Дмитрий Чайка

Принц из-за моря

Глава 1

Конец августа 613 года. Турнакум (совр. Турне) Нейстрия

Турнакум был древним римским фортом на крайнем севере Галлии, захваченным еще дедом Хлодвига, легендарным Меровеем, в честь которого и называли свой род длинноволосые короли. Он стал первым городом, который отвоевали франки, а потому тут не осталось ничего от старого римского наследия. Длинные дома с крышами, крытыми тесом и соломой, да лачуги бедноты, что лепились друг к другу, словно пчелиные соты. Город был деревянным, точно таким же, как селения фризов, саксов и данов, только намного больше. Тут не было терм и базилик, и даже местная церковь была построена из дерева, нещадно продуваясь всеми ветрами.

Одетый, как римлянин, доместик из Бургундии коротко поклонился королю Хлотарю. На нем было длинное цветное платье почти до пят и плащ-палудаментум, что как бы подчеркивало торжественность ситуации. Этот плащ был длиной до земли, и в обычной жизни знать предпочитала более короткий сагум. Он был куда удобней.

Хлотарь принял его по-простому, сидя на коновязи старого дворца своей матери. Король был зрелым мужчиной двадцати девяти лет, но казался существенно моложе из-за того, что прямо сейчас с азартным хрустом грыз спелое яблоко. Крепкие белоснежные зубы крошили тугую плоть дара местной земли, а доместик чувствовал себя униженным. Те вести, что он привез, были достойны куда большего, чем прием на дворе, где между кучек конских яблок бегали куры и свиньи. Доместик гадливо оглядывался, опасаясь испачкать нарядную одежду. Его опасения были не напрасны, и зацепить краем длинного плаща жидкую грязь он все-таки умудрился. Десяток лейдов[1] с лицами отпетых душегубов стояли рядом с королем и с детской непосредственностью оценивали богатый наряд вельможи. В этих местах такой красивой одежды даже у короля не было. Доместик вспотел, глядя в оловянные глаза этих людей. Им же человека убить, что курицу зарезать. Слуги у королей франков были под стать им самим.

— Эй, Дагоберт! — крикнул король. — Посмотри, какой нарядный дяденька к нам приехал.

Пятилетний принц, единственный сын короля, побежал к отцу, бросив мучить поросенка, которого только что с упоением таскал за хвост. Наложниц у Хлотаря не было. Он был большой чудак, и безумно любил свою жену Бертетруду, а люди поговаривали, что и она любила его. Свою будущую вторую жену Сихильду король приметит только через пару лет. Вот такое неслыханное дело творилось в этом глухом углу, где малолетний король выглядел хуже, чем сын зажиточного горожанина где-нибудь в Орлеане. Впрочем, длинные волосенки, разметавшиеся по плечам, настраивали на серьезный лад. Перед доместиком стоял не юный горожанин, а настоящий король франков, на чумазой рожице которого было написано нескрываемое любопытство. Он еще не видел дяденьку, не носившего штанов, так как рос в окружении отцовских лейдов. А они как раз штаны носили. Тут, на берегу Шельды без штанов было бы весьма холодно зимой, и Дагоберт это понимал. Он рос очень умным мальчиком.

— Мой король шлет привет и наилучшие пожелания своему брату, — начал торжественную речь доместик. — Он посылал тебе весть, чтобы ты забрал свое имущество и людей из герцогства Дентелен, потому что считает эту землю принадлежащей ему по праву.

— А то что? — насмешливо спросил Хлотарь, бросая наземь огрызок яблока и вытирая рот рукавом. — Раз уж мой племянник решил нарушить свою клятву, то что будет дальше?

— В противном случае мой король наводнит твою землю своими воинами! — торжественно заявил доместик. — Он приведет сюда армии двух королевств.

— Смотри, Дагоберт, на этого дядю, — сказал Хлотарь. — Такой красивый, и такой смешной.

— Не понимаю, что смешного я сейчас сказал? — побагровел доместик. — Король с армией уже стоит в Орлеане. Вас всех ждет война.

— Да ни черта меня не ждет, — равнодушно махнул рукой Хлотарь. — Ты откуда ко мне приехал?

— Из Орлеана и приехал, — ответил растерянный придворный.

— И долго ты меня искал? — насмешливо спросил его король.

— Почти месяц, — смущенно ответил тот. — Я сначала в Руан поехал, но мне сказали, что вы здесь.

— Вот видишь, сынок, — показал король пальцем на доместика. — А этот красивый дядя ничего не знает.

— Чего я не знаю? — спросил чиновник, который почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Умер твой король, — сплюнул Хлотарь, — гонец ко мне из Орлеана прискакал, а за ним герцоги и графы. Договариваться хотят. А ты со мной договариваться хочешь?

— Что? — чиновник напоминал рыбу, выброшенную на берег. И он мужественно проблеял: — Но королева Брунгильда… Но юный король Сигиберт… И отчего умер мой король? Ведь ему двадцать шесть лет всего!.. Было…

— Рассказываю по-порядку, — терпеливо сказал Хлотарь. — Король твой помер в Орлеане от кровавого поноса, который римляне дизентерией называют. А на юного короля Сигиберта и на совсем не юную королеву Брунгильду мне плевать. Им конец, доместик. Особенно старухе, я ее на куски порежу. Ну что, присягу мне давать будешь? Нет? Ну, как хочешь! Мне ждать некогда, а дураки не требуются, даже такие нарядные. И отпустить тебя я не могу, ты же болтать станешь. — И он дал команду лейдам: — Зарубить его!

Король развернулся и пошел в свои покои, не обращая внимания на вопли бургундского чиновника, с которого сдирали нарядную одежду. Испачкать кровью такую красоту для лейдов короля было сродни кощунству. Хлотарь не врал, у него и, правда, было много дел. Он уже битый час договаривался с Пипином из Ландена, герцогами Арнульфом и Ромарихом, патрицием Варнахаром, назначенным недавно майордомом Бургундии, и Радоном, сыном камерария[2] Австразии. Переговоры шли сложно, и знать продавливала свои условия, которые сильно ограничивали власть короля.

— Да черт с тобой! — бросил в сердцах Хлотарь. — Дам я тебе эту клятву! Доволен?

Варнахар был доволен, ведь он останется майордомом Бургундии до конца дней своих, и король не сможет сместить его[3]. Арнульф[4] тоже был удовлетворен, он будет назначен епископом Меца. Оставалось не так много, выучить, как там все эти церковные службы проводятся. Ну, да дело не хитрое, он справится. Радон становился майордомом Австразии, но ему обещание не смещать с должности король дать отказался под тем предлогом, что еще не знает его в деле.

— И графами должны назначаться только уроженцы своих округов! — это был последний пункт договоренности, и Хлотарь нехотя согласился[5].

— Все? — спросил он и, получив положительный ответ, сказал: — Тогда пошли пить, стол уже накрыли. Вы еще свое обещание должны выполнить…

Два месяца спустя. 10 октября 613 года. Окрестности г. Дурокаталауни (совр. Шалон-сюр-Марн). Австразия

Две армии расположились в полумиле одна от другой. Между ними раскинулся огромный луг, где и должно будет все случиться. Вороны привыкли к тому, что если толпы людей стоят друг напротив друга, то скоро будет много еды. Они кружили над полем, хриплым карканьем выражая свое нетерпение. Пора бы уж людям начать. Птицы были голодны. Птицы хотели клевать теплое мясо и блестящие глаза. Но люди все никак не хотели убивать тех, кто стоял напротив, и в криках воронов слышалась нешуточная обида. Воинов собралось довольно много, и бой был бы жарким, если бы он случился. Но, он не случился…

Одиннадцатилетний король Сигиберт II, которого Брунгильда поставила командовать армией, сделав таким образом совершеннолетним мужем, растерянно смотрел по сторонам. Он чувствовал, что все идет не так, как планировали. Бабка нарушила все мыслимые обычаи, назначив его единственным правителем, и лишив доли троих его братьев. Она не хотела дробить наследство Теодориха, но было уже слишком поздно. Измена пропитала королевство, словно яд пропитывал тело умирающего. Этим ядом были гонцы с загадочными посланиями. Этим ядом были аристократы Австразии и бургундские фароны, что вдруг зачастили в гости туда, куда совсем недавно и не думали ехать. Этим ядом было то, что майордом Варнахар только делал вид, что собирает армию в лесах Тюрингии. Все уже рухнуло, и королева Брунгильда пыталась наладить оборону из далекого Вормса, что спрятался на границе со славянами. Она обо всем догадалась, и приговорила Варнахара к смерти, но это только ускорило развязку, ведь тот совсем не хотел умирать. И все новых, и новых аристократов он тайно приводил под знамена нового короля.

Все уже закончилось, и тот договор, что заключила знать обоих королевств с Хлотарем, лишил королеву войска. Аристократы сами выбрали себе государя, который будет уважать их права, а не мучить бессудными казнями и конфискациями. Брунгильда, которая правила самовластно, подобно римским императорам, заигралась. Она так и не поняла, что старый мир умер, а в новом мире народилась новая сила, что тоже претендовала на власть. Именно здесь, на этом поле незаметно для окружающих окончательно умерла эпоха поздней античности и зародилось раннее средневековье. Именно с этого времени римские чиновники, графы, постепенно становились наследственными сеньорами, родовая община все больше и больше теряла свою власть и земли, а разница между рабом, колоном и свободным крестьянином-общинником постепенно начнет стираться, пока не исчезнет совсем. Именно король Хлотарь передаст церкви все права на образование и науку, окончательно похоронив этим шагом античное наследие. Именно его указ о том, что королевские свиньи не могут пастись в чужом лесу, впервые ограничит власть монарха. Вот из таких, порой незначительных, а то и просто смехотворных изменений зарождался новый мир.

И для того, чтобы мир изменился, снова потребовалась невинная кровь. По-другому, видимо, мир меняться не хочет. Но в этот раз крови было совсем немного. Столь эпохальное событие, завершившее полторы тысячи лет истории, удовлетворилось скромной жертвой. Двое мальчишек и старуха. Даже удивительно, до чего бог, вращающий колесо истории, оказался милосерден на этот раз. Ведь когда это колесо повернулось снова, то он уже не был так добр. И тогда запылали костры инквизиции в Голландии, и заработала на полную мощь гильотина во Франции, реками крови расчищая дорогу делающему первые шаги капитализму.

А пока два войска выстроились друг напротив друга, ожидая условного сигнала. И он прозвучал. Войско Сигиберта II развернулось, и попятилось назад. Не все бойцы понимали, что происходит, и командиры объясняли им это на ходу. Ошалевшие воины, не посвященные в тонкие материи высокой политики, изумленно чесали бороды, внезапно узнав две вещи. Первая, они теперь служат новому королю, которого вскоре по старому обычаю поставят на щит. И второе, они останутся живы, потому что драться со своими же братьями теперь не придется.

Войско Нейстрии отдавливало бургундскую армию к городку Шалон, что в Шампани, и там они стали одним лагерем, теперь уже не опасаясь удара в спину. Знать поскакала в ставку короля Сигиберта, стараясь выслужиться перед новым повелителем, и уже через час трое перепуганных мальчишек стояли подле своего дальнего родственника, в глазах которого они читали свой приговор.

— А четвертого где потеряли? — вопрос хлестнул плетью по бургундцам, втянувшим головы в плечи. Принц Хильдеберт сбежал. Дядьки, что на мече клялись в верности юному королю, скрылись, увезя мальчишку с собой.

— Понятно, — в ярости прошипел Хлотарь. — Если сбежит, будем еще одного Гундовальда[6] ждать. Найти и привести ко мне!

Лейды поклонились, и во все провинции необъятной страны поскакали гонцы, которые несли ее жителям обещание награды за помощь и немыслимые кары, если мальчишка будет укрыт от правосудия короля. — Ингобад! — вперед шагнул граф из Нейстрии, преданно глядя на своего короля. — Возьми младшего, Меровея, и увези отсюда. Он у тебя жить будет. Меровей крестник мой, позаботься о нем.

Ингобад поклонился, а плачущего пятилетнего мальчика оторвали от братьев и вывели из зала.

— А с нами что будешь делать? — одиннадцатилетний Сигиберт II, отрада сердца многомудрой бабушки Брунгильды, сделал шаг вперед и гордо выпятил грудь. Он пробыл королем всего-то два месяца. Его младший брат Корб прятался за спину брата.

— А вас придется убить, дружок, — поморщился Хлотарь. — Мне жаль, но это необходимо.

Он не был безрассудно жесток, как его отец Хильперик, выкалывавший глаза за малейшую провинность, но обстоятельства требовали принятия непростых решений. Если оставить в живых законного короля, и даже остричь его, сослав в монастырь, то рано или поздно он выйдет оттуда. Такое потом случится еще не раз. Хлотарь не мог об этом знать, но, будучи умным человеком, не слишком верил в оковы монашества. В конце концов, Гундовальд отращивал волосы раза три, пока смерть не утихомирила его неуемную жажду власти. Хлотарь не мог позволить себе подобной ошибки, да и воспитание хитроумной матери диктовало единственно верную тактику.

— Вывести и зарезать! — дал команду он. — Не мучить, пусть умрут быстро!

Лейды схватили мальчиков, а Сигиберт гордо поднял голову и ушел, не проронив ни слезинки. Бабушка гордилась бы им.

Двумя неделями позже. Арелат (совр. Арль). Бургундия

Имперский корабль отчалил от берега. Витоальд с тоской прощался с родной стороной, крепко держа за руку коротко стриженого мальчишку. Тот смотрел на море удивленными глазенками, он никогда его не видел. Рыжеватые волосы были неровно обрезаны, но он не роптал. Дядька Витоальд сказал, что так нужно, а ведь он — единственный, кто остался верен клятве. Когда лейды короля Хлотаря схватили его братьев, дядька не растерялся, схватил его в охапку и оттащил на конюшню, где забросал сеном.

— Заройся поглубже, мой король[7], — прошептал он. — Во дворце измена. Если тебя найдут, то убьют. Ни звука, и ни шагу отсюда. Я приду за тобой.

— Не уходи, дядька! — заплакал мальчишка. — Мне страшно!

— Мы уйдем ночью, мой король. Я знаю, где твоя бабка прячет ларец с золотом. Нам понадобятся деньги.

Витоальд сдержал свое слово, и они ушли на юг, пересаживаясь с одного коня на другого. Они скакали вместе, ведь юный король был еще мал, и весил меньше перышка. К вечеру он уставал так, что даже не мог есть, но дядька был неумолим, и уже через пару недель они были в Арелате, в монастыре святого Иоанна.

— Святой Мартин! — всплеснула руками мать-настоятельница, младшая дочь знатнейшего бургундского рода, когда услышала злые вести. — Страсть-то какая! Королей поубивали, грешники! Идите в мою келью, вас сейчас накормят!

— Не боишься, матушка? — испытующе посмотрел на нее Витоальд. — Ведь спросить с тебя могут за это доброе дело.

— Я боюсь только Отца Небесного, — перекрестилась аббатиса. — И только ему отвечу на Страшном Суде за свои поступки. А убьет меня нечестивый король Хлотарь, так, значит, мученицей попаду в царствие небесное. От его матери, Фредегонды, этой ведьмы проклятой, ничего доброго родиться не могло. Сатана ее в аду по правую руку от себя посадил. Истинная дьяволица была, помилуй меня, господи!

Матушка снова перекрестилась, а юный король Хильдеберт так и заснул с краюхой хлеба в руке, едва откусив от нее кусок. Мальчик безумно устал за эти дни. Витоальд устал тоже, но ему не было и тридцати, он был крепок, как дуб, а потому еще держался.

— Нам уходить нужно, мать, — почтительно сказал он, аккуратно отламывая кусок хлеба и макая его в вино. — Убьют молодого короля, если поймают, как пить дать убьют.

— Он волосы даст остричь? — пристально посмотрела на него монахиня. — Сам понимать должен, пока волосы длинные, он король. На него, как на дикого зверя охотиться будут. Хлотарь за него золота отсыплет без счета.

— Поговорю с ним, — кивнул Витоальд. — Острижем.

— Завтра корабль уйдет в Равенну, уплывете на нем. Там свой человек, он болтать не будет, — решительно сказала настоятельница. — Я сказала ему, что ты мой родственник дальний и свободного человека убил, а теперь в бега уходишь вместе с сыном. Сказала, что нет у тебя двести солидов, виру выплатить.

— Век будем Бога за тебя молить, матушка, — склонил голову Витоальд. — Спаси тебя святой Мартин и Дева Мария! За доброту твою!

— Храни вас милосердный господь! — перекрестила его настоятельница. — Я тоже за здоровье короля молиться буду.

Четырнадцать лет спустя. Февраль 627 года. Ратисбона (совр. Регенсбург). Бавария

— Ну, вот так вот все и было, — Гарибальд налил себе еще настойки. — Не нашли его нигде. Как в воду канул мальчишка. Может, помер уже, а может, осел где-нибудь, и брунгильдино золотишко проедает. Они, по слухам, немало его уволокли с собой.

— Интересные ты истории рассказываешь, брат, — ответил ему Самослав. — Да только поеду я, дел много.

— Что ж ты вечно в делах каких-то, — разочарованно ответил баварский герцог. — Ни выпить с тобой как следует, ни поговорить. Как неродной прямо!

— Не мы такие, жизнь такая! — ответил ему князь. — Прости, мне и, правда, ехать надо.

Глава 2

Февраль 627 года. Новгород. Словения

Новгород встретил Самослава умиротворяющей тишиной. Звенящий мороз, который царил по всей Европе, загнал людей в дома, где они и сидели, глядя на живительный огонь, пляшущий в очаге. У германцев, которые жили на запад от Новгорода, свою лепту в обогрев жилища вносили лошади и свиньи, делившие кров со своими хозяевами. К духу «длинного дома» князю было не привыкать. Дым, запах еды, скотины и навоза — вот верный знак того, что ты в гостях у сакса, франка, бавара или алемана. Эти люди платили дань новгородскому князю, а потому тот останавливался на постой у них, не чинясь. Родовичи уже вовсю играли в шахматы, шашки и в подкидного дурака, а потому зимовка теперь шла куда веселей, чем раньше.

Новгород тоже был скован ледяным пленом, и недостроенные стены заснули до наступления тепла. Класть раствор в такой мороз было решительно невозможно. Еще года полтора-два, и каменный пояс будет готов, но за эти два года сюда не должны прийти франки, а это было весьма непростой задачей. Хлотарь отнюдь не был дураком, и держал свою страну крепко, несмотря на своеволие знати. Все города на побережье превратились в военные лагеря. Были подняты стены, укреплены ворота и даже очищены рвы, которые давным-давно затянуло илом от лени и спокойной жизни. Всех торговцев-данов стали резать на месте, не без основания подозревая в них лазутчиков. Небольшие отряды всадников патрулировали берега, а наказание за уклонение от призыва стало таким, что взвыли все. Так запад королевства избежал участи Руана, ведь франки все еще были очень сильны, а даны, напротив, только-только входили в силу. Они регулярно набегали мелкими шайками, грабя предместья городов и отдаленные монастыри, но повторить успех ярла Эйнара не получилось больше ни у кого.

Глупый пьяный разговор заронил в душу князя робкую надежду. Он читал про мятеж Гундовальда, епископ Григорий Турский подробнейше описал его в своей «Истории франков». Это была какая-то невообразимая, дурно пахнущая смесь из предательства, грабежей, убийств, лжи и богохульства, впрочем, как и все, что было связано с Меровингами. Несчастный мальчишка, которого мать привела к порогу короля, был уверен, что дед Хлотаря II, носивший то же имя, и есть его родной отец. Старый король ни за что на свете не вспомнил бы бабу, с которой спал больше недели назад, но в припадке доброты гнать его не стал и оставил юного Гундовальда при дворе, приказав остричь ему волосы. Ублюдком больше, ублюдком меньше, ему было все равно, Хлотарь I забыл о нем в тот же момент. Много позже парень потребовал свою часть наследства, но получил ожидаемый отказ. Его снова остригли и выслали из страны, приказав не попадаться больше на глаза. И вновь непонятная доброта наследников Хлотаря спасла его. Это было тем более удивительно, что никакой добротой дети старого живодера не отличались. Наоборот, все четверо его сыновей были под стать ему, и выросли отъявленными лжецами, убийцами и грабителями, выделяясь гнусностью своих деяний даже в то нелегкое время. Разграбить казну после смерти отца — пожалуйста! Задушить надоевшую жену — нет проблем! Послать убийц к родному брату — запросто! И все это умножалось на неописуемую жадность, пьянство и совершенно дремучее суеверие. По крайней мере, их самые лютые враги годами могли жить на территории какой-нибудь церкви, открыто насмехаясь над королями. Те просто боялись мести бога, которого считали кем-то вроде германского Водана, но куда более могущественного. Поначалу сыновей у старого короля было пятеро, но старшего сына он приказал задушить и сжечь за измену вместе с женой и дочерями, к вящей радости остальных братьев, разделивших его наследство. Впрочем, невестку и внучек душить не стали, и они погибли в пламени. Вот такой вот была семейка, в ряды которой так рвался попасть несчастный юноша.

Изгнанный Гундовальд каким-то немыслимым чудом, в лютый мороз, смог перевалить через Альпы, попав в Италию, а потом уплыл в Константинополь, где был обласкан тамошней разведкой. В столице частенько собиралась беглая варварская знать, живущая на подачки императоров, или проедавшая честно уворованное с Родины. Там они и жили годами, а их держали про запас, словно нож в рукаве убийцы.

Прошло несколько лет, и Гундовальд, договорившись с одним из герцогов франков, торжественно прибыл в Марсель, везя с собой на расходы пятьдесят тысяч солидов. Константинопольские евнухи очень хотели склонить франков к войне с лангобардами, и в Галлии закрутилась кровавая карусель гражданской войны. Впрочем, наивного бедолагу сначала ограбили, потом предали, а потом зверски убили. Но за пару лет, что Гундовальд правил в своем куске Галлии, Константинополь изрядно потрепал тогдашнего бургундского короля Гунтрамна, а на небосклоне ярко взошла звезда королевы Брунгильды. Тогда она еще не была злобной властолюбивой старухой, а напротив, пленяла окружающих зрелой красотой и недюжинным умом. Именно она, а точнее ее безвольный сын, и пошли в поход на лангобардов, оттянув их силы от имперских владений. Вот такие вот долгоиграющие интриги длиной в десятилетия способны были проворачивать лишенные плотских радостей чиновники из столицы мира. И это внушало немалое уважение!

— Ну, а мы чем хуже? — говорил себе под нос князь Самослав, покусывая длинный ус, превратившийся в ледяную сосульку. И сам себе ответил: — Ничем мы не хуже, и даже гениталии имеем в комплекте. Такие многоходовочки разыграем, что небу станет жарко! И толковый паренек, по характеру подходящий, у нас имеется. И волосы у него, что надо, до самой задницы скоро дорастут. Он, правда, помоложе короля Хильдеберта будет, но да ладно, как-нибудь переживем! Он на редкость здоровый малый, а свидетельства о рождении тут еще не придумали.

— Боярина Звана вызовите ко мне! — скомандовал князь, бросив поводья стражнику.

Апрель 627 года. Новгород. Словения

Весна — дрянное время, Самослав не любил весну. Холодная непролазная грязь превращала любое селение в остров, когда и не выйти никуда, и никуда не пойти. Реки, речушки и самые поганые ручейки превращались в неодолимую преграду, разделяя людей на долгие недели. Поневоле сидишь в своей деревне, видя одни и те же, надоевшие до зубовного скрежета лица. Работы у родовичей еще нет, а земляные ямы, где весь хранит жито, начинают показывать дно, заставляя потуже затягивать пояса. Слишком длинная зима всегда означала голод, вечный спутник этой жизни.

Местный климат не нравился князю. Непривычно длинная зима почти без разбега переходила в короткое прохладное лето, когда родовичам нужно горбатиться в поле от зари до зари, благодаря богов за то, что дали посеяться вовремя. Пока зреет жито, идет заготовка сена, а как только сено уляжется в огромные стога, то наступает жатва. Все нужно успеть сделать вовремя, убрав до последнего зерна, в надежде, что не зарядят холодные дожди, губящие надежду на сытую зиму.

Дети с малых лет собирали в лесу ягоды, а за ними — грибы, что лезли из-под жухлой листвы. Они потом будут бусами на грубой нити сушиться над очагом. Горсть сухих лисичек и щепоть соли давали вкус опостылевшему вареву из овощей и зерна, которым питалось все простонародье от Атлантики до Волги. Словенские земли исключением не были, разве что в случае неурожая голодали тут меньше, чем в Галлии или в имперских землях. Сильно помогала рыба да яйца от мелкой, с кулак размером птицы, да проклятущий кабан, которого родовичи били безжалостно, а он и не думал уходить от человеческого жилья, привыкнув лакомиться на полях селян. На озерах была тьма птицы, а в глухих углах еще и зверь водился, на которого охотились с немудреным коротким луком. И множество жизней спасала соль. Та самая соль, которую князь продавал по сходной цене, или вовсе раздавал бесплатно в голодный год. Тогда только рыбой и спасались.

Но, раз человек зиму прожил, значит, еще год боги ему отмерили. И весна, которая радовала прирастающим днем и нежными зелеными листиками, ласкала солнышком изможденные за зиму лица. Нелегко было выжить в это время, да и боги словно испытывали людей, посылая великую сушь ранней весной или холодные проливные дожди прямо к жатве.

А вот княгиня Людмила весну любила. Любила больше, чем зиму, когда муж уходил в полюдье, и намного больше, чем лето, когда он уходил в какой-нибудь поход. Весной он принадлежал только ей и ее детям, которые отца не видели месяцами.

Она вскакивала с петухами, по заведенной с малых лет привычке, готовила ему еду, а потом ныряла вновь под меховое одеяло, прижимаясь к мерно поднимающейся груди.

— М-м-м, — замычал Самослав, просыпаясь. — Пристаешь? Вот прямо так сразу? Без завтрака?

— Я непраздна, — смущено шепнула она ему в ухо.

— О, как! — поднялся на локте муж, проснувшись в тот же миг. — Надо гонцов послать, посмотреть, не идут ли франки! Это ж верная примета! Как ты беременна, жди осаду.

— Шутишь, да? — она обхватила его руками. — Рад?

— Конечно, рад, — кивнул он. — Иди ко мне! Но гонца все равно пошлю. На всякий случай.

Недолгие супружеские радости были прерваны ворвавшимися в спальню детьми, которые бесцеремонно залезли на кровать, наперебой рассказывая что-то свое, очень и очень важное. Впрочем, дочь говорила еще плохо, зато мигом ввинтилась между родителями и замерла там, совершенно счастливая.

Вылезать из постели князю не хотелось совсем, но выбора не было. В это утро он ждал делегацию каменщиков. Нужно было планировать строительство Братиславы, ведь ее будущий макет уже стоял в его покоях, притягивая взгляды гостей. Хейно, сын служанки Батильды, оказался необыкновенно талантливым резчиком.

— Если сына родишь, — сказал Самослав жене, поднимаясь с постели, — Святослав в Сиротскую сотню пойдет учиться. Сразу, как восемь лет исполнится. Нечего ему под беличьим одеялом расти.

— Богиня, помоги мне! — побледнела Людмила. — Да зачем это? Может, не надо, Само? Он же малыш совсем!

— Надо, — хмуро ответил он, затягивая пояс. — Иначе конец ему. Не удержит власть, когда я помру. Все, что я делал, прахом пойдет.

— Девочка, пусть будет девочка! Молю тебя, Мокошь! — по щекам Людмилы ручьем потекли слезы. — Даже у рабынь детей не отнимают! Сын в Сотню пойдет, дочь в Баварию уедет! К чему нам власть эта, золото это проклятое, когда не можем просто счастливы быть? За что мне это? — И она зарыдала, прижав к себе притихших детей.

Месяцем позже. Жупанство Любуша. Словения

Князь Самослав объезжал свои новые владения в словацких землях. Огромный край жил так, как жили еще совсем недавно и хорутане. Растили жито и просо на месте сведенных лесов, ставили силки на зайца и куницу, и за милую душу наворачивали тухлую рыбу. С солью тут было совсем нездорово. Даже бортничали здесь все еще по-старому, варварски разоряя пчелиные ульи. Голодные глаза родовичей и восковая кожица малых детишек были настолько пронзительны, что князь не стал брать дань зерном, заменив ее на мех. Это стало бы ошибкой, ведь даже если десятину забрать от выращенного зерна, то, почитай, семья месячного запаса еды лишится. А с учетом того, что снег тут лежал чуть не до мая месяца, то месяц этот могли пережить далеко не все. Собственно, именно так тут при аварах и было.

Вместо того, чтобы брать дань, князь сделал ровно наоборот. Он за серебро выкупил у крепких весей зерно из запасов, а в словацкие земли поехали санные поезда, груженые ячменем и полбой. Все было ровно так, как и в Моравии пару лет назад. Сотни жизней это зерно сохранило, и вернется потом сторицей, когда дети, пережившие зиму, получат шанс родить своих детей, чтобы те родили своих. Странное это было полюдье, где князь раздавал зерно по мешку на семью, а потом судил суд по своему писаному закону. Он поначалу ошибся, и поручил раздать зерно местным жупанам. Кончилось все ожидаемо, и после недолгого следствия виновные в воровстве украсили собой капища Мораны, которая была официальной богиней Тайного Приказа. Впрочем, некоторые из словацкой знати оказались умнее остальных, и почтительно встречали дорогих гостей из столицы, без пререканий предъявляя для обыска собственные закрома. Уж больно мешки приметные были, тут и ребенок не спутает.

В общем и целом, зиму должны были пройти нормально. Самые глупые висели на кольях, превратившись в промерзший насквозь кусок мяса, а самый хитрый из всех, жупан Любуш, ехал рядом с князем, стремя в стремя. Они вели небезынтересный разговор.

— А скажи мне, почтенный Любуш, что люди говорят о новой власти? — задал князь наивный до невозможности вопрос. И одновременно тот вопрос был необыкновенно сложным.

— До того рады, что просто сил нет, княже, — с готовностью ответил жупан. — Богам благодарственные жертвы ежедень приносят.

Его глаза светились собачьей преданностью и как бы спрашивали: Ну что, молодец я? Ведь, как надо ответил! Похвали меня, новый хозяин! Только что язык наружу не вывалил новый жупан, чтобы совсем на собаку не стать похожим.

— Еще раз спрашиваю, — ровно спросил его Самослав. — Вопрос был с подвохом, и ты с ответом не угадал. Впредь тебе урок. Если узнаю, что врать мне пытаешься, то жупаном тебе не бывать. Ни тебе, ни детям твоим, ни внукам.

— Боятся люди, — тут же сориентировался Любуш. Он был весьма неглуп, но рабские привычки вытравить оказалось непросто. Хочет высокое начальство правду слышать, ну пусть слушает. У него, Любуша этой самой правды столько, что хоть лопатой грузи. — Не понимают они тебя. А люди всегда боятся того, чего не понимают.

— Я же зерно им дал, — удивился князь.

— Из-за этого они тебя еще больше бояться стали, — пожал плечами Любуш. — Что это за новый хан такой, который не берет, а дает? Как бы кровью заплакать не пришлось за то зерно проклятое.

— Вот так? — задумался Само. — А если сказать, что то зерно в долг дадено?

— Так гораздо лучше будет, — уверенно кивнул жупан. — А еще лучше с резами[8]. Скажем, третью часть. А потом мы резы до десятой доли снизим, и они тебе ноги целовать будут.

— Ну, будь по-твоему, — согласился князь. — Успокаивай родовичей, как умеешь. Что там с камнем?

— Рубим понемногу, — поморщился жупан. — Непросто это оказалось, даже соль твоя не помогает. Говорят люди, что не против обров эта крепость строиться будет, а чтобы земли наши в рабстве держать. Обров побили, так к чему тут такая твердыня? Чай, у нас не ромейские земли, богатств никаких нет.

— Тьфу ты, пропасть! — не выдержал князь. — Ну и чудной у вас народ! Нигде такого не бывало, как-то попроще всегда обходилось. Ну, и чего они хотят?

— Сами по себе жить хотят, — невесело усмехнулся Любуш. — Чтобы господ всадников не было, и чтобы твоих дел многоумных тоже не было. Пусть все будет по старине, как раньше было, до обров. Пусть голодно, но зато ты сам себе хозяин. Перестала земля родить, поднялся и ушел, куда глаза глядят. Хоть за Карпаты, на восход, как дулебы и радимичи сделали, хоть на юг, как сербы с хорватами, хоть на север дальний, где поморяне нынешние обосновались. Там совсем холодно, куда хуже, чем у нас, и ничего, живут как-то.

— Не будет больше такой жизни, Любуш, — покачал головой князь. — Земли пустой все меньше становится, а значит, и свободы прежней не будет. Вам такая роскошь точно не светит. Я по теплу на север войско двину, вислян примучивать. За вислянами очередь настанет ополян, мазовшан, куявов, лендзян и поморян. К морю по Висле выйти хочу. Отсюда до моря и трех недель пути нет.

— Да зачем тебе это, княже? — непритворно удивился Любуш. — Племена сильные, многолюдные. Там везде болота да леса. Войска положишь без счета, а зачем?

— Путь торговый по Висле пойдет, — туманно объяснил князь. — Тебе большего пока знать не нужно. Знай только, что земли эти богаты будут. И ты будешь богат, если по моей воле ходить будешь. Тут, вот прямо тут, центр моих земель будет. Так что никуда твой народ не денется. Уйти он, может быть, и сумеет, да только землю с собой ему не унести. Привыкайте.

— Привыкнем, — хмыкнул жупан. — Только и делаем, что привыкаем. С господами всадниками к нищете привыкли, и к твоему богатству как-нибудь привыкнем. Если только доживем до него, княже, до богатства этого.

Жупан давно уже откланялся, а Самослав все смотрел в одну точку, переваривая сказанное им. Надо останавливаться! Не нужны больше новые земли. У него этой земли столько, что девать некуда. И народ собрался разный. И бавары, и лангобарды, и словен без счета, и даже племена кочевников. Двигаться теперь нужно аккуратно, принимая под крыло только тех, кто просится сам. Иначе в клочья разорвет молодую державу, сшитую на живую нитку. Ведь она вся на нем одном держится. А насчет ляхов прав жупан. Покорить те земли ой как непросто будет, да и зачем они? Торговый путь пробить до Балтики? Так для этого не нужно племена завоевывать. Пусть живут, как жили. Соль, железо им продавать — все по полной цене, да еще и чужих купцов не пускать туда. И пошлины с них тоже полные брать, не как со своих. Небольшие фактории в тех землях ставить, за крепким частоколом. Ну, а для непонятливых — короткие, точечные карательные походы. Не станет он эти земли присоединять, надо сыну что-нибудь оставить.

Глава 3

Ноябрь 627 года. Провинция Армения первая. Империя

Патрикий Александр читал донесение из столицы. Евнухи из его ведомства, умирающие от зависти к успехам доместика Стефана, нарыли кое-что интересное. Первый же купеческий караван, который пришел через Фракию, принес новости, которые переполошили всю его канцелярию. Оказывается, пропавший наследник короля Теодориха Бургундского жив и здоров. Он вначале прятался со своим слугой в землях мораван, а потом, когда слуга умер, его за немалую мзду, под видом сына от наложницы спрятал у себя один из мелких аварских ханов. Этот самый хан, напившись допьяна, похвалился об этом купцам из Санса. Те своими глазами того парня видели, и золото из королевской казны видели тоже. Тот юноша на короля Теодориха оказался весьма похож. В этом поклялся уважаемый купец из Бургундии, который того короля хорошо помнил. Парень этот, хоть и вырос в дикой глуши, на латыни и на языке франков говорит свободно. И это оказалось последней каплей, которая убедила патрикия в правдивости этого рассказа. И, впрямь, откуда мальчишка из аварского кочевья мог знать эти языки? Он мог их знать только в одном случае, если разговаривал на них со своим слугой. А ведь протоасикрит прекрасно помнил ту историю. Это было довольно давно, но беглых королей ищут нечасто. Тот, как сквозь землю провалился, высадившись с корабля в Равенне, и постепенно о нем позабыли. Видимо, верный слуга провел его через всю Италию, раздираемую войнами и грабежами, перевалил через Альпы, а потом прошел через глухие леса в Моравию, где и жил в полной неизвестности, пока не умер.

Патрикий глубоко задумался. История просто невероятная, достойная мифов дотла разоренной склавинами Греции. Но, чем черт не шутит? С Гундовальдом ведь все неплохо получилось! Так почему бы не повторить? Надо напомнить о себе государю, как только представится удобный случай. Ведь его собственная звезда стала тускнеть на фоне побед ничтожного выскочки, обласканного Августой. Того засыпали наградами с головы до ног, и даже сам патрикий был вынужден публично объявить ему свое благоволение. У него не было выхода, ведь операция с архонтом Самославом была проведена просто блестяще. Сам император хохотал до слез, когда читал донесение брата. Надо же! Поставить на кон пятьдесят тысяч солидов и выиграть! На редкость отчаянный парень этот Стефан. А Благочестивая Августа, чтоб ее черти драли в аду раскаленными крючьями, ходит теперь довольная, как кошка, укравшая еду с хозяйского стола.

А может быть, все это просто запредельное, отчаянное вранье? Вдруг это какой-то хитрый ход, смысла которого никто пока не может понять? Чутье патрикия Александра било тревогу, но сделать он ничего не мог. Доместик Стефан вышел из этой игры победителем, а значит, он пока неприкасаем.

Протоасикрит склонился над листом папируса. Пусть этого Хильдеберта вытащат в Константинополь. Ему уже должно быть чуть больше двадцати лет. Его точный возраст в архивах не сохранился. По законам франков он совершеннолетний, и имеет право на трон. Пусть обещают ему всё, что угодно, но он должен быть в столице, чтобы превратиться в верного слугу Империи. А вдруг удастся посадить его на престол, и он доведет до конца то, что не смог сделать неудачник Гундовальд — вернет Италию, захваченную лангобардами пятьдесят лет назад. Тогда имя патрикия Александра останется в веках, как имена Велизария и Нарсеса.

Господи помоги! А вдруг все получится? Протоасикрит даже зажмурился от сладостных грез. Императорские евнухи были мастера стравливать варварские народы. Они это делали блестяще и уже не первое столетие. Так почему бы не попробовать снова?

Начало декабря 627 года. Недалеко от развалин Ниневии (совр. Мосул, Ирак)

Армия императора шла уже целый месяц, сбивая ноги в кровь на крутых горных тропах. Позади них оставались разоренные земли, где невозможно было найти ни зернышка. Огромная армия хотела есть каждый день. С Ираклием шли лишь армяне, даны и наемники с Кавказа, иберы и абасги[9]. Из сорока тысяч хазар не осталось никого. Конники не любят горные кручи, особенно те, где в тебя летят подлые стрелы и камни. Воины устали до предела, подгоняемые персидской армией, что шла за ними по пятам, и лишь только император дал команду, все повалились на каменистую землю без сил.

— Государь, воинам отдых надо дать, — стратилат[10] Ваган почтительно склонил голову перед императором. — Да и место для битвы тут просто отличное.

— Ты прав, — император задумчиво повел взглядом по сторонам. — Дальше не пойдем. Мы дадим бой тут, прямо у Львиного логова.

— Да, тут львов хватает, — согласно кивнул головой стратилат. — В этих местах хорошая охота.

— Нет, Ваган, — покачал головой Ираклий. — Помнишь, в книге Бытия написано: «Из сей земли вышел Ассур и построил Ниневию, Реховофир, Калах и Ресен между Ниневиею и между Калахом; это город великий»?

— Э-э…, - многозначительно промычал Ваган. Он не помнил. Он был воином из знатнейшего армянского рода, а не священником. Он на всякий случай уточнил. — Эти развалины, великий город, что ли? Да тут от силы человек сто живет.

— Этот город давно разрушен, — пояснил Ираклий. — Царь Синаххериб из Библии жил тут когда-то.

— Надо же! — Ваган изобразил на лице почтительный интерес. — Я, государь, пойду прослежу, как лагерь обустраивают. Не приведи господь, персы нападут, пока наши воины, как лягушки на песке разлеглись.

Ираклий кивнул головой, отпуская его, и Ваган, легко вскочив на коня, поскакал делать то, что умел делать лучше всего — готовиться к битве. Тысячи людей со стоном и кряхтением поднялись на ноги, и уже через четверть часа они копали рвы, рубили деревья и ставили палатки. Август даст отдых своему войску.

Армия понемногу приходила в себя после тяжелейшего марша. Целая неделя безделья! Давно такого не было. Двадцать пять тысяч человек собрались в одном месте, ожидая врага. Во все стороны уходили разъезды конницы, по три-пять сотен, чтобы не дать персам напасть на войско врасплох. Вскоре один из отрядов вернулся, принеся вести.

— Государь! — Ваган блеснул улыбкой на покрытом пылью лице, подняв в руке отрубленную голову. — Посмотри-ка!

Перед императорским шатром стояло два десятка хмурых пленников, один из которых выделялся роскошью одежд. Поясов и оружия не было ни на ком. Персы стояли, понурив головы, они ничего хорошего от ромеев не ждали.

— Передовой отряд! — похвалился Ваган. — Почти всех порубили, а эти сдались. Вон тот, самый нарядный, оруженосец Рахзада. Говорит, вся армия в дне пути прямо за нами. Но их меньше раза в два. Они по разоренным землям за нами шли, воинов и коней потеряли просто без счета. Голод у них. А еще они подкрепление ждут. Три тысячи отборных бойцов с обозами. Они им жратву везут. Нам бы раньше успеть.

— Поднимай всех, — скомандовал император. — В ту долину пойдем, что мы с тобой присмотрели.

День спустя. 12 декабря 627 года. Там же

Оба войска выстроились друг напротив друга. Центр заняла тяжелая пехота, по бокам от нее — пехота легкая, а на флангах стала конница. Полководец Рахзад выехал вперед, красуясь перед собственным войском. Щит, доспехи, шлем, ножны меча, конская упряжь и даже седло были украшены золотом и камнями. Хорошую деревню можно было купить на то золото вместе с жителями, и даны завистливо смотрели на скачущее перед ними богатство, мечтая, как бы снять это все с тела хвастливого дурака, превратившего себя в мишень для целого войска.

— Я его хочу! — почти простонал Сигурд, толкая локтем Хакона, который ответил ему одобрительным ворчанием. Тут все хотели этого парня.

— Ожерелье на шее фунтов пять весит, — вздохнул ярл. — Достанется же кому-то.

— Не достанется, — сплюнул Сигурд. — Он нашего конунга на бой зовет.

Август Ираклий, одетый куда менее роскошно, выехал вперед, опустив копье. Лишь пурпурный плащ, недоступный никому из смертных, говорил о его власти. Он был закован в железо почти сплошь, и даже лицо его закрывало забрало, сплетенное из железных жил. Многие из персов были снаряжены куда богаче, чем он. Полководцы долго не разговаривали. Рахзад, даром, что был разодет в золото, воином оказался отменным. Он погнал коня в галоп, подняв над головой копье. Всадники сблизились, и обменялись ударами. Пластины доспехов, сделанные лучшими мастерами, не подвели. Сухой стук древка о древко разносился далеко, но крики воинов заглушали их.

— А!!! Смотри! — заорал Сигурд. — Наш конунг Ираклий ранил его!

Разрезная юбка персидского доспеха пропустила жало копья, и Рахзад взвыл. По его ноге потекла густая кровь, заливая сухую землю под копытами его коня.

— Недолго осталось, — со знанием дела сказал Хакон, видя, как слабеет Рахзад. И он оказался прав. Следующий удар в шею оказался последним.

Из рядов персов с визгом выскочил еще один всадник, тоже одетый невероятно богато, но и он погиб быстро, разрубленный тяжелым фальшионом, подаренным императору послом из далекого Новгорода. Пластины доспеха жалобно звякнули и полетели на землю, залитые кровью. Войско ромеев орало в восторге, и эти крики не затихли, когда государь сразил и третьего всадника, который оказался хитрее остальных. Он ударил копьем в забрало, ранив Ираклия в губу.

— Ваша царственность, достаточно! — подскакал Ваган. — Дайте и нам кого- нибудь убить.

— Да! — повел Ираклий налитыми кровью глазами. Он устал безумно, а его грудь разрывалась в одышке. — Я немного передохну. Начинайте!

— То-о-ор! — заорал Хакон, и даны, сомкнув щиты, пошли вперед, ускоряя шаг. Первый удар копейной пехоты был страшен, и уже через несколько минут даны рубились на трупах персов. Множество копий застряло в телах, было сломано и порублено мечами.

Сигурд, раскрутив топор, шел по рядам персов, словно какая-то кровавая мельница. Их удары отскакивали от него, а он хохотал, круша тела, словно глиняные горшки. Ему хватало одного удара, и доспехи никого не спасали. Удар дана превращал кости в крошево, отбрасывая врага, словно поломанную куклу. Огромный топор в его руках порхал, словно прутик. Он рубил, колол острием и стаскивал всадников с коней крюком на обухе. Персидский центр был смят.

А император Ираклий рубился в самой гуще, окруженный охраной. Не раз и не два он получал удары, но крепкий доспех спасал его. Забрало шлема держало даже удары меча, и гвардия едва успевала прорываться за государем, который пришел в боевое неистовство. Очень скоро персы, вожди которых были изрублены, дрогнули. Их было вдвое меньше, они устали, они были голодны, и им безумно надоела эта война. Армия Хострова II Победоносного побежала. Побежала так, как не бежала никогда, бросая обозы, коней, роскошное оружие и тела товарищей, увешанные золотом. Все это достанется победителю.

Дасдагерд, резиденция персидского шаха. Недалеко от современного Багдада

Не прошло и месяца, как армия персов перестала существовать. Шахиншах Хосров, навьючив верблюдов золотом и собственным гаремом, сбежал в Ктесифон, в город, который ненавидел всей душой. Его многолюдство угнетало его. Мыслимо ли, почти четыреста тысяч человек жили на небольшом пятачке земли. А вот Дасдагерд он любил, и обустраивал его с великим тщанием, превратив в одно из красивейших мест на земле.

— Глянь, Сигурд! — Хакон ткнул пальцем на высоченную голенастую птицу — Если это курица, то какие у нее яйца должны быть!

— О! — с детской непосредственностью тыкал пальцем Сигурд. — Полосатая кошка! А здоровая какая!

Они забрели в зоопарк шахиншаха, где было собрано множество диковинных животных. И если туранские тигры, львы, страусы и дикие ослы водились в персидских землях в изобилии, то бенгальских тигров везли из далекой Индии, и были они редкостью великой.

А из дворца тащили знамена и штандарты с римскими орлами. Тут были даже те, что были взяты в битве при Каррах семьсот лет назад. Великой древностью веяло от них, и войско потрясенно молчало, когда их бережно складывали в телеги, обматывая полотном. Их понесут в триумфе. Еще никогда, ни один император не наносил персам столь позорного поражения.

А из дворца в великом множестве тащили ковры и шелковые занавеси, одежды и специи, драгоценные деревья алоэ и серебряные слитки, забытые в суматохе. Горы этого добра росли каждую минуту, а Ваган негромко сказал:

— Государь! Нам это все не утащить!

— Сжечь все, что не влезет в обоз! — около рта Ираклия залегла горькая складка. Тут лежали десятки тысяч солидов, но Ваган был прав. Войску не унести этого всего.

— Ухх! — помотал головой стратилат. — Ну, сжечь, так сжечь! А зверье куда?

— Воинам в котел! — ответил Ираклий, и усмехнулся. — Твои горцы нечасто павлинов едят, правда?

— Мои горцы даже курицу нечасто едят, — улыбнулся Ваган. — Баранину только если. Но раз нет барана, сгодится а павлин. Парни, все зверье в котел!

— И львов? — раздался удивленный голос из толпы.

— Не, — сказал Ваган после недолгого раздумья. — Львов просто убейте.

Февраль 628 года. Ктесифон. Персия

Хосров II Победоносный, «страшный охотник, лев Востока, от одного рычания которого содрогались дальние народы, а ближние от вида его таяли, как воск», прятался в дворцовом саду, среди цветущих кустов. Он сидел тут уже два дня, и очень хотел есть. Он никогда в жизни не был голоден, и вот теперь узнал это чувство, такое обычное для его подданных.

Последние месяцы правления стали форменным кошмаром. Он приказал разрушить дамбы в Междуречье, и сотни тысяч людей погибли, лишившись урожая. Он отдал на откуп все недоимки, даже те, что были прощены казной тридцать лет назад. Он с маниакальным упорством собирал золото и серебро, чтобы нанять на него новую армию, но его бросили все. Четыреста тысяч кошелей золота и серебра[11] он собрал в своем дворце, опустошив ради этого всю Персию, но деньги не спасли его. Они его погубили. Плети откупщиков мучили крестьян Персии, и теперь все проклинали своего шаха. А еще его погубил первенец Кавад Широе, которого он обошел, назначив наследником Марданшаха, сына от любимой жены Ширин.

Широе подкупил воинов и знать, обещая золото налево и направо, и шахиншах бежал, брошенный всеми. Он прятался в собственном саду, словно последний трус, и страдал от голода. Он очень давно не был в Ктесифоне, с тех самых пор, как четверть века назад гадалка предсказала ему смерть в этом городе. Он не был тут так давно, что даже дворцовые слуги не знали его лица. И вот теперь он ждал, когда придет садовник, которому он дал кусок расшитого драгоценными камнями кушака, чтобы тот купил ему еды.

— Вот тут он прячется, добрый господин! — услышал шах плаксивый голос садовника. — Священным огнем клянусь, я не украл эти камни.

— Вот он! — услышал шах восторженный вопль. — Лови его!

Короткий бросок тучного шаха был пересечен быстро и жестко. Его сбили с ног и связали. Даже в сдобную физиономию повелителя мира влетел кулак какого-то ничтожества, который не стоил и ногтя его мизинца. Хосров был совершенно раздавлен.

— В темницу его! — услышал он короткую команду. — Так молодой шах сказал.

Пять дней спустя

— Ну что, отец, ты уже успел пожалеть о своем решении? — старший сын, Широе, смотрел на шаха со змеиной улыбкой на тонких губах.

Он упивался этим моментом. Его грозный когда-то отец сидел в углу каморки без окон, в которой ощутимо воняло мочой и дерьмом. Всклокоченные волосы и борода шаха напоминали воронье гнездо, а затравленный взгляд молил сына о пощаде. Сюда приходили многие. Те, кого он возвысил за тридцать восемь лет царствования, плевали в него, били и крыли последними словами. Даже борода, его гордость, потеряла половину своей густоты. Ей тоже пришлось туго.

— Ты не смеешь! — придушенно просипел шах. — Я твой повелитель!

— Конечно! — усмехнулся сын. — Смотри, что я смею, повелитель!

В камеру втолкнули Марданшаха, избитого и оборванного.

— Любуйся! — заорал Широе. — Это твоя вина! Это ты его убил!

— Нет!!! — заплакал шах, когда его любимцу выкололи глаза и отрезали уши. — Не-е-е-т! — рыдал он, когда Марданшах упал перед ним с перерезанным горлом.

— Ты думаешь это все, старая сволочь? — прошипел Широе, поставив ногу на голову мертвого брата. Сафьян сапога измарался в крови, но принца это совершенно не беспокоило. — Это не все! Еще двадцать твоих ублюдков ждут своей очереди, и ты увидишь смерть каждого из них!

Когда через несколько часов в камеру, скользкую от крови, зашли убийцы, они увидели вместо своего шаха, повелителя мира, седого старика с трясущейся головой и безумным взглядом. Шах не хотел больше жить и даже стрелы, которые вошли в его тело, он принял как избавление.

Лев Востока умер, передав власть над миром императору Ираклию. Но это было ненадолго, и об этом очень хорошо знал один необычный человек, который прямо сейчас нес свет новой веры бедуинам Аравии. Ему было ведомо многое.

Глава 4

Март 628 года. Константинополь

Добрята шел по коридору Большого Дворца, вызывая удивление встречных непривычным, диковатым видом. Тут, в столице мира, беглая варварская знать изо всех сил пыталась стать еще большими ромеями, чем сами ромеи, вызывая усмешки у понимающих людей. Они стригли волосы в скобку, а их жены делали укладки из кос. Они надевали на себя далматики и талары, носить которые не умели. Их грубые манеры обсуждались патрикиями и сенаторами, да и простые служащие могли за спиной отпустить колкость-другую, чтобы поднять себе самооценку. Добрята не стал следовать традициям, и его волосы, густой гривой упавшие на спину, стали вызовом местному болоту. Он не стал надевать одежду знатных ромеев, потому что выглядел в ней на редкость нелепо, и носил, по обычаю франков, штаны, подвязанные веревками к поясу, чулки, перевитые лентами и зеленый плащ с красной полосой. Дополнял картину нож на поясе, длиной в локоть, без которого свободный муж не мог даже выйти из дому. Лишение оружия — немыслимый позор для воина. В общем, Добрята стал эталонным франком. Захочешь найти лучшего, и не сыщешь. На улицах на него смотрели с презрением, как на варвара, но, подойдя поближе, умолкали, невольно сглатывая набежавшую слюну. Крепкий парень, щеки которого едва начали обрастать нежным пухом молодой бородки, буквально придавливал прохожего свинцовым взглядом пожившего человека. Человека, который не раз видел смерть, и который сам не раз дарил ее другим. Несостоявшийся насмешник, который хотел было пошутить на его счет, быстро вспоминал, что у него есть дела поважнее, и ретировался.

Молодой король стал событием месяца в определенных кругах, смутив множество знатных дам, которые просто обмирали при виде этого сгустка животной силы, чувствуя неясное томление где-то внизу живота. Как это обычно и бывает, за показной скромностью уважаемой матроны порой таился такой вулкан страстей, что Добрята только диву давался. Жизнь в целомудренном на вид Константинополе била ключом, только нужно было знать, где и когда. А тут оказалось очень много желающих, готовых показать ему изнанку великого города.

Добрята принял новую судьбу, не раздумывая, ведь сам князь тогда сказал ему:

— За то, что ты сделал, парень, белый плащ твой. Можешь остаться в Новгороде, мы тебя всему научим. Лет через десять станешь жупаном или трибуном тагмы. Можешь остаться в степи, заменишь Онура после его смерти. В любом случае ты будешь знатен и богат, и любая невеста из лучшего рода будет твоей, только покажи пальцем.

— Но, у тебя есть предложение, княже, — посмотрел Добрята ему прямо в глаза. — Я ведь не ошибся?

— Есть, — серьезно кивнул князь. — И если у тебя получится, то награда будет небывалой. А если не получится, то все, что я тебе перечислил, уже твое. Выбирай!

— Я, пожалуй, рискну, — кивнул парень.

Терять ему было все равно нечего. Безродный сирота, который жил чужой жизнью, не хотел лишаться того, к чему уже привык. Власть, золото и страх людей пьянили его больше, чем самое крепкое вино, и он не хотел отказываться от этого чувства. Тут, в новгородских землях, все ходили в хомуте, словно волы. Рука князя была тяжела, а большого боярина Горана еще никто не смог подкупить, запугать или разжалобить. Пёс государя не знал сомнений и страха, зато люди вокруг тряслись от мысли, что попадут когда-нибудь в застенок Тайного Приказа. И вроде бы порядок был вокруг, и жизнь была неплоха, да только скучно тут было Добряте. Не хватало того самого чувства, от которого в жилах кровь кипит, словно жидкий огонь. Почувствовав его единожды, Добрята понял, что именно это и есть то единственное, ради чего стоит жить. И он согласился, не раздумывая.

— Сиятельный! Вы слышите меня? — участливый голос одного из кастратов, которыми был просто наводнен императорский дворец, вывел Добряту из задумчивости. Он ненавидел эту мерзкую породу, их слащавые улыбки и лесть.

— А? — спросил он. — Слышу! Чего тебе надо?

— Патрикий Александр просит вас к себе, — с придыханием сказал евнух, вызывающий у Добряты глубочайшее отвращение одним своим видом. — Соблаговолите пройти за мной. Я провожу вас.

Добрята собрался с духом. Тот, кто позвал его на встречу, был очень опасен, но от него зависело многое. Собственно, именно этой встречи и ждал Добрята, ведя разгульную жизнь варвара, дорвавшегося до удовольствий огромного города. Именно этот человек прислал ему приглашение вместе с купеческим обозом, который шел обратно в Новгород, загруженный товарами из столицы.

Евнух вел его бесконечными коридорами, пересекая один зал за другим. Мозаики, слоновая кость, бесценные ковры и парча рябили в глазах. Тут этого всего было столько, что у Добряты разбегались глаза. Рожденный в нищете, он и представить не мог себе подобного богатства. Теперь-то он понимал кагана, стремившегося разграбить этот город. Одно это обессмертило бы его имя. А ведь уже сейчас оно стало покрываться дымкой забвения. Каган и каган… И, глядя на это, Добрята решил, что у него тоже будет свой дворец. Может, не такой большой и красивый, но свой собственный. И ради этого он готов был рискнуть всем, даже жизнью. Жизнь обычного человека не стоит ничего, так почему бы не поставить ее на кон, когда ставка так высока?

— Нам сюда, сиятельный Хильдеберт, — скроил умильную физиономию евнух, подведя его к высоченной резной двери. — Патрикий Александр ждет вас.

Евнух царапнул дверь, не смея постучать и, не дождавшись ответа, с поклоном отворил ее. Огромная створка открылась без малейшего скрипа, и Добрята вошел в помещение, размерами напомнившее ему казарму в Сиротской сотне. Здоровая была комната, и очень нарядная. Изукрашенные мозаиками стены притянули внимание парня, для которого это все еще было каким-то непонятным волшебством. Парчовые занавеси спадали мягкими складками, защищая собой сидевших здесь от промозглого холода улицы. На полу кабинета лежал толстый ковер, в котором сразу же утонули его ноги, обутые в мягкие кожаные туфли. Тяжелые драпировки, высоченные светильники из бронзы и резная мебель стоили дорого, очень дорого. Намного больше, чем видел обычный горожанин за всю свою жизнь. Напротив двери стоял резной стол, окруженный тлеющими жаровнями, от которых во все стороны шло приятное тепло.

— Сиятельный Хильдебрант! Прошу вас! — из-за стола встал высокий нескладный мужчина с круглым лицом, на котором выделялись острые, проницательные глаза.

Латынь патрикия Александра отличалась от диалекта бургундцев, на котором говорил Добрята. Так говорили в римской Италии. Патрикий тоже был евнухом, в этом не было ни малейших сомнений. Перепутать эти существа с обычным человеком было совершенно невозможно. Особенно, когда они открывали рот и начинали говорить. Его лицо было тщательно выбрито, в отличие от бородатых сенаторов, подражавших своему повелителю. Волосы патрикия, слегка тронутые серебряными нитями первой седины, вились локонами, которые были пострижены по местной моде челкой надо лбом. Изысканная ткань длиннейшего одеяния была заткана изображениями львов, так любимыми знатью. Добрята отметил с легким оттенком зависти, что даже эта пестрота одежд не производила впечатления безвкусицы. Напротив, глядя на этого человека, не оставалось ни малейших сомнений в том, какое место он занимает в этом дворце. Патрикий источал власть, и Добрята почувствовал ее ауру, как и тогда, когда говорил с великим каганом.

— Я Хильдеберт, — насупился Добрята, заметив ошибку. — Советую запомнить мое имя.

— О, простите меня, сиятельный, — патрикий расплылся в улыбке, которая резко контрастировала с его холодным изучающим взглядом. — У вас, франков, такие трудные имена. Еще раз прошу прощения!

— Не ошибайся так впредь! — Добрята без приглашения сел на стул с высокой спинкой, вытянув вперед ноги. — Я убивал и за меньшее. У тебя есть вино?

— Конечно, — патрикий даже обрадовался, но в его глазах промелькнула тень. Что это было? Опасение? Сомнение? Впрочем, тень исчезла тут же, не оставив и следа. — Сейчас принесут.

— Вино хочу, — пояснил очевидное Добрята. — Тут хорошее вино. Я люблю вино. Оно лучше, чем кумыс. От кумыса у меня пучит брюхо так, что в юрте глаза режет.

Патрикий позвонил в колокольчик, а слуге, который просунул голову в дверь, приказал:

— Кушин вина из Газы и кубок.

— Слушаюсь, сиятельный патрикий! — голова слуги исчезла.

— Я так рад, что вы нашлись, сиятельный Хильдеберт, — сладким голосом начал было патрикий.

— Раз уж я все-таки нашелся, то король Хильдеберт, — поправил его Добрята. — Всех потомков Меровея называют королями.

— Откуда вы знаете это? — прищурился патрикий Александр. — Ведь вы были так малы, когда вас увезли из Галлии.

— Дядька Витоальд талдычил мне об этом целыми днями, — поморщился Добрята. — Я тогда и рад был бы это забыть, да он не давал. Ну, не смешно ли, мы жили в землянке, я ходил в рваных обносках и босиком, а он звал меня королем.

— Но у вас же было золото! — удивился патрикий. — Почему вы не потратили его малую часть, чтобы купить себе достойную одежду?

— Да его там и в руках не держал никто, золота этого, — поморщился Добрята. — Это же земли вендов! А на торг тащить страшно, зарежут еще, или того хуже, пятки подпалят, вызнают все и в Галлию отвезут, чтобы дядюшку Хлотаря порадовать. Сам подумай, откуда возьмется золото у чумазого лесовика? Мы его совсем мало потратили. Негде там его тратить, да и опасно очень. А нарядную одежду в тех землях могут вместе со шкурой снять. Там, знаешь ли, люди на редкость простые живут, и с чужаками не слишком церемонятся. В голодный год можешь и на капище оказаться, чтобы их богов умилостивить. Так что лучше быть как все, патрикий, и не злить своим богатством людей, у которых дети умирают от голода.

— Да-а, теперь я, кажется, понимаю, как вам удалось выжить, — задумчиво посмотрел на него Александр. — У вас очень интересная фибула[12], король Хильдеберт. Работа похожа на испанскую. Откуда она у вас?

— Из бабкиного ларца, — хмыкнул Добрята. — Откуда же еще?

— Королева Брунгильда родилась в Толедо, — понимающе произнес патрикий. — Я читал ее письма. Великая была женщина. Какой была ваша прабабушка, король Хильдеберт?

— Я ее почти не помню, — Добрята отхлебнул из кубка. — Только то, что дядька рассказывал. Я тогда совсем мальцом был. Да и она все равно меня знать не хотела, все с братом Сигибертом носилась. Одного его королем сделала против всех обычаев. А там и моя немалая доля в землях была.

— А сколько вам лет, король? — неожиданно спросил его Александр. — Если честно, я думал, вы будете постарше.

— Двадцать скоро стукнет, — удивленно посмотрел на него Добрята. — Судя по вашим шлюхам, достаточно. Они довольны.

— Не сомневаюсь, король, не сомневаюсь, — задумчиво произнес патрикий. — А как вам удалось сбежать? Вас же искали все, кому не лень. Награда, которую объявил король Хлотарь за вашу голову, была просто огромна.

— Монашка какая-то помогла, — вновь отхлебнул из кубка Добрята. Вино было на редкость крепким, но вкусным и сладким. Он еще не пил такого.

— Настоятельница монастыря святой Радегунды? — словно невзначай спросил его патрикий.

— Не знаю я, какой там был монастырь, — пожал парень могучими плечами. — Это в Арелате было. Помню только, что тетка эта покойную королеву Фредегонду костерила почем зря. Прислужницей Сатаны ее называла и еще по-всякому. Это она нас морем отправила. Мы в Равенне сошли с корабля, потом двинулись через горы, а потом прибились к вендам и в лесах долго жили, пока дядька Витоальд не помер. Он на охоте сильно простудился, а как кровью харкать начал, договорился с ханом Онуром. Дядька золота ему дал, а тот меня назвал своим сыном от наложницы. У хана свои сыновья на войне погибли, а меня сыном ему за честь было назвать. Род мой великий, патрикий, не чета его роду. Дядька Витоальд тогда еще говорил, что хоть у диких авар, но я все равно королем стану.

— А можно задать нескромный вопрос, король? — спросил вдруг патрикий. — Я позабыл за давностью лет имя вашей почтенной матери. Кажется, ее звали Эрменберга?

— Какая еще, к демонам, Эрменберга? — изумился Добрята. — При чем тут эта испанская корова? Да отец с ней даже спать не стал! Подержал немного во дворце, приданое отнял и выгнал взашей. Так мне дядька Витоальд рассказывал. А вот мою мать он любил! Понял? Она ему четырех крепких сыновей родила. Минна ее звали. Она целыми ночами ревела, когда отец хотел взять за себя эту готскую суку! Та — королевская дочь, а моя мать — наложница простая. Обидно ей было! Бабка не разрешала отцу жен брать, все боялась, что они, как тетка Билихильда[13], ее слушаться не станут. Дура старая, все мало ей власти было! Я, если честно, дядюшку Хлотаря очень даже понимаю. Кому охота бабе подчиняться.

— Спасибо, король Хильдеберт, за то, что уделили мне время, — расплылся в улыбке патрикий. — Я счастлив был познакомиться с вами. Скажите, а не хотите ли вы вернуться домой?

— Куда-а??? В кочевье? — Добрята даже поперхнулся, залив темно-багровыми каплями вина дорогущий ковер. — Да ни за то! Мне и тут нравится. Тут такие бабы, просто ух! Хотя… Кому я это рассказываю! Тебе, патрикий, это точно без надобности.

— Нет, не в кочевье, король, — терпеливо сказал Александр, который слегка поморщился, видя урон, нанесенный бесценному ковру. — В столицу Бургундии, в Шалон — на-Соне. Ваш истинный дом там.

— Нашел дурака, — фыркнул Добрята, снова прикладываясь к кубку. — Да дядюшка Хлотарь меня на собственных кишках повесит. — Или как бабку, конями на куски порвет. Нет! Не поеду я туда, и не проси!

— А если у вас самого будет возможность повесить короля Хлотаря на собственных кишках? Тогда поедете? — сощурил глаза патрикий, а его лицо стало непривычно жестким, разом потеряв ту мерзкую слащавую улыбку, которая с самого начала разговора так бесила Добряту.

— Тогда я туда по морю пешком пойду! — кивнул Добрята. — Я ему всё припомню! И как он моих братьев зарезал. И то, что мать моя без следа сгинула. Так купцы мне сказали. И как я от страха трясся, когда зимой голодные волки нашу избу окружали и выли всю ночь. И как я потом жареную волчатину с толчеными желудями жрал. И то, что дядька Витоальд у меня на руках помер. Он простыл, когда в лютый мороз силки проверял. Заботился, чтобы я с голоду не подох. Я дядюшку казнить не буду, патрикий. Я у него каждый день по куску мяса отрезать стану. Сам, вот этим вот ножом! Отрежу кусок и прижгу каленым железом. Отрежу и прижгу… Он у меня год подыхать будет, старая сволочь! А потом выблядки его умрут, один за другим. Я долго их мучениям радоваться буду. Говори, патрикий, как мне в Галлию попасть?

— А как бы вы сами хотели туда попасть, король? — лукаво улыбнулся патрикий. — Представьте, что вы можете все. Что вы сделаете?

— Возьму четыре тысячи всадников и разорю половину Австразии, — не задумываясь, ответил Добрята. — А потом куплю за добычу бургундскую знать и заберу то, что мне принадлежит по праву. Братец Дагоберт, как я от купцов слышал, только бабами и охотой интересуется. Все скучает, зажравшийся кусок дерьма. Ну, так я его развлеку. Эх! Жаль только, денег у меня нет на такой поход.

Молодой варвар ушел, а протоасикрит обдумывал этот разговор, вспоминая каждую деталь, каждую мелочь. Да, парень неотесанный мужлан, как и все германцы. Да, он показался поначалу самозванцем, который хотел бы прожить до конца жизни на деньги императорской казны, но он им не был. В этом патрикий был совершенно уверен, и с каждой минутой эта уверенность крепла. Ну, откуда, скажите на милость, паренек из аварского кочевья мог знать, что Эрменберга уехала к отцу девственной. О таких вещах не судачат на всех углах. А если и судачат, то не через пятнадцать лет, и не в аварской юрте. Откуда он мог знать имя наложницы Теодориха? Ведь его с огромным трудом нашли в старых архивах. Парень не знал некоторых деталей, так он был тогда очень мал и не мог их знать. Он выглядит довольно молодо, но его точный возраст никто не знал. Он был то ли вторым, то ли третьим сыном Теодориха, и никому не было никакого дела до даты его рождения. Все похоже на то, что этот громила с тяжелым взглядом убийцы и есть пропавший король. И если у патрикия еще оставались какие-то сомнения, то после последнего вопроса они исчезли совершенно. Ну, какой, скажите на милость, самозванец по доброй воле поедет в Галлию, на верную смерть? Все они хотят сидеть в Константинополе, получая пенсию от щедрот императора, и рассказывая, как сильно они мечтают попасть на родину. Этот парень не таков. Его гнусная семейка, захватившая имперскую провинцию полторы сотни лет назад, порождала только таких королей, как он сам. Неотесанных, воинственных и свирепых, словно дикие звери. И спаси господи бессмертную душу юного короля Хильдеберта, если он попадет живым в руки своего далекого дяди. Тогда он позавидует своим покойным братьям.

Да, это дело могло выгореть. И в нем не будет участвовать надоедливый, словно муха, доместик Стефан. Он и так обласкан императрицей, хватит с него. Патрикий позвонил в колокольчик, а когда в дверь с самым почтительным видом зашел слуга, приказал:

— Готовьте корабль, завтра я отплываю в Трапезунд.

Глава 5

Июнь 628 года. Земли племени вислян (совр. южная Польша)

Чем дальше шел разговор, тем сильнее Само убеждался в том, что завоевательные войны надо временно прекратить. Пьянка с владыками словен, окопавшихся в нижнем течении Вислы, шла уже третий день, и это надо было заканчивать. Самое скверное, что толку от этого общения не было почти никакого. Места эти были редкостной глушью, где и народ жил исключительно простой и незамутненный. Висляне пребывали в каком-то своем мирке, не тревожимые почти никем. Авары до этих мест добирались так давно, и ушли так быстро, что местные даже испугаться толком не успели. За давностью лет страх окончательно притупился, а тутошние ляхи стали считать себя непобедимыми воинами, как и все мелкие народцы, на которые никто не нападает ввиду полнейшей ненадобности. И, впрямь, лезть в эти земли с войной было бы полнейшей глупостью. Сотни мелких деревушек, усеявших берега Вислы и ее притоков, были окружены густейшими лесами и непроходимыми болотами. Искать в этих дебрях людей, знавших родные места, как свои пять пальцев было заведомо гиблым делом. Будешь вместо правильной войны ловить стрелы и дротики, которые перед этим заботливо воткнут в хорошо подгнивший труп. Можно было бы вернуться сюда зимой, конным рейдом пройдя по льду рек, и разорить мелкие селения, но зачем? Война — это деньги, и деньги очень большие. Потому-то впервые за все время в совещаниях военных принял участие глава Денежного Приказа боярин Збыслав. Его вердикт был однозначен. Поход регулярного войска в ляшские земли будет заведомо убыточен. Даже ожидаемый полон и будущая дань не покроет затрат. А про добычу и говорить нечего — нет ее там. И потом, после того похода, обозленные ляхи будут убивать купцов и грабить грузы. Можно, конечно, снова повторить карательный поход, но стоит ли оно того? Не стоит.

Самослав интуитивно и сам догадывался об этом, но для Деметрия и трибунов пехотных тагм, ставших драгунскими, это стало полнейшим откровением. Тут к войне относились иначе, почти как к священнодействию, где проявляется мужество, где зарабатывается авторитет и получается добыча. А тут щуплый мужичок разложил им по-простому, чего для казны это священнодействие будет стоить. Потому-то и поехал князь Самослав в гости, чтобы договориться, взяв с собой конную полусотню в тяжелой броне, на случай, если в головы вислян невзначай прокрадутся дурные мысли.

Встреча была назначена у священного дуба, где все владыки принесли жертвы. Самослав подарил каждому по хорошему шлему и по ножу с клеймом Лотара, и теперь те сидели, разглядывая переливы металла, словно завороженные. Жизнь тут была небогатая, железо все еще считалось ценностью необыкновенной, а кузнецы были местными колдунами, окруженными страхом и почетом.

Также князь взял с собой бочонок настойки, на которую возлагал немалые надежды. Куда большие, чем на подарки и серьезные разговоры. Впрочем, настойка не помогла, и разговор не задался.

— Не надобно нам тут чужаков, — уставился пьяным взором один из местных вождей. — Мы про тебя, владыка Самослав, слышали. Силен ты, говорят, но и мы тут не пальцем деланные. Любому отпор дадим!

— Да! Да! — закивали лохматыми головами остальные. — Не надобно нам тут факториев твоих. Сами в своих землях разберемся. Купцы пусть приходят, а селиться в наших землях не позволим никому!

— А если нападет на вас кто? — бросил пробный шар князь, уже заведомо зная ответ. — Я помог бы, по-соседски.

— Да нас тут… Да мы их … Ого-го! — понеслась со всех сторон пьяная похвальба.

На этом они и расстались, а князь повернул назад. Он допускал, что эти переговоры ни к чему не приведут, а потому в землях голеншичей готовили здоровенные лодки, которые потом волоком перетащат к мелким притокам Вислы, благо было до них миль десять, не больше. За эти лодки казна заплатит чистым серебром, а на него потом будет куплен товар, произведенный на княжеских же мануфактурах. Экономика молодого государства работала, как часы, перекачивая потоки серебра обратно в казну. Впрочем, тоненькие ручейки его текли мимо, оседая в кошелях пронырливых торговцев, добирающихся и до этой глухомани, или иноземных купцов, посещающих Большой Торг.

Князь ехал домой, жалея потраченного времени и нескольких ведер настойки. Путь на север был нужен, как воздух, ведь ворота Константинополя были открыты для купцов из Новгорода. Но ввязываться ради этого в бессмысленную дорогостоящую войну! Увольте!

— Я, княже, вот что думаю, — Збыслав повернул к государю опухшее от длительных переговоров лицо. — Может, Вышату к поморянам послать? У него хорошо получается с тамошними владыками договариваться.

— Хорошая мысль! — протянул Само. — Они же на побережье живут. Пусть тогда они сами янтарь добывают и нам продают.

— А если напрямую захотят продавать? — задумался Збыслав.

— Не пропустим, — уверенно сказал князь. — Будут нам по твердой цене его сдавать. А умничать станут — конфискуем. Нужен нам тот камень, Збыслав. Марк из Константинополя в каждом письме про него спрашивает. Так что это дело мы до конца доведем. Сам понимаешь, взялся за гуж…

— Не говори, что не дюж! — с готовностью продолжил Збых, который присказки государя выучил наизусть.

— Не угадал, — покачал головой Самослав, и познакомил его с новой мудростью. — Взялся за гуж, обосрался и стой. А на ляхов мы аварскую молодежь пустим. Она все равно нам ничего не стоит. Пусть слегка поучат их жизни, а то расслабились в глухомани своей. Не люблю я дерзких дураков. Дурак — он тихим должен быть и почтительным. На то он и дурак.

От земель ляхов до новой столицы было десять дней пути. Строящаяся Братислава встретила их суетливым гомоном и шумом. Сотни людей возводили деревянный острог в месте, где когда-то стояла словенская деревушка на пять дворов. Теперь же там бывшие рабы рода Уар тесали бревна, острили частокол и смолили бревна, которые вкопают в землю. Крепость будет пристанищем для первой тагмы, которой командовал Добран, и он же надзирал за строительством, спеша выстроить к зиме укрепления и казармы. Острог находился чуть в стороне, за стенами будущего города, но уже сейчас словацкая знать, которая поставляла камень на стройку, с тоской осознала, что новый владыка может похуже обров оказаться. Те перезимовали и ушли. А эти селятся навсегда, а значит, о вольнице придется забыть. Не даст князь у себя под носом забаловать, размещая в новых землях своих вояк с вислыми усами и бритыми затылками.

Часть бывших рабов была послана рубить камень, а другая часть — распахала землю, чтобы кормить зерном остальных. В следующем году сюда прибудут каменщики из Новгорода, и работа закипит уже по-настоящему. Княжеский замок велено за три года сложить, даже если у работающих тут людей пупы развяжутся.

Две стряпухи, оторвавшиеся от работы, приставив ладонь ко лбу, смотрели на кавалькаду всадников, скачущих к стройке. Воины были в своих землях, а потому бронь и шеломы сняли, подставив легкому ветерку разгоряченные лица. Чудной вид их до сих пор удивлял непривычных людей.

— Ишь ты, — заметила одна из них, пожилая и на редкость некрасивая тетка, — морды бритые. И головы тоже бритые вкруг, и бока и затылок. Не по-людски как-то.

— Сама удивляюсь, — сказала другая стряпуха. Она была помоложе первой, но рано состарилась от непосильной работы. Обе они сдружились в дороге, когда шли сюда. Та, что была некрасива, удивилась тогда, услышав ее имя, когда старосты выкликали их по спискам. Вздрогнула она тогда даже. Видно, имя это ей кого-то близкого напомнило.

— У Берислава моего густая борода была, — горестно вздохнула та, что моложе. — Всадник, что впереди скачет, ну просто вылитый Берислав. Аж сердце зашлось!

— Пойдем, Милица, стряпать, — потянула ее за рукав вторая. — Староста заругает, если увидит, что не работаем. Скоро мужики на обед пойдут, а у нас не готово ничего. Пойдем, родная, пойдем. Вечером поболтаем с тобой.

Все работы закончились сильно засветло. Лето близилось к солнцевороту, а потому день был длинным, куда длиннее, чем выдержит на работе человек. Бывшие рабы, поужинав, полезли в свои лачуги, чтобы прикорнуть до утра, когда старосты снова погонят их на работы. Люди пока не понимали, кто они теперь и надолго ли тут. Рабская жизнь делает слово «завтра» ненужным. Нет у раба «завтра». Есть только «сегодня», а о том, что случится потом, позаботится хозяин. Быстро такое въедается в кровь, отупляя человека, превращая его в бездумную скотину, живущую по привычке и понукаемую к труду кнутом. Вроде бы тут не обижали и не чинили препятствий. Не хочешь здесь жить — уходи на все четыре стороны. Но кормили сытно, обещая после окончания стройки дать землю и инструмент. И остались почти все, потому что некуда им было идти, не ждал этих людей никто. А житье в лесной веси ничуть не лучше, и там уж точно нет стряпух, созывающих трижды в день за скромный, но сытный стол.

А двум теткам не спалось. Они сидели на берегу Дуная, разговаривая о чем-то своем, бабском. Могучая река, что несла мимо них свои воды, была спокойна и безразлична. Ей не было дела до двух нечастных женщин. Да и никому на всем белом свете не было. Не сложилась у них жизнь, так можно хоть излить горюшко близкой душе. Глядишь, и легче станет…

Июль 628 года. Диводурум (совр. Мец). Австразия

Столица восточного королевства процветала. Сорокалетняя усобица, которая выжгла пламенем войны половину Галлии, не затронула эти места. Буйные орды германцев, что приводил из-за Рейна в свои походы против братьев воинственный Сигиберт I, муж тогда еще молодой и красивой Брунгильды, не смели грабить его окрестности. Да и сам город пережил всего лишь два штурма — сначала его взяли гунны Аттилы, а потом франки. Хоть и повезло римскому Диводуруму, и тут остался гигантский акведук и самый роскошный театр Галлии, но прежних размеров он не достиг, и ютился в малой части своих прежних границ. Акведук воду больше не подавал, а театр разбирали на камень все, кому не лень, потому что не понимали, а зачем он вообще нужен, этот театр. Да и святые отцы, которые сноровисто захватили местные бани, превратив их в храм святого Петра, не одобряли бесовских игрищ. Римляне строили на совесть, и все это простоит до двадцать первого века, но пока город все больше дичал, теряя с каждым годом свое римское наследие. И его уже редко называли старым именем, превращая в варварский Мец.

Майордом Пипин, самый могущественный человек Австразии, был сильно встревожен. В воздухе запахло новой войной, да еще какой! Не бывало такого, чтобы король франков нашелся в далеком Константинополе и это не закончилось кровавой резней длиной в несколько лет. А этот девятнадцатилетний шалопай, король Дагоберт, снова укатил на охоту со своими лейдами. Или загулял со шлюхами… Или, как часто бывало, совместил два этих поистине королевских занятия. Пипин спешно прискакал к епископу Арнульфу, ему срочно нужен был совет.

Большой деревянный дом был таким же грубым и основательным, как и его хозяин. Дуб потолочных балок был закопчен дымом очага, а стол, сделанный из досок толщиной в ладонь, выдержал бы на себе упряжку волов. В вырезанные в столешнице углубления служанка бросила кусок хлеба и мяса с подливой, густо приправленного специями. Тут на еде не экономили, а тарелок еще не знали. Та же служанка мясо ела пару раз в год, и то, если после господ останется. Перед Пипином, словно по мановению ока появился кувшин и кубок, из которого он сделал молодецкий глоток. Епископ был сегодня рассеян, а мысли его витали далеко. Он и не ел почти, макая хлеб в вино не по одному разу, забывая при этом донести его до рта.

— Уйду я скоро, — мрачно сказал Арнульф, слегка пригубив из кубка. — Устал.

— Ты чего это раскис? — удивился Пипин, низкорослый, могучий, почти квадратный франк. Окладистая борода лопатой лежала на груди, и была расчесана так, что волосок лежал к волоску. Они давно дружили, а их огромные владения за Маасом располагались совсем рядом. Даже будущая свадьба их детей уже была делом решенным. — И куда это ты собрался?

— В дальний монастырь уйду, грехи замаливать, — пояснил Арнульф. — Живу тут, словно не епископ я, а герцог, как раньше. Надоело, не хочу больше.

— Ну, дела…, - протянул Пипин. — К богу поближе решил стать. А мы тут без тебя, значит, крутись, как хочешь… Да ты слышал хоть, что творится-то сейчас? Купцы с Большого Торга прибыли, гудят, как пчелы.

— А чего случилось? — поднял тяжелый взгляд Арнульф. — Вроде спокойно все в наших землях.

— Мальчишку Хильдеберта помнишь? Сына Теодориха? Того, что сбежал?

— Помню, конечно, — кивнул епископ. — Хоть за него грех на душу не приняли.

— Да? — сжал губы Пипин. — Сейчас, святой отец, грехов столько будет, что замаешься отпускать. Жив он!

— Кто жив? — не понял епископ. — Ты о ком говоришь-то?

— Хильдеберт жив! — торжественно сказал Пипин. — Люди так говорят!

— Врут! — презрительно скривился Арнульф. — Сгинул он давно.

— Да вот тебе крест! — осенил себя крестным знамением Пипин. — Весть из Константинополя пришла. Там он! Его ромеи пригрели, как Гундовальда тогда. Он на нашего королька как две капли воды похож. Пьет, как лошадь, и бабам юбки задирает.

— Тогда да, он это, — кивнул головой Арнульф, в глазах которого исчезла пелена грусти. Он снова был собран и деловит. — Вот если бы сказали, что он в церковь ходит и причащается каждое воскресенье, то я бы не поверил. Ну, и чего ты так насупился? Он же пока за морем сидит, у ромеев. Думаешь, придет сюда? Если не дурак, то не придет. Король Хлотарь прикажет его на колесе изломать и птицам скормить. Думаю, Пипин, не о чем нам волноваться.

— Этот мальчишка — Хильдеберт! — припечатал Пипин. — Не понимаешь, что ли? Уже слухи всякие пошли. Чернь волнуется.

— Ах, вот ты о чем! — задумался епископ, который тут же все понял. Человек он был многоопытный. — Скверно! Ну, надо же, совпадение какое!

Король Парижа Хильдеберт I, живший сто лет назад, в династии Меровингов был белой вороной. Пьяница, ненасытный грабитель, жадный до чужого добра, человек, убивший родных племянников из-за наследства, по совершенно необъяснимой причине остался в народной памяти, как добрый король. Да и при Хильдеберте II жизнь была относительно сносной. Единственный сын Брунгильды не интересовался ничем, кроме ловли рыбы, и жить своим подданным не особенно мешал. Потому-то для жителя Галлии фраза «как во времена короля Хильдеберта» означала ту благословенную эпоху, когда куры неслись трижды в день, а зерна было столько, что его не только на подати хватало, но иногда и на то, чтобы поесть досыта. Неужели кто-то решил сыграть на этом? И Пипин, который угадал мысли своего старого друга, утвердительно кивнул.

— Чернь шепчется, — сказал герцог, — что вернется добрый король и жизнь станет лучше. Графы не будут обижать простолюдинов, налоги станут втрое ниже, а оспа больше не придет в эти земли. Странные люди ходят и смущают умы.

— А может, когда он вернется, все потаскухи нашего короля снова станут невинными?! — возмутился епископ. — Я проповедь произнесу на воскресной службе! Я прокляну этих болтунов! А всем, кто им верит, пообещаю после смерти адское пламя!

— Вот-вот! — Пипин опрокинул в себя еще один кубок. — Давай, святой отец, помогай нам! Пугай их, как следует. А то, как бы беды не вышло. Ишь! В отшельники он собрался! Не ко времени, Арнульф, твоя затея. Совсем не ко времени.

Глава 6

Солнышко ушло за горизонт, а великий Дунай стал спокоен, словно стоячий пруд. Видно, он тоже устал, а воды его текли медленно и лениво, едва заметной рябью напоминая, что это все же могучая река, а не озеро. Изредка тишину нарушал юркий голавль, который лакомился жуком, упавшим с ветки, или беспечной мошкой, подлетевшей слишком близко к безмятежной коварной глади. Лагерь крепко спал, а две стряпухи все еще болтали о своем, о женском, благо накопилось у них в душе за долгие годы столько, что и не вымолвить. Но только лишь теплый летний вечер уступил место ночи, разговор принял совсем другой оборот.

Милица очнулась от того, что ей на голову лилась вода. Голова болела, а руки были стянуты крепко-накрепко. Затылок саднил, видно, туда пришелся удар. Она хотела было закричать, но смогла издать только придушенное мычание. В рот был крепко забит кляп, вытолкнуть который она не смогла, он был перевязан тряпкой. Неизвестный душегуб постарался на совесть. Милица ничего не могла понять. Она вроде бы болтала за жизнь с подругой Станой, с которой сдружилась недавно. Судьбы у них были схожи, они обе потеряли и детей, и мужей… Да что же это? Милица со стоном открыла глаза, в которые свет луны плеснул новую порцию боли. Стана? Почему она воду льет? Почему не развяжет?

— Очнулась? — подруга произнесла это таким тоном, что сомнений никаких не осталось. Это именно она ее ударила, и она связала. И голос ее был какой-то другой, жесткий, скрипучий, сочащийся ненавистью.

— М-м-м, — промычала Милица, с испугом глядя на подругу, словно не узнавая ее.

— А ведь я сразу поняла, что это ты, — как-то устало сказала Стана. — Как только староста имя твое сказал. Я нескольких Милиц встречала за эти годы, и все мимо. Боги дадут мне месть свершить перед смертью. Что смотришь, дура? Не понимаешь ничего? А я тебе сейчас всё расскажу. Не Стана я, а Чеслава. Тот воин, что скакал на коне, сын твой, Самослав. Ты у собственного сына рабыня. Откуда знаю? Так муженек мой непутевый девку от приблудной бабенки нагулял, и та у нас в семье прислугой жила. Муж мой владыкой был, не родович простой. Самослав твой сговорился на дочери моего мужа жениться, да моими лапушками побрезговал, ту девку за себя взял. Польстился на морду смазливую, сволочь. Так что зятек он мой, подруга. Все я знаю о тебе. Мужа твоего Бериславом звали, сыновья — Само, Ратко и Никша. Сын твой моим дочерям жизнь изломал, посмешищем сделал. Муж мой не стерпел обиды, и войной на него пошел. Да только побил его твой сын, а мужа моего, Буривоя, на кол посадил. Я же тебе рассказывала про него, да только кто это сделал, не говорила. С тех пор словно кто проклял семью мою. Одну дочь в могилу к знатному обрину сунули, чтобы она ему после смерти служила. Ей на моих глазах шею свернули. Вторая дочь в родах померла. Понесла незнамо от кого. Наверное, от всадника какого-то. Много их было… Третья дочь прошлой зимой в худой одеже кизяк собирала, обморозилась, и сгорела у меня на руках. Второго зятя обры в поход угнали для всяких надобностей, он там и пропал без следа. Одна я теперь осталась. Не берут меня к себе боги, а я и не знала, почему. Жить-то мне незачем больше. Не знала, пока тебя не встретила. Так-то вот…

Чеслава сидела, опустив плечи. Взгляд пожилой, на редкость некрасивой женщины потух, как будто путь ее пришел к концу. Она рассеянно смотрела на воду, озаряемую светом луны, и больше ничего не говорила, видно, ушла в себя, вспоминая что-то. Милица лежала, пытаясь крикнуть что-то через кляп. Ее сын жив, да еще и князем стал? Она слышала, что князя Самославом зовут, да мало ли их на свете? В ее глазах появилась мольба, а по щекам потекли слезы. Она порывалась что-то сказать, но кляп не давал, прочно закрывая путь множеству вопросов, что накопились в ней.

— Про остальных детей ничего не знаю, — ответила Чеслава, которую привлек стон подруги. — Может, живы, а может, сгинули, как кровиночки мои. Ненавижу тебя, сука поганая! Ненавижу за то, что выродка этого на свет произвела. Жили до него так, как предки наши жили. Пусть небогато, пусть голодно иногда, зато по старым обычаям. А Само твой все в ног на голову поставил. Покарают нас боги за дела его!

— М-м-м! — Милица стала извиваться, пытаясь вытолкнуть кляп. Ей так много нужно было спросить! И даже то, что она была связана по рукам и ногам, беспокоило ее сейчас в последнюю очередь.

— Что? Узнать что-то хочешь? — издевательски спросила ее Чеслава. — Обойдешься! Я и так тебе это все рассказала, чтобы ты помучилась перед смертью. Вот оно вроде бы счастье, подруга! Рукой достать можно! Ан, нет! Не про тебя оно!

И Чеслава со всего размаху опустила большой камень на голову Милицы, которая приняла свою судьбу и крепко зажмурила глаза.

* * *

— Тут такое дело, владыка! — сотенный староста мял шапку перед жупаном Любушем, не зная, как и рассказать о дикой истории. — Тут две стряпухи поссорились, и одна другой камнем голову разбила. Кровищи — страсть! Хорошо, что мужик из их сотни мимо шел, и спугнул ее.

— С чего бы это, Мирко? — поднял бровь Любуш. — Они ссорились раньше?

— Нет! — пожал плечами староста. — Стана с Милицей той не разлей вода были. В одной хижине жили даже.

— Как ты сказал, их зовут? — впился в него взглядом жупан.

— Милица и Стана, владыка, — немного растерянно ответил староста.

— Кто еще знает? — пробарабанил пальцами по столу Любуш, а лицо его приняло крайне задумчивое выражение.

— Да мужичок один, из моей сотни, — пояснил староста. — Пошел по нужде, а там это… Милица с разбитой головой лежит, и Стана в лес убегает. Я велел тому мужику молчать, как бы не вышло чего. Несчастная баба едва дышит!

— А ты, значит, спал на ходу, когда эстафету от большого боярина Горана зачитывали, — все так же задумчиво произнес Любуш. — Всех Милиц велено в Тайный Приказ представить. Урош!

В горницу вошел старший сын владыки, рослый, неразговорчивый парень.

— Ты, Мирко, к себе иди, — сказал Любуш. — Того мужика бери с собой. Мои сыновья с собаками и на конях скоро подойдут. Бабу ту изловить надо. Упущение это твое! И никому ни слова, ни одной живой душе! Иначе вылетишь из старост мигом. Понял?

— Слушаюсь, владыка! — старосту как ветром сдуло.

— Бери братьев, коней и собак, — Любуш посмотрел из-под бровей на сына. — Сделаешь вот что…

* * *

Трибун первой тагмы Добран объезжал стройку. Он делал это регулярно, как только отпускали воинские заботы. Бывших рабов разбили на сотни, и они суетились, словно муравьи, стараясь поспеть к сроку. Хитромудрый жупан Любуш, в чьих землях строился город, сказал пришлому народу, что себе дома они построят только после того, как поставят острог и казармы для воинов. И Добран не мог не признать, что это было дельным решением. Бывшие рабы старались на совесть. Встречать зимние холода в шалашах из веток не хотелось никому. Он объезжал участок за участком, разговаривая со старостами, пока не доехал до семнадцатой сотни.

— А Мирко где? — удивленно спросил он незнакомого мужика, который распоряжался с самым деловым видом.

— А нет его больше, боярин, — переломился в пояснице новый староста. — Я теперь за него. Меня Ганьша звать.

— А что с ним случилось? — удивленно спросил Добран. Знакомый ему Мирко не болел, и неделю назад был здоровее некуда.

— Да тут такое дело приключилось, — почесал затылок мужик. — Две стряпухи поссорились, и одна другой камнем голову разбила, чуть не до смерти. Ну, испугалась, знамо дело, и в бега подалась. Ее Мирко с парнями догнали, а она его самого и еще одного мужика из его сотни зарезала. Еле угомонили ее, боярин. Утопили эту ведьму в болоте, уж больно парни злы на нее были.

— Во, дела! — Добран даже рот раскрыл. — А что, та баба всегда такая бешеная была?

— Да я и не знал ее, боярин, — ответил новый староста. — Меня владыка из седьмой сотни перевел.

— Чудеса! — покачал головой Добран. — Ладно, леший с этими стряпухами. Что тут у нас со стройкой?

Июль 628 года. Земли Империи. Равеннский экзархат

Пузатый хеландий[14] причалил в гавани Равенны через две недели после того, как отчалил из Константинополя. Путь был спокоен, и даже словенские пираты, что окопались на южной оконечности Пелопоннеса, не стали лезть, как только увидели баллисты и три десятка лучников на борту. Имперские чиновники учли все прошлые ошибки, и молодого короля сопровождала целая свита из ненавидимых им кастратов. Именно они готовили эту поездку, именно они день и ночь говорили ему, как и с кем себя вести, именно они сидели на сундуке с деньгами, который был дан на расходы.

Равенна была неприступна. Каменный пояс, окружавший город, был защищен кольцом болот. Нечастое дело в солнечной Италии! Но именно это обстоятельство и позволило ромеям удержать за собой часть владений на Апеннинах еще пару сотен лет. Прекрасная гавань, куда приходило зерно, делало осаду города занятием почти безнадежным, и герцоги лангобардов, разбивавшие раз за разом войска императоров, не могли захватить этот лакомый кусок. Удивительно, но Равенна оставалась одним из немногих городов, не знавших ужаса варварского разорения. Именно тут отсиживались императоры, когда готы, гунны и вандалы опустошали цветущие земли Италии. Тут не было помпезных построек и дворцов из мрамора. Напротив, город был крепостью. Уютной, чистой и спокойной крепостью. Никаких особенных излишеств тут не водилось. Все здания здесь были выстроены из тесаного камня, с небольшими окнами, прорезанными в толстых стенах. Узкие улочки шли от городских ворот и порта к форуму, на котором стоял бывший дворец римских императоров, который теперь стал резиденцией местного экзарха.

Добрята с огромным облегчением покинул корабль. Деревянная лохань, которую мотало ветром и волнами из стороны в сторону, не вызывала в нем ни малейшего восторга. Он был сухопутным человеком до мозга костей. Небольшой, по сравнению с Константинополем, городок, был образцом порядка. Экзарх Исаак, который правил тут самовластно, почти как король, был воином из древнего армянского рода, и держал власть железной рукой. Он вмешивался в дела соседних герцогов, стравливал их между собой, отводя беду от владений императора и, в целом, был правителем весьма дельным и толковым. Именно к нему и следовали евнухи — асикриты, ведь всю эту операцию патрикий готовил лично, тщательно оттачивая каждую деталь.

— Следуйте за нами, король, — евнух с умильной улыбкой показал Добряте путь, как будто он заблудился бы тут. Ведь все улицы из гавани вели в центр города. Крепкие слуги потащили было сундуки с вещами и казной к телегам, о Добрята остановил их.

— Коня! Пусть приведут коня. Я не пойду пешком, как простолюдин.

— Конечно, сиятельный, — евнух даже не изменился в лице. — Сию минуту. Может, желаете носилки? Это больше подобает вашему статусу.

— Я воин, — непонимающе посмотрел на него Добрята. — Какие еще носилки?

Кавалькада всадников прискакала в порт через полчаса. Десяток готов, служивших местному экзарху, с интересом поглядывали на парня, особенно на его волосы. У них самих волосы едва достигали плеч, и были тщательно расчесаны, как и их бороды. Готы служили катафрактариями в имперской армии, и конниками были отменными, в отличие от франков. Потому-то, когда незнакомый парень птицей взлетел в седло, не касаясь стремян, они одобрительно закивали головами. Добрята, погладил коня по морде, зашептал в ухо что-то ласковое, а когда тот успокоился, признав всадника, легонько сжал его бока коленями. Конь пошел вперед. Имущество и казну евнухи погрузили на телегу, которая потащилась вслед за ними.

Город был небольшим, и они добрались до места уже через четверть часа. Двухэтажное здание дворца, сложенное из песчаника, после константинопольских красот, не впечатляло. Оно представляло из себя серый каменный прямоугольник под черепичной крышей, в котором зияли прорехи окон. Высокие двери были скорее крепкими и надежными, чем красивыми, и сзади могли быть закрыты на толстый брус, вставленный в железные крюки, вбитые в стены. Все-таки тут была глухая провинция, да еще и варварское пограничье, и это накладывало свой отпечаток на местную жизнь. Тут не было праздного плебса, жадного до бесплатных раздач еды, тут не было скачек, как не было и безумно дорогих праздников с выходами разряженных императорских схолариев. Небольшие каменные дома, стоявшие тут с незапамятных времен, теснившиеся в пределах крепостных стен, небольшой рынок и казармы воинов. Вот и все, пожалуй. В городе жило не больше пяти тысяч человек, что по сравнению с римскими временами было просто смехотворно. Теперь даже такое количество горожан нужно было обеспечить работой. Тут ее давал порт и стоявшее войско, потому-то в городе еще живо было ремесло и торговля. Италия с давних пор рассыпалась на владения варварской знати и магнатов из старинных римских семей, которые превратили свои виллы в крепости и содержали собственные дружины. Такие виллы, дававшие защиту окрестным крестьянам, не нуждались почти ни в чем. Они все производили сами, а потому города приходили в запустение. Население из них разбегалось в деревни, чтобы хоть на земле иметь верный кусок хлеба.

Кавалькада всадников остановилась, и Добрята слез с коня. Слуга у входа с поклоном распахнул перед ним дверь дворца экзарха. Внутри все было не так просто, как снаружи. Тут еще сохранились старинные мозаики и статуи, наследие ушедших времен. Именно в этом дворце в 410 году недалекий император Гонорий, сын Феодосия Великого, кормил свою любимую курицу, когда ему сообщили, что готы взяли Рим. Впрочем, ему было плевать на это. Кормление курицы занимало его куда больше.

— Король Хильдеберт! — экзарх Исаак, крепкий черноволосый мужчина лет тридцати пяти приветливо кивнул ему. — Прошу за стол. Королева уже ждет вас!

— Королева Теоделинда? — на всякий случай уточнил Добрята, а когда экзарх кивнул, решительно проследовал в обеденные покои.

— Это он? — услышал Добрята голос из сумрака, который с трудом развеивали масляные лампы. — Иди ко мне, мальчик, я посмотрю на тебя!

— Королева! Приветствую вас! — Добрята поклонился немолодой тетке, увешанной золотом и камнями. Она была одета по моде варваров, в длинное платье с узкими рукавами. Впрочем, на его стоимости это не сказалось. Оно было пошито из константинопольского шелка, с вытканными яркими цветами. Ноги королевы были обуты в кожаные туфли, сплошь расшитые золотыми нитями и жемчугом, а за массивное ожерелье на шее можно было полгода содержать местный гарнизон.

— Так, значит, это тебе, мальчик, предстоит залить кровью половину Галлии?

Королеве, которая приходилась родной теткой герцогу баварскому Гарибальду, было около шестидесяти, и выглядела она довольно скверно. Жить ей, явно, оставалось совсем недолго. И как королева смогла проделать столь длинный путь из предместий Милана? Ведь именно там она и жила последние три года после того, как ее сумасшедшего сына свергли лангобардские герцоги.

— Я всего лишь хочу забрать то, что принадлежит мне по праву, королева, — упрямо посмотрел на нее Добрята. — Вам ли не знать, каково это, жить в изгнании.

— Все хотят взять свое, — проскрипела Теоделинда. — Но все время берут чужое. Ваша жадность ненасытна. Вы убиваете за власть и золото. Вы губите свои бессмертные души из-за призрачной мечты!

— Королева! — поморщился Исаак, который прервал ее брюзжание. — У нас была договоренность! Не забывайте об этом! Вы едете с молодым королем к римскому епископу, а император позаботится о вашем сыне. Он уплывет в Константинополь и не будет ни в чем нуждаться до конца дней своих. Не забывайте, он все еще законный король, а потому его убьют тут же, как только он высунет свой нос за ворота Равенны.

— Я все помню, Исаак, — скривила морщинистое лицо Теоделинда. — Я готова взять этот грех на душу ради сына. Я сделаю все, что нужно.

Глава 7

Двумя месяцами позже. Сентябрь 628 года. Солеград. Словения

Муравейник, в который превратился Новгород, напомнил Само давно забытую родину. Местная жизнь не отличалась динамизмом. Скорее наоборот, она была тягучей, как мед, а изменения в ней проходили десятками, а то и сотнями лет. Даже одежда менялась так медленно, что плащ, доставшийся от прабабки, был вполне актуален, если доживал до столь почтенного возраста. Мода существовала лишь в Константинополе, да и то в среде богатых бездельников, выходивших на прогулку в неописуемо пестрых одеждах, которые вызывали неизменный интерес плебса. Нечасто увидишь на ком-нибудь половину Священного Писания, вытканного золотом.

А вот в Новгородском княжестве последним писком моды была шинель из плотного сукна, которое в прошлой жизни князя называлось сермягой. Ткань была грубой, плотной, но довольно ноской и теплой. Шить ее было тяжело, а потому шинельная мануфактура заказами была завалена на год вперед. Впрочем, летом шинели были убраны до зимы, и воины щеголяли в рубахах из холста. Вот и вся мода. Впрочем, князь подумывал о том, чтобы ввести погоны. Рядовой воин не должен выглядеть так же, как сотник. Люди тут были не только простыми, но и весьма обидчивыми. Они были падки на яркие погремушки, словно дети, а потому белый плащ стал недостижимой мечтой каждого мальчишки из словенской веси.

В Солеграде жизнь текла куда медленнее, чем в столице. Неприступная крепость понемногу превращалась в город, а жупана Горазда очень аккуратно, чтобы не обидеть, от военного командования отодвинули. Тут стояла сотня пехоты, которая менялась раз в год. На Горазде осталось руководство гражданской администрацией и соляные копи, которые и без военных дел забирали все его время без остатка. Старый друг заплыл жирком, но могучей стати не растерял. Сытое пузо и оплывшие плечи делали его похожим на медведя, только медведя не по-звериному хитрого и безжалостного. Наличие соляных копей давно уже не было секретом для соседей, но по уговору с герцогом Фриульским местность на день пути оставалась безлюдной, а все, кто имел глупость пройти тут без пропуска, шли рубить соль в шахты. Поголовье короткомордых аланских собак росло, и их щенки разошлись по всем жупанствам парами, словно драгоценность. Тут, в Солеграде, они были особенно свирепы, натасканные на кровь и людей. Горазд оказался талантливым заводчиком, пытливым умом вчерашнего дикаря находя единственно верные решения. Собаки стали его истинной страстью, и он платил, не торгуясь, за особенно удачный экземпляр, привезенный ему купцами. Псы его селекции были куда крупнее, чем те, которых захватили когда-то в разгромленных селениях германцев.

— Хороши! — от души похвалил князь, видя рослых кобелей, охраняющих шахты. Псы проводили его налитым кровью взглядом, но после того, как князя дали обнюхать, успокоились и потеряли к нему всякий интерес. Свой, значит, свой.

— Лучшие алаунты на всем свете, государь! — гордо ответил жупан. — Так мне купцы сказывают. Я по твоему слову все делаю. Вяжу собак от разных родителей. А недавно мне отличного кобеля из Нейстрии привезли, здорового, как теленок. Свежую кровь пущу в породу.

— Добро! — кивнул князь. — Сыновья тебе кланяться велели, Горазд. Письмо вот написали. Они в Сиротской Сотне достойно службу несут.

— Письмо! — благоговейно прошептал жупан. — Неужто, сыновья мои осилили эту науку? Вот старухе-то моей радость будет. Сыновья при князе. Дочери за хороших людей замуж вышли, в шелк и золото одеты. Она до сих пор не верит, что это с нами наяву происходит.

— Стража как себя ведет? — неожиданно спросил Самослав. — Тут же золота горы лежат. Не болтают лишнего?

— Болтают, как не болтать, — хмыкнул Горазд. — Я таких сразу из города высылаю, соляные копи сторожить. Есть те, кто мечтает руку в княжье золото запустить. Не понимают, дурни, что с тем золотом они и недели не проживут. Некуда с ним пойти. К лангобардам? К франкам? К ромеям? Смешно! Если уж экзарх Равенны за деньги фриульского герцога зарезал[15], то простой стражник с мешком золота для него и вовсе законная дичь. Нет, княже! Из моих людей дураков нет, а за остальными я слежу.

Они зашли в корчму, что открыл какой-то ушлый десятник, списанный по ранению вчистую. Князь не оставлял увечных воинов, находя каждому работу по силам. Иногда им и ссуду давали на обзаведение. Два десятка столов были заняты, а князь и жупан незаметно сели в закутке, прикрытым от общего шума дощатой перегородкой. Настойка из столичных винокурен добралась и сюда. Ее в опечатанных бочках привозили в эти земли обозом. Князь решил не мучиться с акцизными сборами, и объявил государственную монополию на спиртное. Как оказалось, это было правильным шагом. Тонкий ручеек серебра от оптовой торговли спиртным грозил скоро превратиться в ревущий поток.

Еда была незатейливой и сытной. На столе вмиг появилась тарелка с дымящейся кабанятиной и деревянные кубки. Настойка тут была далеко не та, что владыка делал, ну, так что ж теперь. Григорий был мастером с большой буквы, и его творения повторить пока еще никто не смог.

Хозяин, рослый мужик с изуродованным лицом и повязкой на месте выбитого палицей глаза, стал рядом, ударив кулаком в грудь.

— Десятник Негод, княже! Вторая сотня первой тагмы. Корчмарь я здешний. По ранению в отставку вышел.

— Помню тебя, Негод, — кивнул князь, который часто пользовался этим крайне незатейливым приемом. — Ты со мной на ляхов ходил и бился славно. Благодарю за службу, воин! Дай, обниму тебя!

Горазд понимающе сощурился, забросив в себя кусок мяса, и сопроводив его кубком настойки. Это он сам князю про местного корчмаря и рассказал. На лице отставного воина расплылась детская улыбка, а в единственном глазу даже слезы показались.

— Ты меня помнишь! Да я за тебя… Да мы все за тебя…, - и он ушел в подсобку, чтобы не показать слез радости. Все же недостойно воина такую слабость проявить.

— Внукам теперь рассказывать будет, — со знанием дела сказал Горазд, с хрустом закусывая квашеной капустой. — Как самого князя потчевал, а тот узнал его и за службу поблагодарил. Как пить дать, еще и в корчме каждый вечер хвалиться будет!

— Мне не тяжело, а людям приятно, — пожал плечами князь. — Так что там по выработке соли? План перевыполнять нельзя, я тебе говорил уже.

— Обижаешь! — прогудел Горазд. — Все излишки в складе держим, княже. Ты же сам говорил мне, что цены рухнут, если товара много будет. Это чего там? Что за шум?

— Ты! Образина одноглазая! — раздался рев за перегородкой. — Выпить неси, кривая морда!

— Германец какой-то орет, — немало удивился Горазд. — Пришлый, наверное. Наши порядок блюдут. Жупан Бертахар своих в кулаке держит. Во, дурак! Не знает, что за поносные слова в сторону увечного воина двадцать рублей виры заплатит.

— Пришлый? — пристально посмотрел на Горазда князь, а на лице его заходили желваки от гнева. — А откуда он тут взялся? Город у тебя режимный. Тут что, проходной двор теперь?

— Разберусь, княже, — проглотил слюну Горазд. Это был серьезный залет, и он это прекрасно знал.

А шум за перегородкой все нарастал. Из-за столов поднялся десяток крепышей с вислыми усами и бритыми затылками. Парни, прошедшие не один бой, были в увольнении и тратили свое серебро так, как тратят его все воины, и во все времена. Пропивали с бабами.

— Ты, немчура поганая, не видишь, что у него лицо бритое? — ласково спросили они рослого германца, который непонимающе смотрел на них. — Не видишь, дурья башка, что это княжий воин в отставке?

— Парни, я вас не знаю, — ответил тот. — И я с вами не ссорился.

— Ты нас сейчас узнаешь, — уверили его воины. — И ты с нами уже поссорился. Выходи на двор! Разберемся!

— Ну, пошли! — сплюнул германец.

— Я их сейчас!.. — рванул было за ними Горазд.

— Погоди! — положил на его плечо руку князь. Ему нечасто попадались такие сценки. — Интересно же!

— Да что тут интересного? — удивился Горазд. — С ними десятник, я его знаю. Он сейчас этого мальчишку под орех разделает.

Они подошли к двери, стараясь не показываться воинам. Те встали в круг, а раздетый по пояс германец разминал сухощавое, перевитое тугими узлами мышц тело. Десятник не уступал ему в мускулатуре, но был кряжистым, словно дуб, и существенно тяжелее. А ведь парень красив, отметил про себя Само. Белокурый германец был готом из Испании, его выдавал акцент. Внешность молодого воина была вызывающе-диковатой, и он притягивал взгляды местных дам, которые разглядывали его без малейшего стеснения. Бабы бросили работу, и тоже встали в круг, повизгивая от предвкушения. Тут такое случалось нечасто.

— Ставлю рубль на немца! — крикнул князь в толпу. Ему захотелось пошалить, тем более, что он пока еще оставался неузнанным, прячась за спинами людей. — Колени не ломать, по яйцам не бить, глаза не выдавливать!

— Отвечаем! — раздался восторженный рев воинов.

А противники начали осторожное сближение. Воинов учили азам кулачного боя, и для опытного бойца, отслужившего пять лет, не представляло особенной проблемы разобраться с куда более массивным противником, чем он сам. Первый удар был хорош! Германец повел головой, едва успев избежать прямого в челюсть. После этого он бы уже не встал. Удары пошли один за другим, когда-то достигая цели, а когда-то нет. Иногда чужак хлестко отвечал, немыслимо быстро уклоняясь от атак княжеского воина. Иногда он атаковал десятника, пушечными ударами выбивая из него утробный рев. Вскоре они оба стали уставать. Мускулистые тела блестели от пота, а под глазами наливались синяки. Губы недавнего красавца были разбиты в кровь, и расплылись двумя оладьями. Десятник с ревом бросился на гота, обхватив его руками так, что ребра ощутимо захрустели. Немыслимым усилием парень выскользнул из захвата и ударил противника лбом. Тот замер, удерживая кровь из разбитого носа, а потом рухнул наземь, пропустив удар в скулу.

— Порежем суку! — воины потянулись за ножами, а гот отпрыгнул к своему поясу, но тщетно. На его оружие наступил местный корчмарь, выставив вперед наконечник копья.

— Все по-честному было, — затравленно крикнул гот. — Бог накажет вас за такое!

— Тебе на суд идти, парень! — ласково ухмыльнулся щербатым ртом отставной воин. — Руки в гору подними! У тебя двадцать рублей есть? Виру заплатить!

— Что за рубли еще такие? — подозрительно спросил германец. — Это в солидах сколько?

— Шесть солидов и два тремисса, — любезно сообщил ему корчмарь. — Из них половина мне, половина князю.

— Уф, — с облегчением выдохнул гот, — и немного вроде! — но потом неожиданно добавил:

— Нет у меня таких денег.

— Пора, князь! — шепнул Горазд. — Его же убьют сейчас.

— Княжий суд тут будет! — Самослав вышел в круг, а воины стукнули кулаком в грудь и склонили головы. Все, кто стоял вокруг, поклонились тоже. Гот, понимавший словенскую речь с пятого на десятое, удивленно посмотрел на незнакомого воина в богатой одежде.

— Княже, прости, — десятник встал, пошатываясь. — Не знали мы, что ты тут. Этот пес увечного воина хулил…

— Я слышал все, — махнул рукой князь, и обратился к готу. — Кто таков? Как сюда попал? Зачем в мои земли пришел?

— Я Виттерих, сын Виттериха, — сплюнул кровь германец. — Иду из Павии к Новгородскому князю, на службу проситься.

— Ты закон нарушил, — пояснил князь. — Двадцать рублей с тебя причитается виры.

— Нет у меня таких денег, — хмуро ответил германец.

— Тогда в шахту пойдешь, долг отрабатывать, — пожал плечами князь. — Нам тут буяны не надобны. Тут у нас тишина и порядок.

— Меня нельзя в шахту! — побледнел гот. — Я королевский сын! Я найду деньги! У меня в Равенне золото есть. Я там в катафрактариях служил.

— Ты Виттериха сын? Короля испанских готов? — удивился князь. — Так его зарезали давно, и ни про каких его сыновей я не слышал. Дочь у него была, Эрменберга, у которой франки приданое отобрали и домой отправили.

— Я от служанки сын, — смутился гот. — Воспитывался при дворе в Толедо. Он все хотел признать меня, да епископы не позволили. Он же перессорился со всеми.

— Кто подтвердит твои слова? — впился в него глазами князь. — Кто тебя знает?

— Все меня знают, — загрустил гот. — Потому-то и бежать пришлось.

— Что, убьют? — с интересом спросил князь.

— Хуже! — германец даже вздрогнул от жутких воспоминаний. — Женят!

Окружающие жадно ловили каждое слово, особенно бабы, которые видели этого красавца до драки. В глазах каждой первой читалось нешуточное желание оказать ему первую медицинскую помощь и, желательно, делать это до самого утра.

— Приговор княжьего суда! — произнес Самослав. — Гот Виттерих признан виновным, но поскольку денег у него нет, то его долг я могу выкупить. Ты, Негод, что выбираешь, десять рублей сразу или будешь ждать, пока он их в шахте отработает?

— Сразу, княже! — обрадовался корчмарь. — Он в шахте скорее подохнет, чем отработает. Мы тут эту шахту очень хорошо знаем.

— Тогда зайдешь завтра к жупану, получишь положенное.

* * *

Угрюмые каменные палаты в цитадели Солеграда были не только хранилищем золота и серебра, но и резиденцией князя на то время, что он гостил в этих местах. Толстые стены, узкие окна, расширяющиеся веером, и подземный ход в неприметный домик, стоявший у западной башни, делали этот дом крепостью не худшей, чем каменный пояс, что окружил крутой холм, царивший над долиной. Мебель тут была простой и добротной, без изысков, а двери имели толщину в четыре пальца и сделаны из сушеной дубовой доски.

— Как пробрался через секреты? — начал с главного князь.

— По горам прошел, — улыбнулся разбитыми губами гот. — Через скалы лез. Пару раз чуть было шею не свернул, но бог отвел.

— От кого бежишь? — продолжил допрос князь.

— От герцога Беневенто Арехиса, — понурился Виттерих. — Я с его младшей дочерью малость развлекся, а теперь ее замуж никто не берет.

— Силой взял? — нахмурился князь. В княжестве за такое деяние вира была совершенно неподъемная, как, впрочем, и у франков с баварами. За изнасилование свободной женщины больше шестидесяти солидов отдать нужно было. И это при том, что корова всего три стоила. Да при таких расценках бабы могли голышом ходить, а мужики от них только шарахались.

— Скорее она меня силой взяла, — уныло ответил гот. — Я с отрядом в Беневенто был, ну и не утерпел. А эта дура потом отцу призналась во всем. Хочу говорит, за Виттериха замуж, все равно не дева уже. А там люди услышали… Теперь бегаю вот. Если повезет, женят на корове этой. А если не повезет, герцог меня на куски порежет. И не знаю даже, что хуже.

— Красивая хоть? — сочувственно спросил его князь.

— Да какое там, — уныло махнул рукой гот. — Страшна, как моя жизнь. Темно было, да и выпил я тогда немало. Так что, на службу меня возьмешь?

— А ты только кулаками махать можешь или копьем и мечом работать тоже обучен? — уточнил на всякий случай князь.

— Ты удивишься, князь, — многообещающе ответил гот. — Меня с пяти лет лучшие воины учили. У моего отца сыновей не было больше. И в катафрактариях я тоже не из-за отцовского имени служу.

— Чего хочешь за службу? — прямо спросил князь.

— Золота, землю и крестьян-литов, — не стал кривляться Виттерих.

— Тут для тебя службы нет, — покачал головой князь и, видя разочарованное лицо гота, продолжил. — Но есть служба в другом месте. Если получится все, станешь герцогом.

— Годится, — кивнул гот. — Кого за такую награду убить надо? Если экзарха Исаака, то я и бесплатно могу. Это он, сволочь, меня герцогу Арехису продал.

— Охранять, — поправил его князь. — Будешь охранять короля франков.

— Которого из них? — с самым деловым видом спросил Виттерих. — Я только одного знаю. Ох, и здоров он из лука стрелять. Комару на лету яйца отстрелить может. Посольство короля Хлотаря аж в штаны наложило. Я давно так не смеялся!

— Стой! — поднял ладонь Самослав, совершенно сбитый с толку. — Давай по порядку. Ты видел короля Хильдеберта. Где и когда? Что там делали франки? И с какой такой радости они наложили в штаны?

— Это долгий разговор, — намекнул Виттерих, жадно поглядывая на кубок.

— А я никуда и не спешу, — уверил его князь, пододвигая к нему кувшин. — Не налегай, очень крепкая штука. И закуси капусткой, жена сама солила.

— В общем, дело было так…, - начал Витерих.

Глава 8

Август 628 года. Рим. Империя

Бывшая столица мира еще хранила прошлое величие. Готы Алариха не тронули город, взяв выкуп перцем, золотом и цветными рубахами. Впрочем, тут изрядно порезвились вандалы две сотни лет назад, и с тех пор город так и не оправился. В нем когда-то жили сотни тысяч человек, а теперь люди тенями ходили в его стенах, не заселив и малой части его пространств. Каменные стены длиной двенадцать миль, построенные императором Аврелианом, все еще были неприступны, а форум Траяна стоял во всей красе, показывая, куда дел великий император колоссальную добычу, полученную после ограбления Дакии.

Но, несмотря на все величие останков Вечного Города, запустение уже прочно поселилось тут. Когда-то здесь было две с половиной тысячи домов-усадеб и сорок три тысячи многоэтажек — инсул, в которых жил римский плебс, набившись туда плотно, словно селедка в банки. Город боялся огня, и горел не раз. Тот пожар, что устроили вандалы, выжег дотла нищие кварталы, а чернь, лишенная бесплатного хлеба и крыши над головой, разбежалась из города, превратившегося в ловушку, или пошла из него связанная, став рабами у своих бывших рабов, варваров. В городе осталось не больше десяти тысяч человек, а римский форум начал превращаться в пастбище, которым он и останется на ближайшие лет восемьсот.

Город держали в своих руках несколько сенаторских семей, а нынешний епископ Рима, Гонорий I, был единственным наследником одной из них. Впрочем, его назначил на эту должность Исаак, могущественный экзарх Равенны, но власть первосвященника к этому времени уже была такова, что не считаться с ней было нельзя. Именно поэтому они, мягко говоря, не ладили. Королева Теоделинда, напротив, была со Святым Престолом в наилучших отношениях, служа проводником истинной веры в море еретиков — ариан. Именно она стала защитницей римских земель, не дав хищным герцогам лангобардов окончательно разорить их. Именно ее усилиями тут установился шаткий мир. Епископы Рима со времен Льва I именовались папами, и уже давно императоры признали, что их постановления имеют силу закона. Папы, умирая, передавали свои родовые земли в «Патримоний святого Петра», и эти доходы были чуть ли не единственным, что еще держало на плаву Вечный Город. Частенько епископы, когда в очередной раз наступал голод, распечатывали свои закрома и попросту кормили население Рима. И именно эта деятельность служителей Христа все сильнее укрепляла власть пап в Италии, понемногу отодвигая в тень далеких константинопольских императоров.

Латеранский дворец, где жил римский понтифик, сильно уступал величественным развалинам, что его окружали. Все здания того времени были такими, без вычурных фасадов, портиков и колонн. Не до красот было людям, да и греховной понемногу становилась красота, искушением дьявольским. Кавалькада всадников, сопровождавших повозку королевы, остановилась у дворца. Их уже ждали.

Добрята прошел в покои, которые ему были выделены. Римский епископ примет его чуть позже. Молодой король пока отдохнет.

А в это самое время немолодой человек с усталым взглядом встречал свою верную сподвижницу, королеву лангобардов. Она принесла ему позолоченный тубус, в который был вложен свиток, подготовленный в канцелярии Августа. Папа должен был придать этому документу законную силу, и у него не было другого выбора. Теоделинде он отказать просто не мог.

— Это написано грамматиками[16] императора, — папа Гонорий пристально вчитался в текст, написанный на пергаменте пурпурными чернилами. Драгоценный лист он держал гадливо, словно грязную тряпку. — На что ты меня толкаешь, дочь моя?

— Я прошу восстановить справедливость, святой отец, — почтительно, но твердо сказала Теоделинда. — Ты поставишь свою печать и сделаешь этого юношу королем Бургундии. Ты вернешь ему наследство убитого Хлотарем отца.

— Но ведь это война! — задумчиво ответил папа. — Хлотарь не допустит этого. Он убьет молодого короля, а потом придет в Италию, чтобы отомстить. Он и сюда придет. У нас нет и двух сотен воинов, дочь моя. Мы не удержим франков. Я хорошо помню, как при папе Григории герцог Сполето осаждал город. Тысячи римлян тогда были проданы в Галлию, словно скот. Ты хочешь, чтобы все повторилось снова?

— Этого не случится. Святой Престол будет в выигрыше в любом случае, — сказала королева. — Если победит Хильдеберт, он пойдет войной на лангобардов. Если победит Хлотарь, он тоже пойдет войной на них. Рим слишком далеко, а Павия, Брешия и Милан гораздо ближе. В любом случае еретики-ариане ослабнут, и свет истинной веры вернется в эти земли. И Хильдеберт добавит земель в Патримоний святого Петра, я это тебе обещаю.

— Хорошо, я согласен, — поморщился папа Гонорий. — Только пусть заберет отсюда гуннов. Эти дикари пришли сюда, когда герцог Само убил кагана. Они разоряют наши земли.

— Я поговорю с молодым королем, — кивнула Теоделинда. — Он жил в аварском кочевье и знает их обычаи. Я думаю, у него все получится. Тем более, что с ханом гуннов уже обо всем договорились.

Месяц спустя. Павия. Королевство лангобардов

Гигантский обоз, в который превратился скромный поезд короля Хильдеберта, вызывал ужас у местного населения. Десять конных готов, которые сопровождали короля и королеву, совершенно потерялись на фоне тех всадников, которые следовали теперь за ними. Племя хуни, а точнее, то, что от него осталось, шло за королем Хильдебертом. Две тысячи юрт — это теперь и был весь великий некогда народ, державший в страхе половину Европы. Они ушли в Италию от той бойни, что учинил князь Самослав в их землях, но и здесь не обрели новой родины.

— Тут плохие пастбища, — хан народа хуни Октар ехал рядом с Добрятой. — Эти земли не подходят нам.

— У племени алеманов хорошие травы, — пояснил Добрята. — Когда я возьму власть, то отдам вам эти пастбища. Но у меня есть другое предложение, почтенный Октар.

— Говори, — пристально посмотрел на него хан. — Мы пошли за тобой, потому что главный шаман из Рима сказал, что ты король франков. Но мы помним тебя как Ирхана, сына Онура от славянской наложницы.

— Для Онура было честью назвать меня своим сыном, — пояснил Добрята. — Я потомок Меровея, а не ханов рода кочагир. Я предлагаю тебе вот что. Мы возьмем земли Бургундии, и вы станете там новой знатью наряду с франками. Твоему народу не придется искать новую землю, у вас ее будет много. И на этой земле будут жить рабы, которые станут давать зерно, вино и масло. Воины степи станут господами в тех землях. А ты, Октар, станешь герцогом, вторым человеком королевства.

— Хорошее предложение, — усмехнулся хан. — Но королевство еще нужно завоевать. Не так ли?

— Когда я приду в Бургундию, многие станут под мою руку, — пожал плечами Добрята. — Я предлагаю твоему народу жизнь. Тут вас рано или поздно перебьют. У лангобардов отличная конница.

— Мы пойдем с тобой, Ирхан, или король Хильдеберт, — ответил Октар после раздумья. — Мы возьмем новую землю и станем там господами.

— Да будет так, — важно кивнул Добрята с уверенностью, которой не чувствовал.

Павия показалась на горизонте. Римский Тицинум не сдавался лангобардам три года, но теперь он стал столицей их королевства и сменил прежнее название на германское. Римлян после взятия города перебили и продали в рабство, а потому старые порядки были тут прочно забыты. Авары стали лагерем у ворот. Им не было нужды грабить местное население. Епископ Рима на радостях снабдил их зерном из своих запасов. Впрочем, грабить тут было почти некого. Жестокая длань германцев опустошила благодатные некогда земли. Тут сейчас и пятой части не осталось от прежнего населения. Римляне для захватчиков вообще не были людьми. И если за убийство чьего-то раба полагалась вира, то за убийство римлян не полагалось и вовсе никакого наказания. Их сгоняли с земли, грабили, убивали по малейшей прихоти и тысячами продавали в Бургундию. Почтенный купец Приск в свое время вывел отсюда немало народу, отбирая мастеров для новгородского князя.

Крепостные стены города, в котором жило когда-то пятьдесят тысяч человек, теперь вмещали тысячи три-четыре. И именно здесь была последняя остановка Добряты перед броском в земли франков. Король Ариоальд был зятем Теоделинды, но зятем непутевым. Он сверг ее сына, а потом силой взял за себя ее дочь Гундебергу. В браке они прожили недолго, и молодая королева уже три года томилась в монастыре, обвиненная в государственной измене и в супружеской измене заодно. Но главным было вовсе не это. В Павию прибыло посольство короля Хлотаря, который был очень недоволен тем, как обошлись с его дальней родственницей.

* * *

— Король! Мой государь спрашивает, почему его родственница томится в монастыре, словно она совершила преступление? — граф Ансоальд упрямо выставил вперед бороду.

— Она виновна в измене, — король Ариоальд насмешливо посмотрел на посла. Он прекрасно себя чувствовал в то время, как законная жена посвящала время молитвам. Тем более, что он был арианином, а его жена фанатично исповедовала православие.

— Кто ее обвинил и чем он доказал свои обвинения? — спросил Ансоальд.

— Адалульф! — хлопнул в ладоши король. — Иди-ка сюда, и повтори свои слова!

Один из придворных с готовностью вышел вперед, оправил расшитую тунику и сказал, усмехаясь в усы:

— Королева предлагала мне спать с ней, — глумливо сказал он. — Все слышали, как она расхваливала мою внешность. А когда я отказал ей, как верный слуга короля, предложила убить его и править вместе. Она говорила, что баварский герцог, ее родственник, поможет нам.

— Врет, скотина, — с чувством сказала Теоделинда Добряте. Они сидели по правую руку от Ариоальда, и если королева особого интереса не вызывала, но на Добряту пялились все, без исключения, особенно франки. На их лицах было написано изумление и затаенный страх.

— Моя дочь похвалила его внешность, а он стал домогаться ее, — продолжила королева. — Она отказала ему, а он ее оболгал. А зятек-то и рад. Запер в монастырь и гуляет напропалую. Все вы, мужики, одинаковые.

— Может быть, не все, ваше величество, — осторожно ответил Добрята.

— Все! Все до единого! — забрюзжала королева. — Вон, видишь того гота из нашей охраны? Ублюдок короля Виттериха. Обесчестил невинную девицу, дочь герцога Арехиса. И не знает ведь, что герцог сюда уже скачет, по его душу.

— Откуда же герцог узнал, что Виттерих здесь? — поинтересовался Добрята.

— Исаак его продал, — выплюнула королева. — Это жадный шакал удушится за золотой солид. Он не рискнул гота людям герцога в Равенне передать. Его воины на копья подняли бы. А тут все как бы случайно получится. Так ему и надо, кобелю! Несчастной девочке всю жизнь испоганил!

А шум и ругань у королевского трона все нарастали. К спору подключился Ариперт, герцог Асти. Опальная королева приходилась ему двоюродной сестрой.

— Божий суд! — крикнул в запальчивости граф Ансоальд. — Бог нас рассудит в этом споре! Ты согласен, король?

— Как я могу быть не согласен? — изумился Ариоальд. — Я не посмею разгневать Бога, отрицая его волю[17].

— Я выставлю бойца, — шагнул вперед герцог Асти. — Моя сестра невиновна.

— Тогда суд будет прямо сейчас! — улыбнулся король. — Выводи своего бойца!

Все повалили на двор, возбужденно обсуждая происходящее. Нечасто посольство заканчивалось смертоубийством и, по всеобщему мнению, день удался. Все лучше, чем выслушивать долгие тоскливые речи. Адалульф был воином не из последних, и он вышел, одетый в доспех, опоясанный мечом, и с копьем — фрамеей. Он был уверен в себе, пока не увидел своего противника. Против него вышло настоящее чудовище.

— Питтон! — радостно заревели присутствующие.

Этого воина знали тут все. Его голова возвышалась над остальными почти на локоть, и самые рослые воины едва доставали ему до подбородка. Его плечи входили не в каждый дверной проем, и он на спор поднимал коня. Очертания решения Господа Бога по этому спору становились все более осязаемы. Питтон был довольно богат, да и сейчас, судя по довольной морде, он тоже получил немалую сумму в золоте. Он частенько выходил на Божий Суд, и пока не проигрывал. Роскошный доспех из железных пластин, стоивший огромных денег, обтягивал мускулистую тушу, словно перчатка. На голове его был шлем, украшенный затейливой чеканкой и позолотой, а пояс стоил небольшое состояние. Он не взял меч. На этот бой Питтон вышел с копьем и булавой и, судя по всему, он прекрасно знал, что делает, ведь он был гораздо сильнее своего противника. Борода бойца доставала почти до пупка, как и у многих из его народа, называемого «длинные бороды», лангобарды.

— Начинай! — крикнул король Ариоальд. — И пусть сам господь рассудит наш спор.

Адалульф начал осторожное движение по кругу, короткими уколами прощупывая оборону противника. Тот отвечал, и сухой стук копий разносился эхом, отражаясь от каменных стен. Опытные воины проводили связку за связкой, целя в лицо и ноги. Адалульф был подвижнее своего врага, и он широким взмахом рассек тому голень. Зрители разразились криками. Питтон взревел, видя, как кровь заливает его стопу, и перехватил рукой копье противника, вырвав его у него из рук. Размахнувшись, Питтон ударил врага кулаком в грудь. Крепкий доспех смягчил удар, но Адалульф упал, сбитый с ног. Питтон взлетел в немыслимом прыжке и ударом булавы смял шлем придворного, залив утоптанную землю двора кровью. Все было кончено. Господь милосердный высказал свою волю, а королева Гундберга признавалась невиновной судебной инстанцией, высшей из всех возможных.

— Пойди сюда! — Добрята махнул рукой готу из своей охраны, что восторженно орал рядом с ним. — Беги отсюда со всех ног! Герцог Арехис скоро будет тут, и он очень зол. Экзарх Исаак продал тебя.

— Понял, король, — Виттерих разом растерял все веселье. — Вот ведь крыса ромейская. Должен буду тебе. Досмотрю, чем закончится все, и сразу же уйду.

А франки, получив желаемое, успокаиваться не желали. Они перешептывались, поглядывая на Добряту, а потом граф Ансовальд снова вышел вперед.

— Король, мы хотели спросить тебя. Кто это сидит рядом с королевой? И почему у него волосы, словно у потомка царственного рода?

— Это мой гость, король Хильдеберт, сын Теодориха Бургундского, — с акульей улыбкой ответил правитель лангобардов. — Он приехал ко мне прямо из Константинополя, где жил все эти годы.

— Король Хильдеберт давно пропал, — сказал побледневший граф. — Это самозванец.

— Я так не думаю, — пожал плечами Ариоальд. — Сам император считает его королем, а еще у него есть грамота от епископа Рима, которая возвращает ему Бургундию. Всех, кто не примет законного короля, он отлучит от церкви. Мне, конечно, на этого епископа плевать, у нас тут своя вера, но, согласись, такие грамоты налево и направо не раздают. Как тебе такое, посол?

И Ариоальд захохотал, наслаждаясь унижением высокомерных франков. Еще и десяти лет не прошло, как лангобарды платили им дань, а тут такой повод расквитаться.

— Я хотел бы передать подарок дядюшке Хлотарю, — Добрята встал с кресла. — Принесите мой лук!

Слуги королевы сноровисто метнулись к двери, прибивая к ней кольчугу, а Добрята натянул тетиву здоровенного лука. Виттерих, улыбавшийся во весь рот, поднес ему колчан. Он не мог пропустить такое зрелище. Добрята взял в руку стрелу. Сегодня не до красот, он работает на результат. Каждая стрела была произведением искусства. Длинная, тяжелая, с острым трехгранным наконечником из лучшей новгородской стали. Добрята отошел от двери на двадцать шагов, раздвигая волны любопытных. В пронзительной тишине раздался скрип мощного лука, натянуть который здесь смог бы, пожалуй, только Питтон, а уж попасть из него в цель — и вовсе никто. Германцы луки не жаловали.

С жалобным звоном кольчуга пропустила удар, а стрела вошла в полотно двери, вызвав восторженный рев присутствующих. Воинское мастерство тут уважали все. В цель одна за одной легли еще четыре стрелы, прибив кольчугу к дереву, а Добрята отдал лук Виттериху, который смотрел на него восторженными глазами.

— Вот мой подарок дядюшке! — показал он на кольчугу насупившимся франкам. — Передайте ему, пусть ждет в гости и готовится отдать мое наследство.

— Вместе с дверью передайте! — король Ариоальд хохотал, всхлипывая от смеха, и колотил себя ладонями по коленям. — Вот это подарок! Готовьте пир! Будем короля Хильдеберта чествовать!

* * *

— Вот так все и было, — изрядно хмельной Виттерих отставил от себя кубок. — Так что служить я этому королю буду со всем удовольствием. А за герцогство — и подавно.

— Тогда готовься, — ответил Самослав. — Скоро в Бургундию два десятка воинов пойдет, из баваров и лангобардов. Как морда заживет, примешь командование.

— Да дьявол с ней, с мордой. У меня и так от баб отбою нет, — пробормотал Виттерих, устраиваясь поудобней на столе. Настойка было непривычно крепкой, и он уже спал сном праведника.

Глава 9

Ноябрь 628 года. Новгород. Словения

Осенняя распутица сменилась холодами. Тут зима наступала рано, заковывая жидкую грязь в ледяной лубок, и это было хорошим временем. Лютая стужа еще не наступила, а непролазная топь на дорогах уже закончилась. Год прошел неплохо, и закрома были забиты зерном, рыбой и прочей снедью. Делать в весях было совершенно нечего, и родовичи потянулись в боярские усадьбы и города, где стояли мануфактуры. Отхожие промыслы прижились как-то очень быстро, и за небольшую плату и еду селяне трудились до тепла, вычесывая шерсть или лен, валяя сукно или заготавливая впрок дрова для государевых винокурен. Княжеским указом была установлена оплата за день работы — две копейки медной монетой, солью или зерном. Так работящая семья могла за зиму на свою корову заработать, а это ж богатство целое! Те, кто вдоль Дуная жил и коня имел, шли в извоз, зарабатывая на купцах, что из Империи возвращались посуху. По льду реки этот путь вдвое быстрее был, чем тянуть баржу на бечеве. Так и ходили они от одного постоялого двора до другого, что протянулись цепью от Ратисбоны до самых Золотых Ворот Константинополя. Правда, в словацких землях жупан Любуш этот промысел под себя подмял, платя родовичам те же две копейки в день.

А в Новгороде каменные работы вновь встали до весны. Городским стенам осталось вырасти локтя на три-четыре всего. Потом мастера выложат башни и зубцы, и окончена работа. Соберут они семьи, и двинут в Братиславу, чтобы превратить эту глухомань в место, где бьется пульс жизни. А вот князь Самослав и зимой находил себе работу. Или же работа находила его.

Мастер Кирилл, который был родом из Александрии Египетской, бережно развернул перед ним полотно, в которое было завернуто то, над чем он безостановочно трудился последние несколько месяцев. Кубок из мутноватого стекла вырвал из князя восторженный вопль.

— Ай, молодец! Получилось, все-таки! Как же ты без соды смог это сделать, а?

— Да сода — не главное, ваша светлость, — ответил смущенный мастер. — Песок хороший найти — вот задача!

— Нашел? — жадно спросил князь.

— Не нашел, — честно признался мастер. — Пришлось речной песок взять, самый чистый из того, что попалось, а потом промывать бессчетное число раз, сушить в печи, молоть мелко и снова промывать и сушить. Чтобы ни соринки туда не попало, ни частички глины. А вместо соды известь и буковую золу использовал. Вот, получилось кое-что. Но работа очень грубая, государь. В Александрии надо мной смеяться будут, если узнают, что я такое стекло сварил.

— Пусть смеются, — уверил его князь. — А ты тут у меня будешь, как сыр в масле кататься!

— А как это, государь? — робко спросил мастер. — Я себе такого даже представить не могу.

— Забудь, — махнул рукой Само. Его идиом по-прежнему не понимали. — Богатым человеком станешь. Если стекло мутное, добавляй красители и женские браслеты делай. Бабы с руками оторвут.

— Так они же хрупкие очень будут, — удивился мастер. — Поломаются быстро[18].

— Так в этом весь смысл, — усмехнулся князь. — Еще купят. Ты мне прозрачное стекло можешь сварить? Чтобы свет пропускало.

— Песок нужен из Финикии и сода из Египта, — уверенно ответил мастер. — А зачем это нужно? Дорого будет очень.

— Да плевать! В окно хочу вставить вместо ставней этих проклятых! К госпоже Любаве зайди, пусть заказ купцам на следующий год сделает. Ты даже не представляешь, Кирилл, как я хочу зимой в окошке солнечный свет увидеть.

Мастер ушел, а князь, весело насвистывая, зашел в покои жены, где она кормила грудью младшего сына, Берислава. Малыш был беспокойный, и спуску матери не давал, бесконечно маясь животом. Сейчас он притих, лениво теребя грудь Людмилы, которая тоже дремала, измученная очередной бессонной ночью. Она исхудала, под глазами залегли темные круги, и выглядела очень уставшей.

— Нянькам отдай, — укоризненно посмотрел на нее Самослав. — Мы зачем такой табун их держим?

— Да, — устало ответила жена. — Отдам сейчас. Хоть посплю немного. Он не успокаивается у них, плачет все время. Лекарка приходила, принесла порошок из толченого медвежьего зуба. Говорит, верное средство от живота.

— Как лекарку зовут? — зло прищурился князь.

— Русана, — удивленно посмотрела на него княгиня. — А что такое?

— Бранко! — крикнул князь, а когда начальник охраны вошел в покои, посмотрел на него уничтожающим взглядом. — Почему посторонние в доме?

— Не было тут посторонних, княже! — проглотил слюну воин.

— А лекарка? Русана!

— Так княгиня сама распорядилась…

— На порог не пускать больше! И в Белый город не пускать. Скажи, если поймают ее тут, по уложению наказана будет, как колдунья. В мешок, и в воду!

— Понял, княже, — стукнул кулаком в грудь начальник охраны. — Сполню!

— Да за что ты так ее? — изумленно посмотрела на мужа Людмила. — Она и роды принимала у меня. Знающая лекарка.

— Дура она набитая! — ударил кулаком в стену князь, который разошелся не на шутку. — Я сколько раз говорил! Чтобы детям ничего! Слышишь? Ничего без моего разрешения не давали и ничего не делали! Не приведи боги, уморят мальчишку, твои лекарки на кольях у меня повиснут. Поняла?

— Так она наговоры знает, — растерянно смотрела на мужа Людмила. — Сама Мокошь благословила ее людям помогать.

— Ты-то откуда знаешь? — прорычал Самослав. — Ты сама это слышала?

— Люди так говорят, — вконец растерялась Людмила. — А детей нам боги дают, и они же их забирают. Редко какая семья не хоронит дитя свое, сам ведь знаешь.

— Владыку Григория ко мне! — скомандовал князь и пристально посмотрел на жену. — Людмила, пойми! Ты князя жена. Тебе этих дур из лесной глухомани слушать ни к чему. Тебе свитки по медицине принесут, изучай. И не вздумай всякую дрянь детям давать. Поняла?

— Поняла, — кивнула жена. — На старой латыни свитки, Само?

— А на какой же еще? — удивился князь.

— А может, переведут их? — с надеждой посмотрела на него Людмила. — Она же тяжелая, латынь эта. Просто спасу нет!

— И, правда, — задумался князь. — Пусть переведут… Хм-м, а ведь в этом что-то есть.

— Звал, княже? — владыка Григорий вплыл в покои, распространяя впереди себя какой-то новый, совершенно незнакомый аромат.

— Ого! — пошевелил ноздрями князь. — На чем в этот раз настаивал?

— Смесь из лесных ягод и меда! — довольно зажмурился владыка. — Два раза через уголь фильтрую. Завтра на пробу принесу. Случилось чего?

— Собери все свитки по медицине. Цельс, Гален, Гиппократ. Все, что есть. Перевести на словенский язык и мне на стол. Я эти свитки править буду.

— Ты, княже, будешь править свитки древних мудрецов? — выпучил глаза епископ.

— Я, Григорий, — упрямо посмотрел на него Самослав, — в своих землях сам решаю, кто мудрец, а кто нет. Понятно?

Владыка посмотрел на князя долгим взглядом, а потом, прочитав что-то в его глазах, вздохнул и сказал:

— Завтра же и приступим. Все по твоему слову сделаем. Значит, не совсем мудрецами Цельс и Гиппократ оказались. Ну, надо же! А я-то думал…

— Кстати, владыка, — вспомнил вдруг Самослав. — Ты, когда спирт выгоняешь, первые и последние порции отделяй. Голова меньше болеть будет, и крепость не потеряется.

— Да я уже и сам догадался, — самодовольно ответил епископ. — Завтра на пробу принесу. А головы у моих прихожан весьма крепкие, государь. У многих так и вовсе болеть нечему.

В то же самое время. Константинополь

Доместик Стефан с удивлением выслушал указ Августа Ираклия. Он был в замешательстве, как, впрочем, и вся чиновничья братия. Теперь императора следовало именовать на греческий манер — Василевс, а все делопроизводство тоже переводилось на греческий язык. После одержанных побед и того потока золота, что пришло из разграбленных городов западной Персии, Ираклий мог делать все, что хотел. Ведь он даже вернул несколько десятков римских штандартов, что хранились в храмах Вечного Огня со времен Марка Красса. Последнее вызвало припадок патриотизма у плебса, а авторитет власти взлетел до небес. Ведь, несмотря на укоренившееся христианство, императоров по-прежнему считали ставленниками бога. И если они терпели поражения, значит, не были ему угодны. Как уживалась христианская парадигма с языческой, было непонятно, но, тем не менее, это было именно так. Императору простили все, даже кровосмесительный брак, а власть Августы Мартины стала такой, что со Стефаном почтительно раскланивались персоны, занимавшие посты куда более весомые, чем у него самого.

Василевс Ираклий объезжал южные провинции, разоренные войной дотла. Там еще долго нужно будет наводить порядок и восстанавливать местную администрацию. Он, скрепя зубы, принял порядки в Армении, которая стала жить по своим законам, выбирая своего католикоса. Он вернул Дамаск, взяв с его наместника Мансура сто тысяч солидов за то, чтобы оставить его в прежней должности. Этот удивительный человек сидел на этом месте двадцать лет, договариваясь то с константинопольскими императорами, то с персидским шахом. Египет, Иудея и Сирия оставались оплотом монофизитов, которые официальной церковью были объявлены еретиками, и местное население с ненавистью смотрело на константинопольских попов, которые в очередной раз изменили церковные каноны. Религиозный вопрос расшатывал Империю, но сделать ничего было нельзя. Императоры добивались церковного единства, принимая все новые и новые догматы, которые отрицались значительной частью населения. И они пока не понимали, что далеко на юге, в Аравии, которая неожиданно выиграла от того похолодания, что было в Европе, росла и укреплялась новая, понятная и простая вера, пока еще лишенная всех этих противоречий. Пески Аравии были покрыты травами, там не было привычной испепеляющей жары, а дожди шли часто, как никогда раньше. Изобилие воды дало пищу множеству коней и всадникам, что скоро на этих конях поскачут на север под зеленым знаменем Ислама.

А доместик Стефан наслаждался жизнью. Его проект по взаимодействию с архонтом склавинов был реализован блестяще, и он купался в расположении обоих императоров. Сам куропалат Феодор частенько вызывал его к себе, и они играли в шахматы, которые распространились по имперским землям со скоростью степного пожара, дав работу десяткам мастеров. Брат императора сделал эту затею модной, и теперь в шахматы играли и сенаторы, и торговцы на рынке, и даже воины в казарме. Фигурки резали из дерева, слоновой кости и ценных разновидностей камня. Для богачей их делали из золота и серебра, ведь обладатели огромных состояний старались перещеголять друг друга в бездумной роскоши.

А еще армянские отряды принесли в столицу свою любимую забаву, которую переняли от данов. И теперь художники трудились, не покладая рук, разрисовывая вручную игральные карты, сделанные из тонких деревянных пластин. Впрочем, для персон, которые могли себе это позволить, карты делали из слоновой кости. Население столицы было невероятно азартным, а потому новые увлечения захватили массы. Священнослужители спохватились поздно, и теперь в их среде шли баталии, объявлять ли все это дьявольским искушением или не объявлять. А пока церковь не выработала внятную позицию, в карты начали резаться даже в монастырях. Новые игры придумывались постоянно, а владельцы харчевен заказывали молебны. Ведь некоторые партии длились долгими часами, а все это время люди ели и пили.

Вот и доместик Стефан сидел в одной из таких харчевен, лучшей из всех в Константинополе, и самой роскошной из них. Даже знать не гнушалась заглядывать сюда, отмечая отменное качество блюд и напитков. А новое, непривычное вино из земель варваров! Это было что-то! И его подавали только здесь. Выкупленный за огромные деньги повар был отпущен на волю и получил долю в прибыли, как, впрочем, и сам доместик, который вложился в это предприятие. Да и почему бы не вложиться, если оно принадлежало Торговому Дому архонта склавинов, и налогов не платило вовсе. А о том, что скромный слуга императоров владеет тут долей, знать никому было не обязательно. Только лишь Марк, управляющий архонта в имперских землях, был посвящен в эту тайну.

— Значит так! — доместик начал делать заказ смуглому рабу из Месопотамии, которых после войны много нагнали в столицу. Стоили они совсем недорого. Раб почтительно склонился перед уважаемым гостем. — Я хочу сегодня отведать вымя молодой свиньи, дюжину жареных дроздов и яйца с черной икрой из Пантикапея[19]. Проследи, чтобы икру подали умеренно соленую. И кувшин вина из кизила ко всему этому. А что будешь ты, Василий? — обратился Стефан к своему спутнику.

— Я… я не знаю, Превосходнейший, — смутился тот. — Мне не приходилось бывать здесь. Да мне и не по чину это.

Василий сменил одежду. Теперь он носил тунику из тонкого полотна и расшитый талар, вполне соответствующий его новой должности. Но пока бывший нотарий все еще стеснялся, словно не веря счастливым переменам, произошедшим в его жизни. Он надевал красивую одежду, но носил ее так, словно она была чужой, и ее скоро придется отдать настоящему хозяину. Бедность, в которой он жил раньше, граничила с отчаянной нищетой. А теперь он пробовал новую жизнь на вкус, словно пловец, который постепенно входит в холодную воду. Он не знал, что можно заказать в таком заведении, ведь еще совсем недавно каша и жареная рыба были пределом его мечтаний.

— Моему другу варварскую настойку, охлажденную на льду, — сделал за него заказ Стефан. — Соленые рыжики с луком, осетрину в соусе из сливок и базилика, и молочного поросенка, фаршированного мясом пулярки и овощами. Пусть корочка будет хрустящей. Это обязательно!

— Слушаюсь! — склонился раб.

— О!.. — раскрыл рот Василий, а его острая мордочка вытянулась в растерянности. — Это, наверное, очень дорого, Превосходнейший. Мне не приходилось еще есть таких блюд. Я слышал, что рыжики из Норика — невероятная редкость!

— Я угощаю, — махнул рукой Стефан, а Василий благодарно посмотрел на него. — Забудь про деньги, сегодня ты мой гость. А рыжики, скажу тебе по секрету, теперь везут в бочонках через Фракию, и они уже не так дороги, как раньше.

— Доместик, вы так щедры к тем, кто служит вам! — умильно посмотрел на него подручный.

— А разве ты знаешь еще кого-то? — неприятно удивился Стефан. Он настаивал на сохранении в тайне отношений со своей свитой. И они не были знакомы друг с другом.

— Нотарий Игнатий как-то хвалился, — потупил взор Василий.

— Я не знаю такого, — изумился Стефан. — Покажешь мне его?

— Конечно, Превосходнейший, — кивнул Василий, который удивленно нюхал принесенную в небольшом стаканчике настойку. — Какой странный запах!

— Пей одним глотком и закуси грибочком, — со знанием дела посоветовал Стефан. — Не держи, это лучше пить холодным. Я обещаю, тебе понравится.

— О-о-о! — Василий хватал воздух ртом, а потом мужественно забросил в рот рыжик, вдумчиво пережевывая его. — Тяжеловато на вкус, Превосходнейший, но пьянит не в пример сильнее вина.

— Ты что-то хотел мне рассказать, — напомнил ему Стефан, который ел яйца с икрой, запивая их кисловатым вином. Блюда, которые он заказал, еще готовились, а пока им подали закуски, возбуждающие аппетит.

— Ах, да! — Василий вздрогнул, разом потеряв то ощущение приятной истомы, что дарит хороший алкоголь. Его острое лицо вновь стало выражать деловитость и раболепие. Последнее выражение и вовсе не сходило с его лица, когда он общался со Стефаном. — Я слышал кое-что, Превосходнейший, и не могу не донести это до вас. Я еще сомневаюсь в своих выводах, но мне кажется, что против вас начинается большая игра. Я думаю, вам грозит серьезная опасность.

Глава 10

В то же самое время. Ноябрь 628 года. Окрестности Генавы (совр. Женева). Бургундия

Земли алеманнов были богаты хорошей травой. Горные долины между Альпами и Юрскими горами подходили для выпаса скота как нельзя лучше. Глухое захолустье на востоке Бургундских земель управлялось местными герцогами, а христианство почти не проникло в эти земли, тлея здесь крошечными очагами. Алеманны, будучи невероятно упрямыми, раз за разом поднимали восстания против власти франков. И если за Юрским хребтом, в Эльзасе, власть Меровингов была крепка, то здесь, в горах, мало кто видел королевского графа или священника. Люди тут жили по старым обычаям, большими семьями, в огромных длинных домах, где под одной крышей с ними укрывалась скотина. Горцы были отважны до безумия, и не раз нападали на равнинные земли Бургундии, получая в ответ опустошительные карательные походы. Впрочем, алеманны поразительно быстро забывали об этом, и повторяли свои набеги, пытаясь сбросить с себя оковы власти длинноволосых королей. Но в этот раз все пошло по-другому. Новый враг воевал так, как они еще не видели.

* * *

Ополчение алеманнского герцога выстроилось для битвы. Аварская орда шла по этим землям не спеша, давая возможность собраться армии. Местные деревни почти не разоряли, и всадники даже не особенно зверствовали. И впрямь, зачем разорять свое? Зачем убивать своих же будущих рабов? Эту несложную мысль Добрята донес до вождей хуни, и они приняли ее без рассуждений. Молодой король был на редкость мудр. Непонятно только, зачем он держал около себя десяток ромеев с лицами проныр, которые вечно собирались вместе и шептались о чем-то. Частенько и король Хильдеберт шептался с ними, и выходил с таких собраний задумчивый и хмурый. Охраняли его теперь какие-то германцы во главе с удальцом готом, которые недавно нагнали их отряд. Да и остальные парни из охраны короля были бойцами хоть куда, что и было видно по их движениям, и по тому, как сидела на них воинская сбруя. Они пришли верхом, но с собой привезли десяток телег, в которых, укрытые кожами, лежали связки стрел, наконечники, а то и просто железо в слитках.

— Ну, хоть гоняться за ними не придется, — удовлетворенно заметил хан Октар, разглядывая ряды алеманнской пехоты. — Командуй, король!

Добрята поднял руку, и над полем разнесся протяжный звук рога. Он выехал вперед, встав перед войском. Пять стрел за три удара сердца полетело вдаль. Три тела упали, не успев прикрыться щитом.

— Кху! Кху! — восторженно заорали воины. Хан — отменный стрелок. А битва начата с убитого им врага. Быть победе!

— Алхаа![20] — заорали сотники. — Алхаа!

С левого фланга сорвалась легкая конница, засыпая противника тучей стрел. Дешевые деревяшки, зачастую с костяным наконечником, а то и вовсе без него летели в пехоту алеманов, непривычную к такой войне. Восемь тысяч воинов собрал герцог, чуть ли не всех, кто мог держать оружие в этих землях. Договариваться он не стал, и решил дать бой. Тем хуже для него. Многоопытные командиры аварского войска маневрировали две недели, дав собраться всем в этой долине. Это куда лучше, чем гоняться потом за малыми отрядами по огромной территории.

Германцы пробовали наступать, но как только они пытались двинуться вперед, авары просто отходили, и снова расстреливали их в упор. Не было шанса у пехоты против легкой конницы. Нигде и никогда до этих пор его не было. Даже непобедимые римские легионы полегли в битве при Каррах, а Марк Красс, самый богатый человек мира, получил в подарок от парфян порцию расплавленного золота, залитого в глотку.

Обстрел длился уже почти час. Авары, которые шли неспешным шагом вдоль рядов вражеской пехоты, методично опустошали колчаны. Отдельные герои не выдерживали и выбегали из строя, чтобы достать врага дротиком, но их убивали еще быстрее, чем если бы они стояли на месте, укрытые щитом. Каждый десятый в войске алеманов уже был убит или ранен, и совсем скоро наступит тот момент, когда войско рассыплется на отдельные отряды и начнет разбегаться по своим деревням, думая, что это их спасет.

Самые бедные воины, стоявшие на флангах, были вооружены только длинным ножом, заточенным колом вместо копья, или палицей. И потери среди них были просто ужасающими. У них не было и вовсе никакой защиты, и поток стрел выкашивал их, словно крестьянин спелую траву.

— Смотри, король, — усмехнулся хан Октар, который прошел множество битв. — Фланги уже потекли. Голодранцы не хотят умирать понапрасну. Сейчас их герцог все поймет и бросится в атаку. Тут- то им и настанет конец.

— У него еще есть тяжелая конница, — Добрята вглядывался вдаль. — Сотня копий, не меньше.

— Мы их раздавим, как клопов, — хищно усмехнулся хан. — Германцы не ровня воинам степи. Наши копья сегодня напьются крови.

— Я сам поведу всадников, — ответил Добрята, до боли сжав скулы.

— Ты — король! — согласно кивнул головой хан народа хуни.

Все случилось именно так, как и предсказал хан Октар. По команде герцога алеманнов пехота с ревом бросилась вперед, пытаясь в отчаянной атаке добраться до всадников. Конечно же, это была глупость, но это было куда лучше, чем просто стоять под дождем стрел и видеть, как вокруг падают твои друзья. И уж точно лучше, чем дожидаться, когда разбежится вся бездоспешная пехота, которой было девять десятых из всего войска. Не было другого выхода у герцога, который повел конный отряд знати в самоубийственную атаку прямо на отборную кавалерию народа хуни. Триста всадников авар играючи растоптали германскую конницу, а Добрята, сменив седло на то, что привез ему Виттерих, сбил на землю самого герцога, чем вызвал восторг у своих воинов. После этого битва закончилась, и началась рубка бегущих. Пешие алеманы спасали свою жизнь, не зная, что уже потеряли ее. Молодой король приказал в плен никого не брать. Из горцев получаются плохие рабы.

* * *

Добрята смотрел на огонь, с веселым треском пожирающий сухие до звона дубовые поленья. Узкая полоса земли между Альпами и Юрскими горами покорилась ему. Остатки мужчин, что пробовали оказать сопротивление, были перебиты, а их семьи стали рабами всадников. Здешним местам было далеко до бескрайних степей Паннонии, но для небольшого племени места было предостаточно, как предостаточно было тех припасов, что предусмотрительно заготовили несчастные алеманны для своих новых господ. Всадники заняли все укрепленные городки, выгнав оттуда германцев. Только молодых женщин оставили для утех и службы. Авары будут зимовать здесь, и отсюда же пойдут вдоль русла реки Рона в самое сердце Бургундии. Ведь от этого самого места до Лугдунума — чуть больше ста миль, а потом еще столько же — до столицы Бургундии — Шалона-на-Соне. Смешное расстояние для конницы. Ну, а раз так, чего теряться? Тысяча всадников выйдет в поход уже завтра. Нужно поспешить, пока не начались морозы. Сто миль — четыре дня пути для конного войска. Нужно поспешить, чтобы сделать приятный сюрприз своим подданным.

Четыре дня спустя. Лугдунум (в настоящее время — Лион). Бургундия

Добрята сидел в резиденции архиепископа Тетрика, а мужчина преклонных лет, который эти самым архиепископом и был, читал свиток, шевеля от усердия губами. Тысяча всадников и новый король, которые появились под стенами города, повергли население в ужас. Звероподобные гунны презрительно смотрели на будущих рабов из-под мохнатых шапок, но вели себя почти прилично. Брали зерно и скот для еды, насиловали женщин, но не более того. Деревни не жгли, никого не убивали, а деревья и виноградники не рубили, как делали в таких случаях франки. Ведь все это пригодится им самим. По старинной традиции, выработанной за десятилетия гражданских войн, города сопротивление оказывали крайне редко. Когда к воротам подходил очередной король, местная знать и епископ предпочитали договариваться, а не показывать чудеса героизма. Король приносил клятву, что город не тронут, а горожане давали присягу новому сюзерену, прекрасно зная, что как только вернется прежний король, они тут же принесут присягу ему[21]. Что интересно, короли были не в обиде на своих подданных. Не смог удержать город — сам виноват. Подспудно все понимали, что так даже лучше, иначе вся Галлия, наследство предков, просто превратилась бы в пепел.

— Римский епископ не имеет власти в этих землях, ему лишь недавно покорилась Италия. Его отлучение снимет собор епископов Галлии, — Тетрик осторожно, словно ядовитую змею, передал свиток Добряте, и насмешливо посмотрел на него. — И что ты будешь делать дальше, король Хильдеберт?

— Я снижу налоги вдвое и прощу все недоимки, — ответил король.

— Что-о? — епископ неприлично открыл рот.

— Потом я запрещу все поборы на дорогах для купцов, открою ярмарки в каждом городе, где есть епископ, а доходы с ярмарок передам церкви.

— Что-о-о? — рот священника округлился еще больше.

— И король больше не будет назначать епископов, — добил его Добрята. — Их будут выбирать сами священнослужители, и только из своей среды. Герцог или купец больше не станет священником, пока не заслужит эту честь в глазах Господа нашего.

— А знать? А горожане? — проблеял архиепископ, который вдруг ощутил, где именно у него находится сердце.

— Горожане и знать смогут откупаться от призыва на войну, — спокойно продолжил король. — Знать будет господами в своих землях. Я отчеканю твердую монету в серебре и золоте, а за ее порчу буду рубить руки. Цены на соль снизятся в два раза.

— Нам всем конец, король Хильдеберт, — прошептал епископ. — Хлотарь разорит наши земли войной, а тебя казнит лютой смертью. Он не станет договариваться с тобой.

— А если я одержу победу? — усмехнулся вдруг Добрята.

— Тогда вся Франкия будет у твоих ног, — честно признал Тетрик. — Чернь давно волнуется. Она ждет доброго короля Хильдеберта, который сделает их жизнь лучше. Слухи ходят по стране, король. И я даже не могу понять, откуда они к нам пришли. Неужели, это знамение божье?

— Несомненно, святой отец, — важно кивнул Добрята, передавая Тетрику еще один свиток. — То, что я перечислил тебе, будет моим первым капитулярием[22] и будь так добр, прочти это на воскресной проповеди. И в каждой церкви пусть прочтут.

— Но… э-э-э, — замялся епископ.

— Разве я не сказал, что когда взойду на трон отца, то каждый епископ получит по пятьдесят мансов[23] лучших виноградников, а архиепископ — целых сто?

— Все будет исполнено в точности, мой король, — склонил голову епископ Тетрик. — Мы будем молиться за тебя. Тем более, если сам Римский Папа дал тебе грамоту…

Неделю спустя. Шалон — на-Соне. Бургундия

Тут их уже ждали. Видимо, граф Лугдунума, эта лицемерная крыса, все же послал гонцов в окрестные города. Шалон затворил ворота и готовился к обороне. Виттерих постучал в ворота кулаком, одетым в кольчужную перчатку, а когда открылось окошко, проревел в лицо перепуганному стражнику.

— Пусть твой граф тащит свою задницу к моему королю. Богом клянусь, его не тронут. Если не придет, мы сожжем пригород и все окрестные деревни на день пути. Услышал? Бегом!

Граф оценил угрозу по достоинству и, не прошло и получаса, как он выехал в поле, остановившись в сотне шагов от городских ворот. Добрята поскакал к нему на встречу, надев тяжелый новгородский доспех и приторочив позади седла колчан с натянутым луком. Конь, взбив легкий снежок, остановился в паре шагов от графа.

— Я Альберих, граф Шалона, — сказал седовласый воин с бритым затылком, который пристально вглядывался в своего визави. — А вот ты кто такой, парень?

— Я твой король, деревенщина! — высокомерно ответил Добрята. — У меня грамота от самого Папы, которая возвращает мне королевство отца.

— Засунь ее себе в задницу, сопляк, — презрительно сплюнул граф. — Я служил королю Теодориху, и прекрасно помню молодых королей. И очень многие в этом городе их помнят. Королю Хильдеберту сейчас было бы двадцать пять, он родился в один год с моим старшим сыном. А у моего Рольфа борода уже доросла до груди. Так кто ты такой, мальчик? Ты решил устроить мятеж, как Гундовальд? Если так, иди и поговори с умными людьми, они расскажут тебе, чем для него все это закончилось. Я вот хорошо об этом знаю, мой дед был в том походе.

И граф, смачно харкнув под копыта коня самозванца, развернулся и поскакал к воротам. Добрята думал недолго. Он вытащил лук, и уже через секунду тяжелая стрела с хрустом пробила затылок старого воина. Граф упал на гриву коня, который шагом зашел в городские ворота, неся на себе тело хозяина.

— Сжечь тут все! — сказал Добрята хану Октару, пугая окружающих перекошенным от ярости лицом. — Скажи воинам, что эти земли мы берем по праву войны. Пусть их мечи сегодня отведают крови.

— А город? — спросил хан.

— А город мы возьмем немного позже, — многообещающе сказал Добрята. — Собаки живой здесь не оставлю.

Два месяца спустя. Январь 629 года. Вилла Клиппиакум (совр. коммуна Клиши-ла-Гаренн, предместье Парижа). Нейстрия

Король Хлотарь слушал доклад очередного гонца. Они мчали к нему один за другим. Лион, Вьенн, Марсель, Арль, Тулуза… Богатейшие города юга присягнули новому королю. Заюрские земли опустошены. Граф Шалона убит, а окрестные земли разграблены аварской конницей. Опять ромеи, это их происки. Они нашли беглого мальчишку-короля, пригрели его, и теперь он служит слепым орудием в их руках. Это они дали ему золото на этот поход. Чудес не бывает, неизвестные босяки не приходят требовать трон с целой армией. А грамота от епископа Рима? Хлотарь даже представить себе не мог всю мощь этого оружия. Знать юга пишет ему, что боится отлучения, и вынуждена присягнуть тому, на кого указал Бог. Безумие какое-то! Все, что он делал долгие годы, рушится на глазах. Вся система противовесов из знати и церкви, римских горожан и свободных франков, все это сломано в один миг. Он соберет войска Нейстрии и Австразии только к концу марта, потом они пойдут пешком на юг Бургундии, где окажутся только к маю. Все земли по дороге будут разорены дотла, ведь франки никогда не жалели имущества римлян. Безусловно, они разобьют новоявленного родственничка, но такая победа станет хуже поражения. Половина страны, причем самая богатая ее половина, будет лежать в руинах. Хлотарь обхватил голову и застонал.

Гундоланд, бессменный майордом Нейстрии, стоял рядом и угрюмо сопел. Он не хуже короля представлял, какую опасность несут собой новые установления короля Хильдеберта. Ведь, по старым обычаям, капитулярии королей имели хождение по всем землям франков. Это что же, теперь нужно налоги вдвое снизить и недоимки простить? Епископов больше не назначать? И где взять столько соли, чтобы цена упала вдвое? Мальчишка сошел с ума? Он же разорит казну!

— Мы получим бунт в собственных землях! — Хлотарь словно прочитал его мысли. — Этот безумец разбрасывает королевскую власть горстями, только успевай ее подбирать. Он же разоряет нас. Епископы смотрят на меня так, словно и я им должен подарить виноградники. Купцы требуют сделать свободный проход по всем землям! Чернь хочет снижения налогов!

— Мы должны раздавить его, и как можно скорее, — насупился Гундоланд. — Сейчас зима, люди сидят в своих домах и не выходят за околицы своих деревень. Вести идут медленно, государь. Но весной нужно выйти в поход прямо с Мартовского поля. Иначе нас поднимут на копья.

— Шли гонцов, — мрачно ответил ему Хлотарь. — Войскам Нейстрии и Австразии собраться у Шалона. Слава Богу, хоть этот город еще верен нам. Послать людей в Аквитанию. Пусть герцоги приведут наемников — басков. Пусть Дагоберт приведет тюрингов и саксов. И к герцогу баварскому тоже пошли посла. Посмотрим, как он отвертится на этот раз, хитрая сволочь. К марту пусть все будут у стен Шалона с запасом еды.

— Слушаюсь, государь, — поклонился Гундоланд. — Я сейчас же займусь этим.

Глава 11

Февраль 629 года. Новгород. Словения

Тайный Приказ — самое жуткое место в Новгородском княжестве. Сюда редко шли по доброй воле, чаще сюда приводили, а иногда и волокли силком, вывернув руки. Этим местом пугали непослушных детей, да и любого взрослого напугать было легче легкого, ведь Большой Боярин Горан не знал жалости и сомнений. Верный пес государя искал измену с таким старанием, что жупаны с оглядкой разговаривали даже при своих рабах. Уж больно сладкой была награда, если «Слово и дело» государево правдой окажется. А если облыжно будет то слово, то заплачет доноситель кровавым слезами. Спустят прилюдно шкуру кнутом, а на щеке выжгут каленым железом буквицу «К» — знак проклятого всеми человека, клеветника. И будут такого сторониться, словно прокаженного. Никто не отдаст своих дочерей за его сыновей, а его дочерей никто и никогда не возьмет замуж. Часто в петле заканчивали клеветники свою жизнь, презираемые всеми. Как только ввели эту похвальную практику, то поток доносителей в Тайный приказ превратился в тоненький ручеек, и боярин Горан с облегчением выдохнул. Дурные бабы, обвиняющие в сглазе своих соседок, уже замучили его до предела.

Но вот сегодня у него вновь была работа. Плечистый парень лет восемнадцати с темно-русыми волосами и широким, открытым лицом, смущенно мял в руках шапку. Горан внимательно посмотрел на него, и сильно удивился. Сюда редко заходили вот такие вот молодые мужики с натруженными руками и воловьей шеей. Да на его памяти вообще никогда не заходили. Работяги боялись этого места, как подземного мира. Но, раз парень пришел, значит, ему есть, что сказать. Горан прервал молчание.

— Как зовут? Кто родители? Из какой волости родом?

— Зовут Вуйк, из третьей волости жупанства Бертахара. Наш род промеж германцев живет. Родители мои померли, я теперь братьям и сестрам кормилец. Работаю на большой кузне господина Лотара. На той, где вода тяжелый молот поднимает.

— Закон знаешь? — спросил Горан, уставившись на парня тяжелым взглядом. — Ты «Слово и дело» сказал. Если наговор на честного человека будет, то лучше бы не родиться тебе.

— Знаю, — добела сжал пальцы Вуйк. — Мое «Слово и дело» верное.

— Тогда говори, парень, — Горан положил на столешницу пудовые кулаки. — Я тебя слушаю.

— Я, боярин, на большом молоте тружусь, — начал свой рассказ Вуйк. — Заготовки подношу и уношу, шестерни обслуживаю, когда нужно. Я два года там, с самого начала почти, и на той кузне каждый гвоздь в лицо знаю. Знаю я и то, что хозяин наш, господин Лотар, раньше простым подмастерьем был и в бедности жил. А как сам князь приметил его, то сразу богачом стал, и дело свое расширил во много раз. Так вот и я думал об этом все время. Хочется есть сытно, сестренок за хороших людей выдать, дом свой иметь. Ну, и придумал я к мельничному колесу большую пилу приспособить. Ночей не спал, боярин, каждую мелочь продумывал. А когда сложилось у меня все в голове, я в Ремесленный Приказ пошел. Знаю, там новым мастерам помогают. Землю дают, денег на обзаведение. Подошел я, значит, к дьяку Роману. Он по-словенски еще не все понимает, но выспросил у меня все до последнего слова и даже записал кое-что. А как выспросил, он меня домой отпустил. Приходи, говорит, через неделю. Прихожу я туда, а меня с порога гонят. Убирайся, говорит, деревенщина глупая. Есть такая заявка уже. Другой мастер до тебя придумал. Так обидно мне стало боярин, что начал я людей выспрашивать. А секрета никакого и не было. Племянник этого Романа заявку подал, и уже одобрена она. А он ни дня ни в мельнице, ни в кузне не работал. Обидно мне, боярин. Словно обокрали меня. Справедливости прошу!

— Так тебя и обокрали, — задумчиво проговорил про себя Горан. — Если не врешь, конечно. Тебе, парень, подождать придется. Я этим делом лично займусь. Слышал я про мельницу, что может доски пилить, и сам князь радовался, когда про нее узнал. Иди пока, я тебя сам найду.

Неделю спустя

Князь Самослав медленно наливался яростью. Люди не меняются, это он уже давно понял. А чиновники, которых в княжестве было пока еще немного, уже начинают проверять границы дозволенного. А ведь он того Романа похвалил прилюдно, премию выдал за то, что удачную идею раскопал. А теперь вот Горан сидит и рассказывает, что тот мастер и не мастер вовсе, а племянник дьяка, который был просто ширмой. Роман планировал того самого Вуйка мастером нанять, поманив хорошим жалованием. Парень на одну зарплату еще четверых малолетних братьев и сестер кормит.

— Обоих на десять лет соль рубить, — отрывисто скомандовал князь. — Семьи выслать назад в Бургундию. Этого парня из Лотаровой кузни — ко мне.

— Думаю я, княже, все последние эти… как их…, - замялся Горан, — гранты проверить.

— Проверяй, конечно, — кивнул князь. — Кажется мне, у нас дьяки новую золотую жилу раскопали. Мало им взяток, теперь сами хозяевами мануфактур стать хотят. А самородка этого сюда приведи. Хочу посмотреть на него.

Вуйк предстал перед князем уже через час. Его выдернули со смены, в чем был, и он смущенно оглядывал каменные стены, увешанные гобеленами, служанок в аккуратных чепцах и самого князя, который сидел за длинным столом, держа в руке лист бумаги.

— Вуйк?

— Да, княже, — робко сказал парень. — Вуйк я.

— Рисуй! — князь протянул ему лист желтоватой бумаги, и показал на лавку. — Если мне понравится то, что я услышу, то ты никогда не забудешь этот день. Если нет, вернешься в кузню.

— Да я и тогда этот день не забуду, — смущенно пробормотал Вуйк и начал усердно вырисовывать что-то, макая перо в настой из дубовых орешков.

Через четверть часа князь рассматривал несколько узлов, которые изобразил мастер на листе бумаги. Ничего неожиданного там не было. Многое было взято из кузни с водяным приводом, только поднимать вода будет не молот, а пилу. Тем не менее, некоторые решения были довольно остроумны и просты. Парень был хорош.

— Я тебе вот что посоветую, — ответил князь после некоторого раздумья. — Пил нужно несколько и чтобы расстояние между ними винтами менялось. Тогда ты целое бревно разом на доски распустишь.

— Точно! Как же я сам не додумался! — стукнул себя по лбу Вуйк и смутился от собственной смелости. — Ой, прости, княже.

— Значит так, иди в Приказ Большого Дворца, к госпоже Любаве. Скажи, что ты новый мастер, который будет лесопилку строить. Она все устроит. Жалование тебе положу пять рублей в месяц, пока не запустишь ее. Как запустишь, десятая доля в прибыли твоя. И пока не разбогател, велю тебе участок земли в Белом Городе придержать.

— Мне? Там, где сам господин Лотар живет? — хватал воздух Вуйк. — Ох, спасибо! И дом у меня будет! И братья с сестрами теперь поедят досыта! Ушам своим не верю!

— Сколько их у тебя? — поинтересовался князь.

— Четверо, — смущенно ответил парень. — Старшая, Липка, заневестится скоро. А у нее приданого ни гроша. Кто возьмет такую?

— Не отдавай пока, — подмигнул князь. — Если все сделаешь, как надо, от женихов палкой отбиваться будешь. И за тебя самого скоро любая красавица пойдет, только помани.

— Как госпожа Эльфрида? — смущенно выдохнул мастер. — Такая же красивая?

— Еще лучше найдем, — усмехнулся князь, не разделявший местных понятий о женской красоте. — Грамотен?

— Нет! — горестно покачал головой Вуйк.

— Госпоже Любаве скажешь, она в школу определит, — сказал князь. — Обучение казна оплатит.

— Да я… Да я ввек вашей доброты не забуду, — мастер смотрел на князя преданным собачьим взглядом. — Да я теперь в лепешку расшибусь!

— Не нужна мне лепешка из тебя, — поморщился Самослав. — Мне лесопилка нужна. Иди, тебе за первый месяц сразу заплатят. А Лотару скажи, что теперь на меня работаешь. И не пей сильно на радостях. Я пьяниц не люблю.

* * *

Княжич Святослав, высунув от усердия язык, выписывал буквицы. Тут, в Сиротской Сотне, его знали как воина первой роты Дражко. Так отец придумал, когда его сюда определял.

— Пойми, сын, так надо! — он крепко взял его за плечи и пристально посмотрел прямо в глаза. — Ты воином должен вырасти, а не бабой у теплой печки. Терпи и, чтобы не случилось с тобой, ни одна живая душа не должна узнать, кто ты такой на самом деле. Иначе не бывать тебе князем.

Мамка стояла рядом и молчала, и лишь красные глаза говорили о том, что не согласна она. Да только не смела она отцу перечить, и горько плакала по ночам в подушку.

— Дети всех жупанов там, и дети ханов степных тоже, — продолжал тогда отец. — Все они учатся читать, писать и оружием владеть. Тут ты воином не станешь, у мамки под юбкой. Это сестра твоя, Умила, в доме пусть растет, ей можно. И то, как шестнадцать стукнет, замуж пойдет, за баварского принца. И еще большой вопрос, кому из вас проще жить будет.

— Я понял все, отец, — не по-детски серьезно ответил мальчишка. — Я же вижу стражу нашу. Они все, как один безродные. И словене, и бавары, и даже из франков и обров есть парни. А воины они справные, я тоже так хочу.

— Тогда иди к себе, завтра уедешь из дома. Тебя кружным путем привезут. Скажешь, что сын старосты из земли ляхов — дедошан. Это самый дальний угол в нашем княжестве, там и не бывал никто, кроме Деметрия и воинов первой тагмы.

— Понял, — все так же серьезно кивнул Святослав.

— Не реви так, — ровно сказал отец, когда мамка начала беззвучно глотать слезы и крепко — крепко обняла его. — Его раз в месяц привозить будут в ближнюю усадьбу, на побывку. А в Сотне что-нибудь придумают, чтобы отлучки его оправдать.

— Правда? — залилась слезами мамка, но теперь уже от радости. — Привозить его будут? А я уж думала, что восемь лет не увижу кровиночку свою.

Первый день в Сотне дался княжичу тяжело. Подъем с петухами, потом бег и зарядка, потом завтрак. Святослав ковырял пресную кашу с недовольством, но молчал и кое-как впихнул в себя пару ложек. Невкусно!

— Ты чего? — удивленно посмотрел на него Лаврик, сосед по казарме. Они спали рядом. — До обеда ведь не дадут ничего! Жри давай, тютя балованная. Тут еды от пуза дают, я и дома никогда не ел столько.

Лаврика привели издалека, из имперских земель. Его род побили у какого-то неведомого ромейского города, а всадники — обры продали его княжьим дьякам по хорошей цене, потому что на диво крепок Лаврик был и сметлив. Еле-еле арканом изловили его, и то он всадника острой веткой в глаз поранил. И как жив остался тогда? Одни боги о том знают. Наверное, жадность людская спасла его. Таких вот мальчишек, резвых и злых, в первую очередь покупали и сюда вели. Тут уже без малого тысяча парней была от восьми до шестнадцати лет, разбитых на роты и взводы. Святослав с Лавриком первогодки были, а потому служили в первой роте, а точнее, в третьем взводе первой роты. Три десятка горластых, вечно голодных мальчишек — это и есть взвод под командой дядьки-воспитателя с бритым лицом и вислыми усами. У многих на шее серебряная гривна, за храбрость даденная, висела, и почти у всех дядек то рука была порублена, то глаза не было, то нога гнулась плохо.

— Закончить завтрак! — заревели дядьки, а потом засвистели в дудки.

— Построение! — ткнул Лаврик княжича в бок локтем. — Бегом! Меня держись, деревня глухая. Быстрее, на построение нельзя опаздывать! Накажут!

Святослав стал рядом с этим мальчишкой, который в Сотне был уже третий месяц и, казалось, уже позабыл прошлую жизнь. Тут и некогда ее вспоминать было. День от подъема и до отбоя был расписан поминутно. И Лаврику эта жизнь, непривычно сытая, простая и понятная, нравилась.

— Взвод! Равняйсь! Смирно! — скомандовал дядька. — Левое плечо вперед! На занятия, шагом марш!

— Азбука сейчас будет, потом математика, — шепнул Лаврик, который шагал рядом со Святославом. — Потом география и история.

— А потом? — спросил княжич, который ничего еще не понимал в местной жизни.

— Потом обед, сон, а потом физуха, — со знанием дела ответил Лаврик. — Потом ужин, свободное время — час, а потом отбой.

— Ясно, — кивнул Святослав. Он не был слабаком, с ним занимались дома. И буквы он знал почти все, ему мамка показывала.

— Когда старше будем, там еще языки учат, — рассказал Лаврик. — Латынь и греческий. А греческий я и так знаю, хоть тут облегчение.

— А оттуда знаешь? — удивленно раскрыл рот Святослав.

— Так я родился там, — не менее удивленно посмотрел на него Лаврик. — Греков вокруг полно было. Мы с мальчишками из ромейских деревень коз пасли рядом, так и научился. О! Пришли! Со мной садись.

Круглый, словно колобок, учитель Клавдий, вкатился в класс, а мальчишки встали, приветствуя его. Римлянин из Бургундии вполне обжился в новгородских землях, женился здесь и родил детей. Он уже и говорил почти без акцента, а затейливую словенскую грамматику и вовсе знал назубок. Школы в землях франков закрывались одна за другой, и центрами учености становились монастыри. Учитель Клавдий в монастырь идти почему-то не захотел и приехал на жительство в эти земли.

— Дети, повторим азбуку. Итак, воин Хуги, начинай…

Уроки пролетели быстро, а обед уже пошел в охотку. Скудный завтрак сказывался. Святослав наворачивал за милую душу уху с полбой, хлеб и кашу из овса. Он изрядно проголодался, оказывается. Чуть тарелку не облизал, а кусок судака, что попал ему, съел без остатка, обсосав косточки. Разморенные после еды мальчишки пришли в казарму и упали на топчаны, уснув раньше, чем их щеки коснулись подушки. Впереди была физподготовка, сил еще понадобится много.

Неделю спустя

— Сильнее мети! Переделывать заставят! — опытный Лаврик заглянул под кровать. — Тут Айсын спит, косоглазая рожа. Он неряха, вечно сор под топчан бросает. Они обры, все такие. Привыкли за юртой срать. Хотя, чего это я плету? Наши лесовики ничем не лучше. Тащи метлу, Дражко!

— А часто тут эти наряды бывают? — поинтересовался княжич, который до этих пор как-то иначе представлял себе воинскую службу. Но он, сжав зубы, скреб метлой земляной пол, утоптанный мальчишескими пятками до каменной твердости. Неужели на все восемь лет это?

— Не! — махнул рукой Лаврик. — В седмицу раз пока. Старшие роты чаще ходят. И рыбу ловить пошлют, и дрова колоть, и стражу нести. А если господин учитель увидит, что учишься нерадиво, то еще и класс убирать будешь. Перед самым отбоем, когда отдыхают все.

— Во, попал! — расстроено пробормотал Святослав.

— Ась? Чего сказал-то? — не расслышал Лаврик и, не дождавшись ответа, спросил. — Странный ты какой-то. Еда тебе не та, сортир раньше видел, буквицы знаешь. У нас по первости в сортир никто не ходит, все за углом навалить пытаются. А их в наряд за это! Вот смеху-то! Ты, Дражко, из каких будешь-то?

— Из дедошан я, — неохотно ответил княжич. — Отец старостой у меня.

— Богатенький, значит, — завистливо протянул Лаврик. — Не бойся, я никому не скажу.

— А чего мне бояться? — удивился Святослав. — Я не украл ничего.

— Тут богатеньких не жалуют, — пояснил Лаврик. — Могут и бока намять, если нос задирать будешь.

— Не буду я нос задирать, — вздохнул княжич. — Было бы из-за чего. Батя всего-то староста, не жупан даже. Я и корову пас, когда дома жил.

— Видишь! Корова своя есть! — поднял палец Лаврик. — Не простой человек твой отец, я это сразу понял.

Вечером, после отбоя, Святославу не спалось. Он пялился в дощатый потолок, пересчитывая сучки на нем. Над ним, он уже знал, были засыпаны для тепла опилки, перемешанные с известью. Казарма первой роты в центре имела огромную печь, которую сейчас, зимой топили так, что пальцем не прикоснуться. Она медленно, всю ночь отдавала тепло, пока ребятишки, утомленные за день, спали на топчанах вповалку, прижавшись друг к другу боками. Подушка, набитая соломой и колючее одеяло из сукна мамкину постель не напоминали ничем. Как там батя говорил: не вырастет воин под беличьим одеялом. Да, долго он еще беличьего одеяла не увидит. Это Святослав уже усвоил крепко. Глаза его стали слипаться, усталость все же брала свое.

Глава 12

Апрель 629 года. Окрестности Шалона-на-Соне. Бургундия

Король Хлотарь объезжал огромный лагерь, раскинувшийся на тысячи шагов. Армии двух королевств были здесь. Двух с половиной, если быть более точным. Аквитания, которая была частью Бургундии, пока осталась под его властью и тоже дала свои отряды. Войско нужно было срочно уводить отсюда, оно уже обобрало все окрестности дочиста. Диковатые васконы[24] ежились на холодном ветру. В их краях, в предгорьях Пиренеев, было куда теплее, чем здесь. Наемникам-саксам холод был нипочем. Они горланили свои песни у костров, где ели то, что отобрали у местных селян. Отряды франков привели старосты-центенарии[25], ставшие на время похода сотниками. Зажиточные хуторяне имели доброе оружие и даже железные шлемы. Впрочем, те, кто победнее, обходились кожаной шапкой, под которой волосы на макушке были собраны в хвост. Какая-никакая, а защита от удара. Все лучше, чем ничего.

Пришли отряды аквитанской знати, пришли тюринги, замирившись на время с сербами, с которыми резались почти безостановочно. Пришли алеманны из Эльзаса, которые были злы на нового короля за ту бойню, что он учинил над их братьями в Заюрских землях. Пришел и герцог Баварии Гарибальд, удивляя роскошью вооружения своей дружины и простых франков, и обоих королей. Хлотарь длинным задумчивым взглядом окинул его воинство, размышляя, сколько же денег в сундуках у его ненадежного вассала. Тысяча отборных баварских воинов была закована в доспех, все до единого имели шлемы, мечи и щиты. Ну, и копья — фрамеи, как без них. Они уже прошлись по землям Бургундии не без выгоды для себя, и обозы с награбленным добром пошли на восток, к границе Баварии. Короли франков давно смирились с тем, что собственная армия для их земель порой бывает страшнее, чем захватчики. Там, где проходила орда германцев, нечего было есть даже саранче.

Хлотарь был весьма немолод. Сорок пятый год пошел, как — никак. Борода его была седой, и длиннейшие волосы, спускающиеся до крупа коня, стали пегими, словно посыпанными солью. Он был еще крепок, но на охоту теперь ходил с опаской, добивая кабана копьем лишь тогда, когда его крепко брали в оборот рослые алаунты. И по утрам где-то за грудиной начинала сжимать сердце ледяная ладонь, да так сильно, что просыпался король в ледяном поту. Он никому не говорил об этом, даже жене Сихильде. Нельзя, чтобы о его слабости начали шептаться за спиной. Это плохо кончится. Немедленно герцоги франков, австразийские лейды и бургундские фароны поднимут головы. А про таких вот баваров, алеманнов и тюрингов и говорить нечего. Тут же отложатся, пользуясь смутой в королевстве. Да и чего бы не отложиться, вон какое оружие у вчерашних дикарей-язычников.

— Ингобад, ты посмотри, как Гарибальд дружину свою одел, — сквозь зубы сказал Хлотарь вернейшему из верных графов Нейстрии.

— Богатеет он от торговли с вендами, государь, — сплюнул Ингобад. — В золоте купается, говорят. Наживается на соли, словно он купец, а не герцог. У дружка своего Само научился. Люди рассказывают, тот и деньги в рост дает, словно иудей какой. Нехристи, одно слово. Что венды, что бавары.

— Да знаю я, — скривился Хлотарь, словно от зубной боли. — Все никак руки не дойдут до вендов этих. Купцы рассказывают, города у них богатейшие.

— Так, может, разобьем королька, и наведаемся туда? — с надеждой спросил Ингобад. — Ну, чтобы два раза армию не собирать.

— Может быть, может быть…, - задумчиво тянул Хлотарь, объезжая свое разномастное войско. — Не знаю, насколько этот поход затянется. Там же конница, лови их по всему югу.

— Государь, — гонец на взмыленной лошади к королю подскакал. — Гунны в дне пути. Они идут прямо на нас.

Хлотарь радостно ощерил зубы. Он и не рассчитывал на такую удачу.

Днем позже два войска выстроились друг напротив друга. Две тысячи конных всадников и почти в десять раз больше германцев и римлян. Давно, очень давно такая армия не приходила на эти земли. Ведь даже в те времена, когда беспощадно резались сыновья старого Хлотаря, а потом перехватили эстафету его невестки, Брунгильда и Фредегонда, эти земли не знали разорения и наслаждались спокойствием. Аквитания лежала в руинах, Нейстрию грабили самым жестоким образом, и даже заросшей густыми лесами Австразии очень крепко доставалось порой. Но Шалон-на-Соне и его пригороды процветали.

Хлотарь насмешливо смотрел на конницу врага. И это жуткие авары, которые держали в страхе половину мира? Бедно одетые всадники[26] на маленьких лохматых лошадках. Да только у него пять сотен тяжелой конницы, собранной из знати трех королевств. Он растопчет их и не заметит! А, вот и давно потерянный племянник!

Добрята, опустив на лицо полумаску, выехал из строя, прогарцевав перед франками на жеребце сказочной красоты. Он был закован в железо с ног до головы, а густые длинные волосы спускались почти до луки непривычно высокого седла. Сзади, по степному обычаю, был приторочен лук, который притягивал взгляды сильнее даже, чем его волосы. Не умели короли франков стрелять из лука, ведь и на охоте они пользовались одним лишь копьем. Недостойно воина разить противника издалека, словно трус. Бросок дротика и сшибка через два удара сердца. Так воевали франки, которые с разбега прыгали на древко застрявшего во вражеском щите ангона. Враг опускал щит, а ему в лицо уже летел топор, брошенный умелой рукой. Редко какое войско могло выдержать сокрушительный удар франкской пехоты. Но сегодня битва пошла совсем не так, как привыкли воевать германцы.

Добрята остановил коня напротив Хлотаря, вытащил меч и прокричал:

— Выходи, если ты не трус! Ты и я! Ну! Решим наш спор!

Хлотарь молчал. Выходить против более молодого и сильного противника он не собирался. Когда-то, в войне с саксами он рискнул, но сегодня он этого делать не станет. Слишком многое стоит на кону.

— Струсил? — Добрята потянул лук и зажал ладонью пять стрел.

Лейды короля закрыли Хлотаря и Дагоберта своими щитами. А Добрята пустил веером свои стрелы, а потом еще раз и еще. Плотно сбитая масса людей была отличной мишенью. Повалились на землю убитые, застонали раненые. А завороженные франки, застыв и открыв рот, смотрели, как с тихим шелестом летит смерть, выискивая тех, кто потерял сегодня милость богов. Добрята развернулся и поскакал к своему войску, которое потрясало оружием, видя, как лук любит их короля. Они радовались, как дети, пока не заревел рог, и сотники на левом фланге не заорали:

— Алхаа! Алхаа!

Всадники закружили привычную степную карусель, поливая пехоту смертоносным дождем. Франки скрипели зубами, укрываясь круглыми щитами. Раненых и убитых среди них было немного, как и на флангах, где стоял всякий нищий сброд, вооруженный кое-как. Впрочем, тут уже знали, с кем придется воевать, а потому щиты, сплетенные из лозы, были почти у всех. Хлотарь поднял руку и знать трех королевств, ударив пятками коней, припустила вперед. Тут многие еще не знали железных стремян и скакали, обходясь или вовсе без них, или упираясь ногами в веревочные петли, привязанные к седлу. Но, как бы то ни было, пять сотен воинов в доспехе и в шлемах, были грозной силой.

Как и следовало ожидать, авары на своих маленьких лошадках не выдержали удара тяжелой конницы и бросились бежать, стреляя по врагу, развернувшись назад. Франки погнались за кочевниками, потеряв из виду свою собственную пехоту. Они еще не были знакомы с любимым приемом всех степняков — ложное отступление и фланговый удар отборной конницы, закованной в железо. Ну, а пехота, потеряв из виду врага, сильно удивилась, почувствовав пятками дрожь земли. Странный звук шел откуда-то сзади. Воины повернулись и обомлели. Франки, алеманны, саксы и тюринги начали креститься и призывать своих богов. Они еще никогда не видели, как атакует тяжелая кавалерия Новгородского княжества. И только бавары, стоявшие на фланге, вели себя поразительно спокойно. Они подняли над головой какой-то флаг и пошли в сторону, выставив перед собой длиннейшие копья. Впрочем, странной коннице они были почему-то не нужны. Она ударила прямо в центр строя франков, разорвав его пополам.

В то же самое время. Константинополь

Вход василевса Ираклия в столицу был продуман до мелочей. Сам Великий Препозит несколько месяцев готовил это торжество, тщательно оттачивая каждую деталь будущего действа. Ведь в столицу возвращается монарх-воин, победитель, которым и должен быть римский император. Двадцать лет войны завершились победой. Горожане передавали друг другу вести из уст в уста. Ведь шахиншаха Хосрова расстреляли из лука, а перед казнью всех детей от обожаемой им жены Ширин умертвили на его глазах. Теперь в Персии смута, и знать тянет на себя одеяло власти. В Месопотамии, где отступающие персы разрушили все дамбы, погиб урожай. Все сельское хозяйство, основанное на поддержании в порядке каналов, берущих воду из великих рек, пришло в упадок. Слишком хрупка там была жизнь, жестко увязанная на подачу воды к каждому клочку земли. Сотни тысяч ни в чем не повинных людей погибли от голода, эпидемий или просто утонули, когда шла большая вода. Погиб не только урожай, погиб и скот. Даже глиняные лачуги бедняков смыло потоками воды, оставив несчастных людей без крыши над головой. Огромные территории, кормившие еще совсем недавно миллионы людей, превратились в болота. Благочестивые ромеи не могли сдержать слезы радости, слыша такие вести, и шли в церковь возблагодарить милосердного господа.

Жители столицы занимали места с ночи. Они, живущие от зрелища до зрелища, пропустить такое просто не могли. Ведь внукам своим рассказывать будут, как прямо перед ними проследовал сам василевс, одетый в золотую парчу и пурпур. Люди, день деньской зарабатывающие на жизнь кто торговлей, кто ремеслом зрелища считали своей привилегией, которая отличала их от презренных провинциалов. И чиновничий аппарат Империи, который долгими столетиями оттачивал мастерство ублажения плебса, и в этот раз смог удивить.

Золотые ворота распахнулись, и народ разразился приветственными криками. Чернь бесстыдно тыкала пальцами, орала и восторженно улюлюкала, когда блестящая процессия длинной разноцветной змеей вползла в город. Дворцовая стража в ярких туниках и плащах шла первой, за ней шествовали даны, своим диким варварским видом вызывавшие восторг и страх у простых обывателей. Сам Сигурд Ужас Авар, покрывший себя в той войне бессмертной славой, шел впереди, возвышаясь над толпой на целый локоть. Закованный в железо с головы до ног, он презрительно поглядывал на ромеев из-под маски, пугавшей непривычных людей торчащими клыками. Он был одет в шкуру медведя, искусно выделанную по приказу императрицы. Она мохнатым плащом падала на спину Сигурда, делая того просто огромным. Голова медведя венчала голову берсерка, да так, что, казалось, будто это его собственная голова и есть. Мастерам пришлось изрядно постараться, но результат того стоил. В толпе раздавались вопли ужаса, а люди особо впечатлительные крестились и в страхе отворачивались. Сигурд, увешанный золотыми цепями и браслетами, шел гордо. Все его немалое жалование и доля в добыче были выставлены напоказ перед взыскательной константинопольской публикой. Свой огромный топор он нес на плече, не чувствуя его веса. Все знали, что именно он охранял цезаря Ираклия-младшего, проводя ночи у его колыбели. И многие из знати, оценивая могучую фигуру, вздыхали, и погружались в глубокую задумчивость.

Хакон Кровавая Секира шел рядом с Сигурдом, и золота на нем было не меньше. Пять сотен данов-варангов, охранявших императорскую чету, взяли в кольцо колесницу императора, увидев которую, столичный плебс и вовсе сорвал себе глотки, вопя от восторга. Четыре слона тащили ее, а Август Ираклий стоял, гордо подняв голову, увенчанную расшитой камнями диадемой. Слонов потом отведут в Большой Цирк, где они будут потешать публику на играх, которые дадут в честь победы.

Процессия растянулась от Золотых ворот и почти до самой площади Августеон. Кого только не увидели в тот день жители Константинополя. Тут были и императорские рабы, несущие в руках тысячи блюд, заполненные серебром и золотом. Шли тут и разряженные персидские пленники из знатнейших родов. Они были лишены воинских поясов, и были связаны, словно беглые рабы. Их было много, очень много. Кто-то вымолит себе прощение и будет отпущен, кто-то заплатит за свою свободу немалый выкуп. А кто-то, особенно ненавистный, будет искалечен и сгниет в ссылке или на рудниках. Император не забыл, как были казнены его послы, посланные к шахиншаху Хосрову.

А вот императрица Мартина в триумфе участвовать не стала. Она взвесила все за и против, и осталась в тени великого мужа. Пусть он один искупается в лучах славы. Ей будет этого достаточно. Она слишком умна, чтобы еще и в этот день раздражать люто ненавидящий ее плебс. Ей вполне хватает той тени, в которой она может спрятаться от невзгод, как хватает и власти, которой у нее было предостаточно. И, пока простонародье наслаждалось празднествами, раздачей еды и скачками, она оставила своих детей на попечении нянек и стражников из варангов. У нее были дела поважнее, она принимала по одному верных ей людей, среди которых был и доместик Стефан.

— Я слышала, что Александр не стал привлекать тебя к своей новой затее в Галлии, — сказала она, когда прошли положенные приветствия и славословия ее красоте и мудрости.

— Да, кирия, — склонил голову Стефан. — Сиятельный патрикий, к моему прискорбию, считает, что скромные успехи вашего слуги умаляют его достоинство.

— Эпарх доложил мне, что торговля Константинополя находится в цветущем состоянии, — задумчиво ответила Мартина, — ремесленники благословляют новый торговый путь.

— Несомненно, госпожа, — подтвердил Стефан. — Они теперь получают куда больше заказов. Да и серебра приходит из тех земель огромное количество.

— Но мне поступают жалобы, — продолжила императрица, — что торговый дом архонта склавинов разоряет кое-кого из наших купцов. Ведь он не платит налог на торговлю, коммеркий, и ввозные пошлины не платит тоже. Это может создать проблемы.

— Кого волнуют вопли лавочников, кирия — хладнокровно ответил Стефан, — когда наши города во Фракии оживают. Сердика, Адрианополь, Филиппополь избавлены от набега склавинов. Дикари ушли на север и юг, а тех, кто не послушал, всадники угнали на поселение за Дунай. Разве это не чудо? Со времен императора Юстина на дорогах не было так спокойно. В те земли возвращаются крестьяне, и через несколько лет они тоже будут платить подати.

— Да, — усмехнулась Мартина. — Спокойствие наших дорог обеспечивают авары. Кто бы сказал мне об этом лет пять назад, я бы не поверила. Есть еще кое-что, Стефан. Куропалату Феодору доложили о твоих махинациях с землей и домами во время осады. Тебя обвиняют во всех грехах, чуть ли не в колдовстве и сговоре с врагом.

— Каган снял осаду, чтобы я мог заработать пару лишних золотых, кирия? — все так же хладнокровно ответил Стефан. — И он был так любезен, что потом дал отрезать себе голову! Тогда, может быть, мне вступить в сговор еще с кем-нибудь из врагов Империи? Обещаю, я постараюсь заработать совсем немного. Ровно столько, чтобы завистники захлебнулись слюной от зависти, и ни медным нуммием больше.

— Ну, ты и наглец все-таки, — расхохоталась Мартина. — Меня еще никто так не веселил. Я ведь сказала Феодору, что ты выкрутишься. Он давно порывается допросить тебя с пристрастием, его что-то беспокоит в тебе. Особенно тот спор на пятьдесят тысяч солидов. Ему кажется, что ты просто ловкий плут, и обвел его вокруг пальца. А, насколько я знаю брата императора, все, кто имеет наглость ему соврать, долго и вдумчиво беседуют с палачом.

— Так вот почему он играет со мной в шахматы! — задумался Стефан. — А я-то, наивный, думал…

— Он изучает тебя, — кивнула императрица. — И если всплывет еще что-нибудь…, -она пристально посмотрела на евнуха холодным змеиным взглядом. — Например, у тебя появятся деньги, происхождение которых трудно будут объяснить, или ты будешь замешан в какие-нибудь дела со склавинами… Тут даже мне будет нелегко тебя защитить. Ты оттоптал много ног, а у сосланных твоими стараниями Косьмы и Анастасия осталось немало родни и друзей. Помни об этом.

— Мне тоже доносят слухи, что под меня копают, и я боюсь, что это бросит тень на ваше царственное имя, — пристально посмотрел на госпожу Стефан. — Может быть, мне уехать из столицы на время, кирия?

— Конечно, — кивнула головой императрица. — Ты присоединишься к посольству, которое поедет к тюркам, к тем из них, которые прозываются хазарами. Как-никак, дочь императора обещана в жены племяннику их кагана. Ты уезжаешь через три недели, Стефан. Постарайся не умереть за это время, или того хуже, попасть на допрос к куропалату Феодору.

Глава 13

Днем позже. Апрель 629 года. Шалон-на-Соне. Бургундия

Шалон-на-Соне, жемчужина Бургундии, был окружен процветающими виллами и монастырями. Церкви богатели с каждым годом, а их владения прирастали пашнями, виноградниками и всякими промыслами. Виллы знати не уступали по богатству монастырям и часто после смерти владельца они отходили церкви по завещанию. Эти места не знали войны почти сотню лет, и плодороднейшие земли напоминали райский сад. Горожане тут были зажиточны, не чета какой-нибудь нищей Нейстрии или Тюрингии, глухому словенскому пограничью. Здесь до сегодняшнего дня жили спокойно, и только налоги были неизбежным привычным злом, точно так же как оспа, чума и заморозки весной, от которых облетали цветы на яблонях.

Город не ждал врага и был взят штурмом за час. Шалон попросту не был готов к обороне, да и оборонять его было почти некому. Когда армия короля Хлотаря разбежалась, рассеянная тяжелой конницей, жители остались один на один с гуннами, о которых они слышали только страшные сказки, рассказанные в далеком детстве. Стражников на стенах перестреляли из луков в мгновение ока, а городские ворота попросту разнесли топорами. Все это случилось так быстро, что несчастные горожане и понять-то ничего не успели, а по улицам уже поскакали жуткие раскосые всадники, которые с хохотом рубили и били булавами всех встречных. Они вламывались в дома, вытаскивая из них все ценное, а над городом разнесся женский плач, который слился в совершенно жуткий тоскливый вой, от которого волосы шевелились на голове.

Молодой король Хильдеберт вместе со своей охраной подскакал к бывшему дворцу Теодориха, своего отца. Теперь тут останавливался его далекий родственник, Хлотарь II, когда навещал Бургундию. И среди слуг, живших здесь, еще были живы те, кто кормил королевских детей грудью и подавал им еду.

— Убить здесь всех! — заревел король, а его охрана обнажила мечи и саксы, не думая оспаривать приказ. — Собаки живой чтобы тут не осталось!

Король и сам, словно бог войны Циу, прошел по комнатам старого дворца, не оставив в живых никого из тех, кто попался ему на пути. Его охрана из немногословных, крепких германцев, пугавших всех свинцовым взглядом матерых убийц, вторила ему. Через полчаса во дворце не осталось ни души. Даже собаку, что кормилась объедками на местной кухне, походя ткнули копьем, когда она зарычала на этих страшных людей, от которых разило тяжелым запахом свежей крови. Последнего из слуг король взял за ворот и приподнял, приблизив к себе его лицо. Ноги того едва касались пола босыми пальцами.

— Ты давно служишь тут? — выдохнул он ему в лицо.

Молодой паренек, у которого от ужаса тряслись побелевшие губы, только невразумительно мычал и смотрел на убийц и тела тех, с кем еще вчера сплетничал на кухне. Добрята встряхнул его так, что голова бедняги начала бессильно мотаться из стороны в сторону.

— Жить хочешь? — услышал слуга.

— Хочу! — прошептал он. — Третий год служу.

— Где остальные слуги? — спросил его Добрята.

— Так… это… на вилле же, за городом, — бессмысленно моргая глазами, ответил слуга. — На той, где покойный король Гунтрамн охотиться любил. Нас мало сейчас, его величество нечасто приезжает.

— Виттерих, — повернулся Добрята. — Возьми десяток парней и этого с собой, он дорогу покажет. Скачи на эту виллу. Всех слуг перебить, добро, какое приглянется, везите в лагерь.

— А с городом что будем делать? — поинтересовался гот, на лице которого засыхали капли чужой крови.

— Сожжем, — хищно улыбнулся Добрята, в жилах которого бушевал огонь. — Пусть вся Галлия знает, что будет с теми, кто закрывает передом мной ворота.

Он вышел на улицу, где воины хуни и мораванские полукровки, на время забывшие о том, как они ненавидят друг друга, с хохотом тащили из домов добро, насиловали женщин и поджигали дома.

— Не щадить никого! — орал Добрята, который скакал по городу и рубил горожан, который имели несчастье попасть ему на глаза. — Под нож бунтовщиков! Вся добыча ваша!

— Кху! Кху! — восторженно орали воины.

— Останови это, король! — епископ Дезидерий, босой и с крестом в руке, шел по улице, и никто не смел остановить его. Даже авары не любили убивать чужеземных шаманов. На лице старика была написана решимость и смирение. Наказание господне сошло на город, и он принял его, как подобает христианину.

— Вы мятежники, — выплюнул Добрята. — И вы будете наказаны.

— Ты так молод! — изумился епископ. Он даже забыл то, что хотел сказать, а на его лице отразилось понимание и ужас. — Святой Мартин, помилуй нас!

— Получи, старая сволочь! — Добрята махнул мечом, разрубив епископу ключицу.

— Проклинаю тебя, отродье Сатаны, — прошептал епископ, и упал, заливая темно-вишневой кровью сухую, словно камень, землю.

Добрята поскакал в лагерь, который разбили в монастыре, что стоял неподалеку от городских ворот. Туда тащили добычу, которую потом разделят по жребию. Туда же снесли горы оружия и доспехов, снятых с убитых франков. Там пленные римляне, которых нагнали из окрестных деревень, готовили пир, на который резали всю скотину, что была в округе. Тысячи всадников изрядно проголодались. Из монастырских подвалов выкатывали бочки с вином. Оттуда же тащили окорока, сало и связки лука. В огромных котлах варили мясо и каши, а воины черпали вино из бочонков, днище которых было безжалостно выломано топорами. Авары, привычные больше к кумысу, чем к вину, пили жадно, заливая вином грудь. Они черпали его кубками, мисками и даже шлемами, если поблизости не находилось ничего подходящего. Многие и падали тут же, упившись до потери сознания.

Добрята отрезал ножом большой кусок свинины и проглотил его, почти не жуя. Горячее, полусырое мясо он запил вином, влив в себя два кубка. В голове его зашумело и, поведя по двору взглядом, он углядел какую-то симпатичную бабенку, которая, обмирая от ужаса, таскала на стол снедь из монастырских подвалов.

— Ты! — ткнул в нее изрядно пьяный Добрята. — Пошли со мной! Сам король сейчас окажет тебе честь!

В то же самое время. Новгород. Словения

Конь князя шел по улицам города, осторожно переступая копытами. Тут, в непрерывной стройке легко можно было пораниться, наступив на какую-нибудь дрянь. Конь был умен, и не спешил. Впрочем, сегодня беспокоиться было нечего. Как только сошел снег, боярин Лют приказал всем, кто уже живет в столице, очистить улицы от грязи и мусора перед своими домами. Ну, а если в соседях у тебя только пустырь, не имеющий хозяина, то и его ты должен убрать дочиста. И даже траву на нем косить будешь, пока там новый хозяин не появится. Таково было распоряжение самого князя и никто из горожан оспорить его не смел. Не согласен — переезжай в посад, где селятся ремесленники и подмастерья. За счастье жить в Белом городе приходится платить, а потому слуги небедных, состоятельных, а то и вовсе неприлично богатых горожан вышли на улицы в один день. Поскольку была суббота (никто в городе, кроме князя не понимал значения этого слова), то и уборку тоже назвали субботником. Неожиданно, результат понравился всем. Оказывается, приятно видеть прямые, словно стрела улицы и однообразные фасады домов, выстроенные по ниточке. Да и чистота понравилась горожанам. Не как раньше, когда телега не могла проехать из-за брошенного какой-то деревенщиной бревна из лесов, окружавших недостроенные стены. Они и сейчас еще не были доведены до конца, но и каждого каменщика заставили убрать свой участок работы, стопив в печках ненужные ветки и жерди. Только лишь солнышко начало греть, как следует, на стены полезли мастера из Бургундии и из новой школы, что увечный мастер открыл. Полсотни крепких словенских парней, пришедших из ближних весей, обучил он за зиму. Да и читать кое-как их тоже там научили. Вчерашние лесовики карябали записки на кусках бересты, и поглядывали свысока на подсобников-соседей, такой премудрости не обученных. Бургундцы скрипели зубами от злости, но сделать ничего не могли. Приходилось терпеть конкурентов, благо, больше мастеров-каменщиков из франкских земель сюда не пускали, своих хватает.

— Смотри, Лют, хорошо-то как стало! — князь довольно разглядывал улицы, в которых все еще было множество проплешин на тех местах, где когда-нибудь построят дома. Он не спешил заселять город кем попало, и каждый участок выделял лично, не обращая внимания на злость дьяков, которым даже снилось, какие взятки они могли бы брать, распределяя столичную землю.

— И, правда, государь, — кивнул Лют, который не удивлялся уже ничему, слепо и беспрекословно исполняя волю князя. Он уже давно перестал сомневаться в его словах. — С грязью бы как-нибудь разобраться. Ведь по колено после дождя.

— Камнем замостим улицы, — ответил ему Само. — Только не сейчас. Сейчас не до того. Еще Братиславу построить нужно, Белград и пару крепостей в Карпатах.

— Где? — раскрыл рот Лют, который не смог удержаться от вопроса. — Чего мы там забыли-то? Там же горы и леса! Там и людей-то почти нет!

— Перевалы перекрыть нужно, — пояснил Само. — Иначе степь так и будет лезть сюда. Сметут нас, Лют. Представь, что будет, если еще какие-нибудь авары или болгары опять захотят пограбить. Тысяч пятьдесят всадников сдержим? Нет! А даже если и сдержим, то они разорят тут все подчистую. Крепостями по Дунаю и в горах закроем удобные для них пути. Только тогда уцелеть сможем. Земли у нас достаточно, нужно обустроить ту, что есть.

— Дорого встанет, княже, — почесал затылок Лют.

— Не дороже денег, — отрезал князь, когда они подъехали к главным и единственным городским воротам.

— Ох! Велес, помоги мне! — раскрыл вдруг рот боярин. — Да неужто получилось у Максима-кузнеца? А я и не верил!

Мат-перемат на нескольких языках во всех временах и культурах знаменовал собой кульминацию строительных работ и высший пик интеллектуального и физического напряжения человека труда. Десятки потных мужиков с помощью огромных блоков и воротов ладили на место решетку, которая будет запирать город во время осады. Ругань шла столь плотным потоком, что ее можно было резать ножом и мазать на хлеб вместо масла. Она была до того разнообразна и затейлива, что князь даже заслушался. Та смесь языков, которая превратилась в столичный диалект, словенский говор напоминала только слегка. Тут было полно германских, латинских и греческих слов, и все это породило крайне причудливые формы общения, которые, впрочем, владыка Григорий очень порицал в своих проповедях.

— Баллисты еще поставим на башнях, и пусть только сунутся, — хищно улыбнулся князь. Крепость по этим временам была совершенно неприступна.

— А сунутся разве? — осторожно спросил Лют. — Там вроде король этот новый, что из-за моря приехал, шороху навел. Чую я, им еще долго не до нас будет.

— Придут, Лют, — грустно выдохнул князь, — они обязательно придут. И поверь, нам очень тяжко придется. У нас населения в десять, а то и в пятнадцать раз меньше, чем у королей франков. Они не могут не прийти, у них другого выбора нет. Не сейчас придут, так потом. А мы готовы должны быть.

— Кстати, государь, тут Вышата пишет…

— Что там у него? — вскинулся Самослав, который давно ждал вестей из Гамбурга.

За месяц до этих событий. Гамбург

Небольшая крепость, выросшая в землях саксов за два лета, была ровно такой же, как и старый новгородский острог. Стены двести на двести шагов, четыре башни по углам и две у ворот. Стены стояли на валу, в который была насыпана земля изо рва, опоясывающего Гамбург. Город стал торговым форпостом в этих землях, откуда расходилась соль и столичные товары, а взамен приходил мех и награбленное в землях франков золото. Оружие тут продавалось первоклассное, и друзьям Вышаты, местного головы, обходилось совсем недорого. Стоило лишь сказать, что ты ярл Хескульд из норвежского фьорда Эустгуль, и собираешься в поход на Франкию, как цена тут же падала вдвое. Можно было и корабли в лизинг приобрести, поклявшись именами Тора, Одина и собственной жизнью вместо заключения длинных и запутанных договоров. Надо сказать, скандинавы не были идиотами, а потому покупку драккара в рассрочку под проценты поняли сразу и прониклись этой идеей всей душой. Особенно, когда один особенно умный вождь решил, что платить по долгам для такого серьезного парня, как он, унизительно, и умер, казненный «кровавым орлом». Соседние ярлы, которым заплатили за кару святотатца, получили в награду по драккару, нагруженному солью, а остальной флот был пригнан в Гамбург и снова выставлен на продажу. Строительство корабля в нищих землях Дании и Норвегии было делом крайне хлопотным. Один только парус, на который шли сотни фунтов бараньей шерсти, ткали чуть ли не год. Так разве не проще взять готовый корабль в долг под будущую добычу и пойти в поход прямо сейчас? Ответ был очевиден, и верфи на реке Влтава, что в землях чехов, работали в три смены. А словенская деревушка, что стояла на правом ее берегу, разрослась и превратилась в городок под названием Прага. Именно там стояли княжеские верфи и мануфактуры, где ткали паруса из шерсти, которую везли из аварских кочевий. Степняки получали за это чистое серебро в княжеской монете, и были весьма довольны. Выращивая скот, они зарабатывали куда больше, чем складывая головы в бесчисленных походах. Впрочем, и в датских землях находились умельцы, которые пытались строить такие же корабли, да только не выдерживали они конкуренции с товаром из Гамбурга, который был лучше и дешевле. Да еще и платить можно было за те драккары после того, как сходишь в поход. А посему даны строили лишь лодки для рыбаков, оставив мечту сотворить что-то более серьезное.

Мех, мед, воск, серебро и золото Вышата копил до осени, а потом грузил все это добро на княжьи насады, которые под охраной воинов шли на склады в Прагу, откуда расходились во все концы государства. Вышата, сидя на денежных потоках, разбогател неимоверно, но, будучи человеком дальновидным, смог умерить свои аппетиты. Вести из столицы, где обнаглевшие дьяки иногда шли добывать соль, отрезвили Гамбургского градоначальника. Он щипал понемногу и старался не выделяться богатством больше, чем мог себе позволить. Но, откровенно говоря, в подвале его терема были закопаны ларцы, полные золота и серебра, и это согревало душу вчерашнего нищего торговца из словенской деревушки. Ни внуки, ни правнуки его точно не умрут с голоду.

Недавно Вышата сходил в земли поморян, и теперь писал отчет самому князю, от усилия даже слегка взопрев. Он нечасто писал так много. Гонец в Новгород уйдет завтра. Паренек-обрин служил в Приказе Большого Дворца и прискакал сюда на двух конях. Теперь он терпеливо ждал, когда ему отдадут письмо, и бессовестно дрыхнул в людской. А когда этот гонец не спал, то уж непременно ел, изумляя стряпух Вышаты совершено нечеловеческим аппетитом. Его нужно было спровадить отсюда как можно быстрее, иначе зимой в Гамбурге наступит голод.

«Государь, — начал выводить буквицы Вышата, — по слову твоему сходил я в земли поморян. Земли те холодные и бедные. Люди там в лесах живут, и мало их очень. Сеют рожь, ловят рыбу и бьют зверя. Зверя разного в Поморье бесчисленно, не как у нас. Владыки местные заносчивы, глуповаты и к договорам неспособны. Чтобы в тех землях делать что-то, их нужно для начала войной смирить. Они все как один себя королями почитают, и между собой собачатся непрерывно. Прямо как в наших землях раньше. Я с одним из владык сдружился. Думается мне, понемногу добычу камня наладим. Но тут, княже, другое началось. Камень тот охочие люди добывать стали и мне на продажу несут. Я у двух братьев из земель ляхов-бобрян, где Гостун жупаном поставлен, здоровенный горшок того камня по сходной цене выкупил…»

Вышата задумался и посмотрел в потолок. Он произнес было:

— Заплатил им солью ценою сорок… Нет!.. пятьдесят рублей. Да нет же! — Он тут же поправился и написал:

«Шестьдесят рублей серебром им отдал в новгородской монете. Тот горшок моей печатью опечатан и с подателем этого письма передан. А за сим челом тебе бьет Вышата, голова города Гамбурга».

Вышата довольно сощурился, откинувшись на спинку кресла. Дело было беспроигрышное, потому что цен на тот камень и не знал никто, редкость ведь великая. Братьям он заплатил солью из излишков, накопленных на обвесе окрестных германцев. А шестьдесят рублей серебром — это ж почти семь коров купить можно! Нет, положительно, день был хорош.

Глава 14

Май 629 года. Бургундия

Добрята, в полном согласии с древним обычаем, объезжал свои владения. Короли франков не сидели на месте, кочуя со своей свитой по стране, словно аварский род. Они ели и пили за чужой счет, разбирали склоки знати и правили суд, лишь на зиму уходя на свои виллы, куда свозили загодя съестные припасы и вино. Так длилось уже не первую сотню лет, с тех самых времен, когда короли франков еще правили десятком хуторов, а было их, как блох на хромой собаке. Впрочем, великий Хлодвиг, прапрадед короля Хильдеберта, перебил всех мелких вождей, оставив Франкию своему потомству. А когда это потомство разрасталось, оно беспощадно резало друг друга, потому что по славным германским обычаям каждый сын имел равную долю в наследстве. Ведь бескрайняя Франкия, раскинувшаяся от Океана до глухих словенских лесов, была так мала, чтобы делить ее на всех!

И лишь король Хлотарь II немыслимыми ухищрениями собрал в одном кулаке земли предков, балансируя между могущественными силами, словно ярмарочный плясун на канате. Очень хрупка была его власть, а потому Бургундия отложилась от него после первого же поражения. Нейстрия и Австразия остались верны ему и Дагоберту, но взять реванш он сможет только через год, когда соберет новые армии.

Добрята, по совету ромеев, сидевших в его обозе, не стал идти дальше. Беспощадная резня, что он устроил в Шалоне, накрыла Галлию черным облаком ужаса. Не бывало тут еще такого. Грабеж и насилие — дело привычное. Но пустить под нож целый город, столицу своего отца! Такого варварства здесь никто не оценил, тем более, что богатейшие церкви и монастыри в его окрестностях тоже были ограблены всадниками подчистую, а священнослужители перебиты. Впрочем, для молодых и красивых монашек было сделано исключение, и они стали младшими женами в аварских родах, поселившихся на этих землях. Новый король казнил тех из бургундской знати, кто выступил против него, а также тех, на кого показали другие. Десятки аристократических родов были вырезаны под корень, а их места заняли жуткие люди с изуродованными головами. Остальные бургундские фароны поспешили припасть к ногам нового повелителя, гоня от себя подальше смутные догадки, висевшие в воздухе. Уж больно молод был король Хильдеберт. О таком шептались немногие из тех, кто еще помнил его отца Теодриха и остался в живых. Остальные же замолчали в страхе. Государь Хильдеберт не жаловал слуг отца, и казнил всех, кого смог поймать, объявив их предателями. На площадях во всех городах и селениях зачитывали имена уважаемых когда-то людей, объявляя их вне закона. Они должны быть убиты на месте, а за их головы объявили награду. Как в таких случаях и бывало, друзья внезапно переставали быть друзьями, слуги потеряли верность, и даже братья порой резали друг друга за золото, что платил новый король.

Город за городом объезжал Добрята, получая везде потоки податей, лести и самого низкого раболепия. Впрочем, он уже позабыл то, что говорил ему когда-то князь Самослав, и упивался своей властью, словно вином, позабыв об осторожности и теряя голову. Он читал страх в глазах подданных, он читал желание в глазах женщин, он читал задумчивость в глазах своих чиновников — ромеев, которые понимали все меньше и меньше из того, что же творил этот варвар. Их советы он отметал один за другим, пока, наконец, не состоялся последний разговор:

— Ваше величество, — почтительно сказал круглолицый евнух, которого он назначил камерарием, чиновником, отвечавшим за казну. — Денег остается все меньше. Пиры и подарки поглощают золото, словно сухой песок воду. Подати пока не могут возместить ваших трат.

— Я — король! — упрямо выдвинул челюсть Добрята. — Найди деньги, где хочешь, кастрат! Или убирайся назад в Константинополь!

— Конечно же, вы король, ваше величество, — терпеливо, словно ребенку, объяснял камерарий. — Но от этого денег больше не становится, поверьте мне. И если я уеду, то их станет у вас только меньше. Ведь вы изволили снизить подати вдвое. Чернь благословляет вас за вашу доброту, но казна почти пуста.

— Говори, — насупился Добрята, которому из всей королевской жизни больше всего нравились пиры и те моменты, когда он раздавал подарки своим новым подданным.

— Ваша власть — не в длинных волосах, ваше величество, — все так же терпеливо продолжил евнух. — Ваша власть — от Бога. Вот вы христианин, но когда вы в последний раз были у причастия? Когда исповедовались? Пока не все это понимают, но скоро, очень скоро начнется ропот. Вы истребили множество родов местной знати и отдали их земли язычникам аварам. Ваш магистр Виттерих собрал дружину в пятьсот мечей, и она тоже обходится весьма недешево. И слава господу, что новгородские наемники убрались, наконец, в свои земли. Они просто ненасытны!

— Всадники умирали за меня, — хмуро ответил Добрята. — И я приказал казнить предателей.

— Иногда нужно проявить милосердие, ваше величество, иначе вас будут считать тираном и убьют. Тираны редко доживают до старости. Хотите, я расскажу вам о деяниях императора Фоки, которого сверг наш благословенный Август. Вы идете тем же путем.

— Ты смеешь поучать меня? — лицо Добряты пошло красными пятнами. — Я король, а ты мой слуга. Забыл?

— Не забыл, ваше величество, — с каменным лицом ответил евнух. — Но мой долг слуги говорить правду, даже если она вам не нравится. Вам нужно стать хорошим христианином, принять местные обычаи и опереться на местную знать. Иначе вам конец.

— Что ты предлагаешь? — спросил Добрята, который нехотя сознавал его правоту. Князь Самослав говорил похожие вещи.

— Свадьба, мой король, — улыбнулся камерарий. — Женитесь на девице из самого знатного и богатого рода, и ее родня станет вашей опорой в этих землях. Вы можете назначить вашего тестя майордомом и жить, как подобает королю. Пиры, охота и война. Вы — великий воин, ваше величество, а короли Хлотарь и Дагоберт не забудут позорного поражения. Они придут снова, и это случится очень скоро.

— И у тебя уже есть невеста на примете, — уставил Добрята палец на камерария. — Верно?

— И не одна, ваше величество, — не стал ломаться тот. — Но я настоятельно рекомендую присмотреться к дочерям патриция[27] Флавиана. Это знатнейший род Бургундии… Из тех, что остался… Его предки были римскими сенаторами. Трое епископов приходятся ему близкой родней. Он должен был стать майордомом после смерти Варнахара, но король Хлотарь не стал никого назначать и правит Бургундией сам. Патриций весьма зол на него из-за этого. Он очень опытный и влиятельный человек, и его назначение только укрепит вашу власть в королевстве.

— А сколько у этого Флавиана дочерей? — спросил Добрята. — Красивые есть?

— У него две дочери, и я их никогда не видел, — ответил шокированный придворный. — Да разве это так важно, когда речь идет о власти?

— Тебе неважно, а мне с ней спать, — недовольно проворчал Добрята. — Ладно, уговорил, я согласен. Но возьму за себя самую красивую. Если они все уродины, ищи мне другого майордома.

— Конечно, ваше величество, — склонился камерарий. — Я немедленно все устрою. Вилла патриция Флавиана в двух днях пути. Я пошлю ему гонца, и он сочтет за честь принять вас.

Евнух не подвел. Дочерей патриция писаными красавицами никто еще не называл, но они были довольно миленькими, неглупыми и получили хорошее воспитание. До того хорошее, что Добрята даже заробел, смущенно разглядывая свои черные от грязи ногти. Он как-то и не задумывался раньше о таких мелочах и теперь сжимал ладони в кулаки, смущенно поглядывая на мягкие ухоженные руки девушек, которые улыбались ему с благожелательным интересом. Сестрам было пятнадцать и девятнадцать лет, и они уже приятно округлились в нужных местах, войдя в лучшую женскую пору.

Девчонки напомнили Добряте женщин Константинополя, но они были намного чище и проще, чем продуманные столичные стервы, скрывавшие свои черные души за шелком роскошных одеяний. Девушки понравились ему безумно, и он беспрестанно пялился на них, вгоняя сестер в густую краску. Они даже ели не так, как привык видеть Добрята, живя в кочевье и в словенских весях. Они аккуратно брали пальчиками кусок мяса из общего блюда, медленно прожевывали его, а потом макали испачканные руки в специальную чашу с водой, что стояла рядом. Видя это, Добрята даже перестал облизывать пальцы, хотя соус был весьма хорош. Для него не пожалели специй.

Сам патриций рассыпался в славословиях, которые навевали на Добряту немыслимую скуку. Он презирал пустые разговоры, как и все воины. Но, не отнять, будущий тесть оказался человеком неглупым и весьма сведущим в местных делах. Тем не менее, терпеть бесконечные словесные излияния Добрята больше не мог, и перешел к делу, как только закончился обед, а девушки ушли к себе.

— Патриций, — начал он. — Я король, а королю нужен наследник. У тебя есть две дочери. Отдашь их за меня?

— Которая из них вам понравилась, ваше величество? — хладнокровно спросил патриций, который прекрасно обо всем знал, и уже подарил камерарию тяжелый кошель золота за этот визит.

— Не смог выбрать, — честно признался Добрята. — Поэтому возьму за себя обеих.

— Как обеих? — совершенно растерялся патриций, и неприлично раскрыл в удивлении рот. — Хотя… Брат вашего деда, король Хариберт, был женат на сестрах… У вашего великого отца было три жены… Но он не венчался с ними…

— Это бабка не разрешала, ты же знаешь, — пожал плечами Добрята. — Ее уже нет, поэтому с одной я повенчаюсь точно. Пусть попы говорят, что угодно, но я признаю детей от обеих. Все будет по старому обычаю.

— Тогда… конечно…, - проблеял патриций, который гнал от себя дурацкие мысли о возрасте Хильдеберта. Он почему-то считал, что тот будет постарше. Но какое это имело значение, когда за его спиной стояла толпа лейдов, набранных из звероподобных германцев, и гунны, сокрушившие войско законного короля.

— Назначай свадьбу, — прервал его Добрята, — и не затягивай. Камерарий все устроит. А ты будешь моим майордомом. Твои внуки станут королями франков, Флавиан.

Месяцем позже. Новгород

— Ну, надо же! — несказанно удивился Самослав, читая донесение из Бургундии, которое привез ему гонец из Санса. Почтенный купец Приск, княжеский компаньон, прислал зятя Астульфа, до того вести были важны. В углу покоев сидел боярин Звонимир, который в разговор не вмешивался, и лишь внимательно слушал. — Сразу двоих! Силен!

— Молодой король свадьбу играть будет, — плотный бородатый франк, муж старшей дочери Приска, смотрел на Самослава прямо и открыто. — Двух дочерей патриция Флавиана за себя берет. А сам Флавиан майордомом Бургундии станет. Люди думают, что король так сделал, чтобы вторая дочь в другую семью не ушла. Ведь тогда еще родня появится, до золота жадная. Говорят, хитер молодой король не по годам.

— Тесть твой не пострадал в той войне? — спросил Само у гонца, который это все уже узнал из письма.

— Сначала воины из Нейстрии через наши места прошли, и всех до нитки ограбили, — поморщился тот. — Я с женой в городе отсиделся. А вот до тестевой виллы гунны добрались. Тесть вашей деревянной пластиной махал так, что чуть руки не отвалились. Но, хвала святому Мартину, он на моравских всадников нарвался. Те знак звезды знают, и грабить не стали. Даже охрану выставили. Соседям вот куда хуже пришлось. Мы бога благодарили, что деньги у вашей светлости храним. Уже по миру пошли бы.

— Что люди про нового короля говорят? — спросил гонца Само.

— Те, кто под аварский набег не попал, молятся за него, — хмыкнул франк, — он же подати вдвое снизил. Священники тоже за него горой стоят, он им землицы прирезал из той, что у казненных фаронов отобрал. Вроде как ярмарки собирается открывать, и поборы на дорогах отменил.

— То есть, он хороший король? — с веселым недоумением спросил его Само.

— Он король! — непонимающе посмотрел на него франк. — Он рода великого и в бою свое право отстоял. Значит, от самого господа власть ему дадена. Не нам судить его дела. Ежели казнил кого, значит, было за что. Хотя… опасаются люди. Язычники ему служат, нехристи поганые. Епископ Тетрик крестить их собрался, да они упираются пока что.

— Это ненадолго, — задумчиво махнул рукой князь. — До следующей весны все как один крещение примут, вот увидишь. Ладно, Астульф, не буду задерживать тебя. Прими от меня в подарок кошель за труды. И кувшинчик этот тоже возьми. У вас в Бургундии такого не найти. Сам владыка Григорий благословил его.

— Премного благодарен, ваша светлость, — не стал ломаться франк, который скакал сюда три недели, сбив задницу в кровь.

— И еще вот этот платок стряпухе Венеранде передай. Чистый шелк. Скажи, из самого Константинополя специально для нее везли.

— Это рабыне, что ли, передать? — раскрыл рот Астульф, глядя на платок так, словно это была ядовитая змея. — Старухе, которая на кухне у тестя работает?

— Ей самой, — усмехнулся в усы князь. — Скажи, Само привет свой шлет и помнит все ее колотушки до сих пор. И доброту ее тоже помнит.

— Передам, ваша светлость, — просипел удивленный донельзя франк, который в эти подробности посвящен не был. — Непременно передам.

Франк уже ушел, а князь повернулся к боярину Звонимиру, по ведомству которого проходила эта сложнейшая, многослойная операция, результатом которой и стало воцарение в Бургундии нового короля. Звонимиру было уже лет тридцать пять, и он давно не напоминал того простого улыбчивого парня, каким был когда-то. Он заматерел, а в глазах появилось то выражение, которое бывает у тех, кто решает людские судьбы. Впрочем, он мог и пошутить, и поулыбаться, и сплясать на свадьбе так, что все только диву давались. И он по-прежнему мог влезть человеку в душу, только делал это теперь куда искусней, чем раньше. Школа князя сказывалась.

— А ведь он, пожалуй, еще пару лет нам выиграет, — сказал князь после раздумий. — Что думаешь, Зван?

— Сам поражаюсь, княже, — развел руками тот. — И не думал я, что так удачно все сложится. Упрямый он невыносимо, и власть полюбил без меры. Не понимает пока, что власть как огонь. Не только греет, но и жжет больно.

— Может, взрослеть начал наш парнишка? — задумчиво сказал Самослав. — Или советника хорошего нашел. Удивительно, конечно. Если жена мальчика родит, то это весь расклад сил на Западе перевернет. Наследник рода Меровея, да еще и от знатной венчанной жены, а не от потаскухи подзаборной, как это обычно у королей франков водится, это же ого-го! Огромная сила в умелых руках.

— Слухи из Нейстрии доходят, государь, что король Хлотарь сдал сильно, — ответил Звонимир. — Постарел после того поражения сразу лет на десять. Волос седой весь и зубов уже половины нет. Как есть старик.

— А Дагоберт что? — полюбопытствовал князь. — Все так же охотится и бабам юбки задирает?

— За ум взялся, государь, — поморщился Зван. — Как епископ Арнульф в дальний монастырь ушел[28], так он в дела вникать начал. Весьма неглупый король оказался. Хочет большую ярмарку около Парижа открыть. Вот! — Зван протянул свиток.

— «Дагоберт, король франков… Леутону, Вульфиону, Раукону, графам, викариям, центенариям и остальным должностным лицам нашего государства… Желаем и постановляем во славу господа и славнейшего патрона нашего Дионисия открыть рынок [который должен быть]… в седьмые иды октября один раз в год и туда должны приезжать все купцы нашего королевства и из-за моря… по той дороге, которая ведет к Парижу у моста святого Мартина…Приказываем также, чтобы этот рынок продолжался четыре недели, туда могут прибыть купцы из Лангобардии или Испании, Прованса и других областей…», — прочитал Самослав.

— Да и, впрямь, не дурак, — удивленно протянул князь. — Быстро учится. Ну, так нам это даже на руку. Будем туда свои товары возить.

— А позволят? — поднял на него глаза Зван. — Что-то говорит мне, что станут палки в колеса вставлять. Не ко двору мы у франков, государь. Они точно знают, что это наши всадники им тогда у Шалона в спину ударили.

— А мы через Бургундию товар повезем, — усмехнулся Самослав. — У нас там теперь хорошие связи появились.

— Есть и плохие новости, государь, — сказал Звонимир. — Жупан Любуш исчез.

— Как исчез? Почему? — изумился князь.

— Там кое-какие ниточки к нему потянулись, — пояснил Зван. — Какие-то подозрительные у него дела с ромейскими купцами все это время были. Приходят купцы с обозом, а уходят на ладье, кожами закрытой. Ладья та из каких-то мелких притоков Моравы выплывала. А там, в тех местах, и нет ничего. Глушь несусветная. Торг ведь у реки, где острог Братиславы поставлен. Начали мы копать, а он и исчез. И не только он, но и сыновья, и их семьи. Как сквозь землю провалились.

— Найти! — князь пошел красными пятнами. — Найти его, чего бы это ни стоило!

Глава 15

Июль 629 года. Константинополь

Марк вскрыл небольшой железный ларец, запертый на хитрый замок. Он ждал, он так долго ждал этого дня! Солнечный камень, так любимый всеми богачами от Александрии до далекой Индии лежал перед ним медово-желтой горкой. Мозг купца заработал на полную мощь. Можно продать камень ювелирам и заработать втрое, а можно нанять этих же ювелиров, а изделия продать самому. Тогда и прибыль будет больше раз в десять. Товары из далекой Словении сейчас в моде, и столичные щеголи начали брить лица и отпускать длинные усы по тамошнему обычаю. Умудренные жизненным опытом мужи укоризненно качали головами, видя такое легкомыслие. Ведь сам василевс носит бороду, а они подражают какому-то варвару. Впрочем, умудренные мужи, когда были молоды, сами отращивали волосы и заплетали их в косы, перевитые золочеными лентами, повторяя в своих пристрастиях аварских всадников. Ведь меняются только детали, а люди всегда остаются прежними.

Торговый дом его светлости процветал. Три десятка постоялых дворов от Белграда до самого Константинополя, лавки на рынках и даже поставки баранов и зерна не облагались налогами. Налог этот, коммеркий, был страшным бичом всего торгового люда, а его отсутствие обогащало казну княжества. Впрочем, торговцы-ромеи разорялись, и слали делегацию за делегацией к самому куропалату, но тот, тщательно взвесив все за и против, не решался нарушить договоренность с архонтом склавинов. Слишком велика будет цена за такое вероломство. Варвары не потерпят этого, и Фракия, впервые за долгие годы зажившая обычной жизнью, вновь будет разорена дотла.

Марк вышел на улицу. Торговый район Елеферий, в котором он жил и работал, вплотную примыкал к гавани Феодосия и Бычьему форуму. Именно там продавали бессчетное количество скота, которое поедало население огромного города. Марк уже привык к толпам людей, которые вечно спорили, махали руками и божились напропалую, напоминая обезьян, которых привозили сюда на потеху толпе. Он полюбил местную кухню, в которой было множество блюд из мяса, рыбы и овощей, не всегда знакомых в землях франков. Только рыбный соус, гарум, Марк никогда не использовал. Местные партнеры настойчиво предлагали ему попробовать самые дорогие и изысканные сорта этой приправы, без которой тут за стол не садились, но он так и не решился. Он с великим трудом, подавляя тошноту, представлял, как его готовят из протухших на солнце потрохов рыбы, и отодвигал соус в сторону. Для него это было чересчур.

Марк свернул на улицу, где работали ювелиры. У него с собой было несколько камней. Не нужно показывать все сразу, это может обрушить цены. Он закажет несколько десятков изделий у разных мастеров, и большая часть из них поедет и поплывет во все концы Империи. Антиохия, Газа, Сидон, Иерусалим, Александрия, Карфаген… А там недалеко и арабские купцы из Мекки, которые караванами разнесут эти украшения по всей Аравии. А ведь есть еще Персия, в которой полно богатой знати, и отношения с которой были весьма неплохими. Новый шахиншах Кавад Шируйе ссориться с ромеями просто не мог, он едва держался на троне разоренной страны.

Ага, вот и первая лавка. Марк решительно вошел внутрь.

В то же самое время. Париж. Нейстрия

Король Хлотарь сидел на берегу реки, глядя на волны, мелкой рябью бегущие мимо. Свита стояла сзади, не смея побеспокоить государя, который в последнее время сильно сдал. Он словно угас, как догоревшая свеча, ничуть не напоминая того красавца и силача, которым был еще совсем недавно. Видя слабость короля, зашевелились герцоги франков, жадно разевая ненасытные глотки. Зашептались епископы, алчущие земель, обещанных королем Бургундии. Подняли голову тюринги и алеманны. Они не желали подчиняться тому, кто лишен воинской удачи. Старые боги, которым они поклонялись, даруют победу тем, кого любят. Для короля Хлотаря наступили не лучшие времена. Его франки по-прежнему были верны, но еще одно поражение, и они тоже начнут недовольно ворчать, не желая класть головы за такого вождя.

Париж, он же римская Лютеция, скучился за городскими стенами, опоясывающими остров Ситэ. Только так и смогли уберечься горожане от набегов гуннов, готов, франков и прочих племен. Все левобережье Сены лежало в руинах. Театры, бани, базилики и форумы были теперь лишь грудой камней, которые стали строительным материалом для ушлых монастырских арендаторов, нашедших свой кусок хлеба, вкалывая на богатейшие парижские обители. Святой Герман, архиепископ Парижа, лет сто назад получил эти земли в дар, и теперь это место так и называлось, Герман — на — лугах, или Сен-Жермен-де-Пре. С римских времен в Париже уцелело немногое. Парочка базилик да старинные термы, которые непритязательный король Хлодвиг превратил в свой дворец. Все равно в городе не было здания больше и нарядней, ведь Париж почти весь был выстроен из дерева. После «длинного дома», где родился завоеватель Галлии, это строение могло вызывать у него лишь восхищение и трепет. Хлодвиг полюбил Париж, и он проводил тут много времени, сделав его своей столицей.

Его правнук Хлотарь, напротив, ненавидел это место всей душой. Ведь он вырос здесь, волей дядюшки Гунтрамна, тогдашнего короля Бургундии, оторванный от родной матери на долгие годы. Они виделись украдкой, когда она, самая страшная и безжалостная женщина Франкии, украдкой приезжала сюда из Руана, владыкой которого и считался маленький король. Мама плакала, обнимая его. Ведь он у нее остался один, рожденный на склоне лет. Его отца, Хильперика, зарезали убийцы, подосланные теткой Брунгильдой, когда он был еще в колыбели, а все его братья и сестры умерли молодыми. Оспа, дизентерия, нож, меч, яд… Вот что стало причиной их смерти. Хлотарь остался один из десяти потомков своего отца. Он жил, чтобы отомстить за него, впитывая науку хитроумной и жестокой матери. Она никогда и никого не боялась, убивая своих врагов напоказ.

Король Австразии Сигиберт, муж Брунгильды, зарезан в день, когда победил его отца… Святой Претекстат, епископ Руана, зарезан в церкви во время службы, на глазах у прихожан… Король Хильдеберт II, сын Брунгильды, отравлен в собственном дворце вместе с женой… Мама была великой женщиной и шла напролом, не стесняясь в средствах. Хлотарь горько усмехнулся. Он, старый дурак, думал, что закончил ее дело, когда конь разметал по камням тело ненавистной тетушки Брунгильды. Ан, нет! Ее семя проросло наружу, сколько его ни топтали. Мать нашла бы выход из той ситуации, в которую он попал. А вот он не может. Силы закончились.

— Тебе придется довести это дело до конца, Дагоберт, — сказал он после долгого молчания сыну, стоявшему рядом. — Я уже не смогу.

— Ты о чем это, отец? — голос сына дрогнул. — Мы еще покажем этому засранцу в следующем году. Вот увидишь!

— Не увижу, — грустно усмехнулся Хлотарь. — Господь оставил меня без своей милости. Видно, мало я жертвовал на церковь. Надо будет щедро одарить храмы. Мы не выстоим против такой конницы, сын. А у нас самих ее слишком мало, да и какие всадники из франков! Смех один! Уж на что покойный король Сигиберт был великим воином, а и тот сидел у авар в плену, пока не заплатил выкуп. Расколотили его в пух и прах.

— Так что нам нужно сделать? — непонимающе посмотрел на него Дагоберт.

— Не нам, — криво усмехнулся старый король. — Тебе придется сделать кое-что… Именно тебе, сын. Твой брат Хариберт слишком мал и глуп. А я уже не смогу. Слушай…

— Всем отойти на пятьдесят шагов, — резко сказал Дагоберт, повернувшись к свите. — Я слушаю тебя, отец, и клянусь, что исполню твою волю.

В то же самое время. Окрестности Новгорода. Словения

Лесопилку поставили на реке Ильц, которая несла свои черные воды прямо к Новгороду, сливаясь там с разноцветными водами Дуная и Инна. Эта река брала начало прямо в огромном глухом бору, который и сейчас называют Баварским Лесом. Именно оттуда пойдут плотами бревна прямо к водяной мельнице, что встала в ее низовьях, почти у самого устья.

Вуйк давно забыл, когда спал дома. Дел было до глубокой ночи, и он рвал жилы из последних сил, чтобы поспеть к сроку. Мельница еще строилась, а лес из верховий Ильца понемногу уже пошел. Его шкурили и укладывали в огромные кучи, которые называли непривычным словенскому уху понятием «штабель». Сестренка Липка, взявшая на себя домашние дела, таскала ему еду в горшке, благо идти было всего ничего. Жили они, как все, в обычной землянке, где спали на топчане вповалку, укрываясь шкурами. Из жалования в пять рублей Вуйк тратил едва половину, а остальное клал в заветный горшок, закопанный в доме. Жили они по-прежнему скромно, только что братья и сестры есть стали от пуза, соловея от непривычной сытости. Да вот еще сестрам он по платку купил, да по платью, вызвав девчачьи охи-вздохи, после которых пришлось покупать на торгу гребни, ленты, разноцветные стеклянные бусы и браслеты, последний писк столичной моды. Липка, на которую раньше даже хромая собака брехать брезговала, стала получать знаки внимания от женихов, которые нутром почуяли перспективную невесту. Девушка расцвела на глазах, купаясь в лучах мужского внимания, и уже ничем не напоминала оборванную, вечно голодную замарашку, которой была еще совсем недавно. Найти хорошего парня ей хотелось безумно, но старший брат был неумолим. Сестра замуж пойдет через два года, и ни на день раньше. Слова князя запали ему в душу крепко. Свой дом в Белом Городе! Да за такое он костьми ляжет! А любимую сестру, которая младшим мать заменила, он абы за кого не отдаст! Да ни за что на свете! Он ей самого лучшего жениха найдет, и приданое такое даст, что все обзавидуются. Даже если после этого снова придется в землянке жить.

— Вуйко, братик, — погладила его по щеке сестра. — Ты совсем с лица спал. Может, отдохнешь немного? Тут и без тебя управятся. Ну, сам посмотри, людей сколько. Неужто ты сам должен бревна таскать?

— Да… — Вуйк обхватил руками заросшую густыми космами голову. — И впрямь, надо важными делами заняться. Скоро валы и шестерни привезут, их на место поставить надо. Ты чего это? — парень удивленно посмотрел на побледневшую сестру, которая испуганным взглядом уставилась куда-то ему за спину.

— Князь! — пискнула Липка, торопливо забирая порожний горшок. — Пойду я до дома! Боязно мне!

Конная кавалькада его светлости непривычных людей порой приводила в трепет. Десяток конной стражи в доспехе и несколько бояр на дорогущих конях. Шелковые ткани, сапоги тонкой кожи, золото на шеях и запястьях вводили родовичей в ступор. Они такого богатства за один раз и не видели никогда. Сам князь золота не носил, называя обилие украшений, которыми увешивал себя местный бомонд, странным словом «цыганщина». Впрочем, он в своих вкусах был почти одинок, и внезапно разбогатевшая знать, которая вся поголовно выросла в курных землянках, считала стиль «дорого-бохато» высшим шиком и красотой неимоверной. А князь? Ну, что князь! Он себе вообще все, что хочет, позволить может. Завтра голым на улицу выйдет, никто и слова не скажет. Поклонятся и дальше пойдут по своим делам. А тут, если на тебе золота меньше, чем на других, уважение в глазах людей потерять можно. Потому и росли ввысь собольи шапки, все ярче становились ткани одежд, все толще висли цепи на шеях, а на пальцах боярынь уже не хватало места для перстней. Золотой конец Новгорода работал в три смены, да и ювелиры Константинополя тоже благодарили Бога за варварские вкусы словенской знати. Князь давно уже плюнул на все эту нелепицу, называя собственную свиту бродячим цирком. Вроде бы обидно должно быть, но что такое бродячий цирк никто из бояр все равно не знал, а потому и не обижался.

— Здоров, Вуйк! — князь легко спрыгнул с коня, бросив поводья охране. — Пройдемся! Покажи мне тут все.

— Доброго дня, государь! — поклонился Вуйк, жутко стесняясь самодельных поршней на ногах и латаной рубахи из серого холста. Он уже мог купить себе вещи поприличнее, но работать на стройке, одетым в новое! Нет, такого Вуйк себе представить не мог никак.

— Цех уже закончен, княже, — начал свой рассказ Вуйк, катая на языке привычные еще с кузни слова. Да и новых слов он нахватался уже немало. — Склады для пиломатериала готовы позже будут, пока сушку строим. Думаю я, доску для нурманских драккаров начать делать. Пару лет дерево полежит, а потом под пилу его. Тогда не доска будет, а чистое золото.

— Далековато доску возить, — улыбчиво прищурился князь. — Да и свои плотники там есть. У них хочешь кусок хлеба отнять?

— Тогда пусть такая доска пойдет на те лодки, что по Дунаю ходят. И не поведется такая доска, и течь не даст. И много проще такой корабль сделать, чем неохватный дуб долбить. Ну, и корабль сделать можно гораздо больше, чем раньше.

— Хорошо, — серьезно кивнул князь. — Но ты еще для стройки доску будешь делать. На новые города много ее понадобится. Мыслимо ли, из толстого бревна две доски выходит, и целый день то бревно колоть нужно. Да и в Новгороде домов строится много. Пол и потолок из нее будем делать. Так что не волнуйся, на ближайшие лет сто работа у тебя будет.

— Да я не проживу столько, княже, — застеснялся Вуйк.

— Внуки твои проживут, — парировал князь. Помни, твоя доля детям перейдет. Когда стройку закончишь, у госпожи Любавы жалованную грамоту получишь, чтобы на веки вечные это твоей семье принадлежало.

— Ох, спасибо, княже, — задохнулся Вуйк. — И сестрам на приданое, значит, смогу скопить, и дом построить, и братьев в люди вывести.

— Кстати, — вспомнил что-то князь. — У тебя же деньги есть теперь. Учителя Леонтий и Ницетий школу открыли. Они детей небедных родителей будут всяким наукам учить, а не только письму и счету. История, философия, риторика. Тем, кто такую школу закончит, прямая дорога на самый верх будет. У тебя же братья подрастают, вот и отправь их туда учиться.

— А сколько такая школа стоит? — жадно спросил Вуйк.

— В месяц три рубля, — ответил князь, а лицо парня разочарованно вытянулось. Обучения двух братьев он не тянул никак, да и одного тяжело тащить будет. Это же ведь жизнь у остальных снова станет почти такой же, как тогда, когда он в кузне работал. Только немного сытнее.

— Первого числа месяца листопада обучение начнется, — князь на выражение лица Вуйка не обратил ни малейшего внимания. — Отдашь братьев в эту школу, а деньги потом из твоей доли вычтем.

— А…? — раскрыл в изумлении рот Вуйк.

— К госпоже Любаве подойдешь, она все устроит. Понял?

— Понял, — рот парня закрылся намертво.

— Когда первая доска будет? — жестко спросил князь.

— Как листья облетят, княже! Всеми богами клянусь! — с горячностью ответил Вуйк.

— Как листья опадут, снова меня жди, — князь вскочил на коня. — Бывай!

— До свидания, ваша светлость, — только и смог сказать Вуйк, который застыл столбом, с трудом переваривая услышанное.

А княжеская кавалькада, взбивая пыль, уже ускакала к Новгороду. Глава Ремесленного Приказа Николай, который скакал рядом с князем, осмелился спросить.

— Да что в этом парне такого, ваша светлость, что вы его благодеяниями с ног до головы засыпали? Вы и так его из грязи вытащили, так теперь еще и братьев его на учебу устраиваете.

— Ты так и не понял ничего, Николай, — повернулся к нему князь. — Мне это не стоит ничего, а он теперь напополам порвется и доску мне до холодов даст. А что насчет благодеяний, так для нужного человека мне ничего не жалко. Себя хоть вспомни пять лет назад. Ты же в Новгород в одних портках пришел, да и те дырявые были. Я нужному человеку не то, что братьев в школу отправлю, я ему свет в квартире оплачу. Понял?

— Конечно, понял, княже, — невольно сглотнул слюну Николай. — Свет в квартире, безусловно! Вне всякого сомнения…

Николай отстал, погрузившись в глубокую задумчивость. Он давно уже жил здесь, хорошо понимал язык и говорил почти без акцента. Его голова чуть не лопнула от бешеной работы мысли. Глава Ремесленного Приказа, покачиваясь под мерную рысь коня, бормотал про себя:

— Квартира? Что такое квартира? Никогда ни про какую квартиру не слышал. Может, quartus, четверть? Но тогда четверть чего? Ничего не понимаю! Платить за свет? Да кто вообще платит за свет? Никто за него не платит, нам его милостивый господь с небес бесплатно посылает. Неужели его светлость хочет новый налог ввести? Спаси нас святой Мартин от такой напасти! Надо с боярином Збыславом пошептаться, чтоб отговорил князя. Мыслимо ли дело, деньги за свет брать! Так ведь и на вилы поднять могут.

Глава 16

Конец августа 629 года. Барсилия. г. Беленджер. В настоящее время Кизилюртовский район Дагестана

Захваченный тюркютами главный город народа баланджар уже полсотни лет жил мирной жизнью, управляясь сахибом из местной знати. Каганы из рода Ашина, потомки волчицы и принца из народа хунну, держали в кулаке земли от монгольских степей до самого Крыма. Они стремительным броском покорили всю Великую Степь, пройдя половину Евразии всего за десять лет. На то было две причины — ненависть и жадность. Ненависть к своим бывшим хозяевам, жужаням, которые ускользнули от них за Карпатские горы, где их узнали под именем авар, и ненасытная жадность к золоту, которое они хотели выручить, собирая пошлины за проход купеческих караванов. Каганат тюрок поначалу просто купался в шелке. Его было столько, что ханы завешивали им свои юрты, дарили воинам, пытались продавать, но его все равно было много. Вечно воюющие между собой китайские царства платили шелком дань, и вся жизнь гигантской кочевой империи крутилась вокруг этой драгоценной ткани. Каганы покупали за шелк верность своих воинов и вождей мелких племен. Как только шелка поступало меньше, чем обычно, среди тюрок тут же начинались неурядицы, которые, в конце концов, раскололи государство на две части. А теперь китайцы и вовсе перестали платить дань, обрушив хрупкую экономику каганата. Даже сейчас, когда правитель Запада был еще на пике своего могущества, окраины уже начали поднимать головы. А вот у Восточного царства дела шли гораздо хуже. Новые, хищные императоры династии Тан громили его раз за разом. Восточному каганату тюрок оставалось жить меньше двух лет, и это в корне изменит торговлю Великой Степи. Коалиция Восточный каганат — Персия будет разгромлена, а вот ее антагонист Империя ромеев — Западный каганат — Китай резко усилится. Иран, который блокировал поставки товаров через свои земли, разгромлен, и теперь есть шанс вновь восстановить караванную торговлю, как в старые добрые времена. Без караванной торговли обойтись было совершенно невозможно, ведь только в Персии делали ту самую, неимоверно дорогую краску для бровей, которой пользовались жены и наложницы Сына Неба. Император Тайцзун, чтобы сократить расходы, отправил домой три тысячи девушек из своего гарема, но их все еще оставалось очень и очень много. И все они хотели красить свои брови, и непременно краской из Персии. Так что без караванных путей было никак. Тем же путем в Китай шел жемчуг с острова Бахрейн и кораллы из Красного моря, заставляя купцов пересекать безводные пустыни, бесплодные горы и земли хищных племен.

А вот посольство василевса Ираклия, которое сопровождал немалый отряд конницы, хищным племенам было не по зубам. Иберы[29] после резни, устроенной в их столице хазарами, сидели тише воды, ниже травы. Кавказская Албания[30] тоже была разорена кочевниками до самых Железных ворот. А уж про персов и говорить было нечего. Они теперь и подумать не могли, чтобы напасть на сильный отряд ромеев. Уж слишком слабы они стали.

Равнины на западном побережье Каспия были раем для хазарских табунов. Именно тут, севернее Дербента, и кочевал народ хазар, который постепенно набирал силу, пока сила тюрок таяла, словно снег под весенним солнышком. Хазарские племена подчинялись самому кагану Тон-ябху и его племяннику Бури-шаду, который был поставлен наместником в этих местах. Именно за него и должна была пойти замуж дочь императора Евдокия Епифания, и отборный отряд тюрок встретил их в нескольких днях пути от кочевья наместника.

Ковыль степной Барсилии раскинулся травяным ковром от самого моря до Кавказских гор. Там уже начиналась Барсилия горная, где жило множество больших, мелких и мельчайших племен, говоривших на разных языках. Жаркий зной степи был привычен кочевникам точно также, как лютая зимняя стужа, когда в жестокий буран такой всадник выходил из теплой юрты, чтобы не дать разбежаться стадам, дуреющим от острого снега, летящего в глаза.

Патрикий Андрей, который в свое время сватал молодую госпожу, снова возглавлял посольство. И он тоже, подобно многим другим, с опасением относился к неведомо откуда выскочившему евнуху, обласканному самой императрицей. Стефану даже поговорить было особенно не с кем, кроме, пожалуй, Сигурда, которого послали с десятком варангов, чтобы поразить степняков его видом в самое сердце. Огромный дан, который был прост, как ребенок, жутко гордился и нарядным плащом из шкуры, и обилием золота, которым был увешан, и тем неподдельным ужасом, что он внушал окружающим.

— Смотри, Стефан, стремена какие, — ткнул Сигурд в разряженных тюрок, скакавших вместе с отрядом. Дан ехал на самом большом коне, что смогли сыскать во всей Империи, и он отдал за него немало золота. За годы войны Сигурд уже порядочно освоился в седле и, если не воевал конным, то уж провести в седле несколько недель мог без проблем.

— Что не так со стременами? — лениво ответил евнух, которого уже доконала местная жара. В Константинополе, овеваемом морским ветерком, было в это время куда прохладнее. Тут же до моря было ехать еще пару дней.

— Низкие стремена, — пояснил Сигурд, который повязал голову платком и частенько поливал ее из фляжки. Жара не нравилась и ему, северянину. — У конных стрелков стремена высокие, ноги поджаты. Они так толчки от скачки скрадывают, чтобы стрелять точнее. А у этих ноги почти прямые. Они с седла рубят, в стремена упираясь, или длинным копьем работают. Знатных воинов нам на встречу прислали, не иначе. Тех, кто в тяжелом доспехе воюет. У простого пастуха столько денег ни в жизнь не будет.

— Ишь ты, — Стефан присмотрелся к всадникам внимательней.

Тюрки были сильно похожи на авар, только шапки на голове, опушенные мехом и обшитые железными пластинами, выглядели довольно непривычно. Длинные кафтаны до середины голени, запахнутые направо, мягкие сапоги из кожи и наборные пояса, украшенные серебряными бляхами, так были одеты все тюрки. Похожими бляхами украшали и конскую сбрую.

— Если такой всадник через толпу в Константинополе проедет, у него ни одной бляхи не останется, — сказал Стефан после вдумчивого осмотра.

— Такой вору вмиг руку отрубит, — засомневался Сигурд. — Хотя да! В столице даже я опасаюсь в дальние районы в золоте ходить. Того и гляди ножом в спину пырнут. Ушлый там народец, в столице вашей.

— Чернь везде одинакова, — пожал плечами Стефан. — Она хочет лишь бездельничать, получать бесплатно хлеб и пялиться на скачки, что проводят на ипподроме.

— В наших землях не сильно побездельничаешь, — хмыкнул Сигурд. — Либо работай, либо воюй, иначе с голоду подохнешь. Кормить бесплатно тебя точно никто не станет. А про скачки там никто и слыхом не слыхал.

— Дикие у вас там люди, и земли бедные, — ответил ему Стефан. — Хотя, слышал я, твой отец Руан разграбил. Он теперь самый знаменитый ярл в северных землях. И уж точно, самый богатый.

— Ах, ты ж! — восхитился Сигурд. — Неужто, он Руан взял? Во дает, старый пень! Самый знаменитый ярл? Правда?

— Богом клянусь, — кивнул Стефан. — Мне купцы рассказали.

— Я новую вису сочинил, — сказал вдруг Сигурд на радостях. — Хочешь послушать?

— Нет!!! — в ужасе ответил Стефан, отчетливо понимая, что его ответ здесь никого не интересует. Дан уже настроился, а значит, прослушивания его очередного шедевра избежать было невозможно. Он смертельно обидится.

— Ну, тогда слушай! — не обманул его ожиданий Сигурд. — Виса в честь моего отца, но там и про тебя немного будет.

В дальние земли шел я

Солнцем жгучим палимый

С другом моим Стефаном

Он неплохой человек

Хоть яйца свои потерял…

Стефан смирился с неизбежным. Сигурд сегодня был в ударе, а потому эта пытка могла продолжаться бесконечно, в отличие от их пути. Кочевье Бури-шада было всего в дне пути.

Шатер степного хана по убранству поспорил бы с иным дворцом. Да и размеры его не уступали хорошему дому. Дом Стефана, например, был куда меньше. Толстый войлок шатра был изнутри завешан разноцветными шелковыми тканями, а полы устелены пестрыми коврами, которыми Персия славилась с незапамятных времен. Тут и там стояли высокие сосуды из бронзы, вазы, комоды, сундуки и прочая мебель, награбленная в бесчисленных походах. Броское великолепие скорее резало глаз, чем восхищало, ибо не имело ни вкуса, ни системы, так как вещи совершенно не сочетались между собой. Нефритовая статуэтка из Китая могла стоять рядом с грубым деревянным сундуком, все достоинства которого заключались в его содержимом. Он был полон золота во всех видах, чем не преминул похвастаться шад[31], когда прошли положенные приветствия и торжественный обед. Трапеза, по славным степным обычаям состояла из баранины, зелени и лепешек. Сам наместник, плотный мужчина лет сорока, сидел во главе стола, милостиво одаряя ромеев лучшими кусками мяса. Судя по куску бараньей головы, который стоически пережевывал патрикий, их тут сильно уважали.

— Ты приехал обсудить мою будущую свадьбу? — спросил шад, когда посольство, наконец, от славословий перешло к делу.

— Да, сиятельный, — коротко поклонился патрикий. — Госпожа должна иметь свой дворец. Она не может жить, словно простая крестьянка, ведь она дочь самого императора.

— Тут у нас с дворцами тяжело, — шад почесал бритую голову, с затылка которой свисала длинная косица. — Тут степь, понимаешь ли. В Дербенте разве что дом какой поискать… Персидский наместник сбежал, и любезно оставил свое жилище. Только, патрикий, не по обычаю это. Я сегодня тут, а завтра воюю где-нибудь в Ордосе[32] с табгачами, этими шакалами, или веду всадников через отроги Тянь-шаня. Жизнь воина, она такая, а место жены рядом с мужем.

— Но молодая госпожа не может жить в кочевье, — возмущенно задохнулся патрикий Андрей, который имел довольно жесткие установки. Самое главное — соблюсти достоинство дочери повелителя мира. Оно превыше всего. Евдокия Епифания, старшая дочь императора, должна жить так, как подобает царице. У нее должен быть свой дворец, штат слуг и ежегодное содержание. Если дочь государя будет жить в кибитке, словно грязнуля-кочевница, это станет просто немыслимым позором. Карьера патрикия после такого посольства уж точно будет закончена навсегда. Государыня Мартина, которая провела в походных шатрах и чужих домах несколько лет, до сих пор вспоминала об этом периоде своей жизни с содроганием. Патрикий снова повторил растерянно. — Она не может…

— Может! И будет! — отмел возражения степняк. — Никуда твоя молодая ханша не денется. Или ты считаешь, что оставлю свою бабу одну, а сам уйду в поход на пару лет? Не дождешься, ромей.

Растерянное молчание повисло в юрте. Послы уткнулись в блюда с мясом, запихивая его в себя с аппетитом, которого совершенно не ощущали. Они просто хотели занять себя хоть чем-то, лишь бы не поднимать глаза на варвара, диктующего условия владыке мира. Варвара, по слову которого сорок тысяч воинов в один миг оседлают своих коней.

— Веришь ли ты в суд богов, великий хан? — в юрте, тишина которой не нарушалась даже гудением мухи, негромкий голос Стефана прозвучал, как гром среди ясного неба.

— Чего? — Бури-шад с брезгливым недоумением посмотрел на говорившего. — Ты это о чем, ромей?

— Веришь ли ты в суд богов, великий хан? — повторил Стефан. — Веришь ли ты, что они даруют победу лишь тому, кого любят?

— Ха! — воскликнул шад. — Да это известно даже ребенку. Любой человек степи знает, что это так!

— У тебя хорошие псы, великий хан, — продолжил Стефан.

— Самые лучшие! — с гордостью заметил Бури-шад. — Мои рабы аланы прислали в подарок лучших боевых псов. Они натасканы на людей! Эти собаки идут в бой, словно настоящие воины!

— Может ли безоружный человек, не имеющий даже ножа, победить твоего пса?

— Никогда! — отрезал шад. — Это невозможно! Один пес разорвет человека в клочья, а два пса остановят бегущего тура.

— Предлагаю тебе божий суд, великий хан, — продолжил Стефан. — Если безоружный человек победит двух твоих псов, то госпожа будет жить в своем дворце, у нее будет подобающее число служанок и стражи. Она станет старшей из твоих жен. И только ее сын наследует титул!

— Так мы не договаривались, — нахмурился шад.

— Разве ты боишься проиграть? — подначил его Стефан. — Ведь твои собаки непобедимы! Это так?

— Так! — хлопнул в ладоши Бури- шад. — Суд богов состоится завтра на рассвете! И если твоего человека загрызут мои псы, то ты, нахальный кастрат, будешь собирать кизяк в моем кочевье, пока не подохнешь. Я сказал!

Обед закончился, а патрикий Андрей и его свита смотрели на Стефана с нескрываемым ужасом. Они уже слышали, что у этого парня мозги набекрень, но они-то здесь при чем? Если ставка этого ненормального не сыграет, то все, кто имел отношение к этой безумной истории, будут проклинать тот день и час, когда родились на свет.

А Стефан спокойно вышел на улицу, чтобы найти Сигурда. Это оказалось совсем просто, ведь его храп можно было услышать за сотню шагов. Доместик попытался растолкать его. Это была непростая процедура, которая требовала немалой ловкости, потому что нужно было вовремя отпрыгнуть. Если Сигурд окажется не в духе, то можно лишиться передних зубов. Прецеденты уже бывали. Но сегодня — счастливый день, и огромный дан всего лишь вопросительно открыл один глаз.

— Чего тебе? — недовольно спросил он. — Мне снилась баба с огромными сиськами, и я уже почти залез на нее. А ты все испортил!

— Подраться хочешь? — деловито спросил Стефан.

— Можно, — оживился дан. — А с кем?

— С двумя боевыми аланскими псами, — любезно пояснил доместик.

— С ума сошел? — поразился Сигурд. — Они же кусаются. Знаешь, как это больно?

— Десять солидов, — терпеливо проговорил Стефан.

— Где эти шавки? — поднялся на локте Сигурд, а потом снова прилег. — Нет! Ты мой друг, я не могу с тебя деньги брать. Не по-мужски это.

— Давай, ты убьешь этих собак бесплатно, — все также терпеливо продолжил Стефан, — а потом я тебе, как другу, подарю десять солидов.

— Давай! — просветлел лицом Сигурд, который пришел в восторг от такого элегантного решения столь щекотливого вопроса. — Пойду только копье возьму. Алаунты — опасные твари.

— Понимаешь, дружище, их надо голыми руками убить, — развел руками Стефан. — Сам местный правитель не верит, что ты можешь это сделать. Говорит, тебе слабо.

— Давай ты, как друг, подаришь мне пятнадцать солидов, а я совершенно бесплатно убью этих двух собак. А? — напрягся в умственном усилии Сигурд. — Они же меня изгрызут всего.

— Давай! — протянул руку Стефан. — Бой будет на рассвете.

Солнце первыми лучами тронуло ханское кочевье, а у шатра Бури-шада собрались сотни людей. Тут, в степи, с развлечениями было довольно сложно. Кроме войны и охоты не было и вовсе ничего. Мужчины из всех ближних стоянок прискакали сюда, чтобы насладиться неслыханным зрелищем. Ханских псов тут знали, и в победу чужака никто всерьез не верил.

— Ставлю пятнадцать золотых против цепи на твоей шее, что собаки хана проиграют! — Стефан подошел к одному из воинов, шелковый халат и украшения из золота на котором указывали на высокую платежеспособность. Цепь на шее, толщиной в палец, тянула солидов на сорок, а то и на все пятьдесят. — А еще, если я проиграю, то напою тебя допьяна вином, которого ты никогда не пробовал! — добил его Стефан. — А, плевать! Если я выиграю, то все равно напою тебя допьяна! Ты ничего не теряешь, батыр!

— По рукам! — азартно ответил воин, глаза которого блеснули при слове «вино».

Сигурд, который вышел в круг, вызвал восхищенное перешептывание толпы. Кочевники были существенно мельче данов, хоть и были невероятно сильны и выносливы. Сигурд надел рубаху, рукава которой плотно обмотал тряпками. Сверху он нацепил любимый плащ из медвежьей шкуры, который скреплялся массивной фибулой. Ноги, впрочем, он обмотал тоже. Условиями поединка это никак не запрещалось.

— Где вы взяли этого парня? — раскрыл в удивлении рот Бури-шад. — Это живой человек или демон?

— Это человек, сиятельный, — почтительно сказал патрикий. — Это воин императорской гвардии. Он охраняет самого василевса и его царственную супругу.

— Начинайте! — крикнул Бури — шад, подняв правую руку.

Псы были необыкновенно хороши. Их короткие морды скорее напоминали медвежьи, да и силой укуса они могли поспорить с хозяином северных лесов. Именно в Кавказских предгорьях, у алан, вывели когда-то давно эту породу, которая разошлась от Персии до побережья Атлантики. Эти псы охраняли стада, с ними охотились, с ним даже воевали. И как раз эти два алаунта были обучены идти в бой вместе с воинами, чтобы в длинном прыжке снести на землю закованного в броню всадника, или искалечить его коня. Два кобеля весом в полторы сотни фунтов смотрели на человека презрительно, словно на кусок мяса. Смотрели так, словно все уже было предрешено.

Сигурд же смотрел на псов с немалой опаской. Его глаза шарили по сторонам, а сам он прикидывал, как бы расправиться с ними поодиночке. Осилить сразу двух псов, натасканных на человечью кровь, будет ой как не просто. Собаки охотничьи, значит, скорее всего, они сначала захотят обездвижить его. Он именно на это и рассчитывал, заматывая тряпками руки и ноги. Даже его бычьей силы может не хватить, если он даст слабину, и один из псов доберется до горла или порвет жилу на ноге. Тогда верный конец, за считанные минуты истечешь кровью.

— Ха! — хлопнул в ладони хан, и псари спустили собак с поводка.

Две серых мохнатых стрелы бросились на дана, который с проворством, непостижимым для такой туши, упорхнул вправо. Собаки, взявшие разгон, остановились и бросились на жертву снова. Но следующий их бросок был куда медленней, и одна из них чуть приотстала, прикрытая телом другой. Первый пес вцепился в голень Сигурда, пытаясь через слои ткани добраться до мяса.

— Раздери тебя Хель! — заорал Сигурд, потому что у пса это получилось. Его стон напоминал рык раненого зверя.

Второй пес в прыжке сомкнул зубы на левом предплечье воина, отчего тот застонал еще сильнее. Степняки заорали в восторге. Пришлый великан схвачен собаками, словно кабан-секач. Они истреплют его, повалят на землю и разорвут горло, напившись горячей крови. Истинным чудом было то, что огромный дан все еще стоял на ногах. Как только он упадет, ему конец. Это здесь понимали все, особенно воин с толстой цепью на шее и неуемной тягой к выпивке.

— Давай! — орал он, срывая горло. — Рви его!

Правая рука Сигурда была свободна, и он огромной ладонью сдавил шею алаунта, грызущего его предплечье. Сдавил так, что хрустнул хрящ собачьего горла. Пес выкатил глаза и попробовал отпустить жертву, ставшую внезапно охотником, но было поздно. Его могучая шея смялась под рукой человека, словно шейка цыпленка, и тело пса было отброшено в сторону, как мусор. Второй пес, с упоением рвавший ногу Сигурда, умер еще быстрее, и дан, из ноги которого хлестала кровь, встал перед Бури-шадом, держа тела мертвых собак на вытянутых руках. Сигурд держал огромных псов легко, словно это были тушки убитых зайцев, но от потери крови его ощутимо покачивало. Степняки потрясенно замолчали, а потом заорали в восторге. Боги сегодня были на стороне ромеев.

Стефан менял повязки на ноге Сигурда. Багровая опухоль уже спала, а лихорадка приходила все реже, возвращая силы двужильному дану. Доместик обмывал Сигурда прохладной водой и поил, когда того трясло в горячке. Сейчас тот спал крепким сном, а значит, должен был скоро поправиться. Все императорское посольство не смело тронуться в путь, пока Сигурд Эйнарссон, Ужас Авар, снова не встанет на ноги.

— Ты зачем в такие споры влезаешь? — открыл, наконец, глаза Сигурд. — Я, дружище, без претензий, я же сам согласился. Пятнадцать солидов — хорошие деньги. Но ты ведь слабак, ты же в кочевье и года не протянешь.

— Понимаешь, — вздохнул Стефан. — У меня выбора не было. Один очень важный человек до сих пор сомневается, что я могу делать безумные ставки. Надо было его разубедить.

— Понятно! А я, пока валялся, новую вису сочинил, — стеснительно сказал Сигурд. — Послушаешь?

— Конечно, дружище, — вздохнул Стефан. — Куда же я денусь! Я теперь до конца своих дней готов твои висы слушать. Начинай!

Глава 17

В то же время. Массилия (в настоящее время — Марсель). Бургундия

Новая столица Бургундии наилучшим образом отражала предпочтения нового короля. Ведь Массилия была портовым городом, связующим звеном всей Галлии с внешним миром. Сюда еще приходили суда из Империи и земель готов. Их стало куда меньше, чем даже полсотни лет назад, но старый порт, который перешагнул на вторую тысячу лет, все так же встречал корабли, как и при греках, и римлянах. Тут, как и везде, не осталось и малой части прежних жителей, а те, что все-таки остались, жили морем, и только морем. Они ловили рыбу, разгружали грузы в порту, нанимались на корабли и кормили моряков в харчевнях. Массилия уверенно теснила своего основного конкурента — Арелат[33], который из помпезного имперского города стремительно превращался в захолустную дыру, где несколько сотен жителей скучились в стенах старого цирка. Море понемногу уходило от этого города, и кораблям приходилось заходить вверх по Роне, чтобы встать на якорь. Потому-то Марсель, обладавший прекрасной гаванью, и процветал. Райский, по сравнению с Нориком и паннонской степью климат привел Добряту в полный восторг, и он осел здесь, в торговом сердце своего королевства. Осел не один. С ним поселились его жены, Мария и Клотильда, брак с которыми особенного удивления ни у кого не вызвал. Короли франков в среде бургундской знати считались людьми, которых в приличные дома приглашали крайне неохотно, а потому любое их преступление против законов божеских и человеческих воспринималось с поистине христианским смирением. Если тебя самого не грабят, то это уже счастье великое. Господь терпел, и нам велел. Диковатые и грубые Меровинги, жившие в своих лесных резиденциях, среди варваров-германцев, сильно отличались от римлян, которыми юг был заселен почти сплошь. Второй по численности диаспорой были иудеи, составлявшие в некоторых городах чуть ли не большинство населения. А вот франков тут не было совсем. Они наползали с севера, селясь обособленными хуторами, и старались не смешиваться с покоренным населением. Лишь германские имена, что стали появляться среди сенаторских семей, означали, что двум народам в будущем суждено перемешаться в единую общность. Это поистине райское место имело только один минус. Именно Марсель был теми воротами, через которые в земли франков проникала чума, принесенная кораблями из любого конца Средиземноморья. Каждые лет десять — пятнадцать новая хвороба убивала тысячи жителей, а потом уходила, удовлетворившись кровавой жертвой. Оспа тоже частенько захаживала сюда, превращая лица людей в уродливые маски. На улицах портового города редко можно было встретить человека, не отмеченного оспенными шрамами, а потому молодой король, который был в самом расцвете сил, вызвал массовое трепетание сердец у своих подданных женского пола. Его супруги тоже не были тронуты этой заразой, и щечки имели нежные и чистые, как у младенцев. Многочисленные няньки берегли их от жгучего солнца с детских лет, и теперь белоснежная кожа королев служила объектом самой лютой зависти и вожделения.

Девушки приняли свою судьбу спокойно. Пусть уж лучше второй женой будет родная сестра, чем какая-нибудь стерва, которая отравит твоего сына. В Бургундии такое уже случалось[34]. Варварские обычаи королей были вызваны насущной необходимостью — нуждой в наследниках. Еще свежа в памяти была смерть короля Бургундии Гунтрамна, который потерял своих детей молодыми. И король Орлеана Хариберт, еще один дядя Хлотаря, тоже не оставил сыновей. Он был женат на двух сестрах, одна из которых была монашкой. Всех троих отлучили за это от церкви, на что, в общем-то, счастливая семья наплевала с воистину философским спокойствием. И, как водилось среди Меровингов, раздел наследства бездетных королей плавно перетек в упоительную многолетнюю резню, которая совершенно разорила богатейшие земли Галлии.

Диковатые нравы германских вождей постепенно переплетались с римской утонченностью, давая иногда поразительные результаты. С одной стороны, вчерашние варвары вдруг стали фанатичными христианами, а с другой — римляне приняли ордалии[35] как судебную практику и смирились с многоженством своих повелителей. И даже епископы Галлии не стали порицать молодого короля, ведь среди его жен монашек не было. Молодая кипящая кровь и искренняя симпатия Добряты к собственным женам привели к закономерному результату. Мария и Клотильда забеременели сразу же, а вороватые слуги продали горячую новость, как только королевы перестали ронять женскую кровь. Во все концы Франкии поскакали гонцы, разнося по знатным домам эту весть. Ведь чрезмерное изобилие наследников становилось для подданных еще худшей бедой, чем их отсутствие. На эту весть накладывалось то, что король Дагоберт детей не имел, и это сделало ситуацию еще более взрывоопасной. Но Добрята пока не чуял тех перемен, что принесли его семейные дела в местную политику. Всеми этим вопросами занимался многоопытный тесть, позволяя наслаждаться жизнью любимым дочерям и зятю.

— Наш царственный супруг, — Мария, венчанная жена, улыбнулась мужу, показав задорные ямочки на щеках. — Ты покажешь нам свое воинское искусство? Мы столько слышали о нем!

— Покажи! Покажи! Покажи! — захлопала в ладоши Клотильда, которая была младшей из сестер, и еще не растеряла детской непосредственности. Она была очаровательной, довольно наивной глупышкой, и именно это безумно нравилось в ней Добряте. Ее старшая сестра, Мария, напротив, была девушкой себе на уме.

Добрята улыбнулся девчонкам и приказал принести лук. Он с той самой битвы у Шалона не прикасался к нему, и теперь, взяв его в руки, парень ощутил обиду своего боевого товарища. Лук словно смотрел на него с укоризной, как на неверного друга. Добрята погладил кость и жилы, которыми были оклеены его рога, и лук стал успокаиваться. Он снова готов был служить своему господину, без промаха разя его врагов.

Добрята вышел на двор, куда высыпала охрана и слуги, которые тоже были наслышаны о воинском искусстве короля. Мария и Клотильда заняли место позади него. Добрята проверил стрелы, пока слуги устанавливали мешок, плотно набитый соломой, который и станет мишенью. Он поправил стрелковый перстень на большом пальце, и со скрипом натянул тетиву, которая, встав на место, издала чистый радостный звон. Лук снова хотел посылать вдаль свои смертельные жала, ему было скучно пылиться в оружейной комнате, среди доспехов и мечей.

Король взял в щепоть пять стрел и, как раньше, пустил их за три удара сердца, повесив в воздухе одну за другой. Стрелы вспороли ткань мишени, вызвав восторженные крики челяди и одобрительные кивки королевских лейдов.

— Еще! Еще! — захлопала в ладоши Клотильда.

Добрята потянул из колчана стрелы, и вновь уложил их в цель. Шорох стальных жал, резавших горячий воздух Прованса, всколыхнул в Добряте прежнее чувство единения с луком. Он пускал стрелу за стрелой, пока не закончился колчан, а потом повернулся к женам, читая восторг и восхищение на их лицах.

— Ты — наш защитник, — прижалась к нему Мария. — Ты станешь королем всей Франкии, когда умрет Хлотарь.

— А король Дагоберт? — прищурился Добрята. — А Хариберт? Он еще мал, но он тоже король.

— Они будут сидеть в Руане, как Хлотарь когда-то, — легкомысленно махнула ручкой Клотильда, не обращая внимания на обжигающие взгляды сестры. — Им останется пять городов, хватит на прокорм.

— А если вы обе родите по мальчику? — обнял жен за тонкие еще талии Добрята, в голове которого забили тревожные барабаны. — Что им достанется?

— Сыну Марии достанется Бургундия, а моему — Австразия, — брякнула Клотильда, а Мария в ужасе процедила сквозь зубы:

— Заткнись, дура, ради всего святого!

— Но ведь папа так ска… — растерянно ответила Клотильда и осеклась, увидев истинное лицо мужа. Добрята, размякший от ласк своих жен, снова стал тем самым человеком, что пустил под нож целый город. А девчонки, обмирая от ужаса, увидели в его глазах огонь пожарищ и смерть, что рука об руку шла рядом с молодым королем.

— Виттерих! — негромко сказал Добрята.

— Я тут, мой король! — немедленно отозвался тот и подскочил к господину, выбросив длинную щепку, которой ковырял между зубами.

Виттерих, герцог Лугдунума, патриций Прованса и магистр пехоты, стоял сзади в паре шагов и с неподдельным интересом слушал этот забавный разговор.

— Убить старого козла? — белозубо улыбнулся гот, сражая мужественной красотой королевских служанок, которые пялились на него, не слушая ни слова из его речей. — Я со всем удовольствием его прирежу, только скажи. Он меня давно бесит.

— Не нужно его резать… пока не нужно… — Добрята немигающим взглядом смотрел на своих жен, которые находились в полуобморочном состоянии, вспоминая о судьбе своих предшественниц, королев франков. Меровинги со своими женщинами не церемонились, и убивали их за куда меньшие прегрешения. Судьбы несчастных, которых раздавило бремя власти, мелькали перед глазами обеих королев, предрекая им самую страшную участь. Девушки вспоминали то, что случилось в Галлии за последние сто пятьдесят лет. То, о чем им рассказывал отец, готовя к новой жизни… То, от чего он хотел их уберечь…

Теодогильда — сгнила в монастырской келье, не видя солнечного света до самого конца. Она не испытывала особенной тяги к монашеству, но кто ее спрашивал.

Билихильда — забита насмерть собственным супругом, родным дядей их мужа, в припадке ярости.

Галесвинта — задушена по приказу короля Хильперика, отца Хлотаря II, который через девять дней женился на другой. Первая жена ему просто надоела.

Маркатруда — отравила сына соперницы, после чего была избита мужем до полусмерти и отправлена в монастырь, где немедленно умерла в расцвете лет. Видимо, ее доконали муки совести.

Фавлейба — родная бабушка их мужа, отравлена вместе с дедушкой за семейным обедом. Ей просто не повезло. Она оказалась не в том месте и не в то время.

Теодехильда — тетка их мужа. Убита вместе с детьми по приказу короля Теодориха, их собственного свекра.

Брунгильда — прабабка их супруга. Ее пытали три дня, а потом привязали к хвосту коня, разметав тело по камням.

Аудовера — первая жена короля Хильперика. Сослана в монастырь, где убита слугами Фредегонды, матери Хлотаря.

Базина — дочь Аудоверы, изнасилована теми же слугами и заперта в монастыре. Она так никогда и не вышла замуж, опозоренная навек.

Ригунта — изнасилована по приказу родной матери, Фредегонды. Умерла очень странной смертью в юном возрасте. Ходили слухи, что мать ее отравила.

Хлада — тетка Хлотаря II, сожжена заживо вместе с детьми…

Их муж, от которого они понесли по ребенку, предстал перед ними в истинном обличье. В обличье зверя, достойного своих славных предков, потомков Меровея.

— П-п-прости! — из огромных глаз Клотильды по пухлым щечкам покатились горошины слез, а ее губы мелко задрожали. — Я сказала глупость… я не подумала… Не-не-не… убивай… молю…

Добрята смотрел на них ледяным взглядом, вспоминая тот самый день…

Два года назад. Новгород. Словения

— Нарекаю тебя Хильдебертом, — владыка Григорий в третий раз окунул Добряту в крестильный бассейн.

Баптистерий[36] церкви сегодня был почти пуст. Владыка Григорий, его светлость князь Самослав и Добрята. Это было единственным местом базилики, где могли находиться некрещеные. В сам храм князю ходу не было, это стало бы неслыханным кощунством. Добрята оделся в белые, до самой земли одежды, которые служили символом чистоты. Он прислушался к самому себе. Да вроде бы все, как обычно, ничего не поменялось, но он теперь самый настоящий христианин. Чудеса, да и только!

— Помни, сын мой, — напутствовал его владыка Григорий. — Ты теперь не только слуга господа нашего. Ты все еще верный слуга его светлости, князя Самослава. И твой долг христианина хранить верность своему господину. Иначе бог покарает тебя.

— А старые боги? Они не покарают за то, что крестился? — наивно спросил Добрята.

— Христос куда сильнее, — уверенно ответил епископ. — Он защитит тебя.

— Тогда почему его светлость не крестится? — задал Добрята давно мучивший его вопрос. — Ему-то такая защита куда нужнее, чем мне.

— Его время еще не пришло, мой мальчик, — ласково сказал владыка. — У каждого из нас свой путь к господу, и мы должны пройти его с достоинством и смирением.

— Значит, ты, княже, тоже примешь крещение? — растерянно спросил Добрята.

— Несомненно, — серьезно кивнул князь. — Когда настанет время.

— А когда оно настанет? — с замиранием сердца спросил парень.

— Пути господни неисповедимы, — посмотрел ввысь Григорий. — Иисус прощает нам наши грехи, если мы живем праведно и искренне раскаиваемся. Он не оставляет без своей помощи даже самые заблудшие души.

— Помни, Хильдеберт, — посмотрел на него князь, а на его лбу залегла складка. — Власть — не награда. Власть — тяжкая ноша. Если ты начинаешь наслаждаться властью, она раздавит тебя. На пути к власти не остается друзей, и почти никогда не бывает настоящей любви. Это такая редкость, что о ней можно слагать легенды. Все, кто окружат тебя, будут использовать тебя в своих интересах, а ты будешь использовать их. Это такая игра, прими ее правила. Не обижайся на людей за это, это станет твоей ошибкой. Ищи не друзей, ищи союзы. Тогда твоя власть будет крепка. Если же ты расслабишься и поверишь кому бы то ни было, тебе конец. Тебя просто уничтожат.

— А короли своим женам и детям доверяют? — с замиранием сердца спросил Добрята. — Неужто и близким доверять нельзя?

— Власть не делится на двоих, — печально ответил Самослав. — Мне вот повезло, я живу в любви. Но детей придется отослать, чтобы власть не разъела их, как ржа разъедает хороший нож. Моя жена не понимает этого и плачет ночи напролет. Ей нелегко понять меня. Что касается тебя — бойся тех, кто ближе всего. Их предательство особенно опасно. Поэтому делай из своих близких союзников, чтобы ты был им нужен живым, а не мертвым.

— Я понял, государь, — поклонился Добрята. — Спасибо за науку. Я не подведу!

Юный Хильдеберт уже ушел, а князь по-прежнему смотрел ему вслед, пребывая в задумчивости.

— Как ты считаешь? — спросил он Григория. — Он что-нибудь понял? А то я распинался перед ним, как Цицерон.

— Как кто? — широко раскрыл глаза Григорий. — Цицерон? Это еще кто такой?

— Как кто? — глаза князя стали еще больше, чем у епископа. — Самый знаменитый римский оратор. А я думал, ты все книжки на свете перечитал!

— Так я тоже до этого момента так думал, — растерянно ответил Григорий.

— Ну! Как же! — напомнил ему князь. — Куи боно! Кому выгодно! Речь в защиту Квинта Росция! Речь против Катилины!

— Так это не Цицерон никакой! — замотал головой владыка. — Это Маркус Туллиус Кикеро.

— Кикеро? — повторил с ударением на второй слог изумленный донельзя князь. — Почему Кикеро? Слово-то какое гадостное!

— Кикеро, — подтвердил Григорий. — В старой латыни вообще звука ц нет.

— А Цезарь? — запальчиво воскликнул князь. — А Гай Юлий Цезарь, который галлов победил? Или Цезаря тоже не было?

— Да не было никакого Цезаря! — ошарашено ответил Григорий. — Галлов победил Гаюс Юлиус Кайсар. Это же все знают!

— И я вот теперь тоже это знаю! — сказал раздавленный новой информацией князь. — Надо Людмиле сказать, а то мы их дома Цицероном и Цезарем называем. Так что, понял он меня? Как думаешь?

— Не знаю, — поморщился владыка Григорий. — Не уверен. Время покажет. Он очень непростой человек, ваша светлость. Жажда власти в нем неуемна.

* * *

— Нет, — ответил Добрята Виттериху, но смотрел при этом прямо в глаза ненаглядным женушкам. — Старого козла мы пока убивать не будем. Он мне еще нужен. Но вот если я вдруг когда-нибудь, хоть через десять лет, случайно упаду с лошади, или подавлюсь куском мяса, или даже умру от чумы, убей его тут же. И этих двух куриц тоже убей. Тогда ты регентом станешь, и за детьми моими присмотришь. Такова моя воля. Понял меня, Виттерих?

— Понял, мой король, — склонил голову герцог и патриций. — Ежели ты помрешь невзначай среди полного здоровья, то майордома и обеих королев прирезать, а молодых королей до пятнадцати лет беречь, как зеницу ока. Пока они в полный возраст не войдут и сами править не смогут.

— Молодец! — милостиво кивнул король. — Можешь идти. А вы, мои птички, — ласково посмотрел он на жен, побледневших, как полотно, — почитайте мне что-нибудь на сон грядущий. Я так люблю, когда вы мне читаете.

— Что тебе почитать, любимый муж? — оживилась Мария, которая первой пришла в себя и осознала, что сегодня им точно ничего не грозит.

— Светония Транквилла сегодня хочу послушать, — все так же ласково ответил Добрята, погладив жен по животикам. — Про римского императора Нерона мне почитайте. То самое место, где он свою беременную жену, Поппею Сабину, насмерть забил. Он так горевал потом, бедняга. Он ведь так сильно любил ее! Так любил! Прямо как я вас!

Глава 18

18 октября 629 года. Вилла Клиппиакум (совр. Клиши-Ла-Гаренн, Париж)

Король Хлотарь умирал. Он, правивший франками с колыбели, казалось, умереть не мог никогда. Третье поколение жило вместе с ним. Несчастья подкосили его, превратив в старика за считанные месяцы и, словно в насмешку, любимая жена Сихильда, которой не было и тридцати, сгорела от непонятной болезни в считанные дни. Это случилось три недели назад, и Хлотарь после этого расхотел жить, приняв ее смерть за знак свыше. Он послал за сыном тут же. Король твердо решил, что не умрет, пока не доведет до конца все свои дела на земле и прямо сейчас он делал самое важное из них. Он каялся. Архиепископ Реймса Соннатий, дряхлый старец, сидел у его кровати со скорбным лицом. Уж он-то, заставший королей Хильперика и Сигиберта, Хлотаря помнил еще в пеленках.

— Година я тоже приказал убить, — шептал король, которого оставляли силы. — Его отец Варнахар много силы взял, а я за государство радел, отче. Большую войну остановила та кровь. Каюсь!

— Отпускаю тебе этот грех, — смиренно отвечал епископ, утомленный списком подлых убийств, бессудных казней и прочих деяний христианского короля.

— Племянников своих убил, — негромко проговорил король. — Тетку Брунгильду казнить велел, да ты и сам знаешь о том. Жен Теодориха убил…

— Отпускаю, — кивал головой епископ.

— Бозона из Этампа приказал убить, — продолжил Хлотарь. — Он моей Сихильде был люб. Боялся я, что блуд у них был.

— И этот грех отпускаю, — покорно отвечал епископ, который хорошо помнил эту скандальную историю. Красавец придворный, судя по слухам, нравился королеве даже слишком сильно. Настолько сильно, что возмущенный Хлотарь приказал его на всякий случай зарезать.

— Может, забыл кого, отче, за давностью лет, — чуть более твердым голосом сказал Хлотарь. — Разве упомнишь всех! Сорок четыре года уже король. Все, не в чем мне больше каяться. Сына Дагоберта ко мне позови.

Молодой король сел на стул, который только что освободил епископ. Он выжидательно посмотрел на отца и не говорил ни слова.

— Брату Хариберту Аквитанию отдай, — зашептал Хлотарь. — Бродульф, брат королевы покойной, пусть его майордомом будет. Жену Гоматруду не обижай и детей ей поскорее заделай. Наследники нужны, иначе рухнет вся страна. Она тут?

— Тут, тут, — успокоил его Дагоберт.

— Поклянись, что сделаешь все по моему слову, — голос короля затухал.

— Святым Мартином клянусь! — поднял руку Дагоберт. — Чтоб мне пусто было!

— Тогда позови свою жену и Хариберта, попрощаться хочу. А потом остальные пусть зайдут. Мне уже недолго осталось.

Вечером того же дня великий король испустил дух, покаявшись и приняв святое причастие. Он ушел умиротворенный, с улыбкой на лице. Он сделал все, как нужно, раздал все указания и не забыл ничего. А вот его сын, как только получил весть о смерти отца, приказал позвать жену. Гоматруда, которую муж ненавидел, прибежала быстро, и теперь стояла, опустив глаза вниз. Её немного потряхивало. Дагоберт спал с ней всего пару раз, потому-то и детей она не родила. Но кого это волнует, ведь злая молва обвиняла в бесплодии именно ее, а не короля.

— Собирай вещи, и чтобы к завтрашнему обеду духу твоего здесь не было, — сказал ей Дагоберт, не удосужившись даже поздороваться. — На виллу Беслинген поезжай, за Рейн, и носа оттуда не высовывай. Если еще раз твою рожу постылую увижу, пеняй на себя!

— Да как же так! — по щекам королевы потекли злые слезы. — За что мне позор такой? В чем я виновата? В том, что ты не спишь со мной, а сам ни одной юбки в Австразии не пропустил?

— Пошла вон! — отчетливо проговорил король.

— Я брату пожалуюсь! — слезы потекли ручьем по щекам молодой девушки. Ей еще и двадцати не было. — Он меня в обиду не даст!

— Ах да! Как я мог забыть! — криво усмехнулся Дагоберт. — У нас же брат есть! Его светлость будущий майордом Аквитании! — и он заревел. — Графа Леутона ко мне!

Граф Парижа был неподалеку, как и все чины обоих королевств, которые жили ожиданием перемен. Он встал навытяжку, преданно поедая глазами нового короля.

— Герцога Бродульфа изловите, — дал команду Дагоберт. — Он где-то тут крутился. А когда поймаете, голову ему срубите прямо у меня во дворе. Насладиться этим зрелищем хочу!

— А… а за что, ваше величество? — растерялся граф.

— За измену, Леутон, за измену! Замыслил герцог короля убить, а на трон посадить его малолетнего брата. Ну, а сам он майордомом хотел стать, и править самовластно.

— Слушаюсь, ваше величество! — с трудом проглотил комок в горле граф, стараясь не смотреть на королеву, которая завыла страшным голосом. — Сейчас все исполним.

— Ты еще здесь, стерва? — лениво повернулся к жене Дагоберт. — Я велю пока плаху не убирать. Если в полдень ты еще здесь будешь, тебе тоже башку снесут. Вон!

Дагоберт вышел во внутренний дворик, где два рослых лейда держали одуревшего от ужаса герцога, который еще несколько минут назад был одним из самых могущественных людей королевства. Он прочитал свой приговор в довольных глазах шурина и плюнул в него. Герцог не стал просить пощады.

— Руби! — скомандовал граф Леутон, и голова брата королевы покатилась по камням двора старинной римской виллы.

— Хорошо! — удовлетворенно кивнул Дагоберт. — Как же хорошо! Завтра пир и раздача подарков. Я не обижу никого из тех, кто верно мне служит.

Три недели спустя. Массилия. Бургундия

Юркий всадник, который пришел одвуконь из окрестностей Орлеана, бросил поводья королевским лейдам и поковылял на кривоватых ногах к самому королю. Его нукеры встали у входа, перебрасываясь словами с королевской охраной. Гостя тут хорошо знали, он был старшим сыном хана Октара. Бумын, так его звали. Он получил богатые земли на севере королевства, как и многие знатные всадники. Их семьи поселились вдоль северной границы, чтобы по первому же сигналу сесть в седло и дать отпор вражескому войску. Грабежи и насилия первых дней понемногу сошли на нет, и вчерашние дикари начали привыкать к местной жизни, практическим умом пастуха сделав вывод, что барана лучше стричь, чем снимать с него шкуру. Да и местные понемногу смирились с новой знатью, тем более, что ни по манерам, ни по жадности франки кочевникам не уступали ничуть.

Особняк Динамия, бывшего когда-то давно патрицием Прованса, стал королевским дворцом. Мечта Добряты сбылась. Был теперь у него свой собственный дворец, пусть и совсем небольшой. Тот разговор с женами королевское семейство постаралось не вспоминать. Каждый из них делал вид, что он позабыт. Так хорошо позабыт, словно его и не было никогда. Только иногда Добрята замечал косые взгляды своих жен, которые они бросали на него, думая, что он ничего не замечает. Испуганный взгляд Клотильды и задумчивый Марии. Но, стоило лишь ему повернуться, как их лица снова озаряла белозубая улыбка, а на щеках появлялись прелестные ямочки. Девушки опять становились теми же милашками, которые так понравились ему тогда. И даже изрядно заметные животики не портили их совершенно. Он просто таял от их ласк, не давая себе труда задуматься, а насколько искренни его жены на самом деле. Добряте было на это плевать. Он был им нужнее, чем они ему, и это тут понимали все. Сейчас королевы отдыхали, а король принимал в большом зале нежданного гостя, который проделал длинный путь от самого Орлеана.

— Мой хан, приветствую тебя! — Бумын склонил голову. — Хан Хлотарь умер. Теперь его сын Дагоберт правит Нейстрией и Австразией.

— Давно это случилось? — спросил Добрята, до боли сжав скулы. Старый больной Хлотарь был для него куда лучше, чем молодой и сильный Дагоберт. Не нужна ему сейчас эта война. Ему бы в эту землю корнями врасти. А что может быть лучше, чем больной старик на троне, который не хочет отдавать власть молодому сыну? Война неизбежна, но лучше вести ее, когда ты силен, а твой противник слаб. Иначе незачем и начинать. А у него еще ничего не готово…

— Три недели назад помер, — ответил Бумын. — Я сразу сюда поскакал, как только весть из Парижа получил. Отец скоро сюда прибудет, и старейшины других родов тоже.

— Это хорошо, — кивнул Добрята. — Весной война начнется, готовиться будем. Будь моим гостем, батыр. Я жду тебя на ужин.

Добрята поднялся наверх по скрипучей лестнице. Там были его личные покои и спальни королев. Мария или Клотильда? Мария или Клотильда? Пусть будет Клотильда. И король решительно открыл дверь в покои младшей жены. Ему срочно нужно было отвлечься. Глупенькая смешливая Клотильда подходила для этого как нельзя лучше.

Ласки юной жены привели Добряту в хорошее расположение духа. А чего он ждал, собственно? Война все равно случилась бы весной, но только теперь вся власть в Нейстрии и Австразии в одном кулаке собрана. Хлотарь был хитер и дальновиден, а Дагоберт еще молод, но решителен и умен. Так отзывался о нем тесть, хорошо знавший обоих королей. Дагоберт любил баб, так кто же их не любит? Это даже хорошо, что силой мужской не обделен молодой король. Воинам такое нравится.

Тесть! Вспомнишь о нем, а он уже тут! Флавиан прибыл немедленно, как только получил важные вести с королевским гонцом.

— Ваше величество, я получил весть! — Флавиан коротко поклонился зятю, а в его глазах промелькнула неясная тень. Майордом тоже знал о разговоре с его дочерьми. Мария и Клотильда доложили ему об угрозе тут же, и теперь во взгляде королевского тестя порой проскальзывало немалое уважение и опаска. Добрята чуял этот страх, и упивался его вкусом, как хорошим вином. Только вино нравилось ему куда меньше, чем власть. Молодому королю понравилось играть людьми, даже собственными женами, которые теперь так старались угодить ему, что он даже начинал порой им доверять. Впрочем, сладостное наваждение быстро сходило, и Добрята смотрел на ужимки своих женушек с понимающей ухмылкой. Его полностью устраивала такая жизнь. Он ведь чуть было не размяк, словно деревенский увалень, зато теперь он стал настоящим королем франков, человеком, который живет, окруженный со всех сторон, врагами и капканами. Настоящий король — это волк, самый сильный в своей стае. И он, как вожак, должен все время смотреть по сторонам, не подрос ли зубастый волчонок, который хочет занять его место. Флавиан на волка не тянул, и теперь стоял перед зятем, до дрожи пугаясь оловянного взгляда человека, которому ничего не стоит выпустить ему кишки и после этого спокойно пойти ужинать. Сам патриций был жидковат для такого, и молча принял новые правила игры.

— Это ничего не меняет, — сказал Добрята, а Флавина согласно кивнул.

— Ничего, ваше величество, — подтвердил он. — Я думаю, за зиму Дагоберт приведет к покорности всех герцогов франков, а после Мартовского поля двинет на Бургундию армии двух королевств.

— Какой ты видишь выход? — спросил его в лоб Добрята.

— Воевать, — пожал плечами майордом. — Что же еще мы можем сделать?

— Негусто, — не поменявшись в лице, ответил Добрята. — Может быть, ты договорился с тюрингами, и они взбунтуются у Дагоберта в тылу? Или отвез золота саксам, чтобы они разграбили север? Или подкупил епископа Реймса, чтобы тот остановил братоубийственную войну? Ведь сам Римский папа отдал мне наследство отца. Неужели король Дагоберт пойдет против воли божьей?

— Не… нет, — изумленно посмотрел на короля Флавиан, который считал зятя тупым воином, не лишенным некоторой толики коварства. Но такого от него он просто не ожидал. Флавиан проблеял: — Я ничего такого не делал, мой король.

— Так зачем я тебя держу? — поморщился Добрята. — Это твоя работа, Флавиан. Или ты хочешь, чтобы твоих внуков зарезали, как моих братьев, а дочери сгнили в монастырской келье?

— Нет! — побледнел майордом. — Я думал, что вы призовете тех всадников, и они снова разобьют франков. Ведь один раз у них уже получилось.

— Это не так просто, Флавиан, — покачал головой король. — И ты это скоро поймешь.

— Я знаком с архиепископом Соннатием, — сказал майордом после недолгого раздумья. — Что я могу ему пообещать?

— Все! — решительно ответил Добрята. — Ты можешь пообещать ему все, что он захочет. Пообещай, что он крестит аварскую орду и станет после смерти святым. Я лично добьюсь этого. Пусть отлучит от церкви короля Дагоберта, если тот нарушит установление папы.

— Я пошлю к нему одного уважаемого человека, — ответил майордом после недолгого раздумья. — Мой кузен — епископ Буржа. Он мне не откажет. И вот еще что, ваше величество. Я не ожидал от вас замыслов, достойных великого короля. Я впечатлён…

— У меня были хорошие учителя, Флавиан, — ухмыльнулся Добрята. — Вспомни об этом, когда вновь захочешь поделить мои земли за моей спиной.

Неделю спустя большой зал бывшей виллы патриция Прованса уже не казался таким большим. По количеству набившихся туда людей он напоминал таверну, а по запаху — конюшню. Майордом Флавиан брезгливо морщил свой аристократический нос, впервые осязая вблизи запах двух десятков от рождения немытых степняков, а молодые королевы и вовсе приняли подарки, и в полуобморочном состоянии ушли в свои покои. Им стало немного нехорошо. Добряте и Виттериху на запах было плевать. Им и не такое приходилось нюхать, а вот разговор с вождями племени хуни получился весьма непростой.

— Тут нечего делать полукровкам, — выразил общее мнение хан Октар, а остальные старейшины родов поддержали его одобрительным ворчанием. — Они резали наших детей и отняли родовые земли. Мы ненавидим их, король.

— Они уже один раз помогли нам, хан Октар, — примирительно сказал Добрята. — И они враги франкам. А враг моего врага — мой друг!

— Хм-м… хорошо сказано, король, надо запомнить, — пробурчал Октар. — Только для меня и франки, и полукровки враги. И даже предатели из степных родов тоже враги. Все эти кочагиры, консуяры и тарниахи. Они предали своего кагана, а теперь ты предлагаешь нам воевать вместе с ними?

— Я предлагаю нанять пять тысяч всадников на несколько месяцев, — терпеливо пояснял Добрята. Всю компанию следующего года он уже трижды обсудил с Виттерихом, вспоминая все, чему учил его князь и многоопытный командующий Деметрий.

— Мы не вытащим эту войну, — вмешался в разговор гот. — У меня в дружине пять сотен мечей. Три тысячи справного войска выставит бургундская знать. Вас две тысячи, и ополчения из римлян наберем тысяч десять-пятнадцать. Да неважно, сколько мы их наберем. Против франков они не воины, а овечье дерьмо. Крестьяне, горшечники и лавочники — это воины, по-твоему? А сколько приведет Дагоберт? Сорок тысяч? Пятьдесят? Придут все франки, что могут держать оружие, придут алеманны, чью родню вы резали в том году. Придут тюринги, придут наемные саксы… Даже если каждый из вас убьет по десять врагов, нас все равно перережут. Запрут в городах, изведут осадами, разорят поля и сожгут деревни… Вы хотите из-за глупой гордыни потерять все, что получили?

— Сорок тысяч воинов, — задумчиво протянул Октар. — А то и все пятьдесят… Тяжело нам придется. Ладно, делай то, что задумал, король. Я постараюсь это своим воинам объяснить…

Аварские вожди ушли, ушел и майордом Флавиан, который теперь долгие месяцы проведет в дороге, объезжая бургундских фаронов. Они должны будут выставить свои отряды. Он будет обещать, обещать, обещать… А вот Добрята и Виттерих остались вдвоем, молча потягивая вино из серебряных кубков.

— Плохо дело, — мрачно ответил Виттерих. — Как бы всадники в глотки другу не вцепились. В прошлый раз едва разошлись. Уже резаться начали, да княжьи воины в Моравию вернулись.

— В Солеград поедешь, — ответил Добрята после раздумья. — Помощь князя нужна, иначе конец нам. Он в это время там бывает.

— Князь воевать с франками не пойдет! — выпучил в удивлении глаза Виттерих. — Это я совершенно точно знаю.

— Да я и не про князя говорю, — отмахнулся Добрята. — Нам кое-что другое надо сделать. Государь называет это План Б. Не спрашивай, что это такое, я все равно не знаю. Ты вот что ему скажешь…

Глава 19

Октябрь 629 года. Белград. Словения

Жупан Ступка на мохнатом аварском коньке объезжал немалое свое хозяйство. Он пока еще жупаном только звался, но звезды на шее не имел. Вроде бы как испытывал его еще князь. Когда государь изволил сильные племена под нож пустить, вся жизнь в степи резко переменилась. Вдоль Дуная сели тысячи словенских семей, что пришли сюда из окрестностей Новгорода, где уже становилось тесновато, и из чужих земель тоже, но уже не по своей воле и под охраной аварских всадников. Вперемешку тут жили и хорутане, и дулебы, и полоняники из ляшских земель, что нагнали сюда весной. А уж с ромейской стороны Дуная и вовсе народу привели без счета. Пояс плодородных земель вдоль рек будет населен плотно, как в землях на севере, уже через пару поколений, а пока еще свободных угодий было в достатке. Севернее тех мест, где словене пахали землю, поселилось племя кочагир, заслужившее лучшие пастбища за верную службу. Их владения дугой защищали земледельцев от других всадников, ежели тем вдруг дурные мысли в голову придут. Надо сказать, аварские племена понемногу стали садиться на землю, разогнав скот по пастбищам. Войн сейчас в степи не было, а непонятливых князь в первый же год под корень извел. Спокойно в степи стало, и скотину пасла уже не полусотня воинов, как раньше, а пара пастухов с мальчишками-подпасками. Воины же месяцами пропадали в патрулях, в княжьих походах, подрабатывали в охране купеческих караванов или доставляли почту.

Ступка ехал на встречу с новым вождем кочагиров, старшим из внуков старика Онура. Тот был совсем плох, и уже не мог сесть на коня, по степным обычаям потеряв право на власть. Впрочем, старик в Словении уважение имел на зависть всем, и сам князь, приезжая в Братиславу, чтил его своим визитом, задаривая с головы до ног. Потому-то Онур все еще правил племенем, но в дела все больше вникал внук, советуясь с дедом по каждой мелочи.

— Здоров, Шеба! — Ступка обнял крепкого парня лет девятнадцати. — Как сам?

— Слава богам! — усмехнулся Шеба. — Мои парни уходят в патруль на тот берег, наша очередь торговый путь охранять. Новость слышал?

— Про беглых? — понятливо кивнул Ступка. — А как же? Повезло вам. По два солида за голову, ежели кто с земли сбежит. Вот дурни-то, от хорошей жизни бегут, а вместо этого пойдут камень рубить.

— Мать сказала, что покойный отец из походов столько серебра не приносил, сколько я с ловли людей имею, — белозубо оскалился степняк. — Только он голову ни за что сложил, а я жив и здоров. Мы за весь прошлый год всего двоих потеряли, а денег домой привезли столько, сколько воины и при старом Баяне не привозили.

— Князь мудр, — важно сказал Ступка. — Вы вот ромеев грабили, а теперь они сами товар прямо сюда везут. И не боятся ведь!

— Горячие головы все порываются купцов пограбить, — поморщился Шеба. — Успокаиваем. Кому совсем неймется, с Аратом в Бургундию сходили, чтобы кровь по жилам разогнать.

— Ты следи за своими, — с каменным лицом сказал ему Ступка. — Если безобразничать начнут, всему племени туго придется. Такую виру присудят, что еще твои дети бесплатно в патруль ходить будут.

— Да, дед мне то же самое сказал, — серьезно кивнул Шеба. — Я же не дурак. У меня ни одного дяди в живых не осталось. Сейчас вчерашние мальчишки на коня садятся, а у них еще дерьмом голова набита. Будем держать в узде, куда деваться.

— Я тебя позвал, чтобы в каменоломни вместе съездить, — ответил ему Ступка. — Князь велел охрану там наладить. Твои воины понадобятся. Человек с полсотни. Две недели тут, две недели дома.

— Что платишь? — жадно спросил Шеба.

— В месяц пять рублей каждому, — ответил жупан.

— Мало, — отрезал степняк. — Больше давай!

— У меня фонды не позволяют! — явно красуясь перед вчерашним пастухом, ответил Ступка. У него недавно проверка от самой госпожи Любавы была, и он там много мудреных слов нахватался.

— Кто тебе не позволяет? — выпучил узкие глаза Шеба. — Не знаю такого! Денег, говорю, больше дай! Пять рублей мало будет.

— Денег больше не дам, — отрезал жупан. — Я за них отвечаю. Пять рублей на воина, и точка. Не хочешь, я консуяров найму. Они и за три рубля пойдут. Вы, кочагиры, и так всю охрану себе захапали. Не напасешься серебра на вас. Пользуетесь, что сам князь вам благоволит.

— Давай шесть, а рубль пополам. А? — Шеба вопросительно посмотрел на Ступку, лицо которого страдальчески вытянулось.

— Не могу, — с сожалением выдавил тот. — Был бы ты один, еще куда ни шло. А если твои дуралеи сболтнут где, что по пять рублей получают, то висеть мне на дыбе у большого боярина Горана. Меня его люди так плотно пасут, словно мои яйца из солнечного камня сделаны.

— Ну, пять, значит, пять, — не без тени сожаления ответил Шеба. — По рукам. Поехали в каменоломни.

На месте они были уже через час. Камень рубили и вольные, получавшие за это зерно и соль, и каторжные, на плече которых красовалось выжженное клеймо. Эти десять лет будут камень рубить, а если вдруг не будет стройки, пойдут в соляную шахту. И становилось таких в молодом государстве все больше и больше. Ежели кто, получив малый срок, с каторги бежал, то после поимки вольным человеком ему десять лет не бывать. И не смыть того клейма вовек. Знает любой староста, что малая печать на плече — мог человечек по глупости запутаться, а уж коли большая печать княжеским палачом поставлена — конченая это личность. Глаз да глаз за ним. И ни одна девка не пойдет за такого, разве только вдовица убогая.

Потные полуголые мужики зубилами пробивали дыры в огромном куске скалы. Через шаг, на всю длину камня, глубиной в ладонь. Каменных дел мастер, ромей, ходил рядом и лично заглядывал в каждую дыру.

— Вот эту на два пальца глубже пробей! — услышал Ступка команду.

— Клинья неси! — заорал ромей, и в отверстия в камне мужики начали сноровисто забивать колотые деревяшки. Били до самого конца, пока те не встали враспор.

— Воду лей! — скомандовал ромей. — Смотри, чтобы кипяток был, иначе заново бить будете, нехристи!

На огромный камень стали лить крутой кипяток, и вскоре скала с жутким треском лопнула, обнажив гладкий бок.

— Хорошо получилось, — удовлетворенно сказал мастер и заорал. — Чего вылупились? Это вам не голая баба! Обед не скоро, работаем дальше! Камень сам себя не расколет!

— Еще два десятка лиходеев прислали, — поморщился Ступка. — Тут этих клейменых рож скоро станет больше, чем вольных словен. А от большого боярина Горана эстафета пришла, что скоро мне еще сотню таких пригонят, а потом еще столько же.

— Половину молодых пришлю, — подумав, сказал Шеба. — Пусть учатся.

— Годится, — кивнул Ступка. — Ко мне заедем, надо договор оформить.

— Ты это о чем? — подозрительно засопел степняк. — У нас с тобой только что договор был. Ты мне платишь, я тебе каменоломни охраняю.

— Новый указ пришел, — горестно вздохнул Ступка. — Княжьи деньги только через письменный договор платить. У меня в конторе какой-то беглый кастрат из ромейских земель сидит и все пишет чего-то, все пишет… А ты говоришь, рупь пополам разломить! Да я рад бы, да боязно! Как бы самому за тот полтинник не пойти камень рубить.

— Что за контора, в которой ты сидишь? — подозрительно спросил Шеба. — И зачем ты там сидишь? Почему не сидишь там, где раньше сидел?

— Контора — это терем мой, — объяснил жупан ошарашенному степняку. — Если я в тереме дела веду, то он теперича конторой называется.

— А чем тебе слово терем не нравится? — удивленно раскрыл рот Шеба. — Это если я в юрте со своими воинами беседу веду, то это не юрта, а контора теперь?

— Выходит, контора, — пожал плечами Ступка. — Тут, Шеба, вот какое дело! Терем — его каждый дурак срубить может, а контора здесь только у меня. Уважения от людей куда больше теперь стало, потому как у меня своя контора есть! Понял?

— Великая богиня Умай! — растерянно сказал Шеба. — Дай нам по старине прожить свою жизнь, как наши предки жили. Голова у меня кругом идет. За один разговор два новых слова узнал. А еще договор какой-то, который писать надо! Что хоть в нем?

— Сколько я тебе плачу, — пояснил Ступка, — и что ты мне за это должен. Упустишь ты, к примеру, такого клейменого варнака, и тридцать рублей виры заплатишь.

— Что??? — взвился Шеба. — Десять золотых за эту падаль?

— Ну, не хочешь, как хочешь, — вздохнул Ступка. — Я тогда консуяров найму. Они точно согласятся, по пять-то рублей на нос.

— Эй! Эй! Эй! — примирительно поднял руки Шеба. — Не надо так горячиться! Я же твой друг, почти брат. Какие могут быть консуяры, когда такие серьезные разговоры идут! Мы с тобой все сейчас решим!

— Тогда поехали в контору, — оживился Ступка. — Дедов перстень с тобой? Ну, тогда все быстро сделаем.

Самослав смотрел на правый берег Дуная со стены нового острога, пахнувшего свежим деревом. Он бывал тут в прошлой жизни, и даже стоял прямо тут, в районе под названием Палилула, разглядывая панораму с Панчевского моста. Раньше на правом берегу он видел кварталы Старого города и Белградскую крепость, а теперь там стояли развалины римского города, в котором едва-едва теплилась жизнь. Стрелка Савы и Дуная была бы для города местом куда лучшим, но пока не время. Замок встанет прямо тут, и он будет охранять мост, который построят здесь когда-нибудь. А правый берег пока не нужен, пусть Дунай-батюшка хотя бы половину года защищает город от врага своими водами. А когда он замерзнет, защищать уже будет Мороз, который порой был весьма жесток к неразумным людям.

Левый, словенский берег был плотно усеян весями по пять-семь дворов, которые плавно переходили одна в другую, разделяясь покосами и полями. И сейчас, когда облетели листья, словенский народ сидел по домам, молясь всем богам сразу, чтобы зима пришла не слишком рано и ушла не слишком поздно. Ведь каждый денечек, что загостится забывчивая стужа, будет уносить в Ирий детей и стариков. На Дунае болталось множество лодок, что цедили сетями его воды, спешно добирая последние дары реки перед зимой. Рядом с весями стояли плетеные верши, и их рыбаки проверяли тоже, не брезгуя и карасями размером в ладонь. На приварок такой карась пойдет замечательно. Соли было в достатке, и вот уже пойманного осетра длиной в руку с радостными криками тащили на берег, где тут же и потрошили. Такая рыбина — день семье прожить, когда яма с житом покажет свое обмазанное глиной дно.

— Как тебе, государь? — услышал он негромкий голос Ступки, что почтительно стоял рядом. — Смотри, сколько труда здесь людского вложено. Сам удивляться не перестаю, хоть каждое бревно тут в лицо знаю.

— Молодец! — повернулся князь к бывшему старосте. — Наклони голову!

Ступка даже зажмурился, не веря своему счастью, но зря. Серебряная звезда висела на груди, тусклым светом возвещая о появлении еще одного боярина в словенской земле. Теперь и дети бывшего простого родовича знатными людьми будут, и правнуки. Даже колени задрожали у Ступки от таких мыслей.

— Одно тебе скажу, — государь посмотрел ему в глаза, словно пролезая в душу острым взглядом. — Не меняй большое на малое.

— Ты о чем это, княже? — непонимающе посмотрел на него Ступка. — Кто же большое на малое меняет? Это ж совсем дурнем надо быть.

— Ты удивишься, — хмыкнул князь. — Просто запомни мои слова и вспоминай почаще. Тогда все хорошо у тебя будет.

Он знает, с ужасом подумал Ступка. Он знает о том разговоре с Шебой. Так он, Ступка, и не взял себе ничего. Только слабость проявил. Колдун, как есть колдун! Верно люди говорят.

— Не поменяю никогда, государь, — сказал Ступка непослушными губами. — И детям своим закажу.

— Понял, значит, — усмехнулся князь. — Молодец! Жадность — причина бедности, жупан. Запомни и это. И детям своим закажи. Всадники не озоруют?

— Нет, государь, — покачал головой Ступка. — Шеба своих в кулаке держит, а прочие племена далеко от нас. Но мысли дурные бродят. У молодежи кровь кипит. Удаль свою показать хотят.

— Удаль, говоришь, — задумался князь. — Найдем им дело, раз в заднице свербит. Беглых много?

— Два десятка семей, — понурился жупан. — На ромейский берег утекли. Половину поймали, половина в горы ушла.

— Почему бегут? — нахмурившись, спросил князь. — Семена дали, соль дали, топоры и косы в полцены, жатки скоро дадим. Что не так?

— Душно им тут, княже, — усмехнулся Ступка. — Не хотят по писаному закону жить. Вольные они птицы, понимаешь ли.

— А топоры с косами? — усмехнувшись, спросил князь, уже заранее зная ответ.

— Все до одного с собой забрали, — подтвердил его догадку жупан. — Не настолько тут душно, чтобы этакое богатство бросать. Да и демоны с ними, государь. Все, как один, людишки скверные были, одно беспокойство от них.

— Ладно, — махнул Самослав. — Невелика потеря. Я завтра в обратный путь тронусь. Весной жди в гости.

— Буду ждать, государь, — коротко поклонился Ступка. — Марк прибыл сегодня утром. Он ждет вас в моей конторе.

— Где? — Самослав поднял было в изумлении бровь, а потом бросил: — Веди!

— Государь! — Марк почтительно склонился перед князем.

— Здравствуй, Марк! — приветливо кивнул Самослав. — Как Фабия? Как дети? Они освоились в Константинополе?

— Вполне, ваша светлость, — ответил Марк. — И гораздо быстрее, чем я. Я еще теряюсь в этом городе, уж слишком он большой. Когда я в Сансе жил, то знал там всех, или почти всех. Тут же можно целый день ходить по улицам, и не встретить ни одного знакомого лица.

— Тебе письмо от матери, — князь передал Марку небольшую шкатулку со свитками. — А это Фабии от родителей и сестер.

— Господи, помилуй! — растерялся Марк, а на его глаза навернулись непрошеные слезы. — А так можно, что ли? Да я, когда из дома уезжал, родной матерью оплакан был, словно покойник. Я же ей через купцов вести передавал, что у меня хорошо все, да только в ответ ничего не получал. Святой Мартин! Радость-то какая!

Глава торгового дома читал письмо по третьему разу, забыв, что рядом с ним сидит с понимающей улыбкой на губах повелитель земель, что раскинулись на месяц пути. Мать жива, у нее побаливает спина. Сестры и племянники здоровы, и шлют поклон.

— Государь, могу я ответ написать? — спросил он дрожащим голосом.

— Можешь, — кивнул Самослав. — С тестем передадим. Он по весне на торг явится. Стар стал купец Приск, а все туда же. До сих пор с караваном приходит. Пора уже младшему зятю дела передавать. Бодо — весьма неглупый малый, он справится.

— Я, государь, золото привез, — засуетился Марк. — Я не только вашу, но и свою, и тестя долю тоже привез. Что-то опасаюсь я много золота там держать.

— Что случилось? — напрягся Само. — У нас же договор.

— Не верю я ромеям, государь, — поморщился Марк. — Что-то недоброе чувствую я. Гнилой они народ. Мы купцам многим на горло наступили, жалуются они, взятки носят, чтобы нас прижать. Только и держимся на том, что они ссориться боятся с вашей светлостью.

— Хорошо, — с каменным лицом ответил Само. — Стефан прислал что-нибудь?

— Да, государь, — Марк торопливо протянул запечатанный свиток. — Доместик у тюрок был. Говорит, есть возможность торговый путь в Китай пробить. Западный каган весьма силен.

— Не жилец он, — отрезал Самослав. — Передай ему, что на тюрок надежды нет, а дочь императора туда не поедет.

— Что? — широко раскрыл рот Марк. — Но… но откуда вы знаете?

— Там смута будет, — загадочно ответил князь. — Шелка нет, значит, тюрки будут друг друга резать за то, что осталось. Просто передай доместику то, что я тебе сказал. Да! И нового персидского шаха Ардашира тоже скоро убьют. Он же ребенок еще, не удержит власть. Пусть Стефан с полководцем Шахрбаразом поближе подружится, у него большое будущее.

— Я… я передам, — проблеял растерянный Марк, который и не мыслил подобными материями. — Я хотел в Александрии и Иерусалиме отделения открыть, государь. Города богатейшие, и там понемногу жизнь налаживается.

— Нет! — вновь отрезал Самослав. — Не вздумай! Только столица!

— Но почему? — вконец растерялся Марк. — Мы можем хорошо зарабатывать там.

— Пока нет! — сказал, подумав, князь. — Может быть, потом, лет через десять, когда все успокоится…

— Что успокоится, государь? — непонимающе смотрел на него Марк. — Василевс Ираклий победил! Империя сильна, как никогда.

— Ты потом поймешь, — грустно усмехнулся князь. — Передай Стефану этот разговор слово в слово, и вот это письмо.

Ноябрь 629 года. Солеград. Словения

Месяц пути из Братиславы до Солеграда тянулся, словно загустевший мед. Дни были неторопливы, а князю не давала покоя какая-то мысль, что ускользала каждый раз, как только онбыл готов схватить ее за хвост. И, когда он уже почти поймал ее, то узнал, что его здесь ждал гость.

— Рисковый ты парень, — удивился Самослав, разглядывая сидящего перед ним Виттериха, пришедшего в Словению через Альпы. — Перевалы того и гляди снегом закроются. Сгинул бы ни за грош.

— Ну, не сгинул же, — белозубо улыбнулся Виттерих. — Господь любит меня!

— Ну, если господь любит, — развел руками Самослав, — то не мне с ним спорить. Рассказывай.

— Король Хлотарь отдал богу душу, да вы и сами о том знаете, — начал рассказ Виттерих. — Дагоберт по весне войной пойдет, и этого нам никак не избежать. Мы с королем и так и так все взвесили. Получается, государь, раздавят нас, как медведь лягушку. Всадники нужны, тысяч пять. Только тут одна беда есть…

— Думаешь, сцепятся? — понимающе спросил князь. — Мне Арат рассказывал. У них до поножовщины дело доходило. Если моих пять тысяч будет, они ваших перережут до последнего человека. Там ведь кровников много.

— Наш хан Октар не дурак, — согласился Виттерих. — Он это тоже понимает. Большого труда будет стоить воинов от резни удержать. У многих семьи погибли. Не хотят они племена предателей видеть, могут и взбунтоваться. Многие роды готовы хоть сейчас в Испанию откочевать, там их с распростертыми объятиями примут. Если так случится, все еще хуже будет. Без конницы нам конец. Мой король сказал, нужен План Б. Иначе не устоять нам.

— Вот как? — задумался Самослав. — План Б, говоришь? Ладно, будет вам План Б, мы его давно готовим. Ты когда в обратный путь?

— Прямо сейчас, — кивнул кудлатой головой Виттерих. — Пока на перевалах снег неглубокий.

— Рискуешь, — прозрачно намекнул князь. — Может, через Баварию пойдешь? Ты парень отчаянный, и господь любит тебя. Но нельзя же так часто испытывать его любовь.

— Я в последний раз, — усмехнулся в бороду Виттерих.

— Моих проводников возьмешь, сани и припасы, — не стал слушать возражений князь. — Мои люди, если что во Фриуле зазимуют, не в первый раз.

Виттерих со своим отрядом ушел поутру, а князь смотрел ему вслед с крепостной стены. Ему нравился этот бесшабашный, отважный до безумия парень, который шел к своей мечте напролом. И в голове князя забрезжила одна идея, которую он вынашивал не первый месяц.

— Хм, а почему бы и нет? — бурчал он себе под нос. — Отличный вариант, просто отличный. Ничем не хуже Добряты. Далеко пойдет, если шею себе не сломает.

— Это же был тот самый гот, государь? — спросил Горазд с немалым удивлением. — Тот, который в корчме нашего сотника уделал?

— Он самый, — подтвердил князь. — Он теперь целый герцог и магистр пехоты, а не какая-то голь перекатная.

— Вот ведь! — вздохнул горестно Горазд. — Сидишь тут в глуши, и не знаешь ничего. Всякие оборванцы герцогами становятся. А я все жупан и жупан.

— А ты что, тоже хочешь герцогом стать? — развеселился Самослав. — Садись на коня и догоняй. Скажешь, что я просил тебя герцогом назначить. Там скоро много мест свободных будет.

— Не, — подумал, как следует Горазд. — У меня тут дом, хозяйство, собаки опять же. Старуха моя не поедет никуда, а на кого я ее оставлю? И по соли план горит. Госпожа Любава эстафету прислала, чтобы на Белград тысячу мешков лишних снарядили. Не пойду я, государь. Тут без меня встанет все.

— И, правда, — совершенно серьезно ответил князь. — Тут без тебя встанет все. Ты же один из самых близких мне людей! Помнишь, как дулебов на продажу к Хуберту гнали? Как из рабства выкупались? Как на берегу реки золото считали? Хорошее было время!

— А то! — усмехнулся в густую бороду Горазд. — Даже снится иногда, что гонят нас камень рубить. В холодном поту просыпаюсь.

Неприступная крепость, царившая над долиной реки Солянки, понемногу превращалась в город. Посады его были внизу, у подножья холма, откуда шла извилистая тропа прямо к городским воротам, защищенным двумя квадратными башнями. Кровью умоется тот, кто эту крепость штурмовать задумает. Только в осаду ее взять можно. А каково осаду вести, если в городе только сотня воинов? Для них тут припаса лет на десять собрано. Враг скорее от старости помрет, чем возьмет Солеград. Так думал князь, отпирая замок хранилища ключом с затейливой бородкой. Бочонки, в которых лежала монета по десять тысяч солидов в каждом, стояли рядком на длинных стеллажах. Тут лежала добыча, взятая в аварских хрингах, сюда шла прибыль от торговли в Константинополе, здесь хранили свои деньги купцы из франкских земель. И лежали эти деньги мертвым грузом, потому что некуда было потратить такую гору золота, не обрушив экономику княжества. «Испанская болезнь», так назвали когда-то разорение богатейшей империи средневековья, которую погубило золото из заморских колоний. Пока простые испанцы прозябали в нищете, голландцы плели свои кружева, ткали шерсть и делали отличное оружие. Именно им в конце концов и досталось золото, добытое кровью конкистадоров Писарро и Кортеса.

Сегодня хранилище будет еще пополнено имперским золотом, но в следующем году оно немного похудеет. План Б — штука весьма затратная. И времени потребуется немало. Как раз за зиму успеют все подготовить.

И только сейчас князь понял, что же его так беспокоит. Письмо! Несчастное письмо будет идти почти полгода, пока не попадет в руки старушке, которая выплакала все глаза по своему сыну.

— Ну, и дурак же я! — в сердцах сплюнул князь. — А ведь я когда-то азбуку Морзе знал! Надо освежить память.

Глава 20

В то же время. Ноябрь 629 года. Константинополь

Стефан в который раз перечитывал письмо от брата, привезенное ему Марком. Ничего более странного в его жизни не случалось. Союз с тюрками — пустышка? Дочь императора Евдокия никуда не поедет? Юного персидского шаха убьют? Шахрвараз — новая сила? Господи Боже, помилуй раба своего! Да у него просто голова кругом идет. С одной стороны, суждения брата всегда были весьма точны и своевременны, а с другой он пишет, что совсем скоро главной опасностью Империи станут арабы. А вот это вообще ни в какие ворота не лезет. Почему арабы? Какие именно арабы? Лахмиды? Гассаниды? Этот новый пророк в оазисе Ясриб? Арабы поставляли наемную конницу и персам, и ромеям, но сами по себе, разбитые на племена, никакой серьезной силы из себя не представляли. Да, они усилились на юге, где проповедник нового учения захватил власть. Но совсем недавно император повелел восстановить царство арабской династии Гассанидов, исповедовавших христианство, и они стали надежным щитом для Сирии и Иудеи. Шайку всадников из Ясриба недавно разбили в битве при Муте. Неужели нужно волноваться еще и из-за этих дикарей? Все это было очень странно и требовало осмысления. А как можно спокойно подумать, если еще не решил, что сегодня будет на ужин. Хотя…

— Бана! — крикнул Стефан служанке. — Сходи-ка на рынок. Я сегодня хочу ягненка и жирную пулярку. Самую жирную, что ты сможешь найти!

— Не пойду, хозяин! — замотала головой она, бледная от ужаса. — Страшно мне!

— Что? — изумленно посмотрел на нее Стефан. — Почему страшно?

— Шум на улице, — затравленно посмотрела на него Бана. — Когда люди так кричат, значит, скоро будут убивать. Я это точно знаю.

— Да что случилось-то? — Стефан вскочил с мягкой кушетки, где предавался своим мыслям, не замечая зловещего гула, который доносился и сюда.

Он выскочил на улицу, по которой тек поток решительно настроенных людей. То и дело раздавались злые голоса.

— Скоро по миру пойдем!

— Франки проклятые! Всю торговлю у нас отняли!

— Пусть государь свое слово скажет!

— Да нет его! Только Август Константин в столице!

— Тогда куропалат пусть решит, что с этими злодеями делать!

— На ипподром!

Беда! Как есть беда! Стефан побледнел. Если «зеленые»[37] собрались идти толпой на ипподром, жди бунта. Евнух побежал со всех ног к дому Марка, благо тот жил неподалеку. Стефан отнюдь не был атлетом, и когда добежал до места, грудь его разрывало от боли. Он изо всех сил замолотил в украшенные резьбой двери.

— Марк! Фабия! Открывайте скорее!

Дверь открыла перепуганная служанка, которая без слов пропустила Стефана в дом. Тут его хорошо знали. Дочь купца Приска была испугана не меньше, и она бросилась к нему навстречу, прижимая к груди младенца. Двое других детей тихонько плакали в углу, чувствуя ужас матери.

— Где Марк? — бросил Стефан.

— Не знаю, — ответила Фабия, молодая женщина лет двадцати пяти. Иссиня-черные волосы римлянки позволяли ей сходить тут за свою, а небольшой акцент никого не смущал. В столице было полно людей из провинций.

— Собирайся, бери детей и ценности, — скомандовал Стефан. — Вы спрячетесь у меня!

— Да что происходит, Стефан? — Фабия была бледна, как полотно. — Почему кричат все эти люди?

— Бунт, Фабия, бунт, — пояснил Стефан. — Быстро! Скорее всего, ваш дом разграбят и сожгут.

— Я сейчас, — решительно сказала женщина, и уже через пару минут стояла с котомкой в руках. — Стефания! Возьми детей! Мы уходим с этим господином.

Два крепких парня из местных остались охранять дом, и они напряженно смотрели на улицу, прикидывая свои шансы в случае беспорядков. Шансы были невелики.

— Один остается здесь, второй ищет хозяина, — скомандовал Стефан, и охрана молча склонила голову, с большим облегчением признавая его право отдавать приказы. — Приведите его ко мне в дом, и всех его людей тоже, кого увидите. Товары бросайте, все равно ничего не спасете. Кажется, начинается мятеж! Если толпа будет громить этот квартал, тоже идите ко мне. Приводите еще два-три десятка ребят покрепче и получите по десять золотых. Те, кого приведете вы, получат по три. Еда моя.

— Поняли, господин, — глаза стражников блеснули в предвкушении. — Тридцать крепких парней приведем, с ножами и дубинками. Кое у кого даже копья имеются, хоть и нельзя этого. Не извольте беспокоиться, не дадим хозяев в обиду.

Один из стражников быстрым шагом пошел в сторону гавани Неорион, что была на восточном берегу. Именно там работали купцы из земель франков и словен. И именно туда, к складам с товарами, к купеческим конторам потечет разъяренная толпа, если не добьется справедливости у властей. А она ее, скорее всего, не добьется…

— Десять золотых! — бурчал себе под нос стражник. — Почаще бы бунт был, что ли. Такие деньжищи!

А Стефан, придя домой, отвел Фабию с детьми в дальнюю комнату и велел не высовываться. Он зашел в каморку и снял со стены самый странный из подарков своего брата. Стефан ведь еще смеялся, когда тот показывал, как им пользоваться. Зачем такое дворцовому евнуху?

— Ну, господи, благослови! — сказал он сам себе, взводя арбалет с помощью железной штуковины, которая называлась «козья нога». — Надо вспомнить, как там Само показывал. Ага, вот так вроде бы! Ослабить! Взвести! Ослабить! Взвести! Кажется, все просто! Где стрелы? Ага, вот они!

Он положил арбалет на лавку, а сам опустился на колени перед иконой.

— Святая Дева Мария! Помоги мне, молю! Не дай свершиться убийствам, вразуми этих людей! Господи боже, как же мне все-таки страшно!

Большой Цирк был полон народа. Конечно, людей было куда меньше, чем на скачках, но и сегодня сюда пришли многие тысячи. Тут были лавочники, купцы и прочий люд, который был охоч до новостей и зрелищ. Константинополь разделился на два лагеря. Одни благословляли словен и франков, что везли сюда серебро, а другие, теряющие кусок хлеба, готовы были порезать их на куски. Если вначале из земель варваров шел мех, воск и мед, то сейчас все больше и больше везли железное оружие великолепного качества, украшения и даже ткани. Ткани были простые, грубые, но очень, очень дешевые по столичным меркам. И множество ремесленников, которые раньше молились за словенского князя, начинали его ненавидеть. Ведь проклятые франки и словене, укрывшиеся под вывеской торгового дома, не платили налогов, а значит, могли себе позволить обрушить цены, вгоняя честных тружеников — ромеев в нищету[38]. Народ бесновался, требуя к ответу власти.

Куропалат Феодор проследовал по крытой галерее, что шла из дворцовых покоев прямо в императорскую ложу. Император Ираклий вновь уехал в южные провинции, и вернется теперь не скоро. А поручать такие вопросы василевсу Константину никто бы не посмел. Юный император был личностью нерешительной, никчемной и совершенно бесцветной, ничуть не похожей на своего великого отца. За куропалатом шествовали патриции и оба димарха[39].

— Мы разорены!

— Прогнать варваров из города!

— Они налогов не платят!

— Нам детей кормить нечем! Всю торговлю отняли!

Крики неслись со всех сторон, и, по знаку куропалата перед его ложей встала целая делегация, собранная из самых горластых купцов. Их жалобы не были для него внове. Феодор прекрасно все знал, и размышлял день и ночь, как ему выйти из столь щекотливого положения. Да, Империя победила. Да, казна получила много золота в виде добычи. Но что с того, если провинции разорены, а некоторые, вроде Греции и Македонии, и вовсе отторгнуты варварами — склавинами. У империи нет сил даже для того, чтобы вышвырнуть их оттуда. Чего уж говорить о том, чтобы начать новую войну. Это просто невозможно. Тем не менее, выход был найден, и выход довольно изящный. Куропалат, выслушав жалобы, надел на лицо маску сожаления и сказал:

— Добрые люди! Мне близки ваши беды, и я скорблю вместе с вами! Мое сердце разрывается от боли, когда я вижу, как разоряются наши собственные купцы, а варвары богатеют на их несчастьях. Но василевс Ираклий поклялся Девой Марией и господом нашим, что не нарушит договор с архонтом склавинов. Как тогда могу нарушить его я?

— Да что же это?!! — растерянно сказал пожилой купец, который только что толкнул прочувствованную речь. — Нам живыми на кладбище идти, что ли? А нам налог — коммеркий простят, великолепный[40]?

— Нет! — скорбно покачал головой куропалат. — Это невозможно. Казна нуждается в деньгах, добрый человек.

— Убить их всех! — раздался одинокий голос, который в чаше ипподрома стал неожиданно громким и пронзительным.

— Убить! Убить! — бесновалась толпа.

Люди повалили из Цирка, толкаясь и переругиваясь. Они спешили к складам купцов, и к их богатым домам. Там было, чем поживиться. Проклятые кровопийцы возместят честным людям их убытки.

— Великолепный, послать скутариев и варангов? — спросил эпарх[41] Константинополя, у которого волосы на голове зашевелились от неприятных предчувствий.

— Немного пошли, — повернулся к нему куропалат, — но только в те кварталы, где живут добрые подданные василевса Ираклия. Мы не обязаны охранять всяких варваров.

Кровавая волна покатилась по районам у восточных гаваней. Всех встречных иностранцев избивали в кровь, топча ногами со сладостным придыханием. В руках горожан появились ножи, камни и палки. Толпа, словно лютый зверь, не щадила никого. В кровь били не только иностранцев, но и тех, кто походил на них, а потом уже били вообще всех, кто попадался под горячую руку. Склады в порту разорили тут же. Мародеры тащили штуки ткани, пруты железа, сушеную рыбу, мешки с шерстью, горшки с медом и многое, многое другое. Купцы плавали в лужах крови, забитые со звериной жестокостью. Рядом лежали их охранники из местных, те, кто не струсил, и выполнил свой долг. Их убивали с не меньшим остервенением.

Вскоре опустошенные склады запылали, а толпа потекла в кварталы у гаваней, где жили ненавистные варвары. На мирных еще недавно улицах раздался женский вой и детские крики. Из домов тащили все, что попадало под руку, с женщин срывали одежду и насиловали тут же, а насытившись, убивали, оставляя лежать на земле. Толпа бесновалась, выискивая новые жертвы, и она их нашла.

Две сотни человек обступили дом доместика Стефана.

— Тут они! — раздался истошный крик. — Он их спрятал! Я сам видел!

В двери начали стучать кулаками и палками, а крепкие парни, стоявшие на защите дома, вступили в перебранку с толпой. Завязались драки, но до серьезной крови дело пока не дошло.

— Хозяин, их больше! — к Стефану и Марку подошел бледный охранник. — Не сдюжим. Уж очень они злы.

— Иди к дворцу, — сказал Стефан, голова которого работала быстро и четко. — Найди казарму варангов. Спроси Хакона Кровавая Секира или Сигурда Ужас Авар.

— Кого? — выпучил глаза охранник.

— И не вздумай перепутать или сократить их имена, — предупредил Стефан. — Они обидятся. А когда они обижаются… Не будем о плохом… Скажешь, Стефана убивают. Они нашего языка почти не знают, поэтому ори погромче «Стефан!» и води рукой по горлу. Тогда они все быстро поймут.

— Понял, — кивнул охранник и припустил, что есть мочи.

— Мы можем уйти, — сказал бледный, как полотно Марк. В дом набилось еще человек двадцать купцов и их семей. — Тебе не обязательно умирать из-за нас.

— Заткнись, Марк, — зло бросил Стефан, и начал взводить арбалет. — Да если вас на моих глазах поубивают, я в петлю полезу. Ни за что себе этого не прощу. Я же крестный твоему сыну. Забыл?

— Дай арбалет мне! — протянул руку Марк. — Не марайся об эту шваль.

— Нельзя! — покачал головой Стефан. — И никому нельзя! Ты не понимаешь. Я в своем праве. Мне ведь даже штраф не присудят, я же свой дом защищаю. Уйди в дальнюю комнату, Марк!

Стефан перекрестился и вышел на улицу, где нанятая им охрана едва сдерживала толпу. В дом уже полетели камни, а вперед вышел оборванец, у которого в руке был факел. Он уже замахнулся, чтобы бросить его на крышу.

— Получи, сволочь! — взвизгнул Стефан, а бродяга упал, уставившись в небо удивленным взглядом. Щербатая улыбка так и не успела уйти с его лица.

— Убил! — выдохнула толпа, увидев короткую толстую стрелу, торчавшую из груди оборванца. — Убил, кастрат проклятый! Ну, конец тебе!

Толпа схлынула, отступив на десять шагов. Стефан еще раз взвел арбалет и стоял у своего порога, стиснув до боли зубы. Он с трудом сдерживал дрожь в руках. Он высматривал вожака. Того, кто больше всех орал, распаляя себя и других. В руках людей появились камни, которые полетели в охрану, в дом, и даже в многострадальную крышу, разбивая на куски черепичную кровлю.

— Бей эту сволочь! — орал вожак, но осел, получив стрелу в плечо. — А-а-а! — завыл он диким голосом, когда рука повисла плетью. Тяжелый наконечник раздробил кость плеча, и бедолага осел наземь, резко побледнев.

— А-ах! — снова выдохнула толпа, словно один большой организм.

Люди побежали, остановившись в полусотне шагов от дома, и стали совещаться. Ругань и божба длилась минут пять, но никто не расходился. Стефан направил арбалет на толпу и вновь нажал на спусковую скобу. Еще один горожанин упал, резко всхлипнув. Стрела пробила ему живот.

— Ну, теперь нам точно конец, хозяин, — сказал охранник. — Сейчас двери посрывают с домов и укроются за ними.

— Лавки, столы, стулья, всю мебель тащите на улицу, — резко скомандовал Стефан. — Она тут шириной восемь шагов. Валите все в кучу. Из-за нее отобьемся.

Как и сказал охранник, мародеры сорвали двери с ближайших домов, и пошли вперед, укрываясь за ними. Но было поздно. Поперек улицы лежала резная мебель из дома асикрита Стефана, а рядом с охранниками молча встали купцы, обнажившие ножи — саксы. Они были свободными людьми, и без оружия из дома не выходили. Бургундцы, франки из Кельна, бавары, парижские франки, которые почти не понимали языка своих братьев из Австразии, словене из Новгорода стояли плечом к плечу рядом с ромеями, нанятыми за золото. Их было в разы меньше, но узкая улочка, перегороженная изысканной обстановкой богатого еще недавно дома, давала им призрачный шанс на спасение. Варварам было уже все равно, они больше не придут в этот город. А если так, то зачем соблюдать его законы?

Мародеры бросились в атаку, и на баррикаде в ход пошли ножи и дубинки. Доместик Стефан, визжа как полоумный, поминая демонов подземного мира и Ахурамазду вперемешку с девой Марией, пускал стрелу за стрелой из-за двери собственного дома. Какой-то бродяга прорвался к нему через ряды бойцов и уже занес дубинку над его головой. Это конец, обреченно подумал доместик, бессильно опуская разряженный арбалет. Он зажмурился, ожидая удара, но он так и не последовал. Горожанин застыл на мгновение, а потом с утробным всхлипом упал лицом вперед, прямо в объятия своего врага.

— И-и-и, — тонко заскулил Стефан, когда ему на лицо толчками брызнула горячая кровь. Она прилетела из-под германского сакса длиной в локоть, которым работал молчаливый широкоплечий франк. Это он до самой кости перерубил своим ножом шею незадачливому погромщику, и теперь тот лежал в луже собственной крови, подергивая ногами в агонии.

Стефан осел по стене, теряя сознание от ужаса, который накрыл его с головой. Туника тонкого полотна вымокла в чужой крови, и доместик даже обрадовался этому, потому что впервые за всю свою сознательную жизнь он обмочился со страха. Сердце евнуха, колотилось, словно пойманная птица и он смотрел с ужасом на ручеек крови, что тек прямо к нему из перерубленной шеи горожанина. Стефан помотал головой, отгоняя наваждение, и трясущимися руками вновь натянул тетиву арбалета. До окончания боя было еще далеко, а толпа разъяренных погромщиков напирала, выставив перед собой наточенные колья. Он умудрился убить и ранить еще несколько человек, когда за спиной нападавших раздался протяжный рев множества глоток:

— То-о-о-р!

Сигурд Ужас Авар без медвежьей шкуры и маски производил не такое жуткое впечатление, но его плечи возвышались над макушками ромеев почти на локоть. Строй воинов перегородил улицу, выставив вперед копья. Толпа застыла в ужасе.

— Я доместик императора! — закричал Стефан. — Вы бунтовщики и должны быть наказаны! Но я дарую вам свою милость. Я и мои люди уходим в дом, а вы бежите отсюда изо всех сил, или воины василевса вас убьют. Вспомните, что было при великом Юстиниане. Тридцать тысяч мятежников перебили в цирке.

— Мы уйдем, — раздался злой голос из толпы. — Повезло тебе, сволочь. Не радуйся сильно, мы еще вернемся!

Защитники зашли в дом, а погромщики, подгоняемые уколами копий императорской гвардии, перелезли через завалы и скрылись без следа. Даны с любопытством разглядывали залитого кровью евнуха с арбалетом в руках и пересчитывали трупы, в которых торчали короткие стрелы. Увиденное им явно понравилось, и они оживленно обсуждали этакое диво, без стеснения тыча пальцами то в трупы, то в Стефана. Судя по всему, в казарме им будет, о чем поговорить.

— Ха! — Сигурд хлопнул по плечу Стефана, который все еще держал в руках разряженный арбалет. У доместика от этого удара даже колени подогнулись. — Я-то думал, что ты слабак, у которого нет яиц. А у тебя, оказывается, были еще одни яйца, но ты их зачем-то спрятал.

— Ты, наверное, теперь вису сложишь про эту битву? — обреченно спросил Стефан, колени которого выбивали барабанную дробь.

— Как ты догадался? — просиял простодушный Сигурд.

— Я хочу, чтобы ты прочел ее мне и этим людям, — Стефан показал рукой на купцов, которые с немалой опаской поглядывали на воина. — Только не сегодня, а когда все успокоится. Мы дадим пир в вашу честь. Ведь ты сочиняешь лучшие висы на свете, дружище!

Три дня спустя

— Скольких, говорите, он убил? — поднял в изумлении бровь куропалат Феодор, принимая делегацию ткачей, принесших жалобу на действия императорского чиновника.

— Восемь человек, сиятельный, — почтительно ответили ткачи. — И еще нескольких ранил и искалечил! Как может работать ткач, если у него перебита рука?

— Значит так, — сказал совершено сбитый с толку брат императора. — Вы жалуетесь на то, что хотели ограбить и сжечь дом слуги императора, а он вышел из дома и убил из ручной баллисты восемь погромщиков? Убил дворцовый евнух, который в своей жизни ничего опаснее чернильницы в руках не держал? Я сейчас ничего не путаю?

— Ну, все было не совсем так, сиятельный, — смущенно замялись ткачи. — Мы хотели с ним поговорить по-хорошему, а он ни с того, ни с сего стрелять начал. А тот дурак с факелом не наш был. Мы его не знаем. А потом еще варанги подошли…

— Варанги? — неприлично выпучил глаза Феодор. — А они как там оказались?

— Мы не знаем, — пожали плечами ткачи. — Но один был здоровый, как слон. Мы его в триумфе василевса видели. Его же не спутать ни с кем. Сигурд это был.

Делегация ушла, а куропалат переваривал услышанное. То, что доместик Стефан на редкость отчаянный малый, уже знали все без исключения. Убить восемь человек при защите собственного дома… Хм… Весьма необычно, но он имел на это полное право. Что-то тут не так! Что-то не так! Варанги? Нет! Они с Сигурдом дружны. Недавно опять случилась какая-то дикая история, где этот ненормальный поставил на кон собственную свободу. Или там как-то по-другому было… Неважно, Августа всё равно все заслуги приписала ему, унизив этим патрикия Андрея. Нет, с простаком даном все ясно. Его позвали на помощь и он пришел.

— Но почему все эти купцы спрятались у него в доме? — осенила Феодора мысль, подобная молнии. — Почему именно у него? Не где-то еще? — И куропалат простонал. — Ах, ты, сволочь! А ведь я тебе почти поверил!

Глава 21

Январь 630 года. Массилия (в настоящее время Марсель). Бургундия

Зима на юге Галлии была куда мягче, чем в словенских землях и, тем паче в аварской степи, где снежные бураны и лютый холод промораживали привычную кочевникам юрту насквозь. Потому-то и шли гордые всадники зимовать в свои хринги и в словенские селения, теснясь в убогой избушке, пропахшей дымом. Но здесь все было не так. Жарко натопленный дворец превращал и без того мягкую южную зиму просто в слякотное недоразумение, когда выходить на улицу без острой необходимости не хотелось совершенно.

Массилия спала. Корабли теперь придут сюда только весной, а потому горожане терпеливо проедали то, что положили в свои закрома осенью, поминая в своих молитвах святого Мартина Турского, святого Дионисия и святого Винцентия. Они просили, чтобы тепло хоть в этот раз пришло пораньше. Голодно будет весной, пока рыбаки не выйдут на свой промысел.

А во дворце ожидали пополнения. Обеим королевам предстояло носить тягость до марта, и Добрята с ними больше не спал, снимая тоску по женской ласке со служанками, благо их было много, и откровенных уродин среди них не наблюдалось. Виттерих и Флавиан были в Тулузе, где назначали новых графов взамен тех, что перерезали в прошлом году, когда забирали под себя эту землю. Это было скверно, с готом хоть выпить можно. Впрочем, ритуал общения со знатью в королевстве франков оставался незыблемым уже которое столетие, и Добрята с тяжелым вздохом готовился к очередной охоте. Его королевского величества ловчие приглядели лежку огромного секача, о чем их глава, сияя радостью, и сообщил своему повелителю. Как и положено было в таких случаях, Добрята изобразил восторг от этой новости, и повелел подготовить охоту. Но не спешить! Должны собраться гости из самых знатных фамилий. Как ни оттягивал он этот момент, день охоты настал. В Массилию съехались герцоги из местных фаронов и хан Октар со свитой. Он получил пограничный Орлеан, и теперь считался сильнейшим из аристократов Бургундии.

Кавалькада всадников шла споро, на виллу в окрестностях Лугдунума, где подступавшие предгорья Альп еще радовали изобилием зверя. Управляющий собрал припасов не на одну такую охоту, ведь он сидел на своем месте уже два десятка лет. А до этого там сидел его отец, а до него — дед. Герцоги франков пьют так, как не смогут и десять римлян, вливая в бездонные глотки кубок за кубком. Хотя… Управляющий как-то видел в далеком детстве верблюдов, безумно редкую в Галлии животину. Так вот, герцоги пили примерно столько же.

Слуги высыпали на улицу, встречая поклонами высоких гостей. Старинная усадьба вместит их всех, и господ, и их свиту. Зазвенели ключи от подвалов, заметались служанки, которые потащили на огонь огромные котлы, а мужики раскупорили бочки с вином. Тут все знали — коли его величество на охоту изволили приехать, то полведра вина на персону вынь да положь. А на следующий день — еще столько же. И ведь не всегда хватало! Бочонки с вином открывали до тех пор, пока королевская охота не уберется восвояси, опустошив подвалы, заботливо заполненные местными арендаторами.

Королевские псари вели на связке свирепых алаунтов. Собаки взяли след, и рвались с поводка. Кабан был где-то близко, вон как лают псы, наливаясь злобной радостью. Добрята терпеть не мог охоту, и ничего с этим чувством сделать не мог. Но сказать об этом было равносильно самоубийству. Все равно, что прилюдно признаться в трусости или сблудить с собственной сестрой. Уф-ф! Он только недавно понял, зачем дядька Звонимир заставлял его охотиться. Они с князем уже тогда знали, что так будет. И впрямь, если бы не та наука, то после такой охоты либо кабан убил бы Добряту, либо собственные герцоги, которые не станут подчиняться слабаку. Настоящий король франков — это воин, первый из всех.

Когда идешь на кабана, главное — не сплоховать. Пешему охотнику взять кабана на копье — дело нелегкое, и трусу оно не под силу. Кабан не прощает ошибок. Чуть промедлил, и вот уже дичь становится охотником, и топчет незадачливого человека, разрывая клыками бедренные жилы. И пяти минут после такого не прожить. Неудачник истекал кровью тут же. Свинья, да еще с поросятами была еще страшнее. Она будет остервенело рвать врага зубами, не обращая внимания на то, что тот давно уже умер. Она будет трепать истерзанное тело охотника, не обращая внимания на удары копий и повисших на боках собаках. Она, свинья, сходит с ума от запаха крови и от злости на того, кто рискнул посягнуть на ее потомство.

Настоящий трофей для потомка Меровея — кабан или медведь. Бить стрелами оленей — удел черни[42]. Это как старую корову зарезать, в этом нет чести. Только тот зверь, что может убить тебя сам, достоин стать добычей короля.

Добрята спешился и взял копье, что подал ему ловчий. Кабанье копье не годится для войны. Толстое древко длиной чуть больше человеческого роста и широкий длинный наконечник с перекладиной, что не даст провалиться в тушу, и позволит нанести еще один удар. Если повезет…

Раздался треск кустов и на просеку выскочил здоровенный секач.

— Ха-а-а! — заорал король, привлекая к себе внимание.

Кабан развернулся и, всхрапывая, понесся прямо на него, взбивая копытами снег. Он раскрыл пасть в предвкушении. Сейчас он собьет человека с ног, а потом разорвет его зубами и клыками. И даже рослые псы, что повисли на нем, лишь слегка замедлили эту тушу, уже взявшую разгон. Добрята выставил копье вперед. Секач — скотина тупая, но свирепая. Он насаживается на наконечник сам, но нужно вовремя уйти с его пути, иначе просто затопчет.

— Есть! Попал!

Кабан поймал копье пастью и пронесся вперед, путаясь в ногах. Копье вывернуло из рук Добряты, и секач унес его с собой. На нем гроздьями повисли собаки, но добыча уже слабела.

— Копье мне! — заорал Добрята, и ловчий подал ему свое.

Король ударил секача под левую лопатку, чуть выше того места, где начинается передняя нога, и сделал режущее движение в ране. Хлестанула черная кровь из рассеченных сосудов, и секач захрипел, теряя жизнь с каждым вздохом.

— Хорошо! — разгоряченный Добрята влил в себя половину фляги с вином, заливая тонкое сукно плаща. Свита одобрительно зашумела. Удар был хорош!

Егеря сноровисто уложили кабана на волокуши, которые смастерили тут же из молодых березок. Эта добыча станет главным блюдом на сегодняшнем пиру, где знать королевства будет чествовать своего нового повелителя.

— Я хочу поднять кубок за нашего короля! — герцог Альберих, что правил Арелатом, поднял деревянную чашу. — В Константинополе вырос, а гляди, как лихо кабана на копье взял. Настоящий потомок Хлодвига! Кровь старых королей в нем! За Хильдеберта, короля всех франков!

— За короля! — заревело собрание, заливая в себя вино. Вилла была богатой, а ее виноградники давали урожаи уже не первое столетие, собирая терпкий рубин в огромных бочонках.

— Альберих! — встал Добрята. — Тост хорош, но в нем есть один изъян.

Герцог с обидой посмотрел на Добряту, медленно наливаясь кровью. Он был оскорблен до глубины души.

— Что не так в моих словах… король? — последнее слово он просто выплюнул, а не сказал.

— Принесите герцогу серебряный кубок! — Добрята словно не заметил его злости. — Прими его в дар от меня, отважный Альберих. Не к лицу тебе пить из деревянной чаши, словно какому-то простолюдину. И скажи еще что-нибудь, раз уж твой новый кубок пуст.

— Да я… — просиял простодушный герцог. — Да я за тебя! Ух, хорош кубок! Добрая работа! Ромейская, не иначе?

Работа была новгородская, как и прозвучавшая незатейливая заготовка, каких в голову Добряты напихали предостаточно. Но это никому из присутствующих знать было не обязательно. Работу со знатью они с князем обсуждали не раз и не два. Пир — это тоже нелегкий труд, где знакомятся между собой нужные люди, проявляется щедрость и находятся новые союзники. И не беда, что все герцоги к утру будут лежать лицом в объедках, а пиршественная зала будет заблевана и изгажена. Не беда, что мебель порубят мечами, а служанок прижмут в темном углу, не спрашивая их согласия. Это же просто мелочь, ведь кубки у Добряты еще не перевелись, а желающих сказать тост было, хоть отбавляй.

Январь 630 года. Новгород. Словения

Бакута, списанный по ранению сотник, заведовал почтовой службой княжества. Почему сотник не стал корчмарем или не сел в лавчонку на торгу? Ответ был прост. Сотник Бакута был грамотен, и постиг он эту нелегкую науку с такой скоростью, что учитель Леонтий, который тогда пытался учить комсостав легиона, побежал к князю и, забрызгав того слюной, попросил перспективного сотника из армии уволить и ему, Леонтию в обучение отдать. Потому как он, Леонтий, из него ученейшего мужа сделает, и в самые короткие сроки. Емкая память и необыкновенно цепкий ум сделали чудеса. Сотник освоил грамоту и счет, играючи, но из армии уходить отказался наотрез. На кой ему это учение сдалось? Посмеялись тогда все, но Самослав Бакуту запомнил, и когда тот, отражая налет мелкой банды залетных лютичей, охромел, то князь тут же вызвал его к себе. Толковые люди нужны всегда, а тут огромные просторы требовали непрерывного обмена информацией, иначе окраины быстро забудут, что они окраины, и почувствуют себя самым, что ни на есть центром.

Бакута и, впрямь, оказался хорош. Уже через пару месяцев он, исходивший всю Словению из конца в конец со своей сотней, проложил маршруты в каждое жупанство, разработал график отправки почты и создал систему промежуточных станций, где гонцы могли менять лошадей и отдыхать. В почтальоны наняли двужильных авар, для которых, по совету князя, пошили неимоверно цветастые кафтаны с меховой оторочкой и вышивкой. Варварская пестрота сделало свое дело, и от желающих пойти в почтальоны отбою не было. Не всякий жупан одевался так нарядно, как простой гонец из почтового ведомства. Какой-нибудь юноша из рода тарниах, приходя на побывку домой, ловил на себе восхищенные взгляды всех девок на выданье, всех девок, которых уже успели выдать и даже тех, кого выдавать еще было слишком рано. И платили таким всадникам серебром на государевых харчах. В общем, уже месяца через три почта Словении заработала, как неизвестные здесь пока часы, пронизывая огромную страну нитями конных и санных маршрутов. Гонцы везли письма, везли распоряжения князя и Больших Бояр, везли и посылки, если они были небольшими или уж очень важными. Убийство гонца стало приравниваться к святотатству, и никакой виры за это не полагалась. Только лютая смерть на капище Мораны.

И вот теперь Бакута сидел в княжеских палатах и, немало удивленный, держал в руке лист бумаги. Он смотрел на точки и тире, нарисованные около каждой буквы, и с каждой минутой выражение его лица менялось. Сначала тупое недоумение, потом задумчивость, потом понимание, а затем восторг.

— Да это же… — едва смог вымолвить он. — У меня слов нет, государь! Это же любую весть можно стуком или огнем передать теперь.

— Башни, — подсказал Самослав, улыбаясь в усы. — Сигнальные башни.

— Башни! — Бакута переваривал задачу, а на лице его появилось восхищение масштабом замысла. — Огни! От границ до самого Новгорода! До Братиславы, до Солеграда!

— Мало! — покачал головой князь. — От Карпатских перевалов, где будут крепости стоять. Везде такие башни станут.

— А ежели кто узнает эти точки и тире, государь? — тут же уловил суть проблемы Бакута. — Это ж вся секретность у нас рухнет.

— Шифры используй, — ответил князь. — И меняй почаще.

— Точно! — лицо бывшего сотника прояснилось. — Но, кажется мне, не потянем пока много башен таких. Уж больно дорого.

— От границ Баварии до Новгорода сначала поставим, — князь поморщился, думая о чем-то своем. — Там они нужнее всего. И от Солеграда еще…

— Людмила! — крикнул князь, когда Бакута ушел. — Ты свитки прочитала по медицине, что владыка Григорий для тебя перевел?

— Прочитала кое-что, — ответила та, став перед мужем.

Людмила расцвела необыкновенно. Расцвела той самой зрелой женской красотой, что и проявляется ближе к годам тридцати. Когда свежесть молодой кожи еще не ушла, но уже исчезает глупая девчоночья смешливость, а в одежде и косметике начинает появляться разумная умеренность и вкус, что так идут любой по-настоящему красивой женщине. Хорошо еще, когда уходящая юная красота сменяется мудростью матери семейства, но вот здесь все было гораздо хуже, и это для Самослава стало настоящей болью.

— И что думаешь? — спросил князь, который в вопросах медицины возлагал на жену немалые надежды. Она знала, казалось, всех знахарок и колдуний княжества и даже тех, кто только притворялся таковыми. А поскольку медицина в княжестве как институт отсутствовала полностью, помощь Людмилы могла стать просто неоценимой.

— Думаю я, никчемная это затея, — поджала губы княгиня. — Людям не дано познать того, что затеяли бессмертные боги. Сама Мокошь дает благословение лечить, а уж выйдет то у знахарки или нет, ей одно ведомо. Явит Богиня волю свою, выздоровеет человек, а не явит — не судьба, значит.

— Чего??? — выпучил глаза Самослав. — Ты со мной столько лет живешь, и у тебя еще такие мысли в голове бродят? Да ты в уме ли, жена моя? Или милостью богов ты в золоте с головы до ног? Или это они мне нашептали, как стены и башни в Новгороде построить? Да ты хоть из города выйди, посмотри, как жизнь вокруг поменялась!

— Тебе милость богов дана! — насупилась Людмила. — А ты смеешься над ними! Нельзя так, Само! Покарают они тебя за гордыню. И нас вместе с тобой покарают!

— Иди-ка ты на кухню, — зло сжал скулы князь. — Обед скоро. И детьми займись. Слышу я, как Берислав у нянек плачет.

Княгиня молча повернулась и ушла, поджав губы. Малыш Берислав и, правда, заплакал. Да и обед скоро…

— Вот ведь что делается? — Само обхватил голову руками. — Даже на жену надежды нет. Как же мне медика нормального в нашу глушь притащить? Из приличных врачей есть только Феофил, личный врач Ираклия. Его сюда никакими пирогами не выманить. Только если из толковых учеников кто-то согласится? Или из выпускников Александрийской школы перекупить кого-нибудь… У кого голова еще не загажена…

— Бакуту мне позовите! — крикнул князь страже, и уже вскоре удивленный донельзя глава почтового ведомства вновь стоял перед князем. Только ведь ушел.

— Гонца в Константинополь готовь, — князь не обращал внимания на удивление бывшего сотника. — Из самых надежных и самых толковых. Он к купцу Марку поедет.

— С караваном никак нельзя, государь? — на всякий случай уточнил Бакута. — Недешево выйдет, если одно письмо везти.

— Никак, — отрезал Самослав. — На завтра гонца готовь. Мне информация из Константинополя как воздух нужна. У нас после того погрома вся торговля стоит.

— Слушаюсь, государь! — Бакута ударил кулаком в грудь и вышел.

Самослав задумался. Школа, что открыли учителя Леонтий и Ницетий, понемногу набирала обороты. По совету князя каждую дисциплину стал вести отдельный преподаватель, который свой предмет осваивал тщательно, удивляя глубиной познаний даже владыку Григория, человека энциклопедического масштаба. Неохотно, но все приняли и узкую специализацию учителей, и наличие учебных планов, и даже систему экзаменов, предложенную князем. Нечто подобное было в Александрийских школах, но здесь это отдавало суровым армейским порядком, который внедрялся государем во все сферы жизни огромной страны.

Там, в двухстах милях на восток, уже строилось здание новой школы, которая станет первым университетом на Западе. Целый квартал отвел под него князь, несмотря на то, что за столичную землю уже скоро драться будут богатейшие люди страны. Да, собственно уже дерутся. То один, то другой боярин подкатывает иногда и просит участок землицы для только что родившегося внука. А вот хрен им всем! Заслужить надо!

Глава 22

Февраль 630 года. Новгород. Словения

Самослав возился с младшим сыном, который был мальчишкой активным и шустрым. Берислав бегал по терему, а няньки не могли угнаться за ним. После того, как его старший брат ушел на учебу, именно на младшего сына свалилась вся любовь и забота княгини. Страх остаться одной захватил Людмилу полностью. Дочь Умила тоже лет через семь-восемь выйдет замуж, с кем же она останется? Неужто в одиночестве? Мужа нет дома месяцами, дети разъедутся. Она с тоской смотрела на жизнь обычных людей, на их простые радости и ловила себя на мысли, что страшно завидует им. Тем, кто видит своих детей, когда хочет. Тем, у кого муж рядом. Тем, кто нянчится со своими внуками. Тонкий ледок непонимания, что иногда возникал между ней и мужем, с каждым месяцем становился все толще. Людмила с ужасом понимала, что его мечты и чаяния не близки ей совсем, и что муж, чем дальше, тем больше, становится чужим. Тонкая трещина, что пролегла когда-то, понемногу превращается в пропасть. Она уже не раз и не два заводила подобный разговор, и вот сегодня попробовала опять:

— Само, а может быть, не надо тебе ехать никуда? Есть же бояре, пусть они работают. Почему ты должен в седле жить? Неужто не надоело тебе. Не мальчик ведь, отдохнуть бы надо.

— Ты опять? — удивленно поднял голову князь. — Да что на тебя нашло? Ты из города выйди, посмотри на мир. Там весьма сложно все устроено. Ты думаешь, я могу в каменной башне сидеть и пальчиком показывать, что и кому делать? Ну, может, лет через тридцать и смогу. А пока нет. Меня в Праге на суд ждут, да еще у них заказ крупный ожидается, три десятка кораблей нужно весной на воду спустить. Вуйк там еще одну лесопилку ставит с мельничным приводом. Досок уйма понадобится. А потом я в словацкие земли поеду, а потом к ляхам загляну. Я у тех же бобрян два года не был. Они должны своего князя в лицо знать.

— Да зачем нам все это? — по щекам Людмилы потекли слезы. — Я месяцами одна, понимаешь? Святослава в четыре недели раз вижу. Хуже пленницы иной живу в палатах этих.

— Что ты предлагаешь? — холодно посмотрел на жену князь. — В землянку вернуться и аварского набега ждать? Я не хочу. Мне моя жизнь нравится. А у тебя, жена моя, выбора особенного нет. Ты перед лицом богов моей обещала быть.

— Чужой ты какой-то стал, — грустно сказал Людмила. — И с каждым годом все дальше и дальше от меня. Не понимаю я тебя, Само. И дел твоих не понимаю. Мокошь молю за тебя каждый день, боюсь, что убьют тебя на войне. А все равно, не пойму я, зачем тебе это все. Посмотри на купеческих жен в Белом городе. Муж отторговал в лавке и домой пришел, к семье своей. Вот оно настоящее счастье, понимаешь!

— Не мое это счастье! — отрезал князь и начал говорить, понемногу повышая голос. — Мое счастье, когда из одного бревна пять досок выходит вместо двух. Мое счастье — когда из той школы, что Леонтий устроил, ученые люди выходить начнут. Мое счастье в том, что авары мне служат, а не я им. Понимаешь?

— Не понимаю! — взвизгнула Людмила. — Плевать мне на эти бревна! И на этих дохлых императоров тоже плевать! Я и читаю про них только ради тебя! Не понимаю я, зачем вообще о них знать нужно! И про законы их дурацкие, которым Леонтий учит. Я на улицу выйти не могу, речь вокруг неродная! Половина слов незнакомая стала. Я словно на чужбине живу! Ненавижу это все!

— Ну и дура! — отчетливо сказал Самослав. — Дура набитая, которой место не в княжеском тереме, а купеческой лавке. Да и то не в каждой. Серьезный купец тоже может на год-другой с караваном уехать. Ошиблась ты, Людмила, когда замуж за меня согласилась пойти.

— Предки не дураки были! — продолжила Людмила. — Жили без всяких твоих школ. Богов своих почитали, а не тащили чужих от франков и ромеев! И дети при родителях росли, а не вместе с сиротами безродными!

— И сколько раньше от голода детей умирало, у предков твоих? — играя желваками, поинтересовался князь. — И сколько сейчас умирает? Сколько рожениц выживать стало, когда ведуньи стали спиртом руки мыть?

— Если умирали люди, значит, бессмертные боги так решили, — с каменным лицом сказала Людмила. — Если еще сына рожу, дай мне уехать с ним отсюда. Пусть воином станет, и уйдет свой собственный удел искать. Ту землю, где люди по обычаям живут и старых богов почитают. Я же знаю, ты все равно положенного наследства не дашь ему. Тебе на законы предков плевать.

— В моем государстве один наследник будет, — подтвердил Само, глядя на свою жену как-то по-новому. Он ее еще не видел такой. — У франков то и дело братья королевства делят, а потом режут друг друга. Ты тоже этого хочешь?

— И креститься я не стану, — Людмила не слушала мужа, войдя в какое-то исступление, — хоть на куски меня порежь. Не стану и все! Ты думаешь, я не вижу, к чему все идет? Да у тебя уже половина бояр крещеная. Все с Григорием пьют, окаянные. Это он их смущает. А в городе словен и половины нет. Чужеземцы приблудные капище богов того и гляди разрушат! Я, когда Богине молюсь, на меня, как на прокаженную смотрят! А я самого князя жена!

— Остановись! — поднял руки Самослав. До него, наконец, дошло. — Ты опять беременна, что ли?

— Да! — опять зарыдала Людмила. — Беременна! Только зачем это мне? Чтобы сыновей своих годами не видеть? Чтобы смотреть, как боги предков умирают без жертв? Зачем ты все это делаешь, Само? Не хочу я жить так! И многие люди не хотят, я же знаю!

— Удел в новых землях искать, говоришь, — задумался князь, обдумывая одну весьма интересную мысль. — Если, конечно, сына родишь…

— Сын будет, — сжала губы Людмила. — Я точно знаю, мне богиня во сне явилась. И имя я хочу сама ему дать.

— Какое же? — поинтересовался Самослав.

— Кий! — выпалила Людмила. — Деда моего так звали!

— Однако! — крякнул в удивлении князь. — Кий! Ну, надо же!

Самослав крепко задумался. Количество христиан увеличивалось каждый год. Только в армии их не было почти совсем. Культ бога Яровита был крепок. Крестить государство рано или поздно все равно придется, а зачем ему все эти «восстания волхвов», как в прошлой жизни? Зачем кровавые рейды по непокорным провинциям? На простых селян всем плевать, пусть молятся, кому хотят. Язычество из людей долго вытравливать нужно. В Бургундии до сих пор богиню Кибелу по полям носят, чтобы урожай был. Да и герцоги лангобардов, что уже несколько поколений добрые христиане, в священных рощах старым богам молятся[43]. Столкновения неизбежны, и его собственная жена, которую многие считали живым воплощением Богини, станет флагом этой войны. Видно, она женским чутьем поняла это раньше, чем он, только выдала это в чрезмерно эмоциональной, сумбурной манере, как иногда женщинам свойственно.

Дать элите язычников урожденного князя и отправить в новые земли, чтобы они жили там по своим обычаям. Сплавить из страны весь буйный элемент, не доводя до гражданской войны. А куда сплавить? А на восток, за Карпатские горы. Имя Кий иного варианта не подразумевало. Там, на границе лесов и Великой Степи, есть одно неплохое местечко. Можно и городок небольшой заранее поставить. И тогда вместо рек крови разойдутся краями те, кто почитает Перуна и те, кто верит в распятого Бога. И останутся если не братьями, то уж друзьями точно. И тогда безболезненно решится проблема наследства, которое по славным заветам предков нужно разделить между всеми сыновьями поровну. Чего стоил Руси этот обычай, когда пришли татары? То-то же!

Людмила выжидательно смотрела на мужа, не понимая его реакции. Она приняла бы, если он наорал на нее, или даже побил. Но нет! Он сидел с крайне задумчивым видом, и это ее жутко пугало.

— Ты права, — неожиданно сказал Самослав то, что она ожидала услышать меньше всего. — Так и сделаем.

— Что? — Людмила даже на лавку присела от неожиданности. Такой уступчивости от мужа она не ожидала. — Ты согласен?

— Согласен, — кивнул Самослав. — Если родишь сына, то, когда ему шестнадцать исполнится, он уйдет на восток, в новые земли. И ты уйдешь вместе с ним. Я там небольшой городок заранее поставлю. С вами уйдут все бояре и воины, кто наотрез откажется крещение принять.

— Богиня! — прошептала Людмила. — Я жертвы богатые принесу! Спасибо тебе!

— Мне спасибо скажи, а не богине, — ворчливо ответил князь. — Только с этого дня, Людмила, детей у нас с тобой больше не будет. Слишком уж разные мы с тобой, оказывается, люди.

— Ты — владыка! — хмуро посмотрела на него жена. — Ты, по обычаю, волен себе жен, сколько хочешь брать. Хоть сотню! Мое дело женское, терпеть.

— Да на кой мне их сто штук нужно? — поморщился князь. — Тебя одной за глаза хватает. Даже много, как сегодня вот!

В то же самое время. Имперские земли

Из Константинополя надо было исчезнуть, и сделать это весьма срочно. Доброжелатели из окружения куропалата докладывали, что тот рвет и мечет, и желает вздернуть на дыбу одного слишком хитрого евнуха. Императрица, на счастье, была в столице, и приняла его немедленно. После того, как он добился неслыханных уступок от кагана тюрок, она стала благоволить ему еще больше. По крайней мере, до этого самого момента…

— Госпожа, ваша красота озаряет мир своим светом, — склонился Стефан в раболепном поклоне. — Я ослеплен.

Императрица, над новой прической которой трудилось несколько служанок, смотрела в зеркало, оценивая полученный результат. Рабыня, повинуясь малейшему движению брови, переносила зеркало то вправо, то влево, показывая работу со всех сторон. Получилось неплохо вроде бы.

— Я же просила тебя не влипать во всякие странные истории, — лениво проговорила Мартина. — И про грязные делишки с купцами говорила тоже. Ты забыл? Убить десять ткачей! Да о чем ты думал?

— Восемь, госпожа! — испуганно ответил Стефан. — Я убил всего восемь. На меня клевещут завистники.

— Еще двое умерло от ран, — ответила императрица. — Вчера ткачи прислали очередную делегацию. Они требуют примерно тебя наказать. И неважно, что ты защищал свой дом, все и так прекрасно об этом знают. Но этот случай умелые люди раздувают в немалый пожар. Ты подвел меня Стефан. На тебя всем плевать, копают под меня, ведь ты мой человек. Что мне с тобой теперь делать?

Мартина не смотрела в сторону доместика, они и так прекрасно представляла выражение его лица, одинаковое у всех евнухов. Слуги императора, все, как один, стояли, сложив руки на животе, и смотрели заискивающим взглядом не выше подбородка, боясь рассердить ее свой дерзостью. Она повернула голову влево, куда падал завитой локон. К ее новому платью подойдут серьги из изумруда. Да! Именно изумруд!

— Я верну Крест Животворящий! — выпалил Стефан и даже зажмурился от собственной наглости. Этой проблеме было почти пятнадцать лет и для императорской четы не было темы более болезненной, чем эта. Крест Господень томился в плену у персов, а они не отдавали его под разными благовидными предлогами. Последним, что передали их послы, было то, что его нигде не могут найти.

— Что? — резко повернула голову императрица. — Ты сошел с ума? Хотя… кому я это говорю… Но его же не могут найти, все только обещают.

— Я найду святыню, — стиснул зубы Стефан. — А его царственность лично водрузит Крест на его законное место.

— Три тысячи, — отрезала Мартина, голова которой заработала с неслыханной скоростью. — Это тебе на расходы. Больше не дам, это мои личные деньги, доместик. Убирайся из столицы, и постарайся сделать то, что обещаешь. Иначе даже я не смогу спасти тебя от гнева «зеленых». Можешь взять с собой два десятка варангов для сопровождения. И никому ни слова, иначе провал будет стоить тебе жизни.

— А если у меня получится? — робко поинтересовался Стефан.

— Все тут же забудут про смерть каких-то там ткачей, — небрежно бросила Мартина. — Ты же и сам понимаешь, что дело не в них, и даже не в этих убитых купцах. Количество их товаров было ничтожно. Государь не может нарушить свое слово, но и чрезмерного усиления варварского царька он тоже допустить не имеет права. Император мудр, доместик, а его советники весьма опытны. Еще десяток-другой лет, и мы потеряли бы свою торговлю, а те, кто платит налоги, были бы разорены. А вот архонт Само, напротив, богател был бы все больше, перетягивая к себе наших мастеров и заваливая нас дешевыми товарами. Мы позволяли варварам торговать тут беспошлинно, но ровно до тех пор, пока это было выгодно Империи. И ни днем позже. Каганат и персы повержены, и больше необходимости в этом нет. Поэтому все было сделано так, как сделано.

— А новый торговый путь? А города Фракии? — робко спросил Стефан.

— Мы не будем сворачивать торговлю с архонтом склавинов, — пожала плечами императрица. — Но она должна быть выгодна и нам тоже. Я думаю, он примет это спокойно. По отзывам, он весьма разумный человек.

— А если он почувствует себя оскорбленным и снова двинет свои войска? Что будет тогда, госпожа? — робко спросил Стефан.

— Ничего он не двинет, — императрица снова начала разглядывать себя в зеркало, поправляя прическу. — У нас есть оружие, которое победит его без боя. Его купцы будут платить все положенные налоги, а он сам останется союзником императора.

— Мне позволено узнать, что это за оружие, кирия? — почтительно спросил Стефан.

— Тебе позволено немедленно уехать из столицы и сделать то, что обещал, доместик Стефан, — резко оборвала его Мартина. — А еще тебе не позволено больше влезать в совместные дела с иноземцами. И это последнее предупреждение. Ты можешь идти!

Тряская рысь небольшого конька, на котором ехал Стефан, не давала ему задремать. Он был в дороге уже два месяца, и выслушал несметное количество стихов в исполнении Сигурда, который был счастлив, найдя благодарного слушателя. Они шли туда, куда могли пойти лишь даны, равнодушные к смерти, и доместик Стефан, которого среди чиновничьей братии давно уже считали отчаянным до безумия игроком. Они шли прямо в лагерь Шахрвараза, сидевшего в Эдессе, и принимавшего к себе отряды персов, которые тянулись к нему со всего юга Империи, от Александрии до Антиохии. Персы уходили из ромейских провинций, а великий полководец все еще медлил. Его не слишком жаловали в Ктесифоне, раздираемом распрями знати, делившей власть у трона малолетнего шахиншаха.

— Эдесса, господин! — проводник, обгорелый дочерна сириец, вытянул вперед руку.

Фаррухан Шахрвараз, крепкий седобородый мужчина за пятьдесят, с немалым удивлением разглядывал имперского евнуха, который спокойно стоял перед ним, слегка опустив голову. Полководца когда-то звали Хорем, а новое имя дал ему шахиншах Хосров, и оно означало Вепрь Государя. У него было много прозвищ — Искатель Битвы, Меч Шахиншаха… Шахрвараз воевал уже четверть века, и он состарился в походах и сражениях. Полководец договорился о мире с императором Ираклием после того, как по наветам врагов был приговорен Хосровом к смерти, но вот прямо сейчас он стоял на перепутье. Из имперских земель надо уходить, а в Персии было слишком много врагов.

— Что тебе нужно, слуга императора? — спросил полководец, немало удивленный отвагой этого женоподобного существа.

— Я служу василевсу Ираклию, да продлятся его дни до годов Мафусаиловых, и государыне императрице Мартине, сиятельный спахбод[44]. Но то, что я скажу тебе сейчас, известно только мне. И, если захочешь выслушать, это будет известно тебе тоже.

— Ты замыслил измену? — сощурился полководец.

— Нет, — покачал головой Стефан. — Просто то, что я тебе скажу, есть великая ересь. Священники проклянут меня, если узнают. Они не жалуют предсказателей. Есть один колдун далеко на севере. И он прислал весть. Ему было видение о тебе и твоем будущем, сиятельный.

— Говори! — напрягся командующий. — Я очень надеюсь, что ты не безумец и не станешь шутить подобными вещами.

— У этой вести есть цена, сиятельный. И она немалая.

— Сколько? — брезгливо сморщился Шахрвараз. Ему стало скучно. Еще один жулик, который хочет продать ему предсказание. Но, поскольку жулик был евнухом Ираклия, пусть скажет. Шахрвараз еще успеет раздеть его, побить палками и выгнать из лагеря.

— Ты вернешь Животворящий Крест, который хранится в Ктесифоне. Его не отдают под разными предлогами.

— Но как я смогу его отдать? — растерялся полководец.

— Сможешь, если мы заключим договор, — уверил его Стефан. — Тебе предсказано великое будущее.

— Я тебя слушаю, — кивнул Шахвараз. — Считай, что мы договорились.

— Предсказание таково! — нараспев начал говорить Стефан. — Тебе, Хорем, именуемый также Фаррухан Шахрвараз, надлежит отправиться к городу Ктесифон и стать царем царей Персии.

— Что??? — выпучил глаза старый воин. — Но как ты…? Да как это возможно? Я же и сам собирался…

— Тебе надлежит взять в жены царевну Борандохт, именуемую также Буран и править совместно с ней. Она внучка императора Маврикия, и ваш брак будет освящен богами.

— Буран взять в жены? — задумался Шахрвараз. — Да, может получиться. Ее мать Мария весьма уважаема. Она дочь римского императора, как-никак.

— Это не все, — продолжил Стефан. — Вы должны править вместе, иначе ты очень скоро погибнешь.

— Как я погибну? — напрягся полководец. — И когда?

— Этого мне неизвестно, — с сожалением ответил Стефан. — Да, я думаю, это и неважно. Важно то, что ты станешь царем царей, если отдашь Крест Господень, и он до Пасхи окажется там, где ему надлежит быть. Персия наказана за то кощунство, что позволила себе в отношении этой святыни.

— Эй! — хлопнул Шарвараз в ладоши, а когда телохранитель просунул голову в дверь, сказал. — Начинайте собирать обоз. Мы выдвигаемся через три дня. А ты, слуга императора, поедешь со мной. Если я не стану царем царей, то ты станешь на голову короче.

— Конечно же, я поеду с тобой, великий царь, — хладнокровно ответил Стефан. — Кто-то же должен доставить святыню в Иерусалим. Пусть это буду я.

Глава 23

Апрель 630 года. Нейстрия

План Б Новгородского князя оказался и, впрямь, весьма недешевым. А если быть точным, он оказался безумно дорогим. Сотня норманнских кораблей окружила остров Ситэ, на котором стоя Париж, и каждому из ярлов казна простила половину платежей за них. Но у князя было одно условие — Париж. Этот город должен пробыть в осаде до конца лета. Возьмут его ярлы или не возьмут, князя Самослава не интересовало. Если возьмут, хорошо, тем быстрее будут погашены долги.

Походным конунгом был выбран ярл Эйнар, как самый знаменитый из всех людей моря. Викинги (а их теперь именно так называли в родных землях), допустили промашку. Патрули франков заметили их, когда они вошли в устье Сены, и пока корабли петляли по изгибам ее низовья, города вдоль реки уже были готовы. Зерно спрятали, скотину угнали, а войско, собранное для похода в Бургундию, потянулось к Парижу. Король Дагоберт, подобно своему великому предку Хлодвигу, переехал жить именно сюда. Он просто не мог бросить самый богатый город своей страны. Франки стояли на берегу, викинги разместились на островах Сены, изредка делая набеги за едой, а горожане в ужасе смотрели со стен на хищные обводы драккаров, поминая всех святых, что могли упомнить.

Король Дагоберт скрежетал зубами, но ничего сделать не мог. Он был скован по рукам и ногам, и у него оставалась лишь одна надежда на успех. Всего одна. Очень скоро его собственное войско разорит страну хуже любого неприятеля. Ведь тут были не только парижские франки, но и франки из Австразии, тюринги, алеманы, саксы и даже наемные отряды сербов. Он ждал…

Добрята вышел с двумя тысячами всадников в глубокий рейд по тылам франков. Пешее войско осталось в районе Орлеана под командованием Виттериха, а аварская конница ушла на север, к городу Мо, разоряя все селения, что попадались на пути. Даны и норвежцы уже обложили Париж, а огромная армия франков топталась вокруг, опустошая окрестности. До сражений у них дело не доходило, если не считать таковыми мелкие стычки, когда и франки, и викинги приходили грабить одну и ту же деревню. Продовольствие на день пути от Парижа уже было съедено огромной толпой воинов. Но, если норманнов было всего около трех тысяч, то Дагоберт собрал больше сорока, и это оказалось полной катастрофой.

План Б был незатейлив и прост, как топор. Норманнские ярлы берут в осаду Париж, а конное войско по гигантской спирали разоряет всю округу, лишая армию франков пропитания. Буквально через месяц — другой воины Дагоберта окажутся в ловушке, где на две недели пути нельзя будет найти ни зернышка. И тогда гигантская армия, набранная с бору по сосенке, потечет назад, но уже другим путем, ведь там, где они прошли раньше, все уже было съедено. Они пойдут через север Нейстрии, потому что бургундское войско стоит на границе. Оно не пропустит разрозненные отряды германцев вглубь страны. Так уже бывало не раз, полвека назад, когда беспощадно резались короли Хильперик и Сиберт, два родных брата, сложивших свои головы в этой бессмысленной бойне.

Таков был план, он был выверен до мелочей и согласован самим князем и командующим войском Деметрием. Когда молодой король, собрав знать Бургундии, пояснил им его суть, убеленные сединами мужи лишь одобрительно закивали головами, признавая мудрость своего повелителя. Вот так заранее проигранная война была выиграна, не начавшись, а в войско короля Хильдеберта потекли отряды бургундских фаронов и добровольцы из горожан. Им всем не терпелось пограбить богатые города Австразии и Нейстрии.

Добрята ушел в поход вместе с конницей, сопровождаемый двумя десятками лейдов. Хан Октар прозрачно намекнул, что воины должны видеть своего короля, иначе, что же он за король, если отсиживается в Орлеане и щупает девок, пока они за него умирают.

В первый день они прошли всего двадцать миль. В этих местах было много нетронутых деревень, откуда зерно повезли на юг на отнятых у крестьян телегах. Все, что всадники не могли увезти, съедали, рассовывали по седельным сумкам или попросту жгли. Столбы пожарищ и тела убитых указывали на путь короля Хильдеберта лучше любого проводника. Нетронутая вилла стала их пристанищем на ночь, а ее богатые подвалы привели воинов в самое лучшее расположение духа. Они, говоря простым языком, напились. Нетрезв был и сам король, и когда один из лейдов растолкал его на рассвете, он даже не сразу понял, что происходит.

— Король, всадники уходят, — сказал хмурый воин из баваров, по имени Храмн. Его имя переводилось с германского как «ворон». Он и был таким, хмурым, недобрым, с хриплым голосом.

— Что? — не сразу понял Добрята. Он приподнялся на локте, нечаянно придавив какую-то девчушку, которую взял себе на ночь. Та пискнула от боли, но заплакать не посмела. Там, на улице, было еще много воинов, и ей придется несладко, если поймают. Она так и не решилась уйти, даже когда король закончил развлекаться с ней.

— Пошла вон! — бросил ей Добрята. Он понятия не имел, что это за баба. Он вообще мало, что помнил из вчерашнего вечера. — Как уходят? Куда? Октар где?

— Смотри сам! — показал рукой воин.

И, правда, авары спешно навьючивали коней, и уходили. Даже личный бунчук Октара, конский хвост, выкрашенный в красный цвет, удалялся от виллы, едва различимый в предрассветной мгле.

— Что это значит? — растерялся Добрята, и очень быстро получил ответ. Один из его лейдов, стоявший в двадцати шагах от двери виллы, упал, пронзенный насквозь франкским ангоном.

— Франки! — заревел Добрята, а его охрана побежала к нему, занимая оборону.

— Коней угнали, король! — крикнул здоровенный бавар, спешно надевающий кольчугу и шлем. — Продали нас, твари косоглазые! Обложили франки со всех сторон!

— Хрольф! — заорал Добрята, а когда юркий сухощавый парень подбежал, приказал. — Ты язык франков хорошо знаешь. Как бой начнется, уйдешь в их лагерь! Укради коня и скачи к Виттериху. Расскажи ему про измену. Пусть конные отряды сюда ведет. Постараемся продержаться до его прихода.

— Все исполню, король, — кивнул Хрольф, затягивая широкий воинский пояс.

— Хорошая будет битва, парни! — проорал Добрята, натягивая лук. У него было два колчана отличных, любовно отобранных стрел. Одна к одной, длинные, тяжелые, оклеенные гусиным пером, с граненым и острым, словно жало наконечником.

Воины согласно заворчали, сноровисто подтаскивая мебель к дверям. Дом оцепил отряд франков. Судя по говору, сюда пришли австразийские лейды, свирепые и диковатые даже на фоне своих западных братьев. Все они выросли на словенском пограничье, и войну впитали в себя с детских лет. Да и Христа они почитали вперемешку со старым богом Циу, презирая смерть, подобно данам.

— Эй, ты! — услышал Добрята. — Я королевский граф Вульфион! Сдавайся, король! Или кто ты там на самом деле! Государь Дагоберт пощадит тебя, если ты покаешься!

— Не слышу! — проорал Добрята, наложив стрелу на тетиву. — Что ты там прохрюкал, кельнский хряк?

— Я тебе голову снесу, щенок! — проорал граф и вышел вперед из-за деревьев, окружавших дом. — Сдавайся, тебе говорят!

— Обязательно! — крикнул Добрята, а граф упал навзничь, когда наконечник стрелы с противным хрустом проломил ему переносицу. Он повернулся к Хрольфу и сказал:

— Готовься! Как первый приступ отобьем, притворись раненым и уходи в их лагерь. Потом делай, как я сказал.

— Живым брать! — проорал кто-то, а королевские лейды пошли вперед, прикрываясь круглыми щитами.

Впрочем, им это не слишком помогло. Первый ряд, который шел прямо на Добряту, в полной мере узнал, что такое воин степи. Круглые щиты не прикрывали ног, и воины повалились на землю, не дойдя до двери каких-то десять шагов. Они выли, по глупости стараясь вырвать стрелы, но сделали только хуже. В их руках остались древки, а наконечники застряли в ране, где теперь будут гнить месяцами. Не найти, никак не найти теперь железное жало, которое ушло глубоко в мякоть бедра. Крошечные окна, прорубленные высоко, под самым потолком, человеческое тело не пропустят ни за что. Тут, севернее Луары, зимы были суровы, а потому и окна делали маленькими, чтобы в холода закрыть их ставнями и забить каким-нибудь тряпьем.

— Парни, десяток франков нужно в дом пропустить, — скомандовал Добрята. — Мы их тут положим, а с ранеными Хрольф уйдет. Наше счастье, им велено меня живым взять.

— А на кой им это, король? — спросил один из воинов. — Подожгли бы дом, и все. Чего они возятся?

— Меня хотят заставить прилюдно от своего имени отречься, — усмехнулся Добрята. — Чтобы дети мои на веки вечные ублюдками самозванца были. А потом меня убьют, как последнюю собаку.

Клотильда и Мария родили месяц назад, почти одновременно. И теперь возникла еще одна проблема, такая обычная у королей франков. Мария родила дочь, а Клотильда — сына, еще одного Хильдеберта. И, как водится в славном семействе Меровингов, старший сын от второй жены никогда не уступит первенства тому, кого позже родит жена венчанная. Впрочем, до этой вражды еще надо было дожить. Оспа и чума гуляли по просторам Галлии, собирая свою кровавую жатву, а королевские наследники умирали точно так же, как вечно голодные дети крестьян-литов.

Франки отступили, чтобы посовещаться. Воющих от боли лейдов утащили в лагерь, который был где-то в сотне шагов. Оттуда неслось ржание коней.

— Сейчас пойдут! — скомандовал Добрята. — Копья готовим, парни! Я стрелы поберегу пока. Пригодятся еще.

Любая вилла того времени была небольшой крепостью. Толстые стены не имели окон снаружи, а простая, и на редкость непритязательная архитектура поздней Империи служила скорее безопасности хозяев, чем ублажала их чувство прекрасного. Высокие материи отходили на второй план, когда набеги франков и алеманнов чередовались с вторжениями гуннов и готов. Единственные двери в дом вели прямо во внутренний дворик, атриум, где, как и водилось тогда, расположился небольшой бассейн, заполненный дождевой водой. Крытая колоннада шла по всему внутреннему периметру, защищая двери, ведущие в комнаты, от солнца, снега и дождя. Даже сжечь этот дом было непросто, ведь он был сложен из камня, а сохранившаяся с незапамятных времен черепичная крыша и вовсе не пропустит огонь.

— Первых пропускаем во двор! — сказал Добрята, отложив в сторону лук. Ох! Спасибо тебе, дядька Звонимир, за ту охоту, что загнала куда-то глубоко детские страхи. Двадцать кабанов сразил тогда копьем Добрята, переборов, наконец, тот ужас, что всегда внушал ему ближний бой.

Франки сделали выводы из произошедшего, и на приступ пошли, прикрытые до пят. Кто-то тащил дверь, снятую в соседнем сарае, кто-то вырвал кусок плетеной из ивняка изгороди. И все равно, они шли осторожно, опасаясь коварной стрелы бесчестного воина. Ведь все знают, что лук — оружие труса.

Крепкие двери из сухого до звона дуба затрещали под ударами топоров, а когда в полотне показалось лезвие топора, пробившее его насквозь, воины взялись за копья. Вот уже в дыру стал виден могучий, потный от усилия франк с рыжим хвостом на макушке. Это он прорубил тяжелую дверь.

— На! — азартно крикнул Хрольф, сунув в дыру копье. — Получи!

— А-а-а! Сука! — завыл франк, а топоры застучали еще веселее, только под удар больше никто не подставлялся.

Первым пролез в изрубленную дверь тот самый воин, который уже успел перевязать тряпицей вытекший глаз. Он заревел, как медведь и закрутил мечом, словно мальчишка деревянной палкой. Франк был на редкость могуч. Вслед за ним повалили и другие, да только застряли в двери, где самый первый уже упал, раненый в ноги и изрубленный мечами воинов бургундского короля. Франки полезли один за другим, но в узком проходе они гибли, оставаясь в меньшинстве.

— Пошел, — кивнул Добрята Хрольфу. — Расскажешь все герцогу. Вдруг мы поляжем тут все до его прихода, поэтому передай ему слово в слово: «Виттерих! Тот человек должен знать, что я ни о чем не жалею. Я опять согласился бы. Спаси моих детей».

— А это чего значит, а? — наивно спросил Хрольф, который послушно повторил непонятные слова. — Я и не понял ничего, мой король.

— А тебе и не надо ничего понимать! — уверил его Добрята. — Просто передай то, что я сказал. Как отступать начнут, уходи вместе с ними. Только рожу погуще кровью измажь и плащ с убитого сними.

Так и получилось, и Хрольф в чужом плаще вывалился из ворот виллы, баюкая раненую руку. На него никто и внимания не обратил. Франки потеряли десяток человек, и теперь решали, что же им делать.

— Деревья рубят, король, — сказал Храмн, приложив ладонь к уху. — Ты лук далеко не прячь, они по крыше пойдут.

Храмн не ошибся, и примерно часа через три, когда франки вырубили длинные лесины, они полезли со всех сторон. Квадрат стен был взят приступом, и на кровлю вскоре залезли десятки воинов, балансируя на заросшей мхом черепице. Он стали по одному прыгать вниз, прямо на копья бургундцев.

— Суки! — Добрята пускал одну стрелу за другой, почти не промахиваясь. В дверях снова завязалась драка, только теперь и франки ударили в копья, заточив до игольной остроты длинные жерди. Воинов бургундского короля оттеснили внутрь, и в них полетели дротики, которые не могли пробить новгородский доспех, скользя по нагрудным пластинам. Но вот ноги и лица у воинов защищены не были, и они начали гибнуть один за другим. Добрята бил из-за спин своих бойцов, безупречно укладывая стрелу в цель. Он уже выбил почти всех, кто еще оставался на крыше, а теперь королевские лейды снова откатывались назад. Они уже потеряли многих. Небольшой дворик был завален телами почти сплошь, а его камни стали скользкими от крови.

— Хорошая битва, — растянул в улыбке тонкие губы Храмн. — Бог Циу посадит нас по правую руку от себя, вместе с другими храбрецами.

— Погоди, мы еще живы, — Добрята сел рядом, откидывая назад волосы, слипшиеся от пота. Он безумно устал.

— Сколько нас осталось, король? — спросил Храмн.

— Одиннадцать, — посчитал Добрята. — Их них раненых двое.

— Славно мы им дали, — усмехнулся Храмн. — Как думаешь, скоро еще пойдут?

— Думаю, скоро, — кивнул Добрята. — У них люди свежие есть, они их сейчас пустят.

Франки пошли на новый приступ почти сразу. И уже через четверть часа Добрята выпустил последнюю стрелу, пробив шею франку, который с хрипом упал с крыши вниз. В этот раз все было по-другому, и его воинов засыпали градом черепицы, от которой они попрятались под навесом. Франки попрыгали вниз и выставили стену щитов против пяти израненных, до предела уставших воинов.

Последний натиск был страшен. Добрята почти и не помнил ничего из того, что было. Кровь, летящая брызгами из под лезвия его меча, выбитые эфесом зубы какого-то франка… Струя алой крови, брызнувшая из чьей-то перерубленной ноги… Все это смешалось в какую-то мешанину звуков, ярких пятен и боли. Боли во всем теле, где, казалось, уже и места живого не было от ушибов и ран. Последнее, что он запомнил, было то, что он остался один, прижатый к стене, с обломком меча в руке.

— Руки вперед вытянул! — сплюнул пожилой уже, суровый мужик с окровавленным мечом в руке. — Тебя велено живым привезти. Вяжи его!

— Вперед, так вперед, — криво ухмыльнулся Добрята, сомкнув руки. Его ладони зашарили по предплечьям. Ведь там, в рукавах, в кожаных ножнах, был его последний шанс. Два длинных, в полторы ладони, четырехгранных стилета. Так называл это странное оружие дядька Зван.

— Пошел вперед! — толкнул его франк, и удивленно захрипел, когда под его ребра вошли с двух сторон два острых шипа из лучшей новгородской стали.

Франк осел на землю, зажимая рану, из которой медленной черной струей вытекала кровь. Не жилец, механически отметил Добрята. Печень пробита. И он, истошно заорав, бросился на ближнего воина, который от неожиданности ткнул его копьем в шею.

— Как настоящий король умер, с оружием в руках, — мелькнула последняя мысль в его затухающем сознании. — Вот бы мамка с батей удивились, если б узнали, кем их Добрята стал. Когда в Ирий попаду, расскажу им… Они упадут просто…

Уже где-то там, бесконечно далеко, погружаясь в бескрайнюю чернильную темноту, Добрята услышал:

— Ты что же наделал, сволочь! Его же велено было живым брать…

Глава 24

День спустя. Там же. Южная Нейстрия

— Что же мы теперь делать будем, Виттерих? — проскулил майордом Флавиан, с ужасом глядя на изрубленных франков, тела которых валялись вокруг.

Они не успели. Король Хильдеберт и его охрана погибли, взяв по три жизни за каждую из своих. Половина была убита самим королем, о чем недвусмысленно говорили стрелы, торчащие из тел. Конница бургундской знати окружила виллу и перебила оставшихся в живых франков, но теперь, глядя на тело Добряты, они начали понимать весь ужас той ситуации, в которой оказались. Аварская конница их предала, наемников из Словении не ожидается, норманны хотят только разграбить Париж, и умирать за их интересы не станут, а в Марселе у нянек на руках спит младенец Хильдеберт IV, которому и дела не было до всей этой кутерьмы. Он был слишком мал для всего этого.

— Нам конец! — выдал общее мнение Флавиан, а на лицах бургундских фаронов отразилась мучительная работа мысли. Аристократия Галлии всегда, во все времена, предавала своих малолетних королей, как только умирали их отцы. Именно этим они и собрались заняться прямо сейчас, только сделать это хотели половчее, чтобы не попасть на плаху самим.

— Значит так! — рубанул воздух Виттерих. — Грузите тело короля на телегу и поезжайте к Дагоберту. Скажете, что это вы сами его убили, потому что… Ну, не знаю почему… Потому что короля Дагоберта вы любите гораздо больше. Так сильно любите, что даже церковного отлучения не убоялись. В общем, сами придумаете что-нибудь по дороге. А убитых франков бросим в болото. Скажете, что никаких франков в глаза не видели.

— Так ведь узнает король, что это вранье! — несмело сказал кто-то из знати.

— Конечно узнает, — согласился Виттерих. — Но потом. Ему выгоднее вас простить и денег с вас взять, чем по праву войны всю Бургундию разорить. Тем более, что у него Париж в осаде. Поэтому вы сделаете вид, что раскаялись, а он сделает вид, что вам поверил.

Знать оживилась. Предложенное решение показалось им весьма остроумным и даже изящным. Они всегда были готовы договориться с победителем, а уж когда впереди маячит гарантированный разгром, тем паче. Обрадовались все, кроме Флавиана.

— Что с королевами делать будем, Виттерих? — с тоской спросил он, когда отвел Виттериха в сторону. — Убьет же их Дагоберт. И внуков моих убьет. И меня убьет тоже…

— Ты в монастырь иди, — посоветовал ему Виттерих. — Ты со своей родней через пару лет епископом станешь. А за дочерей своих не волнуйся, я о них позабочусь.

— Благослови тебя святой Мартин! — просветлел Флавиан, но потом лицо его приняло весьма удивленное выражение. — Но почему? Зачем тебе это? Я не понимаю!

— Потому что покойный король так распорядился, — с серьезным лицом ответил Виттерих. — Я ему в верности клялся, и слово свое рушить не буду. В общем, так, Флавиан, твои дети и внуки живы останутся и проживут в богатстве до конца своих дней. Это я тебе обещаю!

— Благослови тебя Господь! — прослезился Флавиан. — Я за тебя каждый день молитвы возносить буду! Ты поспеши, герцог, раз решил молодого короля спасти! Тут сейчас человек десять захочет себе жизнь жизнью моего внука купить. Я же этих сволочей, как облупленных знаю. А я пока в Бурж поеду, надо срочно постриг принять. Кузен меня в своем монастыре укроет.

— Парни! — скомандовал Виттерих своей дружине. — Идем в Массилию! Лови запасных коней! Жрать, спать и срать будете на ходу. Кто отстанет, идет своим ходом к герцогу фриульскому Гразульфу, в Аквилею. Там и встретимся. Кто решит остаться здесь, оставайтесь! И упокой господь ваши души! Вас франки на колесе изломают и воронам скормят. Кто-то хочет на колесе с перебитыми ногами сдохнуть? Нет? Ну, я так и думал! Вперед!

За месяц до этих событий. Та же самая вилла

Небольшой отряд всадников не на шутку испугал крестьян — литов, что трудились в королевском имении. Им, привязанным к земле законом, убежать было нельзя. За это следовало жестокое наказание. А потому селяне провожали затравленным взглядом жутких всадников с вытянутыми уродливыми черепами. Что они делали здесь, севернее Луары? Этого никто не мог понять. И тем более было непонятно, почему они едут мирно, словно к кому-то в гости, и никому даже на ногу не наступили. Разговоров теперь было на год вперед. Ведь здесь, в глуши, новостью считался разбитый горшок, сломанный зуб и опорос соседской свиньи. Такова тут была жизнь, простая и тихая, словно лесное болотце.

Ну, а всадники, не обращая внимания на страх презренных земляных червей, проследовали дальше. Туда, куда их позвал неприметный человек, которого послал сам король Дагоберт. Хан Октар раздумывать не стал. Ловушка? Нет! Он почувствовал нешуточный интерес к себе, интерес искренний и живой. Он взял старшего сына, Бумына, и десяток нукеров из тех, кто не станет болтать лишнего, и поехал на север, чтобы встретиться с самым могущественным человеком в этих землях.

Небольшая вилла, одна из многих, что принадлежала королю, была отнята когда-то у знатного римлянина. Тут, в Нейстрии, у старых хозяев редко оставалось что-либо. Хищные вожди франков забирали себе то, что им нравилось. А что королям нравилось больше всего? Правильно! Доходное имение, где крестьяне-арендаторы обрабатывают землю и платят оброк своему господину. А еще леса вокруг таких вилл тоже объявлялись собственностью королей, и они охотились там, когда кочевали по стране, объезжая своих подданных.

Квадратное здание из известняка было очень, очень старым. По крайней мере, мозаичные полы на западе Империи разучились делать лет триста назад. Мелкие камушки, из которых были выложена круги, квадраты и треугольники, отвлекли Октара настолько, что он даже не заметил, как в зал вошел крепкий мужчина лет двадцати с небольшим. Это был Дагоберт, вне всякого сомнения. Любого другого человека с волосами, достающими до поясницы, уже давно притащили бы на королевский суд, где бы у него обязательно поинтересовались, отрастил эти волосы человек по глупости, или он имел в виду нечто более серьезное. Например, не претендует ли он на то, чтобы его считали потомком Меровея.

— Приветствую тебя, король! — склонил голову степной хан.

— И я приветствую тебя, Октар, — широко улыбнулся Дагоберт.

Он мог быть весьма приятным человеком, когда хотел. Красота и хитрость в их роду передалась от бабки Фредегонды, а звериная свирепость — от дедушки Хильперика. Правда, времена менялись, и Дагоберт не вырывал провинившимся глаза направо и налево, как это делал покойный дед. Видимо, христианство понемногу проникало и в род Меровингов тоже, раз короли перестали резать епископов и герцогов, словно свиней.

— Отобедай со мной, хан, — снова улыбнулся Дагоберт. — У нас, франков, кто преломил с тобой хлеб, становится другом. Ему нельзя причинить вред.

— Хороший обычай, — согласился Октар, ломая краюху хлеба и жадно глядя на огромное золотое блюдо, стоявшее на столе. — Ну что, мы с тобой уже друзья?

— Конечно, — ответил Дагоберт, наливая вино. Больше в зале не было никого, а слуги появлялись тенями, принося еду, и снова исчезая в утробе огромного дома.

— Хорошее блюдо, — сказал Октар, вливая в себя кубок вина.

— Пятьдесят фунтов чистого золота, — похвалился король. — Мой дед перелил в такие блюда все монеты, что хранились у него в казне. Он устал вешать казначеев. А такие блюда очень удобно считать, знаешь ли. Куда удобнее, чем золотые тремиссы. Они же меньше ногтя.

— Наш каган тоже много ромейского золота в посуду и браслеты перелил, — согласился хан. — Жаль только, новгородский князь забрал это все себе.

— И много там было? — впился в него взглядом Дагоберт.

— Да десяток телег точно был, — пожал плечами хан, уминая жареного кабана, изрядно сдобренного перцем. — А то и два. Да из хрингов поменьше он тоже немало золота вытащил.

— Это ты сейчас про золото говоришь? — вздрогнул Дагоберт. — Вы золото телегами считаете?

— Ну, а как его еще считать? — изумился хан. — Годовая дань от ромеев — две телеги, запряженные волами. Кони такую не сдвинут даже. Да у меня самого телега золота была. Все новгородский князь себе захапал, жадный шакал! Хотя, наверное, с болгарами поделился. Они тоже мой народ резали, псы поганые.

— Вот оно как… — задумался Дагоберт. — Я, конечно, слышал, что герцог Само богат. Но чтобы настолько…

— Да он богаче императора, — уверенно ответил хан. — И подлый, как ромейский евнух.

— Да, мы уже сталкивались с его делами тут, — задумчиво проговорил Дагоберт.

— Ты меня позвал, чтобы о золоте поговорить? — спросил хан. — Тогда подари вот это блюдо, раз уж мы с тобой теперь друзья.

— Считай, что оно уже твое, — не меняясь в лице, ответил Дагоберт. — Но блюдо — это мелочь. Я позвал тебя, чтобы поговорить о по-настоящему серьезных делах.

— Короля моего убить хочешь? — со знанием дела спросил Октар, который смачно грыз длинную кость. — Не получится ничего. Его день и ночь охраняют. И моих людей не подпускают к нему. Ему германцы служат, которые на мече клятву дали старым богам. Их купить нельзя.

— Убей его сам, — впился в собеседника тяжелым взглядом Дагоберт. Он вмиг растерял напускное обаяние и стал тем, кем и был на самом деле — зверем, дерущимся насмерть за свою власть.

— Не стану я его сам убивать, — покачал головой Октар. — Его мои воины сильно уважают. Считают, что бог войны Кызаган вселился в него. Он лучник великий. У меня в войске так никто стрелять не умеет, а ведь мы, всадники, рождаемся с луком в руках.

— Что предлагаешь? — прямо спросил его король.

— Ты предлагай, — шумно отхлебнул из кубка хан. — Блюдо — мелочь, ты же сам сказал.

— Тебе не обидно, что не твоя дочь носит будущего короля? — спросил вдруг Дагоберт. — Ведь это ты добывал ему победы.

— Обидно, — нахмурился хан. — Еще как обидно. И даже третьей женой не взял. Я бы все равно не отдал, но он ведь даже не попросил.

— Я на твоей дочери женюсь, — с каменным лицом сказал Дагоберт. — Ты останешься герцогом Орлеана, а твои люди сохранят земли. Твой внук станет королем франков, Октар.

— И ты мне подаришь еще одно такое блюдо! — азартно воскликнул Октар.

— Подарю! — согласно мотнул бородой Дагоберт. — Точно такое же, на пятьдесят фунтов.

— По рукам, — протянул жирную ладонь Октар. — Я согласен. Ты его получишь.

Вождь дикарей уже ушел, а у ног Дагоберта села красивая молодая девушка, бывшая служанка королевы Гоматруды. Она положила голову ему на колени, а он гладил ее, словно ребенка.

— Это было необходимо, мой король? — промурлыкала она.

— Да, Нантильда, это было необходимо, — поморщился король. — Мне нужен этот человек. Если он не поможет, мне конец. Я чувствую это. Кто-то очень и очень хитрый играет людьми, словно куклами, и я боюсь проиграть, любовь моя. Ведь ставка в этой игре — моя собственная голова.

Три недели спустя. Массилия (в настоящее время — Марсель). Бургундия

— Мои королевы! — Виттерих пинком распахнул дверь в особняк своего покойного государя. — У меня для вас плохие новости!

— Говори! — Мария стояла бледная, но решительная. Зато Клотильда по-бабски заохала, а ее пухлые щечки прочертили дорожки слез. Девушки поняли все и сразу.

— Ваш муж и мой король убит, ваш отец стал монахом, а сюда скоро заявятся отряды бургундских герцогов. Я купил нам неделю. Герцоги повезли тело его величества к королю Дагоберту, жизнь себе купить хотят. — Виттерих сиял ослепительной улыбкой. — А потом они вернутся сюда, чтобы и вас тоже отвезти к нему. Там вас, мои королевы, скорее всего, убьют вместе с детьми.

— Скажи, Виттерих, почему я не вижу скорби на твоем лице? — губы Марии сжались в тонкую ниточку, а стоявшая рядом Клотильда заревела навзрыд.

— Потому что мы с вами прямо сейчас сбежим из Галлии, — любезно пояснил герцог и магистр. — Такова была воля вашего покойного мужа. Сколько вам нужно времени, чтобы собраться?

— Нисколько, — с каменным лицом ответила Мария. — Мы готовы. Я допускала, что так случится, ведь это война. Два сундука с одеждой и два, поменьше, с казной. Они стоят наверху.

— Моя королева! — поклонился Виттерих. — Я восхищен. Тогда берем ромеев и уходим. Эти кастраты нам еще пригодятся.

В порту они оказались менее, чем через час. Ромейский хеландий, стоявший на рейде, в ряду других кораблей, выделялся своими размерами. Около него-то и остановились телеги с добром и людьми. Виттерих поднялся на борт, где на него испуганно смотрели моряки. От этого обаятельного парня веяло крупными неприятностями.

— Кто тут старший? — резко спросил Виттерих.

— Ну, я! — из пристройки на корме лениво вышел грузный ромей в тунике и плаще. — Это мой корабль.

— Плывем в Равенну! — скомандовал Виттерих.

— Мы плывем в Карфаген! — набычился капитан судна.

— Ты не понял! — глаза Виттериха заледенели. — Мы поплывем туда, куда я скажу.

— Я самому епископу жаловаться буду! — заорал на него ромей. — Ты что творишь, воин?

Продолжить он не смог, так как упал, залив палубу кровью.

— Кто теперь тут старший? — снова спросил Виттерих, вытирая меч об одежду убитого.

— Я, господин! — несмело вышел вперед старший помощник. — Меня зовут Никита. И мы поплывем туда, куда вы скажете.

— Молодец! — восхитился Виттерих. — Люблю понятливых. Что на борту?

— Да… уже ничего, господин, — ответил Никита. — Мы привезли на продажу амфоры с маслом. Кроме меня тут еще двадцать матросов и сотня гребцов.

— Ты самого короля повезешь, гордись! — Виттерих хлопнул помощника по плечу, и по его знаку слуги понесли на борт вещи королев, а затем поднялись и они сами, их служанки с детьми, стайка хмурых имперских евнухов и два десятка воинов из дружины. Остальные пошли в Аквилею своим ходом.

— Люди! — заорал Виттерих зевакам, глазевшим на то, как королевы грузятся на корабль. Народ собрался со всего порта и судачил, обсуждая невиданное зрелище. — Наш добрый король Хильдеберт убит предателями! Его убили нечестивые язычники — гунны и герцоги, которые не убоялись адских мук за свою измену! Но его сын, юный король Хильдеберт жив! Вот он, перед вами!

Внизу собралась толпа, которая жадно внимала каждому слову и пялилась, тыча пальцами, на королеву Клотильду, которая стояла рядом с белокурым горластым парнем, держа на руках младенца.

— Пусть король благословит! — крикнул кто-то из толпы. — Пусть прикоснется ко мне на прощание.

— Подходи по одному! — крикнул Виттерих, а Клотильда высвободила маленькую ручку из пеленок и возложила ее на макушку какого-то оборванца.

— Чудо! — восторженно заорал тот. — Спина прошла. Утром болела, а сейчас не болит.

Десятки людей выстроились перед сходнями, удерживаемые стражей. Они толкались и переругивались, но драться не смели. Зверские рожи королевских лейдов были весьма убедительны. Люди поднимались на борт и падали на колени, протягивая в мольбе руки. Пухлая ручка младенца касалась их и они, с блаженной улыбкой, снова шли на берег.

— Хромота прошла! Люди! Прошла хромота у меня! — бесновался какой-то мужичок. — Господи, благослови молодого короля! Я ведь хожу, как раньше!

— Зуб перестал болеть! — заорал еще один. — Я от боли чуть ума не лишился! А тут как рукой сняло!

— Чудо! — выдохнула толпа в едином порыве и упала на колени.

— Возвращайся, добрый король Хильдеберт! — рыдали в голос моряки, грузчики, рыбаки, содержатели харчевен и портовые проститутки. — Мы будем ждать тебя! Бога будем за тебя молить денно и нощно!

— Что это сейчас было? — спросила Мария, когда корабль отплыл от берега, оставив за собой бьющуюся в экстазе толпу. — Это ты все подстроил? Признавайся!

— Богом клянусь, моя королева! — взор Виттериха был ясен и чист, словно у младенца. — Я заплатил только первому из тех, кто исцелился. Сам удивляюсь!

— Я не поплыву в Константинополь, — решительно сказала Мария. — Ты отвезешь меня к НЕМУ! Я, кажется, догадалась, кто стоит за всей этой историей.

— Вы хорошо подумали, ваше величество? — серьезно спросил ее Виттерих. — Ведь он не какой-то там король. Он нечто куда большее. Ведь то, что сейчас происходит, тоже было ему ведомо, а я всего лишь исполняю его волю. Только он назвал это как-то странно — План С. Не спрашивайте, что это значит. Я и сам не знаю.

Конец.

Примечания

1

Лейды — слуги короля, новая аристократия, которая стала формироваться на руинах родовой общины. В то время еще служили за еду, подарки и добычу, как древнегерманская дружина. Постепенно стали приобретать землю.

Фаронами называлась старая земельная аристократия в Бургундии.

2

Камерарий — главный казначей государства.

3

Эта договоренность и стала той отправной точкой, после которой майордомы постепенно полностью захватили власть в королевстве франков. Это привело к вырождению династии Меровингов, которых позже стали называть «ленивыми королями».

4

Арнульф, святой епископ Меца, и Пипин поженят своих детей. От этого брака произойдет род майордомов, самыми известными представителями которого станут Карл Мартелл и Пипин Короткий. Пипин свергнет последнего Меровинга и сам станет королем. Уже его сын Карл Великий провозгласит себя императором Запада.

5

А эта договоренность постепенно превратила графов из назначаемых чиновников в наследственную аристократию.

6

Гундовальд — самозванец, который выдавал себя за сына Хлотаря I в конце 6 века (хотя, возможно, он им и был). Был эмиссаром Константинополя, и поднял мятеж на его деньги. Был признан аквитанской знатью и два года считался одним из королей франков. Его убили, но интрига Константинополя достигла своей цели. Королева Брунгильда усилилась, и стала враждовать с лангобардами, чего ромеи и добивались.

7

Все потомки рода Меровингов назывались королями и королевами, и были почти равны по своему статусу. Это создавало немало проблем.

8

Резы — проценты по кредиту.

9

Иберы и абасги — грузины и абхазы

10

Стратилат — высшее воинское звание

11

Казна Хосрова в конце правления оценивалась в несколько тысяч тонн золота и серебра.

12

Фибула — массивная заколка для плаща.

13

Билихильда — королева Австразии, жена Теодеберта II, дяди Хильдеберта. До свадьбы была служанкой (или даже рабыней) Брунгильды, и та выдала ее замуж за внука, чтобы контролировать с ее помощью Австразию. Но Билихильда марионеткой не стала, и стала вести независимую политику. Из-за этого неудачного опыта Брунгильда запретила жениться и второму внуку, Теодориху II Бургундскому. Билихильду забил до смерти собственный муж в припадке ярости.

14

Хеландий — одна из разновидностей византийских кораблей.

15

Экзарх Равенны Исаак за взятку от короля лангобардов убил герцога фриульского Тасо, сына Ромильды, посаженой на кол Баяном II (см. Князь из будущего, гл.44).

16

Грамматики — чиновники императорской канцелярии, ответственные за составление официальных документов.

17

Описанное событие произошло в реальной истории в это же время, в 628 году.

18

Обломки стеклянных браслетов — одна из самых частых археологических находок на городищах домонгольской Руси.

19

Пантикапей — Керчь. Именно из Азовского моря в Константинополь возили осетровых.

20

Алхаа — «Вперед». Эта команда зафиксирована в грузинских хрониках 14 в.

21

Эту удивительную практику описал Григорий Турский в своей «Истории франков». В том числе это происходило из-за того, что границы еще не устоялись, а все королевство считалось собственностью рода Меровингов. Полный аналог домонгольской Руси.

22

Капитулярий — королевский указ у Меровингов и Каролингов. Имел силу закона, в виде приложения к варварским Правдам.

23

Манс — чуть больше четырех гектаров.

24

Васконы — древний народ, предок современных басков и гасконцев Аквитании. В отличие от басков, гасконцы говорят на одном из диалектов латыни.

25

Центенарий — староста, руководитель округа, выставлявшего в поход сто воинов.

26

Кочевники в поход обычно надевали рванину, в отличие от германцев и галлов, для которых война была священнодействием.

27

Патриций — при Меровингах в Бургундском королевстве должность, примерно равная министру. Патриций обладал военной, административной и судебной властью.

28

В реальной истории епископ Арнульф ушел в дальний монастырь в 628 году. После смерти был канонизирован и стал покровителем пивоваров.

29

Иберы — грузины. Их столица Тбтлада (Тбилиси) была взята штурмом и разорена хазарами во время византийско-персидской войны.

30

Кавказская Албания — Азербайджан и северный Иран, населенный азербайджанцами. Ее северной границей был Дербент, который называли Железными воротами. Стена длиной 40 км тянулась от Кавказских гор до моря и защищала Персию от нападений с севера. В описываемое время стена была взята хазарами.

31

Шад — это не имя, это один из высших титулов у тюрок, который давали членам царственного рода Ашина.

32

Ордос — гигантское плато на западе Китая, ограниченное с трех сторон изгибом реки Хуанхэ.

33

Арелат — г. Арль

34

Гундобад, старший сын бургундского короля Гунтрамна, дяди Хлотаря II, был отравлен в пятилетнем возрасте второй женой короля. Ее собственный сын тоже вскоре умер, а сыновья от третьей жены погибли во время эпидемии чумы. Король остался бездетным, и это вызвало передел власти в королевстве франков.

35

Ордалии — «божий суд». Испытания огнем, водой, судебный поединок и т. д.

36

Баптистерий — округлая или многоугольная пристройка к базилике, где располагался крестильный бассейн. Церковная архитектура не менялась полтысячелетия, и была единой для всего Запада.

37

Зеленые — или прасины, партия болельщиков на ипподроме. Состояла в основном из ремесленников и мелких торговцев.

38

Аналогичная ситуация в реальной истории возникла в конце 12 века, когда торговлю в Византии подмяли под себя итальянцы. В 1182 году латинские кварталы были вырезаны. 60 тысяч католиков были убиты и проданы в рабство туркам. В 1204 году венецианцы в отместку взяли Константинополь и разорили его.

39

Димархи — официальные главы цирковых партий. Учитывая, что партии в цирке был тем же самым, что политические партии в наше время, вес этих людей был весьма существенным.

40

Великолепный — первый сенаторский чин

41

Эпарх — градоначальник Константинополя

42

Меровинги не охотились на оленей и косуль, считая это недостойным. Луки они не признавали вовсе. Только копье.

43

Обычай поклонения богам в священных рощах у дворян Беневенто дожил до 12 века.

44

Спахбод — высший военный чин, командующий армией.

Content

Дмитрий Чайка
Принц из-за моря

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания