Дмитрий Чайка

Последний натиск на восток. Ч. 2

Глава 22

Конец декабря 630 года. Новгород

Коста крутился в новгородском посаде, чувствуя себя почти как дома. Толчея и гвалт были просто неимоверными. Люди вывалили на улицы, растерянно глядя друг на друга. Что-то страшное произошло, да только не все еще понимали, что именно. Были закрыты все питейные заведения, а спиртного было не достать ни за какие деньги. У каждой корчмы стоял караул, и отправлял страждущих куда подальше. Народ злился, ведь бунтовать на трезвую голову никому не хотелось.

— Князя нашего убили! — выпалил какой-то селянин, который только что выехал на своей телеге из Белого города. Аккурат перед тем, как стража опустила решетку, перекрыв все проходы туда намертво. Теперь домой не могли попасть даже те, кто в самом городе жил. И такие бедолаги теперь толклись у ворот, переступая с ноги на ногу. Они все еще надеялись попасть домой.

— Как убили? — выдохнул кто-то в толпе. — Кто?

— Княгиня и убила! — сказал селянин, гордо выпятив грудь. Его окружила немалая толпа, которая жадно вслушивалась в каждое слово.

— Княгиня Людмила? — ахнула толпа. — Да как же это?

— Отраву своей рукой поднесла, — важничая ответил мужик. — Я в самую цитадель зерно возил, мне служанка знакомая и шепнула. Она врать не будет, ведь родней мне приходится. У моей двоюродной тетки сватья есть. Так это ее самой родная племянница.

— Родня… Ишь ты, — глубокомысленно закивали горожане. — Родня обманывать не станет. Своей рукой! С ума сойти!

— Врет он все! — взвизгнул какой-то рыжий мужичок в дешевой сермяге. — Князя нашего попы со свету сжили. Не могла сама богиня мужа убить!

— И впрямь, не могла…, - качнулась в другую сторону толпа. — Врешь ты все, деревня немытая!

— Бей попов! — завизжал тот, что в сермяге. — Они и княгиню нашу тоже убили! Пусть нам княгиню покажут!

— Да! — просветлели лица людей. — Пусть покажут!

Толпа, ругаясь по чем зря, повалила к городским воротам, а Коста, который крутился в самой гуще событий, глубоко задумался. Этого мужичка в сермяге он видел уже в третий раз, и он всегда говорил одно и то же, где бы и о чем ни шел разговор. Шел ли разговор о ценах на рыбу, или о том, у кого дочь замуж собралась, или сколько соседская свинья принесла поросят, рыжий всегда сводил разговор к одной теме. Коста поглубже надвинул на голову войлочный колпак и пошел за мужичком, держась от него чуть в отдалении. Сегодня это было несложно, ведь казалось, что весь город на улицы вывалил. И для многих смерть князя, который немногим отличался от живого божества, стала предвестником неминуемых несчастий. Бабы выли в голос, а мужики хмуро лапали ножи на поясе, не понимая, куда бежать, и что делать. И только конные патрули, стоявшие через каждую сотню шагов, еще хоть как-то держали ситуацию.

— К Лотару на склады идем, почтенные! — визжал все тот же рыжий мужичок, ввинтившись в толпу на другом конце города. — Там оружия тьма! Всем хватит! Они нам за смерть князя ответят! Язычница проклятая нашего князя отравила! Я своими ушами слышал!

Коста даже оторопел о такого резкого перехода, а его ум заработал с невероятной скоростью. Он понял все очень быстро. Христиане! В этом конце больше было христиан. Вот оно как! А рыжий мужичок-то совсем непрост.

— Пст, парни, — негромко сказал он, подойдя к группке крепких мастеровых. Он их не раз в харчевне видел. Это были кузнецы с мануфактуры господина Максима. — Слово и дело государево.

— Ты совсем сдурел, малец? — испуганно оглянулись по сторонам кузнецы. — И чего ты с этим к нам приперся? В Тайный Приказ иди. Знаешь, что тебе будет, ежели слово твое облыжным окажется? Давно в соляной шахте кайлом не махал? Так тут это быстро делается, ты даже пожалеть не успеешь.

— Знаю, знаю, не дурнее вас, — с достоинством ответил Коста. — Как насчет по рублю заработать?

— Это мы завсегда рады! — обрадовались парни. — Тебе чего-нибудь перенести надо? Или обоз с солью разгрузить? Ну, не томи, рассказывай.

— Там баламут один горло дерет, — мотнул головой Коста. — Его надо взять по-тихому. Он народ на кровь подбивает. Я на него покажу, а вы его кое-куда доставите. А награду пополам.

— А почему по-тихому? — удивились мастеровые. — Мы ему сейчас в рыло съездим, потом ногами малость потопчем, а то, что от него останется, отнесем, куда скажешь. Но ежели ты, чернявая рожа, нас насчет денег надуть решил, мы и тебя отделаем за милую душу. Ты у нас год кровью ссать будешь. Мы тут таких шуток не понимаем.

— Нет, надо все по-тихому сделать, — уверил их Коста. — Потому как остальные разбегутся. Вы за мной идите, шагах в десяти. Вот ты! — ткнул он в невысокого, но зато почти квадратного крепыша. — Ты будешь вот что делать…

— Ну, пошли, что ли, — удивленно почесали затылки кузнецы, получив вводные. — Мы за такие деньги неделю в кузне пашем.

Ватага пошла по улице, прямо туда, где бесновалась толпа, умело разогретая провокаторами. Мужичок в сермяге торчал где-то сбоку, но в самую гущу не лез, периодически вскрикивая что-то одобрительное, или наоборот, призывал идти и бить без пощады проклятых нехристей.

— Вот тот! — ткнул пальцем Коста.

— Вторак, сосед! Чего пропал? В гости совсем не заходишь! — крепыш широко раскинул руки и заключил в объятия ничего не понимающего рыжего.

— Не Вторак я, — испуганно пискнул тот. — Ты обознался парень! Обозна…

Ощутимо хрустнули ребра, а рыжий придушенно захрипел и закатил глаза. Хватка у кузнеца была железная.

— Перепил, что ли? — громко удивились парни. — Давай-ка его к жене отнесем! Вот она ему задаст! Она баба огонь, отходит его поленом за милую душу! Вмиг хмель сойдет!

Коста облапил рыжего за талию, помогая тащить сомлевшего мужика, но пройдя шагов десять, бросил. Чего ему такую тяжесть волочь, кузнецы вон какие здоровые. Они даже шаг не замедлили, следуя за Костой к обычному домику в посаде, в дверь которого парень и постучал.

— Боярин, — склонил он голову перед самим Звонимиром, который был одет неприметно и просто. От мастерового и не отличить.

— Ты чего тут делаешь? — нахмурился тот. — Почему не на базе?

— Да ты что, боярин? — непритворно удивился Коста. — Тут такие дела заворачиваются, а я у печки буду сидеть? Я тебе баламута принес. Он людей на бунт подбивал. Христиан звал язычников резать, а язычников на христиан травил, словно собак. И ты знаешь, боярин, у него это неплохо получается. Ты не волнуйся, все чисто сделано, никто и не заметил ничего.

— И как ты его смог незаметно из толпы вытащить? — удивленно спросил Звонимир, и Коста начал свой немудреный рассказ.

— Там кузнецы на улице, боярин, — намекнул Коста после того, как боярин закончил хохотать. — Я им по два рубля обещал. Ну, и мне неплохо бы за труды деньжат подкинуть.

— Ну, конечно, — фыркнул Зван, открывая дверь на улицу, где переминались с ноги на ногу мастеровые. — Парни, за это тело по рублю на нос достаточно будет?

— А то! — восторженно заревели кузнецы. — Эй, малец, а ну пошли назад. Мы тебе еще горлопанов наловим. Быстрее, пока они не разбежались! Благодарствуем, добрый человек! — сказали кузнецы, пряча подальше новенькие монеты с профилем князя. — Дай тебе здоровья твои боги! Не знаем, кому ты там молишься…

— Я богине Моране жертвы приношу, — хмыкнул Зван, и кузнецы слегка побледнели и проглотили тугой ком в горле. Кто-то другой выглянул из-под личины обычного на вид обаятельного мужика. И этот кто-то был страшен до того, что у могучих мастеров даже поджилки затряслись. Боярин грозно зыркнул на них. — Хотите свои рубли заработать, так бегом в город! Чего стоим, время теряем?

— А я? — в голос взвыл Коста, жалобно, со слезой глядя то на высокое начальство, то на удаляющихся мастеров. — Я задаром работал, что ли?

— Почему это задаром? — изумился Зван. — Тебя князь кормит, учит и жалование тебе платит. Иди в город, и долг свой исполняй, раз уж в это дело ввязался. Ты же пес государев. Забыл?

— Жлобы несчастные, — пробурчал Коста, и двинул за кузнецами в город, где все больше нарастал шум.

— За жалование я бы сейчас на базе у печки сидел, воздух портил и уроки делал. Что тут у нас? Ну, хоть так! — довольно сказал он, пересчитывая содержимое кошеля, вытащенного по дороге из-за пазухи рыжего.

— Шесть рублей! Неплохо, оказывается, за такие дела платят! А я и не знал. Эй, парни, меня подождите! — заорал Коста, и припустил со всей мочи. — Я точно знаю, куда идти надо! Мы с вами до заката еще пару ходок сделаем!

Коста не знал, куда идти, но выпустить из своих рук инициативу вместе с деньгами он не мог никак. У него было стойкое подозрение, что у каждого из самых горластых заводил он найдет точно такой же кошель с шестью полновесными новгородскими рублями. Тут пахло хорошими деньгами, а Коста никогда не ошибался в подобных вещах.

— Тут стойте, — скомандовал он кузнецам, когда они подошли к толпе, окружившей особенно крикливого мужика. — Ждите меня, я быстро. Тут народ что-то совсем разошелся. Если господь будет сегодня милостив к нам, то сразу двоих притащим.

* * *

Князь был совсем плох. Он лежал уже третий день, не приходя в сознание. Лицо его осунулось, под глазами залегли черные круги, а изо рта вырывалось хриплое дыхание. Сухой, как терка язык показался из бессильно раскрытого рта. Таким его увидели бояре, когда их допустили посмотреть на него. У двери спальни стояла стража, которая готова была разорвать любого, только увидев резкое движение. Они со стыда готовы были сквозь землю провалиться. Не уберегли они своего князя, что по понятиям того времени считалось бесчестьем на всю жизнь. У германцев, коли вождь в бою погибал, воин из ближней дружины мог и в петле жизнь свою закончить. На него же после такого позора даже шелудивая собака ноги не поднимет, побрезгует. Знать княжества, убедившись в своих самых худших предположениях, шла в Думную палату. Им оставалось только ждать. Тем более, что ворота княжеской цитадели были закрыты наглухо. Никто без разрешения Горана не мог сюда войти, и никто не мог отсюда выйти.

Около постели князя сидела заплаканная Батильда, которая никого больше к своему господину не подпускала. Она обтирала пот на его лице и давала воду маленькими ложечками. Самослав почти не мог глотать, и вода все больше проливалась на постель. Сподвижники хмуро смотрели на того, кто еще недавно был здоров, как дикий тур, и смахивали непрошеную злую слезу. Они хватались за рукояти ножей, но это было совершенно бессмысленно. Княгиню старую вместе с детьми спрятали где-то, а княгиня молодая сидела под замком, ожидая решения своей участи. Пока еще князь был жив, а потому никто не смел принимать никаких решений.

А в самом Новгороде назревала буря. Слухи один другого невероятнее покатились по столице, выплескивая на улицу обозленных горожан. Улицы Белого города патрулировала пехотная тагма, безжалостно распихивая перепуганных обывателей по своим домам древками копий. Крепость затворила ворота, а посад бушевал, пытаясь ворваться и найти справедливость внутри стен княжеской цитадели. Его жителей воины унять не могли никак, слишком уж их было много, и слишком они были злы. То тут, то там раздавались призывы идти к княжьим палатам, где укрылись убийцы. В воздухе все отчетливей пахло большой кровью, грабежом и пожарами. В Белом городе было немало богатых домов, и озверевшая толпа мимо них не пройдет точно. Так всегда и бывает, когда простые люди восстанавливают справедливость. А разве справедливо, когда один в каменном доме живет и жрет в три горла, а другой за копейку целый день горбатится? Вот то-то!

Бояре сидели в Думной палате, небрежно скинув на пол шубы из бесценного соболя. Теперь это все было уже неважно. На лицах многих была написана растерянность, у других — откровенный страх, а кое у кого проступало жадное нетерпение. Одного только здесь не было — равнодушия. Збыслав сидел, глубоко задумавшись, быстрым умом гоняя один вариант за другим, и судя по выражению его лица, ничего путного ему на ум не приходило. Его губы шевелились, а по ним легко читалась затейливая брань, что готова была сорваться в любую минуту. Арат сидел в углу, хмурый, и чистил ногти небольшим, острым, как бритва ножом из переливчатого булата новгородской работы. Он уже давно это делал, не вступая в разговоры, и лишь ловил на себе удивленные взгляды некоторых бояр. Ногти его уже были чистыми, словно у младенца, и Арат, вздохнув, начал подрезать их тем же самым ножом, стряхивая обрезки на пол. Он делал это медленно, вдумчиво, и внимательно разглядывал получившийся результат. Владыка Григорий негромко молился, гоняя бусины четок из балтийского янтаря. Одна молитва за другой, одна за другой…

— Где княжич Святослав-то? — нервно спросил Моимир, который в нетерпении постукивал по полу острым концом посоха. — Как там наш князь, боярин Горан? Не лучше ли ему?

— Княжичи все в потайном месте спрятаны, в ближней усадьбе, — хмуро обронил Горан. — Там, где королева Мария живет. С ними два десятка воинов, от греха. А сам князь того и гляди отойдет к богам. Я только что был у него. Он совсем плох.

— Надо гонца домой послать, — поднялся Внислав, жупан Праги. — Предупрежу своих, чтобы быстро не ждали.

— Предупреди, — мотнул седой головой Горан. — Его пропустят, я распоряжусь.

— Народ волнуется, бояре, — стукнул посохом Моимир. — Надобно убийцу казнить прилюдно, чтобы успокоить людишек. Глядишь, и разойдутся по домам.

— Да! — послышались голоса еще нескольких жупанов. — Лошадьми разорвать суку. Чтобы неповадно было!

— Не бывать тому, — грозно посмотрел на них Горан. — Князь жив. И пока он жив, судить его жену никто не будет.

— А не много ли ты берешь на себя, боярин? — вперед выступил Живила, жупан из земель хорватов. Он заорал. — Она нашего князя убила! Да на кол ее! Или, как почтенные бояре говорят, конями разорвать!

— Сядь на место, Живила! — зыркнул из-под бровей Горан. — А если без разрешения еще раз рот раскроешь, я тебе язык отрежу и собакам скормлю.

— Ничего, — буркнул себе под нос Живила и сел на место. — Долаешься, пес поганый, придет наше время. Отольются тебе чужие слезы.

— Ждем, бояре! — сказал Моимир, когда к нему подбежал его дворовый человек и жарко зашептал что-то в самое ухо. — Недолго осталось.

* * *

Самослав лежал в своей спальне недвижим, словно деревянная колода. Жарко было невыносимо, и князь был весь в поту. Бояре ходили вокруг него хороводом, глядя кто с жалостью, кто с гневом, а кто и с нескрываемым злорадством. Заплаканная Любава молилась у его постели чуть ли не час, пока муж силком не увел ее. Деметрий мелко перекрестил князя и произнес, скрипнув зубами:

— Узнаю, кто это сделал, своими руками убью!

— Так Людмила же…, - непонимающе посмотрела не него Любава. — Я же своими глазами видела!

— Не она это, — покачал головой Деметрий. — Вспомни, какое лицо у нее было, когда наш князь захрипел и за горло схватился. Да и княгиня наша женщина на редкость простая. Не сможет она так притворяться.

— И впрямь, — задумалась Любава, и в какой раз уже произнесла, смахивая слезы. — Господи, дай нашему государю здоровья. Я дары великие в церковь принесу! Ничего не надо мне больше, ни золота, ни камней! Только сохрани его для нас, милостивый боже! Прошу тебя!

Они вышли в дверь, а Батильда сказала охране у двери.

— Пока что кроме боярина Горана не пускать никого! — и она заперла дверь на засов. — Я скажу, когда можно будет.

— Батильда! — прохрипел Самослав. Пересохший язык едва ворочался во рту. — Я жрать хочу! Мяса мне принеси! И побольше!

— Нельзя, ваша светлость, — поджала губы служанка. — Еще рано! Только вода и то по ложечке. У меня приказ!

— Да кто же тебе такой приказ дал? — задушено промычал князь. — Убил бы гада!

— Так вы сами и дали, ваша светлость, — Батильда села рядом. — Сказали, что иначе неубедительно выйдет. Дайте-ка я еще синеву под глазами наложу, а то она от пота уже совсем расплылась.

Глава 23

Конец декабря 630 года. Тергестум (совр. Триест)

Стричь лысую овцу не получалось никак. Истрия была разорена, и если бы не помощь из-за Дуная, которую привезли санные поезда, дружина Виттериха жрала бы зимой собственные ремни. А ведь зимы в этих благословенных местах были куда мягче, чем даже в Галлии. Сказывалось наличие гор, что полукругом укрывали здешнюю бухту. Но все равно от холода не скрыться было никак, он проникал в каждую щель. Жизнь замерла, и только дымки очагов говорили о том, что на этой земле все еще живут люди. Окрестности на полдня пути очистили от захватчиков-хорватов, и новые подданные Виттериха начали смотреть на жизнь с осторожным оптимизмом. Бывшие римские куриалы, члены городского совета, лишенные земель в окрестностях города, готовы были сами взяться за рукояти плуга. О колонах и арендаторах, как в стародавние времена, и речи быть не могло. Колонов уже и в самой Империи не осталось, слишком уж ценен стал человеческий труд после непрерывных эпидемий и войн, что сменяли друг друга с частотой калейдоскопа. Свободной земли после нашествий варваров здесь было полно, и уцелевшие римские землепашцы идти в кабалу больше не хотели. Потому-то горожане теперь будут работать сами, ведь голод не тетка. Впрочем, они и этому были рады. Многие из них подняли старые грамоты, подтверждающие их права на землю, и даже малейшее подобие порядка в ближайшие годы дарило людям ощутимую надежду на сытую жизнь.

Виттерих крутился, как белка в колесе. Захват Полы[1], что расположилась на самом юге полуострова, прошел довольно быстро. Город просто сдался, поверив обещаниям нового герцога и парламентеров из Тергестума, которые поклялись горожанам, что этим звероподобным парням на решения Второго Константинопольского собора плевать с высоты местной базилики, а налоги теперь будут пополам от того, что требовали мытари экзарха Равенны. А еще будет соль по сходной цене… А еще зерно на семена… А еще ненавистных хорватов угомонят, наконец, жуткие всадники с изуродованными головами. А еще новый герцог поклялся, что если они добром не сдадутся, то он город возьмет приступом и продаст их всех на рудники. И это окончательно утвердило местных жителей в их выборе. Почесали затылки граждане древнего города, перекрестились, и открыли ворота. Так беглый имперский клибанарий[2] Виттерих, еще не так давно нищий бастард короля готов, стал владельцем двух лучших гаваней на востоке Адриатики.

Новый герцог объехал почти весь немаленький полуостров, посетив уцелевшие общины римлян и словенские роды, что жили тут уже чуть ли не полсотни лет, и эти земли считали своими. Виттерих обещал, угрожал и льстил напропалую. С кем-то из словен он договориться смог, с кем-то нет, и эти непокорные роды весной будут разгромлены и уведены за Дунай. С римлянами все было куда проще. Обещание прекратить грабежи и установить разумные подати сделали чудо. Истерзанные отсутствием порядка люди были рады подчиниться любому, кто прекратит вакханалию последних десятилетий. В этих землях выросло целое поколение римлян, не знавших власти императоров, а сборщики налогов не заходили так далеко, потому что боялись отойти от побережья. Ведь уже в паре миль от берега и вовсе не было никакого закона. Несколько мелких городков Истрии тоже признали власть Виттериха без лишних разговоров, им уже было все равно…

— Мы давно живем в окружении варваров, и ваши дела не похожи на то, как обычно поступают германцы. — Симон, старший из куриалов Тергестума, испытующе смотрел на Виттериха. — Что вы затеяли, ваша милость?

— Я должен пить, как лошадь, жечь дома и насиловать ваших дочерей? — насмешливо посмотрел на него Виттерих. Высокий, сутулый ромей со скорбным лицом мучительно пытался разгадать загадку своего нового повелителя. И судя по всему, у него пока что ничего не получалось.

— Что-то вроде того, — нехотя признался Симон. — Это нам хотя бы было понятно. А так… Неизвестность пугает, ваша милость.

— Еще пару лет назад я бы именно так и поступил, — абсолютно честно признался Виттерих. — Но все это не имеет смысла, Симон. Лучше барана стричь, чем снимать с него шкуру. Посмотри на герцога Само. Его земля процветает, а сам он богаче императора.

— Мы тут слышали о великом дуксе[3] склавинов, — задумчиво пожевал губами Симон. — Но все это больше похоже на какие-то сказки.

— Это не сказки, — покачал головой Виттерих. — Он сокрушил аварского кагана, и теперь люди степи служат ему. А знаешь, почему они ему служат? Да потому что им это выгодно. Еще никогда всадники не жили так богато, как сейчас. И знать хорутан, дулебов, чехов и хорватов стоит за него горой. У них денег больше, чем у ваших сенаторов. Вот и мы тут понемногу богатеть будем. Очень мне это дело нравится, богатеть. А то я только начал было, а моего короля Хильдеберта франки убили. А ты, Симон, хочешь разбогатеть?

— Но как, ваша милость? — удивился Симон. — Наша земля разорена, торговли нет, а корабли в нашу гавань заходят раз в месяц. Я сейчас живу даже хуже, чем арендаторы у моего деда. Одна видимость, что глава городского совета.

— Ты слышал про Солеград, Симон? — спросил Виттерих. — До него отсюда двести пятьдесят миль. А до Братиславы, новой столицы князя Само, пятьсот миль. И поверь, для этих городов нет порта удобнее, чем Тергестум. Как еще привезти в Словению масло из Карфагена, коней из Персии или груз соды из Египта? Представил?

— Так что же это? — раскрыл рот Симон. — Тут снова порт будет? И не такой крошечный, как раньше, а настоящий, как в старой Аквилее? С причалами, складами и портовыми чиновниками — коммеркиариями?

— Точно! — ткнул в него пальцем Виттерих. — Вот прямо как ты сейчас сказал! С причалами, складами и коммеркиариями! А еще с харчевнями, вином и шлюхами, как в Массилии! Кстати, а кто такие эти коммеркиарии?

— Это те, кто собирает пошлины в казну, — прошептал ошеломленный ромей. — Великий боже! Ты услышал наши молитвы! В наш многострадальный город снова придет жизнь! Но варвары вокруг… Как быть с ними? Их же многие тысячи! И они свирепы, как дикие звери.

— Это не твоя забота, Симон, — усмехнулся Виттерих. — Ты думай, как посеяться весной, как побольше рыбы наловить, как засолить ее на зиму и как новые корабли собрать.

— Новые корабли? — с тупым недоумением спросил Симон. — Собрать? Как это, собрать?

— Сюда приедет мастер из самой Праги, — терпеливо ответил Виттерих. — И он привезет с собой разобранные корабли в телегах. Тут их надо будет только собрать. Не спрашивай меня, Симон, как это надо сделать. Я все равно этого не знаю.

— Корабли! — благоговейно прошептал ромей. — У нас будут свои корабли! Мы снова сможем торговать!

— Само собой, и торговать мы тоже будем, — кивнул Виттерих. — Но больше будем грабить. Я не великий торгаш, Симон, но даже я знаю, что взять даром дешевле, чем купить. Мне же пять сотен парней кормить надо. Забыл? А купцы из них, признаюсь тебе честно, так себе…

— Но император не потерпит пиратства, — Симон удивленно поднял глаза на гота. — Он пришлет сюда корабли и уничтожит твой флот.

— Ты помнишь, я спрашивал, кто тут у вас умеет класть камень? — спросил Виттерих. — Ваши стены — полное дерьмо, но вокруг полно всяких развалин. Разбирай и строй. Если вы хотите жить, как в старые времена, то придется изрядно попотеть. Ах да! Я же не сказал. Баллисты для башен в порту тоже привезут. Пусть император присылает свои корабли. Посмотрим еще, кто кого. Один очень уважаемый мной человек как-то сказал: Бог не выдаст, свинья не съест. И вроде глупость какая-то, но ты знаешь, я как-то сразу понял, что он имеет в виду. Ведь именно так я всегда и жил.

В то же самое время. Константинополь

Мягкое тепло очага обволакивало Стефана. Промозглый холод, который приносил с моря злой порывистый ветер, проморозил его до костей. Слуга императора пришел в любимую харчевню, а потому пришлось немного потерпеть. Зато теперь Стефан, ожидавший своего заказа со стаканом вина, подогретого с медом и специями, был на вершине блаженства. Изысканный ужин Бана приготовить не сможет. Она же просто рабыня из диких мест, а не искусный столичный повар. А ему хотелось сегодня чего-то особенного, такого, что могло бы порадовать его взыскательный вкус. И ради этого Стефан готов был идти под порывами ледяного ветра те полчаса, что отделяли его от ужина. Доля в лучшей харчевне столицы так и осталась за ним, но теперь доход от нее копился в хранилище Солеграда. Да и все остальные деньги, заработанные непосильным трудом и финансовыми махинациями, тоже были отправлены туда. От греха подальше. Теперь никто и ни за что не сможет подкопаться к нему, вернейшему слуге их величеств. И ограбить его тоже никто не сможет. А на случай нужды были векселя его светлости Самослава, которые ценились наравне с золотом.

После возвращения Креста Господня авторитет Стефана взлетел до небес. На него теперь смотрели либо с униженным раболепием, либо с тщательно скрываемым опасением, как на человека, от которого можно ждать немалых неприятностей. Слуги императора набивались теперь к нему в товарищи, а те, кто был статусом ниже, готовы были бегать по его поручениям, как слуги. И если бы Стефан захотел, его свита лишь немного уступала бы императорской. Ведь он стал настоящей легендой, любимчиком самой госпожи, осыпанный ее милостями и наградами. Для многих дворцовых служителей было великим счастьем, когда сам доместик Стефан дозволял почистить его плащ. А его самого уже мутило от моря лицемерных рож. Вокруг него образовалась абсолютная пустота, а единственными близкими людьми стали Марк и Сигурд Ужас Авар, еще одна легенда Константинополя. Как могли сдружиться два настолько не похожих между собой человека, никто так и не смог понять. Наверное, Стефан полюбил дана за его наивную, почти детскую простоту. А сам Сигурд нашел благодарного слушателя для своей поэзии. И этот слушатель, к тому же платил без разговоров за все, что огромный воин съест или выпьет. Но сегодня доместик встречался не с ним. За столом ждал вернейший из его людей, Василий, который прямо сейчас низко склонился, глядя на хозяина преданным собачьим взглядом. В последнее время Василий приносил столько информации, что Стефан только диву давался. Один этот щуплый чернявый евнух с лисьей мордочкой работал лучше, чем десяток его агентов. И Стефан не жалел серебра за его услуги.

— Господин! — умильно улыбнулся Василий, скроив слащавую улыбку. Стефан терпеть ее не мог, но этот человек был необыкновенно результативен, укрепляя его и без того прочное положение.

— Василий, — кивнул Стефан. — Чем тебя угостить сегодня?

— О! — расплылся в улыбке Василий. — Вы так щедры, господин! У вас такой изысканный вкус! Редкий сенатор так разбирается в высокой кухне, как вы, светлейший!

Василий опять подлизался к нему, назвав сенаторским титулом. Вот ведь льстец! Угодливый раб вырос рядом, готовый принять заказ.

— Пусть сначала принесут закуски, а после них — фаршированную пулярку, — решительно сказал Стефан, который очень тщательно подходил к выбору блюд. — Потом миноги, тушеная свиная матка и пирог с заячьими почками. Пусть ко всему этому нам подадут рыбный соус из макрели. А в конце пирожные. И кувшин подогретого вина с пряностями.

— О! — снова протянул восторженный Василий. — Доместик, вы неподражаемы! Сам Апиций[4] умер бы от зависти к вашим ужинам. Гарум из испанской макрели! Это такая редкость! Я в восхищении!

— Поговорим о делах после еды, — сказал Стефан. — Я не хочу портить себе аппетит.

— Как скажете, светлейший! — преданно посмотрел ему в глаза евнух. — Ваше слово для меня закон.

Ужин и, впрямь, удался. Особенно жирная, нежная пулярка, фаршированная инжиром. Мясной сок перемешивался со специями и плодами, придавая неповторимый вкус специально выращенной для богатого стола птице. Стефан ни за что не стал бы есть сегодня худосочную голенастую несушку. Только пулярка, холощеная опытной рукой и откормленная лучшим зерном. Птица перед забоем целый месяц росла в клетке и мало двигалась, набирая на тушке слой жира. Ее мясо было нежным и сочным, не сравнимым с обычной курицей, пригодной лишь для неискушенной черни. В отличие от столичного плебса, Стефан разбирался в изысканной пище, особенно, когда это стало ему по карману.

— Ну, теперь говори, — благодушно откинулся на мягких подушках Стефан, когда на столе осталось лишь вино. — Что ты хотел рассказать мне, Василий?

— Вы помните эту странную историю с матерью архонта склавинов, доместик? — спросил Василий, а Стефан плеснул вином на свою нарядную далматику. От неожиданности. Он знал, что его мать нашлась, и чуть не убил Марка, который рассказал ему об этом. Впрочем, обдумав, он понял, что все было сделано правильно. Он натворил бы глупостей, если бы вмешался в это дело. Стефан быстро пришел в себя и лениво ответил.

— Да, я что-то такое припоминаю…

— Так вот, — заговорщицки посмотрел на него Василий. — Я не знаю, будет ли вам это интересно… Я слышал краем уха… Случайно…

— Ну, говори же, — не выдержал Стефан, сердце которого колотилось, как пойманная птица, разрывая грудь.

— Я слышал, что ее хотят отравить, — шепотом ответил Василий.

— Кто? — побледнел Стефан. — Зачем? Кому она мешает?

— Я не знаю, господин, — с сожалением ответил евнух. — Но я знаю того, кто знает. Я недавно подслушал один разговор, и я могу привести вас к этому человеку. Простите мне мою трусость, светлейший, но я боюсь ввязываться в это дело. Сам патрикий Александр побывал в плену у этого исчадия ада. Жуткие слухи ходят по дворцу… Думаю, что архонта Само хотят устрашить, показав, что он нигде не спрячется от гнева василевса. Ведь то, что Империя потеряла Истрию — его рук дело, это все знают. Но это лишь мои догадки, доместик. Тот человек знает точно.

— Отведи меня к нему, — решительно сказал Стефан, в голове которого били тревожные барабаны, полностью заглушившие робкий голос разума. — И я щедро вознагражу тебя.

— О! — лицо Василия озарилось восторгом, когда перед ним упал глухо звякнувший кошель. — Вы так щедры, господин! Храни вас Дева Мария! Завтра! Я отведу вас туда завтра же, светлейший!

* * *

Вот и заветная дверь, на которую показал Стефану вернейший его человек. Очевидная неправдоподобность того, что услышал доместик, никак не повлияла на его решимость. Он даже не заметил, как дошел тогда домой. Он не заметил ледяного ветра. И он так и не смог уснуть, меряя комнату широкими шагами. Стефан полностью потерял способность рационально мыслить, потому что никогда в жизни ему не было так плохо. Кроме, того самого дня…

К утру голова его превратилась в тяжелый камень, лишенный каких-либо мыслей. Он не мог представить себе, как мама, которую искали столько лет, умрет по прихоти какого-то чиновника с ледяным сердцем. Умрет за то, чего не делала. Стефан набрал воздуха в грудь и решительно постучал в дверь, которая открылась без малейшего скрипа. И тут его сердце стремительно улетело в пятки. Длинный шелк одеяния с пурпурной полосой не мог принадлежать простому смертному. И этот человек совершенно точно таковым не был.

— Надо же! — на него с неприятной усмешкой смотрел сам куропалат Феодор, младший брат императора. — А ведь я до самого конца сомневался, что ты такой дурак, доместик Стефан. Но эта мелкая крыса, которая заманила тебя сюда, уверила, что ты именно такой. Набитый дурак, который поверит, что римский император опустится до того, чтобы травить склавинских старушек. Твой человек уже давно работает на меня. Ты не знал?

— Великолепный! — Стефан склонился в глубоком поклоне. — Лицезреть вас огромная честь.

— Ты, проклятая сволочь, столько лет водил нас за нос, — с каким-то мерзким предвкушением произнес куропалат. — Ну, ничего, скоро ты все расскажешь палачу. Он тебя ждет.

— Я доместик стола императрицы, — Стефан побледнел, как полотно. — Меня нельзя бросать в темницу без ее ведома. Я служу ей.

— Я ей скажу сам, не волнуйся! — хмыкнул куропалат. — Хотя ты прав, пытать тебя без ее ведома я не стану. Она мстительная стерва. Пусть она сама отдаст тебя мне.

Час спустя Стефан стоял на коленях перед самой могущественной женщиной в мире. Перед той, кто засыпал его благодеяниями и деньгами. Перед той, кто сейчас смотрел на него с гадливостью, словно на мерзкое насекомое.

— Как же ты посмел обмануть меня? — сказала, наконец, Мартина. Она едва могла говорить от гнева. — Как ты посмел утаить такое?

— А где бы я сейчас был, если бы признался? — невесело усмехнулся Стефан. Ему уже было на все плевать. Его жизнь закончилась. Подумаешь, он дерзит самой императрице. — В клетке сидел бы до конца жизни? Я верно служил империи, а не своему брату. Вам известны мои заслуги, кирия.

— Ты все перечеркнул их только что, — ледяным тоном сказала Мартина. — У тебя больше нет никаких заслуг.

— Тогда, раз уж я лишен вашей милости, отправьте меня к палачу, госпожа, — с непроницаемым лицом произнес Стефан. — Не стоит затягивать неизбежное.

— Чтобы лишиться из-за минуты удовольствия еще парочки провинций? — взвизгнула императрица, а ее лицо исказилось так, что стало почти уродливым. Мартина от постигшего ее удара как будто постарела лет на десять. — Мы уже потеряли Истрию, и теперь гадаем, чем нам еще придется платить. Твой брат такой же ненормальный, как и ты. Он будет мстить за тебя, в этом нет никаких сомнений.

— Тогда что же со мной будет? — изумился Стефан, перед которым забрезжила робкая надежда. А ведь он уже не надеялся остаться в живых. Его проступок — измена! Измена без малейшего изъятия.

— Ты поедешь в ссылку, — жестко сказала императрица. — Скажи спасибо патрикию Александру, это он вымолил тебе жизнь. Надо же, никогда бы не подумала. Ведь он ненавидит тебя. Я хорошо подумаю, куда именно тебя отправить.

— Отправьте меня в Палестину, госпожа, — посмотрел ей в глаза Стефан. — Я даже не знаю, есть ли сейчас место хуже.

— Почему именно в Палестину? — совершенно растерялась императрица, которая снова проглотила явную дерзость. Стефану уже было плевать, его все равно не станут казнить.

— Именно оттуда придет самая страшная опасность для Империи, — пояснил Стефан. — Ждать осталось совсем недолго. Мой брат колдун, кирия, и он никогда не ошибается в подобных вещах. Арабы пойдут войной, а я снова смогу помочь нашему государству. В конце концов, меня долгие годы растили именно для этого, и ничего другого я делать не умею. Ведь я слуга императора.

— Боже милостивый, как же я выпутаюсь из этого всего? — простонала Мартина, обхватив руками голову. — Феодор уже докладывает обо всем василевсу.

Она закричала, едва сдерживая бессильные слезы.

— Убирайся с глаз моих, негодяй! Пошел прочь!

— Прощайте, госпожа! — Стефан выкатился из ее покоев прямо в объятия стражи, взявшей его под руки. Отчаянная мысль билась в его голове. Кольцо! Она не стала забирать у него свое кольцо! И на пытку она его тоже не отдала. А ведь императрица даже в гневе не делала подобных ошибок. Она для этого была слишком умна.

Глава 24

Старец Радомир собирался в город. Он уже надел теплый плащ из ромейского сукна с меховым подбоем и рукавами по местной моде. Новгородские плащи, что застегивались на костяные пуговицы, оказались на диво удобны. Старец, которого суеверная княгиня засыпала серебром, ни в чем себе не отказывал, а потому плащ был необыкновенно хорош. У него раньше ничего подобного не было.

Что ж, пора…То, чего он так долго ждал, началось, а значит, его место у капища. К нему только что прибежал гонец от больших людей. Сказал, что князь при смерти, княгиню того и гляди казнят, а за юными княжичами уже пошли. Узнали, где их прячут. Надо поднимать народ, все только его и ждут. Людское море — оно такое. Глупое, бестолковое, но безмерно могучее, если направить его волны в нужную сторону. Эти волны любую твердыню смоют. А Радомир знал совершенно точно, в какую сторону его нужно направить и как именно это сделать. Десяток бойцов ждал его снаружи, еще три десятка — в посаде, а полная сотня пошла резать княжат и скоро вернется. Городская стража не выдержит удара. Верные люди, что остались за стенами, откроют ворота, и тогда…

За дверью завозились, там раздались короткие вскрики и удары. Радомир похолодел. Он застыл, прислушиваясь к шуму за стеной. Дверь его дома отворилась, и в избу вошел молодой плечистый парень с короткой бородкой. Он с нехорошей усмешкой посмотрел на волхва.

— Далеко собрался, дерьма кусок? — ласково спросил он.

— Ты кто таков? — недрогнувшим голосом спросил старец. — Я великий волхв Радомир. Прокляну! Стылую лихоманку нашлю на тебя, нечестивец! А ну, дай дорогу!

— Я Вацлав Драгомирович, пес государев, — абсолютно серьезно ответил гость, — и ты меня не проклянешь, сволочь. Просто не успеешь.

И он неуловимым движением нанес короткий удар в скулу, после которого старец ненадолго потерял связь с реальностью.

— А еще у меня амулет сильный есть! Вот!

Вацлав посмотрел на лежащее тело и вышел на улицу, улыбнувшись просыпающемуся солнышку. До чего же красиво тут было! Низкое зимнее светило резало глаза, играя тысячами отблесков на снежных шапках, что повисли на могучих соснах. Острые льдинки пускали искры своими гранями, словно кто-то рассыпал щедрой рукой тысячи мельчайших драгоценных камней. После спертого запаха прокопченной избы на улице было чудо как хорошо. Легкий морозец не кусал, а лишь слегка румянил щеки своими прикосновениями. Вацлав вдыхал свежий воздух полной грудью, а воины Тайного Приказа вопросительно смотрели на улыбающееся начальство.

— Чего с этими делать, старшой? — Неждан показал на двоих плечистых мужиков, смотревших на него с бессильной злобой. — Мы двух подранили для допроса, как ты велел, а остальных насмерть положили.

— Ну и славно, — усмехнулся Вацлав, глядя на разбросанные у дома тела, утыканные короткими арбалетными болтами. — Грузите всех в телегу, и на базу. Покойников тоже. И кровь тут снежком присыпьте, вдруг не заметят. А вот этому… Ведун который, рот покрепче перевяжите. А то он меня проклясть грозился.

— Ах, ты ж! — побледнел Неждан, и вытащил амулет. — Боярин Горан, как знал, оберег сильный выдал, из чистого серебра. А может ему язык отрезать на всякий случай? А, старшой? Глядишь, и не сможет проклясть, без языка то…

— Да я бы с радостью, но нельзя, — с сожалением сказал Вацлав. — Завяжи-ка ты ему лучше рот, да покрепче. Его, Неждан, сразу в допросную доставить приказано. Там его уже сам Немил ждет и аж два писаря.

— А почему два? — удивился Неждан. — С чего это ему такая честь?

— Так очень уж важный гусь в наши края залетел, — пояснил Вацлав. — Боярин велел ни пол словечка не пропустить.

* * *

Стоян ждал, он уже устал ждать. Две сотни второй тагмы набились в княжескую усадьбу, словно селедка в бочки. Огороженное частоколом место было в получасе ходьбы от города, и сейчас здесь не было ни души из тех, кто жил тут обычно. Две сотни воинов сидели тихо, как мыши, ожидая приказа, и играли в подкидного дурака, по грошу за кон. Делать-то все равно было нечего. Терема, службы и даже дома прислуги были забиты воинами. Еще две сотни сидели в миле отсюда, ожидая сигнала. На стенах маячил десяток счастливцев, которые могли размять ноги в карауле.

— Боярин, идут! — запыхавшийся воин стукнул кулаком в грудь.

— Добро, — кивнул Стоян и повернулся к сотникам, сидевшим за столом. Они внимательно слушали, отложив в сторону картишки. Стоян скомандовал. — Всех к стенам, но головы не высовывать.

— А кто это такие, боярин? — не выдержал Корень, плечистый здоровяк с длинным шрамом, пересекавшим щеку. — Ты нам так и не сказал ничего.

— А тебе пока и знать ничего не положено, — усмехнулся Стоян. — Твое дело воинское. Приказ получил, врага увидел — делай свое дело. А то, что знать надо, тебе потом скажут, когда время придет.

Воины, разминая затекшие руки и ноги, с радостным гулом потянулись на улицу. Карты и сухари всем уже просто осточертели. Лучники натягивали тетиву, а копейщики шли к стенам, торопливо застегивая шинели, в которых изнутри были нашиты железные пластины. Им не велено было до команды показываться.

Стоян осторожно глянул между бревен. Однако! Не меньше сотни бойцов идет сюда, и народ всё непростой. Двигаются, как воины, лестницы умело тащат. Ни у кого ничего не бренчит, и не звякает, хотя у многих кольчуги под плащами и пояса воинские. Плащи не такие, как в Новгороде шьют, и фибулами на плече застегнуты. Тут воинские люди такого давно уже не носят, уж больно неудобно и холодно. Копья и топоры пришлые бойцы держат привычно, а на поясах у них германские саксы длиной чуть не в локоть. Кто же это такие будут? Даже любопытно стало.

— Лучникам, приготовиться, — негромко сказал Стоян, и по стене пошел шорох от его слов, от одного воина к другому. Он и сам любил иногда из лука пострелять, когда обстановка позволяла. Стоян до сих пор одним из лучших в этом деле был. Кроме мальчишки того, сироты… Где он, кстати? Давно о нем не слышал никто. Сгинул, наверное.

— Стрелять по команде! — пошла новая волна по стене.

Узкие бойницы между бревен для стрельбы подходили просто прекрасно. Их, собственно, именно для этого и делали. Сотня шагов! Семьдесят! Полсотни! Тридцать! Враг перешел на бег, а вперед вышли крепкие парни с лестницами. Если бы тут два десятка воинов было, как боярин Горан сказал, смяли бы вмиг.

— Бей! — коротко крикнул Стоян, с хрустом натянув тетиву. Чудовищные мышцы чуть не прорвали рубаху на спине, а необыкновенно тугой лук, выстрелить из которого смогли бы лишь единицы, радостно тренькнул выстрелом.

Есть! Воин без доспеха упал, как подкошенный, поймав в грудь четырехгранную стрелу. Рядом с ним упали и другие, но множество стрел впивалось в снег, не причиняя никому вреда.

— В такую вас мать! — заревел Стоян. — Третий десяток! На стрельбище сгною! На кой ляд доспешных воев в грудь бьете! Ноги, курьи дети! В ноги стреляйте!

Шквал стрел скосил десяток наступающих, и они замедлили шаг, начиная понимать, что попали в засаду. Не могут два десятка пустить три сотни стрел за минуту. Окончательно они убедились в своей правоте, когда сзади начал разворачиваться эскадрон конницы, состоявший из безусых мальчишек.

— Восьмая рота! — услышал команду Стоян. — Конная карусель! Кого убьют, тот у меня на второй год останется!

Вот так вот незатейливая шутка князя прижилась и пошла в народ, причудливо видоизменяясь по дороге.

— Командир! — спросил Корень. — Это сирот пригнали, что ли?

— Ага! — подтвердил Стоян. — У них сегодня зачет по конной карусели. Видел, сам старший наставник Деян с ними прибыл!

— Это вон тот косоглазый старикан с уродливой башкой? — на всякий случай уточнил Корень.

— Он самый, — кивнул Стоян. — Но, если он узнает, что ты его так назвал, он тебя на ленты распустит.

— Да ладно! — удивился Корень. — Он же старый совсем!

— Смотри сам, я тебя предупредил, — равнодушно отвернулся от него командир, впившись взглядом в зрелище, развернувшееся за стеной.

А посмотреть было на что. Атака у стены захлебнулась, и пришлые воины попытались выставить какое-то подобие строя. Только щитов у них не было, ведь они сюда пришли не воевать, а убивать. А это совершенно разные вещи. Низкорослые мохнатые лошадки лениво затрусили по кругу, а всадники пускали стрелы одну за другой. Пять стрел должно было улететь в толпу за один проход, и у многих это получалось.

— Зачет!

— Зачет!

— Зачет! — слышалось на стене.

Те, кто еще недавно шел убивать княжескую семью, теперь с бессильным воем катались по земле. Воины хватались за обломки стрел с широкими наконечниками, что оставляли зияющие кровоточащие раны. Многие и вовсе были убиты. Они пробовали нападать, но мальчишки просто отъезжали подальше и издевательски расстреливали их, словно мишени.

— Доспешного воина срезнем бьешь, неуч! На пересдачу! — рявкнул старший наставник Деян. — Второй круг! Пошел!

Минут через десять ранены или убиты были все, кто пришел сюда. Ворота усадьбы раскрылись, а из города потянулась пехота. Тяжелых добили, легкораненых связали и пинками погнали внутрь. Их заберут на допрос псы государевы. Вон они, о чем-то разговаривают с господином старшим наставником. Видно ждали, когда избиение закончится.

— Ну, теперь-то скажешь, чего это за балаган тут был, командир? — пристально посмотрел на Стояна Корень. — А то парни и не поняли ничего.

— Скажи им, что награда от князя будет, — сплюнул Стоян. — И пока хватит с тебя.

Что это было, что это было? Да он и сам ничего не знал. Всю голову сломал уже, пытаясь разгадать происходящее. Но ведь нельзя починенным свое незнание показать. Это ж сразу весь авторитет в трубу…

* * *

В думную палату забежал гонец, и что-то зашептал на ухо боярину Моимиру, густо забрызгав его слюной. На лице того появилось удовлетворение, и он встал, опираясь на резной посох.

— Князь покойник, бояре, — громко сказал он, — княжичи погибли. Их бунтовщики посадские зарезали. Ворота Белого города открыты, скоро они и сюда дойдут. Та клятва, что мы давали, теперь не стоит ничего. Давайте думать, что дальше делать будем.

— Как княжичи погибли? — растерялись бояре. — Князь ведь еще жив!

— Князь не жилец! — крикнул Живила. — Наша воля теперь! Святоплук, иди к нам!

— Я клятву не порушу, — замотал головой жупан. — Боги покарают за такое святотатство! Вы изменники! Сучьи дети! Гнить вам на кольях за это!

— На куски порежу, собаки шелудивые! Не успеют вас боги покарать! — хан консуяров Бакай вытащил нож и ощерил желтоватые зубы. Немного погодя рядом с ним встал Шеба и остальные ханы степи, недобро поглядывая на мятежников. Это там они враждовали за пастбища, а тут кочевники стояли горой друг за друга. Любой степняк вступится за своего в словенском городе, даже если их отцы еще недавно резались без пощады за хорошее пастбище.

— Что же ты предлагаешь, Моимир? — спокойно спросил Горан.

— Каждый да держит отчину свою! — крикнул вместо своего вожака Внислав, жупан Праги.

— Да где там твоя отчина? — захохотал Горан. — Твоя отчина с эту шубу размером была! Забыл, как за власть других владык резал?

— Ты пес безродный! — выплюнули бояре, сгрудившиеся вокруг Моимира. — Мы — знать по отечеству, а ты босяк бывший! На чужой крови поднялся! Ничего! Скоро сюда всадники из Моравии подойдут, и тогда конец вам всем. — Кто-то ткнул рукой в Любаву. — А тебя, ведьма, костер ждет! Все тебе припомним! Арат! Арат! Ты чего сидишь?

— Ногти подрезаю, — невозмутимо ответил полукровка. — Я, бояре, люблю, когда у меня ногти ровные.

— Так ты с нами? — растерялись бунтовщики. — Ты же сам говорил, что конницу приведешь!

— С ума сошли, что ли? — удивленно раскрыл рот Арат. — Да зачем вы мне сдались, придурки малоумные! У меня же теперь пятьсот колод с пчелами есть. У меня в Вене теперь такая медовая торговля будет, что все ромеи съедутся. Да кой ляд я бунтовать буду? Вот ведь дурни, право слово!

— А откуда у тебя…, — Моимир спросил было, но осекся. Он все понял тут же и бессильно сел на скамью. Купили жупана Моравии. Его собственными бортями и купили. И кто? И главное, когда? Вопрос разрешился незамедлительно.

— Взять их! — услышали бояре глухой хриплый голос, а в палаты вломились воины охраны и скрутили пятерых из присутствующих.

А сами присутствующие смотрели во все глаза, и не могли поверить. Князь Самослав сидел на своем кресле и был живее некуда. Он шумно прихлебывал какое-то варево из небольшой корчаги, не удосужившись даже ложку взять. И выглядело все это по нынешним временам крайне неприлично.

— Жрать охота, просто сил нет, — пояснил князь свое поведение потрясенным боярам. — Три дня не жрамши, как-никак. А Батильда только куриную лапшу мне есть дозволяет, и той всего ничего дала. Она строгая у меня, только держись!

— Князь! Живой! — завопил Збыслав, который и тут все понял быстрее остальных. Следом за ним Любава бросилась в ноги Самослава, и обняла их, заливаясь слезами. Остальные бояре заорали от восторга, кроме Горана и Арата. Те просто улыбались недобро, глядя на своих бывших товарищей, стоявших тут же на коленях и глухо подвывавших от накатившего ужаса.

— Так, кто тут у нас? — удовлетворенно спросил Самослав. — Ну, надо же! Внислав, Живила! И вы всплыли! Мы с вами потом отдельно побеседуем. Горан, забирай их, они твои! И выясни, кто же их научил все так красиво сделать. Вот в жизни не поверю, что они сами такие умные. А мне надо ехать, народ успокаивать.

Князь встал, с сожалением глядя на пустую корчажку из-под лапши, вздохнул горестно и пошел в дальний конец своего дворца, туда, где в светелке сидела под замком Людмила. Он кивнул стражнику, который склонил голову и ударил кулаком в грудь. Воин ковырнул замок ключом и распахнул дверь.

Встреча с любящей женой оказалась довольно бурной. Дверь захлопнулась с жутким грохотом, а в лицо князя прилетела пощечина, данная маленькой крепкой ручкой. Самослав обхватил жену руками, а она заколотила его кулаками в грудь.

— Само! Да что же ты за человек такой? — забилась в рыданиях Людмила. — Я же чуть с ума не сошла, думала, что отравила тебя. Я на поясе удавиться хотела, да мне Горан все объяснил потом. Как ты мог так со мной поступить? Ты же знал все, сволочь продуманная!

— Слишком быстро все получилось, — серьезно ответил ей Само. — Мы и не думали, что именно так все будет. Пришлось на ходу все решения менять.

— А как должно было получиться? — удивленно раскрыла рот княгиня.

— Ты должна была приказать королеву Марию в жертву принести, — ответил ей муж. — Ты могла это сделать, но не стала, спасибо тебе за это. А еще они владыку Григория убить пытались. Двоих с ножами поймали. Они изо всех сил старались междоусобицу у нас развязать, кровью страну залить, а потом на куски ее разодрать.

— Неужто они сами такое придумали? — удивилась Людмила. — Я же старцу Радомиру как себе верила.

— Да о чем ты! — махнул рукой князь. — Никакой он не Радомир. И уж конечно они не сами это придумали. У них на такое просто ума не хватит.

— Он не Радомир? — округлила глаза княгиня. — А кто же он тогда?

— А это как раз сейчас выясняют, — сказал Самослав. — Нам пора! Всех, кого надо уже взяли. Остался десяток дурней, они народ на бунт подбивают, не знают еще, что все уже закончилось. Собирайся, нам с тобой надо народ угомонить.

— Так вот зачем сюда утром служанку прислали, чтобы она мне волосы расчесала! — удивилась княгиня. — Как же я тебе еще раз врезать хочу, муж мой ненаглядный!

— Врезать хочешь? — нехорошо посмотрел на жену князь. — А ты у меня, значит, овечка невинная, да? — И он крикнул так, чтобы слышала стража. — Бранко сюда! И ту старуху из подвала тоже приведите!

Минут через десять стражники втащили в комнату Уду, наперсницу княгини, которую бросили на колени. Старуха негромко скулила от дикого ужаса. Ноги ее не держали. Она с безумной надеждой смотрела на княгиню, но та брезгливо отвернулась.

— Знаешь, кто я? — негромко спросил Самослав.

— З…з…знаю, — простучала зубами Уда. — Пощадите, ваша светлость! Я же не ведала ничего! Я же для княгини старалась… Чтобы у вас снова к ней любовь случилась…

— Тогда выпей тот пузырек, что у тебя охрана забрала, — усмехнулся князь. — Выпей и иди себе на все четыре стороны. Я тебе еще и денег на дорогу дам.

— Не буду я это пить! — побледнела та.

— Почему это не будешь? — изумился князь. — Непременно будешь. Бранко!

Воины схватили забившуюся в ужасе старуху, разжали ей рот и влили туда весь пузырек без остатка. Уда ненавидяще посмотрела на князя с княгиней, просипела что-то и рухнула на пол, закатив глаза.

— Ты вот этим самым приворотным зельем меня попотчевать хотела, дорогая женушка, — повернулся князь к бледной, как полотно Людмиле. — Точно это я сволочь? Или, может быть, это ты дура набитая? А?

— Прости! — бросилась ему в ноги княгиня, заливаясь слезами. — Прости, Само! Дура я глупая! Люблю я тебя! К Марии тебя ревновала. Боялась, что она детей моих со свету сживет. Мне сказали, что ее сын князем станет. Не прогоняй меня, Само! Если прогонишь, я себя жизни лишу! Прости!

— Князем станет Святослав, — поднял ее на ноги Само. — Таков закон. И прогонять я тебя не стану. Если прогоню, то все решат, что это ты меня отравила. Мы врагам такого подарка не сделаем. Пусть думают, что у нас любовь и согласие.

— Ну, раз так, то я согласна, — хлюпнула носом Людмила и быстро вытерла слезы.

— С чем это ты согласна? — удивился Самослав.

— С тем, что Мария второй женой станет, — ответила княгиня.

— Да кто бы тебя еще спрашивать собирался, — хмыкнул князь. — Ишь ты, согласна она! Госпожа Тофана доморощенная. Пойдем уже, люди ждут.

Ворота Белого города со скрипом раскрылись, и в бушующее людское море выехал князь на редкостной красоты аргамаке и княгиня на гнедой кобылке, которая сидела боком в странного вида седле. Эту лошадку, знакомую всему Ногороду, вел под уздцы конюх-обрин. Сзади выстроилась свита из бояр в роскошных шубах и высоченных шапках, а по бокам — стража, застывшая железными истуканами. Толпа замерла, разглядывая величественное зрелище. Картинка! Красивая картинка. Это было именно то, что хотел выдать князь горожанам. И у него это получилось. Горожане стояли с раскрытыми ртами, завороженные роскошью одежд и золотом убранства.

— Чего шумим, почтенные? — с легкой ленцой в голосе спросил Самослав. — Заняться нечем?

— Князь, живой! — охнул кто-то в толпе.

— Княгиня, живая! — вторили ему. — А мы думали, что убили тебя, матушка! Мстить хотели за тебя!

— Славьте своих богов, люди добрые! — сильным грудным голосом крикнула княгиня, и тут не было никого, кто не услышал бы сказанное ей. — Не слушайте смутьянов и бунтовщиков! Мы с князем живем в любви и согласии! А чтобы вы разделили эту радость с нами, пойдите и выпейте за наше здоровье! Все кабаки сегодня открыты будут, а казна оплатит выпитое! Счастливы будьте, люди!

Толпа восторженно заревела и бросилась к кабакам, чтобы успеть выпить на халяву, пока еще дают. Бунт был подавлен на корню, и только крепкие парни во главе со странно знакомым князю чернявым мальчишкой тащили каких-то двоих горожан в сторону окраины. Вид у пацана был очень довольный.

— Ты что творишь, женушка ненаглядная? — тихо, сквозь зубы спросил князь. — Ты чего это за мой счет весь город поить вздумала?

— Это ЕЕ лошадь! — свирепо посмотрела на него Людмила. — Это ЕЕ платье! У меня для верховой езды ни одного платья нет. Да как ты мог так меня перед всеми людьми опозорить?

— Да где же я тебе еще одно такое платье возьму? — растерялся князь. — Тут во всем городе одна Мария на лошади скачет. Это платье амазонка называется. Только у нее такое и есть.

— Это твоя забота! — отрезала взбешенная Людмила. — Надо было заранее пошить! И непременно, чтобы было красивее, чем у этой стервы! Ты же у нас вон какой продуманный оказался. Все до последней мелочи предусмотрел, а о самом главном забыл! Да если мне немедленно платье лучше, чем у нее не сошьют, я их всех еще неделю бесплатно поить пообещаю! И попробуй, мой любимый муж, это обещание не выполнить. Тебе этот бунт цветочками покажется.

Вот вроде все предусмотрел, а о самом главном забыл! — тоскливо подумал князь. — Как же все сложно! И как ТОТ Само с двенадцатью женами управлялся?

Эта загадка для него так и осталась неразрешимой.

Глава 25

Начало января 631 года. Новгород

Тайный Приказ, самое страшное место в Словенском княжестве. Был у него парадный вход, в Белом городе, а был и ход черный, для посторонних заказанный. Давным-давно в самом Новгороде сыск не вели, и людей не пытали. Делали это в старом городском остроге, который превратился в базу Псов государевых. Многие из них там и жили, ничуть не смущаясь толпами варнаков, которых вели в допросные избы, и их воплями, что из этих изб потом доносились. И в противовес городу Белому это место называли Черным городом, и не было для жителей княжества места более жуткого, кроме Нави, подземного мира.

Тайный сыск постепенно стал государством в государстве, со своими обычаями, правилами и даже религией. Тут и женились только на своих, с каждым годом все реже и реже впуская в свои ряды посторонних. Если и приходил сюда новичок, то он уж точно приходился кому-нибудь зятем, свояком или племянником. Причина этого была проста, Псы государевы получали вдвое от того, что платили воинам. Так прямо на глазах государственное учреждение понемногу превращалось в закрытую касту, густо переплетенную родственными связями.

В Черном городе из всех божеств превыше других почитали Морану. Она из словенской богини смерти постепенно превратилась в богиню правосудия. Тут даже статуя ее стояла, отлитая из бронзы. Баба с завязанными глазами, которая держала в одной руке весы, а в другой — меч. Ее откуда-то из Италии привезли, купив там за немыслимые деньги у старинной сенаторской семьи. Впрочем, об этом знали немногие. Богиня и богиня. Мокошь ведь стоит на городском капище, и никто и не помнит, откуда она там взялась. Как будто всегда там была. И так уж получилось, что работу свою Псы начали считать священным служением своей богине, а казнь после справедливого суда — угодной ей жертвой. И эту веру князь горячо поддерживал, почуяв в том немалую для себя выгоду.

Тяжелое время было сейчас у Псов государевых. Темницы полны, а людей допрашивали день и ночь, отсеивая в сторону невиновных, случайно попавших под руку или попросту бесполезных. Тех, кто уже все рассказал, и ничего нового рассказать больше не мог, вели в суд, состоявший из трех человек. Был тот суд быстрым и суровым. Особенно, когда жребий судить падал на кого-нибудь из сыновей боярина Горана — Волка, Ворона или Тура. Парни, рожденные в крошечной веси на берегу Дуная, получили имена в честь диких зверей, как тогда частенько случалось у словен. Они и сами были, словно звери. Сильные, свирепые и прямые, похожие в этом на отца. Братья превыше всего ставили честь семьи и верность князю, которого почитали вторым после самой богини.

Просторный терем был трибуналом, так называли здешний суд. За столом, застеленным зеленым сукном сидел мужчина лет тридцати с окладистой бородой и пудовыми кулаками. Слева и справа от него расположились заседатели и писарь, который вел протокол.

— Имя? — судья Ворон сурово смотрел на крепкого воина, взятого в плен у княжеской усадьбы. — Из каких будешь?

— Варта кличут, — хмуро ответил тот. — Из глинян я.

— Ты с разбойным умыслом в Словению пришел, — сказал судья. — Тебя за деньги наняли, чтобы бунт учинить. Подтверждаешь?

— Я уже палачу все сказал, — с каменным лицом ответил воин. Только голос его слегка дрогнул. Слегка, самую малость. Можно и не заметить, если невнимательно слушать.

— Есть еще что добавить? — внимательно посмотрел на него Ворон. — Если что важное скажешь, останешься жив. Пойдешь на каторгу, до конца жизни.

— Пошел ты! — сплюнул воин. — Лучше сдохнуть.

— Ты услышан! — кивнул судья. — Вина доказана. Приговор смерть. — Он повернулся к заседателям. — У вас почтенные, есть возражения?

— Смерть ему!

— Виновен, смерть!

— У тебя есть право на последнее желание, — обратился Ворон к подсудимому. — Вода, веревка или железо?

— Железо, — твердо ответил тот.

— Вывести и зарубить, — бросил Ворон, и подсудимого рывком подняли на ноги и потащили на берег Дуная, к большой проруби.

— Быстро тут у вас дела делаются! — удивился князь, который стоял у двери и прослушал все судебное заседание от начала до конца.

— Княже! — судьи встали, склонили головы и ударили кулаком в грудь.

— А чего тянуть-то? — ответил за всех Ворон. — Два десятка бодричей. Просто наемники, ничего важного не знают. Мы тебя и не беспокоили из-за них. Мелкая рыбешка, не чета нашим боярам, или тому ведуну.

— Давайте-ка сюда Моимира, — сказал князь, усаживаясь на простую деревянную скамью. Вся обстановка была аскетична до предела, отражая вкусы Горана, который не терпел излишеств, считая их привилегией баб.

Бывшего жупана привели минут через десять. От былого здоровяка, пышущего здоровьем, мало, что осталось. Псы государевы жалости не знали, и чистосердечное признание при расследовании государственной измены вовсе не означало, что подозреваемый избежит пытки. Оно лишь слегка облегчало его участь. Ведь если испытуемый не переходил последнюю грань боли, то он мог чего-нибудь случайно позабыть, или и того хуже, утаить от следствия. А этого местные мастера допросных дел допустить не могли никак. Это был бы немыслимый урон их профессиональной чести.

— Пощади, княже, — с тоской в голосе сказал Моимир, стоявший на коленях перед столом. — Что тебе в моей смерти? Пошли меня камень рубить! Молю!

— Для начала расскажи, как все было, — с непроницаемым лицом ответил Самослав. — Я протоколы допроса читал. Но хочу и своими ушами послушать. Начинай! С самого начала, и со всеми подробностями.

За девять месяцев до этих событий. Жупанство Моимира. Бывшие земли дулебов

— Хозяин! Хозяин! — раскрасневшаяся дворовая девчонка в драных поршнях на ногах и накидке из протертой шкуры забежала к нему в терем. На улице было холодно, и она прислонила замерзшие ладони к печке.

— Чего тебе? — недовольно спросил Моимир, глядя, как на полу жарко натопленной избы растекается лужа. Девчонка нанесла в дом снега.

— Там купцы! Франки! — округлив глаза, выпалила девчушка. — Из самого Кельна!

— Франки? Купцы? — неимоверно удивился жупан. Что делать торговцам из Австразии в глухой дулебской дыре, да еще и за полгода до торга? И как в снегах не застряли? Удивительно даже. Он кивнул девчонке. — Зови!

Это и впрямь оказался обоз из Кельна, который сбился с пути и вместо того, чтобы спуститься по льду Рейна до Штрасбурга, повернул налево, по руслу Майна и пошел через земли тюрингов и сербов. Не гнать же этих чудаков! Гость был священен в словенских землях, и на то была сугубо практическая причина. Сегодня ты заплутавшего путника приютил, а завтра тебя самого спасли от мороза, волков и голодной смерти.

Немалая усадьба жупана вместила небольшой обоз легко. Да и было того обоза всего пяток саней на полозьях, придуманных князем Самославом давным-давно. Они, те полозья, широко разошлись уже, почти совсем вытеснив из обихода неудобные волокуши. И людей с тем торговым караваном пришло совсем немного. Всего-то семь человек, из которых пятеро плечистые франки-наемники, взятые в путь для охраны. В общем, странный это был обоз, и странные люди пришли с ним. По замашкам ничуть на купцов не похожие, хоть и притворявшиеся ими изо всех сил. Да только понял это жупан Моимир не сразу, а чуть позже, когда овцы оказались волками. А случилось это далеко за полночь.

— Дай я тебя обниму, друг закадычный! — пьяный в дым жупан пытался затянуть песню, но не мог, забывал слова.

— Бедные вы тут, бедные, — пожалел его франкский купец. — И вроде знатные люди, а живете хуже простых лейдов у моего короля. Только что с руки вас князь, как собак не кормит. Ошейники не носите еще?

— А как иначе жить? — не совсем понял жупан. — Он князь, то бишь герцог, а я жупан, граф по вашему. А то, что мои предки испокон веков владыками были, так что ж теперь… Меняется жизнь.

— А у нас тоже жизнь меняется, — заговорщицки подмигнул ему франк. — Как старуху Брунгильду конями разорвали, герцоги у нас много власти взяли. Войско все под ними, земли, богатства. А король только землицу свою раздает налево и направо, чтобы лейды ему служили верно.

— А у нас вся земля княжья, — тоскливо протянул Моимир. — Не дозволяет, в такую его мать, государь в аллод[5] земли забирать. Сколь раз уже к нему с этим подходили. Э-эх…

— Так что там насчет ошейника? — весело захохотал франк.

— Ты что это, меня в моем доме собственном позоришь? — начал наливаться багровой злостью Моимир.

— Прости! — поднял примирительно руки франк. — Вот тебе перстень золотой за обиду. Выпьем еще!

— Выпьем, — простил его Моимир, надевая на палец массивный перстень.

— Завидую я тебе, жупан! — вздохнул франк. — Ты же можешь и сам герцогом стать. И землю свою иметь, и полновластным государем в своих землях быть, как у нас…

— А как это сделать-то? — начал медленно трезветь Моимир.

— А разве ты раб у князя своего? — удивился франк. — Разве ты не волен сам себе господина выбирать? И не стыдно тебе, знатному человеку, бывшему невольнику кланяться? Если королю моему службу сослужишь, герцогом станешь. Клянусь святым Мартином. Король скоро походом в эти земли пойдет. Что от твоего богатства останется? Снова в землянке жить будешь, да острой палкой землю ковырять. Сам подумай, где тебе лучше будет? Герцогом у великого короля или нищим лесовиком в разоренном княжестве? Вашу соль, железо и города король под свою руку возьмет. А так тебе даже креститься не придется, молись тут, кому хочешь. Вон, на Гарибальда Баварского посмотри. Ну, чем ты хуже?

— Верно франк говорит! Не раб я…, - шептал почти уже трезвый Моимир. — Я владыка на своей земле! И отец мой владыкой был, и дед тоже. И ничем я того Гарибальда не хуже, или других знатных мужей. А франки — это силища! Не чета князьку нашему, приблуде безродной! Франки его в тонкий блин раскатают! И меня заодно с ним, если дурнем окажусь.

— Давай я тебя с графом Сихарием познакомлю? — обнял его франк, который почувствовал перемену в настроении хозяина. — Он самый ближний к королю человек. Он тебе все и расскажет.

— Да как я с ним познакомлюсь-то? — раскрыл рот Моимир. — Мне отсюда ходу нет. Жупан я.

— Мы в Баварию с посольством едем, — пояснил франк. — А его милость через неделю нас догонит. Мы у тебя погостим немного? Подождем его.

* * *

Власти, значит, захотели, — думал Самослав, глядя в одну точку. — Вот ведь люди! И, казалось бы, ну чего тебе не хватает? Ан нет, не хватает власти, которую все больше и больше раздавали короли франков щедрой рукой. У них просто не было выбора, они слабели, пытаясь править как старинные германские вожди. И если в ТОЙ реальности Дагоберт еще держал многие рычаги в своих руках, то уже его дети стали первыми «ленивыми королями», не имея и тени власти. Поздние Меровинги почти никогда не переступали тридцатилетний рубеж, умирая молодыми. Родовая знать грызлась за власть вокруг них, отрывая от королевского домена один кусок земли за другим. И делали они это до тех пор, пока у царственного рода не остался лишь один городишко Лан с окрестностями. А потом Каролинги наступили на те же грабли, а потом Капетинги. Столетие за столетием короли франков раздавали свои земли служилой знати, делая ее знатью родовой. Правящая семья разорялась или порождала хитроумных подлецов и интриганов вроде Филиппа II Августа, Филиппа IV Красивого и Людовика XI, удостоенного лицемерного прозвища Благоразумный. Это они, отъявленные негодяи и клятвопреступники сохранили и возвысили свою страну, а вовсе на ясноглазые короли — рыцари вроде Людовика Святого или Жана Доброго, которые просрали все, что только могли, скрупулезно следуя своим высоким моральным принципам.

А ведь это только первый звонок, — с тоской думал Самослав. — Ведь еще не раз станет вопрос о собственности, самый главный на ближайшие сотни лет. Если врастут жупаны корнями в свои земли, их оттуда не выкорчевать ни за что. Через два-три поколения превратятся жупаны в герцогов и графов, и тогда пиши пропало. Как же поступить? Взять пример с ромеев? Смешно! Непонятно, как это государство — недоразумение вообще протянуло столько времени, совершив все ошибки, какие только были возможны. Сотни лет Византия не могла наладить нормальный механизм передачи императорской власти, регулярно погружаясь в пучину военных мятежей. А когда более или менее наладила, было уже поздно… На подъеме ислам, но он тоже проиграет через тысячу лет англосаксам, которые изящно обошли в своих религиозных постулатах запрет на ссудный процент.

Скопировать Рим? Невозможно! Иной менталитет, иной климат, иной уклад жизни, иная религия. Народ воин, который пол тысячелетия отъедал по куску земли у своих соседей, закаляясь в непрерывных походах. Империя на пике своего существования почти вплотную подошла к построению раннего капитализма, но не выдержала похолодания и небольшой разборки на севере Китая. Маленькой такой разборки, которая привела к тому, что Великая Степь двинулась на запад, после чего толпа варваров снесла пограничный Лимес[6].

Запустить феодализм, строго по Марксу? Это возможно, но зачем он нужен? Классический французский феодализм, описанный бородатым философом, родился в противостоянии с аварами. Каролингам нужна была тяжелая конница, которая могла соперничать с всадниками степи, и они ее получили, раздав будущим рыцарям землю с крестьянами. Авар разбили в пух и прах, но уже было поздно. Бароны окопались в своих уделах, и стали головной болью для королей на ближайшие сотни лет.

Думать! Нужно думать! Видимо, делать придется что-то свое, пригодное для той ситуации, и для тех людей, что есть у него сейчас. И пусть это свое не будет напоминать ничего из того, что уже было в ТОЙ жизни. Какой-нибудь бородатый философ через тысячу лет найдет красивое обоснование для любой глупости и подлости. Нужно менять здешнюю жизнь, иначе молодое словенское княжество просто сомнут. Люди здесь быстро учатся, на ходу перенимая те новшества, что идут из новгородского княжества. Посмотри, какую многоэтажную операцию разработали. Ведь очень, очень приличный уровень!

— Тащите сюда этого волхва! — сказал князь, не заметив, что тот уже стоит перед ним на коленях, уткнув глаза в дощатый пол. Псы государевы знали свое дело, и притащили самого важного из тех, кто затеял измену. — А, ты уже здесь? Рассказывай все с самого начала.

Чуть больше года назад. Осень 629 года. Бордо. Герцогство Васкония. Королевство Аквитания

Эта королевская вилла была одной из многих, где короли франков останавливались, когда объезжали свои владения. Васконское герцогство создали четверть века назад, чтобы защищать южные рубежи королевства от набегов полудиких басков, предков гасконцев. Короли франков частенько устраивали походы на юг, загоняя горцев на вершины скал, но победить это злое племя так и не смогли, и набеги продолжались с завидной регулярностью. Зависть нищих горцев к богатой жизни на плодородных равнинах Аквитании была неистребима. Правил в этих местах пятнадцатилетний король Хариберт, и у него недавно родился сын. Именно к нему, своему племяннику, и ехал король франков. Дагоберт был приглашен на крестины. Ну, а пока он не доехал до Тулузы, где ждал его брат, почему бы не послушать о местных делах. Особенно, когда они так забавны…

— … А еще самозванца схватили, ваше величество, — пророкотал герцог Арнеберт, могучий детина, который был родом из парижских франков. — Иисусом Христом притворялся.

— Кем??? — раскрыл рот Дагоберт, а Нантильда, которая сидела тут же с вышивкой в руках, расхохоталась в голос.

— Иисусом Христом, — непонимающе смотрел на короля Арнеберт. — Тут каждые пару лет новый Иисус появляется. Этот, я вам скажу, из всех самый лучший.

— Да ты что такое несешь? — начал наливаться злостью Дагоберт. — Ты понимаешь, о ком говоришь? Как это самый лучший?

— А так, — пояснил герцог. — Он чудеса являет, не то, что прошлые проходимцы. Те просто в город приходили и говорили: Я Иисус Христос, божий сын. Дайте пожрать.

Нантильда хохотала до слез, звонким колокольчиком своего голоса приведя короля в благодушное настроение. У нее от смеха даже шитье из рук выпало.

— Тут, на юге, такое часто бывает, ваше величество, — словно извиняясь, сказал герцог. — Гнусный народ живет, проходимец на проходимце. Хотя этот не местный оказался, вроде как из тюрингов, где-то на границе с вендами раньше жил. Пришел он сюда с купеческим обозом, и понял, что на нашей тупоумной деревенщине можно неплохо заработать. Тут народ темный, в кого только не верят, ваше величество. В деревнях ведь по сей день языческие капища стоят[7]. Вот когда дед мой в Бургундии герцогом был, там при короле Гунтрамне еще лучше Иисус Христос был. Параличных на ноги ставил, золотуху лечил, баб с бесплодным чревом исцелял. И ведь рожали потом! Сотни людей те чудеса видели. Жил он себе не тужил, пожертвования ему возами везли, а он, дурак, возьми и начни их бедным раздавать. Хоть бы что-нибудь себе оставил. А потом он как-то ляпнул прилюдно: «Hе копите себе сокровищ на земле, где моль и ржавчина разъедают, и воры вламываются и уносят; но копите себе сокровища на небесах, где ни моль, ни ржавчина не разъедают, и где воры не вламываются и не уносят; ибо где сокровище твое, там будет и сердце твое». Тут-то и поняли все, что чудеса его от самого нечистого, а сам он распоследний самозванец. Такого ведь даже сама святая Радегунда себе не позволяла. Святые отцы сильно на него за это разгневались. Ишь, сказали, негодяй какой, удумал словами из Священного Писания народ смущать.

— И что с ним за это сделали? — всхлипывая от смеха, спросила Нантильда.

— Епископ Аврелий Арелатский слуг за ним послал, — пояснил герцог. — С его благословения они того проходимца и зарезали[8].

— А этот тоже все бедным раздает? — спросила Нантильда.

— Что вы, королева! — отмахнулся герцог. — Этот жадный, как лионский меняла. Но тоже хорош, ничего не хочу сказать.

— А каков он? — жадно спросила королева.

— До того речистый негодяй, что толпу зимой купаться уговорит, — убежденно ответил Арнеберт. — Как рот свой раскроет, так целые толпы собираются. Он как-то двух слепцов наложением рук при всех излечил, и в него куча народу уверовала. А уж бабы от него, словно заколдованные выходят. Верят каждому его слову. С ним целая шайка работает. Это они слепыми и хромыми притворяются, порядочных людей дурят. Я их всех повесить хотел, ваше величество, а тут вы приехали. Может быть, колесуем кого-нибудь? У нас давно на колесе не казнили никого. Надо хоть немного народ поразвлечь. Скука здесь просто неимоверная.

— Давай колесуем, я не против, — равнодушно пожал плечами Дагоберт, и герцог Арнеберт, поклонившись, вышел прочь.

— Подари его мне, мой король, — Нантильда положила свою маленькую ручку на плечо Дагоберта. — Нам очень пригодится этот человек.

— Но он же виновен в святотатстве! — удивленно посмотрел на нее король. — Ты не хочешь, чтобы его казнили?

— Конечно же, нет! — решительно помотала головой Нантильда. — Наоборот, я пообещаю ему кучу золота, если он сделает то, что я ему скажу. У меня как раз родилась одна неплохая мысль…

Глава 26

Январь 631 года. Новгород

После недолгих волнений княжество успокоилось. Всех виновных казнили, их семьи отправили в дальние веси под надзор, а на освободившиеся места назначили верных людей из старост и отставных военных. Жизнь уже вошла в свою колею, и даже дома все стало как-то спокойнее. Людмила не поднимала глаз, и полностью ушла в воспитание детей, не смея больше прекословить мужу ни в чем. Только смотрела на него иногда с затаенной болью, как побитая собака, жадно ловя его ответный взгляд. Она радовалась, как ребенок, когда в том взгляде видела хоть что-то, похожее на любовь и теплоту, и даже плакать по ночам стала куда реже. Самослав же старательно делал вид, что забыл историю с отравлением, но еду ему теперь подавала исключительно Батильда, которая получила звание кравчего. Это случилось не сразу, а через несколько дней, когда князь вдруг понял, что не может есть то, что приносит ему собственная жена. Ему просто кусок в рот не лез. Тем не менее, они снова делили постель, и Людмила в такие ночи была просто ненасытна, как будто боялась, что вот-вот снова потеряет мужа. Она даже засыпала теперь, положив на него руку, и просыпалась в испуге тут же, если он пробовал убрать ее. Самослав не злился на жену, видя искренний страх любящей женщины, которая вконец извела себя, измученная чувством вины. Ей было очень тяжело, он видел это совершенно отчетливо. И тогда он просто обнимал Людмилу, а она мгновенно засыпала, доверчиво уткнувшись ему в грудь, совершенно счастливая.

После серьезных раздумий, Самослав стал жить на два дома, ночуя то в Новгороде, то в загородной усадьбе. На удивление, это не вызвало возражений ни у Людмилы, ни у Марии. Первая была рада без памяти, что ее и вовсе не выслали куда-нибудь в Солеград, отняв детей, а вторая даже такое положение вещей посчитала своей личной победой. Она и не рассчитывала, что князь выгонит из дому мать своих детей, на которую в прямом смысле молится половина города. На семейном фронте установилось хрупкое равновесие, и это перестало отнимать у князя время и душевные силы. Его женщины по-прежнему друг друга терпеть не могли, но прятали свои чувства очень глубоко. Одна потому, что все еще чувствовала свою вину, а вторая была слишком умна для того, чтобы показать свою ревность. И да, Людмиле пошили платье, которое не уступало платьям соперницы.

Мария, тщательно обдумав все, что случилось недавно, зачастила в церковь, в мгновение ока став лидером местной христианской общины. Купцы и ремесленники сплотились вокруг бургундской королевы, почуяв в ней надежную опору. Уж слишком шатким было положение христиан в бескрайнем языческом море. Ведь, несмотря на все старания епископа Григория, вера в Иисуса едва перешагнула городские стены. А в армии и в Тайном Приказе и вовсе служили убежденные язычники, презирающие веру в бога, который не смог сам себя защитить. Постулаты на тему «возлюби ближнего своего» и «если тебя ударили по левой щеке, подставь правую» не приживались в местной среде совершенно, вызывая гомерический хохот у потенциальной паствы. И это приводило владыку Григория в полнейшее отчаяние. Даже его фирменные настойки не помогали. В основном новообращенные христиане кивали головами, слушали внимательно, а потом шли на капище, справедливо полагая, что покровительство еще одного бога им точно не помешает. Так оно надежнее будет. В отличие от владыки князь прекрасно понимал, что христианизация этих земель займет не одно столетие, постепенно вытесняя собой язычество. И он не торопился с этим. Путь все идет, как идет. Ведь именно языческие верования были его опорой в армии и в тайной службе. Кто же будет отказываться от такого, находясь в здравом уме? Но, с другой стороны, язычество неизбежно проиграет, будучи отрезано от очагов культуры и науки того времени. Да! Задача!

— Не получается у меня ничего, княже, — с горечью сказал ему Григорий, тяпнув своей же настойки. — Плохой я пастырь. Несу людям слово божье, а они смеются надо мной. Давай-ка, говорят, мы тебя, владыка, будем сейчас по щекам бить. Очень нам посмотреть хочется, как ты другую щеку подставишь. Вот ведь нахалы какие, над духовным лицом глумятся!

— Так, может, ты не с того конца заходишь? — абсолютно серьезно посмотрел на него князь. — Священное писание, оно же огромное. Там для любого случая можно слова подобрать. Если тебе вдовицу какую утешить нужно, ты ей Евангелие прочтешь. А если с воином говоришь, процитируй ему чего-нибудь из Ветхого Завета. Ну, там книга Исхода глава 21, стих 22.

— Душу за душу, око за око, зуб за зуб! — прошептал потрясенный Григорий. — С ума сойти! Как же я раньше сам до такого раньше не додумался! Княже, да ты откуда знаешь такое?

— Да так, почитываю иногда, — совершенно серьезно ответил князь.

— Почитываешь? — неприлично выпучил глаза Григорий. — Ты Священное Писание ПОЧИТЫВАЕШЬ? Да как тебя молнией за такие слова не убило?

— Господь милосерден, — все так же серьезно ответил Самослав. — Он знает, что у каждого свой путь к нему.

— И то, правда! — Григорий вытер со лба обильно выступивший пот. — Прости, княже, я забываю иногда, с кем разговариваю. Хотя… Что я ропщу? В Галлии уже сколько столетий христианство живет, а капища языческие стоят себе, и друиды поганые людей смущают. Крестьяне сначала богиню Кибелу по полям носят, чтобы урожай был, а потом в церковь причащаться идут[9].

— Мы с тобой не доживем, владыка, — кивнул князь. — Христианство постепенно завоюет души людей, терпением и любовью.

— А ты ведь и насчет алхимии прав оказался, — продолжил Григорий. — Я тому Геннадию все ингредиенты купил, чтобы превращение веществ совершить. И что ты думаешь? Ничего! Совсем ничего! Вранье оказалось в тех древних свитках!

— Ничего страшного, — сочувственно посмотрел на него князь. — Мы его к делу пристроим. Как мое поручение насчет ядов продвигается?

— Да с ядами у него как раз хорошо все, — отмахнулся Григорий. — Это он на коленке смастерит за час, было бы из чего. В здешних местах одни грибы чего стоят. Особенно поганка. Я у Светония читал, что мать Нерона Агриппина своего мужа, императора Клавдия грибами отравила. Так что насчет ядов не беспокойся. Он все горюет, что твое земляное масло пока не нашел, хочет весной снова в те земли пойти.

— Пусть идет, — кивнул князь. — Мне то масло очень нужно, владыка. Если оно у нас появится, то нам еще долго никто страшен не будет.

— Как дороги просохнут, так сразу и поедет, — согласился Григорий. — Чую я, это дело богоугодное, раз целые полчища врагов истребить поможет. Благословляю!

— Еще по одной? — намекнул князь, и владыка нехотя согласился. Он усиленно смирял плоть, но зачастую плоть брала верх, приводя этим почтенного епископа в полнейшее уныние.

— Жениться бы тебе, княже, — сказал вдруг епископ, и Самослав даже поперхнулся от неожиданности. — Во грехе живешь с доброй христианкой. Нехорошо это.

— Да тебе-то это зачем понадобилось, владыка? — подозрительно посмотрел на него князь. — Дагоберт вон ни с одной из своих жен не венчался. У германцев это и не принято как-то. Вокруг березы по старому обычаю обвел, с герцогами напился, вот тебе и вся свадьба.

— Понимаешь, княже, — владыка крутил в руках пустой кубок, и замолчал, подбирая слова. — Вот язычники княгиню нашу Людмилу за живую богиню почитают, хоть и грех это великий. Но если у тебя с ней лад в семье, то и власть твоя от того только крепче становится. А нам, христианам, тоже своя княгиня нужна, понимаешь? Ты не крещен, тебе в божий храм пока ходу нет. Получается так, что пренебрегает власть церковью нашей. Плохо это, люди ропщут, обиженными себя чувствуют. Император для ромеев — защитник истинной веры. А тут они в страхе живут. А ну, как их на капище поганое потащат. А королеву Марию почитают все за ее добродетели. Если ты повенчаешься с ней, то это успокоит людей, они почувствуют, что ты и их тоже не оставишь в беде. После того бунта боятся люди, а кое-кто и вовсе подумывает назад в Романию[10] вернуться. Ведь чуть до крови дело не дошло, в одном шаге всего от нее остановились. А то, что христианка за язычника замуж пойдет, так еще апостол Павел сказал: «Неверующий муж освящается женою верующею, и жена неверующая освещается мужем верующим». Правда, в этом же послании он велел с язычниками даже за один стол не садиться, и за это я на себя епитимию наложу. Но ты знаешь, княже, в Священном Писании так много противоречий, что мы обязательно подберем что-нибудь для такого случая. Ты мне сегодня просто глаза открыл.

— Вот как? — задумался князь. — Хорошо, владыка. Сделаю, как ты сказал. Но не сейчас. Сейчас мне не до свадьбы, у нас большая война на носу. Успокой пока народ. И начинай-ка нести в массы, что бог един, просто у него обличия разные. Чую я, скоро время придет…

Февраль 631 года. Кесария. Провинция Палестина первая. Империя

Странная это оказалась ссылка. Из темницы Стефан вышел через три дня и узнал, что никакой он больше не доместик императрицы, что те, кто еще недавно с упоением лизали ему зад, теперь при виде него брезгливо отворачиваются в сторону, и что ехать ему нужно в Палестину и уже там он будет отбывать свое наказание. А еще он был безмерно удивлен. Ведь, с одной стороны, имущество его и пальцем не тронули, а с другой, Стефану сообщили, что если он покажется где-нибудь севернее, то поедет пасти коз на какой-нибудь из Кикладских островов, причем специально для него выберут такой, чтобы был размером не больше ладони. Дали ему день на сборы, позволив избавиться от дома, загородного имения и рабыни Баны. Все это купил закадычный друг Марк, выдав ему немного денег, много пустых векселей и адресок в Кесарии, где работал один из компаньонов торгового дома.

— Ты же помнишь почтенного Ицхака? — спросил его Марк, когда они уже раз сто обнялись на прощание. — Он еще награду получил, когда тебя нашел. Связь через него, если понадобится. А вот тут адреса мест, где ты сможешь получить по своим векселям, и тебя при этом не ограбят.

— А чего это Ицхак в Кесарию уехал? — удивился Стефан. — Он же тут торговал.

— Государь наложил опалу на иудеев, — поморщился Марк. — Их даже из Иерусалима выселили. Не ближе трех миль теперь жить могут. Злы они на государя, просто мочи нет. Вот Ицхак и уехал в Кесарию. Там же порт, а рядом проходит «дорога пряностей» и «дорога благовоний». Да что я тебе это рассказываю, сам ведь знаешь. И вот еще что, Стефан. Долю от прибыли нашей харчевни я могу сразу в Кесарию пересылать. Она у Ицхака будет. Он человек честный, не обманет.

— Моя доля сегодня изрядно похудеет, — усмехнулся Стефан. — Я сегодня с Сигурдом прощаться буду. А он спросил, можно ли друзей с собой взять. Ну, сам подумай, как я ему отказать могу? Мы же в Персию вместе ходили, и к хазарам… Да и черт с ними, с этими деньгами.

— Да, я, пожалуй, пока ничего присылать не буду, — задумался Марк. — Если с Сигурдом увяжется меньше двадцати данов, я съем твой талар. Ты еще удивишься, сколько у тебя друзей. Надо сказать управляющему, чтобы утроили заказ выпивки.

Так оно и вышло. С Сигурдом вместе приперлось два десятка варангов, которые, оказывается, так любили бывшего доместика, что выпили и сожрали все запасы в харчевне, приведя многоопытного управляющего в священный трепет. Уж он-то знал толк в посетителях.

А уже утром едва стоявшего на ногах Стефана посадили на какой-то хеландий, шедший на азиатский берег Боспора, где он узнал на собственном опыте, что когда морская качка накладывается на жесточайшее похмелье, то это удваивает приятные ощущения и от того, и от другого. Впрочем, когда через пару часов Стефана погрузили на верблюда, и караван тронулся в путь, он уже вспоминал хеландий с ностальгической слезой. Ведь на верблюде ему предстояло трястись следующие два месяца, до тех самых пор, пока караван не прибудет в богоспасаемый град Иерусалим.

— И почему меня не схватили весной! — горестно вздыхал Стефан. — Море было бы спокойным, и я доплыл бы на корабле прямо в Кесарию или Газу, а не превращал бы сейчас в камень свою многострадальную задницу. Бедный я, несчастный! И чем я буду питаться в этой Палестине? Там же, наверное, нет ни одного приличного повара! Э-эх!

И, тем не менее, два месяца прошли, и вот уже Стефан стоял, опустив глаза, перед проконсулом Тиграном, человеком, которому подчинялись все три провинции с названием Палестина. Так уж тут было заведено еще в незапамятные времена. Обожженный лютым солнцем низкорослый крепыш в легком шелковом хитоне смотрел на Стефана, не скрывая изумления. Бывший вояка был силен, как бык и груб, как портовый грузчик. Граница! Сюда не ставили изнеженных столичных хлыщей. Проконсул прекрасно помнил, как попал Крест Господень в Иерусалим, и кто его сюда привез. И именно поэтому он захотел пообщаться с опальным доместиком лично, ведь они были знакомы.

— Я помню тебя, доместик Стефан, — удивленно смотрел на него проконсул, который косил глазами то в письмо из императорской канцелярии, то на самого Стефана. — Ах да! Ты же теперь, оказывается, и не доместик вовсе… Открой мне тайну, что надо было сделать, чтобы отправиться в ссылку такому вельможе, как ты? Наша госпожа в тебе души не чаяла, ты же был ее любимцем. Ты что, прилюдно помочился на парадное облачение патриарха?

— Нет, сиятельный, — усмехнулся Стефан. — Это уже не секрет, об этом знают многие. Я совершенно случайно оказался братом архонта склавинов. И это посчитали государственным преступлением.

— Я слышал эту историю, — задумался проконсул. — Множество слухов ходит среди купцов. Искали женщину и двух мужчин. Так это оказался ты?

— Это оказался я, сиятельный, — кивнул Стефан. — Так уж вышло. Брат нашел и меня, и нашу мать. Вот что делают власть и большие деньги. Как видите, нет ничего невозможного. Оказывается, можно найти людей, разлученных двадцать лет назад и разбросанных по всему свету. Наш младший брат неизвестно где, но если он жив, то найдут и его. Брат Само не отступит, я его знаю. Никша где-то в этих землях, его следы потеряли в Дамаске.

— Ты сказал про большие деньги, — глаза проконсула сузились. Он услышал только это, а все остальное его не заинтересовало. — Насколько большие это деньги?

— За мою мать отдали десять тысяч номисм, — усмехнулся Стефан. — Она самая дорогая рабыня на свете. Подозреваю, что за брата отдадут еще больше.

— Десять тысяч? — выпучил глаза проконсул. — За какую-то склавинскую бабу? Можешь не волноваться, Стефан, если твой брат жив, то его найдут. Я лично займусь этим.

— А как вы это сделаете, сиятельный? — изумился Стефан. — Ведь его искали долгие годы, но так и не нашли.

— Не сравнивай меня с какими-то купчишками! — покровительственно посмотрел на него Тигран. — Ты просто не знаешь, как надо вести дела в этих землях. Ты мне скажешь, где именно и когда видели твоего брата в последний раз, а я буду бить палками всех, кто что-то знает, всех, кто может что-то знать, и даже тех, кто что-то знает, но еще сам об этом не догадывается. Я буду бить их до тех пор, пока они не вспомнят, что ели в тот день на обед. Поверь, если этот человек был здесь, то я его найду! Правда, в Дамаске сидит викарий[11] Мансур, жадный ублюдок, и он изрядно задолжал ростовщикам. Он отдал за свое место двести тысяч солидов[12], и теперь за деньги мать родную продаст. Придется с ним поделиться.

— Если получится, то вы станете богатым человеком, сиятельный, — с трудом сохраняя серьезное выражение лица, ответил Стефан. — Палестина сейчас довольно бедна, тут сложно приходится верным слугам императора.

— Проклятая дыра! — рыкнул проконсул. — Палестина разорена. Половина Иерусалима в руинах, жителей тоже осталась половина, и из той половины еще половина была иудеями. И теперь их всех пришлось выгнать отсюда! Торговли почти не осталось! Если бы не купцы из Мекки, мы бы тут и вовсе лишились всех поступлений. Они еще везут в Империю пряности и благовония.

— Под вашим мудрым правлением эта земля будет процветать, как прежде, сиятельный, — скроил умильную физиономию Стефан. — Я в этом уверен!

— Оставь это, я воин, а ты не во дворце, — раздраженно махнул рукой проконсул. — Я не падок на лесть, меня от нее тошнит. Объясни мне лучше вот что. Я не могу понять, чем именно ты будешь тут заниматься? Ты в ссылке? В ссылке! Значит, сиди и страдай в какой-нибудь дыре в пустыне. У меня тут этого добра предостаточно. Я тебя могу отослать в такое место, где уже через неделю ты начнешь срать песком вместо своего изысканного столичного дерьма, через год будешь харкать кровью, а еще через год просто сдохнешь, выплюнув свои легкие. Но в письме от патрикия Александра написано так запутанно, что все можно понять двояко. И вроде бы ты тут в ссылке, и вроде бы по делам службы тоже…

— Написано все верно, — сердце Стефана екнуло от радости. Он не знал точно содержание этого письма. — Мне запрещено появляться севернее Палестины, но никто не запрещал появляться гораздо южнее…

— Мусульмане? — испытующе посмотрел на него проконсул, и внезапно погрустнел. — Я много раз писал этим тупицам в Константинополь, что здесь скоро будет большая война, но мне никто не верит. У меня тут всего войска — пара тысяч арабов-федератов, а это просто сброд. Полуголые дикари на костлявых кобылах и с кривыми копьями. Одна надежда на царей Гассанидов, но я не верю, что они удержат этих парней с зеленым знаменем. Это просто звери какие-то, а не воины. Я бился с ними при Муте[13], и я знаю, о чем говорю.

— Я приступлю к своей службе немедленно, сиятельный, — почтительно ответил Стефан. — Я постараюсь донести в Константинополь то, что не получилось донести у вас.

— А что ты сейчас можешь? — абсолютно серьезно спросил его проконсул. — Ты же в ссылке, и тебя с позором выперли из дворца.

Вместо ответа Стефан вытащил из-за пазухи цепочку, на которой болтался перстень императрицы, и Тигран понимающе оскалился. Тут явно была какая-то сложная придворная игра, и он совершенно точно не станет совать свою голову туда, где ее могут откусить. Он лучше займется поиском пропавшего раба. В Империи ромеев все должности покупались, и Тигран заплатил немалые деньги за свое место. И вот теперь ему нужно их как-то возвращать.

Глава 27

Февраль 631 года. Новгород

Смуглый горбоносый ромей с пронзительными умными глазами удивленно смотрел на князя Самослава. Илья, ученик великого врача Феофила, личного лекаря императорской семьи, так его звали. И прямо сейчас он получил от князя труды Гиппократа, Цельса, Галена и Орибазия, где целые разделы были помечены надписью «чушь собачья!». И сделал это его светлость лично. Для врача, учившегося по этим книгам в Александрии, это действие было каким-то неслыханным кощунством. Но, тем не менее, лекарь не смел перечить, ведь он уже получил подтверждение очень многому из того, что услышал от князя. Илья, зрелый мужчина слегка за тридцать, чувствовал себя так, словно небо упало на землю.

— Вы уверены в этом, ваша светлость? — несмело спросил он, показывая на один из абзацев, перечеркнутый жирным крестом. — Ведь это написал сам Гален. А это бессмертный труд Орибазия из Пергама. Никто не сравнится в мудрости с этими врачами древности. А тут написано … Да меня же анафеме предадут, если я такое вслух сказать посмею.

— Ты можешь стать более великим, чем Гален, — усмехнулся князь. — Издай книгу, где описаны круги кровообращения. Одно это обессмертит твое имя. Пользуйся, дарю!

— Да, это совершенно удивительно, ваша светлость, — нехотя ответил ромей. — Когда владыка Григорий рассказал мне об этом, я не поверил сначала. Пришлось зарезать еще одну свинью, чтобы убедиться в этом. Ваша мудрость вселяет в меня трепет! Простите, но откуда вам это известно? В старых книгах этого нет, мне это точно известно. Я читал их все.

— Некоторые вещи я просто знаю, — невесело усмехнулся князь. — Я хотел бы знать гораздо больше, но тут уж как есть.

— А ваш указ, где вы повелеваете, чтобы повитухи мыли руки выпивкой и чтобы женщины не вставали три дня после родов и держали на животе лед! Это и вовсе что-то невероятное, ваша светлость, — нехотя признал врач. — У вас в княжестве почти не бывает родильной горячки, а кровотечений после родов и вовсе единицы. Даже в самом Константинополе множество женщин погибает от этого. Даже жены сенаторов. Я чувствую себя полнейшим неучем…

— Ничего, привыкнешь, — хмыкнул князь. — Просто верь мне и не считай, что в древних свитках написана одна только правда. Поговори с алхимиком Геннадием, он только что узнал, что наука, которой он посвятил жизнь — полнейшая чушь.

— Я не смогу с ним поговорить, — нехотя подтвердил Илья. — Он еще не вышел из запоя, ваша светлость. Для него это известие стало большим ударом.

— Ничего, проспится, — хладнокровно ответил князь. — Он у меня еще мудрецом станет не хуже этого вашего Гермеса Трисмегиста. Но я позвал тебя не для этого. Есть дело поважнее, чем пьяный алхимик и разрезанные во имя науки свиньи. Ты возглавишь Лекарский Приказ, Илья.

— Я? — удивился врач. — Это большая честь, ваша светлость, но кем же я буду руководить? И что будет делать этот Приказ? Не могу же я с несколькими помощниками лечить всех!

— Пока не можешь, — согласился князь. — Ты приехал слишком поздно, а времени у нас почти не осталось. Нам нужно наладить врачебную службу в армии. Ты знаешь, что такое этапы медицинской эвакуации?

— Нет! — ошарашено помотал головой лекарь. — Я и слов-то таких никогда не слышал! А это такое, ваша светлость?

— Тогда слушай, — обреченно вздохнул князь. — Я и сам не слишком хорошо в этом разбираюсь, но ты мужик умный, и остальное сам додумаешь. Этап первый — это само- и взаимопомощь. Нужно научить воинов, как перебитый сосуд на расстоянии пальцем пережать, как накладывать повязки, обеспечить каждого из них запасом бинтов и жидкости для обеззараживания ран…

— Выпьют все, ваша светлость, — прозрачно намекнул лекарь. — Это же воины.

— Да! — расстроился князь. — Ну, сделайте с Геннадием так, чтобы запах был гадостный. Придумайте что-нибудь, в общем… Итак, этап второй — в каждой сотне будет по два санитара, которых нужно обучить простейшим вещам — кровь унять, рану промыть и забинтовать, а потом раненого отнести к лекарю на носилках. Их уже готовят. Этап третий — это тот самый лекарь. Он будет на всю тагму один. Больше мы все равно не найдем. Лекарь должен уметь шину на перелом наложить, кожу и мышцы зашить, руку или ногу отнять так, чтобы воин жив остался, трепанацию черепа сделать. Тут я вам в помощь одного человечка дам, он обучит. Он у меня анатомию человеческую постиг так, как ни одному твоему Галену не снилось. Немил его зовут. Золотые руки у парня… Сам потом увидишь. Ну, и последний этап — транспортировка раненых в тыл для долечивания. Надо будет госпитали разворачивать, где раненых воинов выхаживать будут. Ну и питанием их отдельным в этих госпиталях обеспечить — бульоны, жидкие каши, протертая еда. Ах да! Надо еще перед воинами выступить. А то у меня еще много дурней есть, которые верят, что надо свежую рану землей присыпать, чтобы зажила быстрее.

— Ваша светлость! — выпучил глаза врач. — Такого даже при древних императорах не было! А ведь старый римский легион — это легенда, почти сказка. Я видел развалины лагерей по дороге, меня до сих пор дрожь пробирает. У нас в Империи иные города меньше будут![14]

— Не было, значит, будет, — хладнокровно ответил Самослав. — Мы каждого воина несколько лет обучаем. Тот, кто пять лет прослужил и жив остался, и вовсе на вес золота. Кстати, поговори с Хотиславом. Он постоянно мальчишек в своей сотне бракует. Выбери из них тех, кто посмышленей. Мы из них военных лекарей делать будем.

— С ума сойти! — осознал перспективы Илья. — А может быть, вы и медицинскую школу тут захотите устроить? Как в Александрии!

— Ее уже строят, — усмехнулся князь. — Но не школу, а факультет в нашем Университете. Это в Братиславе, новой столице.

— А когда же вы его откроете? — хватал воздух Илья.

— Лет через пять, надеюсь, — ответил князь. — Сейчас мы войну ждем, туда все силы уйдут. А как победим короля франков, то займемся своей землей уже всерьез.

— Построить огромную школу на несколько факультетов…, - закатил вверх глаза ромей. — Победить аварского кагана… Исправить древние свитки… Сделать службу лекарей в армии… И этот ваш удивительный город в глухих лесах, построенный за несколько лет… Ваша светлость, ВЫ КТО?

Ответа Илья так и не получил. Врач ушел, потирая грудь в области сердца, а князь приказал позвать Звонимира и Горана. Слишком уж много еще тлеющих угольков от прошлого бунта осталось, да и не совсем это бунт был. Гибридная война, в том смысле, что был близок князю по его прошлой жизни. Из словенских земель тянулись длинные цепочки в Галлию, во дворец короля Дагоберта, через его ближайшего слугу, графа Сихария. Тянулись нити в Лучин, к глинянам, владыка которых был замешан в этом деле по самые уши. Это было очень скверно, потому что Прибыслав притаился, но теперь уже не было ни малейших сомнений, что он выступит на стороне франков тут же, как только сойдет снег. И тогда конец тем людям, что живут в Гамбурге, конец поступлению дешевой рыбы, конец корабельным верфям в Праге, конец торговле янтарем… Области на севере будут разорены до самой Братиславы и Вены, потому что не хватит у княжества войска, чтобы воевать на два фронта. Да и мораванские всадники могут не пойти в поход, если их собственные дома будут гореть. Как много, оказывается, зависит от одного единственного человека, который вдруг решил, что он не тварь дрожащая, а право имеет. Но это были еще не все плохие новости.

— Государь, — склонили головы вернейшие его люди. — Лангобарды тоже войной пойдут. Гонец от герцога Гразульфа прискакал. В Павии граф Сихарий отирается уже какой месяц. Уломал он лангобардского короля, пообещав ему часть прибыли от добычи соли. Уже точно идут в поход герцоги Пармы, Брешии, Пьяченцо, Вероны, Тревизо, Турина, Мантуи, Бергамо и Асти. Еще несколько человек думают.

— Плохо, — нахмурился Самослав. В ТОЙ реальности было все то же самое. На государство славян обрушились франки, лангобарды и алеманны. Ведь еле-еле отбились тогда, и разорение было страшное. Он спросил. — А бавары?

— И бавары готовятся к походу, государь, — подтвердил Звонимир. — Герцог Теодон со своим кузеном Арипертом, герцогом Асти встречался. Видно, там и договорились обо всем.

— Ну что же, — задумчиво сказал князь, — значит, придется часть сил на юг отправить. Готовьте Солеград к обороне. И еще, надо к Виттериху гонца послать. Его пять сотен мечей нам сейчас ой как пригодятся.

— Бодричи, государь, — почтительно напомнил Звонимир. — У нас все готово.

— Кого на это задание отправили? — поднял глаза князь.

— Вацлава, Неждана и Яромира, — усмехнулся Зван. — У них такие дела уж очень хорошо получаются. До весны успеют.

В то же самое время. г. Триекто (совр. Маасрихт). Австразия

Двадцать лет мира в королевстве франков сделали чудо. Земли, не знавшие войны, вырастили новых людей, которых стало куда больше, чем в те времена, когда братья-короли и их жены беспощадно резали друг друга. Множество купцов со всех концов обитаемого мира с упорством муравьев прокладывали новые торговые пути, и с каждым годом заходили все дальше и дальше. Росли портовые города, избавленные от набегов пиратов — саксов. Те успокоились, найдя себе новые земли в Британии, и тоже стали торговать с теми, кого раньше грабили.

Ромеи привозили свои товары в Массилию и Арелат, ставшие воротами в меровингскую Галлию. Купцы из Аквитании везли вино в Ирландию и Британию, римляне из Испании приходили на Парижскую ярмарку, а свеи добрались до земель эстов, чтобы поторговать и пограбить, а потом отбивались от эстонских пиратов, которые приходили к ним с ответным визитом. Старый Рим рухнул, но на его обломках упорно пробивались ростки новой жизни, зачастую в совершенно других местах, лучше приспособленных к изменившимся реалиям. Как здесь, например… Процветающий когда-то Тонгерен, стоявший на перекрестье дорог, зачах. А крошечный в римские времена городок Триекто, который назывался на латыни «брод через Маас», расцветал на глазах. А все потому, что сухопутные дороги все еще были небезопасны, и реки стали тем основным путем, по которому шел поток товаров.

Во времена Империи города, если только они не стояли на варварском пограничье, стен не имели вовсе, а все сельское хозяйство было сосредоточено на виллах-латифундиях, где трудились рабы и колоны. После того ужаса, что принесли в эти земли гунны и германцы все поменялось. Города сжались в размерах, а их помпезные здания превратились в самые обычные каменоломни. У горожан не было выбора. Стены было нужно строить в самые короткие сроки. В считанные десятилетия жителей римских городов выплеснуло в деревни, где они стали пахать землю, чтобы не помереть с голоду. Прошло полторы сотни лет, как империи на западе не осталось, и на землях бывшей провинции Нижняя Германия вновь стало тесновато. Два десятилетия мира, подумать только!

До того стало тесно на старых землях, что леса, занявшие опустевшие пашни, вновь выкорчевывали и засевали зерном. Но тут, в Нижних землях, хитроумный народ пошел еще дальше. Хомут и колесный плуг помогли вспахать тяжелую глинистую землю, что стала дарить весьма неплохие урожаи. А ведь такого даже при старых императорах не было.

— Вот, ваше величество! — Пипин, бессменный Майордом Австразии, гордо повел рукой по сторонам, где тянулись к морозному небу дымки от множества мелких деревушек. — За Маасом бросовые земли распахиваем, до самого Андоверписа[15]! А тут ведь отродясь зерно не росло. Эти хомуты из Словении просто чудо какое-то! Многие уже вместо волов стали на лошадях пахать. Раньше на лошадку ярмо повесишь, а она задыхается. А теперь совсем другое дело! Вполовину больше теперь крестьянин за день вспахать успевает. Лошадка — она ведь куда резвее, чем вол.

— Тут не Аквитания, — с удивлением смотрел на это Дагоберт и едва заметно поморщился. Он не любил, когда ему напоминали про успехи соседнего княжества. Он по-прежнему считал вендов обнаглевшими дикарями, которых придется раздавить. — Неужели здесь зерно вызревает? Холодно же и земля как камень.

— Рожь с полбой пополам сеют, государь, — охотно пояснил Пипин. — У нас так давно заведено. Мягкая будет зима — полба вырастет и рожь задушит. А коли зима суровая — полба вымерзнет, а рожь останется.

— Подати наложил на них?

— Само собой, ваше величество, — радостно оскалился Пипин. — Зерном подати платят. У меня к весеннему походу все готово.

— Герцог Камбре тут свое войско поведет, — сказал король. — По старой римской дороге до Кельна. Снабдишь их зерном. Иначе они разорят тут все.

— Все сделаю, государь, — кивнул Пипин. — Тут народец позабыл уже о грабежах. Саксы тихо сидят, сербы вашему величеству служат. И венды-ободриты, как я слышал, теперь тоже…

— Да, — поморщился Дагоберт. — И я тебе скажу, это обошлось мне недешево. Дикари начали богатеть на глазах. И если раньше я подарил бы ему за эту услугу воз сукна, воз железа и полсотни коров, то теперь мне пришлось платить золотом. Он ударит на князька вендов с севера.

— Я слышал, его крепости неприступны, — испытующе посмотрел на короля Пипин. — Купцы рассказывают поразительные вещи.

— Тем лучше для нас, — пожал плечами Дагоберт. — Не придется строить самим.

— Надо ли нам соваться туда, мой король? — испытующе посмотрел на него Пипин. — Эта война не станет прогулкой. Венды сильны в своих лесах. Мы потеряем очень много воинов.

— Ты ничего не понимаешь! — с ледяным спокойствием ответил Дагоберт. — У меня просто нет выхода. Герцоги и графы наглеют с каждым днем. Каждый город бьет свою монету, и я ничего не могу с этим сделать. Они просто плевать хотели на мои указы. Еще десять лет, и этот Само нас просто сметет, потому что я не смогу собрать войско в поход. Я даже этих изменников, бургундских фаронов[16] вынужден был простить, и позволил им иметь отдельное войско. Аквитанские сенаторы сидят на своих виллах, читают старинные свитки и мечтают о власти императора, чтобы, как и их предки продавать свое вино в Константинополь, Карфаген и Александрию. Франки в Париже и Кельне говорят на разных языках, но одинаково презирают римлян, которые их, в свою очередь, ненавидят. Я! Только я держу эту страну на своих плечах, но я не вечен. И у меня всего один сын. Один, понимаешь! Он же младенец, ему сгинуть от любой хворобы просто раз плюнуть. Мой брат дурак, и он слаб здоровьем. Его сын Хильперик еще в колыбели. Наша страна висит на волоске, а каждый граф хочет стать королем на своем клочке земли. Мне нужна победа, Пипин, большая победа и большая добыча, и неважно, чего нам это будет стоить. Мне плевать на потери! Будет золото, серебро и соль, воины набегут со всего света. Мне нужны новые земли, чтобы раздать их своим лейдам, иначе я скоро стану королем без земли. Мои слуги стали просто ненасытны. Мы не можем проиграть, Пипин. Если это случится, то короли из рода Меровея снова будут править осколками страны и опять начнут резать друг друга, как мои предки когда-то.

— А зачем ты мне говоришь это, мой король? — посмотрел прямо на него Пипин. — Разве я не герцог, не майордом, которого твой отец поклялся до самой смерти не лишать власти?

— Ты самый верный из моих слуг, Пипин, — ответил Дагоберт. — Ты правишь этой землей честно, у тебя сердце болит за нашу страну. Но ты у меня такой один. Остальные только и ждут, как бы получить от меня еще земель или золота. Я верю тебе, как себе.

— Спасибо за доверие, государь, — склонил голову Пипин. — Мне и, впрямь, не все равно. Это и батюшка ваш покойный знал. Я свою службу несу в точности так, как клялся ему.

— Поедем, — вздохнул Дагоберт. — Нам еще нужно в Кельн. Подумать только, я отдал кучу золота тому, кто сжег мой собственный город! Своими руками зарубил бы эту сволочь, но он мне сейчас нужен.

— Мы победим одних вендов, — пожал могучими плечами Пипин, — а потом победим остальных. Там много земли, мой король. Хватит и тебе, и твоим слугам. Никто не сможет остановить наш натиск на восток.

Глава 28

Две недели спустя. Земли племени глинян. Племенной союз бодричей

Городок Лучин изменился сильно. Круглый частокол на пригорке был разобран, а вместо него стояла небольшая крепостца по тому обычаю, что завел князь Самослав. Двести на двести шагов и четыре башни, поставленные на земляных валах, покрытых сверкающей ледяной коркой. Немыслимая твердыня для нынешних мест. Вот так вот рачительно распорядился владыка Прибыслав теми немалыми доходами, что достались ему после разграбления Кельна и от торговли с Новгородским княжеством. В середине городка стоял просторный терем со службами, а вокруг — домишки поменьше, разбросанные в художественном беспорядке. Фанатичной тяги к правильным геометрическим линиям у владыки глинян не наблюдалось.

Земли эти были на подъеме. Неждан, который был тут лет пять назад, только башкой крутил от удивления. Все же потоки соли, меха, рыбы и янтаря, что шли через эти земли, оставили тут немалый след, прилипнув к рукам местной знати. Он смотрел тренированным взглядом пса государева, подмечая все новые и новые странности. Все дальше и дальше в лес вгрызлись люди, дети у которых перестали помирать от голода. Добрый доспех появился у дружинников местного владыки, и даже купеческие караваны в дороге встречались из одних лишь глинян, о чем раньше и помыслить было нельзя. Тут, в Поморье, раньше жили откровенно бедно. Уж больно холодно здесь было, и плохо родила земля, на которой выживала почти что одна рожь. А теперь, гляди ты, у терема Прибыслава знакомый деревянный домик с дырочкой в двери стоит. Неужели и тут к высокой столичной культуре приобщаться стали?

Впрочем, жизнь обычного родовича поменялась не сильно. Как жили в землянках, так и живут, в отличие от богатеющей знати. Валят лес, чтобы каждые три-четыре года перейти на новый участок. Тут скота было очень мало, а соответственно, мало было и навоза, чтобы удобрить землю. Зато дичи было еще множество, и не раз в дороге Вацлав видел стада тарпанов, мелких злых лошадок с копытами, напоминающими по твердости камень. Крупная дичь, вроде зубров и туров уходила все дальше на восток. Она не терпела людского шума. И только вездесущий кабан никуда не уходил, он, как и везде, разорял поля и огороды, и не было от него спасения. Потому-то и рос каждый словен с копьем, острогой и луком в руках. Иначе тут было не выжить.

— Кто такие? Куда идете? — лениво поинтересовался стражник у ворот Лучина. Еще одно новшество. Тут раньше никаких стражников не было.

— Купцы мы из земель лужичан, — ответил Вацлав. — В Гамбург идем. Тут остановиться хотим, остальных подождать. Не знаешь ли, добрый человек, вдовицу какую, чтобы нам угол сдала? И сани с товаром чтобы можно было оставить?

— Э-э-э…, - многозначительно промычал стражник и перестал мычать, лишь когда разрубленный пополам новгородский гривенник перекочевал в его ладонь. Он махнул рукой. — Там! Дом тетки Елки спросите. Вам каждый покажет.

— Спасибо тебе, добрый человек, — поклонился Вацлав. — А что, соседние владыки еще не приехали? А то нам и места для ночлега не достанется.

— Да, — стражник нахмурил лоб в умственном усилии. — Поспешить вам надо. Скоро тут не протолкнуться будет.

Воины переглянулись и пошли в том направлении, куда показал им стражник. Кучка раскрасневшихся мальцов с задорными воплями лепила снежную бабу, и с не меньшим задором потом валяла ее, чтобы тут же начать лепить ее снова. Много у детишек стало дурной силы, не хотят больше в едком избяном дыму сидеть, прижавшись друг к другу тощими синеватыми тельцами. Все же сытая жизнь, порожденная изобилием соли и рыбы, добралась и сюда. А вот и дом, на который показали мальцы. Вацлав решительно постучал в дверь.

— Чего тебе? — на него удивленно посмотрела крепкая еще баба слегка за сорок с изможденным лицом. У рта ее залегли горькие складки. Это и была Елка, вдова местного кузнеца. Он недавно от простуды сгорел, а вдове нужно теперь в лесную весь перебираться. Там мужнин брат живет. Она за него теперь пойдет, по обычаю. Об этом тоже поведали дети, наперебой тыча пальцами в сторону ее дома.

— Мне бы пожить недолго, почтенная, — вежливо сказал Вацлав. — Плачу солью.

— А что платишь? — вскинулась тетка.

— Фунт соли в день, — улыбнулся Вацлав.

— Да по мне, хоть век тут живи! — не на шутку обрадовалась Елка, впуская в дом мужиков.

— Трое нас, матушка, тесно тут будет, — прозрачно намекнул Вацлав, выкладывая на стол монеты из соли, одну за другой. Тридцать штук. — У нас один храпит так, что крыша трясется, второй бывает во хмелю буен. Давай я тебе за месяц сразу заплачу, а ты пока у родни погостишь. Я могу и раньше уехать. Обоза ждем.

— Да! — жадно впилась в соль тетка. Для нее это было богатство немыслимое. — Я поживу пока у родни. Тут все одно брать нечего, все добро к мужниному брату увезла. Дом только по пьяному делу не спалите.

— Да что ты, матушка, — серьезно посмотрел на нее Вацлав и располагающе улыбнулся. — Да всеми богами тебе клянусь. Все в целости будет! Мы тут даже битого горшка не тронем.

Обрадованная тетка с мешком соли ушла к родне, а воины подкинули дров в очаг и растянулись на лежанке. Им теперь остается только ждать. Владыки прибудут со дня на день.

* * *

Вагры, варны, смолинцы, бодричи, руяне, гаволяне, древане, моричане, ратари, доленчане, хижане, черезеняне… Владыки всех окрестных племен съехались на большой пир к Прибыславу, чтобы в последний раз обсудить то, о чем уже было говорено с глазу на глаз. Сегодня все владыки свое решение клятвой скрепят на капище у истуканов богов Перуна, Сварожича, Прове и Святовида, почитаемого на самом севере словенских земель. А пока, как и водится в таких случаях — пир. Ну, кто же на трезвую голову решится пойти войной на самого сильного владыку в словенских землях.

— Владыки! Поднимаю чашу за нашу будущую победу! — встал Прибыслав, на шее которого висело крученое золотое ожерелье толщиной в два пальца. — Король франков Дагоберт войной пойдет на Новгород, а с ним герцог алеманнов Хродоберт, герцоги Нейстрии и Австразии числом два десятка. Патриций Виллебад приведет войско из Бургундии. А с юга двинется король лангобардов со своими герцогами. Раздавят новгородского князька, как лягушку поганую! Разжирел купчишка без меры. Надо ему место указать!

— За победу! — подняли чаши владыки. — Отродясь такие силы в поход не шли вместе. Да чтобы франки заодно с лангобардами были! Да ни в жисть не бывало такого! Они ж враги самые лютые!

Над столом, уставленным кушаньями, повисло глубокомысленное молчание. Два десятка челюстей крошило кости и пережевывало жесткое звериное мясо. Тут не было разносолов, как у зажравшегося новгородского князька. Тут сидели люди простые, в грубых рубахах из льна и шерсти, и в кожаных поршнях, надетых на обмотанные тряпками ноги. Суровая и небогатая жизнь была в северных землях, и люди там жили сильные и отважные, не боящиеся мороза, человека или зверя. Каждый из них не раз брал на копье медведя и кабана, в отличие от спесивого новгородца, который охоту, по слухам, не жаловал. Трус, не иначе! Ну, а с богатого труса как свое не получить! Эту несложную истину и донес до присутствующих владыка Прибыслав за те месяцы, что объезжал своих соседей. Не сильно-то они рвались в этот поход, но теперь, впечатленные тем войском, что идет на Словению, владыки лишились последних сомнений. Не было силы, чтобы устояли перед объединенной мощью германских королей. Такого себе и представить никто не мог.

— Это ж сколько воинов в поход пойдет? — почесал лохматую башку владыка ратарей. — Много, небось?

— Сто тыщ! — явно рисуясь, ответил Прибыслав.

— Да врешь! — ахнули владыки, для понимания которых эта цифра была недоступна. В их жизни не было ничего, что такими величинами можно было бы измерить. — А сто тыщ, это сколько?

— Как песка на морском берегу, вот сколько, — со знанием дела ответил Прибыслав. — И даже больше. Мне в том королевский граф Сихарий своим распятым богом поклялся.

— Ну, раз поклялся, значит, так оно и есть, — согласно покивали головами владыки. — Не будет он врать, коли так. Бог накажет его.

— Выпьем владыки! — снова поднял чашу Прибыслав. — Вино из самой Бургундии. У меня его теперь много. А скоро и у вас много будет. Его не надо, как мед, сорок лет ждать. Его сюда теперь каждое лето возить будут!

Владыки с радостным гулом сдвинули чаши и влили в себя еще по кубку. Раз вина много, так чего его жалеть. Затуманенный разум — лучшее лекарство от суровой беспросветной жизни.

* * *

Лучин спал, и лишь терем владыки гудел, словно пчелиный улей. Владыки, дорвавшиеся до бесконечного количества вина, и не думали успокаиваться. То один, то другой выходил на улицу, чтобы сунуть два пальца в рот, опорожнить переполненное брюхо и вновь продолжить пировать. Еды было еще много, а вина еще больше. И позор великий будет гостям, если уедут с такого богатого пира, не съев и не выпив все без остатка.

— Пошли, что ли, старшой? — поднялся с лежанки Неждан. — Ночь упала. На улице, хоть глаз коли. Не видать ничего.

— Пошли, — согласился Вацлав, и сунул ноги в теплые туфли из козьей шкуры мехом внутрь. Их сейчас в Новгороде стали шить, укрепляя снизу подошвой из воловьей шкуры. И даже каблук небольшой на них был приделан рыбьим клеем, специально, чтобы в стремени нога не застряла. Ох, и хороша обувка стала, не то, что раньше! А что стоит дорого, так не дороже ног. Великое множество людей сгорело от того, что обморозили ступни в лютую зиму. Черная гниль поднималась потом вверх по ноге, убивая огненной лихоманкой незадачливого охотника или купца. Нет, для воина обувка и портянки — первейшее дело! Эти самые портянки из толстой ткани лично князь научил всех на ноги вертеть! Сколько воинов с тех пор хорошая обувь сберегла в походах, и не сосчитать!

Ночь и, впрямь, была безлунной, густо-черной, беспросветной, морозной. Воины, матерясь негромко, расположились в двадцати шагах от терема, благо до караула в этих землях еще никто не додумался. Ну, если бы и додумался, то как ты знатного воина, у которого собственный меч и шлем есть, поставишь на морозе чужой пир сторожить. Это же позор великий! Воины дружины вместе с владыкой пируют.

Не тот… Не тот… Не тот… Один за другим выходили гости на двор, чтобы облегчиться прямо тут же, а потом снова уходили в дом. Гости к образчику высокой столичной культуры, что стоял неподалеку, приучены не были.

— Он! — ткнул Вацлав в одинокую фигуру, которая, покачиваясь, пошла в сторону нужника. Прибыслав на ходу развязал завязки на штанах и встал в двух шагах от того места, куда направлялся. Не дотерпел, видимо. К нему скользнули три быстрые фигуры.

— Его светлость князь Самослав Бериславич кланяться велел! — ласково улыбнулся Прибыславу Вацлав и коротким ударом опрокинул пьяненького владыку на снег. — Неждан, ты там как? Сделал, что нужно!

— Готово, старшой!

— Ну, потащили, что ли! — скомандовал Вацлав. — Тяжелый, кабан!

Двумя часами позже город Лучин проснулся от жуткого бабьего воя.

— Спасите, люди! — раздался в рассветной мгле истошный вопль. — Помогите! Беда!

Из терема владыки и из соседних домов повалили взъерошенные люди с выпученными глазами. Многие только-только спать легли и едва на ногах стояли. Впрочем, кусачий морозец разбудил всех быстро, и вскоре к терему Прибыслава подкатилась немалая толпа. Собственно говоря, сюда пришли все, кто мог ходить.

— Помогите! — голосила какая-то баба и бестолково тыкала куда-то рукой. — Владыка! Та-а-ам! Помогите!

— Ты чего разоралась, дурында? — не выдержал один из гостей. — Скажи по-людски, чего стряслось-то?

— Владыка! — белыми от ужаса глазами посмотрела на него баба. — Там он!

— Да где там, корова стельная? — разозлились люди, которых подняли на ноги ни свет ни заря.

— Ну, там! — ткнула баба в сторону нужника. — Утоп владыка наш! В нужник пошел и утоп!

— Ах, ты ж! — по толпе понеслась переливчатая затейливая брань, и каждый из присутствующих поспешил убедиться лично, что будущий воевода отошел к богам столь нетривиальным способом.

— Вытаскивай его оттуда!

— Сам вытаскивай! — ругнулся кто-то в ответ. — Я его туда не совал.

Впрочем, дворовые люди, которым воины дали пару подзатыльников для острастки, вскорости справились с задачей, перемазавшись в содержимом отхожей ямы по уши. Уважаемые люди брезгливо отпрянули от них, жадно разглядывая покойного.

— О как! — задумалось высокое собрание. — Доски под ним изломились, он и утоп. Гля, почти выбрался уже, да видно сильно пьян был.

— Убили его! — попробовал заорать кто-то, но был поднят на смех.

— Да если бы его убили, дурень, с него цепь сняли бы! На нем же целое стадо коров висит. Нет! Не убивал его никто, сам утоп по пьяному делу.

— Плохой знак! Не к добру, — едва слышно шепнул Вацлав, и по толпе покатилась волна: Не к добру… Плохой знак… Не к добру… А на том конце толпы кто-то сказал до боли знакомым Вацлаву густым басом.

— Боги свою волю явили! Не будет удачи в том походе.

— И то верно! — начали трезветь уважаемые люди. — В поход идти собрались, а воевода в дерьме утоп. Сами боги нам знак свыше послали. Не видать удачи!

— Тьфу! — сплюнул кто-то. — Я к себе поехал, и на тризну даже не останусь. Брезгую я по такому тризну справлять. Не угоден он богам.

Молодой воин с быстрым взглядом внимательно изучал снег вокруг нужника, хмурился и молчал, недобро поглядывая в толпу.

— А я бы все равно туда сходил, — протянул Вартислав, один из владык лютичей-гаволян. — Добыча богатая будет, печенкой чую. Поехали назад в Бранибор[17], братья!

Владыки потеряли интерес к происходящему и стали собираться домой. Единого похода не будет, это уже было ясно. Какой дурак пойдет поперек воли богов? Но сходить пограбить тылы воюющего княжества с ватагой охочих людей можно вполне. Войско князя будет ведь с германцами биться, ему не до мелких шаек. Эта незатейливая мысль так взволновала владыку Вартислава, что он ушел собираться, оживленно обсуждая со своими людьми детали будущего налета на беззащитных чехов, дулебов и хорутан. А вот остальные разошлись, опустив плечи. Они никуда не пойдут.

Вацлав, Неждан и Яромир переглянулись и пошли в сторону дома, запрягать свою коняшку. Им надо было еще кое-что успеть до того, как из города поедут остальные гости. Они не одни решили покинуть Лучин, и очень скоро по льду Лабы потянулись санные поезда. Кто шел на юг, а кто поворачивал на восток, по льду ближайшего притока, текущего с той стороны. В самом Лучине гостей больше не осталось. Поминальная тризна пройдет без них.

Вартислав и пятеро его людей ехали верхами. Февральский лед бы крепок, и не было в этих местах дороги лучше. Милях в трех от города они нагнали невзрачные сани, укрытые кожами, на которых сидел знакомый купец со своими слугами. Те приветливо помахали Вартиславу рукой, они еще утром виделись в городе. Тот кивнул в ответ и забыл о них тут же. Но не тут-то было…

С шумным шелестом в ноги коням полетели какие-то странные шары на веревках, спутавшие лошадям ноги. А пока лютичи, матерясь и поминая всех богов, соскочили на землю, обнажив длинные ножи, по ним ударили из луков, ранив и убив спутников владыки. Вартислав даже понять ничего не успел, как уже лежал на льду, зажимая стрелу, что пробила ему ляжку чуть ли не насквозь. Кто такие? Зачем напали? За что? Ответ пришел тут же. Пока его товарищей добивали копьями, к нему подошел сам купец.

— Пограбить решил, пока добрые люди за свою землю воюют? — усмехнулся молодой воин с короткой бородкой, — Что загрустил, падаль? Или сказать чего хочешь?

Двое мужиков постарше скучающе смотрели на Вартислава мертвыми глазами душегубов. И до того жутко стало владыке, что он просипел внезапно севшим голосом:

— Не пойду я в тот поход! Живота! Молю! Золота дам! Много его у меня!

— Давай! — милостиво кивнул парень. — Пояс снимай тоже. Нож в сторону брось.

Вартислав отдал все, что при нем было, а Вацлав мигнул мужикам. Они шустро подхватили брыкающегося владыку за локти и сунули его башкой в прорубь, что только-только была выдолблена топорами в крепком речном льду.

— Остальных туда же пихните! — скомандовал Вацлав, с удовлетворением глядя, как ледяное крошево сомкнулось над телом владыки. К утру белая каша схватится крепкой сизой коркой, которую тут же занесет снежной поземкой. И следа не останется от владыки гаволян и его спутников. Весной если только найдут их, и то, если повезет.

— А теперь уходим, — скомандовал Вацлав. — Забросайте снегом кровь, и все стрелы пособирайте.

Сани скрылась за поворотом реки, а из кустов вышел молодой воин. Тот самый, что что-то высматривал у нужника. Он подошел к проруби, поднял обломок стрелы и остановился около следа, оставленного ногой в незнакомой обувке. Да, та же самая, что и у нужника. Воин сплюнул и побрел в сторону Лучина. Он понял, почему погиб владыка Прибыслав. Он понял, что владыка гаволян не доедет до своего Бранибора. А еще он понял, кто это сделал. И молодой воин совершенно точно знал, что никогда и никому не расскажет о том, что видел. Утонуть в дерьме — нет смерти позорней. Нет! Он не хочет себе такой судьбы.

Глава 29

Начало марта 631 года. Новгород

Бревенчатые стены загородной усадьбы были сплошь увешаны коврами из Персии и Константинополя. И тепло, и красиво, и люди завидуют. Потому как богато очень. Хоть и окружал усадьбу глухой бор, но Мария была довольна своей судьбой. Князь Самослав выделил ей дом в Белом городе, но она не стала там жить, справедливо рассудив, что если она поселится там, то там же навсегда и останется. А в ее планы это совершенно не входило. Безумная круговерть недавнего бунта, который оказался и не бунтом вовсе, и отравление, в результате которого так никого и не отравили, дали ей богатую пищу для размышлений. Много произошло странного. Ее с дочерью отправили из дома заблаговременно… Но при этом взяли на время платье для верховой езды… Около усадьбы был настоящий бой… Вроде бы отравленный собственной женой князь был здоровее некуда… Отравившая его жена ходит, как ни в чем ни бывало… И самое главное, капище поганой демоницы Мораны украсилось свежими жертвами, и некоторых из них Мария знала лично. «Изменник и бунтовщик» — так гласила табличка рядом с каждым из казненных. Мария поболтала с Любавой, с которой вместе ездила в церковь, приняла у себя несколько боярских жен, которые излили на нее все, что знали и, наконец-то, собрала всю картину целиком.

— Радегунда, крошка моя, — промурлыкала Мария годовалой дочери, которая уютно копошилась у нее на груди, довольно агукая. — Мамочка очень хочет снова выйти замуж. И она уже выбрала тебе нового отца, куда лучшего, чем был старый. Старый, упокой господь его грешную душу, был отменным воином, но редкостным мужланом. Впрочем, воины все такие. Он ни за что на свете не смог бы такое провернуть, ему бы просто ума на это не хватило. Мамочка под впечатлением. Мамочка добрая христианка, а губит свою бессмертную душу, живя во грехе. Мамочка на исповедях сутану его преосвященства Григория уже насквозь проплакала. Как хорошо, что тебя еще не крестили, моя радость, ведь твой крестный отец не смог бы стать моим мужем.

— Ваше величество! — в комнату забежала служанка. — Его светлость прибыть изволили!

— Забери юную королеву, — резко встала Мария, став собранной и деловитой. — А потом придешь сюда. Мне нужно расчесать волосы. И скажи, чтобы накрывали стол. Я скоро выйду.

Самослав зашел в небольшую уютную горницу, где служанки, привезенные Марией из Бургундии, заметались, как угорелые. В мгновение ока на столе была расстелена скатерть, еще через мгновение перед князем поставили бутыль и кубок, а еще через два удара сердца с кухни принесли холодные закуски. Впрочем, в этом ничего удивительного не было, князя сегодня ждали. Потому-то с кухни доносились умопомрачительные запахи курицы, начиненной ароматными травами из Прованса. Там, на юге Галлии, их знали бесчисленное множество и выращивали с римских времен.

— Само! — обворожительно улыбнулась Мария минут через пятнадцать, когда служанки закончили свои хлопоты с ней. Она успела переодеться, а ее волосы были украшены золотым обручем с камнями. На обнаженной груди королевы тускло сиял кулон с выбитым профилем того, кто сидел сейчас перед ней. — Здравствуй! Как прошел твой день?

Князь вздрогнул и поднял на нее недоумевающий взгляд. Он никогда и ничего подобного не слышал здесь. В этой эпохе женщины не задавали мужьям таких вопросов. Это было просто немыслимо. У женщин был свой круг интересов, и они почти не пересекались с делами мужей. Эта фраза была до боли знакома ему по прошлой жизни. ТАМ он слышал ее часто.

— Ты действительно хочешь это знать? — испытующе посмотрел на нее Самослав.

— Конечно, — уверенно сказала Мария. — Ведь твоя жизнь — это и моя жизнь тоже.

— Тогда слушай, — усмехнулся Самослав. — Сегодня я заседал с боярами, в последний раз перед войной. Осталось совсем немного, и каждый из них должен знать совершенно точно, что он будет делать через шесть недель, когда сюда придут франки. После Мартовского Поля Дагоберт двинет свои войска на наши земли. С ним пойдут алеманны, бавары и тюринги. С юга через Альпы на наши земли двинутся лангобарды. Большая часть герцогов придет во главе с королем Ариоальдом. Возможны нападения словен с севера, лютичей и бодричей. Тебе придется уехать на восток, в Братиславу, и укрыться там, пока все не закончится. Война будет тяжелой и меня, возможно, убьют. Ты довольна? Я не слишком испортил твой ужин?

— И ничего ты мне не испортил. Это все я и так прекрасно знаю, — спокойно ответила Мария, которая не изменилась в лице. — Но ты кое в чем ошибаешься. Ты не погибнешь, если только не совершишь какую-нибудь глупость, как мой невероятно отважный, а потому покойный муженек. Ты умен, а значит, останешься жив. Теперь о важном. Первое! Франки не возьмут Солеград и Новгород. Они в Галлии у каждого городка месяцами топтались, потому что каменные укрепления брать толком не умеют. Я, знаешь ли, выросла в Бургундии, и представляю, что там за крепости. Да они с твоими городами и рядом не стояли. Второе! Половина франков будет перебита в лесах, потому что, если я хоть что-нибудь понимаю в людях, то все дороги будут завалены стволами деревьев, а твои подданные очень ловко бросаются всякими острыми деревяшками. А еще они пускают стрелы, смоченные отваром чемерицы или еще какой-нибудь ядовитой дряни. Третье. Размер армии — это ее слабость. Я не сильна в войнах, но такую прорву народа надо чем-то кормить. Один воин съест в день три фунта зерна, а то и все четыре. Боевой конь съедает фунтов двадцать овса. Если Дагоберт приведет сюда пятьдесят тысяч войска, то сколько же им нужно еды хотя бы на неделю? Да я даже чисел таких не знаю…

— Продолжай, — выдавил из себя князь, который рассматривал Марию, как какое-то диковинное существо. Он явно знакомился с ней заново.

— Я думаю, ты и без советов глупой женщины догадаешься, что франки не должны найти тут ни зернышка, а их обозы должны быть перебиты из засад. Ваши леса очень плохо подходят для нормальной жизни, а вот для засад — просто замечательно. Так что, мой дорогой, никуда я отсюда не поеду и прекрасно пересижу осаду в Новгороде. Меня Любава научила играть в преферанс, а эта игра, я тебе скажу, отлично помогает скоротать время. Мы играем по полушке вист, и я очень надеюсь, что до осени все закончится, иначе Любава разденет меня догола, и тебе придется заново дарить мне все драгоценности. А потом, когда пожелтеют листья, Дагоберт потащит остатки своего войска назад. Ему придется в очень короткое время устроить какую-нибудь новую подлость. Например, ограбить богатый монастырь или убить родного брата. Иначе голодные лейды поднимут его на копья. Уф-ф! Я закончила.

— Да что тут происходит??? — князь смотрел на Марию, выпучив глаза. Он сжал голову ладонями и потер виски. — Ну, ладно, про нашу будущую тактику ты могла и от Любавы услышать. Ей муж рассказал. Но про монастыри и короля Хариберта я попрошу объяснить поподробнее.

— А тут как раз все очень просто, — обворожительно улыбнулась Мария. — Знать обложила Дагоберта со всех сторон. Он прыгает, как ярмарочный плясун на канате, и вот-вот свалится и свернет себе шею. У королей мало денег и земель, и с каждым годом становится все меньше и меньше. Он пошел на тебя войной, чтобы получить и то, и другое. А еще он мечтает наложить лапу на твою соль и на твою торговлю. Скорее всего, у франков не получится одержать победу, хоть и у них намного больше сил. Я почему-то подозреваю, что ты не полезешь в лобовое сражение, а измотаешь его войско и сразишься тогда, когда это будет удобно тебе самому. После этого поражения Дагоберт останется совсем без денег и будет вынужден грабить монастыри, а заодно убьет брата Хариберта, чтобы забрать себе его казну и земли. У него просто выхода не останется. — Мария ненадолго задумалась. — Хотя, нет… Хариберта он убьет в любом случае. При поражении его убьют из-за нужды в деньгах, а в случае победы потому, что никто Дагоберту и слова поперек сказать не посмеет. Точно! Хариберт не жилец, и его сын Хильперик тоже.

— С ума сойти, — совершенно искренне сказал князь. — Мои поздравления. Хоть Приказ для тебя создавай. Иностранных дел.

— Я всего лишь женщина, — Мария обвила его шею руками. — Зачем мне какой-то дурацкий Приказ? Ко мне приехал любимый мужчина и еще не сказал ни одного ласкового слова. А я королева, между прочим. Вы хотите впасть в немилость, герцог Само?

— Ну, уж нет! — князь притянул ее к себе и начал целовать. — Королева милосердна, ведь правда? Она простит меня за это преступление?

— Возможно, — мягко освободилась Мария. — Я подумаю над этим, ваша светлость. Не исключено, что вы будете сегодня прощены, но вам придется сильно постараться. Я приму решение утром.

* * *

Они лежали в кровати, совершенно обессиленные. Постель была смята, а одеяло из драгоценного меха и вовсе улетело на пол. Впрочем, сейчас до этого никому не было ни малейшего дела. Мария прижалась к нему разгоряченным телом, а он чувствовал бешеный ритм ее сердца. Никогда еще Самославу не было так хорошо с женщиной. С той, которая его по-настоящему понимала, с той, которой были так близки его мысли… Мария шептала:

— Regia Solis erat sublimibus alta columnis,

clara micante auro flammasque imitante pyropo,

cuius ebur nitidum fastigia summa tegebat,

argenti bifores radiabant lumine valvae.

— Как красиво звучит старая латынь, — сказала она с грустью. — Почему сейчас так писать не умеют? Почему язык стал какой-то грубый, отдающий деревней. Тут же каждое слово словно из под молота кузнеца вышло.

— Да, — согласился князь. — Овидий хорош. — И он процитировал по-словенски:

— Солнца высокий дворец поднимался на стройных колоннах,

Золотом ясным сверкал и огню подражавшим пиропом.

Поверху был он покрыт глянцевитой слоновою костью,

Створки двойные дверей серебряным блеском сияли.

— Мне так нравится это стихотворение, — порозовела Мария. — Оно мое любимое. Но я не знаю, что такое пироп. И никто не знает, кого бы я ни спрашивала. Так обидно…

— Ничего сложного, — ответил Самослав. — Пироп — это драгоценный камень, довольно редкий. Разновидность граната. Говорят, он есть где-то в землях чехов, но пока его не нашли. Как только найдем, ты получишь роскошное ожерелье из него. Я обещаю.

— Да где ты был столько лет? — Мария приподнялась на локте, впилась взглядом в глаза Самослава и легонько ударила его кулачком. — Почему я встретила тебя только сейчас? Как ты посмел скрываться от меня?

— А ты посмотрела бы на мальчишку-раба? — невесело усмехнулся князь. — Я не думаю.

— Конечно, не посмотрела бы, — честно призналась Мария и снова положила голову к нему на плечо. — Мы бы даже встретиться с тобой не смогли. А каково это, быть чьей-то вещью, Само? Ты знаешь, я никогда не задумывалась над этим.

— Лучше не проверять на себе. Хреново, — честно ответил тот. — Часто бьют и редко кормят. Быть князем гораздо лучше. Я бы не хотел, чтобы мне снова стало шестнадцать.

— Я, пожалуй, тоже, — сказала после раздумий Мария. — Жизнь в отцовском доме, из подруг — только сестра, а она глупа, как гусыня. Иногда приезжают с визитом знатные девицы, и мы ведем скучные и благонравные разговоры… Ой!

— Что случилось? — лениво поинтересовался Самослав, который решил все-таки вздремнуть. Ночь была тяжелой.

— Гизела Васконская! — торжествующе сказала Мария. — Я ее хорошо знаю. Она приезжала к нам как-то.

— А кто это? — лениво поинтересовался Самослав. — Подружка твоя?

— Нет! — вскочила Мария. — Это жена Хариберта, короля Аквитании. — И я, кажется, только что нашла мужа для моей девочки. Маленький король Хильперик — вполне подходящая партия.

— Не рано? — засомневался Самослав. — Ему же года нет.

— Это совершено неважно, — отмахнулась Мария, которая села в постели, обняв колени. — Главное — это свадебный договор, оглашенный в церкви. После этого они почти уже муж и жена. А когда они там спать вместе будут — не имеет ни малейшего значения. Дело сделано. Часто жена, когда войдет в возраст, просто переезжает в дом к мужу, и они начинают жить вместе. Даже в церковь не ходят за благословением, хоть и ругаются за это святые отцы.

— Вот как? — задумался Самослав, который о брачных обычаях в знатных семьях Галлии был осведомлен не слишком хорошо. — А ведь мне Гарибальд несколько раз предлагал что-то похожее. Только не в церкви. Мы с ним… хм… не по этой части. Ты намекаешь, что если Радегунда выйдет замуж за младенца Хильперика, то он как бы будет под моей защитой?

— Именно, — торжествующе посмотрела на него Мария. — И у Дагоберта под боком будет братец со своим королевством и армией горцев-васконов. Но только, чтобы Дагоберт стал бояться по-настоящему, Радегунда должна быть не только моей дочерью, но и твоей тоже, мой дорогой.

— Ты делаешь мне предложение? — приоткрыл один глаз Самослав.

— А ты думал, что я какая-то девка? — совершенно спокойно спросила его Мария. — Конечно, делаю. И посмотри, какое роскошное приданое я с собой принесла. Целое королевство, которое будет враждовать с Дагобертом.

— А будет ли? — задумался Самослав. — Они же братья.

— Ха! — вскрикнула Мария. — За последние пол столетия только два короля франков умерли своей смертью. Остальные были убиты своей собственной родней. Мой дорогой, я тебя уверяю, очень скоро один из них зарежет другого. И убитым окажется именно Хариберт. По слухам, он редкостный олух, а такие среди Меровингов долго не живут.

— Маловато приданое, — пошутил Само, и попытался обнять Марию. — Не стану я на тебе жениться!

— Ах, вот как! — Мария вывернулась и прикусила та губу. Она не поняла шутки. — Бургундия станет твоим союзником! Мой племянник — законный король. И он в Константинополе. Посади его на трон, и франки потеряют половину земель.

— Уже лучше! — Самослав опрокинул ее на живот и шлепнул по тугой заднице. — У тебя хорошо получается торговаться. Продолжай!

— Больно же! — взвизгнула Мария. — Хм… хотя нет, в следующий раз можешь пошлепать, я не возражаю. Мой отец!

— Что твой отец? — Самослав оторвался от созерцания аппетитной попки. — Он-то тут при чем?

— Двое моих родственников — епископы, — пояснила Мария. — Отец тоже может им стать, если немножко заплатить кое-кому. А если выждать время, то можно стать и одним из одиннадцати митрополитов Галлии. А это, я тебе скажу, очень серьезная сила.

— Это все? — поинтересовался Самослав с самым серьезным видом, на который был только способен. — У тебя больше ничего не осталось?

— Мне нечего больше тебе предложить! — по щекам растерянной Марии покатились горошины слез.

Она, дитя своего времени, прекрасно понимала, что брак — это не любовь. Брак — это союз двух людей, идущих к общей цели. Брак — это объединение сил двух могущественных семей, которое должно сделать их еще более могущественными. Никто из сильных мира сего не возьмет за себя бесприданницу, без земель и влиятельной родни. Такое только короли франков делали, да и то не все. Им зачастую не позволяли брать знатных жен, чтобы не усиливать отдельные семьи. Вся остальная знать с умом подходила к выбору невест для своих детей, и там такая нелепость, как любовь, просто не встречалась. Для тех, кого любят, уготована роль конкубины, наложницы. Счастье великое для такой, если отец признает своих собственных детей. И Мария, приняв свое поражение, зарыдала в голос. Ее жизнь только что рухнула.

— Да, я беглянка! — горько плакала она. — Я вдова! У меня из своего только платья и золото, которое может отнять кто угодно! Я живу у тебя из милости! Если я не нужна тебе, то зачем ты меня дразнишь? Зачем даришь подарки? Зачем позволяешь надеяться? Отошли меня в Бургундию, и я уйду в монастырь! За что ты так со мной поступаешь? За что? Ведь я люблю тебя, бесчувственный ты чурбан!

— Почему ты не начала с этого? — Самослав прижал ее к себе. — Мария, ты выйдешь за меня замуж?

— Что ты сейчас сказал? — она неверяще посмотрела на него и хлюпнула распухшим носом. — Выйду! Обязательно выйду. А пока давай объявим о нашем свадебном договоре в церкви. И тогда я стану уважаемой матроной, а не твоей наложницей. Эта роль, конечно, очень приятна, но для того, кто был королевой, она довольно унизительна.

— Договор — это большая работа, — прищурился князь. — Видишь ли, в княжестве теперь есть закон о наследовании, и если ты родишь сына, то он никогда не станет князем.

— Ну и пусть, — подумала недолго Мария, слезы которой моментально высохли. — Но обещай, что он станет королем. Мне все равно где. И пусть это будет записано в нашем договоре. Ведь я ничем не хуже твоей первой жены. Мне рожать в начале осени, и я хочу быть уверена в своем будущем.

— Э-э-э…, - только и смог промычать князь.

— Почему ты так странно смотришь на меня, Само? — подняла брови Мария. — Мы же не выходим из спальни уже несколько месяцев. Наверное, ты забыл, что у меня уже есть ребенок? Тогда я тебя удивлю, мой милый, я не бесплодна.

Глава 30

Март 631 года. Кесария. Провинция Палестина Прима

Финикийское поселение, греческий полис при Селевкидах, эталонный римский город, построенный царем Иудеи Иродом Великим, все это была Кесария Палестинская. Несмотря на опустошительную войну, тут было вполне неплохо, да и отстраивать этот город стали в первую очередь. Столица провинции и резиденция проконсула, как-никак. Акведук, форумы, ипподром и амфитеатр, все это было здесь, в отличие от Иерусалима, хранившего древнюю чистоту нравов. Иудеев и самаритян в Кесарии жило немного, город был населен в основном сирийскими греками, людьми торговыми. Может быть, поэтому тут было мало убийств на почве религии, захлестнувших мутным потоком весь Восток. Император, который сначала простил иудеев, а потом передумал, открыл ящик Пандоры. Из него вырвалась сама Смерть, которая собирала обильную жатву в этой некогда процветающей земле. Христиане резали иудеев, а иудеи — христиан. И не было этому ни конца, ни края. Впрочем, убийств становилось все меньше, ведь даже от ненависти можно устать.

Первым пришел в себя морской порт, который снова стал принимать корабли, что повезли во все концы Средиземноморья прекрасное палестинское вино, главный продукт местного экспорта. Виноградники покрывали все холмы от Кесарии до Газы, а безжалостное солнце наполняло виноградную лозу жизненной силой, которую та отдавала крупной терпкой ягоде. Здешнее вино было густым и крепким, а пить его было положено, заедая свежими моллюсками. Впрочем, это правило было священным лишь для гурманов, постигших тайны тонких кушаний. Местные пили вино и так, разбавив пополам водой.

Стефан сидел в лучшей портовой харчевне и делал именно то, что должен был сейчас делать. Он пил вино и заедал его устрицами. И то, и другое было тут превосходным, и его настроение резко улучшилось. Если здесь знают толк в хорошей еде, то и ссылка может стать не такой уж и мучительной. Ицхак, смуглый черноволосый мужчина с крючковатым носом, сидел напротив и молча разглядывал Стефана. Он помнил этого парня нищим нотарием, он слышал о его стремительном взлете, а теперь узнал о его не менее стремительном падении. Вот так вот бывает. Нелегко быть слугой того, кто носит смерть на кончике своего языка. Так что Стефан еще легко отделался. Мог и на рудники угодить, а то и сгинуть без вести после долгой и вдумчивой беседы с палачом. Везучий все-таки этот евнух.

— Арабы, — начал разговор Стефан. — У тебя есть какие-нибудь дела с ними?

— С ними сейчас непросто вести дела, — поморщился Ицхак. — Они набирают силу, а их торговцы начинают вести себя высокомерно. Мои старые партнеры смотрят на меня так, словно я внезапно стал пустым местом.

— Почему это вдруг? — заинтересовался Стефан, и даже отставил кубок в сторону.

— Эти люди еще недавно поклонялись ветру, деревьям и камням, а теперь пророк затуманил их головы. Я просто перестал понимать этих людей, а ведь я знаю их очень давно. Они ведут себя по-другому, они говорят по-другому… И они выглядят так, словно знают нечто, что недоступно остальным. А еще они отпускают на волю своих рабов, если те принимают новую веру.

— Но ведь рабы стоят денег! — удивился Стефан. — Они отпускают старых и больных рабов? Я правильно тебя понимаю?

— Нет! — покачал головой Ицхак. — Они отпускают молодых и сильных. Тесть пророка Абу Бакр растратил почти все свое состояние, выкупая рабов и отпуская их на волю. А ведь я хорошо знаю его род Бану Таим. Моя семья торгует с ними уже лет четыреста. Это очень зубастые парни, и я не представляю, что поселилось у них в головах, если они начали пускать деньги на ветер. Я начинаю бояться их, Стефан. Я всегда боюсь того, чего не понимаю. Почти вся Аравия зажата в одном кулаке, а ведь такого не бывало от начала времен. Не к добру это. Я чую большую кровь.

— Ты правильно беспокоишься, почтенный Ицхак, — кивнул Стефан, шумно отхлебывая из кубка. Его тело опутал легкий шлейф истомы, присущий хорошему вину. — Будет большая война. Озаботься тем, чтобы спрятать свои деньги как следует. Восток и Египет могут не устоять.

— И Египет тоже? — нахмурился Ицхак. — Скверно. Хотя, чему я удивляюсь? У меня же родня в Александрии. Тамошние христиане ненавидят константинопольских попов больше даже, чем нас, иудеев. Епископ Александрии Кир — просто зверь лютый. Его слуги пытками заставляют людей отрекаться от их веры. Воины без суда убивают священников-монофизитов там, где найдут. Убивают даже тех, на кого донесли, что они священники. Александрийский патриарх Вениамин скрывается в пустыне, ему вынесен смертный приговор. Страшные времена наступают, Стефан.

— Сейчас не так много безопасных мест, Ицхак, — пожал плечами Стефан. — Таким, как ты, приходится договариваться с любыми правителями. Деньги. Они все решают. Я думаю, кто бы ни правил Востоком, он не станет резать курицу, которая несет золотые яйца.

— Несет золотые яйца? — Ицхак улыбнулся в первый раз за весь разговор. — Неплохо сказано! Надо запомнить. А ведь и, впрямь, мы несем яйца из чистого золота, а этого никто не ценит. Даже этот жадный шакал, наш проконсул… — Ицхак посмотрел на Стефана с надеждой. — Думаешь, удастся договориться?

— Не знаю, — задумался Стефан. — Я еще не разобрался в местной жизни. Ты не планируешь поехать в Аравию?

— Поеду скоро, — кивнул Ицхак. — Что тебя интересует там?

— Появился неплохой канал для торговли, — негромко сказал Стефан, украдкой оглянувшись по сторонам. — Хорошие сильные кони. Высокие, под всадников в железе. У арабов есть такие?

— Мало, — махнул рукой Ицхак. — Таких коней арабы покупают у персов. У меня там есть кое-какие связи. А сколько ты готов купить?

— Голов двести, — небрежно бросил Стефан. — Но только отборных жеребцов и кобыл, высоких и сильных. На племя.

— Две… Двести??? — выпучил глаза Ицхак. — Друг мой, ты не перестаешь меня удивлять! Я слышал, что ты необычный слуга императора. Но двести строевых коней!!! Ты вообще понимаешь, о каких деньгах идет речь? Боевой конь стоит не меньше пятидесяти солидов!!!

— Пятьдесят? — обрадовался Стефан. — Тогда я куплю больше.

— Великий Яхве! — простонал Ицхак. — Но куда ты их повезешь?

— Почему это я? — удивился Стефан. — Я же в ссылке, ты забыл? Ты повезешь! Ты, почтенный Ицхак. Я же по глазам вижу, что ты хочешь заработать. Подыщи подходящий корабль, сведи все концы, и мы с тобой заработаем хорошие деньги.

— Куда везти? — деловито поинтересовался Ицхак.

— В Тергестум.

— Ты спятил? — поразился иудей. — Этот город взяли германцы! Туда теперь даже груз тухлой рыбы никто не повезет!

— Друг мой! — проникновенно посмотрел на него Стефан. — Если я хоть что-то понимаю в жизни, то скоро это будет одно из самых спокойных мест в мире. Да, и какая тебе разница? Деньги ведь мои!

— Да, точно, — Ицхак вытер вспотевший лоб. — А как местный герцог относится к иудеям? Франки нас не очень-то жалуют. Король Дагоберт крестит иудеев сотнями или ссылает куда-то в дикие места. Он даже издал указ об изгнании моего народа из Галлии, но там такой бардак, что никто и не подумал его выполнять[18]. Графы и герцоги просто собрали взятки и не обращают внимания на приказы своего короля.

— Если то, что я слышал о герцоге Виттерихе правда, то ему плевать, — ответил Стефан. — Он на редкость простой парень. Он не разбирается в таких тонких материях, зато любит вешать разбойников вдоль дорог для услаждения взора купцов. Ну, ты сам понимаешь, что висят они там уже мертвые, но с разнообразными увечьями, нанесенными им при жизни.

— Какой, однако, достойный человек! — совершенно искренне восхитился Ицхак. — Я, пожалуй, первую партию коней повезу сам. Я хочу с ним познакомиться. Если все так, как ты говоришь, я прикуплю там дом. Думаю, в той дыре он стоит чуть дороже песка на берегу.

— На мою долю тоже посмотри, — кивнул Стефан. — Но только у порта, и в самом лучшем месте. Я хочу открыть там харчевню с комнатами для ночлега.

— Проклятье! — с немалым уважением посмотрел на него Ицхак. — Что-то меняется в этом мире, а я не успеваю за происходящим. Я, пожалуй, не стану затягивать и отправлю в Равенну одного из своих сыновей. Он зайдет по дороге в порт Тергестума и выяснит все как следует. Моей семье не помешает место, где можно укрыться от войны.

— Так-так! — задумался Стефан. — Тогда делаем вот что. Ты пока пошли весть Марку, что мы привезем первую партию коней в Тергестум к концу лета. Пусть готовят встречу. А я бы пока съездил с тобой к арабам.

— Ты же в ссылке! — удивленно посмотрел на него Ицхак.

— Ну, в ссылке, подумаешь, — равнодушно подтвердил Стефан. — Что же, мне теперь к арабам нельзя съездить? Кстати, а что они там едят? У них есть хорошие повара?

В то же самое время. Братислава

Сиротская Сотня переехала в новую столицу. Тут для нее целый городок был построен за крепким тыном, с казармами, домами наставников и службами. Огромное получилось хозяйство. На полторы тысячи воспитанников чуть ли не триста человек взрослых. И учителя, и лекари, и стряпухи, и конюхи… Кого тут только не было! Огромный механизм принимал каждый год полторы сотни детей, а выпускал эскадрон кирасир из трех взводов. По распоряжению главы сотни боярина Хотислава последние три года и взводные, и ротный командиры были из армейских. Они мальчишек до самого конца вели, и они же над ними потом командование принимали. Они же и в бой поведут тех, кто вырос на их глазах. Сам князь ту мысль одобрил, когда кирасир в деле увидел. Слаженность у них была выше всяких похвал, они же друг друга с детских лет знали.

Княжич Святослав, известный тут, как Дражко, колол дрова. Сухие поленья были сложены под навесом на высоту его роста. Работа эта простая и голову не занимает совершенно. Вытащил чурбак, тюкнул топором, поставил половинку, еще раз тюкнул топором. Потом вторую половинку так же. А потом нужно пойти и уложить дрова в поленницу. И не абы как, а перевязав углы крест-накрест. Иначе дежурный наставник заругает, заставит поленницу разобрать и заново сложить. Потому как порядок должен во всем быть.

Сегодня третья рота в наряде, его взвод. Одни мальчишки репу на кухне чистят, другие ручными мельницами зерно для каши мелют, а иные выметают дочиста полы в казарме. Друзей его рядом не было. Лаврика послали на конюшню, Айсын драит котлы на кухне, а Вячко ловит рыбу на реке. Тут это просто. Рубишь прорубь в крепкий мороз, а потом черпаешь очумевшую рыбу, которая приплыла сделать глоток свежего воздуха. Такая прорва народу — замаешься кормить. Эту несложную истину Святослав понял очень быстро, когда он, избалованный дома, попал за общий стол. Тут зевать было нельзя. Чуть промедлил, и вышел из-за стола голодный, а господин наставник не посмотрит, что не поел. Вместе со всеми на полосу препятствий пойдешь, и на турник, и на кросс, и на стрельбище… В общем, уже через неделю воин Дражко уплетал за обе щеки местное немудреное варево, и еще добавки просил. А еще через пару месяцев Святослав почти забыл, что он княжич, вспоминая свою прошлую жизнь, как какой-то волшебный сон. Только мать и отец, с которыми он виделся иногда, ненадолго возвращали его назад. Он снова становился княжичем, сыном живой богини и самого князя, которого многие тоже кем-то вроде божества почитали. Народ в весях темный жил.

Святослав аккуратно разложил поленья и отошел, чтобы полюбоваться на свою работу. Ой! Крепкий пинок опрокинул его на снег, а сзади раздался довольный гогот. Это Борич! Точно! Его паскудный голос ни с кем не спутать. Парень из седьмой роты, гроза малолеток. Скольких до слез довел, скольких избил, зажав в темном углу, сколько мальчишек кидались драться, но были биты крепким парнем на несколько лет старше. Он получал наслаждение, унижая тех, кто слабее, а избавиться от него можно было только если поддаться ему или если он переключал свое внимание на новую жертву. Что значило поддаться Боричу? Значит, прислуживать ему, стирать портянки, или даже… Святослав не хотел верить этим слухам. Гадость какая! Вот уже месяц, как Борич обратил свой благосклонный взор на воина Дражко, взгляд которого показался ему слишком дерзким. Распорядок дня в Сотне был жестким, но были и часы отдыха, и наряды, и ночь… Тут-то Борич, проявлявший чудеса изобретательности, чтобы не попасться наставникам, показывал себя во всей красе.

— Что уставился, говнюк? — ощерился Борич. — Я слышал, ты у нас из богатеньких? Папаша староста? На побывку тебя отпускают? Не как нас, убогих?

— Тебе чего надо? — набычился Святослав, скосив глаза в сторону топора. Без вариантов, Борич не допускал глупых ошибок. До топора не добежать.

— Как снова на побывку пойдешь, принесешь мне полтину. Понял? — со злым прищуром посмотрел на него Борич. — А если не принесешь, пеняй на себя, гнида мелкая. Я из тебя бабу сделаю. Понял?

— Понял, — сглотнул слюну Святослав. Ему стало страшно, так страшно, как никогда раньше не было. Борич был сиротой, и он до дрожи ненавидел тех, кто имел родителей. Только трогать решался не всех. А тут… Староста из глухого угла — невелика птица. Да и риск, что узнают наставники — почти нулевой. Стукачей тут не любят. Пожалуешься, и твоя жизнь превратится в сущий кошмар. Будут прилюдно в твою миску плевать.

— А раз понял, то придешь сегодня после отбоя, портки мои постираешь. Усек, малец? Или тебе навешать?

— Усек, — хмуро ответил Святослав.

— Ну, то-то же, — похлопал его по щеке Борич. — Если не придешь, щенок, то конец тебе. Я два раза повторять не стану.

— Гривенник у меня есть, — хмуро ответил Святослав. — Остальное потом отдам, когда батя приедет. Только не надо портки, засмеют меня. Сюда приходи после отбоя, я принесу.

* * *

— Боярин, несчастье у нас, — немолодой воин с порубленной рукой вытянулся перед Хотиславом. Муж, не раз стоявший в пехотном строю, был бледен, как полотно. — Воин Дражко в беду попал. Не знаю я, что делать.

— Что случилось? — поднял на него хмурый взгляд Хотислав.

— Доложил мне малец один, что Борич из седьмой роты над ним глумится, — воин подбирал слова. — Он давно в том замечен, но мы до поры не трогали его. Он слабаков за милю чует, полезный малый. Был…

— Воин Дражко не слабак вроде? — несказанно удивился Хотислав. — Так в чем тогда дело?

— Наглеть Борич начал, — нехотя признался ротный. — Денег приказал принести и портки ему постирать. А иначе, сказал, бабу из него сделает.

— Дела-а-а…, — протянул Хотислав, который впал в глубокую задумчивость. — Думаешь, до беды дело дойдет?

— Непременно дойдет, боярин, — уверено кивнул ротный. — Вот прямо сегодня и дойдет. Печенкой чую. Я этих сорванцов хорошо знаю.

— Значит, быть посему, — невесело усмехнулся Хотислав. — Нельзя нам его от этой беды оградить. Сам он должен справиться. Понимаешь? Сам! Следи в оба глаза. Если княжича упустим, соляная шахта нам за счастье великое покажется.

* * *

Ночь была морозной и лунной. Россыпь ярких звезд на небе говорила, что и завтра тоже мороз будет. И вроде равноденствие уже скоро, а все одно зима не отпускает. Святослав изрядно замерз и теперь приплясывал, дуя на замерзшие ладони. Да где же эта сволочь? Не до утра же его ждать? Он стоял у той же поленницы дров, тайком улизнув из казармы. Скрип снега раздался в оглушительной тишине ночи. Даже собаки в соседней веси не брехали, до того было тихо.

— Чего в темноте стоишь? — недовольно спросил Борич, углядев фигуру Святослава.

— Наставников боюсь, — еле слышно ответил тот. — Иди сюда скорее! Тебя же за милю видно.

— Ну, давай! — протянул ладонь Борич.

— На! — Святослав изо всех сил ударил его ногой в пах, и пятнадцатилетний парень со стоном опустился на снег.

— Су… Сука… Конец тебе! — простонал он.

— Конец? — нехорошо посмотрел на него Святослав. — Лаврик, чего ждешь?

Лучший друг, сияющий улыбкой до ушей, раскрутил полотенце, в которое был завернут камень, и врезал с размаху по голове Борича.

— Не убил? — Айсын, неимоверный красавец по меркам исчезнувшего народа хуни, наклонил к упавшему вытянутую голову. Любящие родители еще в колыбели сдавили его череп дощечками, чтобы никто не мог усомниться в знатности их отпрыска. Он нащупал ниточку пульса на шее. — Живой, гад! Потащили его, парни!

Мальчишки подтащили бесчувственное тело к колоде для колки дров и положили на нее правую руку. Полотенце забили Боричу в рот. Вячко протянул Святославу топор.

— Твой удар, брат. Получи с него за обиду.

— Ха! — выдохнул Святослав и ударил обухом по кисти, превращая ее в крошево.

Короткий задушенный вопль едва вырвался из-под ладони Айсына, который прижал Борича к земле. Тот раскрыл глаза, затуманенные пеленой боли.

— Ты упал, — поигрывая топором, отчетливо сказал Святослав. — Ты пошел в нужник, и упал. Понял, сволочь? Или тебя в колодец бросить?

— Не… Не надо в колодец, — проскулил Борич, наливаясь ужасом Что-то такое увидел он в глазах десятилетнего мальчишки, который в этот момент смотрел на него взглядом взрослого мужа. — Упал я… Не скажу никому…

— Ну, иди тогда, — приказал Святослав. — Чего разлегся?

* * *

— Я богам жертвы принесу, — сказал Хотислав, сдвигая кубки с ротным, которого тоже ощутимо потряхивало. — Овцу! Нет! Быка прикажу зарезать! Чуть ума не лишился, пока из-за этой поленницы смотрел!

— Я, когда попервой со щитом встал, и на меня ляхи налетели, то в штаны надул, — честно признался ротный. — Но сегодня куда страшнее было. Слава богам, пацаны выкрутились. Молодцы, ничего не скажешь. Будет толк. А, боярин? Что думаешь?

— Пей, давай, — мрачно захрустел капустой Хотислав. — Вторая бутыль пошла, а я еще ни в одном глазу. Ты как хочешь, я сегодня в дрова буду. Да, и завтра, наверное, тоже. Может, хоть тогда отпустит.

Глава 31

Конец марта 631 года. Паннонская степь

— Великие боги, до чего мы дошли? — старики неодобрительно качали головами, видя подобное непотребство. — Молодежь старые обычаи рушит!

Творилось немыслимое! Хан племени консуяр хочет завести себе мануфактуру! Воин и потомок воинов становится презренным торгашом! Видно, небо скоро упадет на землю. Многое изменилось в степи за последние годы. Так много, словно и не было прежней жизни, при старых каганах. Отважные батыры, вместо того, чтобы с молодецким свистом ловить трусливых словен арканом, вместо того, чтобы грабить ромейские города, вместо того, чтобы идти в дальние походы, теперь охраняют караваны, ловят землепашцев в чужих землях и привозят домой чеканное серебро вместо добычи. Впрочем, князь частенько ходит на ляшские племена, беря с собой пять-шесть сотен всадников. Больше ему не нужно.

Хан Бакай, поговорив как-то с князем, приехал домой в задумчивости. Он из молодых был, и получил власть от старого отца, что уже восседал на кипе ковров, словно кукла. У него тряслась голова и выпали зубы, а бог Тенгри все никак не хотел забрать его к себе на небеса. И вот Бакай, отринув старые обычаи, стал первым из ханов, кто посадил свой народ на землю. Не было больше нужды кочевать вместе со стадом, спокойно стало в степи. Пастух и пара мальчишек уходили со скотом на пастбища, пока их семьи строили себе новые дома. Бескрайняя, казалось бы, степь была поделена между племенами. Каждая балка, каждый ручеек имел своего хозяина, но теперь за все это роды и племена не бились, как раньше. Неподъемная вира грозила тому роду, что нарушит закон. Все ханы, поклявшись Великим Небом, сказали, что сообща покарают отступника, выдав его голову князю Самославу. С тех пор в степи установился мир.

Так уж вышло, что извечные враги стали теперь больше, чем друзья. Они стали торговыми партнерами. Степняки везли шерсть в городок Драгомиров и в мораванскую Вену, а оттуда получали ткани по хорошей цене. Из словенских земель везли оружие, а обратно гнали коней и баранов. А вот теперь хитроумный словенский каган показал хану Бакаю, как зарабатывать еще больше, и даже скотину никуда не гоняя. И заказ сделал под будущую войну, на год вперед. Пока еще скот был худой, ведь зима только-только начала покидать степь. Но уже месяца через три бараны и кони залоснятся на свежей травке, и уже тогда пойдут под нож. А пока что надо попробовать…

Старый баран взмемекнул дурным голосом и затих. Кровь из перерезанного горла ударила в жухлую прошлогоднюю траву, а коренастый пастух сноровисто снял шкуру и отложил ее в сторону.

— Мясо с костей срезать, на узкие полосы распустить и на огне высушить, — дал команду хан. — Высушить так, чтобы в пальцах ломалось. Нутряной жир отдельно положи и растопи. Шерсть состриги и сделай небольшие мешочки, с кулак размером. Все понял?

— Да, мой хан, — кивнул пастух, не показывая удивления. Мясо тут сушили и раньше, но зачем делать все именно так? Пастух не понимал.

— Затем истолчешь мясо в ступе, зальешь жиром, хорошо перемешаешь, положишь в мешочки из бараньей кожи, и зашьешь. Потом принесешь мне. Я хочу попробовать, что получится.

— Слушаюсь, мой хан, — склонился пастух, снедаемый любопытством. — А зачем все это нужно делать? Я не понимаю.

— Воины кагана будут есть это в походе, — ответил хан. — Если бросить в котел кусок этого мяса с жиром, то потом можно биться весь день без устали. Очень сытная штука, и не портится очень долго. Как наш овечий сыр. Так сказал каган. Летом мы не погоним баранов в словенские леса. Мы будем грузить на большие лодки вот такие мешочки, а потом получать за них серебро, вино и ткани. И даже ты, Арыс, принесешь своей жене цветной платок. Я тебе это обещаю. Батистовые портянки носить будем!

— Чего? — выпучил глаза пастух. — Ты чего это сейчас сказал, мой хан?

— Это заклинание такое, — гордо ответил Бакай. — Удачу приносит. Каган Само его часто повторяет. Потому-то он и стал богаче ромейского императора. Он верное слово знает!

В то же самое время. Новгород

— Разорение! Одно разорение! — Эльфрида всплеснула пухлыми руками, когда услышала, что железную мануфактуру мужа переносить будут на триста миль к востоку. Это ведь не сундук с пожитками перевезти, это же мануфактура целая. Сердце Эльфриды было не на месте.

Большая столовая была тесно уставлена мебелью. Массивный длинный стол с резными ножками, кресла с высокими спинками и открытый буфет по моде, заведенной в княжеском дворце, набитый разномастной посудой. Каждой тарелке, кружке и чарке было здесь свое место. Каждую из них хозяйка знала в лицо, она даже помнила, где она это все купила и за какие деньги.

— Да чтоб им всем пусто было! — в стену полетела глиняная кружка, из тех, что попроще, без затейливой росписи. Расписную Эльфрида нипочем не разбила бы. Дочка мельника была весьма прижимиста.

— Да, большие расходы ожидаются! — Лотар потер рукой могучую шею. — А куда деваться! Франки тут разорят все. Если сами в другое место не перенесем, вообще голыми останемся. Князь мудр, женушка, он пока в глупых советах не замечен.

— Да я и сама знаю, — понурилась Эльфрида. — Это я так, злость выпустила! Денег-то как жалко! Но лучше уж самим все сделать и в другом месте построить, чем заново жизнь с пепелища начинать.

— И я о том, — согласно кивнул Лотар и шумно отхлебнул из серебряной чарки.

— Закуси! — Эльфрида подвинула ему тарелку с тонко нарезанной ветчиной и солеными груздями. — Как последний варнак без закуски пьешь, ей богу! Перед людьми стыдно. И вилку возьми, деревенщина! Вот ведь, горе мое!

— Нам его светлость участок под дом в Братиславе жалует, — обрадовал Лотар свою половину. — Цены скоро не будет той земле. Ее купить вообще нельзя, сам князь только и дает.

— Я слышала, — просветлела лицом Эльфрида и злорадно захихикала. — Тут ко мне жена дьяка одного захаживает. Мы с ней иногда в картишки перекидываемся. Так она говорит, муж ее уже все волосья на себе порвал, столько денег мимо плывет. Таким людям отказывать приходится, что он аж спать от расстройства не может. Представляешь, к нему недавно иудеи из Лугдунума приезжали, их же король Дагоберт гонит оттуда. Так они сотню участков в самых лучших местах купить хотели, а он, дурак, и обрадовался.

— И что? — не на шутку заинтересовался Лотар. Даже чарку в сторонку отставил. Он догадывался, чем такая история закончиться может.

— Ну, он государю докладывал что-то по службе, а потом возьми и скажи: Я, государь, инвесторов нашел! Вот! Целых сто домов в Братиславе по хорошей цене готовы купить.

— А он? — Лотар начал фыркать от смеха. Надо же, какой дурень в дьяки выслужился. Родня влиятельная, не иначе.

— А князь ему и говорит, — начала хохотать Эльфрида. Она любила такие истории, где кто-нибудь в дураках оставался. — Еще раз мою землю продать вздумаешь, я тебя со службы взашей выгоню! А если на взятке поймаю, будешь следующие десять лет соль рубить. За тобой, дьяк, теперь сам боярин Горан следить станет. Лично! Я ему прямо сейчас поручение дам.

— Ха-ха-ха! — в голос захохотал Лотар. — Сам боярин Горан, не к ночи будь помянут! Ой, я не могу! Бока сейчас порвутся! Вот насмешила, жена!

— Папка! — дочь Одила залезла к Лотару на колени. «Богатая», так ее назвали по настоянию жены. Эльфрида была одержима накоплением всяческого добра, и даже тут не могла удержаться.

— Ты чего мне сегодня принес? Где мой подарок? — белокурая крошка ангельского вида требовательно смотрела на отца и протягивала пухлую ручонку. — Ты обещал!

— Раз обещал, то держи, — согласился Лотар, доставая из кармана золотой кулончик. Дочь была вылитая мать, и он в ней души не чаял. И росла она, похожая на мать в ее… э-э-э… домовитости. Добрая хозяйка кому-то достанется.

— Я тебя, папка, так люблю! Так люблю! — посмотрела на него дочь огромными голубыми глазищами. — А что ты мне завтра подаришь?

В то же самое время. Окрестности Братиславы

Млака — мелкий приток Моравы, что тек неподалеку от города. Там-то и ставил Вуйк еще одну лесопилку, нутром чуя, что заказов в новой столице хватит еще его правнукам. Десятая доля, что дал ему князь Самослав в этом деле, сделала вчерашнего босяка весьма небедным человеком. Он богател стремительно, благо его светлость новых лесопилок ставить больше не дозволял, хоть и обивали его пороги уважаемые люди. Конкуренция! Значение этого незнакомого слова Вуйк усвоил сразу и прочно, а потому спешил застолбить лучшие места, вкладывая все, что удалось накопить. У него даже дома приличного не было, и он жил в просторной бревенчатой избе у самой стройки. Братья его жили в Новгороде, при школе, а сестра Липка — с ним вместе, и она по-прежнему была не просватана.

Последний разговор с его светлостью заставил Вуйка призадуматься. Князь совершенно прозрачно намекнул, что Вацлав Драгомирович, будущий боярин, пока не женат, и к хорошим предложениям в плане будущей свадьбы открыт. Он, князь, с ним переговорил уже. А поскольку Вуйк своей сестре самого лучшего жениха ищет, то лучшего ему во всем княжестве не найти. Знаменитого отца сын, даже город в его честь назван. Князь на свадьбу Вацлаву дом в Братиславе подарит, а в качестве приданого ждет долю в пражской лесопилке. Видно, какую-то важную услугу тот Вацлав государю оказал, раз таким богатым человеком хочет его сделать. Предприятие в чешских землях весьма доходным было. И Вуйк согласился. Ему для сестры ничего не жалко, а князь вполне определенно пообещал, что за это Вуйк еще пять лет один работать будет, без проклятых конкурентов. Хитер князь, — чесал затылок Вуйк. И верного человека озолотил, и денег на это ни копейки своих не потратил.

— Братик, еда готова! Садись за стол! — Липка смотрела на него с такой нежностью и любовью, что Вуйк окончательно понял, что не жалко ему той лесопилки. Ничего ему для любимой сестренки не жалко, пусть только счастлива будет.

Тощая босоногая замарашка, какой была Липка еще пару лет назад, обабилась, покруглела в нужных местах и приоделась нарядно. Жених пёр косяком, и девчонка даже всплакнула пару раз, ведь брат отшивал всех. Она уж начала думать, что в девках свой век закончит. Мыслимо ли дело, восемнадцать годов скоро стукнет. Но брату она верила безоговорочно и теперь с легкой улыбкой, подперев голову рукой, смотрела на Вуйка, который торопливо ел то, что она приготовила. Он всегда торопился, даже тогда, когда и торопиться не стоило.

— Замуж тебя отдадим скоро, — сытый Вуйк откинулся на бревенчатую стену. — Нашел я тебе жениха, самого лучшего в княжестве.

— Ох! — Липка выпучила глаза и закрыла рот руками. — А какой он?

— Хорошего рода, — пояснил брат, — боярином скоро станет. Сам князь ценит его. Я за тебя приданое хорошее пообещал, он не должен отказать.

— А какой он? — с замиранием сердца спросила Липка. — Добрый или злой? Может, пьет горькую? Собой хорош ли?

— Я не спрашивал, — почесал затылок Вуйк. — Сам князь предложил. Думаешь, он пьяницу боярином поставит? Хорош он, не сомневайся.

— А когда я увижу его? — спросила девчонка и взмолилась. — Братик, покажи мне его. Вдруг он не люб мне будет?

— Почему не люб? — удивился Вуйк. — Боярыней станешь. Чего тебе еще надобно?

— Счастья женского хочу! — пустила слезу Липка. — Знаю, что добра мне желаешь, Вуйко. Сделай так, чтобы сватовство было. Хочу суженого своего до свадьбы хоть одним глазком увидеть.

— Хорошо, — почесал голову Вуйк. — Да я и сам его пока не видал. Как услышал, что хорошего рода, так и согласился сразу. А еще князь сказал, что у нас в Братиславе дома рядом стоять будут. Так что, сестренка, я тебя не брошу. И младшие братья тоже, как отучатся, сюда приедут. Все рядом будем.

— А ты сам-то, когда женишься? — застенчиво спросила Липка.

— Да! — махнул рукой Вуйк. — Недосуг мне. Потом… Побежал я, Липка. Стройка не ждет.

* * *

— Дева Мария! — мастер Максим осматривал участок рядом со своей будущей мануфактурой. — Это что за городок такой?

— Кузнечный городок, почтенный, — жупан Будимир гордо повел рукой. — Так и назвали.

Огромная поляна, что раскинулась между мануфактурой Лотара и самого Максима, была застроена совершенно одинаковыми избами-пятистенками, из крыш которых торчали печные трубы. Сзади каждой избы был участок земли под огород.

— Тут твои мастера жить будут, и почтенного Лотара мастера тоже, — пояснил жупан. — У меня артель строительная собралась. Одни лес валят, другие на бревно его пилят и шкурят, третьи пазы выбирают, четвертые печи навострились класть. Заводик кирпичный опять же поставили неподалеку. Тут глина неплохая есть.

— Тут же недавно голое поле было! Это за сколько же такую избу строят? — спросил ошеломленный Максим.

— Если сруб, то за день три штуки ставим, — похвалился жупан. — У меня артель большая! Потом кровельщики заходят, там чуть подольше. С ними вместе печники работают. Думаешь, ты один догадался работу между людьми делить?

— Да мои мастера бога за нашего князя молить будут! — восхитился Максим.

— Это не бесплатно, — спустил его на землю жупан.

— Как это? — на лице Максима удивление сменилось пониманием. — Ну да, дома ведь денег стоят.

— Именно! — ткнул пальцем жупан. — А артель, между прочим, моя. Мне людей тоже кормить надо. А дома эти государевы, и земля государева. Будешь из получки у своих четвертак в месяц вычитать и в Приказ Большого Дворца сдавать. Так сама госпожа Любава распорядилась. Это она и придумала, между прочим, и подряд мне на стройку дала.

— Госпожа Любава, значит? — почесал бороду Максим. — И почему я не удивлен? Четвертак в месяц? Немало так-то. У меня лучший мастер четыре рубля в месяц получает. А подмастерья — рубль-полтора. Они у меня люди привычные, им этакая красота ни к чему. Могут они себе сами дома построить?

— Могут, — с людоедской улыбкой ответил жупан. — Но не ближе трех миль отсюда. В этом месте государь все дома лично согласовывает. Столица!

— М-да…, — задумался Максим. — Не поймет народ, бузить начнет. Надо им теперь платить больше. Четвертак? Не обеднею! Надо только придумать, как эти денежки вернуть. А то тут четвертак, там полтина! Так и по миру пойти недолго.

— Тут у нас, почтенный Максим, дикие места, — усмехнулся жупан. — Людишки до сих пор лес валят и в теплый пепел зерно бросают. Так и сеются, как мы лет десять назад. Дремучий тут народ. Ни жаток, ни грабель твоих не знают, ни лопат добрых. А на севере ляхи. Там все еще хуже. У тебя мануфактура в три смены работать будет.

— Чем они платить-то будут? — уныло спросил Максим. — Лесовики ведь нищие.

— Мех есть, зверя бьют, рыбу ловят, научились пчел в колодах водить, — пожал плечами жупан. — Тут тоже понемногу жизнь меняется. Мы сюда в прошлом году скотину привели из степей. Лет восемь-десять, и здесь все точно так же будет, как вокруг Новгорода.

— Слышал я, сюда скоро много народа оттуда придет, — ответил ему Максим. — Все деревни на день пути от старой столицы опустеют. Война будет. Землепашцев многих на новые земли выведут, а старые веси вокруг Новгорода и Солеграда бросят до поры. Их франки все равно разорят.

— Семь тысяч семей пригонят, — усмехнулся Будимир. — Мы народ со стройки городских стен сняли, и веси одну за другой ставим. Они пустые пока, там одни старосты живут. Людей скоро ждем. Они по теплу сюда двинут. Ты через год эти места и вовсе не узнаешь. Тут ногу поставить негде будет.

— Да, не мелочится государь, — удивленно протянул Максим. — До сих пор не верю, что так все повернулось. Ведь совсем молодым парнем его помню. А ты посмотри, что он за эти годы наворотил! Тысячи людей по одному его слову насиженные места бросают и в дальние земли идут.

— Сам дивлюсь иногда, — пожал плечами жупан. — Видно сами боги ему шепчут. У нас здесь места глухие. Народец до того темный, что начал истуканов ставить с усами и без бороды. Представляешь? Тут, у города, жизнь ключом бьет, а отъедешь на три мили в сторону, а там то же самое, что и сотню лет назад было. Не меняется ничего. Болото болотом! Может, и переменится все, наконец.

— Переменится, дай время, — согласно качнул головой Максим. — Я ведь тут самый первый кузнец из пришлых. Я ведь помню, как все начиналось.

Максим посмотрел вдаль, туда, где в миле от этого места, на высоту трех человеческих ростов поднялись недостроенные стены княжеского замка. Второй пояс городской стены выложен всего на два локтя, зато кое-какие здания были почти закончены. Княжеский дворец, например, главный корпус Университета и здание Тайного Приказа. Оно даже отсюда пугало своими окошками, забранными железными прутьями. Псы государевы будут первыми, кто придет жить в новую столицу. И Максим, осенив себя крестным знамением, отвернулся в сторону своей новой мануфактуры. Ее вид нравился ему гораздо больше.

Глава 32

Апрель 631 года. Мец. Австразия

Скудные ручейки франкских сотен, собранных каждым пагом, сельским округом в Галлии, сливались в ручьи, речушки и реки, когда подходили к столице Австразии. Сюда шли отряды парижских франков, их братья из Кельна пойдут с севера, а бургундцы и вовсе двинут прямо через Эльзас, по предгорьям Альп. Им ни к чему делать такой крюк. По славным германским обычаям, грабить начинали сразу же, как только граница родного герцогства оказывалась позади. Римляне и их имущество — законная добыча для каждого франка, тем более, что прийти в поход каждый воин обязан с месячным запасом еды. А если воин живет под Руаном, то он только топать в эту Словению будет месяца два. Где же ему еды столько взять? А если и возьмет, то как ее унести? Войско у франков было преимущественно пешим, и в походах питалось исключительно за счет грабежа и сбора урожая с чужих полей. Иных вариантов просто не существовало.

Дагоберт с довольной усмешкой смотрел на огромное поле у своей столицы. А ведь это только часть его войска. Тысяч сорок, а то и все пятьдесят приведут герцоги со всей необъятной Франкии. Еще тысяч десять-двенадцать двинут с юга лангобарды. Две тысячи конницы дадут авары, которые остались ему верны после убийства Хильдеберта Бургундского. Путь отработают его доброту. Завтра он двинет свое воинство на восток. Словенский князек не устоит перед его армией. Перед такой силой вообще никто не смог бы устоять. Это будет последний натиск на восток, больше просто не потребуется.

Тремя неделями позже войско франков тянулось длинной змеей по владениям герцога Теодона, по землям Баварии. Воины, крестясь и целуя языческие амулеты, смотрели на тела разбойников, повешенные вдоль дороги. Судя по всему, грабеж в этих землях был делом крайне неблагодарным. Эти люди умирали тяжело и долго.

Торговый тракт от Штрассбурга[19] до словенской границы был просто лесной просекой, прорубленной в непроходимом бору трудолюбивыми германцами. После ухода римлян из провинции Реция обработанные поля заросли лесом прямо на глазах. Заросла и старая римская дорога, которая кое-где еще была цела. Именно по ней сейчас и шли франки, держа путь через Ратисбону. Иногда дорога прерывалась равнинами, густо покрытыми зеленеющими полями и небольшими хуторами, но потом все равно ныряла в густой Баварский лес, о который уже не раз ломали свои зубы всевозможные захватчики. Найти тут кого-либо было совершенно невозможно.

На полях взять было еще нечего, а дома стояли пусты, да еще и отряды баварцев, пешие и конные патрулировали свою землю, то и дело вступая в драки с особо ретивыми вояками. Иногда дело доходило до крови, и тогда франки жгли хутора в бессильной злобе. Ведь ни скота, ни зерна они тут найти не могли. Все вычистили до этого, да так добросовестно, что даже мышей видно не было. Неблагодарные бавары, которые должны были накрывать богатые столы, зыркали из кустов недобро, да поскрипывали тетивой легких охотничьих луков. А еще герцог Теодон был союзником короля Дагоберта, и именно его отряды, закованные в роскошный доспех, не давали франкам лезть вглубь территории герцогства, отжимая их снова к дороге. Люди повелителя Галлии становились все злее с каждым днем. Еда, взятая с собой, просто заканчивалась.

— Мой король! — майордом Нейстрии Гундоланд склонил голову. — Нужно организовать доставку зерна, иначе мы попросту потеряем войско. Оно даже в бой вступить не успеет. Я думаю, в землях словен все будет еще хуже, чем здесь. Тут в нас хотя бы не стреляют из кустов.

Их ждали, в этом не было никаких сомнений. В Новгородские земли уже с осени не впускали купцов, а в сам город и вовсе никто не мог войти с конца весны, стража не пускала. Да и то, что переворот в Новгороде не удался, тоже означало только одно. Незадачливых заговорщиков выпотрошили палачи и они рассказали все, что им было известно. Что же, значит, Дагоберт будет воевать так, как подобает королю-воину. Все эти бабские штучки, которые придумала Нантильда, забавны, но, как выяснилось, работают плохо. Видно, ей не дают покоя лавры бабки Дагоберта, королевы Фредегонды. Та, по воспоминаниям знающих людей, на редкость отчаянная баба была. Ни бога, ни черта не боялась. Прирезать святого епископа прямо в церкви! Да о чем она вообще думала?!

— Распорядись насчет зерна, — кивнул Дагоберт, который и сам пришел к выводу, что с едой нужно что-то решать. Голод, эпидемии и дурная вода — вот от чего погибали армии, а вовсе не от вражеского железа. До поля боя нужно еще дойти, даже если от границы Франкии до столицы врага чуть больше двух недель пути.

— Что это за черный дым впереди, Гундоланд? — ткнул рукой Дагоберт, углядев на горизонте копоть, столбом поднимающуюся к небу.

— Это сигнал, ваше величество, — с непроницаемым лицом ответил майордом. — Нас увидели, и нам готовят встречу. И будь я проклят, если в землях вендов нас ждет легкая прогулка.

В то же самое время. Альпы. Окрестности Солеграда

Альпийские перевалы, освободившиеся от снега, уже очень давно не видели такой прорвы людей. Шестьдесят три года назад лангобарды шли здесь из Паннонии и Норика в теплую Италию. А теперь вот они идут назад, в земли, где на их месте прочно окопались венды, вылезшие из своих непроходимых лесов. Презренный народ, бывшие рабы авар, непобедимых степных воинов. Именно такое мнение было у многих всадников, что шли в этот поход. Почему всадников? Да потому что знатный воин у лангобардов — это всегда тяжелый кавалерист, ничуть не уступающий готам или имперским клибанариям. И было их куда больше, чем могли бы собрать экзархи Равенны. Только две вещи спасали земли императора в Италии — то, что герцоги друг друга ненавидели больше, чем ромеев, и то, что они не умели брать города. Только осада была им знакома. Но, если было нужно, лангобарды готовы были сидеть под стенами города годами. Как при Павии, где город был взят только через три года. Ну, а Равенну и Рим они взять и вовсе не смогли.

Длиннейшая колонна, состоявшая из пехоты, конницы и телег с припасами, катила на север, туда, где стоял богатейший город, под завязку забитый серебром, золотом и солью. Герцоги лангобардов не собирались тратить время на всякие мелочи. Они возьмут все и сразу.

Соляная пещера была пуста. Всю добытую соль из нее вывезли в Новгород, Братиславу, Вену, Белград, Драгомиров и даже в Тергестум. Каторжане, те, что были осуждены на малые сроки, были угнаны на восток, строить новые избы для переселенцев и валить лес под новую запашку. Все же тысячи семей уйдут из опасных земель в новые места, а это вам, как говорил князь, не жук в пудру пукнул. Всех принять нужно, расселить и посевную провести на новом месте. Все это мероприятие целый год готовили и превратили к самому приходу врага цветущие земли в настоящую пустыню. Плакали люди горькими слезами, да только понимали все, что война пришла сюда надолго. Это не аварский набег пересидеть. Силищу германцы приведут неимоверную. Даже местные бавары, и те увели семьи на восток, скрипя зубами от бессильной злости.

А вот четыре сотни смертников, осужденных пожизненно, оставались пока здесь. И всех их, под лай собак, вывели по одному наружу, привязывая за шеи к длинным жердям. Совсем скоро люди стояли и угрюмо ждали своей судьбы, что должен был объявить им сам жупан Горазд. Только его и не хватало среди сотен воинов, окруживших каторжан. Налетчики из соседних земель, разбойники из местных, изменники, вражеские лазутчики стояли, понуро глядя на ненавистных псов, надрывающихся от лая. Изможденные люди с молочно-белой кожей щурили глаза, которые острым ножом резало непривычно яркое солнце. Тут были и те, кто не покидал пещеру несколько лет. Многие дышали хрипло, сплевывая кровь на землю. Такие скоро уходили в Ирий, ведь соляная пещера не знала пощады.

В первом ряду стоял крепкий парень лет двадцати, еще не потерявший огня в глазах. Он внимательно смотрел по сторонам не по-здешнему проницательным взглядом. Тут вокруг все больше шваль стояла самого последнего пошиба. В их глазах уже давно никакого огня не было, только беспросветная унылая тоска. Спутанные, давно нечесаные волосы свисали длинными космами, мешая взгляду. Он раздраженно смахивал их, но они падали на глаза снова. Он когда-то был статен и хорош собой, а сейчас на широкой кости осталась едва ли половина мяса, что была там прежде. Его спина не успела согнуться горбом, а за дерзкий взгляд он не раз получал колотушки от здешней стражи. Парень был тут не так давно.

— Конец нам, — хмуро сказал соседу Хонза, старший сын бывшего жупана Праги. — Лучники перебьют. На небе свидимся, или у Чернобога, в Нави…

— Ты за что тут? — тоскливо спросил его сосед, Стуга, разбойник из лютичей, выживший при налете чудом. Тогда в шахте большая нужда в людях была. — Я не спрашивал тебя, так хоть перед смертью скажи.

— Кое-что знал, но не донес, — неохотно ответил Хонза. — Как на родного отца донести? Да и дело верное было, вроде бы, могло получиться. Но не получилось. Э-эх!

— Ну, прощевай, что ли! — ответил Стуга, увидев, как лучники вздели тетиву и достали из колчана стрелы. — Не уйти нам. Как цыплят перебьют. Вон жупан приехал, зверь лютый! Кровопивец!

Хонза жадно впился глазами в жупана Солеграда, его грузную фигуру ни с кем не спутать. Иной медведь меньше. Хонза знал его, видел в Новгороде, когда приезжал туда с отцом. Только тогда солеградский жупан не вызывал у него такого щемящего ужаса, как сейчас. Только тут он и узнал его по-настоящему. Князь редко ошибался в людях, и поставил на добычу соли именно того, кого нужно. Горазд был свирепей, чем его любимые собаки. Ему перебить четыре сотни душ — словно высморкаться. Он душегубов и изменников нипочем живыми не выпустит. Вот сейчас он махнет рукой и тогда…

— Живота, боярин! — крикнул Хонза, сам не ожидая от себя такой смелости. Словно и не он это крикнул, а кто-то другой внутри него. Тот, кто безумно хотел жить. Тот, кто готов был цепляться за самую тонкую ниточку надежды. Хонза знал, что ему сейчас бока намнут за то, что рот без позволения раскрыл, но ему уже было все равно. Все одно умирать…

Воины рванули было к наглецу, поднимая над головой дубинки, но жупан коротким рыком остановил их. Он с кривой усмешкой посмотрел в лицо Хонзе. Он явно его узнал. Над толпой установилась звенящая тишина. Наконец-то неизбежное дошло даже до самых недалеких, и по толпе каторжан прокатилась безмолвная волна липкого ужаса. Тут многие видели смерть и сами не раз дарили ее другим. Но умирать связанным, как баран… Это было невыносимо страшно даже для той публики, что стояла здесь.

— А зачем мне тебя, поганое отродье, в живых оставлять? — спросил жупан.

— От стражи слышал, что германцы сюда идут, боярин, — окрыленный надеждой, ответил Хонза. — Оружие дай! Умру в бою и попаду в Ирий, как воин.

— А коли сбежишь? — поднял густые брови жупан.

— Клятву на крови дам! — уверенно ответил Хонза. — Жизнью близких поклянусь! Мать и сестер сослали, братья младшие в Сотне службу несут, они мальцы еще. Я не нарушу слово, боярин!

— Кто еще хочет в бою умереть? — рыкнул жупан Горазд, глядя на толпу узкими щелками глаз. Солнце било ему в лицо. — Подними руки!

— Хм! — задумался жупан. — Все! Ну, надо же! Тогда слушай мою команду! И если хоть слово забудете, пеняйте на себя! Я вас, сволочи, душегубы и изменники, ненавижу всей душой! Но если вы по три головы германцев принесете, то все вины с вас списаны будут. А за каждую следующую по рублю серебром заплачу. Как война закончится, валите с деньгами из княжества на все четыре стороны или садитесь на землю и живите, как честные люди. Вы перед законом чисты будете.

— О-ох! — выдохнули люди, уже приготовившиеся к смерти. — По рублю!

— Вы что думали, у меня для вас одни подарки, сучьи дети? — ревел Горазд. — Слушай дальше! Приказ нарушил — смерть! Отступил в бою — смерть! Оружие потерял — добудь в бою. Не добыл — смерть! Один убежал — смерть всему десятку! Вы, хромой суки выкидыши, от меня и на дне морском не спрячетесь. Вас с того света ко мне привезут! Я за ваши головы такую награду заплачу, что ромейского императора дочку с таким приданым не стыдно будет замуж отдать. Всё поняли? А если поняли, то сейчас вас развяжут и в пещеру отведут. Только сначала на капище, клятву давать. Кровью клясться будете, пропащие вы души. Самой Моране!

— Как в пещеру? — крикнул кто-то из толпы. — Опять в пещеру?

— Так ведь ночи холодные еще, — удивленно посмотрел на толпу жупан. — А в пещере тепло! Куда я такую ораву дену? Как враг подойдет, оружие получите.

Гомонящая толпа подставляла связанные руки воинам из четвертой тагмы, что будут оборонять город. Каторжане и не думали, что так всё повернется. Они возвращались назад, туда, где, судя по запаху, уже готовился непривычно обильный и вкусный обед. Даже вроде как мясом оттуда тянуло. Жизнь начинала налаживаться, и самые отпетые душегубы одобрительно хлопали Хонзу по плечу. Молодец, мол, парень! Голова!

— А ведь князь знал, что так будет, — удивленно сказал Горазд Вацлаву, с усмешкой наблюдавшему за развернувшимся перед ним действом. — Сказал, что кто-нибудь обязательно все поймет и вызовется кровью искупить.

— Я этого Хонзу хорошо помню, — ответил Вацлав. — Умный парень, далеко пошел бы. Жаль его. Хотя… изменника жалеть, только лишнего врага себе наживать. Лучше сразу прикончить. Кто его сюда отправил?

— Судья Волк, — усмехнулся жупан. — Пусть говорит, эта сволочь перед смертью помучается. Истинный зверь! Нет, чтобы просто повесить…

Судью Волка Горазд помнил еще мальцом и качал его на коленях. Они с Гораном в одной веси жили, в соседних землянках. И его, и других свирепых судей Ворона и Тура он помнил тощими, вечно голодными мальчишками, которые искали птичьи яйца и били острогой рыбу в реке, что текла неподалеку от их деревушки.

— Ты помнишь, что еще князь сказал? — напомнил Вацлав. — Люди готовы?

— Да помню, конечно, — оскалился жупан. — Не упустим…

Следующее утро было нерадостным. Каторжане проснулись от истошных криков. Десяток недоумков, решивших бежать сразу, как только получили волю, уже корчились на кольях. Еще одного травили молодыми собаками, явно натаскивая псов на человека. Бедняга был искусан и зажимал кровь, которая хлестала из прокушенной жилы на ноге.

— Хорош! — крикнул жупан, командовавший экзекуцией. — И этого на кол!

— Пощади, боярин, — заскулил тот. — Отслужу! Пощади!

— Ты самой Мораной поклялся! — сурово посмотрел на него Горазд. — За такое богохульство лютая смерть положена! Взять его!

Каторжане угрюмо смотрели, как стража повалила вопящего беглеца на землю и деревянным молотком сноровисто вбила ему в задницу кол. Низкий вой на одной ноте прервался коротким вскриком, когда кол рывком подняли, поставили в яму и начали засыпать, трамбуя рыхлую землю и камни древками копий.

— Ты, сволочь, долго теперь подыхать будешь, — с удовлетворением посмотрел на работу подчиненных Горазд. — Кол тупой, черева твои целы. Еще германцев увидеть успеешь. Мы их к завтрему ждем, так что никуда не уходи. Ха-ха! Ты! — ткнул он в Хонзу. — Ко мне, бегом!

— Слушаю, боярин! — Хонза покорно склонил голову, опустив глаза вниз. Для осужденного посмотреть в глаза самому жупану — дерзость необыкновенная. И неважно, что волю дали. Прощение еще не получено.

— Я тебя знаю, парень, — начал Горазд. — По тебе веревка плачет, а теперь смотри, как все повернулось… Если волю выслужишь, то заберешь мать, сестер и братьев, и уйдешь отсюда. В землях князя тебе не жить.

— Куда же я пойду? — растерялся Хонза.

— За горы, в Далмацию, — пояснил жупан. — Там словенских родов много, глядишь, и прибьешься к кому-нибудь. Тут тебе все равно жизни не будет. Отцовский позор до конца жизни камнем на шее повиснет. Братья твои живы, и не знают ничего. Государь не велел малых детей трогать. Семьи остальных изменников с тобой пойдут. Так князь повелел.

— Понял я, — понурился Хонза.

— Смотри, — пристально посмотрел на него жупан. — Если отличишься, родня твоя дальняя денег даст. И на дорогу, и на обзаведение в новых землях. Они только рады будут, чтобы от вас, крапивного семени, поскорее избавиться. Боярский сын Вацлав Драгомирович над вами командование примет. Он твою судьбу теперь и решит. Я слышал, ты не дурак, Хонза. Ну, так докажи…

И жупан, плюнув напоследок в казненного, который невольно подслушал этот разговор, ушел в город. Он всю осаду там просидит. Горазд шел и бурчал себе под нос.

— Колдун! Истинный колдун! Ведь он как знал, что все именно так повернется! Страх-то какой! Надо с этой левой солью завязывать, вдруг прознает. Куда мне столько? Скоро серебро уже из задницы полезет. Велесом клянусь, больше ни-ни! Мне и законной доли хватит!

Глава 33

Май 631 года. Запад словенских земель

Армия франков шагала длинной вереницей, злобно поглядывая по сторонам. Гигантский бор, что тянулся уже какой день, собирал свою кровавую жатву. То тут, то там вскрикивал воин, поймав подлую стрелу, прилетевшую из непроходимых зарослей. Иногда летел просто заточенный кол, который разил не хуже копья, но не стоил совсем ничего. А это значило, что туча таких дротиков будет лететь день и ночь. А чего бы и не лететь? Много ли надо времени, чтобы срубить молодое деревце, каких тут растет без счета? Это здесь понимал каждый. Убитых было мало, но зато много было раненых, которые отягощали собой войско, замедляя его ход.

— Матерь божья! — перекрестился поседевший в войнах королевский лейд. — Это еще что такое?

Каменный зуб высоченной башни торчал на ближайшем пригорке, а из бойниц, расположенных наверху, выглядывали венды в добрых железных шлемах.

— Ишь ты, богатые какие! В шлемах все! — завистливо протянул королевский лейд, который, раскрыв рот, подъехал на коне шагов на пятьдесят от башни. — Мне бы такой! Шесть солидов такой стоит, никак не меньше! Вот ведь сволочи, по две коровы на голове носят! И откуда такие деньжищи?

Свистнула стрела и пробила горло стоявшему рядом парнишке, который тоже с любопытством пялился на этакое диво. Ему все было интересно, это был его первый поход. На башне издевательски захохотали, а в толпу воинов полетели острые жала, раня и убивая воинов. Франки отхлынули, матерясь и спешно укрываясь щитами. Герцог Арнеберт, командующий авангардом, смотрел на башню с тупым недоумением. Он просто не понимал, что с ней нужно делать. И он не понимал, как можно ее взять. Сесть в осаду? Плюнуть и идти дальше? Но с башни простреливается дорога, по которой пойдет войско! А еще с башни валил черный дым, который кто-то то прикрывал на время, то снова открывал. Дым поднимался какими-то рывками, и в этом явно была какая-то непонятная логика… Пожалуй, эту башню они все-таки обойдут.

Раздался истошный вопль. Арнеберт, расталкивая воинов, подошел к яме, в которую провалился один из его воинов. Тонкие жерди, присыпанные прошлогодней хвоей, скрывали коварную ловушку.

— Дьявол, ненавижу вендов! — сплюнул Арнеберт, глядя, как его дружинник лежит на дне и пускает кровавые пузыри. Из его спины торчал окровавленный кол, вкопанный в землю. Да, Гундоланд был прав, легкой прогулки тут не будет.

Три дня спустя Новгород показался перед изумленными франками. Они прошли несколько башен, подобных той, первой, и у каждой из них потеряли два десятка воинов убитыми, и ранеными еще три раза по столько. Те несколько переходов, что франки должны были пройти от баварской границы, оказались сущим адом. Стрелы и дротики летели день и ночь, а деревья падали, убивая людей и лошадей, перекрывая путь… А после этого стрелы начинали лететь еще гуще. Счет раненым шел на многие сотни, и уже не хватало телег для них. Все хотели только одного, вырваться, наконец, из этого проклятого леса.

Через пять дней они его, все-таки, прошли и увидели Новгород, богатейший город вендов. Исполинские стены и башни были окружены кольцом огня. Пригороды горели веселым пламенем, а затухающие угли напрочь убили всю надежду на легкую поживу. Грабить тут было нечего.

— Ставьте шатры, — бросил Дагоберт, который с изумлением оглядывал твердыню, которая раскинулась перед ним. — Ищите вендов по соседним деревням, нам понадобятся рабочие руки.

Лагерь у стен Новгорода перекрыл все пространство от Дуная до Инна. Обозленные франки совсем скоро начнут прочесывать окрестности, но не найдут там ни души. Деревни окажутся сожжены на день пути отсюда, и это было скверно. В этой местности двадцати тысячам здоровых мужиков было попросту нечего жрать.

— Сихарий, зови этого князька на разговор, — бросил Дагоберт дворцовому графу, и тот, склонив голову, поскакал к воротам, размахивая пучком веток.

Пригород уже почти догорел, и конь, пугливо всхрапывая, обходил горячие угли, которые разносил ветер. Воздух все еще был горяч, и Сихарий с любопытством оглядывался по сторонам. Он бывал тут не раз, приезжая инкогнито с торговыми караванами. Вот тут была неплохая харчевня, а вот там — склад. По правую руку когда-то стоял целый квартал, заселенный лавочниками и мастеровыми. Его тоже сожгли. Да, венды были настроены всерьез. Скучающий стражник на стене рассматривал графа в упор, но ничего не говорил.

— Эй, ты! — заорал Сихарий, чувствуя себя полным дураком. Он рассчитывал на большее внимание к своей персоне.

— Чего надо? — с ленцой спросил стражник.

— Князя своего зови! — заорал Сихарий, наливаясь злостью.

— Не велено беспокоить, — отрезал стражник.

— Да…, как это? — выпучил глаза граф. — Ты что, не видишь, сам король Дагоберт с армией пришел. Сдавайте город, он вам милость окажет. Я дворцовый граф Сихарий, и я тебе говорю, зови своего князя, не то хуже будет! Это приказ короля!

— Ты, франк, совсем дурной? — заорал стражник. — Или, может, глухой? Передай своему королю, что я, десятник Бзыня, никого звать не стану. Его светлость беспокоить не велено, гости у него. Вали отсюда по-хорошему, не то из баллисты стрельну. Ты к своему королю двумя кусками полетишь!

— Я с тебя, сволочь, шкуру сдеру за такую дерзость! — заорал побагровевший от злости граф.

— Да ты ругаться вздумал? — не на шутку обиделся десятник. — Я княжий муж при исполнении! Ты знаешь, что у нас за такое положено? Не знаешь? Ну, так сейчас узнаешь! Воротная башня, заряжай! Стрелять по готовности!

— Да пропадите вы пропадом, дикари проклятые! — Сихарий резко рванул поводья коня, вызвав обиженное ржание, и ударил его пятками. Ржание перешло в крик боли, а коня резко бросило вбок. Камень баллисты ударил несчастного жеребца в круп, раздробив ему кости. Поминая вперемешку бога Донара и святого Мартина, причем обоих матерно, граф спешно соскочил на землю. Коня было жалко до слез, хороший был конь, из самой Тюрингии.

В то же самое время. Земли чехов. Недалеко от Праги

Здесь пойдет тысяч десять-двенадцать, не меньше. Франки из Кельна, Вормса, Ахена, Турне, Теруана, Маастрихта пойдут несколькими колоннами, по полторы-две тысячи человек. Двинутся из своих земель и тюринги. Войско пойдет частым гребнем, чтобы успеть разорить первыми нетронутые земли. Они пойдут через земли сербов. Им плевать, что князь Дерван верный друг Меровингов, воины должны что-то есть. Они пойдут на Прагу, разграбив которую, пополнят свои припасы зерном и рыбой, и устроят там свой форпост, выбить из которого их будет ой как непросто. Подкрепление с севера пойдет беспрепятственно. Река Огрже защищала Прагу с севера, но именно здесь было по пояс в самом глубоком месте, и именно тут шли караваны на север, в земли сербов. Все веси вдоль торгового тракта были сожжены, и даже поля стояли сиротливо пустые, ведь их никто и не думал засевать. Какой в этом смысл, если урожай все равно будет вытоптан и собран ненасытным врагом?

— Тут удобное место, государь, — показал широкое поле Деметрий. — Мы его давно заприметили. Они эту дорогу никак не пропустят, остальные засеками перекрыты. Отсюда Прага в двух днях пути. Скоро первые отряды тут будут. Сам герцог Бобон воинов ведет из-за Мааса.

— Добро, — кивнул князь. — Что разведка говорит?

— Колоннами идут через восемь-десять миль, — ответил Деметрий. — У них приказ закрепиться здесь, а потом левобережье Дуная разорять. Дулебов, хорватов и чехов. Целят на Железный Городок и серебряный рудник. Если прорвутся здесь, беда будет.

— Значит, не должны они прорваться, — сплюнул Самослав. — Всадники подошли?

— Да, государь, — кивнул Деметрий. — Кирасиры, катафракты Арата и две тысячи лучников-тарниахов. Из пехоты — драгун две тысячи и ополчение чехов и хорватов.

— Значит, действуем, как на учениях, — тронул коня Самослав. — Все должно получиться. Только надо постараться всех в одном месте собрать. Иначе мы их тут год по лесам ловить будем.

* * *

Неделю спустя войско франков собралось вместе. Да и почему бы не собраться, если армия вендов перекрыла единственный брод через реку на неделю пути. Все удобные дороги были завалены деревьями, а из зарослей летели тучи стрел и дротиков. Как ни крути, а это было лучшее место для переправы, и венды, не будь дураки, решили биться именно здесь. Княжеская пехота стала лагерем на ближайшем холме, окружив его какими-то деревянными щитами. Воины суетились вокруг, сдвигая импровизированные стены и крепя их железными цепями.

— Слышь, Радульф, да их всего пара тысяч! — герцог Бобон ткнул пальцем в лагерь вендов, который расположился на той стороне реки.

— Да, вижу, — знатный франк Радульф, сын самого камерария[20] Австразии, пристально вглядывался через реку, прикрыв глаза ладонью от яркого солнца. — У них в лагере стены из досок. Надо же! Никогда такого не видел.

— И вроде воины простые, а доспехи добрые, — удивленно сказал Бобон. — Не у всякого графа такие есть. Богатая добыча будет.

— Ее еще взять надо, — ухмыльнулся Радульф. — Добыча зубастая.

— Нас больше, — пожал плечами Бобон. — Воины славные, не спорю. Но что такой воин с пятью франками сделает? Шли гонцов к остальным герцогам, пусть сюда свои отряды ведут.

* * *

На левом берегу реки Огрже собралось все войско, что шло сюда с севера. Засеки, засады, заваленные дороги, ложные нападения и отступления, все это вело герцогов франков туда, где было подготовлено место битвы. Подготовлено тщательно, сотнями людей, которые потратили на это почти две недели. А еще в княжестве образовался избыток свинца. Его добывали вместе с серебром, и даже то, что крышу церкви и княжеского дворца мастера из Бургундии покрыли именно им, почти не уменьшило его количества…

— Идут вроде бы! — сказал Деметрий Добрану, командиру первой тагмы. — Ну, бог не выдаст, свинья не съест! На позиции!

Стены лагеря были собраны из повозок и деревянных щитов на колесах, которые в более позднее время получили название вагенбург. Раздались свистки сотников, и воины побежали по своим местам, радуясь, что, наконец-то закончатся бесчисленные изнурительные тренировки. Им уже снился этот проклятый вагенбург. Арбалетчики и лучники заняли места у бойниц, а копейщики приготовились отбиваться на стыке между деревянными щитами. Именно там и полезет пехота франков, больше было и негде.

— Ждем!.. Ждем!.. Ждем! — монотонно бормотал про себя Деметрий, до боли в глазах глядя на франкскую пехоту, которая перла вверх по холму, прикрываясь круглыми щитами.

— Мать твою! — заорал какой-то франк. — Нога!

— Ай, сука!

— Чтоб вы сдохли, венды проклятые!

Тонкая кожа немудреной германской обувки не могла удержать одно из любимых приспособлений славян, которым они спасались от степной конницы. Вкопанные в небольшие ямки колышки, присыпанные травой, пробивали ногу воинов чуть ли не насквозь, и строй смешался, потеряв скорость. Сзади их товарищи, которые ничего не подозревали, продолжали напирать, и матерные вопли то и дело раздавались по всему строю. Ведь то один, то другой воин наступал на ловушку и ранил ногу.

— Плюмбаты! — крикнул Деметрий.

Сотни воинов достали из карманов на внутренней стороне щита короткие стрелы с железным наконечником и метнули его во врага. Свинцовое грузило и оперение не давали плюмбатам кувыркаться в воздухе, и они с тихим гулом пикировали на ничего не подозревающее войско франков. Короткий дротик, брошенный умелой рукой — страшное оружие. Острый конец с разведенными вбок зубцами мог спокойно проткнуть теменную кость, ведь свинцовый шарик на конце кратно усиливал пробивную способность этого немудреного оружия, забытого в этих землях пару столетий назад.

Первый залп был страшен. Франки никогда не видели ничего подобного, и многие не успели закрыться щитами. Полсотни воинов погибли на месте, еще столько же были ранены. Над головами взметнулись щиты, закрыв войско от неведомой напасти, летящей с неба.

— Залп! — скомандовал Деметрий, и передний ряд франков был буквально скошен арбалетными стрелами.

— Лучники! Навесом!

На войско франков полилась смерть, но лучшая пехота запада не дрогнула. Франки укрылись щитами и медленно попятились назад. Франки презирали трусость, но они не были самоубийцами. Они отойдут на время…

* * *

Следующие два дня в лагере франков кипела работа. Воины плели из веток щиты в рост человека, а многоопытные сотники до глубокой ночи совещались с герцогами, решая, как бы им наказать подлых вендов, которые не хотят воевать, как мужчины. В соседнем лесу стучали сотни топоров. Воины делали деревянные подошвы, которые привяжут к ногам. Полсотни воинов маялись теперь, с тоской глядя, как наливается багрянцем раненая нога. Еще три-четыре дня, и из стопы потечет гной…

Новый штурм случился на рассвете. Тысячи воинов, укрытые щитами, бесшумно поднимались на холм, на котором встал лагерь врага. Шорох тысяч ног, скользящих по траве, напоминал шелест листвы, которую колышет ветер. Огромное войско шло так тихо, что казалось, никто не дышал. Армия франков оцепила лагерь кольцом, они ударят сразу везде, ведь их было намного, намного больше…

В первый ряд вышли самые рослые и сильные. Они несли вместо копий огромные жерди с неровно обрубленными ветвями на конце, их используют вместо багра. До молчаливого лагеря осталось всего ничего, три десятка шагов. С тихим шорохом в небо взмыли коварные стрелы со свинцовой гулькой на конце. Впрочем, они почти никого не убили, лишь бессильно ткнулись в дерево щитов, который франки подняли тут же. Лишь изредка, то одна, то другая плюмбата находила щель и пробивала неловко поставленную ногу. Вытащить эту зазубренную дрянь было почти невозможно, и воины, едва сдерживая стон, пробивались назад, к своему лагерю. Их война закончилась.

Первый залп из арбалетов тоже прошел почти впустую. Все стрелы, за малым исключением увязли в зеленой лозе щитов, а франки с ревом перешли на бег, подойдя вплотную к деревянным стенам вагенбурга.

— Тащи! — истошно заорали сотники, и воины ухватили щиты за верхний край, пытаясь опрокинуть их. Кое-где это удалось, и там закипели горячие схватки. То один, то другой княжеский воин падал, поймав брошенный в лицо метательный топор. Франки были мастера метать их. Брошенная умелой рукой франциска крошила в щепки самый крепкий щит, а уж голову и вовсе разбивала, как спелый орех.

Над лагерем раздался хриплый сигнал рога, на который в горячке боя никто из франков не обратил ни малейшего внимания. Ведь до победы оставалось совсем чуть-чуть. И напрасно, потому что на поле с диким визгом выскочили всадники на мохнатых лошадках, с длинными, развивающимися по степному обычаю волосами. Только рабы носили короткие волосы, а каждый уважающий себя аварский воин холил и лелеял свои волосы с самого детства, считая их главным украшением свободного мужа.

Всадники из рода тарниах ударили в спину, засыпав наступающую пехоту тучей стрел. Те, кто взяли в кольцо словенский лагерь, теперь сами оказались в кольце. Франки падали десятками, ведь промахнуться по плотно сбитой толпе не мог бы даже слепой.

— По коням! — заорал Бобон. — Покажем этим голодранцам!

Четыре сотни тяжелых всадников, краса и гордость Австразии, почти все, кто умел биться на коне, оказались в седле в мгновение ока. Лучник-степняк — не противник для знатного воина в кольчуге, шлеме и на добром коне, вскормленном овсом. Это ведь не крошечные мохнатые коняшки, которые жрут ветки деревьев и разбивают копытами ледяной наст, чтобы добраться до прошлогодней травы. Маленького степного конька рослый жеребец, купленный у тюрингов и свеев, просто собьет с ног и затопчет. Всадники потекли лавой в сторону авар, и те, как и водится у этого народа, не стали принимать бой. Они поскакали прочь, стреляя, поворотившись назад. Франки гнались за ними целую милю, туда, где попали под копейный удар княжеских катафрактов из Моравии и кирасир, которые оказались безусыми мальчишками. Впрочем, это ни на что не повлияло. Своими кривыми саблями они бились отменно.

Бой был закончен через пару часов. Австразийская знать погибла почти вся, пронзенная непривычно длинными копьями, которые эти странные всадники держали подмышкой. Хватало одного удара, чтобы франк, который был готов нанести удар, вылетал из седла, и затаптывался своими же товарищами. Тех, кому везло, и они уворачивались от копыт, били булавами, круша без жалости шлемы и кольчуги. Чаще всего кольчуга держала удар, но плоть человеческая сделана не из железа. Всадники дробили кости знатнейших воинов Австразии, которые после таких ран уже никогда не смогут сесть на коня. И очень скоро вокруг штурмующих лагерь франков вновь закружилась безжалостная карусель, изрыгающая тучи стрел.

Франки падали десятками. Они, зажатые в клещи, пытались укрыться щитами, но получалось плохо, ведь теперь их били и спереди, и сзади. Войско развалилось на роды, которые, собравшись в круг, начали пятиться к лесу. Франки не хотели умирать так, словно были соломенным чучелом, бессловесной мишенью. Они бежали в ближайший лес, но и там они встречали копья ополчения чехов, которые ждали их там уже не первый день. Из десяти тысяч воинов ушла едва ли восьмая часть. Остальные усеяли своими телами поле вокруг вагенбурга, который франки взять так и не смогли.

— Как зовут? — князь Самослав сидел на пеньке и с хрустом грыз прошлогоднее яблоко. — Кто отец?

— Радульф зовут, — франк был бледен, а его голова была перевязана тряпицей, промокшей от крови. — Не убивай, я за себя выкуп богатый дам. Мой отец Радон, камерарий короля, сын Аутари и Аэги. Я знаменитого рода муж.

— Это тот Радон, что майордомом был лет пятнадцать назад? — уточнил Самослав.

— Он, — скупо кивнул Радульф. Голова его сильно кружилась после молодецкого удара булавой по доброму ромейскому шлему.

— Не нужен мне твой выкуп, — бросил недоеденное яблоко Самослав. Все-таки яблоки тут были дрянь. Мелкие и кислые. Только в бочке мочить и под настоечку. Но в походе ни-ни! Даже князю нельзя.

— Тогда просто заруби, не глумись перед смертью, — гордо выпрямил спину воин. — Я честно бился.

— Да на кой мне тебя рубить? — захохотал князь, а потом неожиданно серьезно спросил. — Слушай, парень, а ты королем хочешь стать?

— Чего? — неприлично раскрыл рот Радульф.

— Того, — понятно объяснил Самослав. — Мы твоего Дагоберта скоро выгоним отсюда, а потом я тебе сделаю очень серьезное предложение и, думаю, ты его примешь.

— Я понял, ты сумасшедший, — догадался Радульф. — Тебе не разбить наше войско. Его словно песка на морском берегу. И я не могу стать королем. Я не из рода Меровея. Тебя обуяли демоны, словен.

— А разве я сказал тебе, что ты станешь королем у франков? — удивленно посмотрел на него Самослав. — Я помогу тебе стать сначала герцогом Тюрингии, а потом королем в той земле. То, что я сейчас сказал, кажется безумием, и тебя понимаю. Но если я разобью лангобардов, бургундцев, алеманнов и франков, ты мне поверишь?

— Если это случится, — криво усмехнулся Радульф, — то я поверю, что мой конюх — римский епископ. Я тогда вообще во все, что угодно поверю. А пока что я верю в то, что ты сумасшедший венд, который воюет недостойно воина. Тебе сегодня повезло, герцог Само, но войско короля тебе не разбить.

— Будем считать, что мы договорились. Мне осталось всего лишь убедить тебя, — Самослав встал с пенька, отряхнув штаны. — Ты отлежишься немного, а потом отправишься домой, Радульф. Я слышал о тебе, и ты, по слухам, весьма неглуп, а твой отец очень богат и влиятелен. Жди от меня вестей и береги здоровье. Оно тебе еще пригодится.

Князь достал деревянную пластину со знаком звезды.

— Тот, кто придет от меня, покажет вот это. Он скажет, что нужно будет делать дальше. И упаси тебя твой распятый бог, если ты нарушишь нашу с тобой договоренность. Ты даже пожалеть об этом не успеешь, будущий король.

Глава 34

Май 631 года. Окрестности Солеграда

— Дева Мария, помилуй нас! — герцоги лангобардов, задрав головы, рассматривали крепость, стоящую на отвесном холме.

Каменный пояс был неприступен сам по себе, но высокая круча, на который стоял город, делал мысль о штурме и вовсе немыслимой. Узкая дорога, петляющая под прицелом двух воротных башен, упиралась в небольшие ворота, окованные полосами железа. На стенах стояли воины, которые выглядывали между зубцов и, тыча пальцами в германцев, довольно гоготали. И чего бы им не гоготать, ведь никто в здравом уме на эти стены не полезет. Войско лангобардов сядет в осаду, и сядет надолго.

— Слышь, Ариперт, — Ротари, герцог Брешии, ткнул локтем правителя Асти. — Я туда не пойду. Я там все войско оставлю. А ты?

— Нашел дурака, — сплюнул в траву Ариперт. — Обложим их, и делу конец. Я слышал, там столько золота лежит, что и десять лет просидеть не жалко. Я у себя несколько купчишек тряхнул, так представляешь, эти сволочи все свои деньги тут хранят, да еще и приплачивают за это. Они теперь деньги какими-то свитками друг другу пересылают. Для своего герцога денег пожалели. Ну, не скоты ли? Кстати, а что тут со жратвой?

— Да пусто, — расстроенно ответил Ротари. — Венды все в округе пожгли. У меня позавчера отряд в три десятка воинов ушел еду искать, так едва половина назад вернулась, их из кустов побили.

— Царствие им небесное, — перекрестился Ариперт. — Похоронили хоть?

— Ага, похоронили, — зло ответил Ротари. — Только без голов.

— Как это? — раскрыл рот Ариперт.

— А так, венды нашим убитым головы режут, зверье поганое!

Пепел сожженного посада уже почти разметал ветер, но земля несла на себе раны черных проплешин там, где еще недавно стояли дома. Запах гари забивал горло, от него воинов бил надсадный кашель, а потому свой лагерь германцы отодвинули подальше. Этот запах смоется первым же дождем, но пока он царапал горло, словно острыми крючьями. Тысячи палаток усеяли поле у реки. Десяток деревушек, плотным кольцом облепивших город, венды тоже сожгли, а поля при них печалили унылой пустотой. Венды и не думали сеяться. А как честному германцу сидеть в осаде, если на вражеских полях нет зерна? Это было даже как-то подло. Ну, не тащить же теперь зерно из-за Альп? Это ведь не война будет, а чистое разорение. Да и не бывало такого никогда. Вопрос с едой нужно было срочно решать, и герцоги собрались на совет. Коллективный разум родил именно то, что диктовал ему опыт столетий. Уже завтра во все концы пойдут отряды фуражиров.

* * *

Немалый отряд воинов из Милана шел вдоль берега Инна почти целый день. Длинной цепочкой они растянулись на сотню шагов. Поначалу воины шагали с опаской, ожидая нападения каждую минуту. Но понемногу все расслабились, ведь они шли по безлюдной пустоши уже который час. Многие и копья свои положили на телеги, ленясь их тащить, и остались с одними ножами на поясе. Пусто было вокруг. Раньше здесь жили люди, но теперь тут нет ни души. Венды не только ушли, они и дома свои спалили, и увезли всю еду. Воины находили пустые ямы для зерна, там и пригоршни жита не было. И засохшее коровье дерьмо они тоже находили. И овечье, и конское… Тут еще совсем недавно жили вполне неплохо. Да чего там! Богато жили!

— Деревня, целая! — восторженно завопил воин, идущий впереди. Его изрядно утомили местные красоты, где пепелища чередовались с лесными зарослями, а заросли — с пустыми полями, где робко, словно не веря своему счастью, пробивалась нежная молодая травка.

— Пойдем-ка, посмотрим! — оживились воины, мигом расхватав копья. От вендов можно было ждать всякой пакости. Вон, парням из Брешии головы отрезали, а они всего только зерна хотели найти.

Воины, весело гомоня, двинулась к домам. Однообразная дорога надоела всем просто безумно. Они хотели набить морду какому-нибудь селянину, помять его жену и дочерей, а потом вывезти отсюда все, до чего дотянутся руки. Впрочем, пару овечек они могли съесть на месте. На такое обычно смотрели сквозь пальцы. Это было в законе, как плата за риск. Уж больно дорогим иногда становилось зерно, с кровью пополам. Маленькая деревушка на пять дворов была пустой, но отсюда явно убегали в спешке. Вон, даже горшок с недоеденной кашей на столе стоит…

— Мед! Я мед нашел! — радостный вопль разнесся, казалось, на сотню шагов. — Бочонок полный! Гуляем!

— Не разгуляешься особо, — хмыкнули воины. — Бочонок на сорок душ. Так, губы намочить… Давай его сюда!

— Я его нашел! — ревниво сказал воин. — Я от души пью, а потом вы.

Он сноровисто вскрыл долбленую из ствола колоду и приложился к стоялому меду, жадно черпая ладонями густой, духовитый напиток. По его довольной физиономии текли сладковатые хмельные капли, превратив усы и бороду в слипшиеся сосульки.

— Выпил? Отойди! — шуганули его товарищи. — Ты тут не один. По глотку на рыло! Чтобы каждому досталось!

Воины, толкаясь и бранясь, начали черпать мед ковшом, что нашелся тут же. Его, за ненадобностью, никто забирать не стал. Много ли нужно времени, чтобы точно такой же из липового чурбака вырезать? Досталось не всем, ведь бочонок был невелик, и гудящие, словно злой улей воины, расползлись по соседним домишкам, чтобы найти чего-нибудь съестного, и тогда уж точно ни с кем не делиться. Нашли на удивление много. И яму для зерна, и погреб с висящей в нем соленой рыбой, и даже пару оленьих окороков нашли, почти целых. Тонкие пласты мяса беглые хозяева только-только начали снимать ножом, а потому мяса на тех окороках было еще порядочно.

— Обойдутся! — воины резали оленину и жадно запихивали ее в рот. — Они тоже мед без нас выпили. Дадим, что после нас останется!

День клонился к закату, и воины решили дальше не идти. Многих мутило, резало живот, от дурной воды, не иначе. Лучше заночевать здесь. У костров было тихо. Не было обычных в таких случаях баек и старых сказок. Не было и рассказов про баб, и привычного в таких случаях трепа, что и у кого с этими бабами завлекательного происходило. Ничего сегодня не было из того, что происходит вечером у походного костра.

— Вульфи! Вульфи! — сосед по костру ткнул локтем счастливца, который нашел мед. — Ты чего хрипишь? Меда опился, сволочь жадная?

Вместо ответа воин завалился на бок, тяжело дыша. Он протяжно стонал и лапал живот, который горел огнем. Глаза его уже затянуло паволокой смерти, и говорить счастливец не мог. Он только хрипел.

— Эй! Ты чего? — в испуге заорал сосед. — Просыпайся, давай, демоны тебя задери!

Воин вдруг услышал, что тут хрипит не только Лео. Многих мучительно рвало, они стонали и проклинали проклятых вендов. Теперь даже самый тупой догадался, что здесь произошло. А тот десяток воинов, что остался на ногах, уже ничего не смог противопоставить множеству полуголых фигур с молочно-белой кожей и многообещающими улыбками. Длинные заточенные колья разили не хуже копий, а тем миланцам, что хрипели на земле, уже деловито отрезали головы. Вендам было недосуг ждать, когда они умрут сами. Им надоело сидеть в кустах. У них утром будет много работы. Безголовые тела нужно будет оттащить к реке, там, где проходит торный путь. Вперед вышел молодой широкоплечий парень с короткой бородкой и уверенным взглядом.

— Сколько?

— Тридцать семь, Вацлав Драгомирович.

— Головы на колья прямо поперек тропы ставьте, а тела в воду. И отпихните подальше. Пусть франки под Новгородом тоже порадуются.

* * *

— У меня сильный отряд пропал, — Клеф, герцог миланский, хмуро смотрел на своих собратьев. — Почти сорок воинов как корова языком…

— И у меня два десятка ушли и не вернулись, — герцог Турина поморщился. — И ведь даже еды не привез никто. С пустыми телегами возвращаются. Кого из кустов подранят, иного и вовсе убьют.

— Войны нет, братья, а людей теряем, — поморщился Ротари. — А что наш король скажет? Слышь, король? Что скажешь?

Дерзость герцога Ариоальд проглотил молча. Он и сам вчерашний герцог, а каждая сильная семья, захватившая себе домен, правила самовластно, поглядывая на решения из Павии свысока. Иногда королевские указы и вовсе игнорировали, потому как для того, чтобы диктовать владетельным герцогам свою волю, нужно было обладать достаточной для этого силой. А вот ее-то у короля Ариоальда как раз и не было. Он был сильнее каждого из них, но два-три могущественных рода могли втоптать его войско в пыль. Буйные правители Италии как-то лет десять и вовсе обходились без короля, и никто от этого не помер. Когда на них пошли войной франки, они выбрали своим правителем харизматичного и талантливого полководца Аутари. Он разбил врага, а потом его отравили, почти сразу же после победы. А нечего много о себе думать, понимаешь…

— Отряды, что пойдут за едой, усилить, — резко сказал Ариоальд. — Пусть с ними идет конница. Венды не будут разорять всю свою страну, только чтобы оставить нас без еды. Я в это просто не верю. Тут оставить две тысячи, а остальное войско дальше вести. Иначе мы тут с голоду передохнем.

— Да, — довольно заворчали герцоги. — Дело король говорит. Нам тут не один месяц сидеть. Надо крепость в осаду взять большим отрядом, а войско дальше двинуть.

— И кто тут останется? — хмуро спросил Ротари. — Кто тот счастливец, кому Солеград ворота откроет?

— Хм…, — задумались герцоги. Тут не верил никто и никому. Взять город и утаить добычу! Да такое тут каждый готов сделать. Было бы чего утаивать.

— Каждый герцог пусть по сотне оставит, — разрешил сомнения король. — Я же оставлю своего графа, он командовать будет.

— Да будет так! — решили герцоги. — Завтра и выходим.

* * *

Оллон, граф из Павии, остался под Солеградом, держать осаду. Еды у него было на два месяца, сам король из своих припасов отдал. Армия по пути харчеваться будет. Главные беды в осаде — это скука и дурная вода. И если со скукой хоть как-то можно справиться, занимая воинов бессмысленными на первый взгляд занятиями, то с дурной водой все было намного хуже. Загаженный лагерь очень быстро превращался в рассадник болезней, а кровавый понос убивал больше, чем честное железо. Эти места с точки зрения воды были сущим раем. Это ведь Альпы, а не южная Италия. Чистейшая речушка, что текла у самой крепости, была холодной до того, что ломило зубы. На каменистых перекатах баловала форель, в мгновение ока съедающая какого-нибудь жучка, неосмотрительно упавшего с соседней ветви. Умелые воины, жившие на южных предгорьях Альп, занялись рыбалкой. Этот промысел был знаком им с детства. Вечером у этих счастливцев кипела наваристая уха с крупой и душистыми травами, вызывая потоки слюны у остальных. Впрочем, эту рыбу можно было обмазать глиной и запечь в углях. Это было еще лучше. Что это? Река? Кто это орет у реки?

Оллон резко встал и быстро пошел туда же, куда и многие воины. Душераздирающий крик пробирал до самых костей. Да, крик шел от реки, а точнее, от тропки, что шла к тому месту, где обычно набирали воду. Оно было немного выше по течению, чем сам лагерь.

— Да что тут такое случилось? Дай дорогу! — граф растолкал воинов и подошел к воину из Павии, нога которого провалилась в землю по колено. Оллон знал его, и сейчас на нем лица не было. Воин был бледен, как полотно.

— Провалился вот, ваша милость, — словно извиняясь, сказали товарищи бедолаги.

— Так вытащите его, — с недоумением посмотрел на них Оллон.

— Пробовали, орет, — еще менее понятно ответили воины.

— Эй, чего случилось-то? — спросил граф у несчастного.

— Нога! Огнем горит! Словно зверь какой куснул и зубами держит, — с мукой в глазах ответил воин. — Как начинаю ногу назад тянуть, еще хуже становится.

— Раскопать! — скомандовал Оллон. — Посмотрим, что там.

Через четверть часа, когда ногу освободили, Оллона чуть не затошнило. Яма оказалась ловушкой, наступив на которую, воин проваливался вниз, раздирая голень острыми зубьями в длинные лоскуты. Какая-то сволочь вкопала в землю деревянный обруч с обращенными внутрь шипами. И вкопала прямо на той тропе, по которой шли за водой.

— Не жилец, — мрачно сказал кто-то сзади. — Поганая смерть. Антонов огонь убьет.

— Можно ногу отрубить, — возразили ему. — Лекаря бы ему.

— Лекарь с королем ушел, — возразили в ответ.

— Рану замотайте покрепче, — граф с содроганием смотрел на прорезанную до самых костей голень, из которой ручьем хлестала кровь. — И молитесь за него. Бог даст, выживет. А не даст, так что же теперь… Все под ним ходим.

— Ваша милость, — обратился к графу сотник из Брешии. — Тут наших, которых схоронили вчера, выкопал кто-то.

— Зачем? — раскрыл рот Оллон.

— Не знаю, — мрачно ответил могучий сотник и бородой до пупа. — Но головы им отрезали. Не иначе колдовство злое, ваша милость. Воины волнуются. Как бы бунт не вышел. Воины говорят, что с колдунами биться не станут, лучше домой уйдут. Они колдовства очень опасаются.

* * *

Огромный лагерь франков лениво раскинулся перед воротами Новгорода, надежно закрывая выход из города. Князь вендов на переговоры идти не хотел, а франки не хотели идти на приступ. Не бывает таких лестниц, по которым на такую верхотуру забраться можно. Да и не мастаки франки на стены лазить, положа руку на сердце. Дагоберт сидел, обхватив голову руками. С едой было плохо. Тут ее не было почти совсем, а обозы из Франкии еще не пришли. Воины ловили рыбу и пытались бить зверя, который поблизости почти не водился. Приходилось уходить дальше в леса, туда, где еще мало было людей. Там воины загоняли оленей и зубров, забивая на мясо целые стада. Частенько из лесной чащи летели дротики и стрелы, но это никого не останавливало. А вот то, что произошло потом, все сильно изменило.

— Ваше величество! — граф Сихарий вошел в палатку короля. — Венды на том берегу какие-то мешки в лодки грузят. Что-то хотят в город перевезти. Не иначе, еду.

Дагоберт жил по-простому. Огромный шатер достался ему еще отца, и он видел много походов. Мебель тут была самая незамысловатая. Ее и мебелью назвать было нельзя. Кое-как сколотили из досок стол и лавки. А в закутке, за занавеской, стояла простая кушетка, на которой король спал, постелив на жесткое дерево несколько плащей попроще. Да и ел Дагоберт почти то же самое, что и воины, делая это напоказ. Никаких излишеств в походе он себе не позволял. Только волосы его, густой рыжеватой волной спускающиеся до самого пояса, верный слуга расчесывал ежедневно, с трепетом касаясь их. Волосы членов царственного рода были священны.

— Плохо, — поморщился король.

Они уже пробовали подплыть на плотах со стороны реки, но их расстреляли с башен совершенно издевательским образом. Воины, которые видели, как лопающиеся от сытости горожане с довольным видом прогуливаются по стенам и показывают им голые задницы, медленно зверели. Но им ничего не оставалось делать, только ждать и думать, как перекрыть поставки еды. Без этого город с тысячами обывателей очень скоро начнет умирать от голода. И сегодня вот опять везут съестное. Но это оказалась совсем не еда…

— Святой Мартин, помилуй нас! — вопль раздался с ближнего к крепости конца лагеря.

— В бога… душу… мать! Разрази меня гром!

— Проклятье! — крики раздавались все ближе, и они сопровождались какими-то глухими ударами.

— Пойди, посмотри! — кивнул Дагоберт слуге и тот понятливо кивнул, выскочив наружу. Он вернулся совсем скоро. Глухие удары и вопли только усиливались.

— Там! — тыкал рукой слуга. — Там! Венды!

— Да что венды? — начал злиться король.

— Там венды головами со стен бросаются, ваше величество! — прошлепал белыми от ужаса губами слуга.

— Как бросаются? Какими еще головами? — выпучил глаза король.

— Со стен бросаются. Камнемет у них…, — путано пояснил слуга. — А головы это воинов наших, государь. У них ведь затылки бритые, бороды и хвосты на макушках. Их ни с кем не перепутать. Не иначе, герцога Бобона воины, больше-то и некому.

— Почему Бобона? — нахмурился король.

— Так его голова первой прилетела, ваше величество, — боязливо ответил слуга. — У него шрам на щеке приметный, на звезду похож, я его сразу узнал. А если бы шрама не было, не узнал бы. Она, голова, то есть, в лепешку вся… Страх-то какой! Не привели господи!

— Герцогов позови, — сжал скулы король. — Скажи, я их к закату на совет жду.

— Там вот еще что, ваше величество…, — все так же несмело сказал слуга. — Тела по реке плывут, много… Каждый день плывут. От самых гор, где лангобарды стоят. Их это тела, по одеже видно, и они тоже без голов все. Воины злятся, государь. Говорят, неправильная это какая-то война. Ни битвы славной, ни добычи, ни баб, ни даже еды. Опасаюсь я, как бы до бунта дело не дошло.

— Ничего, я найду, чем их занять, — криво усмехнулся Дагоберт. — Хотите битвы, ну так будет вам битва. И что-то мне кажется, что это мы сами в осаде сидим, а вовсе не венды. И теперь понятно, почему это со мной князек Само встречаться не хочет. Его в городе просто нет. И вот еще что, ромея того ко мне приведи. Скажи ему, что пора жалование отрабатывать.

Дагоберт раздраженно ходил по своему шатру, а его губы шевелились. Он любил иногда поговорить сам с собой, изрядно пугая прислугу этой своей привычкой. Он шептал.

— Виллебад, продажная тварь! Где же тебя носит? И тебя, и все бургундское войско!

Глава 35

Две недели спустя. Июнь 631 года. Баварская граница. Земли дулебов

Староста Любим вел по лесу полторы сотни мужиков. Народ подобрался к таким делам привычный. По лесу все ходили тихо, да так, что даже тонкая веточка под ногой, обутой в кожаный поршень, не хрустнет. Тут шуметь понапрасну нельзя. Спугнешь ненароком, и выскочит из кустов сердитый лесной хозяин, махнет походя когтистой лапой, и все! Отбегался охотник. От медведя даже на коне непросто бывает уйти. Потому по лесу в опаской надо ходить. Волки могут обложить, или свинья с выводком попадется. Они, свиньи, когда с выводком, злющие, просто спасу нет. Народ собрался в роте все больше зрелый, семейный, от двадцати до тридцати весен. Все крепкие, все с копьем и луком сызмальства. Ну, и с топором, как без этого. Голова у всех на месте, чай, жены и дети дома ждут.

После того разговора с князем руку Любима осмотрел княжий лекарь. Ничего толком не сказал, только нос свой ромейский поморщил. Дал вонючую растирку какую-то, велел руку разминать и прокаленный песок в холщовом мешке прикладывать. И вот весь чудо! Пальцы на левой руке, что у Любима еще полгода назад почти не гнулись, теперь-таки понемногу гнуться начали. А еще они раньше прикосновений не чуяли. Хоть иглой их коли. Необычно так. Мизинец, безымянный и половина среднего. Полпальца чует, а полпальца нет. Колдовство какое-то! Но теперь по руке словно горячие муравьи ползали, и кусали ее. Любим той боли до слез радовался. Ни щит, ни нож он той рукой в полную силу держать пока не мог, но надежда после слов князя появилась. И не надежда даже, а вера, жаркая неистовая вера.

Их участок у самой границы был, и дозорная башня отсемафорила недавно, что большой обоз идет. И вроде просто все, и понятно, и все равно чудом каким-то кажется. Отряд Любима залег в кустах вдоль дороги. Тут другого пути к Новгороду и не было. Все боковые тропы на полсотни миль завалены были так, что даже рысь не проберется, не то, что обоз из Бургундии. Любим сам эти пути и завалил деревьями, плотно уложенными крест-накрест. Через пару лет там пойдет молодая поросль, оплетет своими побегами упавшие стволы, и тогда уж совсем никакой возможности пройти не будет. Проще новую дорогу прорубить. А в лесу оно ой как непросто.

Лежали в засаде тихо, даже не чесался никто, и не сопел. За такое вмиг от десятника огрести можно. Засада, она тишину любит. А уж словенский народ, столетиями воевавший в лесах, болотах и скалах, в засадах толк знал. Он, собственно, только так от сильных врагов и спасался. Можно было пройти мимо спрятавшегося в траве воина и увидеть, только наступив на него. Лесной житель мог так долгими часами лежать.

Обоз охраняла полная сотня. Плохо! — поморщился Любим. Не дураки франки, поняли, как тут воюют. Ну, ничего, сотня так сотня. И по сигналу ротного впереди и сзади упали рослые деревья, перекрывая путь намертво. Засвистели стрелы и дротики, повалились на лесную травку первые убитые франки. Но паники у них не было. Мигом перебросили щиты на руку и встали плотным кольцом, выставив вперед копья. Обозные мужики повалились на землю, закрыв головы руками. Им пропадать ни за грош не хотелось вовсе. Он люди не воинские.

Франки, уловив, откуда сыплются стрелы, двинулись вперед. Полная сотня германцев — большая сила, лесовикам не по зубам они. Любим свистнул и начал отступать, а с ним и его воины, постреливая для порядка.

Франки, разъяренные нападением, пустились догонять, благо за кустами лес был сосновый, широкий и светлый. От дерева до дерева — десяток локтей, а иногда и больше. Потому-то франки и сунулись за ними. На полсотни шагов вперед в том лесу все видать. Была бы чаща еловая — нипочем бы франки не пошли туда. Это же смерть верная. Два десятка их осталось у телег, а остальные двинулись за проклятыми вендами, которых и было-то десятка три, вооруженных одними лишь копьями. Франкам в строю такой враг не соперник.

— На! — молодой парень из соседней с Любимом веси азартно выстрелил из лука, и попал удачно, прямо в живот. Франк открылся ненадолго, и теперь вот поплатился за это. Рана в брюхо, да еще и от стрелы, что наконечником в падаль сунули, всегда огневицей заканчивается. Долго от такой раны помирают, плохая это смерть, тяжелая.

— Не балуй, Хлад, — рыкнул Любим. — Ты сюда не с девками на Ярилу поваляться пришел. Стрельнул, и беги.

— Да ладно! — озорно блеснул зубами парень. — Я же попал. О-ох…

Хлад осел на землю с замершей на лице улыбкой. Его голову чуть не надвое развалил топор, брошенный здоровенным рыжим детиной с двадцати шагов. Близко, совсем близко подошли франки! Любим запетлял, как заяц, укрываясь за деревьями, и правильно сделал. Совсем рядом в рыхлую хвою воткнулся железным острием франкский дротик — ангон, и он припустил со всех ног. Рыжий франк наклонился на бегу и, вытащив топор из рассеченной головы убитого, с ревом погнался за бывшим десятником. Да только где ему! За спиной у воина щит, и пояс воинский с тяжелым ножом. Не догнать ему голого по пояс словена в лесной чащобе. Нипочем не догнать!

А тем временем два десятка франков, оставшихся у обоза, уже добивала основная сила Любимовой роты. Воинов и обозных дорезали и оттащили в сторонку, а телеги повернули назад. Тут потайная тропа была, в объезд завала, тщательно укрытая от чужих глаз воткнутыми в землю кустами. А зерно еще пригодится. Они его в лес родичам отвезут, что на дальних заимках прячутся.

Любим оторвался на сотню шагов. Он бежал легко, быстро, едва касаясь земли носками. Он держал путь прямо к сторожевой башне. Они укроются там, где франки их не возьмут, и потом вернутся назад. Ведь остатки сотни и дальше пойдут по лесу, чтобы попасть обратно к своим. Они не должны уйти отсюда, и тогда богиня Морана получит обильную жертву. Нет для нее жертвы желаннее, чем кровь врага. Сам Большой боярин Горан, который командовал всеми малыми отрядами, доволен будет. Надо только на следующую башню весть переслать. Пусть тоже дорогих гостей ждут, вдруг франки решат на Новгород пойти.

В то же самое время. Юг Словении

Сизый утренний туман сдуло резким порывом ветра. По утрам было еще прохладно, но приближающееся лето уже вовсю вступало в свои законные права. Топкая грязь давно засохла, и земля хорошо держала конское копыто. Авары, привычные к седлу куда больше, чем к твердой земле, ехали, слегка покачиваясь в такт коню, и трепали языком почем зря. А что еще делать, когда ты в пути уже которую неделю. Каждый воин вел с собой заводного коня, а воин побогаче — и двух. Не пройти длинный путь с одним лишь четвероногим другом. Сколько их сбивало копыто и шло под нож только потому, что не могло продолжать путь. Целый табун коней гнали за собой всадники в своих походах, иначе нипочем не дойти до врага.

Воины были одеты тепло, утренние холода еще пробирали до костей. Тут, в горах лето наступало поздно. Высокие колпаки из войлока, шерстяные рубахи, штаны и ноговицы, длинные брючины, прикрепленные к поясу завязками. А еще мягкие сапоги, подбитые снизу толстой кожей. Богатые воины ехали в расшитых кафтанах из шелка, запахнутых влево. Чоха, так называлась эта одежда. У воинов попроще и одежда была не так нарядна, без райских птиц и львов, вытканных искусными мастерицами из ромейских земель. Нет теперь богатой дани из Константинополя, а в Бургундии так делать не умели, они сами покупали такие ткани у ромеев. Потому и дороги такие чохи были, не по карману простым пастухам.

Из оружия каждый воин вез лук и два колчана стрел. Каждый имел длинный нож на поясе и булаву, притороченную к седлу. Знатные авары везли с собой доспех из пластин, шлем, который тоже из пластин был собран, и длинный меч с копьем. Но таких воинов немного было. Чуть больше сотни. И почти все они — ханская родня и нукеры, опять же родня его из младших семей. Тяжелая аварская конница — страшная сила, которой до этого противостоять могли лишь ромейские клибанарии, готы и лангобарды. Те тоже на коне бились отменно. В Испании еще жили остатки алан, почти растворившихся среди местных горцев. Те и вовсе лучшие из лучших тяжелые всадники были, закованные в железо до самых глаз.

Хан Октар вел свое войско кружным путем. Он не дурак, и лезть через леса точно не будет. Князь Само подготовит франкам горячую встречу, хан знал это совершенно точно. Октар дожил до почтенных лет потому, что всегда оценивал своих противников трезво, особенно тех, кто уже как-то раз принес беду в его племя. Авары шли по северным предгорьям Альп, сначала через земли алеманнов, потом через южную Баварию. Добыча была богатой, ведь в Алеманнии никто не ждал удара в спину. Множество мужей оттуда ушло в поход на восток. Двухтысячный отряд вез припасы и добычу на телегах, взятых у германцев, и это изрядно задерживало ход войска. Впрочем, а разве не за добычей они пришли? За телегами брели босоногие бабы, из тех, что были самыми пригожими. Их разбирали на вечерней стоянке, и уж тогда им приходилось туго. И пять, и десять воинов могло подарить каждой из них свою грубую ласку, превратив за пару недель пути дородных красавиц в бледные тени с потухшими глазами. Многие из них отказывались есть и, теряя силы, не выдерживали длинный путь. Их добивали без всякой жалости. Ведь впереди будет много других баб взамен этих.

Баварские земли авары прошли, как горячий нож через кусок масла. Здешнее войско тоже ушло в поход, а ополчение с копьями — не соперник для конного лучника. Воины убили мужчин и познали их женщин. Может, им хоть теперь повезет, и они родят настоящих воинов вместо увальней, что лежали вокруг своих селений, утыканные стрелами. Впереди были земли ненавистного князька Само, до них осталось совсем немного. А ведь хан Октар немало повоевал там в свое время, и он хорошо помнил пути в родные степи. Там множество дорог, все их не перекрыть. В предгорьях много пустошей, там не сделать засек и не устроить засад. Да и реки тут больше похожи на ручьи, пусть холодные, но мелкие. Всадники не застудят своих коней.

— Что это за дым? — хан Октар ткнул плетью туда, где над лесом поднимались черные вязкие клубы. — Посмотри!

Нукеры, ехавшие рядом, тронули пятками коней и вырвались вперед, туда, где в двух милях от этого места густо коптил какой-то огромный костер. Они вернулись вскоре, и выглядели весьма удивленными.

— Мой хан, — начал старший из них, племянник младшей жены. — Там словене сложили большой костер. Два десятка бочек со смолой. Поставили в горку и подожгли. Это смола так коптит.

— А зачем они их поставили? — удивился хан.

— Не знаю, — развел руками нукер. — Не согреться у такого костра, и еды не приготовить. И смолой воняет так, что просто мочи нет.

— Кажется, я знаю, зачем они это сделали, — помрачнел хан, снова ткнув вперед плетью. Туда, где поднялся еще один столб черного дыма, а за ним еще один. — Ждут нас. Передай сотникам, пусть добычу, что получше, по сумкам распихают. Остальное тут бросим. Налегке пойдем, а если боги будут благосклонны к нам, вернемся и заберем.

— А рабы? — спросил огорченный нукер. Ответ он прочитал в тяжелом, словно свинец, взгляде своего хана. Нукер склонил голову и поскакал прочь. Он в точности донесет до глав родов приказ своего вождя.

В то же самое время. Новгород

Стоян, который командовал обороной Новгорода, до боли в глазах вглядывался в суету, что уже не первый день будоражила лагерь франков. Посеченный в битвах юшман обтягивал могучую, почти квадратную фигуру, словно мокрая рубаха. Боярин в задумчивости потер выскобленный дочиста подбородок и закусил длинный ус. Такая вот у него привычка была, ус кусать, когда думал. В лагере творилось что-то, совсем не похожее на осаду. И это что-то ему совсем не нравилось.

Приказ забросать франков головами их кельнских собратьев вызвал бурю эмоций в городе. Уж больно жутко! Сам епископ Григорий поначалу свое неудовольствие высказал, но потом, подумав, благословил. Коли для победы надо, значит это дело достойное. Воины его за это сильно зауважали. А то раньше смеялись только, когда он про смирение говорил. Ну, спрашивается, где воин, и где смирение? А уж когда он прошел вдоль стены и заявил, что бог повелел за каждую душу душу врага взять, а за каждый глаз — глаз в ответ, так многие и призадумались. Так ли уж плохо христианство это? А потом святой епископ договорился до того, что грех убийства врага на поле боя и не грех совсем, так как многие невинные жизни спасает, и это вовсе все на свои места поставило. Это как раз язычнику было совершенно понятно. Точнее, тем пяти сотням второй тагмы, что защищали город. По мнению князя, здесь больше и не нужно было.

— Что-то затевают, боярин, — сотник Милан встал рядом. — Не на приступ ли пойдут часом? Думали напугать их, а только разозлили.

— Пусть идут, — равнодушно кивнул Стоян. — Быстрее лоб себе разобьют.

Сотник оказался прав, и уже на следующее утро, прячась в рассветном тумане, франки покатили к городу какую-то телегу под крышей. Обычно так везли таран, называемый черепахой. Собственно, это он самый и оказался. Простейшее устройство, которое было почти одинаковым во все времена и во всех армиях мира.

— Это откуда же у франков ромейские черепахи? — раскрыл рот сотник. — Нам про них боярин Деметрий на занятиях рассказывал.

— И мне вот тоже интересно! — зло ответит Стоян и скомандовал. — Воротные башни, заряд пять фунтов, дистанция двести локтей! Стрелять по готовности! Остальным башням приготовиться и бить на ста пятидесяти локтях! На отметки смотрим!

— Ближе… Ближе… Ближе…, — повторял про себя Стоян. Впрочем, он делал это напрасно. Цели были пристреляны, и расчеты сами знали, когда им нужно бить.

— Мимо! — разочарованно воскликнул Стоян. Первый камень ударил в двух шагах перед тараном, и просто зарылся в землю.

— Вот так-то лучше, — с удовлетворением сказал он, когда второй камень из баллисты выбил облако щепы из кровли и поток затейливой ругани сидящих под крышей франков.

— Смотри-ка, командир! — крикнул сотник, и ткнул рукой вдаль. — Еще один таран! И еще! И еще!

Со стороны лагеря, прикрываясь плетеными щитами, шли франки с вязанками хвороста. Будут забрасывать ров, это было очевидно.

— Лучники! — заревел Стоян. — Дистанция тридцать шагов! Бить срезнями!

Стрелы полетели тучей, раня и убивая лишь немногих. Франки работали в паре. Один нес щит в рост человека, а второй вязанку хвороста или мешок с землей. Тысячи людей, которые двигались, словно муравьи, забросают ров у ворот меньше, чем за пару часов.

Очередной камень из баллисты ударил метко, проломив кровлю тарана, из-под которой раздались крики и стоны. Следующий камень разбил опору, и франки суетливо прыснули из-за ставшего таким ненадежным укрытия. Впрочем, таранов было еще три, и один из них все-таки доехал до ворот, лишь немного поврежденный ударом. А еще один повернул назад, в лагерь.

— Камни! Смола! Кипяток! — ревел Стоян. — Чего спим, в такую вас мать?

— Качай! — раздалась команда под крышей, и в ворота содрогнулись от сильного удара. — Хха! Хха! Хха!

— Так и разобьют ворота, командир, — вопросительно посмотрел на Стояна сотник. — А нас тут пять сотен всего.

Укрытая мокрыми кожами черепаха защищала франков и от смолы, и от потоков кипятка. А камни, сброшенные сверху, просто скатывались вниз. Таран был построен на удивление надежно.

Бум! Бум! Бум! Бум! Бум!

Таран работал без остановки уже насколько часов, и уставшие воины сменялись свежими. Множество их гибло на подходе, сраженные камнями и стрелами. То и дело выстрел баллисты бросал какого-нибудь франка наземь, словно изломанную куклу, но их было много, а они все равно шли. Франки презирали трусов.

Из-под крыши черепахи раздались удары топоров. Видно, таран проломил, наконец, крепкое дерево ворот, и теперь франки расширяли дыру. Впрочем, им пришлось пожалеть об этом. В пролом ворот густо полетели стрелы.

— Бей сильнее! — заорали снизу.

— Конец воротам! — неверяще сказал сотник. — А говорили, франки не умеют города брать. Ты только посмотри!

— Значит, научились, — хмуро сказал Стоян. — Работаем, как князь говорил. План Б.

Внизу ощутимо захрустели доски ворот, а франки стояли в двух сотнях шагов и ждали приказа. Они не хотели ловить случайные стрелы, но ворваться в город, по крышу набитый серебром и золотом, тут мечтал каждый. Они были наслышаны про богатства Новгорода.

— А-а-а-а!!! — франки восторженно заорали, потрясая оружием.

Дерево ворот все-таки не выдержало ударов тараном. Смешной носатый ромей, над которым потешались в лагере, все-таки не зря ел свой хлеб. Франки, укрывшись щитами, пошли вперед. И даже камни, которые сбивали с ног их товарищей, не могли остановить эту волну. Ведь впереди воинов ждала богатая добыча, вино, еда и бабы. Именно в такой последовательности.

Глава 36

Проход в разбитых тараном воротах франки расширили топорами, а потом сбросили тяжеленный запорный брус, распахнув изуродованные створки. Словене били их копьями и стрелами, но все уже было предрешено. Это рубеж защитникам города не удержать, и они отступят, а воинам короля Дагоберта придется познакомиться с новшеством, которого этот мир еще не видел. А если и видел когда-то, то прочно забыл. Новшество это называлось захаб. Длинный каменный коридор шириной в двадцать шагов начинался у главных ворот, поворачивал налево и упирался еще в одни ворота, не менее крепкие, чем первые. Только разбить их теперь не получится, потому что смерть будет лететь уже с двух сторон, превращая каменный мешок в кладбище.

Захаб был сложен за лето и осень, как раз тогда, когда после Большого Торга в Новгород перестали пускать купцов из Галлии. Среди этих купцов каждый второй шпионил для короля Дагоберта, и с этим нужно было просто смириться. Сам торг находился в достаточном отдалении, а в Белый город посторонним ходу не было. Слухи, конечно, неслись, но понять, что это такое, никто из многочисленных лазутчиков так и не смог. На это и был весь расчет.

План Б, скрупулезно разработанный князем и командующим Деметрием, сработал. Франки с ревом вломились в каменный мешок, предвкушая резню и грабеж, но не тут-то было. Около тысячи человек набились в узкий рукав захаба, потрясая оружием, после чего на городских воротах с грохотом упала вниз железная решетка, прибивая острыми зубьями к земле тех, кому не посчастливилось попасть внутрь. Или наоборот, все счастливцы остались снаружи, и теперь с ужасом смотрели на своих собратьев, попавших в подлую западню.

Со стен на франков обрушился ливень стрел. Мечущиеся в ужасе люди сбивали друг друга с ног, и топтали своих же товарищей. Щиты больше не могли никого спасти, ведь стрелы били со всех сторон, деловито, аккуратно и точно. Так, словно словенские воины делали какую-то работу, скучную, но нужную. А гибнущие франки ничего не могли им сделать в ответ. Это было форменное избиение, почти что казнь. Не прошло и получаса, как пространство между ворот оказалось по пояс завалено мертвыми телами и стонущими ранеными, а княжеские воины в немалом изумлении смотрели на дело рук своих. Они себе такого и представить не могли.

— Куда же мы их всех денем, боярин? — выразил общую мысль сотник Милан, а Стоян растерянно посмотрел на него в ответ. Об этом в плане князя ничего сказано не было.

— Может, все-таки перемирие объявим? — почесал он голову. — Вдруг заберут своих-то? Клятву на мече дадим, что стрелять не станем.

* * *

— Мертвых забирать не будем, — решительно сказал Дагоберт, лихорадочно поблескивая воспаленными глазами. С того штурма прошло уже два дня, и он не спал ни минуты, проводя время в одиночестве. К нему и не пускали никого. Король беспробудно пил и бил морды слугам. И вот теперь он немного пришел в себя.

— Пусть у них там моровая язва начнется.

После такого удара король словно постарел лет на десять. Молодой, пышущий здоровьем мужчина осунулся, а около углов рта залегли горькие складки. Он крепился изо всех сил, кожей ощущая недобрые взгляды своих воинов. Король у франков — это вождь. А если он потерял воинскую удачу, значит, неугоден такой вождь старым богам. Так думали многие, даже те, кто регулярно ходил в церковь. Это было впитано с молоком матери, и лишь столетия веры в божественность власти длинноволосых королей еще удерживали воинов от бунта.

— Нас на копья взденут, ваше величество, — выразил общее мнение герцог Вандалмар, а остальные поддержали его согласным гулом. — Надо договариваться с вендами. Не годится добрых воинов собакам и воронам оставлять, словно падаль. Не по-людски это, они храбро бились.

— Хорошо, — с каменным лицом ответил Дагоберт. — Вот ты туда и поедешь. Сихарий уже один раз с ними поговорил, едва жив остался.

— И поеду, — глядя ему прямо в глаза, ответил герцог. — Воин воина всегда поймет.

— Что у нас с едой? — спросил вдруг Дагоберт, уходя от внезапно ставшей неприятной темы.

— Плохо, — коротко ответил другой герцог, Хайра, высокий и худой на вид. Но вид его был обманчив, герцог был искусным бойцом. Герцогство Дентелен, что было на севере Франкии, давало только таких воинов, суровых и не избалованных щедрым южным солнцем. — Венды на наши обозы нападают. Чтобы зерно сюда провезти, по четыре сотни воинов в сопровождение даем. Да и то людей теряем много. Они нас из засад, словно оленей бьют, а потом в башнях своих прячутся. А мы, король, и знать не знаем, что с этими башнями делать. То ли сидеть около них, пока они там от голода не сдохнут, то ли зерно в лагерь везти. Так мы это… зерно везем, потому что вперед них с голоду сдохнем. Уж больно у них там рожи сытые.

— В округе еще хуже, — хмуро поддержал его Арнеберт, герцог Бордо. — Воины несколько раз бочонки с отравленным медом находили. Но хвала святому Мартину, пили сами, и не делились ни с кем. Два десятка потеряли всего.

— У меня несколько человек от Антонова огня сгорели, — хмуро продолжил Хайра. — Ноги в какую-то ловушку попадают, а пока вынем, ниже колена вместо мяса клочья кровавые висят. Дрянная смерть, мой король.

— У меня воина граблями убило, — хмуро сказал Вандалмар.

— Да неужто граблями? — удивились все. — Как это так?

— А так, — пояснил тот. — Открываешь ты в избе дверь, а на тебя грабли летят и к ним чурбак привязанный, для тяжести. Грабли острые и в дерьме конском измазаны. Ходит такой человек несколько дней, а потом его ломать начинает. Того воина дугой выгнуло так, что он хребет себе сломал[21]. А стонал так, что аж зубы выкрошились все. Колдовство это злое, почтенные! Всеми святыми клянусь, колдовство!

— Уходить отсюда надо, — хмуро сказал кто-то. — Не будет удачи, если колдовство…

— Никуда мы отсюда не уйдем! — резко оборвал его Дагоберт. — Мы не трусы. Город почти взяли, нас хитростью остановили. Я от лазутчиков сведения получил. Тут пять сотен всего стоит.

— Пять сотен? — задумались герцоги. — Это и немного вроде. Нас-то куда больше, да и подкрепление подошло.

— Пять тысяч тут оставим, — отчеканил Дагоберт. — А остальное войско дальше пойдет. Нечего здесь сидеть. Только лишняя дурь в голове бродить начинает. Ты, Хродоберт, войско поведешь. Возьмешь своих Алеманнов и отряды франков из южной Нейстрии. Разори эту землю дотла! Руби сады, топчи поля, уводи скот, где только встретишь. Увидишь деревню — сожги! Увидишь венда — убей! Не гоняйся за князьком Само, иди на юг. Там сыщешь лангобардов и Октара с его всадниками. Веди их сюда. Чтобы к дню Усекновения головы Иоанна Предтечи[22] вы все здесь были! И найдите, наконец, эту сволочь Виллибада. Он должен был войско из Бургундии привести, а от него ни слуху, ни духу.

— А что будет в день святого Иоанна, государь? — почтительно спросили герцоги. Неистовая вера, которая горела в глазах короля, зажгла и в них яростное пламя.

— Мы, наконец, возьмем этот проклятый город! — твердо ответил Дагоберт.

Начало июня 631 года. Запад Нейстрии

Юдикаэль, король Думнонии, вел своих воинов на земли франков. Кан — вот ближайшее графство, которое так любили грабить бретонцы. Небольшой клочок земли, омываемый океаном, до сих пор принадлежал бриттам, беглецам из-за Ла-Манша. Римляне называли его когда-то Арморика, но теперь он стал Бретанью, в честь новых хозяев. Они приплыли сюда, спасаясь от саксов, которые выдавили их предков в бесплодные пустоши Корнуолла и в горы Уэльса. Тут еще помнили язык кельтов, старинных хозяев Галлии, здесь сохранили своих богов и верность друидам. Хотя… далеко не все. Король Юдикаэль и вся знать были ревностными христианами. Впрочем, это не мешало им с упоением грабить соседние земли, когда подворачивалась такая возможность. Это было любимое занятие бретонцев последние лет сто, и никакие короли франков не могли им в этом помешать. Кельты просто уходили в свои леса и болота, и выковырнуть их оттуда не было никакой возможности. Небольшие хутора, разбросанные по всей Бретани, были так многочисленны, что истребить этот народ не удалось ни великому Хлодвигу, ни обоим Хлотарям, державшим в кулаке всю Галлию. Напротив, бретоны, разбитые франками, клялись Меровингам в вечной верности, давали заложников, а потом снова грабили их земли, как будто ничего этого и не было никогда. У бретонов была короткая память, они очень быстро забывали свои поражения.

Жадная саранча войска шла от границ Думнонии до Кана десять дней. Дым пожарищ и плач женщин — вот верные знаки войны, и на западе Нейстрии этих знаков было теперь предостаточно. По дороге встретилась парочка богатых вилл, которые добрый христианин Юдикаэль[23] разорил, не моргнув глазом. Он не велел трогать монастыри, но кто бы его послушал, ведь большая часть его армии поклонялась богу смерти Анку и фее Дахут. Кельтам плевать на угрозы христианских попов.

Снова погнали в Думнонию стада коров и овец, а в окрестностях Кана очень скоро не осталось ни зернышка. В том числе и потому, что пару недель назад сюда подошли драккары конунга Эйнара. Он тоже, как и король Юдикаэль, взял серьезный контракт. Они вместе будут опустошать западную Нейстрию, не переходя Луару. Там уже были земли Бургундии и Аквитании, а их трогать было не велено.

В то же самое время. Окрестности Брешии. Королевство лангобардов

Четыре тысячи голых по пояс словен шли быстрым шагом, споря в скорости с конями, на которых скакал герцог Виттерих и его сотня знатных воинов. Две тысячи были наняты за соль в Семи племенах, а еще столько же Виттерих набрал в Истрии. Причем нанял он и тех, кого еще недавно сам хотел извести под корень, справедливо рассудив, что это он сделать еще успеет, а польза от этих упрямцев может быть немалая. Если силушки дурной у словенских родов много, так почему бы не повоевать сначала. Глядишь, самые буйные и сложат головы свои, принеся при этом пользу обществу. Еще несколько больших отрядов из охочих хорватов и вовсе пошли бесплатно, опустошая окрестности Тридентума, Милана и Бергамо, словно саранча. Герцог Фриульский Гразульф беспрепятственно пропустил их всех через свои земли и даже едой снабдил, от греха подальше. Тесно было в северной Италии, рядом все. Крошечные столицы микроскопических, но очень гордых герцогств, находились друг от друга в двух, иногда в трех днях пути пешей армии, а каждое из этих государств было способно выставить не больше двух тысяч бойцов из германских родов.

Земли, где половина мужчин ушла воевать за Альпы, вздрогнули в ужасе. Свирепое войско разоряло все на своем пути, не щадя ни церквей божьих, ни хуторов, ни мелких городков, лишенных стен. Во все стороны поскакали гонцы, чтобы предупредить горожан и жителей деревень, что идет войско вендов, о которых здесь позабыли еще лет двадцать назад. Они тогда до этих мест с аварским войском доходили. Только-только зажили раны на земле Италии, только-только лангобарды перестали убивать римлян, как бессловесный скот и толпами продавать в рабство в Бургундию. Только-только стала налаживаться жизнь, как вновь все рухнуло. Дым пожарищ был виден за многие мили, а горожане герцогств Ченедо, Тревизо, Верона, Мантуя и Пьяченцо со страхом смотрели за горизонт. Их губы шептали молитвы одну за другой. Король ушел в поход, а с ним, соблазненные обещанием неслыханной добычи, ушли почти все герцоги Севера и вся военная знать. Объединить оставшихся было некому, и им пришлось встретиться один на один с армией, которая опустошала эти земли. За Альпы поскакали гонцы, чтобы вернуть правителей Италии, забывших о своем долге. Ведь их святая обязанность — защитить своих подданных, а уже потом грабить соседей.

— Лазутчика поймали, ваша светлость! — воины подтолкнули к Виттериху изрядно помятого паренька из свободных германцев.

Тот смотрел гордо и смело, насколько это вообще можно было сделать с подбитым глазом, наливающимся густой синевой. Он уже все для себя решил, он не опозорит себя трусостью, и умрет достойно, как настоящий мужчина. Напротив него сидел на коновязи молодой воин с мужественным, обветренным лицом. Он смотрел на паренька так спокойно и уверенно, что у того сердце ушло в пятки. Этот воин привык отдавать приказы и не привык, чтобыих нарушали.

— Ты, что ли, лазутчик? — с любопытством спросил у него Виттерих, который с аппетитом глодал куриную ногу. Герцог был одет в измаранную рубаху из тонкого шелка, под которой лениво перекатывались упругие мышцы, а на грудь его из-за пазухи вывалился массивный золотой крест с камнями. Парнишка, хоть и боялся этого человека до ужаса, не мог оторвать от креста глаз. На расстоянии вытянутой руки перед ним висело немыслимое богатство. У его отца хутор меньше стоил. Герцог повернул голову в сторону и ткнул туда пальцем с обкусанным до мяса ногтем.

— Ты! Никуда не уходи! — там его ждала симпатичная, но довольно бледная бабенка, из-за плеча которой выглядывал не менее бледный муж. Женщина таким образом выбрала из двух зол меньшее. Лучше познакомиться поближе с герцогом, чем с его воинами. Тем более, когда герцог был так хорош собой.

— Можешь зарубить меня, я тебе все равно ничего не скажу, — гордо поднял голову парень.

— Да не буду я тебя рубить, — лениво сказал Виттерих, и впился в того ледяным взглядом. — Была бы охота! Велю пятки тебе подпалить, а потом прикажу своим парням медленно тебя на куски порезать. Поверь, ты мне расскажешь даже то, что уже давно забыл и даже то, чего никогда не знал. Ах да, это ведь еще не все! Потом с тебя сдерут кожу и посыплют солью. Ты будешь плакать, звать маму и гадить себе под ноги, но будет уже поздно. Снятая шкура еще ни у кого назад не приросла. Так что, паренек, ты хочешь умереть легко или подохнешь в собственном дерьме, охрипнув от крика? В такой смерти нет чести, малыш.

— Хочу умереть легко, — побледнел тот и невольно проглотил набежавшую слюну. Мальчишка был лет шестнадцати, и ему не верилось, что едва начавшаяся жизнь может закончиться так бесславно.

— Я почему-то так и подумал, — с удовлетворением сказал Виттерих, который доел куриную ногу и запустил обглоданную кость в сторону крутившейся неподалеку собаки. Пес схватил кость и скрылся в ближайшей подворотне, тут у него было слишком много конкурентов. Сиятельный герцог вытер сальные руки о голенища сапог и вопросительно посмотрел на парня. — Ну, чего молчишь? Язык проглотил?

— Я гонцом послан к герцогу Ротари, — поник парень. — Городской совет его назад с войском ждет. Что это за герцог, если он в беде своих подданных бросил? Так и велели передать, слово в слово.

— О как! — Виттерих наморщил лоб в задумчивости. — А конь у тебя есть?

— Был, — нервно сглотнул паренек. — Мне доброго коня дали. Ваши воины ему ноги какой-то веревкой с шарами спутали, ну я и свалился на землю. А так бы нипочем не догнали. Я ведь на коне лучше всех тут…

— Так ты далеко не ускачешь, — задумчиво протянул Виттерих. — Возьмешь второго коня, жратвы и вот это…

Виттерих бросил парню какую-то деревянную пластину с вырезанной на ней звездой. Паренек ловко поймал ее и теперь задумчиво вертел в руках.

— Как словен увидишь, подними повыше, они все этот знак уважают. А за Альпами на шею надень и не снимай, иначе сгинешь вмиг.

— Вы меня отпускаете, что ли? — неверяще спросил гонец.

— Видишь ли, парень, — абсолютно серьезно ответил ему Виттерих, — я герцога Ротари так уважаю, так уважаю… Отца своего покойного так не уважал. Даже рука не поднимается его гонца прикончить. Ну, чего вылупился, недоумок? Вали отсюда, пока я добрый. Не видишь, меня красивая баба ждет?

— Но почему? — осмелился спросить гонец.

— Я же тебе сказал, — терпеливо ответил ему Виттерих. — Очень я герцога Ротари уважаю, и даже немного побаиваюсь. Поэтому, когда тебя король и другие герцоги будут спрашивать, что тут происходит, не забудь сказать, что мы Брешию больше трогать не будем, потому как герцога Ротари опасаемся, а пойдем в Верону, Турин и Асти. Туда как раз хорваты подойдут, которые Милан и Бергамо грабят. Все города запомнил, деревня? А то смотрю я на тебя, и все-таки хочу тебе для памяти пятки подпалить.

Паренек понятливо закивал, и его увели, а Виттерих лениво встал и с хрустом потянулся. Он подошел к ожидавшей его супружеской чете и сказал мужу.

— Ты, пошел вон! Утром придешь! А ты иди за мной, милашка. Если ты мне понравишься, и не будешь реветь, как больная корова, я сделаю тебе подарок.

— Ка… какой подарок, ваша милость? — перепуганная баба глупо захлопала ресницами.

— Буду брать тебя на ночь, пока не уйду отсюда, — усмехнулся Виттерих, и жадно схватил ее за сдобную задницу. — И никто из моих воинов больше тебя не тронет, я обещаю. Будешь сегодня ласковой? Да? Ну, я почему-то так и подумал!

Глава 37

Месяц спустя. Июль 631 года. Словения

Княжеская армия маневрировала по правому берегу Дуная, разрываясь на части, и пытаясь не пустить врага вглубь страны. Лангобарды, авары, ненасытная орда франков, разорявших все на своем пути. Опустошение было страшное. Родовичи толпами шли на восток, бросая дома и поля. Большая часть мужиков, под командованием старост и жупанов уходила в лес и нападала на врага мелкими группами, скрываясь потом в чаще. Но долго так продолжаться не могло, так и до Братиславы доманеврироваться можно, это понимали все. Самослав и Деметрий подготовили несколько перспективных мест для будущих битв, и теперь у них была лишь одна задача — заманить туда врага и разбить поодиночке. Если они все соберутся вместе, это конец. Пехота франков и алеманнов, поддержанная конницей авар и лангобардов, просто раздавит словенское войско. Проблема была в том, что франки, которым несколько раз намекали на желательность личной встречи, любые намеки упорно игнорировали и шли на юг, на соединение с королем Ариоальдом. Придется импровизировать, и князь, который терпеть не мог импровизаций, двинул войско на перехват лангобардов, которые ушли дальше всех вглубь словенских земель. И именно оттуда он ждал обнадеживающих вестей. И эти вести, наконец, пришли.

— Государь, — Звонимир склонил голову. — Вести есть от моего человека. От того, который в свите короля служит.

— Говори, — поднял голову князь, который мучительно вглядывался в коровью шкуру, на которой стояли фигурки из дерева, обозначавшие разные отряды и армии. Они с каждым днем подбирались все ближе и ближе друг к другу. Самослав похудел, а черты лица его заострились. Он плохо спал последние недели. Да и как уснуть, когда тот тут, то там поднимается новый столб дыма. Поднимается там, где еще недавно жили люди.

— Два гонца из Италии добрались до короля. Один из Брешии, а другой из Одерцо, у обоих пайцза на шее была. Жути нагнали такой, что войско взбунтуется, того и гляди.

— Лютует Виттерих? — усмехнулся в усы князь. — Молодец!

— Да не столько он лютует, — пояснил Зван, — сколько хорваты из Далмации. Виттерих просто зарабатывает деньги, государь. Вы же его знаете, он не станет людей почем зря резать. Скорее уж в свои земли уведет и заставит налоги платить. А хорватов Виттерих позвал с собой. Они, как услышали, что германцы в поход уходят, так целыми родами на грабеж собрались. По двести-триста человек идут. Гонцы говорят, что чуть не до бургундской границы уже дошли. Два десятка мелких отрядов, а всю северную Италию на уши поставили. Чисто кони, княже, по тридцать миль в день проходят. Налетели, пограбили, убежали.

— Так что в лагере у лангобардов? — нетерпеливо спросил князь.

— Лаются герцоги между собой, государь, — усмехнулся Зван. — Ротари, герцог Брешии, уходить собирается, а с ним еще несколько человек.

— Выдвигаемся туда, — сказал после раздумий князь и передвинул фигурку в виде словенского воина ближе к фигурке конного лангобарда в пластинчатом доспехе. Мастер Хейно все эти фигурки с превеликим искусством специально для князя вырезал, и выглядели они, как живые. — Что ты тому человеку обещал? А, впрочем, это сейчас неважно… Если все получится, дай вдвое больше. Только пусть он эти деньги сполна отработает. Нужно все по-умному сделать, чтобы никто не задумался, откуда у рядового газинда[24] внезапно золотишко в кармане зазвенело. Спалится ведь…

— Хорошо, княже, — сказал, подумав, Звонимир. — Он купца богатого ограбит. У них там с этим просто. Италия же! Дикие места!

— Твой человек отличиться должен, — сказал князь, не отрывая взгляда от карты. Он переставлял фигурки то так, то этак. — Надо его наверх двинуть. Пусть он короля от смерти спасет, что ли…

— Это было бы очень кстати, государь, — коротко кивнул Звонимир. — Я все устрою.

— Что с бургундским войском? — князь поднял на него взгляд. — Вроде бы не видно их в наших землях.

— Не видно, государь, — подтвердил Зван и негромко хмыкнул. — Вацлав тогда хорошо поработал. У него какой-то свой метод убеждения, бьет просто наповал.

Полгода назад. Окрестности Лугдунума (в настоящее время — Лион)

Патриций Прованса Виллебад проснулся на своей вилле от странного ощущения. Ему показалось, что на него упал огромный камень и душит его. Он хотел закричать, но не смог, его рот был надежно закрыт. Ужас, который обуял едва проснувшегося человека, невозможно было передать словами. Да и немудрено. В его спальне горели лампы, а на груди самого патриция сидел молодой мужчина с короткой бородкой, который нацелил в его глаз огромных размеров нож. Два похожих друг на друга коренастых мужика с оловянными глазами душегубов крепко держали жену патриция, прижав к ее шее внушительных размеров тесак.

— Будешь дергаться, умрешь, — любезно сообщил этот человек, слегка царапнув чуткое ухо патриция незнакомым выговором. — Попытаешь заорать, тоже умрешь, и все твои близкие умрут вместе с тобой. Если понял, моргни два раза. Молодец, понятливый! А теперь поговорим, как разумные люди.

Молодой мужчина слез с патриция и сел на стул, что стоял рядом с кроватью. Он положил ногу на ногу, и покачал носком сапога, сделанного с превеликим искусством из тонкой кожи. Он насмешливо смотрел на бледного, словно смерть, герцога и на его жену, которая сомлела, повиснув на руках воинов, и закатила от ужаса глаза.

— Отвечу на несколько твоих вопросов, хоть ты их и не задал пока, — сказал Вацлав. Несомненно, это был он, собственной персоной. — Все равно ты их задашь, так что не будем зря терять время. Итак, где твоя стража? Твоя стража — полное дерьмо и спит, напившись до поросячьего визга. Твоих воинов угостили хорошим пойлом, и они не остановились, пока не вылакали все до дна. А пойла было много, поверь. Я не поскупился. Следующий вопрос. Кто я такой и что мне тут нужно? Имя мое тебе ни к чему, но ты должен знать, что я служу князю Самославу. И я сейчас говорю от его имени. Ты готов говорить с его светлостью, патриций?

— Готов, — дал петуха Виллебад. Ему все еще было безумно страшно.

— Итак, патриций Виллебад, — начал Вацлав. — После Мартовского Поля ты поведешь войско в поход на Словению. Так?

— Так, — кивнул Виллебад.

— Ты не должен туда идти, — коротко сказал Вацлав. — И твое войско тоже.

— Невозможно, — покачал головой Виллебад. — Мне отрубят голову, как брату королевы, а войско поведет другой патриций. Его величество Дагоберт скор на расправу.

— Ты будешь защищать границу от вторгшихся из Италии словенских банд, — терпеливо пояснил Вацлав. — Ну и еще что-нибудь сочинишь, ты вроде неглуп. А чтобы тебе лучше думалось, я даю тебе выбор. Ты можешь не послушать меня и пойти на эту войну. Тогда я обещаю, что погибнешь не только ты, но и все, кто тебе близок. Я прикажу зарезать даже твою любимую тетушку Хродехильду, которая доживает свои дни в монастыре святого Иоанна в Арелате. Это был плохой выбор, патриций Виллебад. А вот теперь — хороший!

Вацлав открыл ларец, который прятался в тени бликов масляных ламп. Кучка золотых тремиссов с корявым профилем короля Дагоберта блеснула в темноте спальни. У патриция пересохло в горле. Это была куча денег. Тысячи четыре, а то и все пять…

— Тут ровно пять тысяч солидов, Виллебад, — подтвердил его мысли Вацлав, и бросил на постель пергаментный свиток. — И еще столько же ты получишь потом, когда закончится война. Вот вексель его светлости. Ты должен знать, что это такое. Если бургундское войско останется дома до первого снега, ты сможешь обналичить его в любой крупной купеческой конторе. В Сансе, например.

— Десять тысяч? — выпучил глаза Виллебад, и даже его жена издала из-под руки Неждана какой-то звук, похожий на одобрение, смешанное с восторгом.

— Десять тысяч солидов или смерть всех твоих близких. Выбирай, — посмотрел прямо на него Вацлав. Воцарилось тягостное молчание, которое он прервал через минуту. — Так что ты выбрал?

— Я согласен, — выдавил патриций, — армия будет защищать Бургундию. — Но как мне самому остаться в живых после такого? Дагоберт этого никогда не простит, он мстительная сволочь.

— Отпустите женщину, — скомандовал Вацлав. — Твоя жена, патриций, сейчас пойдет в другую комнату и будет сидеть там тихо, словно мышка, до самого утра. Не так ли, высокородная Амалофрида?

— Да, да! — торопливо закивала растрепанной головой герцогиня, из глаз которой в три ручья текли слезы. — Я ни звука не пророню! Святой Геновефой клянусь! Только не убивайте нас, добрые люди!

— Тогда иди, — усмехнулся Вацлав, — а я сейчас объясню твоему мужу, почему он останется жить, и как вскоре станет майордомом Бургундии.

— Но в Бургундии нет майордома! — удивился Виллебад, когда его жена тихонечко закрыла за собой дверь. — Его величество самолично правит этой землей. После смерти короля Хильдеберта, упокой господь его мятежную душу…

— А я тебе сейчас объясню, как это будет, — терпеливо ответил Вацлав. — Деньги считать будешь? Или на слово поверишь?

— Поверю, — задумчиво сказал патриций, который крутил в руках тремисс, мелкую золотую чешуйку размером с ноготь мизинца. — Какая хорошая работа, никогда такой не видел. Этот штемпель резал почтенный Элигий из Парижа? Нет, не может быть, я видел деньги его работы… Это сделали в Кельне? В Бордо? Я в недоумении… У нас появился еще один искусный ювелир? Где выбили эту монету?

— В Новгороде, — рассмеялся Вацлав. — У нас нет достаточного количества вашего золота. У вас и самих его не так-то много. Я просил мастера, чтобы он сделал свою работу как можно хуже. И поверь мне, патриций, он старался, как мог.

— Я, пожалуй, отолью из этих монет большое блюдо, — решительно сказал будущий майордом. — От греха подальше. Уж больно приметны княжеские деньги, так и до беды недалеко.

И снова июль 631. Словения

Половина герцогов ушла два дня назад, уменьшив войско короля Ариоальда ровно вдвое. Король пил горькую, но и вино уже заканчивалось. Они разорили множество мелких деревушек, но добыча была ничтожной. Проклятые венды ушли в свои чащобы и увели скот. А гоняться за вендами в их же лесах — увольте! Это удовольствие на любителя. Тут мимо куста не пройти, того и гляди ядовитая стрела прилетит. Воины гибли каждый день, а знать не снимала доспехов даже в собственном лагере. Каждая яма с зерном, где венды по своему дикарскому обычаю хранили зерно, была скопищем ловушек. Такое вот зерно… Ни одной такой ямы еще не взяли, чтобы хоть одного воина не потерять. То волчья яма, то дротик из-за куста, а то и проклятый обруч с острыми зубами, который рвал ногу на лоскуты. Ни один поход в жизни короля не шел так скверно. Это было какое-то непрерывное кровавое болото. И воины уже начинали роптать. Город, набитый золотом и солью, сдаваться не собирался. Его защитники, словно издеваясь, бросали объедки со стены, зля воинов-германцев своими сытыми мордами.

— Войско князя в дне пути, ваше величество, — дворцовый граф из Павии коротко поклонился. — Уйти не успеем, они на конях.

— Значит, будет биться, как мужчины, — сплюнул на пол король, запуская руку в нечесаные космы. Голова болела с похмелья, аж сил не было. И король, едва сдерживая отвращение, влил в себя пол кубка вина. Отпустило вроде, а боль стала тупой, и даже какой-то далекой.

Непорядок, надо привести себя в достойный вид, думал он. Негоже королю перед воинами неподобающе выглядеть. Граф вышел, а Ариоальд расчесал деревянным гребнем волосы и густо смазал их маслом из лампы. И красиво, и вошь масла не любит. Ай, сволочь! Король почесал место укуса. Надо себе тоже рубахи из шелка купить. Говорят, вши в них не живут. Ариоальд вышел на улицу и вылил себе на голову ведро холодной воды. Он пойдет готовиться к битве. Все лучше, чем ждать подлой стрелы из-за кустов. Хорошо, что хоть бавары на помощь подошли. У герцога Теодона сильная дружина. Аж завидно!

* * *

Два войска выстроились друг напротив друга. Пехота в центре, а тяжелая конница — по флангам. Дружина герцога Теодона, закованная в доспехи новгородской работы смотрела на тех, с кем придется сегодня скрестить мечи. Тяжело было на сердце у воинов. Многие из них вместе залетные шайки на границе били, да и выпито вместе немало было. Особенно, когда его светлость изволил в Ратисбону пожаловать. Целый бочонок с собой привозил и герцогским дружинникам отдавал. Те его с княжеской охраной приговаривали. Э-эх! Вот так вот война людей в разные стороны разводит. Скоро вцепятся друг другу в глотки те, кто еще недавно за одним столом сиживал.

— Сотники, ко мне! — проревел Теодон, и командиры сорвались с места, чтобы получить последние указания. Назад они возвращались слегка озадаченные, если не сказать хуже, и вызывали к себе десятников, которые тоже расходились по своим местам с видом полнейшего недоумения. Но, приказ есть приказ.

— К бою! — проревел Ариоальд, и его лангобарды заревели, потрясая оружием. Они давно ждали этого. Воинам надоело умирать от коварных ловушек, отравленного меда, или просто от поноса, напившись дурной воды. Длиннющие бороды германцев были тщательно расчесаны перед боем, впрочем, как и их волосы. Такая неописуемая красота непременно должна была привести безбородого врага в трепет.

— Щиты на руку! — проревели на той стороне поля. — Лучники! Товсь!

Ряд пехоты словен укрылся большими щитами и опустил головы, оставив лишь узкую щель для глаз между краем щита и шлема. Левая нога, укрытая железной пластиной поножей, выставлена вперед. Щит стоит крепко — плечо, кисть и колено крепко прижаты. Ослабишь его, и первый же удар выбьет воину передние зубы. Все стоят так, как привыкли на сотнях изматывающих тренировок. И только сердце бьется чуть чаще, чем обычно. Воин — он ведь не железный. По бокам от княжеской пехоты стали наемные бойцы из Семи Племен. Все с добрыми копьями, шлемами и щитами. Им, собственно, этим самым оружием и заплатили. А еще, когда закончится война, в их земли пойдет дешевая соль… Четыре тысячи воинов пришли сюда и встали напротив лангобардов.

Конница с длинными копьями и непривычного вида щитами в виде капли, тоже построилась в две шеренги. Коням надо набрать разбег, иначе много воинов будет убито. Знатные лангобарды — отменные всадники, хорошо выученные и отважные до безумия. Потому-то и бьют они имперские войска в Италии, отгрызая у ромеев город за городом. Герцог Беневенто, что на самом юге, уже давно богаче короля, и земель у него куда больше.

Над полем проревел рог, над словенским войском взвились штандарты, а сотники засвистели в свои дудки. Словене сделали первые шаги вперед. Пошла вперед и пехота германцев. Никто не бежал и не орал, как безумный. Шли неспешно, твердо ставя ногу, и плотно укрывшись щитами. Воины берегли дыхание. Центр армии германцев заняли бавары, потому что все их войско было в добром доспехе, не уступавшем тому, что был у новгородцев. Да он и был новгородской работы, доспех этот. Деньги, заработанные герцогами Баварии на дешевой соли рекой текли назад, в Новгород, обогащая тамошних мастеров.

Взвилась туча стрел и плюмбат со стороны словен, а войско лангобардов ответило залпом дротиков. Пехотные тагмы замерли на мгновение, опустив головы, укрытые шлемами с широкими полями. Даже затылок и плечи были надежно защищены ими. Ливень дротиков прошел почти без потерь, лишь кое-где щиты вышли из строя, и воины из первого ряда спешно ушли на замену. Ряды пехоты сомкнулись, словно и не было ничего. До столкновения осталось три удара сердца, да только чудные тут дела творились… Ведь ни один баварский дротик не полетел в сторону словен, и ни одна стрела не попала в баварца. Между лангобардами и баварцами вклинилась княжеская пехота, отсекая одних германцев от других. Там было очень жарко, а вот в центре войска наоборот…

— Добран, сотню демонов тебе в печенку, это ты там? — крикнул наряженный в алый плащ баварский тысячник. На его шее висела толстая золотая цепь, а на руках звенели браслеты, которые каждый уважающий себя германский вождь обязан был дарить своим верным воинам. Словене и бавары остановились в шаге друг от друга. Никто и не думал драться, хотя вокруг них уже вовсю закипел бой. Тысячник заорал на своих. — А ну, копья подняли, в такую вас мать! Не дай вам боги, еще пораните кого!

— Руди, медведь такой! — заревел в ответ Добран. — Здоров! Отыграться решил? Я тебя снова раздену до исподнего! Дочь твоя Гертрауд как поживает?

— Глаза все выплакала, так замуж хочет, — проорал Руди. — Где, говорит, жених мой нареченный, батюшка? Задница уже, как у справной кобылы, а объездить всё некому. Когда выкуп пришлешь, скупердяй? Долго еще моей девке мучиться? Она скоро жопой лавку прожжет! Ну, сам подумай, на кой мне в доме горелые лавки?

— Как лед станет, так сразу и пришлю, — ответил Добран. — И старший сын тоже придет, пусть дети познакомятся. Хрен с тобой, крохобор проклятый! Сорок коров серебром за твою дочь[25] плачу. Это мое последнее слово.

— Согласен! — крикнул Руди через головы воинов, с жадным интересом ловивших каждое слово. — Она у меня тоже не нищая, знаешь ли! Приданое за ней даю такое, что иной принцессе впору. Ну что, делаем, как договорились?

— Ага!

Бавары, оживленно обсуждая девку с раскаленной задницей, что страдала без мужской ласки, начали перестраиваться в две колонны, ставшие перпендикулярно строю словен. Воины громко обсуждали, как и сколько раз они бы утешили несчастную девушку в ее горе, и без всякого выкупа. Колонны развернулись спинами друг к другу и образовали коридор шириной шагов в пятьдесят. Лангобарды, которые в горячке боя всего этого не заметили, вдруг поняли, что их сбоку теснят соседи. Да и не теснят, а бьют копьями насмерть.

— Вы чего это делаете, сучьи дети? — раскрыл щербатый рот немолодой воин с волосами, слипшимися от пота. — Вы же за нас вою…!

Договорить фразу он не успел, потому что пропустил удар копьем в горло и так и упал, глядя в небо изумленными глазами. А словене, в свою очередь, тоже расступились в стороны, и в этот коридор потекла лава легкой степной конницы, которая разлилась в тылу германского войска, посылая стрелу за стрелой. Для пехоты это означало скорый и бесповоротный конец.

— Ну, как-то так! — удовлетворенно сказал князь, который смотрел на все это действо с пригорка, а сзади него ждала команды сотня его личной охраны на самых сильных и высоких конях, что только можно было купить за деньги. За очень большие деньги. За немыслимые деньги… Стоили эти кони столько, что на одну сотню денег лишь и хватило. Весь финансовый блок княжества пребывал в состоянии обморока, когда их пригнали из Персии через Кавказ и болгарские степи. Зато сил у этих коней хватало на то, чтобы всадника в железе тащить, и попону кольчужную, и налобник, и тяжелое седло.

— За мной! — проорал князь, и сотня помчала с пригорка, опуская длинные копья. У отряда, в котором бился сам король Ариоальд, не было ни малейшего шанса.

Глава 38

Неделю спустя. Начало августа 631 года. Словения

Узкая лесная дорога едва вмещала двух коней, которые ехали рядом. На одном из них ехал крепкий воин в кольчужном доспехе, а на втором лицом вниз лежал на конской гриве его величество, правитель Лангобардского королевства. Они уже ехали так пару дней, ведь поначалу Ариоальд ехать никуда не мог, и большую часть времени проводил в забытьи. Как только король смог сесть на коня, верный слуга дождался, когда уйдет вражеское войско, и повез его лесными тропками в сторону горных перевалов. Им нужно выбираться из этих проклятых мест.

И вот прямо сейчас Ариоальд очнулся от того, что ему захотелось немедленно проблеваться. А еще у него болела голова, а еще у него перед глазами мелькали кровавые мухи, и низкое закатное солнышко резало глаза, словно нож. Хреново было его величеству, по голове которого прилетел хороший такой удар, который смягчил роскошный шлем ромейской работы.

— Останови! — прохрипел он и, пошатываясь, слез с коня. Он согнулся крючком, и его вырвало. Его рвало и дальше, мучительно, до едкой горечи, до мучительной боли в мышцах живота. И эта рвота не приносила никакого облечения, наоборот, от нее становилось только хуже. Ариоальд, пошатываясь, дошел до дерева и сел, привалившись к нему спиной. Он закрыл глаза, пытаясь унять дикую головную боль, которая разрывала изнутри его череп. Да, так намного легче.

— Где мы и что со мной случилось? — спросил он и жадно впился в кожаный бурдюк, который заботливо поднес ему воин. Вода не пошла впрок, и короля снова затошнило. — Помню только, что с коня меня свалили… Суки! Да как они так копьями бьются? Никогда такого не видел… Потом зажали, взяли в кольцо… Охрану побили… Потом не помню…

— А я один из всей вашей охраны и остался, государь, — охотно пояснил воин. — Вам по голове булавой дали. И как башка-то выдержала? Крепкая, видать, у вас башка, ваше величество! Мы с парнями отбили вас, да только ушел я один. Остальных порубили, пока вас в лес тащили. Вот так вот…

— Ты Атто, кажется? — всмотрелся в него король, и снова застонал от головной боли. — Ты не из ближних газиндов вроде бы…

— Я Аго, ваше величество, — отозвался воин. — Я в ваши покои не допущен. Во дворе стражу несу.

— Если выберемся, я щедро награжу тебя, Аго, — устало ответил король и снова закрыл глаза. — Графом станешь, Девой Марией клянусь. Я так понимаю, у меня после той битвы куда меньше графов стало. Дерьмово мне, Аго. Отлежаться надо… Не доеду я так…

— Доедешь, доедешь, — шептал Вацлав, который подобрался к ним совсем близко и слушал, боясь пропустить хоть слово. — Куда ты денешься! Доберешься, как миленький! На руках донесем, если понадобится.

За два месяца до этих событий. Константинополь

Коста снова вернулся в родной город. Сколько времени прошло-то, как он с теми словенами познакомился! Два года всего! Только теперь он уже не уличный босяк, а добронравный юноша, который учится на приказчика в уважаемой купеческой конторе. Еще пару лет, и его самого и до важных клиентов допустят, и до учетных книг. Сам купец Марк, один из богатейших в столице, его учить своему ремеслу взялся. Вспоминал иногда Коста прошлую вольную жизнь и вздрагивал. Плевать он на эту вольную жизнь хотел. И на дружков своих прошлых тоже плевать хотел. Их, наверное, и не осталось никого. Всех на рудники отправили, кто уцелел в драках и грабежах. Правда, на их место, скорее всего, новые босяки набежали, еще более злые и голодные. Чума и войны каждый год выбрасывали на улицы все новых сирот.

Правду тогда Вацлав сказал, сдох бы он в каменоломне, покрытый струпьями и язвами от кандалов. Демону в пасть такую жизнь. Только деньги дают настоящую свободу. Большие деньги, которые лежат в разных местах, и о которых ни одна живая душа не ведает. Это и стало новой мечтой Косты. Он вставал с этой мечтой утром, и с ней же ложился спать вечером. Он работал, как проклятый, заслужив одобрение самого купца Марка своей сметкой и расторопностью. И только сейчас Коста понял, что значит княжеская благодарность. Он как будто из затхлого болота вынырнул. Кругозор мелкого уличного воришки раздвинулся до самого горизонта, и теперь он знал, где находится Индия, где стоят Геркулесовы Столпы[26], и что есть такая Англия — забытая богом беспросветная дыра, которую германцы и кельты разодрали на множество мелких королевств. А вот на кой ляд ему нужна эта Англия, он и сам не знал. Ну, разве что олово оттуда везут понемногу, а это дорогой и редкий товар. То, что вколотили ему в голову княжеские учителя, сидело прочно, словно забитое молотком. Коста был бы и рад позабыть ненужное теперь знание, но нет. Он это помнил, и все тут. И уже пару раз мальчишка небрежно, как бы невзначай, демонстрировал свои познания в географии и истории, из-за чего удостаивался долгих и задумчивых взглядов деловых партнеров хозяина. А тот сам довольно поглаживал бороду и только усмехался про себя. Вот мол, какие люди у меня на посылках работают, не то, что у вас, олухов…

Худой, смуглый паренек лет пятнадцати от роду шел по городу, с удовольствием окунувшись в его толчею. Он любил городской шум, он наслаждался им. Он впитывал энергию огромного города, который жил, словно огромный муравейник. Коста не мог без этого шума и толчеи. Словенские леса, нависающие над ним густыми еловыми лапами, жутко его пугали. Он так и не привык к ним, как ни старался, а потому грыз гранит науки, и сдал-таки проклятые экзамены на одни пятерки. Уж очень он домой хотел. Беспощадные наставники вытрясли из него всю душу, заставляя раз за разом доучивать то одно, то другое. Тогда он ненавидел их всей душой, а вот теперь был благодарен им безмерно. Кто бы мог подумать!

— Сколько эта лепешка стоит? — спросил Коста у лавочника.

— Сорок нуммиев, молодой господин, — умильно улыбнулся лавочник.

Пышный, свежий хлеб пахнул просто одуряющее, а завтрак уже давно прошел… Коста вновь почувствовал сосущее чувство голода в своем худом брюхе. И куда только все девается? Он молча достал кошель и отсчитал три медяка. Надо же, его лавочник господином назвал. В обморок упасть можно! Он ради такого дела даже торговаться не стал. Тень мелькнула где-то сбоку. Он скорее почувствовал ее, чем увидел.

— Пальцы отрежу, сучонок, — лениво сказал Коста худосочному бродяге, который потянулся было к кошелю, который он предусмотрительно носил на шее. Лицо мальчишки было странно знакомым, они определено встречались раньше.

— Поднялся, да? — бродяга с ненавистью посмотрел на Косту. — Что, я уже не человек теперь для тебя? Морда сытая, сам чистый, одежда новая… Забыл уже, как мы с тобой у той харчевни за объедки с собаками дрались? Что, сволочь, жопу свою дырявую смог вовремя подставить? Иначе с чего бы ты такой важный стал, а?

Бродяга презрительно сплюнул на землю, прямо под босые ноги, и гордо удалился. Он поищет себе жертву попроще. Этот парень, хоть и стал похож на лавочника, порезал бы его, и не поморщился. Бродяга его хорошо помнил.

Коста повертел головой по сторонам. Да, могут быть проблемы от бывших дружков. Люди завистливы, они не простят ему того, что он сумел вынырнуть из той грязи. Могут захотеть отомстить. Надо посматривать, не ведут ли его. Коста свернул в проулок, а потом выскочил на широкую улицу и подождал. Вроде бы никого вокруг из старых знакомцев. Кроме вот этого, пожалуй… Коста впился взглядом в рыночного стражника. Он помнил его по прошлой жизни. Этот пузатый бездельник еще палкой его охаживал по худым до прозрачности бокам. Подумаешь, Коста тогда лепешку украл. Жрать ведь хотелось так, что пупок к позвоночнику прилипал. Стражник вздрогнул, почуяв недобрый пристальный взгляд, и начал оглядываться. Он слишком хорошо знал, чем могут закончиться такие взгляды, потому и нес свою службу уже без малого десять лет. Тут, на рынке, глаз да глаз нужен. Того и гляди какой-нибудь мальчишка нож под ребро сунет, и был таков.

Ничего подозрительного стражник не заметил, разве что какой-то неплохо одетый парнишка отвернулся слишком быстро. Нет! Стражник его не знал. Он задумался о чем-то своем и позабыл об этом парне в тот же миг. А Коста пошел себе дальше, туда, где раскинулся императорский дворец. Ведь сегодня было воскресение! Тот самый день, когда он должен передать письмо. Это письмо ему только что гонец из Новгородских земель привез. Объект уже пришел в себя и снова начал ездить к родителям за город. Только ночевать он там перестал и всегда возвращался назад во дворец до темноты. И стража его охраняла такая, что подобраться к нему будет очень и очень сложно. Но только не для Косты. Он уже все продумал до мелочей. У него это в последнее время стало хорошо получать, мелочи продумывать. Удивительно даже…

* * *

Патрикий Александр был в прекрасном настроении. Нити, которыми управлялась огромная империя, сходились в императорской канцелярии, а руководил этой канцелярией он сам. И власть его теперь была незыблема. Еще более незыблемой эта власть стала после того, как он аккуратно устранил Стефана, отчаянного и везучего, но невероятно наивного выскочку, обласканного самой госпожой. Стефан поначалу сидел в Кесарии, обжирался тамошней нежнейшей ягнятиной, а теперь, по донесениям верных людей, уехал к арабам. Ну и пусть себе едет. Вдруг патрикию повезет, и эти дикари его там прикончат. Хотя… Такие проходимцы не погибают так вот просто, ведь милосердный господь хранил его столько лет. Не стоит надеяться на чудо.

Операция в Галлии была признана сносной, потому что патрикий заполучил законного наследника Меровингов. И даже войну, которую начал Дагоберт с князем Самославом, Александр умудрился поставить себе в заслугу. Он даже пару человек послал туда, сведущих в осаде городов. Бестолковые франки были отважны в поле, но топтались около каждого курятника месяцами. Нужно немножечко усилить давление на новгородского князька, пусть подергается. Уж больно он стал силен. А если Дагоберт его разобьет, что весьма вероятно при таких-то силах, то архонт склавинов забьется в свои леса, а на горизонте замаячит новая неодолимая сила — Франкия! И вот тогда патрикий снова начнет свою игру, но помогать будет уже Самославу. С помощью Империи князь вытеснит франков со своих земель, но после этого будет очень сильно ослаблен. Они оба, и Самослав и Дагоберт, будут ослаблены после такой войны, а значит, Империя еще очень долго будет в безопасности. Слуги василевса проворачивали подобное сотни раз на протяжении полутысячи лет. Так почему сейчас должно быть как-то по-другому? Нет! Все будет так, как всегда, ведь удел варваров — драться между собой во имя интересов Константинополя, сияющего града на холме.

— Ваша карета подана, великолепный! — евнух Василий, которого Александр приблизил к себе и сделал своим секретарем, сунул нос в приоткрытую дверь.

Его раболепие было почти тошнотворным, но Александр ценил своего нового слугу. Он еще не встречал человека, у которого до такой степени отсутствовала бы совесть и сострадание. Василий делал подлость и получал от этого истинное наслаждение. Ему нравилось втаптывать людей в грязь, обирать их и ломать их судьбы. Особенно, если эти люди стояли выше него самого. Маленький человечек с искалеченным телом имел и душу не менее искалеченную. Он хотел свою толику власти, и он получил ее. Именно этого не понял в свое время Стефан, давая этому существу одни лишь деньги. Это была серьезная ошибка, ведь Василию денег мало было. Он хотел стать кем-то значимым, и видеть униженное подобострастие в чужих глазах. И только перед сильными мира сего он пресмыкался совершенно искренне, полностью осознавая, что на такую высоту ему никогда не взобраться. Именно поэтому Василий предал того, кто облагодетельствовал его. Заблуждался ли патрикий насчет этого человека? Ничуть! Для этого он слишком хорошо разбирался в людях. Василий первым толкнет его, если он оступится. Такой уж он был подлой тварью. Подлой, но довольно полезной, если умеешь ей управлять. Впрочем, такие люди не опасны, если ты знаешь их слабости. Патрикий Александр их знал…

Он вышел из своих рабочих покоев, не отвечая на угодливые поклоны своего нового секретаря. Патрикий прошел по коридорам дворца, не обращая внимания на статуи, на великолепие мозаик и росписей. Он давно привык к этому. Только провинциалы и варварские царьки изумлялись роскоши Большого Дворца. Патрикий сел в свою карету, на облучке которой дремал все тот же бессменный кучер, служивший его семье много лет.

— Поехали, — коротко скомандовал Александр.

Протоасикрита теперь сопровождало не меньше шести всадников из варангов. Они расчищали ему путь и закрывали своими телами его особу от черни. Только так патрикий чувствовал себя в безопасности. Могучие варвары, от которых разило застарелым потом и вчерашним перегаром, не боялись ни бога, ни черта. Смерти они тоже не боялись, ведь она была просто частью их жизни. Они мечтали погибнуть в бою и боялись смерти позорной. В столице не было никого, кто рискнул бы связаться с эти ненормальными.

— Баба! Голая! Вот это сиськи! — завизжал какой-то смуглый худой мальчишка, который с выражением полнейшего изумления тыкал куда-то вдаль. Туда же устремились взгляды варангов. Они плохо понимали греческий язык, но слова «голая», «сиськи» и «баба» выучили в первый же день, ведь это была основная статья их расходов. Воины растерянно крутили головами по сторонам, пытаясь разглядеть в толпе объект своего постоянного вожделения, но нет. Никакой голой бабы там не было и в помине. Патрикий и сам полюбопытствовал, выглянув в окошко, а когда повернул голову назад, увидел свиток на своих коленях. И этот свиток был украшен вислой печатью из свинца с позолотой.

— Собачий сын! — зло выдохнул патрикий, но мальчишки уже и след простыл. Не найти его в этой толчее. — Вот ведь стража у меня! Тупоумный сброд! Так ведь и зарезать могут!

Патрикий развернул свиток, с немалым удивлением отмечая, что написан он на великолепно выделанном пергаменте прекрасной классической латынью. Мда… императорской канцелярии не стыдно такое письмо послать. Ну, а печать и вовсе была произведением искусства. На ней изображен тот самый профиль, что бьет на своих монетах один высокомерный склавинский князек. Что ж, почитаем…

«Князь Самослав, господарь словенский и аварский, шлет свой привет. Тебе, протоасикрит Александр, был прислан на временное попечение наследник благородного рода с матерью. До зимнего солнцестояния тебе надлежит доставить его в Массилию[27]. Он примет власть над землей своего отца. Герцог Виллебад, служащий сейчас патрицием[28] Бургундии, станет майордомом, и будет править, пока король Хильдеберт не войдет в положенный возраст.»

Все! Александр смотрел сквозь пергамент невидящим взглядом, бессильно опустив руки. Хорошее настроение схлынуло вмиг, словно и не было его сегодня. Да что же это такое? Это невозможно! Варварский князек приказывает ему, и явно дает понять, что у него все в порядке. Как будто не его земли громят сейчас франки и лангобарды. Князь Само открыто признается, что это он организовал операцию с самозванцем в Галлии. Да что же тут происходит? Как он смеет играть императорскими слугами, словно куклами!

Оскорбленный до глубины души патрикий глубоко задумался. Времени до зимы было предостаточно, многое еще может проясниться. Если Самослав требует прислать малыша Хильдеберта, значит, он уверен в своей полной победе, и одним из условий мира будет независимость Бургундии. Клотильда — родная сестра его будущей жены, Марии. Их брачный договор уже оглашен в церкви, а это значит, что маленький король станет его племянником. В Баварии правит жених его дочери, а теперь вот дошла очередь и до Бургундии. Князь Само окружает свои границы родственниками, и делает врагов союзниками. В Аквитании правит никчемный Хариберт, а это значит, что его старший брат лишится половины своих земель. Причем самых лучших земель, и самых плодородных. У него останется Нейстрия и Австразия, но эти королевства никогда не хотели жить вместе. У них ведь даже язык разный, франки из Парижа и Кельна едва понимают друг друга. Новорожденного принца назвали Сигиберт, а это имя восточных королей, и очень скоро буйная австразийская знать потребует малыша с матерью в Мец, чтобы он занял трон. У Меровингов имя всегда было политическим манифестом, следовательно, князь Само задумал расколоть королевство франков на четыре части. А подчеркнуто оскорбительный тон послания был выбран для того, чтобы патрикию и в голову не пришло рассказать о нем кому бы то ни было. А если так… А если так, то все лавры от этой победы князь Самослав дарит ему, протоасикриту Александру. Неужели за то, что он спас от смерти его брата Стефана? Ну, конечно же! Именно за это, ведь князь не знает, что это сам протоасикрит и подставил любимчика императрицы. Вот, что значит это письмо!

Какое же наслаждение дарит эта игра ума! Давненько у него не было такого достойного противника! Патрикий бережно свернул свиток. Он чуть позже его уничтожит, но сегодня обязательно перечитает перед сном. Видит бог, иногда умный враг куда лучше, чем глупый друг. Глупец принесет больше вреда, чем пользы. А в борьбе с умным и опасным противником оттачиваются навыки и делают карьеру полезные для государства люди. Враждовать с таким, как князь Само — невероятное, утонченное наслаждение для истинного ценителя. Только оно и привносит смысл в скучную жизнь дворцового евнуха, лишенного иных радостей. Настроение снова пошло вверх, и патрикий стал напевать какую-то легкомысленную песенку, чего с ним не случалось уже очень давно. Хотя! Он, кажется, что-то пропустил! Точно!

Патрикий снова развернул свиток и увидел приписку в самом низу. Она явно сделана другой рукой, и почерк был довольно скверный. У написавшего это была тяжелая длань воина, больше привычная к рукояти меча, чем к перу. Патрикий видел такое не раз.

— «Спасибо, что прислал своих мастеров, я очень на это рассчитывал. Если бы у франков не появились люди, сведущие в штурме городов, Дагоберт не рискнул бы привести все свои силы сразу. Он бы просто измучил бы меня ежегодными набегами. А так я могу решить свою проблему раз и навсегда.»

— Проклятый варвар! Да что б ты в геенну огненную провалился! — патрикий рванул свиток наискосок, а потом с каким-то остервенением продолжил рвать его на мелкие части. Пергамент поддавался плохо, но Александр все не унимался. Он больше не мог видеть это свидетельство своего унижения. Кусочки тонко выделанной кожи ягненка полетели в окно, а за ним следом полетела печать. И это немного успокоило господина протоасикрита, управляющего императорской канцелярией, могущественнейшего из людей в этой части света.

Глава 39

Август 631 года. Словения

Мария пристально всматривалась в карты. Так себе сдача, не сыграть с таким раскладом. Даже, если два туза в прикупе будет. Любава сидит с каменным лицом, по ней нипочем не угадаешь, что у нее за карта. Людмила морщит лоб, она не умеет скрывать своих эмоций. Свекровь сидела на прикупе, она этот кон пропускает. На удивление, неграмотная тетка играла вполне прилично, у нее была превосходная память. Марии даже завидно немного стало. Старуха, проведшая в рабстве почти два десятка лет, знала наизусть бесчисленное количество сказок на нескольких степных диалектах. Ей запомнить полсотни карт было просто раз плюнуть.

— Пас, — коротко сказала Любава.

— Пас, — поддержала ее Мария.

— Хм, два паса — в прикупе чудеса. Рискну, пожалуй, — сказала Людмила и перевернула карты. — Марьяж пиковый, ух ты! Я все-таки ту брошку сегодня назад верну. Играем шесть червей, девоньки.

После оглашения свадебного договора в церкви и на капище Мария въехала в княжеский дворец полноправной хозяйкой. Одной из двух полноправных хозяек, если быть точным… По молчаливому уговору она заняла левое крыло, а правое осталось за Людмилой. Княгиня, которая читала вполне бегло, тот договор изучила до буквы и осталась им вполне довольна. Ее детям ничего не угрожало, а будущий сын Марии, если он у нее родится, получит свой удел не здесь, не в Словении. Он на трон отца право получит, если только ни сыновей Людмилы, ни внуков, ни правнуков в живых не останется. Вот на этой-то почве и нашли две женщины общий язык, и даже подружились немного. У них, собственно, и выбора особенного не было. С кем им еще в осаде язык почесать? Не со служанками же. К тому же князь торжественно пообещал, что если в доме начнутся свары, то он не будет разбираться, кто из них виноват. Он просто сошлет одну жену в Солеград, а другую в Прагу, и будет их там раз в год навещать, чтобы очередного наследника заделать. А сам наложниц себе возьмет по примеру хана болгар Кубрата, дальнего соседа и будущего свата. У того с бабами разговор короткий был, даже завидно. То ли пошутил князь, то ли и, впрямь, говорил тогда серьезно, никто этого так и не понял, а проверять на себе никому не хотелось. Но теперь на всякий случай и Людмила, и Мария при виде друг друга натягивали на лицо фальшивые улыбки и лобызали друг друга в щеки, чем вызывали лютую зависть у бояр, безмерно уставших от женских склок. Первый их разговор был такой.

— Если кто-нибудь из моих сыновей странной смертью умрет, я тебя на куски порежу, — ласково прошептала Людмила, имитируя дружеский поцелуй.

— Отвечу тебе тем же, княгинюшка, — выдохнула ей в ухо Мария. — Мир?

— Мир! — ответила Людмила. — Пока ты сама его не нарушишь, гордячка приблудная.

— Не дождешься, простушка черноногая, — шепнула княгине в ответ Мария, как бы целуя ее в другую щеку. — Я не хочу остаток жизни в какой-нибудь дыре провести, пока мой супруг с молодыми девками развлекается. Буду улыбаться тебе, как блаженная дура на церковной паперти.

— Смотри, лицо от натуги не порви! — все так же нежно ответила ей Людмила. — Наш муж день у тебя ночует, день у меня. Иначе я тебе все волосья начисто повыдергиваю и поеду, счастливая, в ссылку. Он на тебя лысую и не посмотрит больше. Ну что, договорились?

— Договорились. А если он сам захочет на вторую ночь со мной остаться?

— Скажешь, что немочь у тебя по женской части. Не дура вроде, выкрутишься как-нибудь. И давай-ка тоже старайся на совесть, чтобы он после нас на других баб даже смотреть не мог. Мне и тебя одной за глаза хватает, подруга.

— Взаимно, подруга, взаимно…

Вот как-то так в семье князя и установился шаткий, непрочный мир. Марии предстояло рожать в начале осени, и у нее начали отекать ноги. Она безмерно радовалась, что муж не видит ее такой. Они ведь расстались, когда животик у нее только-только показался.

— Ой! — вздрогнула Мария и схватилась за бок. — Толкается-то как сильно!

— Мальчик будет! Это верный знак, — со знанием дела сказала свекровь, которая выложила на стол веер карт. Семь пик сыграла Милица, и Любава аккуратно записала ей в пулю.

— Почему это мальчик, матушка? — ревниво спросила Людмила. — У меня Умила тоже толкалась не хуже мальчишек. Вдруг, девочка?

— Да мне уже все равно, если честно, — призналась Мария. — Пусть девочка будет, я не против. Больше женихов достойных останется. Моему сыну наследником не бывать, так какая теперь разница.

— И то правда, — буркнула едва слышно Людмила и снова уткнулась в карты. — Только пусть это будет девочка. Молю тебя, Мокошь! Я тебе жертвы богатые принесу!

— Слышали? — подняла голову Любава и немного нахмурила лоб. — Опять камень на город упал! Вчера кузнецу Лотару крышу побило, так Эльфрида, жена его, визжала, как недорезанная. А там дел-то! Черепицу расколотую вмиг заменили.

— Эльфрида скупердяйка известная, — со знанием дела сказала Людмила. — Еще поискать таких жадин. Слышали новость? Франки давеча подкоп под город вели, а наши воины их через какой-то горшок услышали и навстречу копать стали.

— Слышали, — кивнула Любава. — Побили тех франков, а подкоп завалили. Не о чем беспокоиться. От камней этих летящих и то неприятностей больше.

— Кстати, а зачем франки это делают? — спросила Мария. — Они больше в стену камни бросают, а не на город. А камни все мелкие, ими стену ни за что не проломить.

— Сама не пойму ничего, — равнодушно пожала плечами Любава. — Может, они не могут такой камнемет сделать, чтобы большой валун поднял. Ничего, Стоян говорит, франки скоро свои ремни варить будут. На неделю пути еды не осталось, а обозы через один люди Горана бьют. Недолго нам ждать, скоро закончится все.

— Не знаю, как вы, а я уже от этого грохота жутко устала, — капризно сказала Мария. — День и ночь камни летят, никакого покоя от них нет. А я, между прочим, ребенка под сердцем ношу, мне волноваться нельзя. Мизер, девушки! Я вас сегодня догола раздену!

* * *

Алеманны герцога Хродоберта шли назад, к Новгороду. Усталые, грязные и голодные люди тащились по лесным дорогам, погибая от стрел и копий, что летели почти непрерывно. Поначалу они разделились на несколько колонн, так, как привыкли делать в землях саксов, фризов и васконов. Так было удобней грабить, и так легче было кормиться на вражеской земле. Они поняли, что это смертельная ошибка, лишь когда две колонны попали под удар княжеской конницы, и были вытоптаны начисто копытами злых мохнатых лошадок. Юркие всадники, часть из которых оказалась степняками, а часть — пацанами с жидкими усишками, даже в бой поначалу вступать не стали. Они просто расстреливали беззащитную пехоту, искалечив множество воинов срезнями, широкими, в два пальца наконечниками. Страшные раны оставляли эти стрелы, и множество бойцов истекло кровью в горячке боя. Германцы дрогнули, и отступили, и тогда уже всадники порубили их, бегущих, саблями и побили булавами.

А потом пришла весть, что кавалерия лангобардов погибла почти полностью. А потом Хродоберт узнал, что бавары предали и ударили лангобардам в спину. А потом он внезапно осознал, что это конец, и остатки армии нужно срочно уводить из этой злой земли. Назад, к королевскому лагерю, плелось едва ли восемь тысяч человек, многие из которых были ранены. Это была половина из тех, кто вышел разорять этот край. Да, они разорили его, с этим не поспоришь. Да только много ли нужно времени, чтобы откопать новые землянки и срубить избы? Уж чего-чего, а дерева тут в достатке. Алеманны вышли к берегу Инна, а до Новгорода было еще два дня пути…

— Ваша светлость, разъезды вендов впереди замелькали, — доложил дружинник, который только что вернулся из разведки. — Много чаще, чем раньше. Я их лагерь с пригорка видел, день пути до него. Ждут нас впереди, ваша светлость, не пройти нам.

— С…суки! — выдохнул Хродоберт, и обхватил голову, перевязанную окровавленной тряпицей. — Передай всем: привал, тут остаемся.

— Догонят же, ваша светлость, — непонимающе посмотрел на него воин. — И утро же еще, до привала далеко.

— Делай, что говорят, — рыкнул на него Хродоберт. — Всех герцогов и графов сюда зови. И пошевеливайся!

Знать франков и алеманнов собралась быстро, и получаса не прошло. Суровые мужики, исхудавшие за время похода, с лицами, покрытыми пылью, в грязной одежде, вопросительно смотрели на командира. Никто не роптал, но настроение тут у всех было хуже некуда. Полное дерьмо, а не война. Хуже был только поход в Италию при Брунгильде, когда двадцать герцогов Австразии через Альпы со своими отрядами перешли, а их там лангобарды в пух и прах расколотили. Кто тогда в бою не погиб, умер, сраженный эпидемией дизентерии. Редкие счастливцы, которые назад через земли алеманнов возвращались, сполна вкусили вкус мести озверевших горцев. Ведь франки поначалу очень весело через те земли прошли, с огоньком, так сказать… Десятки тысяч воинов остались тогда в Италии ворон кормить, домой лишь единицы добрались. Вот и здесь что-то похожее намечается.

— Там впереди, конница вендов и авар, — обвел всех тяжелым взглядом Хродоберт. — Если пойдем вперед — нам конец. Пойдем назад — нам конец. Останемся тут — нам конец.

— Что предлагаешь? — хмыкнул Баронт, герцог из Нейстрии. — Может, сразу на мечи бросимся? Так я лучше в бою умру, как воин.

— Плоты, — коротко сказал Хродоберт. — Плоты рубить и плести щиты из веток. Никому не спать, не срать и не жрать. Всем работать, у кого раны позволяют. На два десятка воинов — один плот. Надо до завтрашнего полудня вниз по реке уйти. Если к левому берегу прижмемся, то стрелы не достанут. У нас времени день, не больше. Потом венды сами за нами придут. И тогда да, Баронт, ты погибнешь, как воин. И мы все до единого вместе с тобой.

Лагерь германцев, упавших было на землю без сил, закипел, словно похлебка на костре. Люди забегали и засуетились. Мало подходящее дерево срубить, нужно его от сучьев очистить и до воды дотащить. Люди, которые уже всякую надежду потеряли, работали, как проклятые. Поняли все, что только так они могут от конного лучника уйти, и это придало сил даже тем, кто давно их потерял.

* * *

Отличное, просто отличное место для битвы подобрал Деметрий! Никак не обойти его войску, что идет к Новгороду. Прямо за ним переправа удобная, тут другой такой на много миль нет. Самослав осмотрел поле, и лесок, за которым спрячется конница, и овраг, который погонит отступающих франков в бутылочное горлышко, где их всех положат лучники. План будущей битвы был отточен до мельчайших деталей. Он не подразумевал героизма и подвигов. Князь с прошлой жизни терпеть всего этого не мог. Подвиг — это когда рядовой своей кровью искупает ошибки командира. Не нужно никакого героизма! Лучше пусть будет побольше мертвых врагов.

Поле было вымерено шагами. Вот тут станет пехота франков и алеманнов, тут — пехотные тагмы словен. Отсюда тяжелая конница пойдет шагом, здесь перейдет на рысь, вот тут — на галоп. Прогнали коней по нескольку раз. Нельзя боевого коня до времени утомить, уж больно много железа он на себе несет. Вроде бы готово словенское войско к будущей битве, только франков все нет. Князь даже беспокоиться стал, не случилось ли с ними чего по дороге. Но нет…

— Княже! — разведчик из недавних выпускников Сотни легко спрыгнул с коня и ударил кулаком в грудь. — Франки по воде уходят.

— Что??? — в голос спросили Деметрий и Самослав. На их лицах было написано неописуемое удивление.

— Плоты! — простонал Деметрий. — Да как же мы не учли это? Карает господь слепотой за гордыню нашу! Тьфу ты, пропасть!

— Плоты, — подтвердил всадник. — Идти туда смысла нет, государь. Не успеем. С берега стрелами их тоже не взять. Щиты из веток сплели.

— Государь! — к нему подскакал еще один гонец, но уже из Новгорода. — Беда, государь! В столицу поспеши. Франки вот-вот в город прорвутся!

— По коням, — сжал скулы Самослав. — На Новгород идем. У нас день в запасе будет. Если повезет, два.

За день до этого

Дагоберт хищно вглядывался вдаль, туда, где высились неприступные стены Новгорода. Пять камнеметов, наскоро собранных мастерами из далекой Романии бросали камни уже которую неделю, и без видимой пользы. Они лишь высекали град мелких осколков из городских стен, не причиняя им ни малейшего вреда. Лишь изредка камни помельче залетали в город, но это так, чтобы словене сильно не расслаблялись. Хотя, королю было плевать на горожан. У всего этого действа была совершенно другая цель.

С едой было скверно. Обозы из Австразии и Бургундии попадали сюда с большим трудом. И дело доходило до того, что в сопровождение отправлялась аварская конница, которая подошла к Новгороду два месяца назад. Всадники покружили по окрестностям и признали, что добычи там нет. Они тоже решили сосредоточиться на осаде столицы вендов, под завязку набитой всяческим добром. А уж во взятии городов авары толк знали. Их длинными осадами не удивить.

— Государь, извольте обедать, — один из лейдов пригласил его в шатер, куда уже принес котел с наваристым пахучим варевом. Воины взяли в какой-то стычке кожаные мешочки с застывшей каменной массой внутри и принесли ее королю. Догадаться, что это было несложно, и вот теперь Дагоберт с шумом втянул в себя ложку густой и жирной похлебки, куда были набросаны овощи и крупа. Хороша еда у вендов, для похода лучше не придумать. Ее куда меньше надо, чем осточертевшего зерна.

Дагоберт сыто рыгнул и откинулся назад. Да, мясо куда лучше, чем рыба. Хотя рыба куда лучше, чем древесная кора и лесные травы. Воины откровенно голодали, и лишь прямое обещание огромной добычи еще удерживало их от бунта. Франки могли развернуться и уйти домой, такое бывало не раз. И даже королю не было позволено переходить определенную грань в отношениях со своими подданными. Ведь в те времена король все еще считался вождем, и именно воины делали его таковым, поднимая на щит и трижды пронося по кругу. Ждать осталось совсем недолго…

— Ваше величество, — в шатер зашел щуплый носатый ромей. — У нас все готово.

— Хочу посмотреть! — Дагоберт резко вскочил, полный сил. Кровь бурлила и играла в молодом теле умелого воина.

— Извольте пойти за мной, — показал рукой ромей в сторону лесной опушки.

Дагоберт в нетерпении шел за мастером, едва не переходя на бег. Ему было любопытно, словно мальчишке. Ведь то письмо из Константинополя с предложением помощи он помнит до сих пор. Он тогда согласился, не раздумывая.

Длинный подземный ход продвигался на тридцать шагов в день. Воины работали по два часа, а потом менялись. Адский труд на пределе сил, и так почти два месяца… Земляной коридор с кровлей из деревянных жердей имел длину в несколько сотен шагов. Он начинался в зарослях и вел прямо к городской стене. Точнее, под нее. Это была самая тонкая часть работы. Бутовый фундамент, скрепленный жидкой глиной, не должен был дать трещину до самого конца. И искусный мастер не подвел. Под каменную подушку стены сделали целую серию подкопов, и теперь целый участок городских укреплений стоял на сотнях деревянных свай.

— К утру все будет готово, ваше величество, — коротко поклонился ромей. — Осталось только хворост принести и поджечь. Нам очень повезло, ваше величество. Лето жаркое, вода глубоко ушла.

— Я тебя озолочу! — выдохнул король. — Пусть только все получится!

Он вышел из коридора почти бегом. Он сам не мог себе признаться в том, что все это время его душил страх. Вдруг эта масса земли и камней обвалится, и он будет похоронен под ней заживо.

Зачем все это время бросали камни? Постоянный грохот должен был отвлекать защитников города. Когда подкоп подходит близко к стене, его становится слышно. Особенно ночью, когда другие звуки затихают. С первым подкопом так и случилось. Защитники города перебили франков, которые его копали, и завалили тоннель в двадцати шагах от стены. Именно после этого в город полетели камни. Их удары отвлекали защитников от истинной цели осаждавших, пока подкоп вели к другому участку стены. Венды, как и франки еще неопытны в осадах. Защитники купились, а Дагоберт впервые за несколько месяцев был по-настоящему счастлив.

В ту ночь он не спал ни минуты, и лишь мерил шагами свой шатер. Воин с трутом и охапкой соломы в руках уже давно скрылся в узкой норе подкопа и развел там огонь. Ночью острыми кольями пробили дыры наружу, чтобы не задохнулся огонь, а хорошая тяга воспламенила лес из подпорок. Сменился ветер, и в лицо Дагоберта прилетел запах дыма, лучший запах, что он чуял за всю свою жизнь. На стенах заорали и забегали. Наконец и до этих тупиц что-то дошло.

А вот и рассвет показался алым краем над горизонтом. Чернильная темнота стала серой, а значит, вот-вот все случится! Со страшным грохотом обвалился участок стены шириной в тридцать шагов, а франки с ревом побежали в открывшийся пролом.

Глава 40

Август 631 года. Новгород

— Боярин! Боярин! — воин растолкал Стояна, который уже которую неделю спал короткими тревожными рывками. — На стену зовут!

— Случилось что? — Стоян резко встал и сунул ноги в сапоги.

— Гарью несет откуда-то, а огня не видать, — развел руками воин. — Не поймем ничего, как бы беды не вышло.

— В такую ж тебя мать…, — протянул Стоян, который тяжеловато соображал спросонья. Осознание пришло внезапной вспышкой, и он заревел. — Ложный подкоп! Тагму к стене! Всех! А ты к боярину Люту беги! Скажи, пусть ополчение свое собирает. Нам сейчас каждое копье понадобится! Женщин и детей в княжескую цитадель пусть ведут! Гонца к князю послать!

— Слушаю, боярин! — воин ударил кулаком в грудь и убежал.

— Сучьи дети! — рычал Стоян, спешно надевая доспех. — Это ж они для вида камни кидали! А сами второй подкоп в это время рыли! Да какими же глазами я теперь на князя посмотрю! Ну, может Яровит даст, хоть погибну с честью!

Воины строились у ворот, надевая щиты на руку и тетиву на луки. Дымом на стене тянуло явственно, а сотники, прислонив горшок к земле, слушали, затаив дыхание, треск под землей.

— М-да, почтенные, — протянул Стоян. — Вот прямо тут стена скоро и рухнет. А потом франки на приступ пойдут. Сколько у нас времени есть, одним богам известно.

— Ты только посмотри на это! — потрясенно протянул один из сотников, Милан, увидев в рассветных лучах марширующих горожан. — Да что б я сдох! Сколько же денег у людей…

Полчаса назад

— Хозяин! Хозяин! — дверь спальни заходила ходуном, ведь Ярец, слуга Лотарового семейства, был малым крепким. Изгой, не прошедший отбор в войско, остался в жить Новгороде. В родном селении его никто не ждал, там и без него голодных ртов много было. А потом он нашел себе хорошую девчушку, Волицу, что служила в доме Лотара, да так и прижился здесь.

— Ты чего стучишь? — Лотар свесил ноги с постели. — Ночь ведь на дворе.

— Ополчение на сбор кличут, — ответил слуга. — Франки на приступ скоро пойдут. Баб с детьми велено в княжий замок вести.

— Не пойду! — побледнела, как мел Эльфрида. — Растащат здесь все без моего глаза.

— Совсем спятила? — поразился Лотар, который всунул ноги в штаны. — Иди, детей буди! И бегом в цитадель!

— Не пойду! — затрясла головой Эльфрида. — Я свой дом не брошу.

— Ярец! — спокойно сказал Лотар. — Пусть жена твоя берет детей и уходит в замок. Хозяйка сейчас спустится.

— Не пойду! — завизжала Эльфрида. — Не брошу дом! Сколько лет наживали!

— Одевайся и пошла вниз, дура! — лицо Лотара, который обычно не связывался с женой, взвалив на нее все домашние заботы, пошло багровыми пятнами. — Я, Эльфрида, тебя за всю жизнь пальцем не тронул, потому как люблю очень. Но сегодня ты у меня получишь! Я долго твою жадность терпел. Над тобой же весь Новгород потешается! Богачка, говорят, из первых, а за полушку удавится!

— Копеечка к копеечке, ты сам знаешь! — затравленно посмотрела на него Эльфрида. — Копеечки эти в рубли потом складываются.

— Я тебе предлагал перед войной деньги в Солеград вывезти, — продолжил Лотар. — Две сотых части в год за хранение всего! И под слово князя! Если что, он их из своего кармана отдаст! А ты что? Сказала, дорого! Пятидесятая часть тебе дорого? Ну, ничего, как всего лишишься, поумнеешь!

— Авось, пронесет! — испуганно парировала Эльфрида. — Город крепкий! Бог даст, не возьмут его франки!

— Я тебе сейчас бока намну, поняла? — могучий кузнец легко, как ребенка, поднял пышнотелую жену и приблизил ее лицо к себе. Он произнес раздельно. — Встала, оделась и пошла в цитадель! Ты меня поняла? Или мне тебя вожжами отходить, чтобы в ум вошла?

— Поняла, — побелевшими губами прошептала Эльфрида, которая в глазах любимого мужа явственно увидела, что с ней случится уже через минуту. Она еще никогда не видела Лотара в такой ярости. — Успокойся, милый! Не надо вожжами… Уже одеваюсь. Уже бегу… Только дом после вас запру… Не приведи господь, кто чужой сюда зайдет, я ведь ума лишусь.

— Ярец! — заорал в бешенстве Лотар. — Каморку с оружием отпирай!

— Уже готово все, хозяин! — ответил парень. — Пойдем бронь надевать.

* * *

— Ты только посмотри на это! — потрясенно протянул один из сотников, Милан, увидев в рассветных лучах марширующих горожан. — Да что б я сдох! Сколько же денег у людей…

— Лишних денег, брат…, — не менее потрясенно ответил второй. — Да за эти деньги еще один легион в железо одеть можно…

Городское ополчение, собранное из самых обеспеченных жителей, поражало великолепием оружия и доспехов. Бояре, богатые торговцы, владельцы мануфактур и приказные дьяки были закованы в роскошную броню, а в руках несли арбалеты, изукрашенные богатой резьбой и позолотой. Доспех был и кольчужный, местной работы, и чешуйчатый, привезенный из ромейских земель. Он был ничем не лучше, но существенно дороже, а это для местной публики было весьма важно. Но это были люди, сильно отставшие от веяний моды. Бригантина! Вот настоящий выбор состоятельного человека в текущем сезоне! Металлические пластины доспеха были обтянуты тканью, и именно здесь фантазия новгородских портных разыгралась на полную катушку. Тонкое сукно, украшенное богатой вышивкой, шелковые вставки и златотканная константинопольская парча… Разноцветная змея, марширующая по улице, резала глаз непритязательной публики, что раскрыла рот в изумлении. Этой публикой были воины Стояна, которые застыли столбом, разглядывая шагающее на них немыслимое великолепие. Шлемы ополченцев были украшены роскошной чеканкой и золотом. Такую красоту у данов делали. Там, что ни шлем, то шедевр, любому ювелиру на зависть. Гордым воинам этого было мало, поэтому на ветру развевались пышные плюмажи из разноцветных страусиных перьев. Поголовье этих птиц в Сирии и Иудее выбивалось невероятными темпами. Перья на шлеме были местной придумкой, простодушные даны до такого еще не дошли. Дурной вкус кичливых новгородских богатеев проявился и здесь. Все вооружение было необыкновенно дорогим и нарядным. И даже слуги, что шли сзади с длиннейшими пиками, были одеты в добротные кожаные куртки, обшитые железными пластинами, и простые шлемы. Каждый воин ополчения обязан был с собой привести послужильца, боевого слугу, которого за свой счет снарядит. Это тоже такой фильтр был для отсева недостаточно богатых претендентов. А нечего, понимаешь, с солью земли за один стол садиться. Городское ополчение, это ого-го! Почет от всего общества великий! Один разноцветный плюмаж чего стоит! Красота ведь такая, что у простого народа кровь из глаз брызжет!

Возглавлял это бравое воинство Большой боярин Лют, на поясе которого висел меч с рукоятью, за которую можно было купить стадо коров. Обширное пузо боярина было перевито широким воинским поясом, ценой… Да еще в пару таких стад, наверное. Попасть в городское ополчение было непросто. Оно как-то очень быстро стало чем-то вроде клуба для избранных, где красовались друг перед другом обновками ювелирного искусства и попутно решали множество деловых вопросов. Всяких мастеровых там точно не было, только люди солидные, денежные и уважаемые. И вот теперь многие из уважаемых людей поняли, что еще немного, и их будут убивать по-настоящему. Придется кровью заплатить за тот почет. Страшно многим стало до ужаса. Пятеро и вовсе не явились, сказались больными…

— Лопни мои глаза! — только это и смог сказать Стоян, когда горожане построились в пять шеренг. А было их без малого две сотни, без учета слуг — пикинеров. — Почтенные, а вы стрелять-то умеете?

— Обижаешь! — прогудел Лют. — Еще как умеем. По тридцать болтов на каждого принесено. У нас по воскресеньям стрельбы проходят.

— Я слышал, вы там только пьете, на стрельбах этих, — с подозрением посмотрел на него Стоян.

— Ну, не без этого, — немного смутился Лют. — Но и стреляем тоже. А пьем мы после уже, когда упражнения сделаем.

— Что же вы делать умеете? — удивлению Стояна не было предела.

— Да пока только одно упражнение и выучили, — стыдливо отвел глаза Лют. — Построение, залп, перестроение, перезарядка, залп. А в пять шеренг строимся, потому что перезарядиться только так и успеваем. Зато сам Деметрий нас хвалил. Плотность огня, говорил, вполне приемлемая!

— Плотность огня? Молнию Перуна мне в задницу! Мне это снится! — Стоян с выпученными глазами смотрел на гордых до невозможности горожан и на их изукрашенное оружие. — Ну, становитесь на позицию, что ли. И я своих рядом поставлю. Нам бы первые волны сбить, потом легче будет. И это, вы друг друга не поубивайте ненароком…

— Не поубиваем, не волнуйся! — хмуро засопел Лют.

— Большой боярин! — обратился Стоян к Люту после раздумья. — Уводи-ка ты отсюда своих красавцев. К будущему пролому три улицы идут, делайте там баррикады.

— Чего делать? — наморщил лоб Лют. Слово это было ему незнакомо.

— Заваливайте улицы всякой дрянью, — понятно пояснил Стоян. — Лучше всего телеги поперек поставить, а потом сверху навалить всего подряд. Из-за баррикад бить будете из своих пулялок. Тут вас франки вмиг стопчут, и даже нарядные доспехи не помогут.

— Понял, сделаем, — кивнул Лют и уже через два удара сердца несколько гонцов помчали во все концы города. Уж что-что, а организовать работу Большой боярин умел. Время шло, и защитники ждали неизбежного. Многих из богатых горожан потряхивать стало, ведь хмельной кураж первых минут улетучился, как дым.

— По местам! — заревел Лют, который командовал этим войском. Баррикады были готовы. Им теперь оставалось занять свои места и ждать.

Робкое рассветное солнышко мазнуло по небу первым лучом, а в утренней тишине раздался отчетливый треск каменной кладки. Несколько мгновений спустя с жутким грохотом обрушился участок стены шириной шагов в тридцать. Обвалилась и одна из башен, а это было совсем скверно.

— Готовсь! — заорал Стоян. — Бить по моей команде!

Негромкий шум, что раздался из лагеря франков, понемногу превратился в дикий рев, с которым германцы неслись к пролому в стене. Голод, лишения, отравленное пойло и коварные ловушки… Сегодня проклятые венды заплатят за все. Первые франки показались в проломе стены, взобравшись по горам камней, а сзади уже напирали сотни других. Пролом был слишком узок для всей этой прорвы народу. И даже удары баллист, которые выбивали по два-три человека сразу, не смогли остановить этот людской вал. Камень весом в два фунта превращал голову человека в кровавый цветок, и бросал изломанное тело под ноги бегущих вперед товарищей, но это тоже никого не останавливало. Первые десятки уже перебирались через завалы камней и пытались собрать хоть какое-то подобие строя. Получалось не очень…

— Бей! — махнул рукой Стоян, и первый залп лучников тагмы и городских арбалетчиков выкосил нападавших, которые завалили телами проход в крепостной стене. Тех, кто принял стрелу на щит, встретила княжеская пехота и пикинеры. Те, в отличие от своих хозяев, с оружием обращались довольно ловко. Длинные, в девять локтей, пики разили франков почти безнаказанно. У тех копья были куда короче. Только изредка метко брошенный топор выбивал из строя то одного, то другого воина.

— Второй ряд — на позицию! — скомандовал Лют. — Первый — на перезарядку. Залп!

Те, кто отстрелялся, бегом уходил в конец строя и там начинал цеплять тетиву «козьей ногой». Пять шеренг арбалетчиков — страшная сила. Дурная в данном случае, но страшная, потому что стрелы летят почти непрерывным потоком. Это и узнали на себе франки, которых встретили княжеские лучники и ополчение.

Наступление захлебнулось быстро, и по очень простой причине. Пролом в городской стене оказался завален убитыми и ранеными, и теперь, чтобы пробраться в город, нужно было перелезть через гору тел, многие из которых еще шевелились и стонали. Остановило ли это франков? Ничуть! Потому что за стеной раздалась резкая команда, и тысячи людей под прикрытием щитов начали растаскивать завалы из тел и камней. Совсем скоро начнется второй приступ, и будет он куда тяжелее, чем первый. Ведь франков больше, чем словен, в несколько раз.

— Первая сотня лучников, на стену! — заорал Стоян. — Бить по готовности! Пехота, построиться! Вы, которые с пиками, за телеги становитесь! У вас копья длинные, должны продержаться! Большой боярин! Бери по центру улицу! Я свои сотни поставлю по бокам.

— Слушаюсь! — абсолютно серьезно кивнул Лют и добавил, глядя на удивленное лицо Стояна. — Ты чего так на меня смотришь? Ты сейчас самый Большой боярин тут, городское ополчение тебе подчиняется.

Суетливая толпа франков, копошащаяся внизу, попала под шквал стрел, но работа двигалась. Сотни аварских всадников гарцевали у стен, прицельно выбивая княжеских воинов. Тела и часть камней уже растащили, сделав проем в стене достаточно широким, чтобы туда снова пошло войско. Воины, прикрываясь щитами от стрел, еще летящих сверху, скопились у проема, похожие на огромную черепаху. Прыгая по камням, франки посыпались вниз, прямо к подножью городской стены. Тут их никто не ждал, но впереди стояли дома и три городских улицы, перекрытые, чем попало. И были они перекрыты довольно надежно.

— Бей! — послышалась команда, и в наступающую пехоту полетела туча стрел.

Франки, прикрываясь щитами, бросились прямо вперед, туда, где засели горожане и их слуги с пиками. Строй германцев подошел на двадцать шагов и за баррикады полетели злыми жалами ангоны. Кожу немудреной куртки такой дротик пробивал легко, а вот дорогущий доспех был ему уже не по зубам. И не раз, и не два богатый горожанин потирал ушибленную до синевы грудь и благодарил своего Бога за то, что не поскупился при покупке. Жалко до слез было разорванную железом ромейскую парчу, ну, да то дело наживное. Добрый новгородский доспех такой удар держал хорошо, куда лучше, чем человеческое тело. Только один из богатых ткачей осел вдруг, когда стальной наконечник с хрустом пробил его глаз до затылка.

В ответ франки получили дружный залп, от которого прикрылись щитами. Арбалетчики уже осознали свои ошибки и старались бить по ногам. Слуги же, все как один крепкие мужики в куртках из воловьей кожи били пиками тех, кого не взяли стрелы, и очень скоро улица оказалась застелена телами франков. Вроде бы победа, но нет… От городских ворот донесся стук топоров. Если их выломают, войско прорвется в город и ударит в спину защитникам. И даже лучники на стенах уже не спасали, почти все они были убиты.

Бояре, дьяки и купцы стояли насмерть. Тут почти все без исключения в землянках и хижинах родились и, хоть и не были людьми воинскими, реалий жизни еще не забыли. Короткие стрелы летели густо, а самых настырных франков слуги сбрасывали с баррикады длинными пиками.

— Если ворота в захабе разобьют, нам конец, — Лотар, колчан которого был почти пуст, подошел к Люту. — Авары конные подойдут сзади, и перебьют всех. И воинам княжеским тоже конец…

— Я это и сам понимаю, — кивнул раскрасневшийся боярин. — Поэтому велел всем, кто ходить может, землю рыть и в мешки складывать. Ворота теми мешками завалят.

— У меня десять стрел всего осталось, — сплюнул Лотар.

— Ну, так зато какой меч красивый у тебя на боку висит, — невесело усмехнулся Лют. — Двуручный, такого ни у кого нет. Да и не поднимет его никто, кроме тебя.

— У Максима точно такой же, — ухмыльнулся Лотар. — Как у меня увидел, так и себе похожий сковал, сволочь завистливая. Мы с ним на спор этими мечами свиные туши перерубали. Хотели князю такой же подарить, это ведь он меня надоумил. Только полегче нужно будет сделать. Этот не по его руке, тяжеловат.

— Нас скоро выбьют отсюда, — задумчиво сказал Лют. — Вон, двери с домов снимают. Надо сзади еще одну баррикаду делать. Не удержимся мы тут. Надо к княжьему замку отходить. Там дома стена к стене стоят, до самых ворот. Если перекроем улицу, остальные успеют за стену отступить.

— Я место подходящее знаю, — уверенно кивнул Лотар. — Там большой дом стоит, а в нем горы барахла. Его там столько, что просто пройти невозможно. И там пять сотен арбалетных болтов лежит, для следующих стрельб запас готовился.

— Тебя ведь жена убьет, — хмыкнул Лют. — А и демоны с ним! Мой дом знаешь? И оттуда все тащи, что увидишь.

— Сделаю, боярин, — кивнул Лотар. — А добро наживем еще. Самим бы уцелеть.

— Бери два десятка и поспеши, — кивнул Лют. — У нас тут времени совсем немного осталось.

Ворота не продержались и часа, и теперь уже прорыв в город многотысячного войска был лишь вопросом времени. Лучников со стен уже повыбили всадники, а франки расширяли проход в город, оттаскивая в сторонку камень стен. Ведь сзади терпеливо ждали две тысячи аварских лучников, готовых ворваться еще в один город, далеко не первый в их жизни. Ни один из них не сошел с коня, и ни один не соизволил даже освободить себе дорогу. Для низменной работы есть пехота, чернь. Ни один благородный всадник не опустится до такого. Франки зло зыркали на кочевников, но молчали. Воюешь на коне — значит, ты знатный человек, таков был закон тогдашней жизни. Камень вокруг решетки разбили кирками, а потом и саму решетку выломали и оттащили в сторону, чтобы не мешала проходу. Жалобно хрустнули ворота захаба, им осталось совсем немного. Как только они слетят с петель, войско короля Дагоберта рекой потечет в богатейший город Запада. Удержать его будет невозможно.

Глава 41

Город держался вторые сутки. Ворота уже давно разбили топорами, да только это ничего не дало. Проклятые венды не теряли времени. Франки пробовали разобрать завалы у ворот, но встретили ожесточенное сопротивление. Горы мешков с землей, мусора и тел убитых сделали эту задачу совершенно невыполнимой. Полусотня воинов держала ворота, пока остальные бились на городских улицах около рухнувшей стены. И даже разряженные богатеи, изрядно потерявшие лоск, еще держали свою улицу. Волны франков били и отступали одна за другой. Ведь они тоже не были железными. И понемногу оборона этого места слабела. Слишком уж широкие улицы заложил князь Самослав в своем городе, целых двадцать шагов. Слишком тяжело их было оборонять.

— Все, отступаем, — Лют вытер пот со лба. Дородный боярин изрядно спал с лица, а под глазами залегли темные круги. Он давно уже бросил арбалет и сражался пикой, взятой у послужильца, пробитого ангоном почти насквозь.

— Уходите, — кивнул Лотар. — Мы с Максимом последними пойдем.

— Почему так? — пристально посмотрел на него Лют. — Смерти ищешь, парень? У тебя же дети малые совсем!

— Нет, — махнул рукой Лотар. — И у него, и у меня доспех такой, что нас надо кузнечными молотами убивать. Не возьмут нас франки своими железками. Мы бронь под свою силу ковали. Уводи людей, боярин.

— Отступаем! — проревел Лют.

Три сотни городского ополчения, что остались в живых, построились и пошли к воротам княжеской цитадели. Они бились за свои дома, за свое добро, и теперь многие с тоской смотрели на родные очаги, что останутся на разграбление франкам.

Последними шли пикинеры и могучие кузнецы, которые несли на плечах чудовищных размеров мечи и о чем-то негромко переговаривались. Они отошли на полсотни шагов, когда разведчики франков, которые почуяли странную тишину, подобрались к остаткам баррикады.

Первые воины перелезли через кучи мусора и хлама, которые они не могли отбить столько времени и застыли, увидев две огромных фигуры, которые перегородили улицу. Обе они были закованы в железо до кончиков пальцев. Грудь сверкала зеркалом кирасы, руки и ноги были укрыты изогнутыми пластинами, а на кисти надеты перчатки, сделанные из мельчайших колец. Даже стопы были защищены какими-то железными башмаками, и вместо лица у обоих оказались железные маски с отверстиями для глаз. Этим доспехам цены не было, и это понимали первые два воина, которые влезли на опустевшую баррикаду.

— Арни, — растерянно толкнул один франк другого, огромного, как медведь воина. — Да куда же их бить-то? На них ведь железа больше, чем во всей моей деревне.

— Мой слева! — сплюнул Арни в пыль и поудобнее перехватил двуручный топор. — Я себе этот доспех возьму. Пошли, Хуго, пока другие не налетели. А бить их надо по башке. Этот железный горшок удар выдержит, а башка в нем — нет. Они в этом железе двигаться будут, как моя парализованная бабка. Мы с тобой их уделаем!

Воины побежали вперед, ослепленные небывалой добычей, которая неподвижно стояла прямо перед ними. Арни заорал, поднимая огромную секиру над головой.

— Конец тебе, словенская собака! Сдохни!

— Я франк из Парижа! — обиженно прогудела фигура из-под железной маски, а последовавший за этими словами удар распластал воина Арнульфа почти до пояса. Его секира, разрубленная на два обломка, упала рядом с хозяином, обиженно звякнув о камень.

— А я римлянин! — проревел Максим и одним ударом снес второму воину голову и левую руку. Он удивленно посмотрел на перерубленное наискосок тело, огромную багровую лужу у своих ног, и пробурчал негромко. — И, между прочим, из очень уважаемой семьи!

— Уходим, сосед! — глухо сказал Лотар. — Целый десяток несется сюда. Затопчут ведь.

— Ты знаешь, я ведь всегда хотел эти мечи в настоящем деле проверить, — прогудел Максим. — Что-то в них есть, согласись, Лотар. Ведь сколько мы с тобой свиней искромсали, помнишь? Надо будет его светлости эти тела показать…

Они повернулись и пошли быстрым шагом, не обращая внимания на вес железа на своем теле. Они не снимали его уже второй день, и успели свыкнуться с немыслимой тяжестью. Металлические наконечники ангонов бессильно ткнулись в пластину кирасы и стыдливо упали на землю. А кузнецы лишь ускорили шаг, ведь до следующей линии обороны было пять минут ходу. Франки, между тем, задумчиво разглядывали тело Арни и его товарища. Им внезапно расхотелось идти за этими людьми. Да и люди ли это были? Может, демоны из подземного мира? Про местного князя всякое болтают.

А тем временем конница франков и авар все еще стояла у стен города. Через ворота пока пробиться так и не смогли, а через гору камней в проломе, которая поднималась в высоту где-то на пять-шесть локтей, конь не пройдет никак. Оставалось только ждать.

— Мой каган, — аварский всадник из патруля склонил голову. Он мчал изо всех сил, а его конь стоял тут же, и водил в хриплом дыхании боками, через которые проглядывали ребра. — Войско князя вендов отсюда недалеко совсем. До них день пути. Их тысячи, и конных много… Посчитать не смог… Простых вендов с копьями и луками просто тучи, они из леса целыми отрядами выползают. Мораване конные идут, мальчишки какие-то в добрых панцирях. Только боевые это мальчишки, ваше величество, уж больно ухватки ловкие, и броня у многих посечена. Сам князь с отрядом идет, и пехота, которая у них на конях ездит. И всадники аварские с луками…

— А войско герцога Хродоберта видел? — с надеждой посмотрел на гонца Дагоберт.

— Видел, государь, — кивнул тот. — И даже в лагере у них был. Воины взбунтовались и домой хотят уходить. Говорят, неправильная это война. Ни добычи, ни еды, а против всадника в броне пеший воин, словно дитё малое. Они плоты сделали и на тот берег переправляются. Франки с алеманами разругались, ваше величество… А венды сюда идут.

— Проклятье! — побледнел Дагоберт и ударил кулаком по столу. — Почему он здесь? Он же увяз в боях на юге! Где эта сволочь Ариоальд? Где бургундское войско? Где Теодон со своими баварами? Они должны были прийти сюда!

— Бавары вместе с войском вендов идут, — сказал вдруг гонец, и в шатре наступила оглушительная тишина.

— Ты не ошибся? — сдавленным голосом спросил майордом Гундоланд.

— Не… — замотал головой разведчик. — Я их говор знаю. Они это.

Внезапно все в шатре поняли, что случилось с войском лангобардов, и что никто на помощь уже не придет. Тишина в шатре стала зловещей.

— Тебе нужно уходить немедленно, король, — предложил хан Октар, который молча стоял неподалеку. — Я дам лучших лошадей. А пока советую выводить из города пешее войско. У вас три сотни кавалерии, и у меня две тысячи. Если он идет сюда со всеми своими силами, нам конец. Его тяжелая конница нас просто растопчет.

— Мы не станем выводить войско из города, — Дагоберт посмотрел на герцогов полубезумными глазами. Он кричал, искривив рот в бессильной злобе. — Мне нужна победа! В городе его жена и дети! И эта бургундская шлюха тоже там! Возьмите город, и он сам отдаст нам все свои богатства! Вы что, не понимаете этого?

— Боюсь, мы просто не успеем, государь, — покачал головой герцог Амальгар. — Нам бы еще неделю-другую. Внутри города есть еще одна крепость, и ее стены выше на пять локтей, чем эти. Они запрутся там и дождутся герцога Само. Воины увязнут в грабеже домов, и от этого станет только хуже. Их просто перебьют в этом городе по одному. Надо уходить, мой король.

— Тащи быстрее! — скомандовал Лотар, когда воины несмело подошли к резной мебели, совсем недавно купленной Эльфридой. Она торговалась за нее до хрипоты, до обморока, но купец стоял насмерть. Это был один из немногих случаев, когда его жена не получила удовольствия от покупки. Обычно она проламывала цену, как мораванский всадник строй ляшской пехоты, но в этот раз купец стоял, словно скала. А она… А она не могла отступить. Если бы она тогда не купила это чудо столярного искусства, то его обязательно купила бы жена Максима, лучшая подруга и по совместительству ненавистная соперница. Так часто бывает.

Улица уже была перегорожена наглухо. Здесь, в сердце города, жили богатейшие люди княжества, дома которых стояли стена к стене. Это там, у окраин, еще встречались проплешины пустырей. Здесь же, в центре, все уже было обжито. И здесь была сложена самая дорогая баррикада в этом мире. Резная мебель, плотно увязанные шелковые ковры и крепкие сундуки с неснятыми замками встали на пути франков. Лотар, на мануфактуре которого и делали арбалетные болты, вытащил из дому их последние запасы. Они должны были пойти на следующие стрельбы ополчения, да так и остались у него в кладовой. Почему раньше не отдал? Так рубль за три дюжины, на минуточку! Это вам не комар чихнул! Только теперь все это уже не имело ни малейшего значения. Стрел у ополчения почти не осталось. Никто ведь не думал, что все так повернется…

Франки показались в конце улицы. Им не слишком хотелось идти на верную смерть, а потому первые ряды были укрыты щитами в рост человека. В щели между ними и целили городские ополченцы.

— Ну, господи благослови, — шепнул Лотар, когда боярин Лют дал команду:

— Залп! Перестроение!

— Второй линии приготовиться! Залп!

— Пикинеры, на позицию!

Пока воины Стояна держали ворота и северную часть города, ополчение прикрывало вход в княжий замок. Отдавать и эту улицу не хотел никто, ведь в подвалах здешних домов добра было столько, что поход Дагоберта окупился бы трижды. Не одна Эльфрида пожадничала, и оставила деньги дома, понадеявшись на крепость городских стен. Впрочем, причина такой жадности многих здешних обитателей была совершено иной. Уж слишком много денег стало у нобилей Словении. Так стала называться боярская и торговая верхушка княжества. Римское слово прижилось быстро, ведь старая родовая знать была порой куда беднее, чем стремительно богатеющие торговцы и владельцы мануфактур. Богатеи хотели стать знатью, а знать — богатеями, и все они начали переплетаться между собой брачными узами детей и внуков. И никто из них не хотел отдавать на хранение горячо любимому князю свои праведным трудом нажитые капиталы. Ведь в этом случае могут и вопросы возникнуть. А откуда у тебя, дьяк такой-то, денег больше, чем ты за десять лет жалования получаешь? А после таких вопросов и до визита в Черный Город недалеко. А оттуда проворовавшемуся дьяку одна дорога — в пещеру, соль рубить. Да, и честно нажитые деньги тоже не спешили отдавать на хранение в Солеград. А вдруг?

— Что-то долго франков нет, боярин, — Лотар подошел к Люту, который устало сидел на своем же собственном сундуке. Ветерок приятно холодил слипшиеся от пота волосы, а его невероятно роскошная бригантина висела шелковыми клочьями, из-под которых торчали железные пластины.

— Знаешь, Лотар, — задумчиво произнес Лют. — Никогда этого не говорил, а сейчас скажу. Я, когда этот доспех покупал, проклинал тебя, на чем свет стоит. Думал, вот ведь сволочь ненасытная, припомню ему. Уж очень дорого мне этот доспех встал.

— И что, припомнил? — усмехнулся Лотар.

— Ага, — тоскливо ответил боярин. — Это же я тот заказ на кирки Максиму отдал. Тебе назло…

— Ах, ты ж… — задохнулся от гнева Лотар, но благоразумно продолжать не стал. Только пятнами багровыми пошел. История тогда гадостная получилась, ведь он цену до самого пола опустил, и все равно княжеский тендер проиграл.

— А теперь, получается, я твоему мастерству жизнью обязан, — продолжил изрядно посмурневший Лют. — Меня сегодня два раза копьем в грудь били, и топором раз. Была бы на мне дешевая кольчуга, не говорили бы сейчас с тобой. Твой доспех всех денег стоит, что я за них заплатил. Каждой копеечки стоит… Виноват я перед тобой, Лотар. Нехорошо поступил, совесть меня гложет. И бился ты храбро. Проси у меня, чего хочешь.

— Дочь Одилу за Владислава, твоего старшего внука, хочу отдать, — не стал ломаться Лотар. — Я за ней приданое королевское дам. Серебром, тканью, мехом… Да чем скажешь, боярин. Мне для дочери ничего не жалко.

— Засылай сватов, — махнул рукой Лют. — Договор составим чин чином и у Любавы заверим. Там и пропишем все. Я им дом к свадьбе в Братиславе подарю. Мне князь не откажет.

— По рукам, — кивнул Лотар, который едва мог скрыть свою радость. — Так чего это франков нет, как думаешь? Уже какой час без дела сидим…

А в это самое время злые, как собаки франки тянулись по лесной дороге в сторону баварских земель. Они пойдут южнее Ратисбоны, почти прижавшись к предгорьям Альп. Севернее земли были уже разорены дотла, а многотысячная армия, хоть и потерявшая половину воинов, все еще была сильна. И она хотела есть каждый день. Кое-кто из воинов был доволен, те, кто успел сбить замки и пограбить богатые дома в Новгороде. Но таких было не слишком много, и поход в целом оказался весьма неудачным. Конный отряд во главе с Дагобертом оторвался сразу. Король и его свита шли на двух конях.

— Я хотел напомнить, твое величество, про обещание, — Октар подъехал к Дагоберту и поскакал с ним рядом, стремя в стремя. — Моя дочь! Когда будет свадьба?

— Зимой, — до боли сжал скулы Дагоберт. — Жди, Октар.

— Я жду этого второй год, — недобро посмотрел на него Октар. — И я уже начинаю думать, что король франков не хозяин своему слову.

Степняк резко развернулся и ускакал прочь, а Дагоберт вскипел от ярости. Он проиграл, и теперь ему предъявят к оплате все долги, и настоящие, и мнимые. И то, что произошло сейчас, это только начало. Ему придется взять за себя немытую степнячку, как бы долго он ни уклонялся от этой чести. У него теперь просто нет выбора. И ему придется сделать ее сына наследником, если он и дальше хочет иметь опору в лице этих полудиких всадников.

— Однако! — хмурый Самослав разглядывал обрушенную городскую стену, выбитые ворота и разгромленную южную часть города.

Новгород! Его любимый город! Он ведь сам рисовал его улицы и площади. Он сам решал, кому жить тут, а кому нет. И вот теперь, то тут, то там он видел выбитые двери, уныло зияющие черной пустотой. Вот здесь был Ткацкий конец, а теперь на месте добротных домов он увидел горы камней, обожженные злым жаром огня. Франки на прощание спалили то, что не смогли утащить с собой.

— Вот ведь я дурак, — почти простонал Самослав. — Ну что мне стоило ров водой наполнить? Ведь ничего этого не было бы. Гордыня, черт бы ее побрал! Когда же я, наконец, перестану себя самым умным считать?

Он не ожидал такой прыти от короля франков, даже, несмотря на помощь ромейских мастеров. Та издевательская приписка в письме патрикию Александру была чистой бравадой. Он не верил, что его злейшие враги договорятся так быстро, для него это стало очень неприятным сюрпризом. И вот результат! Франки, которые раньше не могли взять ни один каменный город иначе, как осадой, чуть было не разорили сильнейшую крепость Запада. Быстро учатся тут люди, очень быстро!

Неимоверно дорогой княжеский жеребец брезгливо переступил копытами через разрубленное наискосок тело. Рядом валялся еще один франк, разваленный страшным ударом почти до самого пояса.

— Да кто же это у нас так лихо мечом машет, княже? — потрясенный Бранко разглядывал исковерканные тела с нескрываемым восторгом. — Я ему стол богатый накрою!

— Узнай и мне скажи, — обронил князь. — Я ему лично гривну на шею повешу.

— Узнаю, — серьезно кивнул Бранко. — И про меч этот тоже все узнаю. Давно мне, княже, так завидно не было.

— Кто это воет так? — князь удивленно закрутил головой, услышав безутешный женский плач. — Узнай, кто тут умер.

Воин из охраны забежал в дом, мимо которого ехал княжеский отряд и выбежал оттуда буквально через минуту.

— Это кузнечиха воет, княже, — доложил он. — Эльфрида которая, Лотара жена.

— Лотара убили? — Самослав рванул повод коня, который заржал, обиженный таким неуважением. — Говори!

— Не, — замотал головой воин. — Это она добро свое оплакивает. Дом пустой почти. Вон в той куче все валяется. Говорит, муж ее из дорогущей мебели какую-то… Не понял я, чего Лотар такое сделал, только сам он сейчас от жены прячется. Уж очень кузнечиха зла, княже. До того зла, что даже я забоялся немного…

Самослав оглядел кучу исковерканной резной мебели, которую оттащили в сторону, и усмехнулся в усы. Эта улица, что вела к самым воротам его замка, была не тронута. Нетронутым оказался и княжеский замок, из которого ручейком тянулись обыватели с детьми. Люди жадно вглядывались в то, что осталось от красивого еще совсем недавно города. Они отчаянно надеялись, что уж их-то дома уцелели, но повезло не всем. Ткацкий конец был сожжен дотла, и Кожевенный наполовину. Самослав зашел в свой дворец.

— Само! — женщины, бросив карты, бросились обнимать своего мужа и сына. — Живой! Здоровый!

— Живой я, живой! — князь посмотрел на карточный стол, заваленный деньгами. — Я так понимаю, у вас тут была самая длинная партия в преферанс за всю его историю. Кто победил?

— Княгиня Милица выиграла, — Любава, которая как раз подбивала пулю, не верила своим глазам. — Не так, чтобы много, но все же…

— Матушка! — восхитился князь. — Вот это да! Иди-ка, еще раз обниму! Я тобой горжусь!

— Батя! — дочь Умила, визжа, бросилась к нему на руки. Следом за ней смущенно подошел Берислав, который неловко обхватил отца и уткнулся ему в живот. Малыш Кий сидел на руках у няньки и сосал большой палец. Он этого дядьку с усами видел нечасто, и теперь посматривал на него с нескрываемым любопытством.

— Княже! — запыхавшийся гонец ворвался в покои. — Алеманны на Новгород не пошли, повернули в сторону. Уходят лесами, в свои земли, наверное. Боярин Деметрий сказал, догонять нужно, а то уйдут.

— А франки? А Дагоберт?

— Король верхами ушел, — пояснил воин. — Пехоту свою бросил и с верными лейдами ускакал. Нам его не догнать теперь.

— Передай Деметрию, пусть конницу готовит, — вздохнул князь. — Мы выходим.

— Да как же… — возмущенная Любава укоризненно посмотрела на князя.

— Мы скоро вернемся! — успокаивающе поднял руки князь. — Отдам тебе потом твоего мужа. Потерпи пару дней.

— Ты сейчас непраздна, подружка, — тихо, сквозь зубы сказал Людмила, повернув голову к сопернице. — Может, наш муж у меня заночует, как вернется?

— Да задавись, подружка, — так же тихо ответила Мария. — Я и сама хотела это предложить. Забирай хоть на весь месяц, мне сейчас не до постельных утех. Рожу ведь вот-вот.

Глава 42

Два дня спустя. Август 631 года. На запад от Новгорода

Две армии стояли друг напротив друга. По центру словенского войска расположилась тяжелая мораванская кавалерия, а по флангам — кирасиры и легкая аварская конница. Словенское ополчение брать не стали и распустили по домам. Тут и без них управятся. Пошли в свои земли наемники из Семи племен, получившие в виде оплаты то оружие, которым бились. Для них и это было богатством неимоверным. Княжеские пехотинцы слезли с коней и, взяв с собой луки и легкие дротики, погнали, словно диких зверей отряды франков. Восьмая рота Сотни пошла с ними, у мальчишек были выпускные экзамены. Не пройти коннице по лесным тропам, ведь франки не дурни были, и валили за собой лесины, закрывая дороги. Только не соперник битое войско, состоявшее из голодных и израненных мужиков тем, для кого жизнь — война. Тем, кто землю не пахал, а изо дня в день оттачивал искусство боя. Княжий воин, голый по пояс, полсотни миль за день сделает. Вечером сгрызет кусок мяса с жиром, что был размером с кулак, поспит немного, и еще полсотни миль сделает. Нет, франкам не уйти из словенских лесов. Не нужна для этого конница. Не всякий конь такой путь выдержит.

Пехота алеманнов оценивала свои шансы трезво. Им конец. Тяжелая конница разрежет их войско на куски, а потом конные лучники с развевающимися волосами перебьют их стрелами и булавами. Какие шансы у пешего воина уйти от всадника? Да никаких! Это понимал тут каждый. И вот прямо сейчас взрослые, семейные мужики, унимая непрошенную дрожь в ногах, стискивали покрепче свои копья. Они отлично понимали, что следующего восхода им, скорее всего, уже не увидеть. Германцы презирали трусов, да только умирать бессмысленно никто не хотел. В этом нет чести. Они ждали сигнала к битве, но его все не было. От словенского войска сорвался всадник на богатом коне и в такой броне, что воины даже зажмурились. Для них и простая кольчуга была неслыханной роскошью. Только знатные воины могли ее себе позволить.

— Князь Самослав приглашает герцога Хродоберта на переговоры! — крикнул всадник, помахивая охапкой зеленых веток. — Он Яровитом поклялся, что вреда никакого ему не причинит и отпустит с почетом, чем бы те переговоры ни закончились. А если герцог ваш не пойдет, то мы от вас, сучьи дети, мокрого места не оставим! Времени князь полчаса дает, чтобы подумать!

— Я уже иду! — Хродоберт на коне раздвинул строй воинов. — А если и убьют меня, то хуже все равно уже не будет. Мне так и так конец.

Герцог, который ловил взгляды воинов, в которых читалась несмелая надежда, упрямо сжал губы. Погибать, так погибать. Ему уже все равно. Воины голодные, в войске раненых много. Увести бы их отсюда, иначе от его народа едва половина останется. Вот и княжеский шатер, простой, без малейшего намека на роскошь. И не скажешь, что внутри владыка таких богатых городов сидит.

— Здравствуй, Хродоберт, — приветливо улыбнулся Самослав. — Окажи честь, раздели со мной обед.

— Что? — неприлично выпучил глаза герцог. По старому обычаю, те, кто преломили хлеб, не могли таить злобу друг на друга. — Ты разве не враг мне?

— Это решишь ты сам, — развел руками Самослав, а его глаза опасно сузились. — Так что, ты готов сесть со мной за один стол, герцог?

— Готов, — решительно кивнул Хродоберт, справедливо решив, что терять ему все равно нечего. Не станут же его тут травить.

— С герцогом баварским Теодоном ты уже знаком, — продолжил князь. — Он мой будущий зять.

— Предатель он, — насупился Хродоберт. — Он в верности королю клялся.

— Я сам король в своей земле, — ровным голосом ответил Теодон. — И отец мой был королем, и дед. Плевал я на твоего Дагоберта. И на клятвы ему я тоже плевал. Я на хитрость пошел, чтобы он мой народ войной не разорил. Я ради такого любую клятву нарушу. Понял, алеманн?

— Да уж, понял, — криво усмехнулся герцог. — Я и сам такой… А почему за нами пошел, а не за франками? — задал герцог мучивший его вопрос. — Неужто выпустишь их?

— Не выпущу, — покачал головой князь. — Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет!

— Отлично сказано! — восхитился герцог. — Сам придумал?

— Твое здоровье! — поднял стопку Самослав. — Мы с тобой договоримся, Хродоберт. У меня для тебя есть хорошее предложение, и я уверен, что ты его примешь. Но сначала обед…

* * *

— А почему это моя внучка за твоего младшего сына пойдет? — весьма нетрезвый герцог алеманнов жадно закусывал холодным мясом княжескую настойку. Он был непривычен к такому пойлу, и его изрядно развезло. — Почему не за старшего? Она самого короля Алеманнии внучка, вообще-то… не какого-то занюханного герцога Эльзаса. Всегда ненавидел это название… «Чужая земля», это франки так мою страну назвали.

— Старший сын на дочери болгарского хана женится, — терпеливо объяснял князь.

— Давай тогда за среднего! — потребовал Хродоберт.

— Не могу, — развел руками князь. — За него э-э-… еще один король дочь отдаст. Я вас потом познакомлю. Это пока тайна.

— Какой еще король? — возмутился Хродоберт. — Нет больше никаких королей! У тюрингов старый Хлотарь всю королевскую семью под нож пустил. Кроме святой Радегунды… У них там королевские графы управляют. У саксов и фризов короля отродясь не было. В тех землях даже герцога своего нет!

— Нет, значит, будет, — пожал плечами Самослав. — Но это пока тайна.

— То есть, ты у тюрингов своего короля поставишь, у баваров и у нас, — задумчиво сказал Хродоберт. — И всех своей родней сделаешь. И если на тебя франки войной пойдут, то мы их первые встречать будем. Все верно, князь? Я ничего не пропустил?

— Все верно, — кивнул Самослав. — Кроме одного. Если на тебя франки пойдут, то и я, и герцог Теодон свои войска приведем. В этом я богом Яровитом клянусь!

— И я клянусь! — поднял руку с кубком Теодон. — Еще по одной, тестюшко?

— А какой за мою внучку выкуп даешь? — герцог уставил палец на князя. — А?

— Крепость сильную построю, прямо на границе с франками, — ухмыльнулся в усы Самослав. — Такую, чтобы они в твои земли и не подумали сунуться.

— Эй! — поднял голову внезапно протрезвевший Теодон. — А что, так можно было? А мне? В счет приданого!

— И тебе построю, — вздохнул Самослав. — Прямо на границе с франками. Чтобы они и в твои земли не подумали сунуться.

— Так я не пойму, ты кому крепости строишь? Нам или себе? — начал понимать ситуацию Хродоберт. — Ну, ты и хитер, сват!

— Могу солью выкуп заплатить, — хладнокровно парировал Самослав. — Или золотом. Хочешь?

— Не хочу! — Хродоберт замотал лохматой головой. — Мне без сильной крепости конец. Меня франки в порошок сотрут. Согласный я на такой выкуп.

— Ну, вот и хорошо, — понимающе усмехнулся князь. — Поезжай к войску, скажи, что битва отменяется, и сейчас их всех накормят. Им силы еще пригодятся. Отряды франков еще долго из лесу тянуться будут. Вот вы их и дорежете. Как все воинам расскажешь, возвращайся назад, мы с тобой сватовство обмоем.

Две недели спустя. Новгород

Городское ополчение было построено перед княжеским дворцом. Дьяки, бояре, купцы и владельцы мануфактур гордо выпячивали грудь. Роскошные бригантины были починены нарочито небрежно, чтобы было видно, куда приходились вражеские удары. Это был новый изыск столичной моды. Пикинеры стояли тут же. Их из двух сотен осталась едва половина, остальные погибли.

Князь, специально для такого дела, велел отчеканить медали «За оборону Новгорода», и теперь награждал ими всех участвовавших. Справедливости ради, надо сказать, что и воины Стояна получили такие же, и теперь гордились ими невероятно. Впрочем, на монетном дворе уже готовили небольшой тираж медалей «За отвагу». Князь понял, что гривны на шею всем отличившимся не повесить, уж больно дорого. Да и что делать с теми, у кого уже есть гривна? Без награды оставить? Нет, без медалей никак нельзя.

— Ну, все? — князь изрядно устал, похлопывая по плечу, обнимая и пожимая руки гордым горожанам. Он повернулся к Люту. — Ты смотри, а я думал, вы там только пьете, на этих своих стрельбах.

— Если бы не они, — честно признался Стоян, — нас бы франки в землю втоптали, княже. — У них доспех такой, что и у меня такого нет, а особенно у кузнецов наших.

Лотар, стоявший неподалеку, стеснительно отвернулся. Под его левым глазом расплывался гомерических размеров синяк, который он старательно выдавал за боевое ранение. Все вежливо делали вид, что верят. Особенно князь. Он отлично понимал, что нет зверя страшнее, чем женщина в борьбе за тихое семейное счастье.

— Это кузнецы тех бедолаг порубили, — подсказал Бранко. — Я тот меч даже поднять не смог. Не люди, туры дикие. А как пьют… — начальник княжеской охраны даже зажмурился, как будто вспомнив что-то очень приятное.

— Да, покажете мне потом этот меч, — заинтересовался князь, но отвлекся, видя воина охраны, который бежал к нему со всех ног.

— Княже, — воин остановился и ударил кулаком в грудь. — Ваша матушка изволила передать, что княгиня Мария родила.

— Кто? — жадно спросил Самослав, а на площади воцарилось напряженное молчание.

— Сын! — гаркнул воин, и сотни людей восторженно заорали. Горожане не вникали в тонкости наследования и в детали брачного договора своего князя. Они просто радовались за него. Радовались от всей души.

Два месяца спустя. Октябрь 631. Толоса (совр. Тулуза). Королевство Аквитания

Эйгина, знатный сакс на королевской службе, уже всю голову сломал в раздумьях. С одной стороны, герцогом его назначил король Дагоберт, а с другой — король Аквитании его собственный зять. Дочь Гизела родила ему внука Хильперика и, как ни крути, он теперь дед короля франков. Так чей же он теперь слуга?

Тучи сгущались над Аквитанией. Быстрые гонцы, что мчали к нему прямо с виллы Клиппиакум, где по примеру отца обосновался Дагоберт, лишили его всех сомнений. Дагоберт уже разграбил храм Иллария Пиктавийского, он наложил опалу и лишил имущества нескольких знатных франков. Но это не решало его проблем, казна и Нейстрии, и Австразии была пуста. Куда обратится взор короля? Да тут даже Хариберт, по молодости лет не блещущий умом, догадался сразу же. Святой Мартин, да как же ему теперь поступить? Эйгина влил в себя еще один кубок вина, но хмель всё не шел.

— Господин, — слуга сунул нос в дверь. — Тут купец какой-то вас спрашивает. Говорит, письмо привез. Важное…

— Зови, — кивнул герцог. — Еще одно письмо…

В комнату зашел мужчина лет тридцати пяти, широкоплечий, с окладистой бородой. Он поклонился герцогу с достоинством и без малейшего раболепия. Его взгляд был прямым и открытым, так смотрят воины. И все эти мелочи не укрылись от глаз многоопытного правителя герцогства Васконского.

— Если ты купец, то я святая Геновефа, — мрачно посмотрел на гостя Эйгина. — Кто ты такой и чего тебе тут понадобилось?

— Ты прав, герцог, — гость сел без приглашения, не обращая внимания на закипающего от гнева Эйгину. — Меня зовут Звонимир, и я боярин князя Самослава. Я послан к тебе с предложением.

— Вот как? — удивленно поднял брови Эйгина. — Он неплохо навалял франкам, мои поздравления. Никогда не любил этих сволочей, хоть и служу им. Так что тебе нужно, боярин Звонимир?

— Я привез письмо для твоей дочери, герцог. Оно написано княгиней Марией, которую ты знаешь, как вдову короля Бургундии Хильдеберта.

— Вот как? — герцог откинулся на спинку кресла. — Какая ловкая бабенка, однако! Не теряла времени! И ты решил это письмо отдать мне? Тогда ты не угадал, боярин, я не умею читать.

— Ты сам отдашь его дочери, если посчитаешь нужным, — пояснил Звонимир. — Там написано вот что. Княгиня Мария предлагает свою дочь Радегунду в жены юному королю Хильперику. Если будет получено согласие, то свадебный договор огласят в церкви и твой внук перейдет под защиту его светлости, князя Самослава.

— И сама хорошо пристроилась, и дочь пристроить хочет, — в удивлении повертел головой герцог. — Ей палец в рот не клади! А разве молодая королева Радегунда и мой внук не родня?

— Шестое колено, — пояснил Звонимир. — Святые отцы благословят.

— Что даете в приданое? — Эйгина жадно зашевелил усами. Князь обратился по адресу. Королевством Аквитания правил герцог Васконский, а не молодой Хариберт.

— Толосу превратим в сильнейшую крепость Галлии, — усмехнулся Звонимир. — Этот курятник франки возьмут, и не вспотеют. Они изрядно поднаторели во взятии городов. Даже мой князь под впечатлением.

— Мы договорились, — быстро кивнул герцог. — Пить будешь? У меня есть отличное вино из Бордо.

— У меня с собой, — обаятельно улыбнулся Звонимир. — Ты когда-нибудь пробовал настойку, сделанную самим владыкой Григорием? Нет? Тогда тебя ждет много новых впечатлений, герцог.

В то же самое время. Массилия (совр. Марсель). Королевство Бургундия

Странные слухи ползли по городу, перевирались языкастыми кумушками и тянулись дальше, извилистыми реками караванных дорог достигнув самого Шалона-на-Соне, Санса и Оксера. Бургундия, которая жила в страхе перед местью франков, снова почуяла топор северян над своей головой. Войско королевства не пошло в поход, когда пошел король Дагоберт, а это, как ни крути, измена. Бургундские фароны, многие из которых так и не поняли, что произошло, впали в уныние. Они все лето отбивались от мелких шаек вендов, которые лезли сюда из-за Альп, а теперь узнали, что стали изменниками. Учитывая, что изменили они королю франков уже второй раз, пощады им ждать не приходится. Франки опустошат Бургундию. Одни благородные семьи винили в этом патриция Виллебада, другие им обоснованно отвечали, а кто, мол, собственную землю защищать будет? Ну, а когда разгромленное в пух и прах войско притащилось назад, все вздохнули с облегчением. Мстить король франков еще долго не сможет. Назад пришла едва ли пятая часть от войска Нейстрии, да и воины Австразии, по слухам, полегли чуть ли не все. Дагоберт, конечно, мог бы набрать новое войско, но, во-первых, осенью никто не пойдет в поход, а во-вторых, сыновья убитых воинов могут возмутиться. Им, вообще-то, нужно землю пахать, вместо того, чтобы класть свою голову, не получив обещанной добычи. Франки и авары разорили Эльзас, пока шли туда и обратно и, по слухам, взбешенный герцог алеманнов Хродоберт отложился и объявил себя королем. И герцог Баварии отложился тоже. Слабеет королевская власть в Галлии, это понимали все. А раз так, то нужно попытаться ухватить свое, иначе ухватят другие. Много богатых земель захватили авары, и бургундская знать косо смотрела на проклятых нехристей.

И тут, как гром среди ясного неба, в Марселе причалил быстроходный ромейский дромон, с которого спустилась королева Клотильда, на руках которой мирно посапывал юный король Хильдеберт IV, и это сразу расставило все на свои места. Весь Марсель вывалил на улицу и пошел к порту, чтобы узреть настоящее чудо. Горожане стояли на коленях вдоль дороги и протягивали свои руки. Многие из них плакали от счастья. Они кричали.

— Благослови, добрый король!

— Ты вернулся! Мы Бога молили за тебя!

— Мы ждали тебя, король!

— Коснись меня!

— И меня!

— И меня!

— Мы уже освободили ваш старый дворец, королева, — патриций Виллебад почтительно ехал рядом с каретой, из которой выглядывала усталая Клотильда. Она махала рукой горожанам. Он спросил у нее. — Разогнать эту чернь?

— Ни в коем случае, — помотала головой Клотильда. — Скажи им, пусть приходят к дворцу завтра. Король даст свое благословение каждому.

— Они разнесут весь город, — удивленно посмотрел на нее Виллебад и добавил, подумав. — Я велю им приходить улицами.

Виллебад повернул голову влево и обомлел. По спине патриция потекла предательская струйка холодного пота. Прямо на него смотрел тот самый молодой мужчина с короткой бородкой, и приветливо махал ему рукой. Два знакомых до дрожи в коленях душегуба стояли по сторонам от него, и на их мрачных лицах была написана ленивая скука. Их явно тяготила окружающая суета. Патриций все понял правильно. Сегодня ему предстоит очень серьезный разговор. И Виллебад, родовитейший аристократ Бургундии, приветливо оскалился посланнику князя. Тот перестал улыбаться и серьезно кивнул головой. Он придет сегодня. Он передаст волю своего князя этим людям, и теперь для этого не придется никого будить ночью и запугивать. Можно просто постучать в дверь, и никто не посмеет оставить эту дверь закрытой. Слишком многое теперь изменилось. Вацлав повернулся и пошел восвояси. Его тоже угнетала суета и вонь здешней толпы. Он придет в старый дворец после заката, и его примут там, как подобает. Он прочел это в испуганных глазах патриция Виллебада.

Декабрь 631 года. Новгород

— Иду под руку твою, князь! — Дерван, рослый мужик лет сорока склонил шею, украшенную золотым обручем. — И народ сербов тоже идет.

— И я иду! — склонил голову Валлук, ровесник князя, крепкий брюнет в плаще из волчьей шкуры. — Город Крн и хорутане из-за гор готовы твою власть принять. Без тебя быть нам рабами у германцев и обров. Не хотим себе такой судьбы.

— Принимаю вас под свою руку, — кивнул Самослав и поднялся с резного кресла. — Принимаете ли законы княжества и его порядки?

— Принимаем и в том клянемся! — прогудели владыки, а бояре княжества восторженно заревели.

Вот ведь и у ТОГО Само именно так всё и было, отстраненно подумал князь. Когда ОН остановил натиск германцев на восток, окрестные князья тут же присягнули ему. Будет ли это натиск германцев последним? Кто знает! Но он, князь Самослав, приложит все усилия, чтобы это никогда больше не повторилось, и детям своим завещает. А как же ему называться теперь? Он глубоко задумался. Не может ведь князь править другими князьями, это просто смешно. Он подумает об этом на досуге. Сейчас его ждет раздача богатых подарков новым подданным и их свитам. А потом будет пир.

Мария! Она подарила ему какой-то ларец и взяла с него клятву, что он откроет его сразу же после приема гостей. Что же, данное обещание нужно выполнять. Самослав открыл ларец и невольно усмехнулся. На черной ткани лежал сверкающий золотой венец с зубцами и новенький серебряный рубль. Над профилем князя была выбита полукругом славянская надпись:

САМОСЛАВ ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ СЛОВЕНСКИЙ И АВАРСКИЙ.

А ниже шла латынь:

SAMOSLAV SLAVORUM ET AVARORUM REX 631 AD.

Конец.

Спасибо, что были вместе с Самославом все это время. Продолжение следует…

Примечания

1

Пола — в настоящее время г. Пула, Хорватия.

2

Клибанарий — тяжелый всадник. Синоним — катафракт, катафрактарий.

3

Дукс, или дука — римский титул, примерно соответствовавший герцогу.

4

Апиций — римский гурман и автор, создавший знаменитую поваренную книгу. Проел огромное состояние и покончил с собой, когда понял, что ему придется питаться, как обычному человеку.

5

Аллод — земля в безусловной наследуемой собственности. Аналог боярской вотчины. В отличие от аллода, феод или фьеф давались за службу и могли быть отняты.

6

Лимес — римская система пограничных укреплений, проходящая по рекам и горам. По границам стояли лагеря легионов.

7

В это время языческие капища и священные рощи существовали вполне законно. Официальный запрет на поклонение языческим богам в западной империи вступил в силу в середине 8 века, до этого церковь была слишком слаба. Реально язычество во Франции и германских землях искоренили к концу 10 века.

8

Реальный случай, описанный Григорием Турским в его «Истории франков». Самозванных пророков в Галлии того времени было бесчисленное количество.

9

Язычество было настолько широко распространено в то время, что даже через 150 лет Карлу Великому пришлось отменить смертную казнь за идолопоклонство. Саксы в массе своей оставались язычниками и в 11 веке. Дворяне Беневенто, потомки лангобардских родов, приносили жертвы в священных рощах вплоть до 12 века.

10

Романия — самоназвание Римской империи и Византии, хотя последний термин не имеет права на существование, так как была традиция непрерывной государственности.

11

Викарий — в поздней Римской империи правитель диоцеза, провинции.

12

Реальная история. Наместник Дамаска Мансур по очереди договаривался то с ромеями, то с персами, то снова с ромеями, каждый раз покупая себе должность. Император Ираклий, получив от него деньги, тоже не стал его смещать, хотя Мансур до этого присягнул персам.

13

Битва при Муте — 629 год. Первая битва мусульман с ромеями. Мусульмане были в явном меньшинстве и проиграли. При отступлении они проявили чудеса тактики, избежав полного уничтожения.

14

Площадь стационарного легионного лагеря — около 20 га.

15

Антверпен.

16

Фароны — бургундские аристократы. После завоевания Бургундского королевства франками знать захватчиков стала активно подражать бургундам даже в одежде и обычаях, и очень скоро стала отделять себя от своих же родственников — франков.

17

Бранибор — совр. Бранденбург.

18

Король Дагоберт издал указ об изгнании иудеев из Галлии в 629 году. Указ был проигнорирован почти повсеместно, и иудеи перебрались в Марсель и Ним, где смогли договориться с герцогами. Несколько сотен семей все-таки были выселены на Рейн, и есть мнение, что именно от них пошел субэтнос евреев — ашкеназов, преобладающий в Западной Европе.

19

20

Камерарий — казначей, хранитель королевской сокровищницы.

21

Симптоматика столбняка, бактерий которого особенно много в конском навозе.

22

29 августа. Это один из самых старых церковных праздников.

23

Юдикаэль был канонизирован. День памяти 17 декабря.

24

Газинд — королевский или герцогский дружинник, стоявший выше по статусу, чем ариман, свободный землевладелец.

25

И у словен, и у германцев за невесту платился выкуп.

26

Геркулесовы Столпы — Гибралтар.

27

Массилия — Марсель.

28

Патриций в Бургундии Меровингов — это должность. Что-то вроде министра, который имеет административную, военную и судебную власть.

Content

Дмитрий Чайка
Последний натиск на восток. Ч. 2

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Примечания