понять, но что-то там… – он отложил газету и взял другую, датированную месяцем ранее. – Ох, а вот это может тебя заинтересовать, – он ткнул пальцем в мутный черно-белый снимок кукольного представления.

– Кукольный театр? – сердце Нины забилось быстрее. Да, да, куклы – это точно оно!

– В начале того лета в город приехала молодая цыганка-кукольница. Она одна, без посторонней помощи, устраивала грандиозные кукольные представления, которые приводили в восторг всех, от мала до велика. Кукольница очень быстро расположила к себе горожан, местные детишки ее боготворили, каждый мечтал получить в подарок одну из кукол, а представления ждали, как чуда. Но, к сожалению, как это часто бывает, всеобщая любовь вскоре превратилась во всеобщую ненависть, и… – Волшебник заглянул в статью, уточняя имя, – Роза в считаные дни превратилась из любимицы публики в изгоя. Ей пришлось бежать из города. Бежать поспешно, под покровом ночи, ни с кем не прощаясь и не предупредив об отъезде. Вечером кибитка еще стояла в лесу, а утром ее уже и след простыл. Но, по всей вероятности, жизнь несчастной цыганки закончилась плачевно. – Волшебник потянулся к отложенной ранее газете и нашел статью о закрытии моста. – Лет тридцать назад в «Безымянной газете» писали об ужасной находке у старого моста. Ты ведь в курсе, где он находится? – уточнил он и, получив ответ в виде кивка, продолжил: – Река Ужовка, глубокая, быстрая и холодная, известна среди горожан как самая непредсказуемая и опасная, которую лучше обходить стороной. Она отрезает город от большой земли, поэтому через нее перекинуто больше десятка мостов. Этот, – Волшебник ударил пальцем по фото, – был построен одним из первых и, соответственно, одним из первых пришел в негодность. – Так вот, тридцать лет назад на дне реки у этого самого моста отчаянные ныряльщики, скорее всего, не из местных, нашли затопленную кибитку. Вызванные на место спасатели вытянули ее из воды и обнаружили внутри сотню полусгнивших кукол. Тогда старожилы города вспомнили о кукольнице, которая сбежала под покровом ночи. Люди пришли к выводу, что торопившаяся покинуть город цыганка впотьмах перепутала направление и свернула к уже тогда объявленному аварийным мосту. Тяжелая кибитка обрушила часть моста и рухнула в воду вместе с хозяйкой. Роза, вероятнее всего, в ту ночь утонула. Но человеческих останков внутри не нашли, и горожане быстро потеряли интерес к жуткой находке.

– Цыганка-кукольница, – закивала Нина. – Да, это точно она. Никаких сомнений. Спасибо вам огромное, вы не представляете, как мне помогли.

Нина трясущимися руками скрутила газеты обратно в рулон.

– Рад это слышать, – наблюдая за девушкой, растерянно улыбнулся Волшебник. – Может, еще в чем-то помощь нужна? Он с трудом удержался, чтобы не ринуться к двери и не запереть ее на ключ. Что-то в поведении Нины подсказывало ему, что бедняжка в огромной опасности и он должен, просто обязан спрятать ее от враждебного внешнего мира.

«Ну и мысли», – поежился он от отвращения к самому себе и торопливо распахнул перед девушкой дверь.

– Нет, спасибо, вы мне и так сильно помогли, – рассеянно ответила она, погруженная в собственные мысли. – До свидания.

Она выскочила на ярко освещенную солнцем улицу и побежала в сторону трамвайной остановки. От вида хрупкой девичьей фигурки сердце Волшебника болезненно сжалось в предчувствии надвигающейся беды.

Застыв от ужаса сначала,

Малышка вдруг пришла в себя.

И, развернувшись, побежала

Туда, куда глядят глаза.

Она бежала, а портреты,

Шепча: «Хватай ее, держи!»,

Ожили. И, смотря сурово,

Тянули руки к ней свои.

А Ведьма, хрипы издавая,

Не отставала ни на шаг:

«Смирись, дитя, с своей судьбою,

Ведь ты почти в моих руках».

Но малышка не сдавалась,

Она бежала со всех ног

И боязливо озиралась

От звука клацанья зубов.

А ведьма враз ее настигла,

Схватив за плечи, подняла:

«Как хорошо, что разбудила,

Ведь я давно тебя ждала».

Теряя силы и надежду,

Малышка осознала вдруг,

Что вырваться ей не удастся

Из цепких и костлявых рук.

– «Что выбраться ей не удастся из цепких и костлявых рук», – перечитала Нина и, тяжело вздохнув, опустила раскрытую книгу на лицо. От страниц уже давно не пахло типографской краской и новой бумагой, Нина так часто перечитывала «Ведьму старого дома», что та наверняка успела впитать запах своей хозяйки. – Все, минутка жалости к себе окончена, – она отняла книгу от лица и заметила кое-то чужеродное на развороте с изображением ведьминого жилища, скрытого в лесной чаще. «Конюшни» – было выведено над ним синей пастой. Ниже для особо непонятливых нарисовали стрелочку, указывающую на ведьмин дом.

Нина провела пальцем по надписи, оставленной неуверенной детской рукой. Пару недель назад испорченная любимая книга вызвала бы такой приступ ярости, что она разнесла бы в щепки половину детской. Но сейчас Нина испытывала лишь жалость. Тося или Йося? Хотя какая теперь разница. Эля предупреждала, что так будет. Ожидаемо, малышня поддалась влиянию Бруксы раньше остальных. Ее маленькие братик и сестренка. Какие мысли ведьма подселила в ваши головы? Что вы теперь видите во снах? Что чувствуете, когда смотрите на некогда любимую старшую сестру?

Нина застонала и натянула на голову одеяло. Но через секунду скинула и со злостью забила по нему ногами.

– Хватит, хватит жалеть себя! От тебя слишком многое зависит. Все, буквально все в твоих руках, поэтому не смей их опускать!

Она села на кровати по-турецки, сделала вдох и призвала здравый смысл и гнев, которые питали последние недели, не позволяя скатиться в пропасть отчаяния.

«Что мне на данный момент известно? – она попыталась отвлечь свой мозг от меланхоличных мыслей. – Брукса – это цыганка по имени Роза. При жизни была кукольницей, поэтому версия о том, что ее приманивает проклятая измайловская кукла, заиграла новыми красками. Но наверняка это не все, что вынуждает ее возвращаться снова и снова, каждый раз унося с собой несколько жизней. Это сильно, очень сильно похоже на месть. Волшебник прав: в ночь побега Роза наверняка погибла, но вряд ли в результате несчастного случая. Я больше чем уверена, что ее убили. И сделали это Измайловы – Петр и Вера».

Кукольница

В оконное стекло поскреблась невидимая когтистая лапа. Сидящая за столом молодая цыганка бросила в его сторону усталый взгляд.

– Всего лишь ветка, – успокаивающе проговорила она, возвращаясь взглядом к зажатой между пальцами кукольной голове. – Ветер нынче не на шутку разыгрался.

«Как бы дерево на крышу не обрушил», – подумала она, а вслух продолжила:

– Должно быть, к утру совсем разгонит тучи и избавит нас наконец от дождя. – Роза придвинула поближе свечу и придирчиво осмотрела кукольную щеку, на которую наносила розовый румянец. Не удовлетворившись работой, она дернула головой, чтобы согнать со лба липкие от пота пряди, и отодвинула подальше свечу, жар которой неприятно облизывал левую скулу.

– Какая-то ты у меня совсем бледненькая, Туся, – между бровей цыганки обозначилась едва заметная складка недовольства.

Роза аккуратно положила хрупкую кукольную головку на чистый кусок ткани, поднялась со стула и подошла к окну, в которое все настойчивее скреблась ветка молодого бука.

– Слишком много шума от тебя, – она с раздражением распахнула крошечное окошко и, ухватив промокшую ветку, с хрустом обломила.

Ветер злорадно кинул в раскрасневшееся от духоты лицо пригоршню дождевых капель. От неожиданности Роза ахнула, но, выбросив в окно отломанную ветвь назойливого дерева, с готовностью подставила лицо потоку холодного воздуха.

Фитиль свечи на столе беспокойно затанцевал, недовольный столь грубым с собой обращением.

– Прости, Туся, – женщина суетливо закрыла окно и тыльной стороной ладони размазала уже теплые капли дождя по лицу. – Не забывай, мне, в отличие от тебя, нужен воздух. Людям, знаете ли, нужно дышать. – Она устало оглядела свою кибитку, заставленную куклами. Куклы на полках, на постели, на всех трех стульях. Даже на потолке на лентах раскачивались куклы, точно обезьяны на лианах.

Роза сорвала с натянутой в углу веревки выстиранный платок и промокнула на шее капельки пота. Ее кукольное царство не любило влагу. Стеклянные глазки начинали сочиться слезами обиды, стоило маме оставить фарфоровых детишек под потоками дождя. Они жалобно плакали, отчего сердце Розы жалобно сжималось при виде их голубых, зеленых или черных слез.

– Скоро дождь закончится, – уверенно сказала она и вынула из вазы букет подвядших роз, чей аромат сладкого тления распускался тошнотворными миазмами по комнате. – Нам хотя бы есть где спрятаться, в отличие от Гримма, который по колено увяз в грязи. Как бы копыта гнить не начали.

Словно вторя недовольству хозяйки, за окном раздалось негромкое ржание.

– Нужно потерпеть еще немного, – успокаивающе проговорила Роза то ли коню за стенами кибитки, то ли бесчисленным куклам, следившим за ней тщательно вырисованными глазами.

На улице вновь раздалось ржание, недовольное и… испуганное.

Цыганка замерла и прислушалась. Уловив переменившееся настроение хозяйки, куклы насторожились.

– Спокойно, – уже не столь уверенно откликнулась она. – Возможно, это зверь. Или птица. Покружит и уберется восвояси. – Она на цыпочках подошла к двери и вся обратилась в слух.

Зверь или птица были очень крупными, ибо при передвижении издавали слишком много шума.

– Спокойно, – прошептала Роза и вдруг резко отпрянула, напуганная настойчивым стуком, от которого содрогнулась дверь.

Она прижала руки к груди, унимая рвущееся наружу сердце.

– Все хорошо, все хорошо, – прошептала она, хотя понимала, что ничего хорошего от припозднившихся гостей ждать не стоило. – Кто там? Что вам нужно? – громко спросила Роза, безуспешно пытаясь унять дрожь в голосе.

– Открывай, – пробасил невидимый гость. – Ты знаешь, кто мы и что нам нужно.

Роза растерянно посмотрела на измазанные краской ладони и попыталась вытереть их о юбку, посеревшую от многочисленных стирок.

– Эй! – позвал другой, более хриплый голос, за которым последовала вторая волна ударов.

– Я сейчас! – крикнула она слишком звонко, отчего голос сорвался на визг. – Сейчас! Только не стучите так сильно, дверь совсем хлипкая.

Роза провела дрожащими пальцами по собранным в пучок волосам и в последний раз взглянула на своих кукол. В окне показалось лицо, на которое она даже не обернулась, – знала, что будет разглядывать его всю оставшуюся жизнь. Пробежалась взглядом по лицам Тошки, Мишки, Тяпки и Гошки – ее любимым мальчикам. Заглянула в глаза Лизке, Муське, Дашке, Анфиске – любимым девочкам. Те молча взирали на хозяйку с полок, стульев, кровати, пола и даже с потолка. В их блестящих глазах плясало пламя единственной свечи, от жара которой потекла краска на бледном личике Туськи.

– Прощайте, мои дорогие, – шепнула Роза и, превозмогая страх, распахнула хлипкую дверь, за которой все так же испуганно фыркал Гримм. – Я слушаю вас, господа.

Цыганка сделала шаг в мокрую темноту и мигом захлопнула за собой дверь. Она знала, что ее кукольное царство не любит дождь.

– Чем я могу вам помочь? – осторожно придерживая длинный подол платья, она спустилась по скользким ступенькам.

Незваных гостей оказалось трое – все мужчины, все незнакомые.

– Добрый вечер, – сделал шаг навстречу один из них.

Роза окинула его взглядом – сшитая из дорогой ткани одежда, золотые запонки и цепочка от часов. Держится уверенно, но настроен враждебно – прищуренные глаза, сжатые губы, напряженные скулы. Явно не куклу заказать приехал.

– Меня зовут Петр Андреевич Измайлов, я…

– Я знаю, кто вы, – Роза взглянула на его дешево одетых спутников, явно обычных работяг. – Время для визита вы выбрали не самое подходящее, – не выказывая ни малейшей тревоги, проговорила она. Пусть видят, что она их не боится.

– Я хочу вам кое-что показать, – не обращая внимания на замечание, сказал Петр.

– Как я уже сказала, время…

– Сейчас! – грубо оборвал ее мужчина и сделал приглашающий жест в сторону дороги, где ждала запряженная двумя вороными лошадьми карета.

Роза бросила короткий взгляд на окно кибитки, тускло освещенное светом единственной свечи, и кивнула.

Всю недолгую поездку Петр Измайлов молчал. Розе не требовалось видеть его лицо, чтобы понять – замыслы у этого человека самые черные. Она изо всех сил храбрилась и сдерживала дрожь от промокшего платья.

– Мы на месте, – мужчина распахнул дверцу и легко спрыгнул на землю.

Роза, нашептывая слова утешения испуганно заметавшемуся сердцу, спрыгнула за ним. Осмотрелась. В стороне виднелись ярко освещенные уличными фонарями конюшни. Они тянулись вдаль на сотни метров, точно городок, выстроенный специально для лошадей.

– Сюда, – позвал Петр в обратную от конюшен сторону.

Роза покорно двинулась следом и чуть не уперлась в его спину, когда он внезапно остановился.

– Глядите, – Петр широким жестом окинул пространство перед собой, и Роза, не понимая, на что должна смотреть, заозиралась по сторонам.

– Что… – возмутилась было она, но взглянула себе под ноги и замолчала. Перед ней раскинулась огромная яма, в которую сбросили тела сотни мертвых лошадей. – Зачем… Зачем вы меня сюда привели?

– Чтобы вы могли полюбоваться результатами своих трудов. Я был уверен, вы придете от увиденного в восторг. Столько трупов, столько смерти.

Роза с трудом втянула воздух в сжавшиеся от ужаса легкие:

– Результатом моих трудов? Вы считаете, я к этому причастна?

– Не знаю, – сквозь зубы ответил мужчина. – Причастны?

– Нет, – тихо отозвалась она, не в силах отвести взгляд от некогда прекрасных и сильных созданий.

– И к болезни моей дочери вы тоже не причастны?

– Наташа больна? – Роза растерянно взглянула ему в глаза.

– Больна. Пятые сутки бредит, ее мучает жар. Все ищет во сне куклу, – с нажимом произнес он, разглядывая лицо кукольницы.

Роза опустила глаза и обреченно помотала головой. Что бы она сейчас ни сказала, этот мужчина ее не услышит, он все для себя уже решил.

– Я не виновата в ее болезни, – все же ответила она.

– Знаете, что вам нужно сейчас сделать? – Петр в очередной раз проигнорировал ее слова. – Вам нужно очистить Наташу от порчи, которую вы наслали.

Роза замотала головой:

– Я не насылала никакую порчу, в ее болезни нет моей вины.

– Значит, вы отказываетесь? – уточнил он.

– Наташина болезнь – не моя вина, – настойчиво повторила она.

Петр внимательно посмотрел в черные цыганские глаза и кивнул кому-то за Розиным плечом. Она повернула голову навстречу тому, кто прятался за ее спиной, но пошатнулась, оглушенная ударом железной лопаты. Не устояв на ногах, Роза рухнула в яму к мертвым лошадям. Безуспешно вытерла с глаз хлынувшую из раны кровь. Уперлась рукой в холодный лошадиный круп, попыталась привстать. Перед глазами плыло, в ушах нарастал шум. Она старалась сесть, но снова и снова теряла равновесие.

– Закапывайте, – среди шума усиливающегося дождя Роза различила голос Петра Измайлова и почувствовала, как на нее упала первая горсть земли.

Глава 16

Со всех сторон ее окружали лошади. Много лошадей. Огромный табун. Они фыркали, топтались на месте, поднимали в воздух пыль, пихали друг друга. Напуганные, беспокойные, растерянные – лошади охватили Нину в плотное кольцо. Она озиралась по сторонам, пытаясь найти выход из этой смертельной давки. Но выхода не было: куда ни глянь – везде лошади. Они прижимались к Нине все сильнее, словно единый хаотично двигавшийся организм. Она закричала, но крик утонул в фырканье лошадей, под натиском которых ребра в ее груди начали трескаться.

Ее разбудил резкий стук. Нина дернулась, открыла глаза и окинула взглядом полупустой автобус. Еще один удар. Она поглядела в окно и заметила подпрыгивающую рядом с автобусом Соню, которая махала руками в сторону двери.

– Мне выходить, – спохватилась Нина.

– Ну ты клуша, чуть свою остановку не проспала, – улыбнулась подруге Соня, когда та выскочила из автобуса. – Два часа дня, солнце печет вовсю, как ты умудрилась в таких условиях уснуть?

– У меня отпуск, имею право спать хоть целыми сутками даже в самых неподходящих для этого местах, – усмехнулась Нина. – Лильку ждем?

– Ждем.

Они уселись на скамейку в тени платанов. Хотя в этой части города всегда безлюдно, тишины здесь не бывало никогда. Отсутствие людей возмещалось огромными стаями птиц, которые слетались поближе к морю на кормежку и, по-видимому, на распевку. Громче всех, предсказуемо, распевались чайки. Вот и сейчас над остановкой пролетела одна, оглушая всех вокруг своим смехом.

Девушки молча проводили ее взглядом.

– Машка вернулась, – едва слышно сообщила Соня.

Удивившись, Нина повернула к ней голову.

– Откуда ты знаешь?

– Антошка сказал. Отыскал ее все-таки, – Сонино лицо на мгновение исказила гримаса отчаяния. – Снова она ему сказки рассказывает, а он потом нас ими пугает.

– Про меня ничего не рассказывала? – Нина сжалась, будто в ожидании приговора.

– Не-а. Про тебя молчит. Хотя кто ее знает, она же прямо никогда не говорит. Любительница метафор.

– Про лошадей что-нибудь было? – не могла расслабиться Нина.

– Нет, про лошадей точно не было. Она сейчас про другое поет, – Соня посмотрела на горлицу, которая деловито вышагивала вдоль остановки.

– Про что? – заинтересовалась Нина. – Про статуи? Про русалок? Про русалок, да? Не может быть, чтобы она, живя в усадьбе у Тихого озера, про русалок молчала, – проговорила она и осеклась. Все-таки «живя» – не самое подходящее слово для призрака.

Соня неопределенно пожала плечами. Она всегда увиливала от разговоров о сестре-близняшке, и было удивительно, что сейчас сама о ней заговорила. Нина решила помолчать, дать подруге время. Той явно хотелось чем-то поделиться, но храбрости для этого она пока не набралась.

Горлица тем временем загребала лапками и заинтересованно поглядывала на девушек чернильным глазом.

– Ее присутствие тебя нервирует, да? – не выдержала Нина.

Соня удивленно вскинула брови:

– Да нет, пусть ходит, жалко, что ли.

– Да я про Машу.

Месяц назад Нина не понимала, почему Соня начинала психовать каждый раз, когда Антон упоминал другую Соню. Ведь Маша – ее сестра, самый близкий человек. Как можно бояться призрака того, кто при жизни не сделал тебе ничего плохого? Да, Маша была темным близнецом, и это вроде как все усложняло, но все же… Иметь возможность выходить на связь с душой любимого человека – это ли не счастье? Сама Нина была уверена, что не испугалась бы, если бы с того света с ней попыталась связаться Эля или мама. С радостью пошла бы на контакт. Но события последних недель перевернули ее мировоззрение с ног на голову, и теперь она понимала подругу как никто другой.

Соня еще с минуту понаблюдала за воображулей-горлицей и заговорила:

– Ты, я думаю, многое слышала про особую связь близнецов, которую так любят эксплуатировать писатели и киношники. Что мы якобы чувствуем боль друг друга на расстоянии, страдаем, когда одного из нас нет рядом. В массе своей эти россказни – полная чушь, но доля правды в них все же есть. По крайней мере, у нас с Машкой так было. Мы понимали друг друга без слов, нам в голову одновременно приходили одни и те же мысли, нравились одни и те же вещи и боялись мы всегда одного и того же. Но самое главное – мы могли посылать друг другу сны. Допустим, придумаю я вечером какую-нибудь байку, засну с мыслью о ней, а Маша увидит ее во сне, – Соня усмехнулась. – Да, звучит как бред, но это правда. Своего рода телепатия, только через сон, – она вновь улыбнулась, на этот раз с нежностью. – Мы так друг другу мстили, когда ругались: не поделим что-нибудь и посылаем одна другой кошмары, потом обе орем всю ночь. Забавно было, – Соня снова стала грустной. – Она не посылала мне сны уже тринадцать лет, с того самого дня, как пропала.

Нина взглянула на грустное Сонино лицо:

– Может быть, потому что она мертва?

Соня махнула головой:

– Нет. Даже мертвая Машка нашла бы способ со мной связаться.

– Тогда почему?

– Потому что не хочет. Обиделась, разочаровалась, отреклась и больше не желает быть моей сестрой-близняшкой.

– Сонь…

– Да, Нин, это так. Маша не хочет иметь со мной ничего общего. Даже на связь она выходит с Антошкой, а не со мной.

Нина задумалась на минуту и возразила:

– Но ведь в случившемся не было твоей вины, за что на тебя обижаться?

Соня тяжело вздохнула и посмотрела на подругу своими ясными васильковыми глазами.

– Вообще-то, Нин, все было не совсем так, как вы привыкли думать…

Дверцы очередного автобуса с шипением разъехались, и довольная Лиля спрыгнула со ступеньки, спугнув горлицу.

– Ну вот, – проводила взглядом птицу Соня. – А она так хотела стать нашей подружкой.

– Прости, – крикнула горлице вслед Лиля и, неумело изображая лунную походку, двинулась по тротуару в сторону Кристининого дома.

– Какая-то ты сегодня слишком жизнерадостная, – Нина с Соней вяло шли следом.

Лиля, светясь от счастья, продемонстрировала перепачканные чем-то черным ногти.

– Опять всю ночь трупы закапывала, – догадалась Соня.

– Придумала сюжет для новой книги. Всю ночь не спала, рисовала, – на ходу пританцовывала Лиля, по-прежнему двигаясь спиной вперед.

– Похоже, ты – единственный в мире человек, способный радоваться бессонным ночам и измазанным в краске пальцам, – прокомментировала ее поведение Нина.

– Ага, аж бесит, – согласилась с ней Соня, на что Лиля лучезарно улыбнулась.

– А вы чего такие смурные? – и, переключившись на Нину, спросила: – Ты так и не прочитала?

Нина виновато поморщилась:

– Еще нет, Лиль, извини. Времени совсем нет.

– А что ты делаешь целыми днями? – не поняла подруга. – У тебя же отпуск.

– Спит, – пояснила Соня.

Они свернули на дорожку, что вела к красивым кованым воротам, за которыми в нетерпении топталась Кристина.

– Опаздываете, – упрекнула она подруг, когда те приблизились к воротам с другой стороны, и недовольно скрестила руки на груди.

Счастливая Лиля молча продемонстрировала пальцы с черными ногтями.

– Видишь? – прокомментировала Соня. – Будешь выделываться, она и тебя закопает.

Кристина, не умевшая долго обижаться, расплылась в улыбке:

– Ладно, заходите.

Она открыла дверь и пустила девчонок на тенистую подъездную аллею, что огибала парк и упиралась в дом на утесе. Большой и современный, построенный Кристининым отцом лет пять назад. Стены из алого кирпича, рамы и пороги, выкрашенные в белый, голубые двери и крыша – он был ярким пятном, как со стороны тенистого парка, так и со стороны Акульей бухты, на которую выходили восточные окна. Дом замер на самом краю белоснежного утеса, где снизу синело море, сверху синело небо, а позади густо зеленел парк. Этот дом, похожий на алый драгоценный камень в оправе золотого побережья, был первым, что замечали идущие с моря корабли. Горожане назвали дом «Рубиновым», и на радость Кристине это название быстро прижилось, в отличие от предложенного Соней альтернативного «Кровавого поместья».

Они вчетвером неторопливо вышагивали по посыпанной мелким ракушечником подъездной аллее.

– Ну, так что на этот раз? – подала голос Соня, рассматривая дом, над которым парили шумные чайки. – Обычно твой энтузиазм не предвещает ничего хорошего, поэтому то, как ты тараторила утром в трубку, заставляет усомниться, уйдем ли мы сегодня отсюда живыми.

Кристина обернулась и показала Соне язык.

– Классная юбка, – не унималась Соня. – Нетипичная для тебя длина, обычно ты носишь мини.

Кристина вновь обернулась, взмахнула неукротимой гривой обсидиановых волос, и ее длинная ситцевая юбка надулась, словно в танце.

– Отстань от нее, она в образе, – вступилась за подругу Нина.

– А, точно, Эсмеральда, – догадалась Соня. – Простите мне мою забывчивость.

Взбежав на парадное крыльцо, Кристина махнула рукой в сторону многочисленных парковых дорожек:

– Идите пока в беседку, я сейчас.

– Почему в беседку? – не поняла Лиля.

Кристина обернулась на дверь и сбежала по ступенькам обратно к девчонкам.

– Сегодня воскресенье, все дома. Папа нас отвлекать не станет, а вот Викуська, Верка и Варька прохода не дадут. Викуся с утра ходит по пятам и пытается выведать, чем мы таким странным будем заниматься.

– А чем мы таким странным будем заниматься? – не удержалась Нина. – Мне тоже интересно.

Кристина замахала руками в сторону парка. Идите-идите, мол, там все узнаете. Соня, Лиля и Нина переглянулись и послушно пошли по каменной дорожке в сторону утонувшей в виноградном буйстве беседки.

– Скатерть, – Соня уселась на деревянную скамейку у круглого стола. – Свечи. Делаем ставки, господа, что она сейчас из дома притащит. Я ставлю на карты Таро.

– Я на хрустальный шар, – подхватила Нина, присаживаясь рядом.

– Не угадали, – Лиля выглянула наружу. – Чай несет.

– Не чай, а кофе, – со значением проговорила Кристина и, отпихнув бедром стоявшую на пути Лилю, водрузила поднос на стол. – Сразу признаюсь, кофе варить я не умею, поэтому, скорее всего, получилась гадость, но мы тут не ради приятного чаепития собрались… кофепития.

– А ради чего? – Нина с опаской покосилась на фарфоровый чайник.

Соня заглянула под крышечку:

– Ох, не зря мне интуиция подсказывала сегодня не приходить.

– Ничего вам не будет, – треснула ее по руке Кристина. – Скорее всего.

– Эх, умеешь ты убалтывать, – усмехнулась Нина и взяла одну из чашек.

– Гадать будем? – догадалась Лиля.

– Именно, – Кристина с воодушевлением принялась зажигать свечи. – Соня, хватит жрать виноград, ты своим хрустом весь магический настрой сбиваешь.

– Да, – согласилась Нина. – Гадай потом, от чего тебя тошнит: от винограда или от Кристинкиного пойла.

Соня торопливо дожевала виноград и приняла из рук Кристины свою порцию кофе.

– А он должен быть таким густым? – засомневалась она. – Больше похоже на мазут.

– И пахнет как мазут, – Нина принюхалась к содержимому своей чашки.

– Собрались, блин, дегустаторы. Пейте – и все, хватит его осматривать и обнюхивать.

Кристина смело сделала глоток и поморщилась.

– Нормально.

– Да, мы видим, что нормально, – отозвалась Нина и, задержав дыхание, принялась пить мелкими глотками.

– В такие моменты я жалею, что не знаю «Отче наш», – проговорила Соня и последовала примеру подруг.

Лиля жалобно посмотрела на Кристину и, наткнувшись на непоколебимый взгляд, поднесла чашку к губам.

– Теперь самое интересное, – объявила Кристина, когда кофе неимоверными усилиями был выпит. – Нужно попытаться разглядеть в его остатках образ. Кто что видит?

Девушки всмотрелись каждая в свою кружку.

– Судя по всему… – Нина сосредоточенно свела брови. – В будущем меня ожидает… какая-то жижа.

Кристина со знанием дела склонилась над ее чашкой:

– Это не жижа, это… Соня, хватит жрать виноград, – рявкнула она.

– А у меня тут клякса какая-то, – Лиля вертела в руках пустую чашку. – Но если закрыть правый глаз, а левый скосить в сторону, то можно разглядеть…

– Колобка, – с набитым ртом подсказала Соня.

– Точно! – оживилась Лиля и протянула чашку насупившейся Кристине. – Правда, Кристин, смотри, вылитый колобок, только с большим носом.

Соня в очередной раз захихикала, и Кристина отобрала у нее кружку.

– Вы подходите к делу слишком несерьезно, – упрекнула она девчонок, составляя чашки обратно на поднос.

– Эх, так и не узнали свое будущее, – с сожалением проговорила наблюдавшая за ее действиями Соня. – Ну, хотя бы кофе вкусный попили.

Кристина бросила на подругу очередной уничижительный взгляд. Соня, из последних сил сдерживая смех, закинула в рот горсть винограда.

– Да ладно тебе, Кристин. Ты всерьез ожидала, что мы там сердца и адских псов разглядим? Ты бы для начала попроще гадание выбрала. Не знаю… По книге, например.

Кристина оставила в покое грязную посуду и с блеском в глазах уставилась на Соню.

– Точно, по книжке же гадать можно! – она суетливо подхватила тяжелый поднос, заторопилась в сторону дома, но на полпути вернулась. – А какая именно книжка нужна?

– Любая, – ответила Лиля.

– Кроме Лавкрафта, – добавила Соня и сорвала большую гроздь винограда. – Не хватало только Ктулху для полного счастья призвать.

Нина возвращалась домой в сумерках. Кто бы мог подумать, что книжные гадания окажутся такими увлекательными. Кристина притащила из домашней библиотеки огромную стопку книг, и пророчества, в зависимости от выбранной, выходили то забавными, то романтичными, то жуткими. И хотя книги Лавкрафта она послушно оставила дома, перед Булгаковым, Пушкиным и Гоголем устоять не смогла.

– Это ты специально для меня принесла? – уточнила Соня, вертя в руках гоголевскую «Утопленницу».

– «Мастер и Маргарита»? «Пиковая дама»? «Упырь»? – удивлялась Лиля выбору книг. – Ктулху вызывать сегодня не будем, а князя тьмы запросто?

– Трусихи, – нервно усмехнулась Кристина, но книги эти все-таки отложила подальше, оставив по настоянию Сони лишь «Утопленницу».

Нина шла в сторону дома сквозь стремительно темнеющий лес и высматривала впереди ориентиры – маяки окон особняка. Но окна оказались черны. Она окинула взглядом фасад, прислушалась, не зашуршит ли поблизости Альф. Она избегала смотреть в сторону леса и угадывать силуэты деревьев, опасалась различить среди них тот, которого здесь быть не должно.

Стоило подняться на порог, как под ногами что-то тихо зашелестело. Нина присела на корточки и осмотрела рассыпанные у двери бутоны роз. Иссохшие, они превращались в пыль от малейшего прикосновения. Нина поглубже вдохнула и распахнула дверь навстречу тишине и темноте. Разулась и бесшумно двинулась по комнатам первого этажа, обходя стороной скрипучие половицы. Сердце гулко стучало в груди, предупреждая об опасности. Вечно шумное измайловское семейство не позволяло дому погрузиться в тишину даже по ночам, что уж говорить про воскресный вечер.

«Где все?» – Нина заглядывала в комнаты, желая и одновременно страшась встречи с близкими. Первой в темноте нашлась Юля – она сидела в кресле спиной к двери и смотрела свой сериал. О том, что это ее сериал, Нина догадалась по кадрам на экране – звуковая дорожка была отключена. Нина собиралась спросить, с каких пор мачеха умеет читать по губам, но та опередила:

– Я невидимка, – не оборачиваясь, Юлька взмахнула рукой и замерла в прежней позе, словно марионетка, у которой ослабили нити.

«Как ты поняла, что я здесь?» – застыл вопрос на губах, который Нина, подумав, решила не задавать. Отступила, свернула в коридор, где безмолвными стражами стояли картины, и без стука приоткрыла дверь.

– Пап? – В чернильной темноте она с трудом отыскала знакомый силуэт. – Что делаешь? – осторожно ступая, словно боясь согнать этот жуткий морок, она приблизилась к сидящему в кресле отцу.

– Читаю, – спокойно ответил он и в доказательство своих слов перелистнул страницу.

Нина молча включила напольную лампу.

– Так лучше?

– Мхм, – ответил он, не отрываясь от книги. – Спасибо.

Заинтересовавшись, Нина наклонилась, чтобы прочитать название рассказа, – «Овальный портрет».

– Ну, я пошла, – она отступила обратно к двери. Отец так и не взглянул на нее.

Темнота второго этажа казалась даже гуще. Тени набились в углы слишком плотно – протяни руку и увязнешь, словно в пропитанной водой вате. Нина прошла по коридору восточного крыла и открыла дверь в свою комнату.

«Что-то не так», – просигналило бухнувшее о ребра сердце. Стоя в дверном проеме, она прислушалась. Скрежет когтей по паркету, слишком тихий и осторожный – кто-то очень не хотел, чтобы его обнаружили. Привыкшие к темноте глаза ощупали мебель в поисках чего-то инородного. Чего-то, чего здесь быть не должно. Шорох пальцев по одеялу. Нина обернулась на кровать, из-за которой медленно высовывалась лохматая шевелюра. Высокий лоб, темные провалы глаз, маленький нос.

«Йося, мать твою!» – чуть не выругалась Нина, когда из-за кровати показалась голова младшего брата. Ваня тем временем улыбнулся и прижал указательный палец к губам. Тс-с-с-с…

– От кого ты прячешься? – в ужасе прошептала Нина и завопила, когда из-за ее спины выскочила Тоня.

– Нашла-нашла! – возликовала девочка и, развернувшись, кинулась прочь из сестринской спальни. – Стуки-стуки за себя!

Выскочившие из своего укрытия Ваня с Альфом едва не сшибли Нину с ног, пытаясь догнать вопящую Тоню. Прооравшись, Нина побежала за двойняшками.

– Тося, Йося, – фурией ворвалась она в детскую. – Какого рожна вы творите? Я сто раз говорила, что запрещаю заходить в мою комнату, когда меня нет дома.

Ваня с Тоней не очень искренне потупились.

– Почему вы играете в темноте? – не унималась она.

– Так интереснее, – объяснил довольный Ваня. – Хочешь с нами?

– Да, Нин, давай с нами, – поддержала предложение Тоня. – Но прячемся только на втором этаже.

Нина оглядела воодушевленные лица двойняшек:

– Ладно. Но никакой беготни впотьмах, – она демонстративно зажгла свет. – Не хватало еще носы поразбивать.

– Хорошо, – легко согласились на ее условия дети. – Но ты водишь.

– Не вопрос, – Нина опустилась на колени рядом с креслом-качалкой и уткнулась лицом в вязаный плед. – Считаю до двадцати. Раз… два… три…

Дробный топот разбежался в разные стороны. Ваня с Альфом побежали в восточное крыло, Тоня – в сторону родительской спальни.

– Четыре… пять… шесть…

Детская погрузилась в не свойственную ей тишину.

– Семь… Восемь… Девять…

Нина глубже запустила пальцы в плед и почувствовала, как под ними раздался уже знакомый шелест.

– Десять… Одиннадцать… Двенадцать…

Она подняла голову и посмотрела на иссохшие лепестки дикой розы.

– Так спрячусь, что никогда меня не найдешь, – раздался шепот над самым ухом.

Нина вскочила и обернулась. Посреди комнаты стояла трясущаяся от смеха Тоня.

– Тось, какого черта? – завопила Нина. – Как ты здесь оказалась? Ты же была в родительской спальне.

Сестра, довольная розыгрышем, заливалась жизнерадостным смехом.

– Дурдом какой-то, – сквозь зубы процедила Нина и потопала в сторону своей спальни. – Все, я больше с вами не играю!

Она свернула в коридор восточного крыла и заметила, как поспешно захлопнулась дверь в Элину спальню.

– Я вам больше скажу: сегодня вы остались без сказки перед сном. Не видать вам Лилькиной книжки как своих ушей, – Нина приоткрыла дверь в комнату старшей сестры и прокричала внутрь: – Йося, выходи, игра закончена! Скажи спасибо своей боевой подруге.

Нина обернулась на скрип открывшейся в ванную двери, откуда высунулись две головы – Вани и Альфа.

– Почему так быстро? – обиженно спросил брат.

Нина, все так же сжимая ручку приоткрытой Элькиной двери, обернулась на Тоню, хихикающую в конце коридора.

– А кто… – она поглядела на густую тьму, клубившуюся за дверью Элиной спальни.

– Что кто? – не понял Ваня.

Нина потянула дверь на себя, и та закрылась с тихим щелчком.

– Ничего. Вы как хотите, а я иду спать, – под пристальным взглядом трех пар глаз она прошла по коридору, скрылась за своей дверью и, не раздумывая ни секунды, провернула в замочной скважине ключ.

«Я убивать тебя не стану,

Ты только душу мне отдай.

Не нанесу я даже рану,

Не будет больно, так и знай».

«Зачем тебе моя душа?

Ведь ты давным-давно мертва.

Не воскресит тебя она,

В могиле ты лежать должна».

«Вот же глупое создание!

Душа твоя – не для меня.

У меня одно желание:

Обрести свое дитя…

…видишь кукол из стекла?

Они и есть моя семья.

Но, чтобы кукол оживить,

Нужно душу в них вселить».

Луна светила в окна дома,

Пронзая насквозь темноту.

Заметила малышка зайца,

Который прятался в углу.

«Чтобы злость твоя прошла,

Ты должна быть не одна.

Нужно, чтобы рядом был

Тот, кто бы тебя любил.

И тебе я подарю

Того, кого сама люблю.

Только ты его корми

И душу зайца береги».

Старуха-ведьма отступила

И малышку отпустила:

«Какое доброе дитя,

Держи подарок от меня…

… видишь куклу из стекла?

Теперь она – твоя семья,

Тебя будет защищать

И в обиду не давать».

Нина захлопнула книгу и нащупала выключатель настольной лампы.

– Видишь куклу из стекла? Теперь она – твоя семья, – прошептала она и, сомкнув веки, стремительно провалилась в сон.

Ее разбудил звук дергающейся дверной ручки – кто-то настойчиво пытался открыть дверь. Нина поглядела на наручные часы, которые забыла снять перед сном, – почти два часа ночи.

– Кто там?

Ручка замерла, будто застигнутая врасплох.

– Кто там? – настойчиво повторила Нина, не торопясь подниматься с кровати.

– Это я, Нин, – ответил вечно жизнерадостный Юлькин голос. – Хотела спросить, ты яблоки хочешь? Я что-то так проголодалась, принесла из погреба целый мешок. Хочешь, с тобой поделюсь?

Нину обдало ледяной волной ужаса. Она поежилась и посильнее закуталась в одеяло.

– Нет, Юль, не хочу, спасибо.

– Ну, не хочешь – как хочешь, – совсем не расстроилась мачеха. Она с хрустом откусила кусок от яблока и пошлепала босыми ногами прочь.

Нина так и не смогла уснуть. Свернувшись калачиком, она обнимала Лилькину книжку и прислушивалась к звукам за дверью. Там было тихо, Юля больше не возвращалась. Но от мысли, что мачеха бродит босая по темным коридорам и одно за другим жадно поглощает яблоки, Нине становилось не по себе, и она не могла уговорить себя слезть с кровати. Уговорить удалось лишь с первыми лучами солнца.

Стоило коридорам особняка окраситься в розовые предрассветные тона, Нина вышла из спальни и окунулась в густой аромат яблок, которым захлебывались все комнаты в доме. Она спустилась вниз и несмело заглянула в кухню – все горизонтальные поверхности были заставлены посудой, наполненной мелко нарезанными яблоками.

«Откуда так много? Неужели в подвале столько хранилось? – мысленно ахнула Нина, не смея сунуться на Юлькину территорию. – Что она с ними делать будет?»

– Варенье буду варить, – не поворачиваясь, ответила мачеха на незаданный вопрос и, совсем как вчера, махнула рукой, в которой сжимала нож.

– Куклу, нужно найти куклу, – напомнила себе Нина, наблюдая, как Юлька дергаными марионеточными движениями кромсает яблоки на разделочной доске, и против воли посмотрела на потолок, выискивая кукольника, который так неумело манипулировал мачехой.

Нина развернулась и на цыпочках побежала в сторону чердачной двери. Она понятия не имела, чем манила Розу загадочная кукла. Не представляла, как та выглядит и из чего сделана, но была уверена, что узнает ее, как только увидит. Кукла приманила убийцу как минимум восьмерых Измайловых, должна же родовая память распознать врага?

– Эля, мама, тетя Лида, – призывала она покойных родственниц на помощь, перебирая на чердаке заброшенный кукольный склад. – Где бы вы ни были, подайте мне знак.

Но покойные родственницы молчали, как и Нинино размеренно бьющееся сердце. Всех этих брошенных на произвол судьбы пупсов она помнила чуть ли ни поименно – каждый из них когда-то был затискан ею лично, и от их вида не закипала измайловская кровь в венах, предупреждая о смертельной опасности.

– Тут нет, – сообщила она заглянувшему на чердак Альфу. – Как там Юлька? Еще не завалило лавиной из яблок?

Пес в ответ тяжело вздохнул.

– Понимаю, – с сочувствием проговорила она. – Даже тебе, обжоре, столько за месяц не съесть. – Ладно, не будем к ней приставать, пока у нее нож в пределах досягаемости. Идем лучше, куклу поищем. Куклу, – она продемонстрировала псу первого попавшегося под руку пупса. – Кук-лу. Ис-кать.

Альф поглядел на нее как на умалишенную.

– Ладно, забудь. Ты, главное, далеко не отходи и, если что-то подозрительное увидишь, дай мне знать, хорошо? Хотя… Если учесть, что в последнее время вытворяет наше с тобой семейство… – Нина со вздохом швырнула пупса на место.

Под дробный стук ножа по разделочной доске она принялась бродить по комнатам первого этажа и разглядывать любовно расставленные на полках сувениры. Она была уверена, что искомая кукла должна быть фарфоровой красавицей, такой, что любо-дорого посмотреть, какую рука не поднимется выбросить. Об этом нашептали то ли почившие родственницы, то ли зачитанная до дыр Лилькина книжка.

– Видишь куклу из стекла? – напевала Нина, рассматривая крошечных балерин и пастушек, которых нежно любила мачеха. – Теперь она – твоя семья. Тебя будет защищать и в обиду не давать, – она повернула в гостиную и замерла, заметив стоявшую снаружи у окна женщину. Готовая спасаться бегством, Нина дернулась, но усилием воли заставила себя остаться на месте и взглянуть в лицо убийцы.

«Совсем не злое, скорее грустное и виноватое», – подсказал голос Эли. Нина не разглядела в нем ни грусти, ни вины. Ни злобы, ни злорадства. Ничего. Ни единой эмоции. Словно застывшая маска вместо лица. Нине казалось, что она смотрит в глаза фарфоровой кукле. Что пройдет мгновение, и Брукса по-кукольному моргнет фарфоровыми же веками. Придя в ужас от воображаемого щелчка мертвых глаз, Нина не выдержала и рванула с места, но споткнулась о сидевшего в дверном проеме Альфа. Упала и кубарем перекатилась подальше от пристального взгляда преследовательницы.

– Эй ты, – прошипела она псу, который невозмутимо разглядывал восставшую из мертвых женщину за окном. – Голос! Ну-ка гавкай, гони ее прочь.

Альф неторопливо поднялся с места и, виляя хвостом, приблизился к хозяйке.

– Голос! Гав-гав, – Нина махала руками в сторону окна, на которое боялась поднять взгляд. – Почему ты так спокойно на нее реагируешь? – Недоумевала она. – Она нечисть, ты ведь должен ее за километр чуять… Хотя… – В воцарившейся тишине вновь раздались удары лезвия ножа по дереву. – Она и на тебя влияет, да? – догадалась Нина.

Из нее будто разом выкачали весь воздух. Она тяжело осела на пол и уперлась спиной в стену. Альф лизнул ее в висок, и Нина погладила его по пушистой холке.

– Ты не виноват, малыш. Так уж получилось, что я единственная, на кого не действуют вампирские чары. И я сделаю все, чтобы вернуть вам прежнюю жизнь, обещаю, – она притихла, прислушиваясь к шагам на лестнице и загудевшим водосточным трубам. – Через пару часов все уйдут, и мы с тобой продолжим поиски. А завтрак я сегодня, пожалуй, пропущу, – добавила она, различив в какофонии утренних звуков Юлькин голос, напевавший песню из ни разу не смотренного ею «Бала вампиров».

Нина с наслаждением смотрела на огонь, в котором сгинула проклятая кукла. Ожидаемо, та оказалась тонкой работы и неземной красоты и пряталась среди Тониных динозавров. Ожидаемо, сердце при виде нее заметалось в груди испуганной птицей, а шум в ушах походил на перебивающие друг друга голоса кукольных жертв.

– Прощай, – растянув губы в жестокой ухмылке, Нина с незнакомым ей садистским наслаждением бросила похожую на девочку куклу в железную бочку, где пылал огонь.

– Что жжешь? – раздался за спиной голос дяди Яши. Он с интересом заглянул в расправляющееся с игрушкой пламя.

– Мусор, – улыбнулась она, не сводя взгляда с покрывающегося трещинами кукольного лица.

Дядя Яша перевел взгляд на Нину и, заметив мелькнувший в девичьих глазах безумный блеск, уточнил:

– Все хорошо?

Нина посмотрела ему в глаза и искренне улыбнулась:

– Лучше не бывает.

Кукольница

Роза проснулась будто от удара молнии – что-то с силой ударило в грудь. Попыталась открыть глаза, но засыпанное землей лицо превратилось в неподвижную маску. Постаралась пошевелиться, но мертвое тело отказывалось повиноваться. Со всех сторон в него саблями впивались ребра лошадей, а сверху могильной плитой давила земля. Спать, ей так хотелось спать. Она почти поддалась искушению, но болезненный удар в безжизненное сердце вновь заставил прислушаться к зову, идущему откуда-то изнутри. Нужно выбираться.

Роза принялась извиваться змеей, избавляясь от смертельных объятий навеки уснувших рядом животных. Земля над ней потрескалась, запузырилась, раскрошилась. Она высвободила руки, утопила пальцы в грунте и с трудом вылезла из-под земли. Уселась на краю своей безымянной могилы, огляделась. Небо заволокло серыми тучами, обещая снегопад. Застывшая земля серебрилась инеем, холодный ветер гонял по заброшенным конюшням побитую морозом листву.

Движимая незнакомым доселе инстинктом, Роза поднялась и попыталась сделать шаг. Упала. К ногам будто привязали пудовые гири. Сидя на земле, она ощупала их сквозь длинную юбку. Что-то было не так.

«Ноги. Ноги не мои. Не мои…» – Роза дернула головой, прислушалась. Она должна что-то делать, должна куда-то идти. Это важно. Это так важно.

Она одернула подол грязной юбки и вновь попыталась встать. Получилось лишь с пятой попытки. С трудом балансируя на чужих ногах, она неуклюже двинулась в сторону опустевших конюшен. Ледяной ветер трепал измазанное в грязи платье и скидывал на каменный тротуар запутавшиеся в волосах бутоны роз, но Роза, слепая и глухая к чуждому ей теперь миру, лишь шла вперед, повинуясь требовательному зову. Поднялась на пригорок и посмотрела на особняк. Да, туда, ей нужно туда. Она переставила чужую пудовую ногу и замерла. Нет, не сейчас. Сначала она должна…

Роза услышала шум воды. Да, вода, ей нужна вода. Уже уверенней она двинулась в сторону шумевшего неподалеку ручья. Здесь. Да, здесь. Принюхиваясь, она снова дернула головой. Вошла в ледяную воду и подняла со дна куклу.

«Наташа», – всплыло в памяти имя.

Наташа. Наташа. Ведомая новой целью, Роза вышла из ручья и устремилась в сторону леса. Девочка нашлась быстро. В одиночестве она брела по тропинке и зябко прятала руки в белой меховой муфте. Она изменилась, повзрослела. Годы сделали из нее премилую юную девушку, но не смогли стереть из памяти давнюю знакомую. Заметив Розу, Наташа обрадовалась, кинулась навстречу. Кукольница молча протянула давно потерянную куклу. Девушка ахнула, засмеялась. С благодарностью приняла утерянный подарок – как и все дети, Наташа всегда доверяла маме кукол.

– Я думала, вы… – прошептала она посиневшими от холода губами и осеклась. Со стороны особняка ее позвал женский голос.

Роза попятилась. Пошатнулась, но успела ухватиться за ветку платана. Наташа поглядела на нее с беспокойством и, кивнув, спрятала куклу в муфту.

– Прощайте, – прошептала она и бегом бросилась на материнский зов.

Роза проводила девушку взглядом и ощутила сковавшую тело усталость.

Заснуть. Теперь она могла вновь заснуть.

Глава 17

Цокот лошадиных копыт под окнами снова не давал спать всю ночь. Нина выныривала из липкого тягучего сна, словно из бочки с медом, вслушивалась в шум за окном, но ее настойчиво утягивало обратно в сонный омут, больше похожий на горячечный бред. От обрывков бессвязных сновидений к утру разболелась голова, и она на ватных ногах прошла в ванную комнату, надеясь, что прохладный душ вернет разгоряченным мыслям хоть какое-то подобие порядка.

Протерев влажной ладонью запотевшую поверхность зеркала, Нина взглянула на успевшее стать ненавистным отражение.

– Стереть лак с ногтей, записаться на стрижку, – подсушивая полотенцем отросшие волосы, она начала планировать день. – Крем от кругов под глазами тоже был бы нелишним. – Нина приблизила лицо к зеркалу и уставилась на потускневшие карие глаза в обрамлении посеревших век. Тяжело вздохнула и пропустила сквозь пальцы мокрые волосы. – Что за…

Вновь прильнула к зеркалу. Показалось или…

– Да вашу ж мать, все-таки впустили ее! – в отчаянии завопила она, полными слез глазами рассматривая коротко остриженную прядь на затылке.

Попятилась, воя от бессилия, и осела на пол, больше не в силах тащить эту ношу на своих плечах. Почему? Почему ее семья? Почему она? Она, уже лишившаяся так многого. Почему ей нельзя жить спокойно, как всем: просто ходить на работу, просто встречаться с друзьями, скучать перед телевизором по вечерам? Почему она должна бороться со злом один на один и быть той, от кого зависит жизнь семьи? Это несправедливо. Это так несправедливо.

Заливаясь слезами, Нина свернулась калачиком на коврике рядом с ванной. Вода со шторки для душа капала на плечо, и казалось, что за спиной плакал кто-то незримый. Но вдруг слезы у невидимки закончились, а следом закончились слезы и у самой Нины. Сморгнув пелену с глаз, она решительно поднялась и умылась холодной водой.

– Поревела и хватит, – воинственно прошипела своему отражению. – Утопиться в жалости к себе – самый простой выход, она только этого и ждет. Не дождется! – выкрикнула Нина последнюю фразу, обращаясь к кому-то за дверью. – Не дождешься, зубастая тварь! – И уже тише добавила: – Зубы об меня сломаешь.

Запах яблок, похоже, впитался в стены дома. Вчера Юля весь вечер варила варенье, крутила джемы и разливала по банкам компоты. Даже аромат яичницы с колбасой был бессилен перед яблочными миазмами, и Нина, сидя за круглым обеденным столом, старалась дышать через раз.

– Больше никогда в жизни яблоко в рот не возьму, – не удержавшись, сообщила она родне.

– Это ты сейчас так говоришь, – улыбнулась мачеха. – А зимой тебя от моего варенья за уши не оттянешь.

Нина сжала губы и перекатила по тарелке бутон сухой розы, найденный под глазуньей.

– Тось, тебе чего неймется? – недовольно спросила младшую сестру, которая то и дело подпрыгивала на стуле.

– Нин, когда ты развесишь картины? – посмотрел на нее отец. – Я вчера чуть мизинец о них не сломал.

– Может, нужно свет включать, когда впотьмах по дому передвигаетесь? – огрызнулась она, но тут же спокойнее добавила: – Сегодня развешу. Тося, может, хватит! – рявкнула она на сестру, которая, уже не таясь, заливалась звонким смехом.

– Мне Альф ступни облизывает, щекотно, – та поочередно задирала ноги, пытаясь увернуться от притаившегося под столом пса.

От раздражения Нина едва не зарычала. Потянула за край скатерти и нагнулась, чтобы гаркнуть на неугомонного питомца, но в последний момент бросила взгляд поверх столешницы в сторону двери и замерла. Там стоял Альф. С улыбкой на собачьей морде, он переводил взгляд с Нины на двойняшек, пытаясь определить, кто издает эти задорные звуки и зовет поиграть.

– Хватит, – давясь от смеха, Тоня прижала колени к груди. – Щекотно же, – упрекнула она кого-то под столом.

Нина рывком поднялась, опрокинув стул.

– Все, не могу больше! – срывающимся голосом объявила она и обошла стол по широкой дуге, подхватив с плетеного кресла свою сумку. – Уезжаю к Лильке, вернусь… Не знаю, когда вернусь. Позвоню на днях и сообщу. Сами мне не трезвоньте, – крикнула она на прощание, прежде чем выскочить на каменный порог, вновь засыпанный сухими бутонами дикой розы.

* * *

– Извини, что без предупреждения.

Нина прошла мимо Лили во двор. Старая яблоня тут же принялась жаловаться на свою тяжелую долю.

– Да брось, – Лиля закрыла за ней калитку. – Все нормально?

– Мое семейство меня скоро с ума сведет.

– Понимаю, – усмехнулась подруга.

– Ох, сомневаюсь, – прошептала Нина и оглядела измазанную краской Лилину футболку. – Я не вовремя, да?

– Да все нормально, Нин, не переживай, – она двинулась в сторону дома. – Ты голодная? Завтракать будешь? Я с утра блинчиков напекла. С вареньем.

– С яблочным? – напряглась Нина.

– Нет, с ежевичным.

– Тогда буду.

Они поднялись по пыльным ступенькам, прошли по прохладным коридорам и вышли на застекленную веранду, где ждал накрытый к завтраку стол.

– Самовар, – Нина ласково погладила медный бок. – По-прежнему чтите традиции?

– Дедушка отказывается пить чай из чайника. Говорит, это не чай, а жалкая пародия. – Лиля подвинула к гостье блюдо с башней из ажурных блинчиков.

– Мудрейший человек, – улыбнулась Нина. – Кстати, где он?

– Пошел точить топор, собрался яблоню рубить.

– Яблоню? – опешила Нина. – Но ведь она здешний старожил, разве с ней так можно?

Лиля рассмеялась:

– Да не тронет он ее. Постоит рядом минут десять и понесет топор обратно в сарай. Это у него что-то вроде ежеутреннего ритуала. – Она посмотрела на свои ладони и смущенно добавила: – Нин, я пойду поработаю, хорошо? Ты угощайся, не стесняйся. Как наешься, приходи ко мне.

– К тебе? – удивилась Нина. – В мастерскую? Прям внутрь пустишь?

– Если не станешь стоять над душой и выглядывать из-за плеча, пущу, – пообещала Лиля.

– Не стану. Там же есть кресло, где можно поспать пару часиков?

– Там краской пахнет, – напомнила подруга.

– Да хоть ацетоном, – отмахнулась Нина. – Главное, не яблоками.

В мезонине, в мастерской, краской пахло совсем чуть-чуть. Ее перебивал запах смолы, что янтарем сочилась из обитых деревом стен. Нина завернулась в лоскутное одеяло, сшитое Лилиным дедушкой, и, медленно погружаясь в сон, наблюдала за подругой, которая сидела на высоком стуле у огромного окна и сосредоточенно водила кисточкой по холсту. Ее по-домашнему лохматые волосы переливались золотом на солнце. А сама она, несмотря на рваные джинсы и растянутую футболку, напоминала волшебную фею. Кружевные занавески за Лилиной спиной вздымались на ветру и были похожи на сотканные из паутины крылья.

Аромат теплой смолы вытеснил из памяти запах яблок, и Нина впервые за долгое время ощутила необычайный покой. Сомкнув наконец веки, она погрузилась в крепкий сон без сновидений.

– Нин, что там у вас происходит?

Вечером девушки сидели на большой Лилиной кровати. На тумбочке рядом тускло горел светильник, вокруг которого танцевал одинокий мотылек. У открытого окна гигантским пузырем надувалась занавеска, притворяясь Каспером в кружевах. Где-то вдалеке загудел отправляющийся в путешествие поезд. Нина посмотрела на серп луны, проплывающий над заросшим Лилькиным садом, и пожала плечами.

– Ничего сверхъестественного. Обычные проблемы отцов и детей, – она разглядывала деревянные балки на потолке, лишь бы не пересекаться взглядом с подругой, словно детектор, считывающий малейшую ложь.

– Что-то происходит, Нин, я же вижу. Но ты почему-то упорно это скрываешь. Быть может, считаешь, что помочь мы не в силах. Или же не хочешь втягивать нас в неприятности. Но что бы там ни происходило, знай, мы всегда придем к тебе на помощь.

– Знаю, Лиль, – выдохнула Нина. – Просто… Существуют проблемы, которые мы должны решить самостоятельно. Понимаешь? – и, дождавшись кивка, продолжила: – Но осознание того, что у меня есть вы, не позволяет мне опускать руки. Не каждому повезло иметь людей, ради которых стоит бороться. Разумеется, я могу на вас положиться, особенно на Кристинку с ее магическими способностями, – усмехнулась она. – Но… этот бой я должна выиграть самостоятельно. Достаточно пафосно прозвучало?

– На мой писательский вкус, на восемь из десяти, – засмеялась Лиля и на секунду затихла, прислушиваясь к очередному гудку поезда: – Ты можешь оставаться тут столько, сколько захочешь. Можешь даже вещи сюда перевезти, я тебе выделю комнату в конце коридора. – И, подумав с минуту, добавила: – Знаешь, иногда в бой с драконом лучше вообще не вступать. Даже если кажется, что победа будет за тобой. Иногда проще сбежать. Да, некоторые называют это трусостью, но… Временами трусость лучше, чем бездумное геройство. Главный герой не всегда обретает свой хеппи-энд, уж кому, как не тебе, этого не знать, – она махнула рукой в сторону полки, где любовно жались друг к другу ее книжки.

– Когда от боя зависит только одна судьба – тогда да, лучше сбежать. Но если от его исхода зависит судьба многих, главному герою не остается ничего иного, кроме как биться с драконом, даже если удача не на его стороне.

– Удача всегда на твоей стороне.

– Это Кристинка нагадала?

– Это я нагадала, – улыбнулась Лиля. – На красках своих.

– Тогда завтра утром нужно возвращаться домой.

– Ты уверена?

– Уверена. Пора показать дракону, что принцесса вполне может стать рыцарем.

– Вот, – одобрительно закивала Лиля. – Вот теперь достаточно пафосно, на десяточку.

Нина засмеялась и перекатилась на спину, всем сердцем желая запомнить каждое мгновение этого вечера.

Кукольница

Когда в следующий раз Розу разбудил болезненный удар туда, где раньше билось сердце, она уже знала, что от нее требуется. Куклу. Она должна сделать куклу.

В этот раз она увереннее выбралась из могилы и пошла по аллеям конюшни. Густая безлунная ночь не была помехой – Роза действовала, ведомая инстинктом и воспоминаниями из прошлой жизни, казавшимися теперь чужими. Она приблизилась к дому, с трудом поднялась по ступеням и открыла дверь. Принюхалась. Все ее первобытные чувства после смерти обострились, а все человеческое стало чуждо. Ей больше не приходилось хитростью добывать волосы, теперь она могла взять их без спроса.

Тяжело переваливаясь с ноги на ногу, Роза поднялась на второй этаж и пошла по коридору, манимая запахом человеческих волос.

Девушка мирно спала в постели. Бедняжка и не подозревала, что дни ее сочтены. Роза нагнулась, бережно отделила прядь светлых волос и легко срезала длинным ногтем. Теперь дело оставалось за малым – смастерить куклу.

Все так же двигаясь на запах, она вышла к глинистому берегу ручья. Опустилась на колени и утопила пальцы в податливой почве. Даже смерть не заставила ее забыть, как лепить кукольные головы и вживлять в них тоненькие детские волосы. Она могла сделать это с закрытыми глазами.

Поспешно слепленная кукла оказалась похожа на крохотное пугало. В прошлой жизни Роза уничтожила бы уродца, но теперь выбирать не приходилось. Нужно торопиться, чтобы успеть сделать то, ради чего она проснулась.

Лишь на рассвете, взяв в руки подсохшего глиняного истукана, Роза отправилась обратно к дому. Вышла на подъездную аллею и замерла, озадаченная притаившимся у порога железным монстром – голубого цвета, на четырех колесах и с бóльшим количеством окон, чем в ее кибитке. Она обошла невидаль вокруг, принюхалась: от железяки пахло гарью и бензином.

«Москвич 412», – прочитала Роза серебряные буквы. Опасливо обошла вокруг еще раз. Заметила, что одно из окон открыто. Нагнулась, ощупала кресло и решилась: оставила кукольное пугало внутри железного монстра. Выпрямилась и ощутила, как на плечи наваливается уже знакомая усталость.

Ей пора возвращаться.

Глава 18

Из дневника Нины Измайловой:

Рассказывала ли я раньше о том, что родилась в очень музыкальной семье? Тоня, Ваня, Элька – все папины дети одарены идеальным слухом и чувством ритма. Скрипка, виолончель, фортепиано – наш дом был наполнен музыкой. Для меня всегда оставалось загадкой, как в такой музыкально одаренной семье умудрилась родиться я.

Когда я была крохой, родители не теряли надежды привить мне любовь к сцене – вы не представляете, Семен Витальевич, сколько детских нервных клеток было убито, когда меня раз за разом заставляли выступать перед публикой. Господи, как же я ненавидела все эти песни и пляски, это назойливое внимание посторонних людей, эти яркие клоунские наряды и оглушающие аплодисменты. После шумной сцены мне хотелось только одного – затеряться среди такой же ряженой, как и я сама, детворы. Сидеть в уголке тихо-тихо и радоваться, что роль моя на сегодня сыграна и я могу наконец-то прикинуться предметом мебели, по которому слепо скользят чужие взгляды. Я обожала затихшую сцену за то, что больше не обязана была лживо радоваться навязанной родительской мечте. Но пытка сценой длилась недолго. Детские молитвы были услышаны, и меня оставили в покое, позволили быть собой. Правда, это уже совсем другая история.

На этот раз измайловское родовое гнездо встретило Нину ярко освещенными окнами и гомоном – казалось, в доме включили каждый предмет, способный издавать хоть какие-то звуки. Распахнув входную дверь, Нина будто окунулась в атмосферу шумного деревенского рынка: из кухни пахло чебуреками, в гостиной на полной громкости вещал телевизор, наверху грохотала музыка, лаял Альф, визжали дети. По коридору со стороны гостиной бежала Юлька, прислушиваясь к спору своей любимой сериальной пары.

– Спасибо, что вернулась! – крикнула она в коридоре падчерице. – Нас на день рождения пригласили, а Оля сегодня занята, с двойняшками посидеть некому, – мачеха, умело балансируя на шпильках, побежала вверх по лестнице. – Ужин на столе, мороженое в морозилке, детям больше одного стаканчика не давай. Альфа я покормила, – она замерла на верхней ступеньке, вспоминая, обо всем ли успела отчитаться. – Телевизор не выключай, там мой сериал показывают.

– Как будто ты его смотришь, – усмехнулась ей вслед Нина.

– Я его слушаю! – прокричала Юля и скрылась в коридорах южного крыла.

Нина вслед за ней поднялась по лестнице, но свернула в противоположную сторону. Мельком взглянула на расцарапанную Элькину дверь и зашла в свою спальню.

– О боги! – застонала она, осматривая масштабы предстоящей уборки – вся постель была усыпана сухими цветами. – Это было бы романтично, если бы не было так жутко.

Нина сбросила с плеча сумку и принялась сгребать розы в кучу:

– Пора у дяди Яши брать грабли напрокат… – ворчала она под нос, пока ее не окликнул отец. – Что?

– Ты слышала, что сказала Юля?

– Нет. Но я слышала, о чем спорили Круз и Иден. Могу пересказать.

– Это все в округе слышали, – улыбнулся он. – Мы уходим на день рождения к Юлиной начальнице. Вернемся поздно, поэтому малышню сегодня придется укладывать тебе.

– Не вопрос, – легко согласилась Нина. – Сейчас только выберу книжку пострашнее.

– Нина, – завозмущался было отец.

– Да ладно, пап, нормально все будет. Идите уже, а то от Юлькиного радиоспектакля вот-вот из ушей кровь хлынет, – она вытолкала отца из комнаты и закрыла дверь, чтобы без свидетелей избавиться от рассыпающихся в мелкое крошево бутонов.

– А? Да, она там… Вот только что вернулась… Нет…

На полпути к кровати Нина замерла. За дверью отец с кем-то разговаривал, и, судя по всему, разговор шел о ней.

– Нет, одна не останется, с ней будут двойняшки… Нет, детей на день рождения не приглашали, они…

– Кто там? – Нина распахнула дверь и проследила взглядом туда, куда смотрел папа – на окно в конце коридора. – С кем ты разговариваешь?

– Что? – обернулся он.

– Ты с кем-то разговаривал, – Нина кивком указала на пустой угол.

– Я с тобой разговаривал, – отец развернулся и пошел в обратную от окна сторону, поправляя на ходу галстук. – Ты когда картины обратно развесишь?

– А, – растерянно проследила за ним дочь. – Ага.

– Что «ага»?

– Ага, развешу, – кивнула Нина, и он, закатив глаза, скрылся за поворотом.

Разобравшись с крошевом из сухих роз, Нина заглянула в детскую и позвала двойняшек пить чай, но чебуреками удалось соблазнить только Альфа, поэтому на кухню она спустилась в его компании. Разделив на двоих ужин, она помыла посуду, уселась за чистый стол и раскрыла свой любимый блокнот. Недолгая работа журналистом приучила структурировать мысли в письменном виде, чтобы иметь возможность в любой момент воскресить в памяти главные тезисы.

– Безвыходных ситуаций не бывает, да? – спросила она сидящего рядом пса, который категорически отказывался смириться с фактом, что чебуреки закончились. – Как любит повторять мой остроумный босс: «Если тебя съели, у тебя есть два выхода».

– Что делаешь? – непонятно откуда взявшаяся Тоня схватила со стола блокнот и посмотрела на девственно чистую страницу. – Рисовать собралась?

– Ой, а нарисуй льва, – подскочил с другой стороны Ваня.

– Нет, динозавра, – Тоня вернула блокнот на место и всучила Нине ручку. – Динозавр сильнее, он сожрет твоего льва и даже не подавится.

– Да, мог бы, – лукаво улыбнулся ей брат. – Если бы не вымер.

– Все равно он сильнее, – настаивала на своем Тоня.

– Нин, как там говорится? – мальчик скрестил руки на груди. – Выживает сильнейший? А значит, вымирает…

– На них метеорит свалился, неуч! – взвилась Тоня. – Твой лев первый бы помер, если бы тогда существовал.

– Вообще-то он и существовал. Саблезубый тигр, слыхала о таком? И кто из нас неуч?

– Тигр – это не лев, – девочка, невольно копируя брата, тоже сложила руки на груди. – Двоечник.

– Тигры и львы – это почти одно и то же.

– Вот именно что почти, – передразнила Тоня. – Вот и львы твои тогда почти выжили.

– Семейство кошачьих, – наступал Ваня. – Одно и то же.

– А вот и фиг тебе, – не сдавалась Тоня.

Стул под пытавшейся в него вжаться Ниной предательски скрипнул, и Ваня с Тоней, вспомнив о существовании старшей сестры, уставились на нее одинаковыми карими глазами.

– Ну? – потребовала Тоня рассудить, кто прав.

– Ой, нет, ребят, – Нина подняла руки, сдаваясь. – Не втягивайте меня в свои дрязги. Хотите драться – пожалуйста, только зубы выбитые сами будете потом по дому собирать. – Она поднялась со стула и, вспомнив, что вообще-то осталась за взрослую и сцепившихся двойняшек придется разнимать именно ей, поменяла тактику ведения переговоров. – А давайте я вам почитаю?

– Давай, – воодушевились дети и, вмиг позабыв о разногласии, бегом бросились из кухни.

– Стоять! – приказала Нина, и двойняшки, повинуясь, замерли. – Тось, кто тебе косу заплел? – Нина оглядела аккуратно заплетенные русые волосы, в которые были вплетены три засохшие розы. – Ты ведь не умеешь. – Она перевела взгляд на Ваню. – И он не умеет.

– Мама заплела, – Тоня аккуратно ощупала косу. – Нравится?

– Это не мама, – мотнула головой Нина. – Я заглядывала к вам, когда родители ушли, ты была лохматая. Коса появилась уже после. Кто ее заплел?

– Мама, – вмешался Ваня. – Когда ты заходила, волосы уже были такие. Ты, видимо, не обратила внимания.

Нина переводила взгляд с брата на сестру и обратно. Когда они научились так хорошо врать? Еще недавно Ваня начинал заикаться, стоило ему попытаться сказать неправду, и даже Тоня, наглость которой не знала границ, всегда старалась избегать лжи и сама же выдавала себя с потрохами, стыдливо отводя глаза.

– Ладно, – согласилась Нина. – Может быть, действительно не обратила внимания. Идем?

– Книга у нас, – на ходу сообщил Ваня.

– Еще раз зайдете без спроса в мою комнату, и я вам так…

– Да, да, да, – отмахнулась Тоня и уселась на сброшенную на пол подушку, готовая слушать страшилку.

Нина вздохнула – совсем потеряла авторитет, – устроилась поудобнее на кресле-качалке и взяла в руки протянутую Ваней книгу.

Махнув рукою на прощанье,

Малышка двинулась домой

И подарок старой ведьмы

В кармане унесла с собой.

А из окна за ней следила

Старуха-ведьма, говоря:

«Как хорошо, когда приходит

Настолько глупое дитя.

И радуется, принимая

Из рук чужих себе врага.

Несешь ты в дом к семье шпиона,

У куклы той мои глаза.

Но спасибо за подарок:

Заяц лучше, чем букет.

Сегодня ждет меня на ужин

Восхитительный паштет».

Нина вскинула глаза и поглядела поверх книги на брата, который все это время буравил взглядом приоткрытую дверцу шкафа.

– Сожрала зайца, гадина, – после прочтения последних строк Тоня каждый раз принималась негодовать.

– Плохая книжка, – Ваня наконец-то смог оторвать взгляд от шкафа.

– Что же вы заставляете меня перечитывать ее вам снова и снова? – усмехнулась Нина, следя за братом.

– Ну… в смысле… – замялся он. – Сама книжка хорошая, только конец плохой. – Он вновь обернулся и улыбнулся кому-то, кто прятался в шкафу.

– Почему Лиля не придумала хороший? – недоумевала Тоня.

– Потому что Лиля придумала правдоподобный, – Нина захлопнула книгу и поднялась с кресла-качалки. – В реальной жизни добро не всегда побеждает зло. – Она приблизилась к шкафу, оглянулась на застывшего в ожидании Ваню и с силой захлопнула дверцу. – Зло останется злом, как бы вам ни хотелось обратного. Люди не меняются. Плохое не может стать хорошим, так же как черное никогда не станет белым. Вот вам минутка великой мудрости на сегодня, можете записать в свою тетрадочку золотых Нинкиных цитат, – она замахала руками, разгоняя детей по постелям.

– У нас нет тетрадочки Нинкиных цитат, – пробубнил Ваня, устраиваясь под одеялом.

– Вот и зря. Столько мудрости впустую источаю. – Нина погасила свет. – Родители раньше двенадцати не вернутся, поэтому можете не спать. Если будете передвигаться по дому тихо, я притворюсь, что глухая, – и под довольное детское хихиканье отправилась искать Альфа, которого давно было пора отправить на вечернюю прогулку.

– Вот ты где, – она сбежала по лестнице и открыла входную дверь, рядом с которой уже ждал пес. – Давай сегодня по-быстрому, окей? Мне еще план по спасению мира составлять. – Нина торопливо натянула кроссовки и выбежала навстречу алым сумеркам.

На верхней ступеньке каменного крыльца сидела кукла. Но куклу в этом чучеле Нина разглядела не сразу. Поначалу решила, что это попавший под машину едва живой суслик – грязный, перекошенный, переломанный зверек, которого очень сильно потрепала жизнь. Она собиралась вернуться домой вызванивать местного Айболита Соню, но решила сначала проверить у доходяги пульс. Тут-то и выяснилось, что это вовсе не зверь, а примитивная, неумело собранная из глины, палок и волос кукла.

– Что это за гадость? – поморщилась Нина, пихнув глиняного уродца носком кроссовки. – Ты ее сюда притащил?

Судя по реакции, пса такое предположение оскорбило до глубины души.

– Кажись, у нее мои волосы, – Нина присела на корточки, чтобы получше рассмотреть подкидыша. – Хорошая попытка, – крикнула она кому-то в глубине леса и уже тише добавила Альфу: – Хорошо, что дядя Яша бочку не успел убрать.

Она брезгливо подхватила куклу за ножку-веточку и на вытянутой руке понесла в сторону огороженного сада. Бросила беднягу в бочку, где совсем недавно сожгла ее симпатичного сородича, и закидала сверху сухой травой. Чиркнула спичкой, подождала, пока разгорится крохотное пламя, и подняла взгляд. По другую сторону от готовившегося кострища стояла Брукса.

«Застывшее кукольное лицо? – пронеслась мысль в Нининой голове. – Да такие пылающие гневом глаза невозможно увидеть даже у солдат на поле боя».

Брукса вытянула когтистые пальцы и подалась неустойчивым телом вперед. От ужаса Нина вжала голову в плечи и зажмурилась.

Рядом залаял Альф. Нина несмело приоткрыла один глаз и осмотрелась. Брукса исчезла. Вместо нее перед Ниной стоял густой дым, поднимавшийся со дна бочки, где, укутанная в одеяло из сухой травы, пылала глиняная кукла.

Кукольница

Цепочка с кулоном висела на ручке колодца. Роза осторожно взяла ее в руки и принюхалась, словно ищейка.

Из-за собачьего духа, коим пропитался окрестный лес, она подолгу бродила кругами, теряя след. Блуждала, возвращалась назад к конюшням, принималась искать заново. Все это время цепочка с совой висела на запястье. Роза увидела девушку на третий день, та гуляла с псом у ручья. Заметила незнакомку, испугалась, но виду не подала. Храбрая девочка. Храбрая – это хорошо. Роза любила храбрых детей, они сильно упрощали ей жизнь. Теперь вот загробную.

– Вы зашли на частную территорию, – девчонка попыталась прогнать чужачку прочь. – Вы не можете тут находиться, это незаконно!

Роза не двинулась с места.

С тех пор идти по следу стало легче: теперь она знала новую жертву в лицо, и даже запах псины не мог запутать.

Отрезав локон – редкий пепельный оттенок, у Розы никогда не было куклы с такими волосами, – она отправилась к ручью. Кукла получилась даже хуже, чем в прошлый раз, и Роза оставила ее на солнце подольше, чтобы глина подсохла получше. Бережно взяла в руки хрупкого болванчика и на непослушных ногах, что становились тяжелее с каждым потерянным впустую днем, пошла по мосту через ручей. У самого конца моста ноги все же подвели. Роза качнулась и упала. Хрупкая кукла будто того и ждала – выскользнула из рук, покатилась по дощатому настилу и соскользнула вниз, на камни. Роза с трудом совладала с чужими ногами, доковыляла до шатких перил и поглядела на бедняжку с размозженной глиняной головой. Прощай, жемчужновласое дитя.

Глава 19

Ее разбудил холодный нос. Кто-то настойчиво тыкался им в шею. Нина приоткрыла левый глаз и поглядела на Альфа, который приветливо подмигнул. Перевела взгляд на близняшку Элькиной совы – та по-прежнему висела в изголовье кровати – и полюбовалась игрой утреннего солнца на серебряных перьях. Потянулась, пропустила сквозь пальцы волосы, проверяя, не пропал ли за ночь еще один локон, и улыбнулась любимому псу:

– На прогулку?

Альф одобрительно фыркнул.

– Умоюсь, быстро позавтракаю и пойдем, – пообещала Нина и отправилась в ванную, напевая песенку про спешащих на помощь бурундуков.

– Твоя очередь мыть посуду, – Тоня очень ревностно следила за графиком домашних дел. Не хватало еще убраться вне очереди!

– Без проблем, – Нина переставила в раковину грязную посуду, то и дело бросая взгляды на Ваню, Тоню и Юлю, которые, позавтракав, поднялись из-за стола.

Ей не верилось, что все ведут себя по-человечески: не смеются невпопад, не делают странных намеков, не разглядывают невидимок в углах. Она наблюдала за семейством – с утра скучным и ленивым – и ликовала. Неужели все закончилось? Неужели Брукса оставила их, отступила?

– Через пять минут будем готовы, – сообщила Юля мужу. – Ты тоже тут не засиживайся.

Он кивнул и уперся взглядом в тарелку, пережевывая остатки завтрака.

– Добавки хочешь? – Нина оглянулась на отца, сидевшего к ней спиной, и продолжила мыть посуду, когда тот молча покачал головой.

– Нин, ты когда картины развесишь? – спросил он с полным ртом. – Я тебя уже сколько прошу? Вчера еще один палец чуть не сломал. Давай-ка сегодня этим займись, хорошо? Чтобы я больше не напоминал.

Нина замерла. Глаза будто затянула алая пелена. В груди заклокотал гнев – такой неистовый, словно сердце подменили адским пламенем и оно вмиг отравило кровь в венах. Нина с силой сжала рукоятку только что вымытого ножа.

«Так не проси! Сколько можно? Привязался со своими картинами, достал уже! Сам бы взял да развесил! Я тебе что, служанка?» – рычали в голове мысли, сильнее разжигая всепоглощающую ненависть.

До боли сжав челюсти, Нина развернулась и беззвучно приблизилась к ничего не подозревавшему отцу. Занесла повыше руку с ножом, целясь в пульсирующие на шее артерии, замахнулась и…

Среди рычащих голосов в голове вдруг услышала тихое поскуливание пса. Алая пелена перед глазами рассеялась, и Нина ясно увидела мирно доедающего завтрак папу, который и не догадывался, что секунду назад едва не погиб от рук собственной дочери. Рядом вновь заскулил Альф, окончательно сгоняя с хозяйки морок. Она с ужасом взглянула на умную собачью морду и попятилась. Бросила в раковину нож и сломя голову выбежала прочь из дома.

Отец с недоумением повернулся дочери вслед.

Сидя в автобусе, Нина глядела в окно и недоумевала: почему город не рухнул, не ушел под землю, не воспылал? Почему по-прежнему светит солнце, поют птицы, зеленеет трава? Почему по тротуарам бегут прохожие, на детских площадках играют малыши, сменяют друг друга огни светофора? Разве не должно было все рассыпаться прахом в тот миг, когда она занесла нож над отцом? Разве не должен был мир сойти с ума? Разве может так спокойно и размеренно течь повседневная жизнь, когда внутри у нее все сгорело дотла?

Она медленно вышла из автобуса и, озираясь по сторонам, словно вдруг прозревший слепец, двинулась по тротуару в сторону палисадника с шиповником, который – удивительно – не обуглился от адского пламени, что пылало в Нининой груди, когда она, стоя в кухне родного дома, с ненавистью сжимала рукоятку ножа.

Дверь распахнулась после первого же стука.

– Я только что чуть не забила ножом папу, – сообщила Нина няне Агате вместо приветствия. – Если бы не Альф, папа был бы уже мертв. Да и я, скорее всего, тоже.

Она замерла в крохотном коридорчике в ожидании приговора. Странно, но глаза оставались сухими. Видимо, гнев испарил все чувства, не оставил и слезинки.

Внимательно поглядев на свою воспитанницу, няня Агата повернула ее лицом к зеркалу.

– Что ты видишь?

– Что? – не поняла Нина.

– Что. Ты. Видишь? – настаивала старушка. – В зеркале.

– Себя, – с недоумением отозвалась она. – Себя я там вижу. Что за вопросы?

– Опиши.

– Что?

– Себя опиши.

– Зачем? – начала раздражаться Нина.

– Опиши, – терпеливо попросила няня.

Нина вздохнула и посмотрела на отражение в мутной зеркальной поверхности.

– Я вижу Нину Измайлову. Внезапно, – скосила она глаза на старушку, но та оставалась серьезной. – Среднего роста и телосложения, средней красоты, среднего ума.

– Описывай, – поторопила няня.

– Брюнетка. Волосы длинные, почти до пояса. Глаза темно-карие, даже черные. Нос… обычный нос, стандартный. Кожа смуглая…

Няня Агата с пониманием закивала:

– А теперь вспоминай, какая ты была раньше.

– Такая и была.

– Вспоминай.

– Такая и была, всю жизнь! – кровь уже знакомо забурлила от раздражения.

– Вспоминай! – не терпящим возражений тоном приказала няня Агата.

Нина вздохнула и закрыла глаза. Перед ней замелькали мутные образы то ли из сна, то ли из прошлой жизни. Или из далеких воспоминаний, уже успевших забыться. Прозрачно-серые измайловские глаза, вечно щекочущая ресницы густая челка, коротко остриженная макушка, колючий, словно ежик, затылок.

Нина распахнула глаза и уставилась на отражение в зеркале:

– Кто это? Кого я вижу? – она ощупала взглядом женщину в зеркале. Длинные волосы, черные глаза, алое платье. Она ее видела раньше… но где? – Это Роза, – догадалась Нина.

– Нет, – покачала головой няня Агата. – Это Лиза.

Она развернулась и пошла в сторону кухни, где грузно опустилась на стул.

– Кто? – Нина направилась следом и по привычке уселась рядом. – Какая еще Лиза? Кто она такая? И… Откуда ты знаешь?

– Глаз за глаз, зуб за зуб, если друг обидел вдруг… – тихо напела старушка и посмотрела на недоумевающую гостью. – Лиза – это дочь Розы. Ее любовь и гордость. Ее лучшая кукла. Роза… Она была талантливой кукольницей, но кукловодом, увы, оказалась посредственным, поэтому пришлось пойти на хитрость: обучить свою малолетнюю дочь танцам и выдать за марионетку. Это было несложно: правильный грим – единственное, что требовалось. Лизе не нравилась сцена и крикливая публика, но маму она обожала и делала все, о чем бы та ни попросила. Лиза росла спокойной девочкой и легко подолгу сидела без движения, когда в кибитку заходили редкие гости. Притворялась куклой. Но однажды к Розе пришли очень плохие люди. Лиза поняла это по материнскому испуганному лицу – храбрая цыганка прежде никого не боялась. Она подслушала разговор взрослых у открытого окна и услышала имя, которое запомнила на всю жизнь, – Измайлов Петр Андреевич. Он увел маму, и Лиза сразу поняла, что мама больше не вернется. Наученная Розой, что нельзя оставаться в кибитке одной, она покинула дом на колесах и пошла бродить по лесу. Благо в скором времени ее приютили монахини в монастыре, что рядом с кладбищем упокоения. Там Лиза и росла, повторяя имя материнского обидчика и обещая себе, что однажды он поплатится за содеянное. Когда ей исполнилось шестнадцать, она покинула монастырь и родила дочку – Сашу и с пеленок взращивала в ней ненависть к Измайловым, приучала к мысли, что род их должен сгинуть.

– Откуда ты все это знаешь? – не выдержала Нина. – Я где только не искала информацию о Розе, нигде и слова не сказано о том, что у нее была дочь.

– Откуда знаю? – удивленно приподняла брови няня Агата. – От моей мамы. От Саши.

Нина пошатнулась словно от удара:

– Ты… Ты – внучка Розы?

– Правнучка, – кивнула старушка.

– …этой ведьмы? Этой убийцы? – не могла поверить Нина.

Няня отрицательно замотала головой:

– Ведьмы – да, но убийцей Роза не была никогда. Напротив, она была доброй и заботливой, любила детей и использовала свой дар, чтобы их оберегать. Лиза же, унаследовавшая дар матери, использовала его, чтобы мстить. Когда шестнадцать исполнилось Саше, Лиза покончила с собой, и ее похоронили на кладбище искупления. Но смерть ее не была концом, она стала началом, потому что Лиза обратила себя в мстительного духа-паразита, который подселялся к женщинам рода Измайловых, чтобы стереть проклятое семейство с лица земли. Первой Лиза должна была подселиться к Наташе, но Роза так стремилась защитить девочку, что воскресла из мертвых и вернула оберег. Наташа доверяла кукольнице, поэтому приняла из ее рук куклу и сохранила. Именно это спасло ей жизнь, Лиза не смогла до нее добраться. Но оставалась Вера. К тому моменту ей перевалило за шестьдесят, и она страдала от старческого слабоумия. Это было известно наверняка, потому что Саша уже несколько лет работала у Измайловых горничной. Именно она воспользовалась неустойчивой психикой Веры и привела ту на кладбище искупления к могиле Лизы, утверждая, что там похоронена Наташа. Наташа, к слову, жила и здравствовала, но находилась в другом городе, что было Вере отлично известно, но ее измученный деменцией разум легко поверил в ложь. Она долго плакала у могилы самозваной дочери и звала ее обратно. «Вернись. Приди. Не уходи» – любого из этих слов достаточно было Лизе. Она легко подселилась к Вере, и это стало началом конца всех Измайловых. Психика Веры находилась в сильнейшем раздрае, Лизе потребовалось меньше недели, чтобы подчинить ее себе и заставить убить мужа, а затем и себя. Следующей в списке была Антониа, супруга Олега. Она очень скучала по покойной свекрови, которая заменила ей на чужбине мать. Саше не потребовалось ничего делать: Антониа сама произнесла заветные слова во время очередного визита на Верину могилу. Лиза переселилась в нее, но на этот раз все оказалось куда сложнее – Антониа не была Измайловой по крови, поэтому понадобилось больше времени. Лишь годы спустя все закончилось благополучно: Антониа заперлась в комнате с мужем и устроила пожар. Дальше шла Лида, мамина ласковая хохотушка. Как она убивалась во время похорон, как умоляла мать воскреснуть. Все приходили в ужас от ее завываний, и лишь мы с Сашей довольно потирали руки. Роза пыталась защитить Лиду, подбросила куклу в машину, но Лида от нее избавилась, чем подписала себе приговор. Себе и младшему брату. Виктор должен был поехать с ними, но в последний момент передумал. Но мы с Сашей не унывали: у него имелась молодая супруга, которая очень удачно была лучшей Лидиной подругой. Я подселила Лизу к Ане. Это не составило труда – Аня мне доверяла, я была няней ее новорожденной дочери, а до этого много лет нянчила маленьких Витю, Лиду и Тему. Но, как и в случае с Антонией, Аня была не Измайлова, поэтому вновь требовалось время. К тому же хрупкая Аня внезапно оказалась борцом и очень долго сопротивлялась влиянию духа-паразита. Неизвестно, сколько лет потребовалось бы Лизе, чтобы подмять ее под себя, но Аня очень удачно забеременела. К концу срока она стала уязвима, и Лиза взяла верх. Аня поняла, что кто-то к ней присосался, все фотографировала себя в отражениях разными камерами. Оказалось, Лизу видно на снимках. Не так, как в зеркале, а рядом. Как нежно она обнимала Аню на фотографиях, как хищно улыбалась: «Моя несчастная куколка, совсем недолго тебе осталось». Но все пошло не по плану. Аня решила, что призрак прилип не к ней, а к дочери в утробе, и, когда ты родилась, попыталась убить тебя, а не мужа, как делали все Измайловские жены до нее. После была Эля. На детей влиять проще, именно поэтому я пошла к Измайловым нянькой. Но переселить Лизу в Элю оказалось задачей не из легких, ведь Эля относилась к матери плохо – она хоть и успела подзабыть, как та пыталась задушить сестренку, но чувство страха никуда не делось. Мне понадобились годы, чтобы привить Эле новые воспоминания – теплые, нежные. Лишь к десяти годам она созрела для того, чтобы заскучать по маме. Но все снова пошло не по плану. После подселения Эля купила тот злосчастный кулон из чистого серебра, и он заблокировал Лизины силы. Эля носила сову не снимая, и все это время Лиза в ней спала, а я приходила в ужас от понимания, что это может длиться годами. На какие только хитрости я ни шла, чтобы снять с Эли сову, но она не желала с ней расставаться, держалась за нее, как за спасательный круг. Но однажды кулон с ее шеи все-таки исчез, и Лиза тут же вцепилась в Элю мертвой хваткой, даже Роза не успела ничего предпринять. Роза… – Няня Агата тяжело вздохнула. – Неугомонная Роза. Впервые она восстала из мертвых в тот день, когда немного подросшая Лиза дала себе слово сжить со свету всех Измайловых. С тех пор она воскресает каждый раз, стоит Лизе подселиться в очередную Измайлову. Пытается спасти. Срезает волосы, лепит обереги, но каждый раз тщетно. Лишь Наташа не побоялась принять из ее рук куклу. Все остальные поспешно избавлялись от Розиных глиняных болванчиков. Лида, Аня, Эля… И ты тоже.

Голова Нины кружилась от услышанного. Она поморгала, пытаясь сосредоточиться на словах няни:

– Откуда ты знаешь про куклу?

Старушка вновь вздохнула:

– Если бы ты ее приняла, Лиза бы отступила и не заменила собой твое отражение в зеркале, – она похлопала Нину по руке, словно ребенка, не желавшего признавать, что его любимая игрушка сломалась. – Она уже завладела тобой, Нин. Ты видишь в зеркале чужое отражение и даже этого не осознаешь. Все. Обратного пути нет. Перестань сопротивляться, и тебе станет легче.

– Это какой-то бред, – упрямо проговорила Нина, и няня Агата устало покачала головой.

– Лиза, – громко позвала она, и Нину будто затянуло в воронку чужих воспоминаний.

Она плясала на сцене в окружении марионеток, бродила, продрогшая, по лесу, просыпалась в монашеской келье с именем убийцы в мыслях, объясняла маленькой дочке, почему Измайловы не достойны топтать землю. Убивала Петра руками его любимой жены; прятала ключ под матрасом; рывком поворачивала руль, направляя машину к обрыву; душила подушкой новорожденную дочь; открывала дверцу лифта, чтобы сделать последний в своей жизни шаг.

Нина словно падала в пропасть, подхваченная образами, звуками, эмоциями, воспоминаниями. Собравшись с силами, она распахнула глаза. Чиркнула спичкой, подождала, пока разгорится крохотное пламя, и подняла взгляд. По другую сторону от готовившегося кострища стояла Брукса.

«Застывшее кукольное лицо? – пронеслась мысль в Нининой голове. – Да такие пылающие гневом глаза невозможно увидеть даже у солдат на поле боя».

Брукса вытянула когтистые пальцы и подалась неустойчивым телом вперед. От ужаса Нина вжала голову в плечи и зажмурилась.

– Оставь девочку в покое.

Нина распахнула глаза и поглядела на до боли знакомое, но непривычно злое лицо.

– Здравствуй, мама.

– Оставь ее в покое, – настойчиво повторила Роза. – Она не сделала ничего плохого.

– Ее предки сделали, – сквозь зубы прошипела Нина. – А в ней течет их кровь. Я не успокоюсь, пока не прольется последняя капля крови твоего убийцы.

– Его кровь уже пролилась. Твоими стараниями. Его потомки не в ответе за его преступления.

Нина упрямо мотнула головой, не принимая материнские доводы.

– Лиза, – Роза протянула к ней руки. – Доченька, взгляни на себя. Ты превратилась в монстра. Ты заразила себя и своих девочек ненавистью такой черной, что они не ведают ничего другого, не видят в жизни цели иной, кроме как убивать. Разве такого будущего я для тебя желала? Ты могла бы спасать, помогать, сколько добра ты могла принести в этот мир, но вместо этого…

– Вместо этого я вынуждена мстить! – закричала Нина. – Потому что они не оставили мне выбора: отняли тебя у меня и своими руками создали собственного палача. Я убийца, и гореть мне за это в аду, но прежде, – Нина подняла руку с зажатой в ней глиняной куклой, – прежде в аду сгорят все Измайловы.

Она бросила куклу в огонь, и Роза, вздрогнув, отступила.

Нина словно вынырнула из болота. Тяжело задышала, заозиралась по сторонам. Поймала взглядом притихшую няню.

– Я всегда считала, что ты умнее Эли, – продолжила та как ни в чем не бывало. – Такая рациональная и здравомыслящая. Видимо, именно это тебя и сгубило. Эля, в отличие от тебя, верила в невозможное, поэтому быстро догадалась, что враг не снаружи, а внутри. Я очень удивилась, когда узнала, каким образом она ушла из жизни. На похоронах все были в шоке – кулон во рту, скотч вокруг головы. А я молчала. Молчала, потому что знала зачем. Не для того, чтобы отпугнуть Бруксу, а для того, чтобы удержать ее в себе. Умно́. И все бы у Эли получилось, если бы не ты.

– Зачем Эля оставила мне подсказку? – борясь с головокружением, спросила Нина.

– Подсказку оставила не она. Пусть и не полностью, но Лиза к тому моменту уже завладела ее сознанием. Она не позволила бы Эле сгинуть. Бруксе нужно было, чтобы ее нашли.

– Она не Брукса, – зачем-то заспорила Нина.

– Ой ли? Восставшая из мертвых мстительная ведьма, которую нужно пригласить. Которая медленно высасывает жизнь, пока не умрешь. Вас всех преследует самая настоящая Брукса, только вы отказываетесь замечать зло в себе, упорно ищете его извне и видите угрозу там, где на самом деле находится спасение.

– Зачем она сводит с ума окружающих?

– Она сводит с ума только своего носителя.

Нина замотала головой:

– Нет. Двойняшки, Юля, папа… даже Альф.

– Она сводит с ума только своего носителя, – повторила няня Агата. – Вспоминай.

Нина вцепилась пальцами в столешницу, предвидя очередную воронку воспоминаний. Вот она снимает со стен только что развешанные картины, вот зажигает напольную лампу для читающего в свете люстры отца, вот разглядывает идеально ровную поверхность Элькиной двери. Буквально каждый поступок родни искажался иллюзиями, она видела то, чего не было, и не замечала того, что происходило на самом деле.

– За что ты нас так ненавидишь? – прошептала Нина срывающимся голосом.

– Я вас не ненавижу, – покачала головой старушка. – Но вы должны умереть, такова воля Лизы.

– А своей воли у тебя нет? – все так же шепотом поинтересовалась Нина. – Ты готова убивать детей, выросших на твоих глазах, только потому что того пожелала прабабка?

– Бабка, – поправила старушка. – Да. Готова. В этом смысл моего существования.

– Мне тебя жаль.

Няня Агата опустила голову.

– И что дальше? – спросила Нина, и ее собеседница пожала плечами.

– Дальше ты умрешь, а Тоня, обожающая старшую сестру, однажды тебя позовет.

– Не сомневаюсь, что ты об этом позаботишься.

– Не я, – дернула головой няня. – Я свою миссию на этой земле уже выполнила.

– Оля, – догадалась Нина. – Наша молодая няня, а по совместительству твоя внучка, – она горько усмехнулась. – Забавно. Я так упорно пыталась проследить, что связывало все поколения нашей семьи, но не заметила очевидного – вас. Вы были рядом с нами все это время. Ты права, люди видят только то, что хотят видеть.

Оперевшись о стол, Нина тяжело поднялась и посмотрела на притихшую старушку.

– Если бы мы были героями фильма ужасов, сейчас я, по закону жанра, должна бы была тебя убить, – усмехнулась она. – И, кстати, отличная история про тетю Тому. Ты могла бы стать популярной писательницей, не хуже Лильки, – она неторопливо пошла по коридору в сторону двери, бросив усталый взгляд на чужое отражение в зеркале. – Если бы не выбрала стать убийцей.

* * *

Проворачивая ключ в замочной скважине, Нина услышала телефонный звонок. Открыла дверь и побежала по пустым коридорам в сторону отцовского кабинета.

– Але, – выдохнула она в трубку.

– Нин, это ты? – зарыдала на той стороне провода Кристина. – Нин, у нас тут такое произошло, такое… Валя…

Так и не дослушав, что натворила Валя, Нина повесила трубку. С нее достаточно. Еще одну плохую новость она просто не вынесет.

Нина прошлась взглядом по письменному столу и взяла в руки фоторамку – совсем маленькие Ваня с Тоней сидят на плечах у родителей. На заднем фоне мигают огни парка развлечений, и папа с Юлькой, смеясь, держатся за руки, совсем как их дети у них над головами. Нина шмыгнула носом и согнала со щеки одинокую слезинку – не все в ней иссушило то адское пламя. Вернула фотографию на место и вышла в коридор, где ждал Альф. Оглядела составленные вдоль стен картины и, отряхнув руки от невидимых пылинок, принялась развешивать по местам. Закончив работу, поднялась по лестнице в восточное крыло особняка. Прошла мимо оцарапанной Элькиной двери и зашла в свою спальню.

Няня Агата права: умная Элька нашла единственный верный выход, на который Нина так долго не могла решиться. Но теперь осознала, что иного пути с самого начала просто не существовало. Только она может спасти семью, пусть даже такой высокой ценой. Но, наученная горьким Элькиным опытом, она прежде спрячется получше и не станет оставлять предсмертных посланий.

Нина взяла с тумбочки «Ведьму старого дома» и вслух прочитала отрывок на случайно открытой странице:

А из окна за ней следила

Старуха-ведьма, говоря:

«Как хорошо, когда приходит

Настолько глупое дитя».

– Да, глупое дитя и есть, – согласилась она и захлопнула книгу.

Вверх взмыл пушистый белый комочек. Нина проследила за его беспечным полетом, и глаза затуманились слезами. Она вслепую протянула ладонь и ощутила, как на нее плавно опустилось перо. По спине скользнул горячий луч июльского солнца, словно кто-то теплый и родной прильнул к шее, и Нина услышала Элин голос в голове, отчетливый, до невозможности реальный: «Просто уходи». По щекам хлынули такие же горячие слезы.

– Твоя ненависть так сильна, что ее не в силах остановить даже смерть, – прошептала Нина той, кто притаился внутри ее. – Но есть вещи сильнее. Например, сестринская любовь.

Она решительно вытерла слезы, схватила со стула сумку и принялась скидывать в нее самое необходимое: накопленные за год работы в редакции деньги, паспорт, фотоаппарат, Лилькину книжку, свой дневник, кассету с «Балом вампиров». Сняла с набалдашника кровати шнурок с кулоном и натянула на шею. Сбежала по лестнице, прихватила из отцовского кабинета фотографию семьи и побежала к выходу, не оставляя себе времени на раздумья. Альф тенью следовал за ней.

– Нет, ты не можешь пойти со мной, – замерла у входной двери Нина. – Тебе придется остаться.

Альф непонимающе уставился на хозяйку.

– Прости, малыш, но у меня нет выбора, – глотая слезы, проговорила Нина и опустилась на колени, чтобы в последний раз прижать к груди самую лучшую в мире собаку. – Прощай.

Она рывком поднялась и выскочила за дверь, захлопнув ее перед собачьим носом. Разлученный с хозяйкой Альф жалобно заскулил и осторожно поскреб когтями по деревянной поверхности – выпусти меня.

– Прости, – проревела Нина по ту сторону двери и, развернувшись, пошла прочь от измайловского особняка, стены которого содрогнулись от пронзительного собачьего воя.

Глава 20

Две недели спустя

Соня знала наверняка, где искать пленку, поэтому, зайдя в комнату, сразу направилась к письменному столу и выдвинула нижний ящик. На всех катушках Нина проставила даты, и Соня без труда отыскала нужную. Убрала в карман джинсов и огляделась. Как и в Элиной комнате, все здесь осталось как при хозяйке, даже вещи на стуле были навалены в кучу, а рядом с кроватью валялся измусоленный плюшевый заяц Альфа.

Соня улыбнулась: Нина, в отличие от старшей сестры, никогда не была чистюлей, и, если Измайловы решили законсервировать комнату в привычном виде, придется им консервировать и вечно царящий здесь бардак. Она подняла с пола бутон засохшей розы и, поразмыслив, вернула на место. Перемещать здесь что-то было бы святотатством. Даже просто находиться здесь без Нины казалось неправильным, поэтому Соня похлопала себя по бедру, проверяя пленку в кармане, и вышла из комнаты, закрыв дверь.

– Нашла? – у подножия лестницы ее ожидал Виктор.

Соня улыбнулась и продемонстрировала катушку.

– Спасибо, что не отказали, – она посмотрела в сторону гостиной, где телевизор едва слышно транслировал утренние мультфильмы, и сердце болезненно сжалось. – Я, наверное, не буду прощаться.

Мужчина с пониманием кивнул.

На прощание Соня потрепала за ухо Альфа и вышла из дома. Пес вышел следом.

– А ты, красавчик, куда собрался? – На ходу спросила его Соня. – Давай, иди домой, тебя там ждут.

Альф семенил рядом, не замедляя шаг.

– Эй, – она остановилась и махнула рукой в сторону крыльца, откуда за ними наблюдал отец ее подруги. – Нечего мне тут глухим притворяться, давай, иди домой.

Альф посмотрел на мужчину, перевел взгляд обратно на Соню и махнул хвостом.

– Оставайся здесь, – настойчиво приказала она и попятилась в противоположную от дома сторону. Пес тут же вскочил и уверенно двинулся следом.

Соня в отчаянии поглядела на Виктора Измайлова.

– Он сделал свой выбор, – пожал тот плечами и посмотрел на любимую собаку своей дочери. – Будь счастлив, дружище.

Соня благодарно кивнула и, похлопав пса по пушистому боку, пошла по покрытой трещинами подъездной аллее. Альф, несмело виляя хвостом, не отставал ни на шаг.

Кукольница

«По длинной дороге от дома в сторону ворот медленно шли рыжеволосая девушка и пес. Увлеченные друг другом, они тихо переговаривались на известном им одним человечье-собачьем языке. Их не интересовало происходящее вокруг: ни как поют птицы, ни как пробивается сквозь листву разгорающееся солнце, ни как разбегаются по норкам почуявшие охотника мелкие зверьки. Ни даже как за ними из леса наблюдает женщина с нечеловеческими ногами, скрытыми под длинной юбкой.

Тук-тук.

Лишь единожды пес взглянул на меня и будто даже подмигнул, прежде чем продолжить беседу со своим человеческим другом. Да, именно другом. Хозяйкой ей никогда не стать, хозяйка у него только одна.

Тук-тук.

Умный пес. Всегда реагировал на меня спокойно, понимал, что я не враг ему и его семье. Что я хранитель, я – единственная надежда на спасение. Жаль, что люди не обладают таким же чутьем, не умеют отличать друга от врага. Верят глазам, а не сердцу. Став взрослыми, забывают, как учили их сказки, что не нужно судить по обложке.

Тук-тук.

Умный пес. Почуял, что у его рыжеволосой подружки появился враг, очень сильный и опасный, и ей необходим защитник. Вот и оставил свою семью, убедившись, что им больше ничего не угрожает.

Тук-тук.

Его хозяйка увела убийцу из этого дома. Унесла в себе. Бедняжка, с каким тяжелым сердцем она уходила, как плакала ее душа. Но она поступила правильно. Лиза теряет силу, когда оказывается далеко от мужчин проклятого ею рода. Замолкает, засыпает. И девочка с глазами цвета тумана снова увидит себя в отражении. Потеряв любимых, она спасла их и вновь обрела себя. Цена велика, но девочка сильная, она найдет в себе мудрость начать все с чистого листа. Ведь она сохранила главное – жизнь, а пока есть жизнь, есть надежда на светлое завтра.

Тук-тук.

Мое сердце давно не бьется. В груди неподвижно и тихо. Но сейчас оно эхом отражает биение сердца той, которую я не смогла спасти, но которая спасла себя сама. Пусть она далеко, пусть никогда не вернется домой, но я слышу, как спокойно и уверенно бьется ее сердце, а значит, я тоже боролась не зря. Я чувствую, как лицо, казавшееся каменной маской, оживает. Впервые за сто лет я улыбаюсь».

Часть третья

Сейчас

Я выныриваю из прошлого, словно из бездонного омута. Глубоко дышу, жадно хватая ртом воздух. Даже спустя десятилетия воспоминания о том лете душат, до боли сжимают грудь, по капле выдавливают из легких воздух. Двадцать лет минуло с тех пор, а я так и не научилась дышать как прежде, полной грудью. Со времен проклятого лета, которое пропустило наши жизни будто через мясорубку и заставило меня бежать. Бежать, спасая свою жизнь.

Сквозь слезы гляжу на покрытое ржавчиной имя – «Измайлова Нина Викторовна».

«Глупо плакать над пустой могилой» – этой фразой горожане объясняют вечно пустующее кладбище забвения. Нет, мол, мертвых, а значит, и живым здесь делать нечего. Зачем поливать слезами пустые гробы?

Для меня же могила Нины не была пустой – здесь были похоронены воспоминания о нашей дружбе, о нашем прошлом. Наши надежды и мечты. Наше общее будущее.

Я вытираю слезы и достаю из сумки новый экземпляр «Ведьмы старого дома».

– Я переписала для тебя концовку.

Махнув рукою на прощанье,

Малышка двинулась домой.

И подарок старой ведьмы

В кармане унесла с собой.

С тех самых пор все изменилось.

Известно даже детворе,

Что ведьма с зайцем подружилась

В том самом доме на холме.

Теперь живут они счастливо

И полют грядки по утрам.

Растят морковку и капусту,

И кофе пьют по вечерам.

Малышка же вернулась в город,

Где заждалась ее семья.

А кукла из стекла отныне

Хранителем ее была.

– …нам в жизни не хватает хеппи-эндов, так ведь? – я кладу у могильного камня книгу. – Где бы ты ни была, я надеюсь, у тебя все хорошо.

Оставив на поросшей мхом могиле букет, книгу и кусочек своего сердца, я неторопливо иду в сторону арочного входа. Прохладный осенний ветер гонит передо мной волну березовой листвы, словно приглашает поиграть в догонялки.

– Не сегодня, – отвечаю я ему, и волна опадает и хрустит под ногами.

Велосипед послушно ждет меня у забора рядом с арочным входом. Другого и ожидать нельзя: кладбище забвения – самое одинокое место на свете, куда не приходят ни мертвые, ни живые. Я беру велосипед за руль и веду в сторону пустынной дороги, которую ровным строем охраняют вековые ели. Перекидываю ногу через раму и легко отталкиваюсь от земли – на кладбище искупления меня ожидает еще одна подруга.

Примечания

1

Водилки – конный тренажер.

2

Эстетики (франц.).

3

Моя дорогая (франц.).

4

Мой друг (франц.).

Content

Майя Эдлин
Мама кукол

Часть первая Сейчас

Часть вторая 20 лет назад

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть третья Сейчас

Примечания