Константин Костин

Зябрики в собственном соку, или Бесконечная история

Предисловие

Что делает человек, который неожиданно для себя окажется в незнакомом месте, без денег и документов, без всяких перспектив связаться с друзьями, знакомыми и родственниками? Ну вот вы бы что делали? Первым делом?

Надо полагать самым первым делом, в самую первую очередь, вас бы озаботила проблема еды и ночлега. Потом – вышеупомянутых денег и документов. Следом за ними – поиск постоянного источника денег, сиречь работы, и постоянного жилья (желательно одновременно). И только потом, в свободное от работы время вы отдались бы чему-то другому: охоте, рыбалке, женщинам, дрифтингу и скайдайвингу.

Но это вы. А что делает в таком случае герой романа, оказавшийся, скажем, в прошлом?

У героя романа – два путя. Либо он с головой окунается в изменение истории, либо начинает приключаться на всю катушку.

Погодите, погодите… А деньги?! А деньги у героя всегда есть. Причем, как правило, в достаточно больших количествах. Ибо за гривенник историю не изменишь, и на трешку особо не поприключаешься.

Бог бы с ними с деньгами, но как все эти многочисленные герои умудряются легализоваться там, где оказались? Почему практически ни у кого не возникает вопроса: "А вы, собственно, кто такой?"

Задавшись целью это выяснить, я пролистал с полсотни книг в жанре "Альтернативная история" и выяснил, что легализация очередного провалившегося в прошлое может пойти по трем различным путям.

Первый можно назвать читерским, ибо это тот случай, когда герой переносится в чужое тело. Сразу снимается вопрос денег, документов, ночлега, жилья, работы… Единственная проблема – это отсутствие памяти "рецепиента". Но эта проблема решается имитацией амнезии или – если автору хочется побыстрее перейти к подвигам и приключениям – банальным сохранением памяти предыдущего владельца тела.

А вот два других способа внедрения в чужое время более интересны, ибо по своей сути прямо противоположны. Отличаются они по тому, как мир (читай – автор) относится к перенесшемуся в другое время герою и условно их можно назвать "положительный" и "отрицательный".

Положительный мир относится к герою доброжелательно и встречает его блюдечком с голубой каемочкой, на котором лежат и деньги, и документы, и любовь на всю жизнь, и все это – в первые же часы после попадания. Потому что в противном случае, если блюдечко задержится на неделю – герой банально сдохнет с голоду. Чаще всего упомянутое блюдечко принимает вид некоего покровителя, человека, обладающего в мире, куда перенесся наш человек, серьезным влиянием. Отчего бы это такая серьезная личность вдруг обратила внимание на некоего неизвестного бродягу и пожелала принять участие в его судьбе? Ну, как правило, либо герой поделился с покровителем своими знаниями о будущем, либо оказал серьезную услугу, спас, например, эту личность от рук разбойников или дочь личности от других частей тела тех же разбойников. И вуаля – проблема решена, тут тебе и деньги, и паспорт, и дочка может влюбиться. В крайнем случае – можно собрать лут с побежденных преступников и прожить какое-то время. Наконец, в положительном мире можно просто придумать себе вымышленную биографию и тебе поверят, что ты горный инженер, сектант или еще какой князь-барон-герцог.

На таких условиях любой бы согласился попасть в прошлое, правда?

Подобная доброта судьбы вызывает резонные сомнения у авторов и те отправляют своего очередного героя в отрицательный мир.

Отрицательный мир, напротив, относится к герою резко недоброжелательно. Здесь никто не верит на слово, и никто не торопится подбросить бабла и дочку. В отрицательном мире героя тут же упакуют в тюрягу, наденут рабский ошейник или вручат копье-мушкет-автомат и отправят воевать. Естественно, никого не интересует имя и биография очередного раба, зэка, пушечного мяса. Вот от таких условий, напротив, откажется практически любой. Кроме сугубых мазохистов. Да и те откажутся: стоп-слова для них не будет.

Но самое интересное – отрицательный мир чем-то все равно похож на положительный. Тем, что герой в любом случае будет избавлен от необходимости искать деньги и пропитание. Только в положительном мире – приятным способом, а в отрицательном – не очень.

Как вы знаете – числа делятся на положительные и отрицательные. И ноль.

Нулевой мир почему-то никем из авторов не рассматривается.

Что такое – нулевой мир? Мир, который не является ни доброжелательным, ни недоброжелательным, мир, которому плевать на еще одну появившуюся на игровом поле фишку, такую же, как и миллиарды ей подобных. В чем-то такой безразличный мир будет даже похуже мира отрицательного. Здесь не будет вербовщиков, которые тут же заметут тебя в армию и заставят воевать, зато избавят от необходимости размышлять, чем тебе поужинать сегодня и под каким мостом спать завтра. Здесь к тебе не подойдут грабители с набитым кошельком, чтобы оставить его после того, как ты храбро их разгонишь. Покровитель не бросится предлагать тебе дом, работу и дочку, потому что проклятый безразличный мир не предоставит тебе возможности совершить подвиг. Милиционер не подойдет, чтобы арестовать тебя за "подозрительный вид", поэтому тебе придется самостоятельно искать ночлег в незнакомом городе. Ночью. В мороз.

Безразличный мир чем-то очень похож на наш.

Так что же будет делать человек, оказавшийся волей судьбы или кого-то еще в таком вот безразличном мире? Ему будет не до приключений. Поесть бы, да ночлег найти. Период адаптации, который в стандартном альтернативноисторическом романе занимает от двадцати минут до получаса здесь растянется на недели и месяцы, в течение которых герою будет не до подвигов. И если он опустится до банального бомжа и бродяги, то до приключений он не доберется никогда. Сопьется и загнется. Так что авторов понять можно, о таком герое попросту неинтересно рассказывать. Хотя некоторые авторы все-таки помещают героя в безразличный мир, но рассказывают все равно о приключениях. А вместо описаний адаптации делают чик-чик – монтаж. "Тяжелое было время… Я жил на улицах, нищенствовал, побирался, но сейчас, спустя несколько лет, я все-таки смог выкарабкаться и подняться на самый верх". Вся адаптация и легализация – три строчки.

Наверное, никому просто неинтересно читать роман о легализации человека в другом мире, в чужом времени, роман, в котором нет и не будет лихих схваток, крутых перестрелок, ограблений банков, танковых сражений, роковых красавиц, архимагов, шпионов и рыцарей…

Точно-точно, не будет.

А что будет? А будет здесь герой, который совсем даже не герой – обычный человек, без денег и документов, посреди незнакомого мира, задачей-минимум для которого будет найти, где переночевать и чем перекусить, а задачей-максимум – легализоваться и начать спокойную жизнь. Этакий хроноробинзон, одинокий среди толпы. Покровители где-то ходят по другим улицам, девушки на шею не бросаются, деньги под ногами не валяются, в верные друзья никто не набивается. Вернее, все это будет. Но, как и в реальной жизни, само с неба не свалится, придется потрудится.

Придется-придется.

Так что, вперед, мой герой! И без лишних споров!

Глава 1

Люблю, знаете ли, по рынкам гулять. Интереснее, чем в музее. Что в том музее хорошего? Глиняные черепки от горшков, которые побили Аграфена Васильевна с Никанором Игнатьичем в одна тыща замшелом году? Картины, с которых пялятся на тебя совершенно незнакомые люди? Чучело медведя, выгоревшее до такого состояния, что он уже и не бурый, а желтый, как будто родственник китайцам? Не, рынок – это совершенно другое дело.

Во-первых, тут гораздо разнообразнее. Хочешь – иди направо, рассматривай джинсы всех цветов радуги, и даже тех цветов, что в радуге не предусмотрены. Хочешь – направо, где книги всех сортов и жанров, от фэнтези в попугайских обложках до советских производственных романов. Здесь можно долго рассматривать россыпи значков, там – поперебирать военную форму, со всей причитающейся амуницией. Хотя лично меня, после службы в мотострелках, армейская р-романтика как-то не привлекает. Инструменты и фрукты, мотоциклы и бисер, цыплята и удочки, колбасы и бутылки… С краев рынки всегда обсажены бабушками с геранью и аккуратно разложенными на тряпочках самовязанными шерстяными носками и потертыми фарфоровыми статуэтками. Между бабушками хмуро трутся помятые мужики, по виду – жертвы зеленого змия, торгующие ржавыми гаечными ключами и мятыми самоварами. Впрочем, часто встречаются и рукастые мастера, выставившие на обозрение потенциальных покупателей кованые дверные ручки или резные скамейки для бани.

Чем еще привлекают рынки? Среди всего этого разнообразия можно встретить такие занимательные вещички, какие не увидишь не то, что в музее – вообще нигде кроме торговых рядов. Хочешь мормышки, светящиеся подозрительным зеленоватым светом? Пожалуйста. Ищешь советские монеты двадцатых годов? Вон, за углом. Нужен латунный безмен[1], которым еще в позапрошлом веке купцы отгоняли волков от обозов? Держи. Интересуешься кольчугами? Немецкими касками? Облепиховым вареньем? Мускусными утками? Плоскорезом Фокина?[2]Пластмассовыми черепами? Только плати.

В этом еще одно выгодное отличие рынка от музея. Если тебе в музее приглянется "вон та симпатичная шкатулочка" – черта с два тебе ее продадут. На рынке же – продадут, еще и скидку дадут и конфетку подарят.

Так что – люблю гулять по рынкам. Сессия закончилась, на второй курс успешно перешел, от рынка до общежития – рукой подать. Чего бы и не потратить время, поглазев на всякую всячину.

Правда, в таких прогулках есть и минусы. Минус кошелек, к примеру.

Я огорченно похлопал себя по карманам, как будто кошелек мог взять и переползти из одного кармана в другой или вовсе перепрыгнуть в рубашку. Нет, сам, конечно, виноват: нечего носить деньги в заднем кармане. Тем более – в рыночной толчее. Вытащили, конечно. Да даже если и сам выпал – теперь уже не найдешь. Считай, что подарил две тысячи кому-то везучему. Хорошо еще, что мобильник оставил на зарядке, а то мог бы и его "подарить".

Пожав плечами, я ввинтился обратно в толпу. Деньги не последние, энзешка лежит в уже собранной дорожной сумке, вместе с билетами. Так что особого повода для расстройства не вижу. Разве что фиг теперь чего купишь, ну так я, сами понимаете, не столько за покупками пришел, сколько глаза покормить.

Поглазев на аккуратные прямоугольнички меда в сотах, искоса полюбовавшись на кружевное женское белье – предпочитаю не обертку, а наполнитель, но все равно красиво – я потихоньку продвигался к выходу с рынка. Людей сегодня толпилось как-то необычно много, а так как мое личное пространство мне – в данный момент – дороже моего личного времени, то я двигался сложным зигзагом, выбирая те проходы, где казалось посвободнее. В конце концов, то ли народ наконец-то купил все, что хотел и разбежался по домам, то ли эта часть рынка не пользовалась особой популярностью, но идти стало совсем легко. Я бодрой походкой пробежал вперед, свернул влево-вправо, еще раз влево, еще раз вправо, после чего вышел туда, где уже был: к дощатому прилавку, за которым усатый дед торговал редиской, зеленым луком и каким-то салатом.

– А как к выходу с рынка пройти?

– Туда.

Ага. Держа в голове направление, я пошел в указанную сторону. Никуда не сворачивал, протиснулся в узкую щель между двумя прилавками – слева тетка громогласно рекламировала молоко и творог, справа вторая тетка пыталась перекричать соседку, предлагая всем и каждому "сметанку и маслице" – и наконец-то увидел вожделенную арку выхода.

Тетки с молочкой…

Мужик ведром, из которого выглядывают толстые лини, открывающие рот и делающие "Хм"…

Целая шеренга бабок, теток и одной девчонки, продававших жареные семечки. Надо же, давным-давно их не видел, не семечек, а вот таких тетушек, которые зачерпнут тебе стакан "черного золота" и высыпят в ловко свернутый кулек из книжной странички. Раньше все время попадались на глаза, а потом как-то незаметно испарились…

Дедок в залихватской кепке, звенящий косами…

Непременные мужики с горками инструментов…

Уф, выход.

Я бодро двинулся вперед и… Э… А куда идти-то?

Какое-то совершенно незнакомое место. Вроде бы год уже отучился, на рынке был раз сто, но через этот выход не проходил. И улицы этой не видал… Даже не представлял, что такая есть в городе. Мостовая – именно мостовая, то есть не асфальтированная, а вымощенная потертой брусчаткой. У стены рынка стоит телега, в которую запряжен меланхоличный гнедой коник, жующий сено. Над головой гремела залихватская музыка. Я посмотрел вверх. Динамик на столбе.

Как-то все вокруг было… Странно.

Да и черт с ним.

Я закрутил головой, чтобы сориентироваться по девятиэтажке общаги: она видна отовсюду, потому что единственная высотка в окрестностях.

Общаги не было. То есть – вообще. Ни спереди, ни сзади, ни справа, ни слева. Нигде.

Это как?

Я подошел к ближайшей лавочке, уселся и посмотрел на окружающую меня действительность.

Голова закружилась.

У вас никогда не было такого ощущения, как будто вы отстранились от мира и смотрите на него безразличным взглядом наблюдателя? Как будто вокруг вас – сверхреалистичное кино, с трехмерным экраном, живым звуком, полным эффектом присутствия, но при этом вы все равно знаете – это всего лишь кино? Нет? И у меня не было.

До этого момента.

Появилось стойкое – и даже пугающее – ощущение, что я смотрю фильм. А через секунду – и осознание того, отчего мне так кажется.

Все вокруг выглядело, как в фильмах о послевоенном СССР. Брусчатка. Конь с телегой. Круглая тумба с афишами.

Одежда прохожих: мужчины в мешковатых штанах, подпоясанных рубашках навыпуск, в сапогах, в кепках, а кто и в шляпах-борсалино (или федорах?)[3], женщины – в платках и длинных платьях, никто, даже девушки не носит мини. Вообще-то, это можно было бы и раньше заметить, но, признайтесь честно – часто ли вы обращаете внимание на прохожих? В особенности если сами идете куда-то по делам.

Задумчиво тарахтя, мимо меня проехал, поблескивая серыми боками, автомобиль, непохожий ни на что ранее виденное. Хотя, нет – немного похожий на "Волгу" годов этак пятидесятых. Вроде той, которые угонял Деточкин[4]. Но не "Волга", нет, просто общий стиль похож.

Так. Или я сошел с ума или одно из двух.

С другой стороны: сумасшедшие ведь не считают себя сумасшедшими. Они вообще над этим не задумываются, просто уверены, что за ними следят рептилоиды с Нибиру[5] и облучают альфа-бета-гамма-лучами. И даже если они, в смысле, сумасшедшие, увидят посреди улицы натурального рептилоида – они никогда не подумают, что это галлюцинация. А я вот подумал. Значит – я не сумасшедший.

Верно? Верно.

Тогда пойдем дальше.

Что за хрень вокруг творится?

Вокруг творилась вовсе никакая не хрень, а вполне себе мирная и повседневная жизнь. Вот только это была не та жизнь, к которой я привык.

Рассмотрим гипотезу номер два. Случилось то, о чем я читал в… дайте-ка прикинуть… да, пожалуй в паре сотен книг.

Я попал в…

А куда я, собственно говоря, попал?

Надпись над входом"…колхозный рынок" как бы намекает на то, что ожидать появления старого мудрого эльфа, который станет моим наставником, потому что я – Избранный, как-то не приходится. Если и есть в этом мире более несочетаемые понятия, чем "эльфы" и "колхоз", то мне они неизвестны. А вот то, что полностью надпись выглядит как "Раниманский колхозный рынок", ясно говорит, что бежать к Сталину с ноутбуком также бессмысленно. И даже не потому что ноутбука у меня нет. А потому, что город с названием Раниман мне незнаком. И Раниманск – тоже. Отчего можно сделать логичный вывод: Сталина здесь нет. А вот кто есть…

Мой взгляд медленно прошел от входа на рынок вправо. Новенькие дуги… Прислоненные к побеленной стене листы стекла… Семечки… То ли брюква, то ли репа – я не ботаник… Горка желтых слив… Парень со связкой разноцветных галстуков, перекинутых через руку… Лоток с газетами… Желтые, как сливочное масло, бочонки… Куст сирени…

Стоп.

Лоток с газетами.

Я поднялся с лавки и неторопливой походкой человека, который никуда не торопится и прекрасно знает, где находится, двинулся к газетам. Продавцы оживились и начали подманивать потенциального покупателя, авось чего купит.

– А вот дуги! Дуги! – продавец перекинул дугу через шею и подергал за концы, мол, знатный товар, сам бы носил, да деньги нужны.

– Стекло полированное, лавийское! Зеркало не нужно, в стекло будешь смотреться!

То, что разговаривали со мной по-русски – уже радовало. Значит, можно будет договориться. Если меня заметут как подозрительную личность без документов.

– Бери семечки, милок! Соленые!

– Репа! Репа!

А, значит, все-таки репа…

– Парень, купи зябриков!

Кого, простите, купить?

Я приостановился и с любопытством взглянул на предлагаемое. Сливы оказались вовсе не сливами. Неизвестные мне фрукты, немного похожие на помесь лимона, айвы и ручной гранаты: желтые, чуть сморщенные, снизу – круглые, сверху – с продолговатым выступом, из которого торчит плодоножка.

– Это чего же с ними делают? – озадаченно пробормотал я. Едят? Или в шкаф кладут, чтобы моль отгонять?

– Жене отдай, компот сварит.

– Так у меня нет жены.

– Маме.

– И мамы у меня нет.

– Сам съешь.

– Так у меня и денег нет.

А и были бы: сомневаюсь, что здесь принимают денежные знаки Российской Федерации.

– Тьфу ты, болтун! Кто ж на рынок без денег ходит?

– Сперли.

– Что сделали?

Я посмотрел на искренне непонимающее лицо тетушки-продавщицы. Осторожнее нужно со словами. А то зябрики здесь есть, а слова "сперли", видимо, нет…

– Кошелек украли.

– Осторожнее надо. А то не только кошелек украдут, ботинки снимут, – и продавщица, поняв всю мою бесперспективность в качестве покупателя, продолжилась зазывать других – А вот зябрики! Зябрики! Сочные, сладкие!

Проглотив слюну – мне внезапно захотелось убедиться, что зябрики действительно сочные – я переместился к газетчице.

– Пресса свежая?

– Ага, только что с грядки, – недружелюбно проворчала продавщица.

Набор газет выглядел как типично такой советский: никаких глянцевых журналов, никаких цветных иллюстраций, только черная краска, только хардкор. И иллюстрации всех оттенков серого – не к ночи будь помянуты.

Я поднял одну газету, якобы взглянуть на дату, а на самом деле – за несколько секунд определить, куда и как сильно я попал.

Да-а-а… Вот попал так попал…

Глава 2

Газета с оригинальным и креативным названием "Новости". И не просто новости, а новости советов депутатов трудящихся ОРС. Ага, никакого СССР. ОРС – и никаких гвоздей. И выпущена эта газета в среду, 10 июля 1097 года. Ну отлично. Либо, пока здесь на колхозном рынке торгуют репой и зябриками, где-то в Палестине высаживаются крестоносцы (а "крестоносцы" и "колхоз" – вторая несочетаемая пара), либо отсчет годов тут ведут вовсе не от Рождества Христова.

Заголовки тоже были такие, типично советские, в стиле "Коноплеводы досрочно перевыполнили план по плану". "Современную технику – в хозяйства!", "Делегация КПОР отъехала на съезд в Кардем", "Делегация КПОР приехала в Кардем на съезд", "Совет министров ОРС сообщает", "Доклад товарища С.Е.Рештова", "Дружеская встреча в Таласске"… На мутноватой фотоиллюстрации, единственной на первой странице, здоровенный товарищ в сером – а может, лиловом или апельсиновом, на фото не разберешь – грозил кулаком фотографу, мол, только попробуй снять плохо, сволочуга. Похож грозный товарищ был на Брежнева, если того коротко подстричь, а брови привести к среднечеловеческому значению. Похож – был, а Брежневым – не был. Ибо подпись к картинке гласила, что это "Акин Лармакович Кретов", который "приветствует участников съезда". Лично мне от такого "приветствия" захотелось бы спрятаться под кресло.

Итак, что мы имеем на сегодняшний день? Очень хреновую ситуацию мы имеем, товарищи. И даже кража нас не спасет…

– Газету брать будешь?

– Да нет.

– Ну тогда нечего ее жирными пальцами лапать. Положь и иди! Устроил тут читальный зал!

Тетка начала заводиться на долгий скандал, поэтому я положил газету обратно на лоток, вытер ладони о джинсы – хотя они и не были жирными – и неторопливо пошел в сторону центра города. Милиционеров пока мне на глаза не попадалось, но это не означает, что они не могут появиться в любой момент, привлеченные визгливыми криками газетчицы – какая неугомонная женщина – а так уж получилось, что ответить им на простой вопрос "Ваши документики?" мне нечего. Да что там документики: я не смогу даже назвать собственное имя. Здесь в ходу что-то вроде "Акин" или "Ершан" – услышал мельком – а уже фамилии, хоть и похожи на русские, но только в исполнении голливудских режиссеров, которые для меня звучат как "Карсков и Лептов", а для местных жителей так прозвучат банальные "Иванов, Петров, Сидоров".

В общем, ситуация аховая. Вокруг меня – странноватая пародия на СССР приблизительно так пятидесятых годов, если судить по одежде и по редким встречным машинам. Как будто кто-то взял за основу Советский Союз, поменял все имена и названия на что-то маловразумительное, выборочно добавил несуществующие в нашем мире вещи, вроде зябриков-козябриков, посмотрел, хмыкнул "Сойдет" и впихнул сюда меня. Чисто поржать. Мол, ну и что ты будешь тут делать? Никто тебя не избирал в спасители мира – а если и изберет, то разве что в депутаты от сельсовета – бежать и рассказывать, что 22 июня начнется война – никакого смысла, потому что, во-первых, уже девятое июля, а во-вторых – фиг его знает, кто тут может напасть, все названия незнакомые. Ну и для полного счастья: у меня нет ни денег, ни документов – ни даже имени – так что выхода у меня только два: идти сдаваться в милицию, которая отправит меня в психушку, или сдаться в психушку сразу, без посредников. А я видел, какими оттуда выходят, и играть в МакМерфи[6]никакого желания не имею. Так что простой путь не подходит, придется пойти сложным. То есть, придумать, как легализоваться в здешнем безумии.

Впрочем, на данный момент есть задачка посложнее. Я – в незнакомом городе и без денег. А мне надо что-то есть и где-то спать. И мой организм не будет ждать сутками, так что проблема насущна и становится все острее с каждым часом.

Ладно. Есть проблема – будем искать.

Я затолкал руки в карманы и двинулся вдоль по улице.

Если у тебя нет денег на еду и ночлег, то все, что тебе остается – это уповать на милость добрых людей. А люди добрые настолько, чтобы пустить переночевать совершенно незнакомого человека, встречаются очень редко. Один на тысячу. Даже если здесь люди в десять раз добрее – один на сто. Сколько людей мне придется перебрать, прежде чем моей личностью заинтересуются? Вот-вот. Поэтому нужно воспользоваться старым добрым способом, который ушлые римляне именовали qui pro quo, а наши предки – "баш на баш"[7]. Помоги человеку и он поможет тебе.

Вот только бродить по улицам и надеяться, что увидишь кого-то, кому нужна помощь – не наш метод. Как тут определишь? Все заняты и все бегут. Может, вон той девочке нужно срочно шкаф передвинуть. А может – и нет. Какой отсюда следует вывод? Нужно идти туда, где людям какая-никакая помощь нужна всегда…

– Молодой человек, не морочьте мне голову! Я в этом городе живут уже пятьдесят лет, преподаю географию – здесь никогда, запомните, ни-ког-да не было улицы Синей! Ваши глупые шутки тут совершенно неуместны…

Тьфу ты. Надо ж было так с первого раза нарваться. Еле ноги унес.

Помощь всегда пригодится тем, кто живет в частном секторе. Дрова поколоть, огород полить или там перекопать, отнести что-нибудь ненужное, принести что-нибудь нужное… Не с первого раза – так со второго, не со второго – так с десятого, но повезет обязательно. Правда, есть одна проблемка: где находится в славном городе Раниманске этот самый частный сектор? С одной стороны – просто подойди к любому прохожему и спроси. А с другой – молодой парень интересуется, как ему найти частный сектор. Во-первых – неестественно. Во вторых – кто его знает, вдруг в здешнем мире словосочетание "частный сектор" звучит так же странно как для нас – какой-нибудь "приватный сегмент". Поэтому мы поступаем иначе: нет ничего естественнее, чем человек, который ищет улицу. Подходит к вам и, вежливо извиняясь, спрашивает, где находится улица Синяя? Вы задумываетесь, морщите нос, после чего признаетесь, что слыхом не слыхивали ни о какой Синей улице. На что спрашивающий – не менее вежливо – уточняет, что это маленькая улочка с домами, садами и огородами. Где такая может быть? В ответ вы показываете направление к ближайшему известному вам частному сектору. Что и требовалось.

Небольшое уточнение: в качестве опрашиваемых лучше выбирать людей пожилых, пенсионного-предпенсионного возраста. Замечено, что они любят поговорить больше других, в особенности – направить на путь истинный заблудшую молодежь.

Большое уточнение: к тощим тетушкам, весьма смахивающих на старуху Шапокляк – не обращаться ни в коем случае!

Две следующих женщины, опрошенных мною, подробно рассказали на каком именно автобусе можно добраться до нужного места. И только четвертая правильно поняла вопрос – как ДОЙТИ, а не как ДОЕХАТЬ и не менее подробно рассказала, как дойти.

Храни бог добрых женщин.

Не прошло и получаса, как я добрался до нужного места: кривой пыльной улочки с невысокими заборами, из-за которых свисают ветки яблонь и вишен (а может груш и слив – плодов еще нет, а я не специалист), уютными палисадничками и ленивыми собаками, лежащими посреди дороги. Улица, разумеется, никакая не Синяя, а вовсе даже Хвойная. При том, что никаких елок, сосен и прочих пихт на ней не наблюдалось. Вообще, конечно, понятно, что название могли придумать лет двести назад, и тогда для такого наименования были все причины, но иногда складывается такое ощущение, что названия улицам придумывают по принципу "Лишь бы никакого отношения к действительности". Улица прямая, как штык? Назовем ее Ломаной! Извивается, как змея на слаломе? Думать нечего – это Прямая улица!

Прогулка по городу сама по себе была небезынтересной. Я вообще люблю гулять в незнакомых ранее местах (главное – не забрести в такое место, где аборигены воспримут вас исключительно как источник ценных трофеев), а такой случай мне в жизни не выпадал – пройтись по совершенно незнакомым улицам абсолютно незнакомого города вовсе незнакомого мира. И главное: все говорят по-русски! Мечта туриста.

Лобастые автобусы с полукруглыми крышами важно катились вместе с редкими легковушками, солидно блестевшими черным лаком, и солидными грузовиками защитного цвета.

Магазины назывались просто и незамысловато "Промтовары", "Цветы", "Продуктовый магазин N 17", причем каменные буквы названий были намертво вмурованы в стену.

На перекрестке лихо размахивал полосатым жезлом милиционер.

Там и сям попадались серые коробки автоматов газированной воды, над кнопками было крупно написано "С газом" и "Без газа".

Прошагала колонна солдат. В гимнастерках, в пилотках, в широких галифе. С полотенцами под мышкой – в баню, что ли идут?

Деревянные двухэтажки перемежались солидными домами с цокольным этажом и небольшими балкончиками. Кое-где за зелеными заборами стояли недостроенные кирпичные дома. А в одном месте за таким же забором скрывался полуразрушенный дом. Причем полуразрушился он не от старости – судя по всему, причиной оказалась авиабомба. Весело.

Над речкой выгнулся горбатый мостик, с которого удили рыбаки.

На лавочке сидит парень, по виду – типичный студент. Откусывает от пухлого батона и запивает кефиром из стеклянной бутылки. Еще и умудряется книгу читать.

Поражает разнообразие головных уборов: кепки всех сортов и разновидностей, широкополые шляпы, фуражки у военных, соломенные канотье, плоские тюбетейки – причем у вполне европеоидных личностей – платки у женщин, шляпки, панамки и просто лихо распущенные волосы. Последнее – хорошо, значит, я не так уж и выделяюсь из толпы со своей стрижкой под машинку.

Киноафиши зазывали зрителей на драмы и комедии. "Пехотные былины", "Пыльный тракт", "Умница-красавица", "Трудная задача", "Вокруг Солнца", "Просто жизнь". На афише последнего фильма залег в траве солдат, в одной руке сжимавший винтовку, а в другой – держащий наотмашь гранату бочонком. И что-то подсказывало мне, что речь в фильме шла вовсе не об учениях. Весело.

В небольшом скверике тихонько журчал фонтан.

Дворник поливал асфальт из мягкой резиновой кишки.

Девочки в цветастых платьицах и с задорно торчащими косичками играли в "классики". Такие типичные, классические "классики".

У желтой бочки на колесах с надписью "Пиво" толпились страждущие. Спокойненько сдували пену, выпивали кружку и просили еще. Черти. Тут пить хочется, аж в горле скрипит, а они еще и дразнят.

Где-то вдалеке прогудел паровоз.

Между жилым домом, на балконах которого сохло белье, и пожарной частью втиснулась небольшая церковь, с конусовидной кровлей вместо купола, выкрашенной в веселенький зеленый цвет.

На крышах двух свежепостроенных по виду пятиэтажек укреплены огромные буквы "НЕТ ВОЙНЕ" и "СЛАВА КПОР".

Посреди круглой разноцветной клумбы укреплен стенд. С жестяного листа на прохожих смотрит добрый дедушка, похожий на Айболита и полковника Сандерса[8] одновременно. Над ним – слова "Вперед, в бессмертие!". Довольно бессмысленно, на мой взгляд.

Я прошел мимо длинного кирпичного забора какого-то промпредприятия, перешагнул через тронутые рыжиной рельсы, улица потеряла асфальт и резко взмыла на холм, потом нырнула в заросли кустов, изогнулась, и вот тут яоказался на улице Хвойной.

Тэ-эк.

Пойдем. Я зашагал вперед, быстрыми взглядами оценивая возможность предложить свои услуги неквалифицированной рабочей силы.

Ту-ту-ту… Ру-ру-ру…

Что-то как-то ничего не видно… Огороды, которые я предполагал помочь полить, здесь маленькие, крыши покрыты железом, покосившихся или почерневших сарайчиков – не наблюдается, дров, которые можно поколоть – не видно…

Оп-па, стоять.

Дом. Выкрашен желтой краской, но о-очень давно, так что приобрел этакий серо-желтый оттенок. Три окна смотрят с фасада на улицу, и белый цвет наличников тоже не мешало бы обновить. Сарай ощутимо покривился, забор покосился, но при этом – стекла окон блестят чистотой, двор выметен, грядки аккуратно прополоты. То есть, живет здесь человек не ленивый, однако сил ему на поддержание должного порядка в хозяйстве не хватает. Старик, инвалид, сирота… Мне кто угодно сойдет. А, самое главное – зелено-оранжевая куча ольховых чурок во дворе. Точно знаешь, какую помощь предложить.

– Хозяева! Есть кто дома? – я откинул крючок с обратной стороны калитки и вошел во двор.

Глава 3

– Тяф! – сказал хозяин и вылез из-под крыльца. Небольшой черно-рыжий песик, из тех, что называют "четырехглазыми" – над каждым глазом красуется круглое желтое пятнышко.

– Старших позови.

– Тяф. Тяф, – коротко пролаяла собачка и убежала. Я огляделся.

Небольшой такой квадратный дворик. Слева – сарай, возле которого лежит дровяная куча и гуляют важные куры, справа – собственно дом, с высоким крыльцом, прямо – спускается по склону небольшой огородик и торчит пара деревьев, по виду – вишен.

– Здравствуйте.

А вот и хозяйка. Пожилая женщина, скорее даже – старушка. Вернее, правильно будет сказать – старуха. Ничего обидного, просто "старушка" – значит, невысокая, худенькая, сгорбленная. А вышедшая ко мне навстречу женщина – высокая и прямая, как палка. Худое, костистое лицо, покрытое морщинами, выцветшие серые глаза, сжатые в нитку губы. На вид ей лет семьдесят, а то и поболе. На голове – темный платок, одета в серую вязаную кофту, длинную юбку, обута в опорки.[9]И взгляд… такой… впечатляющий…

– Добрый день.

– Ну и что в нем доброго?

Косяк. И непонятно – то ли день лично для нее недобрый, то ли такое выражение здесь не используется.

– Вы правы. Ничего в нем доброго нет. По крайней мере, для меня.

– Что надо? – недружелюбно перебила меня старуха.

– Понимаете, в чем дело… не знаю как к вам обращаться…

– Маграна Карадьевна я.

– А меня Ершан зовут.

Так уж получилось, что все здешние имена, которые мне попадались – имена каких-то известных личностей. А известные личности обожают подбирать себе хитрозаковыристые имена, которые у нормальных людей и не встречаются. "Ершана" же я услышал на рынке, так обращались к вполне обычному человеку среднестатистической внешности (то есть, с большой долей вероятности, Ершан – это аналог нашего Сергея или Алексея. А не Ахмеда или Вольдемара).

– Что тебе надо, Ершан? – дружелюбия в голосе не прибавилось ни на градус.

– Дело в том, Маграна Карадьевна, что я – человек нездешний, приехал из другого города к вам в Раниманск. Просто так, погулять, посмотреть. Да вот беда, кошелек потерял, вместе со всеми деньгами…

Почему "потерял"? Во-первых, образ растяпы выглядит безобиднее и дает +5 к желанию помочь. Во-вторых – если бы я сказал "украли", мог появиться вопрос "Обращался ли я в милицию, и если нет, то почему?". На вопросы – даже еще незаданные – нужно отвечать так, чтобы не возникало следующих вопросов.

– И что, я тебе деньгами должна помочь?

– Нет-нет! Я думал на попутках уехать, только сегодняшний день уже заканчивается, а ночью попутки лови – не лови… Ищу где переночевать, чтобы с утра пораньше попытать счастья.

Уф. Главная цель озвучена. Ждем реакцию.

– На вокзал без билета не пускают… – в суровом голосе явственно прозвучала нотка ехидства.

Это хорошо, что я на вокзал не пошел. А ведь была такая мысль.

– Билеты без денег не продают, – улыбаясь, подхватил я.

Если на вокзал и вправду не пускают без билета – улыбка показывает, что потеря денег меня не расстроила. Если же слова старухи – всего лишь толстый намек проваливать и переночевать на вокзале – будет выглядеть так, как будто я поддерживаю шутку.

– Так и у меня не ночлежка.

– Так и я ж не за просто так хотел напроситься. Шел по улице, увидел у вас дрова неколотые, думаю: дай-ка я людям свою помощь предложу, авось не откажутся пустить на ночлег, если я помогу с расколкой. Мне ж много не надо, сам на лавку, хвостик под лавку…[10]

Ну, еще бы неплохо было бы перекусить что-нибудь, а то в желудке – только вода из горбатой уличной колонки. Хорошо бы еще и денежек чуток. Но просить этого нельзя. Слишком наглые попрошайки сочувствия не вызывают. А вызывают желание прогнать взашей. Про то, что я голодный – должна сама понять, да и работников принято кормить, про отсутствие денег я уже два раза намекнул, дальше – все зависит от доброты бабушки.

– Помочь, говоришь? Пошли.

Из бочки с водой старуха извлекла и вручила мне колун. Старый, много поработавший инструмент: потемневшее отполированное руками топорище, сам колун чуть подернулся ржавчиной, вместо клина вбиты несколько гвоздей.

Эх, поработаем! Вспомним молодость!

Я скинул футболку – она у меня одна и пачкать ее не стоит – выкатил чурку побольше вместо колоды и принялся за дело.

Чем хороша ольха: если она спилена не так давно – а эта спилена недавно – то колется она легко. Чурки звонко разлетались, превращаясь в аккуратные поленья, резко пахнущие свежей древесиной. Отлетали острые щепки, пугая кур. В теньке под сараем чесался Бугай – тот самый песик со слишком большой для него кличкой. Один раз зашла еще какая-то старушка, видимо, соседка или подруга Маграны Карадьевны. Поздоровалась без особого удивления, я поздоровался в ответ, этим наше общение и ограничилось.

Под ольхой пряталось несколько приличных березовых чурок, плотных, суковатых, вот с ними я повозился. Прежде чем взяться, с тайной надеждой поинтересовался у бабушки, нужно ли их колоть: вдруг они для каких хозяйственных надобностей припасены? Увы, увы. Ничего, справился.

Уже наступил вечер, когда я смывал пот и пыль из висящего на заборе рукомойника, с удовольствием оглядывая ровную пирамиду наколотых дров. Ай да я, ай да молодец!

– Держи, Ерик, – из-за спины появилась рука с вафельным полотенцем, сероватым и жестким как наждачка. Таким, наверное, и вправду бриться можно. Вместе с кожей. Я вытерся докрасна и надел футболку:

– Спасибо, Маграна Карадьевна.

– Да ладно, называй уж как все: бабушка Мара[11].

Я чуть не подавился.

– Пойдем уж, покормлю, беспризорник.

Мы вошли в дом. Короткий коридор, упиравшийся в массивный деревянный шкаф. Справа – проем в комнату, закрытый занавеской, слева, тоже за занавеской – кухня.

– Присаживайся.

Я опустился на скрипнувший табурет и огляделся по сторонам. Высоко под потолком – черная тарелка динамика радиосети, прикреплена кнопками пожелтевшая фотография. Солдат, в гимнастерке с "разговорами"[12] и буденовке, и рядом с ним – женщина, в которой явственно угадывается бабушка Мара в молодости. В кожаной куртке, с револьвером и не пропавшей с годами суровостью во взгляде. Вот это я влип. Хорошо, если она просто воевала, а если служила в местном аналоге ЧК?

Щелкнул выключатель, загорелась лампочка, болтавшаяся на проводе под потолком (кстати, тут же оказалось, что солдат с фото – не в буденовке, а в шлеме, похожем на пикельхельм[13], только с огромной звездой). На стол приземлилась засаленная и местами обугленная доска, а на нее – сковорода с жареной картошкой, из которой торчала алюминиевая вилка.

– Ешь, – рядом брякнулась миска с солеными огурцами и здоровенная глиняная кружка с цветочками на боку. Размерами кружка была разве что чуть поменьше пивной. И почему в наше время все кружки делают таких размеров, как будто боятся, что потребитель в них утонет? Невозможно напиться с первого раза!

– Откуда приехал-то?

– Аж из самой столицы, – улыбнулся я и набил рот картошкой, чтобы хотя бы временно избежать новых вопросов. Хорошо, хоть со "столицей" быстро сориентировался: ни одного местного названия я не знаю, а столица здесь по любому должна быть.

– Далеко…

– Люблю путешествовать.

– Все вы, мужики, бродить любите…

А дальше пошел разговор, который касался не столько меня, сколько бабушки Мары. Осторожными наводящими вопросами я узнал, что в здешнем мире были свои аналоги и Октябрьской революции и Гражданской и Великой Отечественной, и войн помельче, вроде финской[14] или боев у озера Хасан[15]. Слава всем богам, что старуха ушла в воспоминания и не требовала особой реакции. И слава тем же богам, что мне хватило ума не встревать с вопросами типа "А где это?" или "А что там было?". Кто его знает, вдруг "сражение у перевала Чантар" здесь так же известно, как у нас – Курская битва?

Муж бабушки Мары прошел чуть ли не все войны здешнего государства, и Крым и Рим, и умудрился умереть уже после окончания Великой Отечественной (да-да, она именно так и называлась!) буквально пять лет назад. Вот детям повезло меньше: один из сыновей таки погиб на войне, другой – уже после нее умер от ран. Остался третий, который отирается где-то в дальних далях будучи представителем экзотической профессии вулканолога.

Под неспешный разговор мы с бабушкой Марой умяли сковородку картошки.

– Ну что, Ерик, иди, ложись спать. Я тебе в пристройке постелила.

Чтобы попасть в упомянутую "пристройку", нужно было протиснуться в щель между печью и стеной, где по каким-то загадочным причинам пряталась дверь. За которой находилась моя сегодняшняя спальня.

Больше похожая на приткнутую к стене дома беседку: маленькая, только-только поставить кровать и пару стульев, с окнами аж в трех стенах, выходившими в сад.

– Нужник в огороде, – хмуро буркнула старуха и закрыла за собой дверь.

Я скинул одежку и нырнул под толстое ватное одеяло. Закрыл глаза. Перед ними веселой разноцветной каруселью пробежали события сегодняшнего дня, и я уснул.

Наутро бабушка Мара накормила меня яичницей, такой, знаете, бабушкиной яишней – на сале, из десятка яиц, прямо с горячей сковородки. Не чинясь, я приговорил завтрак к заключению в собственном желудке, и плевать на холестерин: есть подозрение, что в следующий раз так замечательно поесть мне удастся ой как нескоро…

А вот вчерашних намеков старуха не поняла. И денег не дала. А может, у нее не было лишних. Несмотря на это, я от всей души поблагодарил бабушку Мару (в конце концов, она не обязана снабжать деньгами каждого приблудного дровокола, особенности, если он денег и не просил. Как говорится: кто не просит – тот не хочет) и отправился дальше.

Улицы славного города Раниманска были не по-вчерашнему многолюдны. Хотя, видимо, все дело в том, что народ спешил на работу, ну или на учебу… тьфу ты. Июль на дворе – каникулы. Дети рассованы по пионерлагерям и бабушкам. Или просто пользуются моментом и отсыпаются. В любом случае, меня сейчас заботило не это.

Может быть, вы считаете, что я думал над тем, как я оказался среди здесь и что это за "среди здесь" такое и почему так сильно похоже на СССР пятидесятых? А вот и нет. Думать о том, как я здесь оказался – бессмысленно, что это за мир такой – нужно не думать, а узнавать, то есть, посещать библиотеки и читальные залы. В настоящий момент меня заботил один вполне серьезный вопрос…

То, что бабушка Мара меня накормила – это везение или результат моего точного расчета?

Ничего смешного – вопрос лично для меня очень серьезный. Дело в том, что в моей жизни везение и невезение следуют друг за другом с точностью поездов в немецком железнодорожном расписании. Если в чем-то повезло – жди невезухи. И наоборот. И нет, нельзя по примеру древнего тирана Поликрата откупиться, выбросив в море ценный перстень[16] У него не сработало и меня не срабатывает. Невезение должно быть таким же случайным и независящим от моей воли, как и предыдущее везение. Иначе ничего не получится. Выкинув перстень в море, я все равно получу порцию невезения. Еще и перстень потеряю.

Главное тут: понимать, что было везение – после которого нужно ждать невезения, а что было закономерным результатом – после которого с равной долей вероятности можно получить как удачу, так и неудачу.

Итак, история с бабушкой Марой – удача или нет?

С одной стороны – я целенаправленно и намеренно искал доброго человека, у которого можно попросить ночлег за посильную помощь по хозяйству. Так что то, что я такого человека нашел – никакая не удача. С другой стороны, положа руку на сердце – каковы шансы найти настолько доброго человека? Да еще с первой попытки? А если вернуться обратно на первую сторону: что, если люди здесь просто более добры и дружелюбны, чем в наше оскотинившееся время?

Итак: глупость или измена… тьфу.[17] Удача или расчет? И если удача: можно ли считать невезением то, что я не получил от бабушки денег и обнуляет ли эта возможная неудача предыдущую возможную удачу? Или нет?

Вот же ж головоломка…

Глава 4

Жизнь города Раниманска продолжала течь вокруг, не обращая на меня никакого внимания. Неторопливая, размеренная, какой она, наверное, и была в пятидесятые годы в СССР.

Машин совсем немного и ездят они не быстро. По крайней мере, для моего глаза, привыкшего совсем к другим скоростям – небыстро.

Пешеходы ходят неторопливо, да и немного их. Надо полагать – все на работе.

Улица вывела меня к округлой площади, на которой стоял памятник тому самому дедушке со вчерашнего плаката. На постаменте указано только "Афосин", без инициалов, так что вообще непонятно: имя это, фамилия или звание. И где здесь ставить ударение.

Бронзовый товарищ Афосин стоял на цилиндрическом гранитном пьедестале, протягивая вперед руку со сжатым кулаком. Надо полагать, указуя путь к светлому будущему. Или угрожая мерзавцам, которые могут осмелиться напасть с той стороны. Правда, поза памятника казалось какой-то неуловимо неправильной, как будто он сейчас ударит левой рукой по сгибу локтя и выкрикнет "Накося, выкусите!".

Слева от него находилось высокое здание с колоннами, позади – второе здание с колоннами, а справа за высокими кустами скромненько пряталась церковь. Сюр: местный, надо полагать, аналог Ленина или даже Сталина – и церковь. За моей спиной, то есть в том самом направлении, куда была протянута рука памятника, пролегал широченный, прямой как стрела проспект. Отчего Афосин приобретал вид могучего мага, метнувшего здоровенный файербол, после чего выжившие решили, что проще устроить проспект, чем восстанавливать дома.

Живот квакнул, напоминая, что фантазии это хорошо, замечательно, но нельзя ли как-нибудь поторопиться и сообразить насчет пожрать? Я вздохнул и продолжил прогулку.

Стопы свои я направлял в сквер, который находился через улицу от меня. Сам по себе он, конечно, не мог помочь мне ни с едой, ни с деньгами, ни с документами – то есть со всем тем, чего мне сейчас остро не хватает – зато там наверняка найдутся люди, которые подскажут заблудившемуся приезжему, где находится железнодорожный вокзал. Зачем мне вокзал? Ну, сам по себе он мне без денег неинтересен, зато там можно попробовать пристроиться на ночную разгрузку вагонов, что позволит получить какие-никакие, но деньги. Желудок намекнул, что деньги за вагоны я получу только ночью, значит, поесть смогу только утром. А до этого? А до этого придется вспоминать книгу Пола Брэгга "Чудо голодания"[18]. Никто еще не умирал от того, что не поест денек.

К сожалению, других способов добыть денежку я пока не вижу. Найти работу без документов невозможно – по крайней мере, в аналоге СССР пятидесятых – а чтобы продать что-то ненужное, как известно, нужно сначала купить что-то ненужное. А у меня денег нет. И клад искать тоже не вариант: дядя Федор-то его по точной наводке откопал.[19]

С криминалом же я связываться не хочу. Не в силу высоких моральных качеств, а из чистого расчета. Воровать я не умею, значит, быстро попадусь, а значит, это та самая дорога в психушку. Только не в два этапа, а в три: преступление-милиция-больница. Мне тогда уж проще сразу сдаться. Не-ет, я еще подергаю лапками[20]. Так что привлекать внимание правоохранительных органов к своей непонятной личности мне никак нельзя. Даже дорогу на красный свет лучше не перебегать.

Как раз светофора поблизости и не наблюдалось. Я остановился у "зебры" и задумчиво поднял взгляд. Все-таки городок, где мне повезло очутиться – глубоко провинциальный. Даже улицы: никакого сравнения с петербургскими ущельями. Обычные оштукатуренные стены.

Хотя, вон на том доме, что на углу через улицу, на фронтоне – барельеф. Герб. Похожий, конечно, на советский, но…

Вместо серпа и молота – пентаграмма.

Вообще-то называть советские пятиконечные звезды пентаграммами – грубая ошибка. Даже Бушков как-то промахнулся, назвав Звезду Героя "золотенькой пентаграммой"[21]. Нет, пентаграмма, конечно, это пятиконечная звезда, но то, что селедка – рыба, не означает, что каждая рыба – селедка. Звезда – это плоская фигура, пентаграмма – набор линий. То, что вы рисуете, когда хотите нарисовать пятиконечную звезду – это пентаграмма, а вот если вы вырежете свой рисунок по контуру, он станет звездой. Чтобы ваша вырезанная фигура могла с полным правом называться пентаграммой, придется вырезать у нее внутренности, оставив только тоненькие границы линий. Или выгнуть ее из проволоки.

Короче говоря, звезда СССР – не пентаграмма.

Вот только речь идет о советской звезде. А в гербе на фронтоне красовалась самая что ни на есть типичная пентаграмма. Золотая. На фоне земного шара. В окружении увитых красными лентами колосьев.

Я оглянулся. Непохоже, чтобы здесь правили дьяволопоклонники. Рогатые демоны по улице не ходили, младенцев никто не пожирал, а девственниц если и приносили в жертву, то, видимо, в специально отведенных для этого местах. И все равно – как-то жутковато.

А с другой стороны, если вспомнить историю – где-то до начала двадцатого века пентаграмма вовсе не означала Дьявола и его поклонников. Вспомнить хоть фильм "Чернокнижник", там пентаграмма была символом охотников на ведьм. В книге "Дракула" защитным средством от вампиров служило украшение в виде пентаграммы (как раз золотой). Фауст для защиты от демонов начертил на пороге дома именно пентаграмму… Правда, сильно сомневаюсь, что в здешнем гербе пентаграмма появилась именно как защита от нечисти. Если продолжить углубляться в историю… У Пифагора пентаграмма служила символом совершенства, так что, если в здешнем мире был свой аналог древней Греции и аналог Пифагора, то, возможно, пентаграмма оказалась в гербе именно по этой причине.

– Вам помочь?

Я отвлекся от размышлений и повернулся.

Белая тулья, красный околыш[22], черный козырек.

Белая гимнастерка, красные погоны, три серебристые лычки.

Черный поясный ремень с золотой пряжкой, черные брюки с красным кантом, черные блестящие сапоги.

Сержант милиции.

Черная кобура, с красным шнуром. На ремне – золотистая пряжка с пента… а, нет, с обычной пятиконечной звездой. На фуражке – кокарда в виде красной звезды с золотистыми краями. На груди – значок "Отличник милиции", по крайней мере, на нем так написано: золотой герб с пентаграммой, на розово-красном фоне, сверху – золотые лавровые листья, снизу, на синей эмали, надпись "МВД ОРС", а по краям, на той же синей эмали – "Отличник милиции".

– Помочь вам, говорю?

– Э… В чем помочь?

– Да вот я смотрю: перед переходом стоите, а не переходите. Боитесь?

Я взглянул на улицу. Машины, конечно, катились себе туда-сюда, но для жителя мегаполиса, привыкшего совершенно к другим скоростям, этот траффик был практически незначительной помехой. Я бы перешел здесь улицу даже задом наперед да еще и с закрытыми глазами.

– Да нет, товарищ сержант, просто задумался.

Погодите… А почему бы и нет?

– Не подскажете мне, как пройти к железнодорожному вокзалу? Пошел погулять по городу и заблудился.

В голубых глазах сержанта мелькнуло – глубоко-глубоко – легкое злорадство. Определенно – злорадство. Возможно, я, со своими джинсами, в его глазах приближался к некоему аналогу стиляг. А нет ничего приятнее, чем увидеть того, кто тебе не нравится, в глуповатом положении.

– Нет ничего проще. Перейдете улицу, пройдете по Советской до театра, от него направо на улицу Плантусова и по ней прямо, прямо и прямо. Как раз к вокзалу и выйдете.

Я поблагодарил и рванул по "зебре". Машины притормаживали, пропуская: то ли здесь такие вежливые водители, то ли стоявший на тротуаре милиционер влиял на их вежливость.

Уф. Это было опасно. Кто ж знал, что привлечь внимание тех, чье внимание я привлекать никак не собирался, можно не только нарушением законов и правил, но и просто выделяясь из общей массы. Как там в анекдоте: "Зачем висят знаки ограничения скорости, если их никто не соблюдает? А чтобы инопланетян вычислять. Поверит такой, поедет по правилам, тут-то его разведка и сцапает: куда, гад, крадешься?"[23]

Нет, надо как можно быстрее становится похожим на здешних обитателей.

Похоже, с ночевкой у бабушки Мары мне все-таки повезло. Или с тем, что милиционер не заинтересовался странным типом, тупящим у "зебры". Потому что на железнодорожном вокзале меня ждала птица обломинго такой величины, что ее гравитация могла бы отклонить земную ось.

Во-первых, опрашиваемые мною синеформенные граждане железнодорожники долго не могли понять, чего я вообще от них хочу. Из-за чего у меня возникло неприятное чувство, что разгрузка вагонов студентами, ханыгами и прочими добровольцами здесь не практикуется, и меня скоро заметут, как чересчур подозрительного.

Во-вторых, когда меня наконец-то поняли, оказалось, что причина недопонимания в том, что этот вокзал – только для пассажирских поездов. А грузовые стоят на станции за городом, километрах в двух отсюда.

И это бы еще ничего, я бы не переломился пройти и дотуда – времени-то у меня, в отличие от денег, навалом – но тут выяснилось "в-третьих". На грузовую станцию пускают только по предъявлению документа. Любого: паспорта, студенческого билета… Да хоть свидетельства о рождении, мне-то все равно: у меня никакого нет. Из всех документов – только надпись на джинсах.

Ну и в качестве вишенки на тортик: даже если я прокрадусь на станцию через дыру в заборе, и меня не прогонят сторожа – там есть своя бригада грузчиков и посторонних приглашают только в случае авралов. Которые бывают редко и точно не сегодня.

Вот такой вот огромный мегаоблом.

Я вышел на привокзальную площадь. Как назло, здесь пахло едой. Вернее, ЕДОЙ. Обсевшие все края бабушки и тетушки торговали пирожками, вареными курами, "вороньими яйцами",[24] картошкой в мундире, малосольными огурцами, непременными семечками, творогом, сметаной, колбасой… Пахло так, что воздух можно было просто намазывать на хлеб. Если б у меня был хлеб.

Желудок безнадежно взвыл.

Перейдя улицу, чтобы между мною и пирожковой площадью было расстояние, я сел на лавку и задумался над тем, как жить дальше. Честно зарабатывать, похоже, не получится. Неужели все ж таки – как бы этого не хотелось – придется переходить на криминал?

Обдумав эту мысль, я с сожалением пришел к выводу, что, скорее всего, это у меня получится еще хуже. Дело в том, что для любого дела нужны либо необходимые умения, либо соответствующий инструмент. Лазать по карманам я не умею (вернее, умею, но только один раз, сразу поймают), с честным лицом пудрить мозги, чтобы стать мошенником на доверии, не получится (Остап Бендер из меня никакой), для квартирных краж нужна сноровка и отмычки (или хотя бы фомка)[25]. Для грабежа нужен нож[26], для ограбления банков – пистолет… Короче говоря, моя преступная карьера сдохла, не начавшись. Нет, можно конечно найти пустую бутылку, сделать из нее "розочку"[27] и подловить в темном углу какую-нибудь испуганную девушку. Можно. Но не буду. Во-первых, противно. Во-вторых, после такого подвига придется мотать из города. Без одежды, с небольшой суммой, которая быстро кончится, зато с милицией на хвосте. Лучше уж без денег, но и без лишнего внимания.

Итак, что у нас остается? Колоть дрова за еду? Рыться по помойкам? Собирать бутылки? Просить милостыню? Все это не выход. Во-первых, слишком маленький доход, во-вторых – привлекаешь внимание. Особенно милостыня. Нет, скажем, в России молодой и здоровый парень, просящий денег, еще имел бы шансы раздобыть немного, в особенности, если бы придумал какую-нибудь прикольную зазывалку. Типа "Подайте на киллера для тещи" или "На бухло и телок". Клоунов любят. Но, к сожалению, не здесь. Здесь меня скорее пристыдят, мол, молодой парень, а ерундой маешься, а потом мною заинтересуется милиция. Ибо в советские времена молодой человек, просящий на улице деньги – явление необычное… Хотя… Смотря на что просить. На киллера и бухло – необычно. А на необходимые нужды? Я завертел головой. Ага, вот она.

Телефонная будка на углу.

Глава 5

Встав с лавки, я неторопливо зашагал к ней.

Серо-голубая деревянная будка, со слега запыленными стеклами. Я вошел внутрь и прикрыл за собой дверь. Появилось странное ощущение защищенности от внешнего мира, который остался снаружи. Так бы и жил в этой будке. Вот тут и начнешь понимать Чебурашку…[28]

Итак. Серая пузатая коробка телефона на стене. Диск номеронабирателя, слева на длинном крюке висит черная эбонитовая трубка. Над диском прикреплена табличка: "Опустите одну монету, снимите трубку, услышав гудок, наберите номер", а рядом – щель монетоприемника с выбитой рядом надписью "15 коп", все правильно, толково и доходчиво. Снизу слева – вторая табличка, сообщавшая, что в пожарную часть, милицию и скорую помощь можно звонить бесплатно. Вот спасибо. Сдаться добровольно, что ли? Правее от таблички – окошко возврата монеты. С надписью "Возврат монеты".

Как будто специально для пришельцев из другого мира, чтобы не возникали вопросы, как звонить по этому агрегату. Хихикнув, я вспомнил короткий скетч Бенни Хилла, про человека, который идет по городу, выполняя все, что написано на табличках (на светофоре "Идите", на двери ресторана "Откройте"…), и заканчивается все тем, что он садится за столик и к нему подходит официантка, на пышной груди которой прикреплена табличка "Pat".[29]

Отставить Бенни Хилла.

Я снял трубку и набрал первый попавшийся на ум номер – "полста, полста, два".[30] Телефон ожидаемо показал мне фигу. Что делаем дальше? Кладем трубку, демонстративно хлопаем себя по карманам, выходим наружу и спрашиваем у прохожего (А чего я ждал, по-вашему? Пока рядом кто-то появится):

– Монетки позвонить не дадите?

Прохожий, мужчина средних лет, в клетчатой рубашке и серых брюках, достал из кармана несколько монет и протянул одну из них мне:

– Держи.

– Спасибо огромное!

Я заскочил в будку. Снял трубку и взглянул на свои первые, честно выпрошенные, деньги в этом мире.

Небольшой серебряный кругляшок, чуть поменьше рублевой монеты (российской рублевой монеты), где-то с полтинник. В центре – восьмигранник с крупными квадратно-кривоватыми цифрами "15", окруженными тремя чахлыми колосками. Под восьмиугольником – цифры "1095". С обратной стороны: уже знакомый советский герб с пентаграммой и квадратные буквы "ОРС".

Отлично. Начало положено. Еще немного – и я смогу накопить на "запорожец".

Через полчаса чеса "дайте-монетку-позвонить" я стал счастливым обладателем суммы в полтора рубля, выраженной в десятке пятнадцатикопеечных монеток. Как бы теперь выяснить, много это или мало?

– Почем пирожки, тетенька?

– С мясом – рубль, с картошкой, капустой, повидлом – сорок копеек.

Корок сопеек?[31] Мдя. Вот и весь сказ. Все мое с трудом выпрошенное богатство: полтора пирожка с мясом или четыре – с другой начинкой. Три: на четыре не хватит.

– Давайте один с картошкой, один с капустой и один с повидлом.

Получив на сдачу медный пятачок, с двумя чахлыми колосками, пузатой пятеркой и квадратными "ОРС" на обороте, я, не отходя далеко, съел все три пирожка. Желудок удовлетворенно уркнул и потребовал пить. Мой взгляд прошелся по окрестностям пирожковой площади и уткнулся в низенькую постройку синего цвета. С вывеской "Пиво. Воды". Та-ак… Мозг, освобожденный от необходимости поиска еды, тут же выдал одну комбинацию. Не самую законную, но позволявшую получить чуть больше денег, чем телефонное попрошайничество.

"У павильона "Пиво-воды, стоял советский постовой…".

Постового никакого не было, я открыл дверь.

Запах, рванувшийся изнутри, чуть не сбивал с ног: смесь ядреного табачного дыма, пивного "аромата" и соленой рыбы.

Шалман, конечно, еще тот: несколько столов, за которыми попивают пиво из кружек люди различной степени потрепанности. Ага… Вижу цель. Я подошел к прилавку, за которым скучала тетя в белом халате. Халат, кстати, был действительно белым, входя в противоречие с представлением о советских буфетчицах, как о жирных тетках в грязных халатах. Данная конкретная женщина была вполне себе ничего. Хотя и стройной ее, конечно, не назовешь.

– Вода газированная?

– Десять копеек.

– А с сиропом?

– Сиропа нет.

– Два стакана.

Кто это, интересно бы знать, умудрился выхлебать весь сироп? Или его сюда просто не завозят, учитывая контингент?

Подхватив два стакана и мокрую сдачу, я двинулся к дальнему столу, за которым находилась намеченная жертва.

Мужчина, лет так сорока с хвостиком. На вид чуть поприличнее здешних завсегдатаев, пузатый как арбуз, в белой рубашке и сером расстегнутом пиджаке, хоть и без галстука. На столе перед ним лежала белая шляпа и кучка очистков от рыбы на расстеленной газете. В данный момент пузатый товарищ был занят тем, что медленно чистил очередную воблу, попутно прихлебывая из пивной кружки. Медленно не потому, что аккуратно, а потому, что кружка пива была далеко уже не первой.

– Привет, – я брякнул свои стаканы на стол, деревянный, выкрашенной той же синей краской, что и сама пивнуха снаружи.

Пузан поднял мутноватый взгляд, неторопливо и обстоятельно кивнул и продолжил чистку рыбы. Сверху над ним покачивалась бумажная полоска, к которой прилипли черные точки мух и недовольно жужжащая оса.

– Ершан, – протянул я руку. Как-то я уже привык к этому имечку.

– Жанар, – новый знакомый подумал, – Паланович.

– Чего грустим, Жанар Паланович?

Тот тяжело вздохнул.

– Неужто жена?

Ага, угадал.

Через некоторое время, которое прошло в рассказах о женском коварстве (с Жанара – рассказы, с меня – сочувствие), мы уже были чуть ли не лучшими друзьями. Действительно, все упиралось в жену. Если быть точнее, даже в жен, которые не понимают, не ценят и не отпускают мужей отдохнуть и расслабиться душой. В связи с чем бедный Жанар дует пиво в одиночестве, так как дружков не пустили жены, а он сам тихонько сбежал и теперь боится, что по возвращению его ждет скандал.

– Еркам, а чего это ты не пьешь? – наконец-то заметила внимательная жертва феминизма.

Был я уже для него и Ершаном, и Еркамом, и Ерилом, и даже Маркатом. Мне-то какая разница?

– Деньги забыл, – беззаботно махнул я рукой.

– Не дело… Возьми себе… И мне… Угощаю… – язык моего собутыльника – сокружечника? – уже начал заплетаться.

Клиент созрел.

Созревший Жанар выудил из бокового кармана пиджака кошелек, такой, знаете, черный мешочек, с блестящими шариками защелки, и шлепнул по столу купюрой.

– Возьми себе! И мне… Тоже…

Я проследил за кошельком. Ага. Вернулся в тот же боковой карман. И деньги там еще остались.

Ну да, ну да, вы все поняли правильно. Я собирался влезть в карманы пьяному. Да, это плохо и никогда так не делайте, потому что это воровство, а воровство – это преступление. Но, к сожалению, для меня другого выхода сейчас нет. К тому же, как говорил дядя Стэн "Когда рядом нет полиции – все законно".[32]

Покрутив в руках выданные средства – червонец, не красный советский, а невразумительный серо-синий, с надписью "Десять рублей" и портретом товарища Афосина, мрачно смотревшего куда-то в бок.

– Две пива и рыбы.

– Темнеет уже, собирались бы вы.

– Последние.

Я подхватил кружки в одну руку, другой подцепил воблу, сгреб сдачу к себе в карман (да, я мелкий воришка), и двинулся к столику.

Кружки здесь, кстати, чуть отличались от привычных советских. Они были какими-то более пузатыми, и вместо четких узких граней обладали более широкими и смазанными. Ну, по крайней мере, можно было быть уверенным, что в них влезет поллитра пива. А то была у меня в свое время кружка, подаренная приятелями, так в нее поллитровую бутылку пива влить не удавалось. Вернее, удавалось, но пиво становилось в точности до самых краев. А пена, естественно, стекала вниз по стенкам.

– Жанар, по последней и домой.

– Мугу…

Я проследил за тем, как он выхлебал кружку и начал оседать.

– Не-не-не, пойдем домой, – подхватил я его под руку, – Где живешь?

– Вкзальная, двацатьтри, кртира двацать.

– Двинулись.

Мы вывалились на свежий воздух. Действительно, уже стемнело, зажглись фонари. Та-ак. Вокзальная – это вот эта самая улица, на которой стоит шалман. Дом "дцацатьтри" – на той стороне…

– Вперед, кавалерия.

Кентавром – получеловек-полуалкаш – мы перешли улицу прямо поперек, благо машин поблизости не наблюдалось. А встреч с милицией я не очень боялся. В данный момент я не совершаю ничего предосудительного: транспортирую домой подвыпившего товарища. Сам же я трезвый как стеклышко, ибо кроме двух стаканов воды не выпил в пивной больше ничего.

– Быва-али мы весе-олые-е…

– Жанар, молчать.

– …на у-урканской сосне-е…

– Да утихни ты! – прошипел я. Затащив певца во двор, я приземлил его на лавку, одновременно извлекая из кармана кошелек. Чужой, естественно, кошелек, из чужого кармана.

Не торопясь – кто ж торопится, раскрывая СВОЙ кошелек? – я вынул из него несколько бумажек и горсточку монет, примерно ополовинив содержимое.

– Не зна-ал тоски-и кручи-инушки!

Забрать весь кошелек, конечно, безопаснее: достал из кармана Жанара, положил в свой, две секунды и все. Однако попробуйте угадать реакцию – его или жены – когда наутро обнаружится пропажа. Может, подумает, что потерял, а может и решит, что украли. Обратится в милицию и пойдет ориентировка на некоего молодого человека, который, между прочим, совершенно не хочет такого счастья. Совсем другое дело, если кошелек обнаружится на месте, и даже с деньгами внутри. Некоторая недостача будет списана на веселый вечер и мысль о краже, скорее всего, даже не ворохнется.

– До бу-удущей весны-ы!

Опуская похудевший кошелек в карман хозяина, я кончиками пальцев нащупал что-то еще. Коробок спичек и перочинный нож. Простенький, с железной рукояткой и одним-единственным лезвием. Нимало не сомневаясь, я переложил и то и другое в карман джинсов. Их исчезновение точно спишут на потерю: нет на свете воров, специализирующихся на краже спичек и грошовых ножей. А мне сейчас все пригодится.

Подхватив снова обмякшее тело, я доволок его до подъезда. Двадцатая квартира. Второй этаж, вторая дверь. Устроив утомившегося Жанара на ступеньках, я позвонил в дверь и сбежал. Остановился у подъездной двери и прислушался.

Ага. Вот дверь открывается… Хм. Странно. Молчание. Ну, надеюсь, жена его не убила скалкой сразу.

"Удачи, мистер Жанар".[33]

Я вышел на улицу, под желтый свет фонарей. Теперь у меня завелись какие-никакие денежки и завтра их нужно будет потратить на разные нужные вещи. Но это завтра. Сегодня у меня появилась одна серьезная проблема.

Где мне, черт побери, ночевать?

Глава 6

Я врезал ногой по доскам ограды. Прислушался. Ни собачьего лая, ни ругательств сторожа, мол, кто там балует. И если отсутствие реакции сторожа ничего не означает – может, он спит себе в укромном углу или обходит владения с другой стороны – то ни одна приличная собака такое нахальство просто так не спустит. Хотя бы тявкнет для приличия, мол, надрываться ради какого-то приблуды не собираюсь, но ежели ты собираешься влезть на охраняемую территорию и чего-нибудь попятить – я буду против.

Отлично.

Перемахнув через забор, я тихонько подошел темному зданию. Прислушался. По-прежнему тишина. Осторожно вошел в дверной проем и двинулся к лестнице, изо всех сил пытаясь рассмотреть путь, чтобы не налететь на какую-нибудь банку с краской и не рухнуть в проем.

Строящееся здание – не самое лучшее место для ночевки, но, за неимением лучшего… Сойдет.

Хорошо, что во время моего печального странствия по городу с неизвестной пока суммой денег на кармане (потому что считать деньги под фонарем посреди ночной улицы – очень плохая примета, хуже – только гулять по Чертаново, подсвечивая дорогу айфоном), мне вспомнилась мельком увиденная стройка на пустыре. К каковой я и отправился. Других вариантов у меня не было.

В гостиницу не пустят без паспорта (да и, судя по советским фильмам, в них вечно не было мест), проситься на постой к добрым людям нужно было до темноты, сейчас меня пошлют подальше, а ночевать под мостом а-ля Незнайка на Луне – неуютно.

В недостроенной хрущевке хотя бы крыша над головой будет. Интересно, а ведь Хрущева здесь нет, как тогда такие дома будут называть? Афосинки? Да нет, товарищ Афосин – здешний аналог Ленина, так что как-то иначе. А как зовут аналог Хрущева – я не помню. К тому же я не уверен, что этот домик – на самом деле хрущевка, что-то не помню, чтобы их строили из кирпича.[34]

Осторожно нащупывая ногой каждую ступеньку – здешним чудо-мастерам вполне могла прийти в голову идея оставить пролет недостроенным – я поднялся на второй этаж. Тот еще экстрим: по темной лестнице, без перил. На площадке – четыре квартиры. Куда заглянуть? Что нам говорит святой Рандом? Он говорит – первая квартира справа.

Узкий коридорчик, в котором темнеют два проема – похоже, будущие ванная и туалет – крохотная кухонька и комната. Мда. Не самый лучший вариант. Голые стены, голый пол, в оконные проемы задувает ветерок. Теплый, конечно, по-летнему, но каким он станет к утру?

Попробуем вторую квартиру справа… а, хотя нет. Я повел носом… Первую слева.

Чутье не подвело: в углу комнаты, которая после окончания строительства станет гостиной (или как там в хрущевках называлась самая большая комната?) лежали ароматно пахнущие деревом мешки со стружкой. То ли утеплитель, то ли отходы – не знаю. Да мне и неважно, главное – мягкое ложе мне обеспечено.

Я плюхнулся на зашуршавшие мешки и с наслаждением вытянул уставшие от блужданий по городу ноги. Божественно… Сейчас бы еще покурить…

Рука нащупала что-то мягкое, на дерюгу мешков непохожее. Куртка. Похоже, строители бросили. А не бросили ли они чего в карманах?

Бросили.

Мятая картонная пачка. С папиросами внутри.

– Полный набор документов и чемодан с деньгами! – произнес я вслух, после чего обшарил карманы куртки и мешки вокруг. Ничего. Похоже, желание мне выделили только одно, и я истратил его на курево.

Я достал из кармана джинсов приватизированный коробок спичек, чиркнул – огонек на секунду высветил на пачке папирос коричневый кружок и надпись "Ракета" – и закурил.

Хорошо.

Хорошо лежать на мешках со стружкой, курить, смотреть в окно на звездное небо и ни о чем не думать. Хотя, нет, совсем не думать не получается.

Первая мысля, что пришла мне в голову – какие созвездия я вижу на небе? Потому что знакомые, я думаю, каждому школьнику, ковши Большой и Малой медведиц тут не наблюдаются. Не видна также и перевернутая "М" Кассиопеи, три звезды пояса Ориона не попадаются на глаза, пятиугольник Цефея,[35] ковшичек Плеяд…[36] Ничего этого не видно. А других созвездий я не знаю, я, в конце концов, не астроном. И можно было бы предположить, что я их не вижу по той простой причине, что находятся они в той части неба, которая не видна из моего окна, да вот только вместо них я вижу созвездия совершенно мне не знакомые. В частности вот этот четырехугольник ярких звезд на фоне Млечного пути я однозначно вижу впервые. Хм… А Млечный путь – на месте. Хотя и в нем виднеется черная дырка.

Интересно.

Второй вопрос, более насущный: где я, интересно, буду ночевать завтра? Первую ночь в этом мире я провел в кровати, вторую – на мешках. А третью? На вокзале? В ночлежке? Под кустом? В КПЗ? И есть ли здесь вообще КПЗ?

Я понял, что засыпаю.

Тщательно затушив папиросину и внимательно осмотрев все на предмет случайно уроненного уголька – не улыбается мне проснуться посреди пожара – я оттащил часть мешков в будущую ванную. Любоваться звездами перед сном – это хорошо, но защита от ветра и возможного дождя – еще лучше.

Завернувшись в свою куртку (я нашел – значит моя!), я начал засыпать. Мозг еще успел выдать кусочек размышлений. Кажется, я свалял большого дурака, обирая подвыпившего гражданина. На мне ведь прямо сейчас надета приличная сумма денег, в виде джинсов. Месячная зарплата, если мне не изменяет память. Хотя… Есть одна мааленькая проблемка. Если я продам джинсы – останусь без штанов. Значит, продав их – нужно тут же те самые штаны покупать. Ходить же по улицам без штанов в поисках новых – не комильфо. Разве что покупателя уговорить продать мне его штаны? Обменять, так сказать, с доплатой… Или раздобыть штаны заранее… Но для того, чтобы купить их – нужны деньги. Которых не будет до продажи джинсов. В долг, боюсь, не поверят. Или пойти уже опробованным путем и просто спереть штаны? Хм… Навык вора у меня еще не прокачан до такой степени, чтобы воровать одежду прямо с человека.

Без присмотра же никто одежду не бросит…

Глава 7

Городские бани N 2 прятались за зелеными деревьями на улице Конной и представляли собой невзрачное двухэтажное кирпичное здание. Если бы не запах, такой типично банный запах холодного пара, смешанного с дымом, и не продавцы веников, обсевшие вход, я бы предположил, что это морг. Но нет, вывеска над дверью утверждала, что это таки городские бани и именно номер два. Хотя номер мне был и непринципиален.

Зачем мне бани? Хм. Ну, во-первых – помыться. Я вообще-то уже третий день мотаюсь по жаре, потный как сайгак, голова чешется, щетина собирается превратиться в зачатки бороды. Теперь-то, когда у меня завелись деньги, можно и привести себя в порядок.

Завелось у меня – спасибо доброму товарищу Жанару, дай бог ему здоровья и жену поласковей – сорок пять рублей с мелочью. В буквальном смысле: три бумажки, одна в двадцать пять рублей и два червонца уже знакомого серо-синего окраса (четвертак же был голубовато-зеленым) плюс горсточка монеток, серебряных и медных. Как и любой человек, на которого внезапно свалилось богатство, я принялся кутить.

Начался мой кутеж… Не, не так.

Началось все ранним утром, когда я проснулся. На куче мешков в новостройке, да. А разбудил меня шум машин и голоса. Благо, что голоса звучали на улице, а не у меня над головой. Оставив свое ложе (и прихватив куртку на память), я выскочил через ту же дверь, в которую вошел ночью, и перепрыгнул забор (зря я, что ли, выбрал самое крайнее здание?).

После чего уединился в густых кустах. А потом пересчитал свои активы. Куртка – 1 штука, папиросы – пять штук, коробок спичек (забавный – из тоненьких фанерок, оклеенных синей бумагой) – одна штука, нож перочинный, слегка сточенный – одна штука. И сорок пять рублей кучка копеек.

Неплохо. Уже лучше, чем вначале.

Завтрак мой вместо неполезных жареных пирожков, состоял из свежего батона, купленного в гастрономе (черт, какой же вкусный был батон!) и поллитра молока. В такой, знаете, широкогорлой бутылке с серебристой крышечкой из фольги. На крышке вытиснено "Молоко. Жирность. Пятница" и цифры, которые я не разобрал.

Приобретение этого завтра вылилось в целый квест. Для начала – найти гастроном. Самое простое – он находился на углу площади, напротив памятника Афосину, я мимо него вчера проходил, первый этаж солидного здания с декоративными колоннами и лепниной. Потом – найти нужный отдел.

Гастроном начинался с широких застекленных дверей, тяжелых, как люк в бомбоубежище, и тянулся вдоль всего здания. Вся длина делилась внутренними арками на отделы: молочный, хлебный, мясной и прочие. Слева – окна с полукружьями вверху и белыми гармошистыми шторами. Справа – прилавки, вернее, закругленные витрины, в которых симпатичными пирамидками уложен товар. За ними – молоденькие продавщицы в белых халатиках и синих беретиках. За девочками – выложенные белым кафелем стены, пирамиды того же товара по направлению деятельности отдела и табличка с названием и номером отдела. Вот номер меня и смутил. Поэтому я тормознул и присмотрелся за тем, как покупают другие люди. Оказалось, что отделы пронумерованы не просто так. Чтобы что-то купить, нужно узнать цену этого самого чего-то, подойти к стеклянному загончику, за которым, у огромного кассового аппарата, сидит уже вовсе не молодая и не симпатичная тетенька. Ей нужно назвать цену и номер отдела, отдать деньги, она крутанет ручку и выбьет чек на кривовато оторванном куске ленты. С этим чеком нужно пойти в нужный отдел и там тебе отдадут требуемое. Странная система. Но, наверное, в ней есть смысл. Какой-то.

Обошелся мне этот завтрак чемпиона в пять с половиной рублей: два с полтиной – батон и три – молоко. Минус полтора рубля, которые мне вернули за пустую и помытую молочную бутылку. Итого – четыре.

Употребил все это я сидя на берегу реки и глядя на… Да на все окружающее. Плещущаяся вода, голубое небо, железный мост с высокими полукруглыми фермами, дома на том берегу, чайки, которые собрались возле меня и противно каркали, требуя свою долю от моего кровного батона. Горбушку все-таки выпросили. Чтоб им подавится ею.

После завтрака, сытый и умиротворенный, я и направился в бани. Помыться и… Ах да. Вторая причина моего похода туда – пополнить мой гардероб за счет других клиентов.

Внутри бань, за массивными дверями – да что ж они все тут такие тяжеленные-то?! – я сразу уткнулся в кассу, в которой за два рубля мелочью купил билет. От кассы в разные стороны отходили две полукруглые лестницы на второй этаж, широкие, как будто не в баню, а в театр. Мальчики – налево, девочки – направо. Под "мужской" лестницей прятался буфет, под "женской" – гардероб, закрытый по летнему времени.

Поднявшись наверх, я отдал билет банщику и оказался в раздевалке, где стояли, сидели и ходили мужчины различной степени одетости: от полностью экипированных до совсем голых. Вдоль стен и в центре поперечными рядами располагались раздевальные места: деревянные лавки с высокими прямыми спинками, поделенные подлокотниками на места.

Быстренько окинув взглядом помещение, я понял, что мне не повезло. Ни одного человека моего роста и комплекции не было. Значит и брюки – если я сподоблюсь их украсть – мне не подойдут. Нет, может, где-то здесь и висят брюки моющегося парнишки, как раз моего размерчика. Но не будешь же ходить и примерять. Не поймут.

Раздевшись и накрыв джинсы рабочей курткой, которую я так и таскал в руках (надевать – жарко, а бросить – жалко), я прошел в собственно баню.

Ну, баня как баня: кафельные стены, деревянные помосты из реек на полу, деревянные же лавки, широкие и тяжелые. На лавках сидят люди, плещущиеся в оцинкованных тазиках. Некоторые тазики стоят без присмотра, так что и непонятно: то ли хозяин их просто оставил ненадолго, то ли уже помылся и ушел… тьфу ты. Все просто: лежит таз кверху дном – значит, свободен. Для особо сообразительных – слева на лавке у двери сложены стопки тазиков, бери и пользуйся. Справа под потолком – окна, закрашенные синей краской, слева из стены торчат ряды душей. Прямо – дверь в парную, из которой выскакивают красные как раки мужики.

Самое прискорбное – никого моей комплекции, все, так сказать – в теле, а единственный более-менее худощавый товарищ – длиной чуть ли не до потолка. В его брюках я утону.

Вздохнув, я подцепил свободный тазик и побрел вдоль скамеек к душам. Оп-па, чирик. В смысле, на полу в черной пластине с дырками для смыва лежал кем-то уроненный коричневатый обмылок, не очень-то большой, но на раз помыться хватит.

Отмывшись, я почувствовал себя восхитительно чистым. А то уже поди пойми: шевелятся твои волосы от страха или от того, что в них завелась жизнь. Задумчиво поскреб щетину на подбородке, уже почти недельную – три дня я здесь, да и до перемещения сюда ленился бриться. Воспользоваться, что ли, услугами местного цирюльника? В углу сидел здоровенный мужик в синих тренировочных штанах и когда-то белом, а сейчас скорее светло-сером халате. На стене рядом с ним висели зеркало и табличка: "Бритье – 1 р. Освежение одеколоном – 50 коп". Хмм… Не, нафиг. Потом. Когда у меня будет не двадцать девять рублей, а хотя бы тридцать два. Нет у меня лишних. И так два рубля на эту баню потратил и, похоже, зазря.

От тоски я пошел в парилку. Мрачное помещение, с тусклыми лампочками на потолке. Клубы пара и запах веников, которыми посетители хлещут себя и друг друга. Полок с высокими ступеньками, из потемневших досок. Справа – черная печь с раскрытым зевом каменки, куда сухой дедок периодически забрасывает порцию кипятка из мятого жестяного ковша. Каменка делает "Пххх!" и выбрасывает очередную струю раскаленного воздуха.

Нет, наверное, я бы и получил удовольствие, но провал моего гениального плана по раздобыванию штанов как-то расстроил. Так-то я люблю баню.

Тут дверь открылась и в нее заскочил еще один клиент на порцию "березовой каши". Моего роста и моего телосложения. Точь-в-точь.

Я дернулся было… И сел обратно. Настроение испортилось окончательно. Неожиданно обнаружился самый глобальный недостаток плана. Вот человек, чьи штаны мне, скорее всего, подойдут. И чо? Штаны его остались в раздевалке, мне что теперь – ходить и примерять?

Плюнув мысленно на штаны – похожу пока в джинсах и без денег – я вышел в раздевалку. Сел обсыхать – полотенца-то тоже нет – задумчиво покрутил головой в стороны. Та-ак…

Пора уходить.

Не торопясь и мысленно посвистывая, я оделся, натянул все те же джинсы, которые не удалось пока поменять на нечто, более соответствующее окружающей обстановке, накинул на голову кепку, взял авоську с полотенцем и вышел.

Какую кепку? Какую авоську?

Ну, кепка такая, гопостиля – черная, потертая, с небольшим козырьком и пуговкой сверху. Авоська и вовсе ничего из себя особенного не представляющая – сетчатая сумка, разве что я почему-то считал, что их делали из капрона, а эта – из шерстяных нитей темно-синего цвета.

Где я их взял? Ну… украл. Висели на крючках в соседнем отсеке. Банщик куда-то отвлекся, так что я просто взял чьи-то кепку и авоську и ушел.

В принципе, они мне не особо-то нужны и стащил я их больше от злости за провал моего великолепного плана по раздобыванию штанов. С другой стороны – не такие уж и бесполезные вещи. Кепки здесь носят многие, так что, надев ее, я становлюсь больше похожим на местного (ага, в джинсах, кроссовках и потертой рабочей куртке).

Авоська же дает плюс пять к невидимости. Как очки – плюс к интеллигентности, а борода – к брутальности. С авоськами не ездят в другие города, авоськи не носят подозрительные типы и вероятные шпионы, если человек идет с авоськой, значит, он стопроцентно местный житель, ненадолго вышедший из дома в магазин или там в баню. Значит, шансы на то, что у меня спросят документы и вообще обратят внимание – снижаются.

Однако проблема приобретения штанов никуда не делась.

Где еще можно их спереть? Причем с полной уверенностью, что попадется мой размерчик?

Идти в магазин и переодеться в примерочной кабинке – не вариант. Поддеть под джинсы я ничего не смогу – они у меня узкие, а просто надеть брюки и сбежать с наглой рожей – не вариант. Хотя пищащих рамок здесь нет, однако и нахальных магазинных воришек – тоже. Однозначная заява в милицию, да еще с более-менее точным описанием моих примет. Не-ет, таких хвостов я оставлять не хочу. Я еще не уверен, что обворованный бывший хозяин моей кепки не стал жаловаться в правоохранительные органы. Может, мой хвост уже горит.

Нет, надо быстрее добывать штаны, продавать джинсы и валить их этого богоспасаемого городка.

А как?

Хотя… Есть еще один вариант.

* * *

На первой странице "Пионерской истины", прямо над названием было крупно написано: "Советский пионеры желают вам, дорогой Акин Лармакович, счастливого пути и больших успехов!". Ниже, под картиной со щекастым солныщком, куда-то отправляющим самолет с надписью "Мир" над полями и лесами, подписанными "ОРС", был ответ пионерам от товарища Кретова, который благодарил всех, кто пожелал ему удачно слетать в ФОГ. Что за ФОГ – не знаю, но, похоже, что-то вроде США. Как-то провожали товарища Кретова, как разведчика во вражеский тыл. Ничего, ребятки, он вам еще кукурузу оттуда притащит, вот тогда и скажете свое спасибо…

Газету я купил в ларьке, всего-то за десять копеек. А газета – вещь нужная. Вот сейчас, например, я сижу на лавочке в парке и читаю газету. И ни у кого даже мысли не возникает, что я здесь делаю. И так понятно: читаю газету. А вот не будь газеты – кто знает, что подумали бы люди, и не привело бы это к появлению товарища милиционера.

Милиционеры же мне совершенно без надобности. Я в засаде. Охочусь на штаны.

Пока безуспешно.

Продолжим рассматривать картинки.

Судя по всему, "Пионерская истина" в этом мире была награждена двумя орденами. Один – вполне узнаваемый орден Ленина, только в центре венка из колосьев – не ленинская лысина и бородка, а айболитовский профиль товарища Афосина. И на флажке сверху написано – "Афосин". Внизу – уже знакомая пентаграмма, а слева – непонятная из-за качества печати, но явно многолучевая звездочка. А вот второй орденок – мне неизвестен.[37] Вместо привычных колосьев – многозубчатая шестеренка, в центре на фоне индустриального пейзажа – пентаграмма, сверху – флаг с надписью "ОРС", а вот внизу – та самая непонятная звездочка, но уже чуть получше.

Восьмилучевая звезда Хаоса![38]

Ну а что, все логично: символ Империума – двухглавый орел,[39] кому и сражаться с ним, как не тем, у кого хаоситский знак.

Вархаммер 40000: Начало.

Какой только бред в голову не лезет…

Ладно, первая страница прочитана и изучена – а быстро читать не стоит, вдруг мне тут долго сидеть? – переходим ко второй…

Стоп. Не переходим.

В мою сторону по тропинке движется паренек. Чуть моложе меня, но практически в точности моего телосложения: рост 174–175 см, вес – 73–75 кг. Примерно, глазомер у меня никакой. Одет в клетчатую рубашку, кстати, как я заметил, здесь ходят или в белой рубашке или в клетчатой. Черные, слегка мешковатые штаны – моя цель. И коричневые сандалии на белые носки. Видимо, бзик на тему "Низзя носить сандалии с носками!" сюда еще не добрался. Насколько я помню, это вообще американская мода и добралась до нас она только в девяностые. А когда придет сюда – и вовсе неизвестно.

Парнишка, не обращая внимания на читающего газету незнакомого типа, прошагал мимо, размахивая полотенцем. Свернул на узкую тропинку и начал спускаться вниз, к пляжу.

Я выждал пару минут и пошел следом.

Глава 8

Солнце светит, как из пушки, пахнет речной водой… Эх, с превеликим бы удовольствием забыл обо всем и плескался, плескался, плескался… Чтобы расслабиться и забыть о своем криминальном плане.

Да нельзя.

К тому моменту, когда я спустился по тропинке к пляжу, паренек уже сбросил одежду и бежал к воде. Отлично. Это-то мне и нужно. Я подошел к вожделенным штанам, лежавших кучкой, и неторопливо принялся раздеваться, складывая свою одежду рядом с одеждой будущей жертвы. Достал из авоськи полотенце, расстелил его на песке, бросил кепку, бросил куртку… Ну а то, что куртка, упав, накрыла штаны парня – так это случайно. Совершенно случайно.

Я огляделся. Ну, народу не так уж и много. Детишки носились туда-сюда, брызгались водой, возились в песке. Маленькие – совсем голышом, постарше – в белых трусиках. С самой воды три девочки лет восьми строили песочный замок. Я даже засмотрелся. На постройку, понятное дело: со стенами, рвом с водой, башнями, какими-то подвалами или подземельями, с решеткой из поломанных прутиков. Эх, детство…

Мужского пола на пляже было вообще мало, в основном девушки и женщины. Я в некотором шоке увидел здешние купальники. Нет, я, конечно, не ожидал увидеть мини-бикини или стринги – тем более, их сейчас нет даже в здешнем аналоге США – однако смотрелись они как-то… Не знаю, на мой взгляд – не очень.

Закрытые – еще ладно, хотя вырезы по краям бедер можно было бы сделать и чуть выше. Но раздельные – тихий ужас. Талия трусиков поднимается выше пупка! Затем сантиметров десять кожи – и сразу лифчик, больше схожий с топиком. В чем смысл такого "разделения" – не знаю, выглядят они как слитный купальник, который кто-то зачем-то разорвал пополам. И еще узор в виде цветочков и ромашек…

При том, что сами девушки – вполне себе симпатичные. Ну или по крайней мере – в моем вкусе. Загорелые, но в меру, когда кожа приобретает золотистый цвет бронзы, а не пережаренного беляша. Хотя попадаются и молочно-белые, что в середине лета даже удивительно, но загорелых все же больше. Также практически нет тощих, в начале двадцать первого века именуемых "стройными", у которых не телосложение, а сплошное теловычитание. При этом не надо думать, что я попал на лежбище моржей. Откровенно жирных не было вообще. Хотя… Возможно, в наше время таких девушек и назвали бы "толстыми".

Вот одна из таких, например, лежит на песке, читая книгу. Черный закрытый купальник, относительно небольшая – для времени силикона – грудь, мягкий животик, круглая попа, немного тяжеловатая, толстоватые бедра… Хм, помните Наталью Варлей в "Кавказской пленнице"? Вот примерно такой же тип фигуры.

Размышляя о произошедшем за пятьдесят лет изменении канонов женской красоты, я дошел до воды и потрогал ее ногой. Бррр! Это все-таки речка. Или я успел нагреться. Девушка с книжкой посмотрела в мою сторону и еле сдержала улыбку. Сомневаюсь, что я ей так сразу понравился, скорее, ее посмешило мое бледное тело. Ну да, как-то не любитель я времяпровождения на свежем воздухе. Надеюсь, дело все же не в плавках…

Плавок у меня, понятное дело не было, поэтому я с каменной физией пошел купаться в трусах. Благо они у меня как раз похожи на здешние мужские плавки-шортики, черные, с надписью "Sport" на резинке, и, в принципе, сойдут за импортные плавки. Но все равно – ходить в трусах под взглядами девушек как-то неловко. По крайней мере, в данной ситуации.

Уф! Водичка-то бодрит! Я сделал несколько гребков и поплыл к небольшому островку посреди реки, фактически – пара деревьев, торчащих из воды. Надо же оправдать мое появление на пляже…

Жертва, тем временем, явно красуясь перед девушками, широкими гребками, шумно отдуваясь, рванул на другой берег, только буруны в стороны расходились. Отлично. Пока он туда плывет, я успею… ай, блин!

Ненавижу водоросли! Особенно, когда они щекочут ноги!

Я случайно попал на мелкое место, где незаметная под водой расплодилась элодея.[40] А может и рдест[41], я не ботаник, чтобы различать их наощупь.

Дотронувшись до шершавого ствола, я развернулся и поплыл обратно. Нынешний хозяин моих будущих штанов все еще греб к противоположному берегу. Аж завидно…

Неторопливо вытершись, я накинул на голову кепку, натянул футболку, сложил в авоську джинсы – не надевать же их на мокрые трусы? – скатанную в плотный рулон куртку, взял в руки кроссовки и отправился вверх по тропинке в сторону парка.

Со стороны всем понятно – человек ищет укромное местечко, чтобы выжать трусы. Потому что кабинка была только одна, высотой под грудь и ею, как я успел заметить, никто не пользовался.

Ну а то, что вместе с курткой в авоське оказались чужие штаны – кто присматривался?

От пляжа вверх поднимался крутой откос, поросший травой, и на его верху стояли какие-то лабазы: невысокие строения, саманные, походу, с односкатными крышами и дверями, закрытыми на огромные полукруглые замки навсегда. Задняя сторона этих построек, та, что смотрела на реку, заросла высоченными кустами, так что, там вполне можно было бы переодеться.

Был у этих кустов и еще один плюс: из них сквозь листву можно было просмотреть, что происходит на пляже.

Я, в принципе, человек спокойный. И если бы штаны на пляже утащили у меня, то, скорее всего, поискав, не завалились ли они за кучку песка, я бы плюнул, пожелал бы неизвестному вору полового бессилия, завязал рубашку узлом на пузе и отправился домой, не обращая внимания на посторонние взгляды. А вот как отреагирует обокраденный парниша?

Лазать босиком по кустам – не самая умная идея. Потому что можно наступить на притаившийся в траве кусок алюминиевой проволоки, например.

Попрыгав на одной ноги, шипя и матерясь, я нашел кусок и со злостью закинул его куда подальше. Потом залез еще глубже в кусты, снял и выжал трусы, натянул на себя добытые штаны. По росту они подошли точь-в-точь, а вот в поясе были широковаты. Завернув трусы в полотенце, я надел куртку, обулся и полез ближе к берегу, треща сухими ветками.

Раздвинул листву и посмотрел на лежащий внизу пляж.

Вот блин.

Паренек-то, судя по всему, на меня похож только размерами одежды…

Он натурально рвал на себе волосы, похоже, что-то кричал, чуть ли не плакал, метался по пляжу, пиная кучки песка.

Похоже, для него потеря штанов не так спокойно прошла, как для меня…

Во рту появился мерзкий привкус. Может, у парня это вообще последние приличные штаны. Может, он из бедной семьи и не может позволить себе новые. Может, ему в детстве злые одноклассники спустили плавки под водой на глазах девочки, которая ему нравилась…

Чувствую себя последней тварью.

А с другой стороны – в ясновидении я не был замечен, бабки Ванги среди родственников не помню. Кто сказал, что все именно так, как я напридумывал?

Уж больно выпендривался чувачок для наличия психологической травмы из детства, уж больно красовался. Да и истерика, которую он закатил, выглядит совершенно некрасиво. Те, кто лишился последних штанов, так себя вести не будут, им свойственна этакая гордая бедность. Здесь больше похоже на капризы избалованного мальчика, который привык, что ему все позволено… Или игра на публику, сиречь, на девушек. Вон они, столпились вокруг него, жалеют несчастненького, даже показывают куда-то… Куда-то в сторону тропинки.

"Вона-вона, задержите, вона-вона, побежал!"

Блин!

Что делать-то? Еще не поздно прибежать, размахивая штанами: "Ох, прости, брат, случайно прихватил, прикинь? Без обид, лады?"

Тут бесштанный вырвался из круга девушек и резко зашагал к краю воды. По дороге с силой пнув замок, построенный девочками. Только песок разлетелся.

Решение принято.

Остался ты, "брат", без штанов.

Я накинул на плечи куртку. Навряд ли кто-то запомнил лицо, зато точно могли вспомнить синие джинсы и белую футболку. А, значит, на человека в черном внимания и не обратят.

И все равно на душе было очень мерзко.

Надо завязывать с кражами.

На фиг.

* * *

Кому в пятидесятых годах можно толкнуть джинсы, если здесь они далеко не так популярны, как в семидесятые и для большинства – просто странные штаны из синей парусины?

Тому, кто знает, что это такое. Тому, кто их носит СЕЙЧАС.

Кто это?

Стиляги.

Остается решить только несколько маленьких вопросов:

– есть ли здесь стиляги?

– где их найти?

– и как их опознать при встрече?

Нет, я смотрел фильм "Стиляги", но, во-первых – это фильм. Во-вторых – российский фильм, то есть к истории имеет отношении чуть меньше чем никакое (сомневаюсь, что комсомольцы ходили в серых робах и пели мрачным хором). Все остальные сведения о стилягах у меня довольно обрывочны: кок[42], ботинки "на манной каше"[43], галстуки с обезьянами, "папина "Победа"…[44]Недостаточно примет.

Пойдем другим путем. Стиляги – молодежь. Молодежь – это студенты. Где сконцентрированы студенты? В общежитии. И, хотя сейчас лето, сессии закончились и большинство разъехалось – меньшинство-то осталось. И, как подсказывает мне опыт, чаще всего на лето в общежитии остаются раздолбаи, среди которых шанс обнаружить "борца с системой" выше.

Цель определена. Вперед.

* * *

Общежитие находилось на тихой зеленой улочке, с одной стороны которой стояли дома, а с другой – ряд кустов, за которым прятался пологий склон, заканчивающийся берегом реки. Не той, в которой я… кхм… купался. Та была довольно большой, по ней даже какие-то суда ходили, а в этой если и проплывет судно, то только случайно упущенное медсестрой.

Я торчал напротив входа в общежитие, под сенью незнакомого мне куста, рассматривая входящих и особенно – выходящих. Пока что все попадавшие мне в поле зрения походили на стиляг не больше, чем леди Гага – на профессора астрономии.

Живот скулил, напоминая, что последняя еда, полученная им, была рано утром, а сейчас, по ощущениям, пятый час. Во рту стоял противный вкус, я мысленно клялся, что, если удастся загнать джинсы – поем нормальной еды. Какой-нибудь.

Как назло, в голову пришла внезапная и немного пугающая мысль. А как здесь вообще называются джинсы?

Я уже немного понял суть окружающего меня мира. Он представляет из себя аналог СССР пятидесятых, почти точный в части различных мелочей, типа телефонных автоматов или газет, но при это все имена собственные изменились на неизвестно что. Человеческие имена изменены на что-то, напоминающее Казахстан, названия – на некие аналоги (газета "Правда" превратилась в "Истину", например), также по-другому выглядят исторические персонажи – тот же вездесущий товарищ Афосин. По факту – это Ленин. Но другая фамилия и выглядит совершенно иначе. Плюс – нелогичные "зябрики", как я прозвал изменения в окружающем мире, логичном объяснению не поддающиеся. Типа самих зябриков, которых в нашем мире нет, или пентаграммы вместо серпа и молота.

Так вот: название джинсов в нашем мире происходит от названия города Генуя. Какового в этом мире ожидаемо нет. Есть какая-нибудь Мадуя, Контира или вовсе Брим.

Вопрос: как здесь называются джинсы?

И он для меня не академический: что я предлагаю на продажу? "Парень, купи джинсы!". А он в ответ: "А что это?!".

Поправка: вопрос не только насущный, но и срочный.

Из дверей общаги вышел парень, при виде которого у меня в голове сразу включился режим опознания.

Длинные волосы – есть.

Цветастая гавайка – есть.

Тонкие усики а-ля Ретт Батлер – есть[45].

Остроносые туфли, да, на толстой светлой подошве – есть.

Если уж это не стиляга – или некий аналог – то я уже не знаю, где их искать.

Парнишка двигался неторопливо, поэтому я успел перейти улицу и выйти ему наперерез:

– Привет!

– Привет, – во взгляде моего потенциального покупателя, этаком, с ленивым прищуром, мелькнул, глубоко-глубоко, страх. Действительно, кто его знает, что это за тип: небритый, в кепке.

– Хочешь штаны купить? – и, не дожидаясь вопроса "Какие еще штаны?!", протянул ему авоську. Отвернул газетный лист, показывая кусочек джинсов.

– Жапсы? – паренек приподнял одну бровь.

Жапсы, жапсы. Хотя лягушачьи шкурки, только купи. Жрать хочется – невозможно.

– Посмотреть можно?

А ручки-то подрагивают. Зацепило парня, зацепило. Пора подсекать и вываживать.

– Пойдем, – кивнул я в сторону реки.

Мы протиснулись в проход между кустами, подошли к росшим к воды ивам, возле которых кто-то оборудовал курилку: две стопки кирпичей с положенными сверху досками.

– Давай. Показывай!

Подсекаем…

Я развернул сверток.

И понял, что рыба сорвалась.

– Что за мешки? – чуть ли не брезгливо произнес парень.

Облом-с. У меня джинсы – прямые, чуть расклешенные, а здесь, если мне не изменяет склероз и ситуация соответствует пятидесятым – в моде дудочки. За которыми охотились комсомольские патрули и не в смысле "Дай поносить!", а в смысле – разрезали бритвами по шву, чтобы неповадно было.

Покупатель, однако, категорически отказываться не собирался: мял и выворачивал наизнанку, послюнявил спичку и потер ею ткань, почесал нос:

– Делиль верный, а торч мертвый… И на самолеп не похоже. Где ЭТО слепили?

– В Китае.

– Это где?

Никакого удивления, просто безразличное любопытство.

– Откуда я знаю? Дядька привез.

– Ладно, – парень хлопнул себя ладоня по коленям и встал, – Возьму. Полную цену не дам, штука мертвая. Две стопки… двести рэ устроит?

Жмот.

– Давай, – лениво махнул рукой я, мол, мне плевать.

– Жди, сейчас деньги принесу.

Он скрылся, а меня пробило неприятное осознание, что мои действия в данном случае Уголовный кодекс квалифицирует как спекуляцию и фарцовку. И если паренек побежал не за деньгами, а за милицией – или какими-нибудь еще дружинниками – мне сильно не поздоровиться.

Не пора ли рвать когти?

Я придавил не вовремя проснувшуюся паранойю. Видеокамер здесь нет, путь от входа в общежитие прекрасно просматривается. Так что если он сейчас выйдет не один – я всегда успею рвануть с низкого старта.

Стиляга пришел не один. С серо-сиреневой пачкой денег. Я, не пересчитывая, сунул их в карман штанов и протянул сверток покупателю:

– Держи.

Недоверчивый тип развернул газету, убедился, что я не подменил джинсы на детские ползунки, хмыкнул, завернул обратно, собрался было уходить…

И увидел мои кроссовки.

Глаза парня расширились так, что все анимешные девочки дружно закурили.

– Спортсы??!! Откуда?!

Я дернул плечом:

– Дядя привез.

Он схватил меня за плечо:

– Продай! Сколько?!

ПО лицу было понятно, что денег у него больше нет, где найти – не знает, но если я откажусь – он меня в этой реке утопит.

Про реку – шутка. Наверное.

– А пойду я в чем?? – возмутился я, сбрасывая ладонь с плеча, – Босиком?

– Меняемся? – в этот раз меня схватили за грудки, – Что хочешь? Что там в вашей деревне носят? Сапоги? Хочешь сапоги?! Настоящие, хромовые!

Глаза горели так, что становилось страшно. И немного противно. А еще говорят: "Откуда у молодежи эта страсть к потребительству, айфонам, лейблам? У нас такого не было!" Ага. Не было.

– Ну? Давай!

– Черт с тобой. Тащи сапоги.

Желудок взревел.

– И пожрать чего-нибудь притащи.

Нашел у кого спрашивать… У студента, который, небось, все деньги тратит на вот эту стиляжью мишуру. А, ладно, что принесет – то и будет. На халяву и хлорка – творог.

– И это! – крикнул я вслед убегающему, – Портянки не забудь!

Стиляга скривился – видимо, слово "портянки" было для него совершенно негламурным – но кивнул.

* * *

Уже стемнело, когда я, помахивая авоськой и поскрипывая новенькими сапогами, подходил к уже знакомой стройке, имея в виду переночевать.

С сапогами стиляга не обманул. Может и не хромовые, но явно не кирзачи – кожаные, начишенные до блеска. К ним в качестве бесплатного бонуса прилагались полулысая щетка, банка черного вонючего гуталина, замазанная тряпка-бархотка для наведения блеска и две белые портянки, судя по всему, в прошлой жизни бывшие простыней.

Похоже, какой-то солдат, поступивший после дембеля в институт, сегодня обнаружит пропажу…

Желудок слегка тянуло, как бы намекая, что плотная пища – это хорошо, но регулярное питание – еще лучше. Вместе с сапогами общажный стиляга притащил завернутые в ту же газету полбуханки хлеба, шмат сала, слегка пожелтевшего и тягучего и головку лука. Все это я порезал ножичком – спасибо, товарищ Жанар, – и схомячил прямо там, у реки, после того, как мои кроссовки убежали от меня, прижатые к груди.

А жизнь-то налаживается…

Вот и знакомый заборчик, окружавший бесплатную гостиницу имени товарища Хрущева (или как там его здесь зовут). Я слегка пнул по нему ногой.

– Гав! – сказали из-за забора.

Серьезно так. Весомо. Сразу стало понятно: мест в гостинице нет.

А где же мне ночевать?

Глава 9

Раннее утро. Просыпается Раниманский колхозный рынок. Появляются первые продавцы, раскладывают по дощатым прилавкам товары. Бродят сонные покупатели, пытающиеся вспомнить, зачем они пришли в такую рань.

Визжат поросята в мешке.

Звонко тивкают цыплята в коробке.

Ахнула выроненная косорукой девчонкой банка сметаны, разлетевшись густыми молочными брызгами.

– Лук зеленый! Лук! – послышались первые зазывные вскрики.

– Редиска! Редиска!

– Каротель! Каротель! Сладкая, как мед.

На рекламируемую каротель[46] – похожа на морковку, такая же оранжевая, только не моркововидная, совсем короткая, цилиндрической формы, с тупым носиком и тонким хвостиком – смотрит хмурый парень с красными глазами и помятым лицом.

Это, если кто не понял, я.

Выспаться в эту ночь мне не удалось от слова "совсем". После того, как мне отказали в "гостинице", я даже растерялся. Надо будет в следующий раз иметь в голове несколько запасных вариантов лежки. Но это будет в следующий раз. А сегодня где спать?

На лавке? Заметут за бродяжничество.

Под мостом? Честно говоря, я подумывал пойти стопами Незнайки[47], но у того, видимо, был какой-то особый мост, где можно примоститься на ночь. А здесь под мостом проходит пешеходная часть набережной. На асфальте спать?

В кустах? Холодно и неудобно, а в случае дождя – совсем тоскливо.

Попроситься в гости к добрым людям? Люди, разбуженные темной ночью неизвестно кем, по определению не добрые.

Напроситься к студентам в общагу? Хорошая мысль, жаль, поздно пришла: общежитие уже закрыто.

Гостиница? Без паспорта – не вариант.

Съемная квартира? Без денег – не вариант. А денег у меня уже нет.

Вообще, походив по базару и немного – по магазинам, я пришел к выводу, что здешний мир отличается копеечными ценами на еду и совершенно конским ценником – на все остальное.

Было у меня, до похода по рынку, двести тридцать девять рублей ровно: тридцать девять остались от товарища Жанара, дай Бог ему здоровья и жену ласковую, да двести рублей мне принесли джинсы. Можно было бы, конечно, и кроссовки продать, а не менять на сапоги, вот только тут обувь стоит минимум двести рублей. И за эти деньги я смогу купить либо тряпочные тапочки – парусиновые, как их назвали – либо детские сандалики, либо сапоги, но такие растоптанные, что я побоялся бы их покупать. Как бы не развалились. А сапожки мне достались отличные. Как раз моего размера – хорошо иметь среднестатистические габариты – мягкие, легкие, просто мечта. В таких хоть летом, хоть зимой… А я ведь не знаю, смогу ли до зимы раздобыть новую обувку.

Между прочим, ходили здесь в самой разнообразной обуви: и сапоги, и ботинки, и кеды – по крайней мере, что-то спортивное – и сандалии и босоножки и тапочки и валенки – на одном дедке – разве что лаптей ни на ком не видел. А так, на рынке, продавались… Может, конечно, мои кроссы и не очень бы бросались в глаза… А может и бросились бы. В общем, поздно жалеть, поменял и ладно. Сапоги точно ничье внимание не привлекут.

Итак, вернемся к финансовому вопросу. У меня было двести тридцать девять рублей:

– минус сто рублей, которые я сразу отложил на непредвиденные расходы;

– тринадцать рублей пятьдесят копеек – зубная щетка с желто-бурой щетиной. А то я зубы не чистил уже почти пять дней и изо рта пахнет так, что самому противно;

– сорок копеек – плоская баночка с зубным порошком. Может, здесь и есть зубная паста, но мне она не попадалась. А порошок – попался. По запаху и вкусу похожий на толченый с мятой мел. Или на таблетки "Маалокса". Толченые;

– десять копеек – коробок спичек;

– семьдесят копеек – пачка папирос "Штольня". Самые дешевые. "Беломор", который здесь называется "Канал" – но пачка-то узнаваемая – и которые я считал дешевым куревом, на уровне махорки, здесь стоит аж в три раза дороже. Кстати, благодаря пачке "Канала" я узнал, как здесь называется столица. Крома. Она была выделена синей восьмиконечной звездочкой. Еще бы знать, где в этом слове падает ударение… Вообще, изучать географию по пачке папирос – не самое умное занятие. Надо книги. Вот после рынка и займусь;

– рубль – коричневый брусок хозяйственного мыла. Пахнет, оно, конечно…

– три с полтиной рубля – расческа из темно-коричневого пластика. Иначе у меня на голове скоро собьются колтуны;

– тридцать рублей – пара черных сатиновых трусов. Потому что менять белье все-таки надо. Даже такому бомжу как я. Еще я приценялся к носкам, пока не сообразил, что хожу в сапогах и носки мне ни к чему. Свои старые носки я уже кинул в урну. А то еще немного – и они превратятся в бумеранги, и выбросить их уже не получится. А если честно – просто протерлись до дыр;

– тридцать рублей – рубашка. С мягким воротником, в коричневую клетку. Ее можно было бы назвать "ковбойкой", если бы у нее были погончики и два кармана. А так продавец назвал ее "мурочкой". Рубашка поношенная, но новые здесь – от ста рублей. Я же говорю – конский ценник;

– и последней покупкой я, за двадцать рублей, приобрел замечательный фанерный чемоданчик. С деревянной ручкой, ушками под навесной замок, закрученные куском проволоки, небольшой, как раз то, что нужно, чтобы сложить мое немногочисленное барахло. Из того, что не надето на меня и не лежит в карманах: футболка, трусы, авоська, рыльно-мыльное. Продавал чемодан хмурый тип с короткой стрижкой и черно-синей татуировкой на пальцах, так что происхождение было ясно и без лишних уточнений. Я даже – отойдя подальше – проверил, нет ли где-нибудь на дне или боках надписи вроде "Воркутлаг. Пятый отряд". Не было.

И вот, после всего этого шоппинга, у меня осталось сорок девять рублей, шестьдесят пять копеек. Много это или мало? Комплексный обед в столовой стоит пять рублей. Итого: моих средств хватит на то, чтобы нормально питаться десять дней. При условии, что я буду есть один раз в день и не совершать других покупок.

Комплексный обед – это что-то вроде бизнес-ланча: фиксированный набор блюд по стандартной цене. Первое, второе и компот. Что в него входит, я не уточнил: пахло ЕДОЙ и желудок прямо-таки крутило, как будто перекручивало в мясорубке. Поэтому я попросил стакан чая без сахара, хлопнул его и скрылся.

Итак, сейчас, после рынка, моя первоочередная задача – подкрепиться. После чего – отправляться утолять другой голод, информационный. Стыдно сказать – уже четвертый день здесь, а в географии ни уха ни рыла. Даже не могу сказать аналогом какого города СССР является Раниманск: Курск это, Брянск или Псков.

Что же делать: нормально поесть в столовой или сэкономить и купить пирожков, а в столовой только запить их чаем?

– Милок, купи беляшей! – обратилась ко мне толстая тетка, между колен которой стояла алюминиевая кастрюля, накрытая засаленным вафельным полотенцем.

– Почем?

– Рублик штучка, за рублик два отдам, последние! – протараторила она.

Жаба подняла обе лапы вверх, голосуя за беляши, и я сдался.

Настоящий беляш – это произведение искусства. Под тонкой золотистой хрустящей – ммм… – корочкой прячется нежное воздушное тесто и ароматная начинка, которая просто стекает в желудок, и ты прямо ощущаешь, как беляш впитывается организмом…

Те же, что были куплены мною по акции "Два по цене одного", являлись выродками из славного семейства беляшечных. Масло, в котором их жарили, явно менялось только по большим праздникам, беляши были бурыми, как дохлый медведь в лесу. И пахли… как дохлый медведь в лесу. Не тухлятиной, но как-то подозрительно.

Один беляш кое-как втиснулся в меня, встал в животе колом, и я понял, что второй там уже не поместится. А выкидывать жалко.

Я огляделся и заметил грустного рыжего пса, с надеждой смотревшего на меня.

– Держи, брат, – протянул я еду бездомному коллеге.

Пес принюхался к беляшу, аккуратно взял в зубы. Но есть не стал. Куда-то понес.

Возможно, хоронить.

* * *

Как же мне было плохо…

Желудок уже был вывернут наизнанку неоднократно, в нем давно не осталось даже следа проклятого беляша, ничего, кроме желтой желчи – а меня все тошнило и тошнило.

Чтобы я! Еще! Хоть раз!

Как же мне плохо…

Я забрел в какие-то кусты у реки, чтобы меня никто не видел, меня тошнило, я хлебал горстями пахучую речную воду, может, и грязную, может и с ряской – да хоть с головастиками! – и меня тошнило снова.

Мамочка, почему я не умер в детстве?…

Потом, через неопределенный промежуток времени – как мне показалось: что-то около полугода – я затолкал свой "чумудан" под кучу сухих веток, потому что нести его не осталось никаких сил, умылся и, пошатываясь, двинулся на поиски спасения.

Если бы меня сейчас остановили милиционеры и сказали, что повезут меня в психушку прямым рейсом – я бы только кивнул головой и сказал "Везите…".

К счастью, мое изнеможенное тело никого не заинтересовало, и я без приключений добрался до аптеки, где купил две пластины активированного угля.

Тридцать копеек. Да плюс еще рубль, потраченный на беляши. Итого – рупь тридцать потеряны напрасно, из-за собственной глупости. Кто-то скажет – "копейки", но для меня сейчас каждая копеечка на счету. Потому что я не могу точно сказать, когда смогу пополнить свой золотой запас. Продавать мне уже больше нечего, вещей у меня и так впритык, разве что снова двинуться по скользкой тропочке воровства… Чего не хочется, ибо чревато близким знакомством с краснофуражечными и белохалатными дядечками.

Я разгрыз все двадцать черных таблеток, запил их из колонки, и теперь сидел на лавочке, прямо чувствуя, как уголь с шипением впитывает в себя проникшую в мой организм беляшечную отраву.

Впрочем, возможно, я и наговариваю на неповинные беляши. Может, они просто слишком долго стояли под солнцем и утратили свежесть, возможно, просто были случайно пережарены, а мой ослабленный бессонной ночью – я провел ее, перемещаясь от скамейки к скамейке в городском парке – организм не сумел достойно принять вызов.

То ли на самом деле уголь помог, то ли сработало самовнушение, однако мне на самом деле полегчало. Вытерев со лба пот, я встал…

И задумался.

Вообще-то я собирался пойти на поиски спрятанного чемодана, чтобы затем отправиться на вокзал и – подальше от этого гостеприимного города. Нет, здесь, конечно, хорошо и люди добрые, вспомнить хоть товарища Жанара, однако мои кудри здесь уже примелькались. И, боюсь, меня даже бить не будут – просто отведут в милицию.

Жена Жанара могла и удивиться неожиданно сильно похудевшему кошельку мужа – вдруг тот позволял себе пропить не больше десятки за раз? – и обратиться в милицию. Бывший хозяин моей нынешней кепки мог, вместо того, чтобы плюнуть на нее – фигурально выражаясь – мог оказаться правдолюбцем и отправиться в ту же милицию. Обесштаненный парнишка с пляжа мог быстрым шагом пойти туда же, требуя вернуть ему его мужскую гордость, сиречь, мои нынешние брюки. Даже, если уж ударяться в панику, общажный стиляга мог попытаться перепродать джинсы или кроссовки, попасться на спекуляции и на логичный вопрос "Откуда дровишки?" – сдать меня со всеми потрохами.

Конечно, ниточки, ведущие ко мне, были тонюсенькими, но мало ли найдется доморощенный Холмс, который сможет из этих ниточек сплести веревочку, завязать петелечку и накинуть мне на шейку? А мне моя шейка еще дорога.

Нет. Надо бечь.

Проблема только в том, что я не представляю – куды, собственно, бечь?

В здешней географии я знаю только два города. В одном из них я нахожусь, а другой – столица. И, так как удаленности Раниманска от столицы я не знаю, может получиться так, что денег на билет до Кромы мне тупо не хватит. А если решить сэкономить и добираться попутками? Та же беда: я не представляю, где нахожусь. Не попасть бы в глупое положение человека, который ловит попутку под Хабаровском и на вопрос "Докуда тебе?" отвечает "До Москвы". Хорошо, если примут за шутку – а если нет?

Вывод? Нужно набираться знаний. А что у нас источник знаний? Правильно. Книга. В библиотеку мне соваться не с руки – книг без паспорта не дадут. Можно, наверное, просто пройти к полкам с деловым лицом – типа я местный. Однако свободного доступа к полкам может и не оказаться, что вернет нас к проблеме отсутствия паспорта.

Впрочем, есть еще одно место, где я смогу полистать нужные мне книжки, и никто и слова не скажет. Если я, конечно, не углублюсь в чтение часа на два.

Книжный магазин.

* * *

Книжный магазин назывался просто и безыскусно – "Книги".

Узкая дверь вела в длинное помещение, вдоль которого тянулся деревянный прилавок с разложенными книжками. За прилавком суетились две продавщицы, отвечая на вопросы покупателей, принимая деньг и выдавая товар.

Покупателей оказалось неожиданно много. Солидные седые дядечки, озорные мальчишки, серьезные девочки с косичками, серьезные мальчики, в очках и без, мужчины, женщины… Много.

С одной стороны – что им еще делать? Интернета нет, телевизоров – нет, кино – редко, театр – не для всех. Остается только читать. А с другой стороны – можно придумать множество гораздо менее интеллектуальных способов убивать свободное время…

Так. Я сюда не исследования на тему "Культурный уровень жителей ОРС в сравнении с РФ" проводить пришел. Мне нужна география. Не учебник, понятно дело, а что-нибудь вроде, карты, глобуса, атласа…

О! Атлас!

Наверное, только мое болезненное состояние после отравления объясняет то, что я умудрился не увидеть полку с разнокалиберными глобусами, а также несколько карт мира, развешанных по стенам, но при это сумел разглядеть и опознать атлас, лежавший на прилавке чуть ли не на другой стороне магазина.

Огромная книга в голубовато-сером ледериновом[48] переплете. Синие буквы – "Атлас мира". Из серии "Библиотечка офицера". Издание Главного управления Геодезии и Картографии МВД ОРС.

Погладив обложку, я с хрустом раскрыл книгу. Прямо на странице с картой мира.

Несколько секунд я тупо смотрел на карту. Потому перевернул атлас вверх ногами.

Да уж. НАСТОЛЬКО глобального "зябрика" я никак не ожидал…

Глава 10

Может, это шутка такая? Я озадаченно осмотрелся вокруг, как будто был хоть какой-то шанс, что покупатели вдруг повернутся ко мне и дружно воскликнут "Розыгрыш!".

Никто не обратил особого внимания на парнишку в клетчатой рубашке и кепке – и замечательных сапогах – который почему-то резко закрутил головой. Разве что мужчина в шляпе и белой рубашке, сосредоточенно читавший неизвестную мне книгу, недовольно покосился, положил книжку и двинулся к выходу. Похоже, такой же жмот, как и я: зачем покупать книгу, если можно просто пролистать ее и найти нужную информацию?

Карты, висевшие на стене – наконец-то я их увидел… – подтвердили информацию из атласа: не шутка, не ошибка и не прикол. Все так и есть. И если сначала я планировал только определить, аналогом чего является Раниманск и после этого примерно прикинуть маршрут, то сейчас стало ясно: чтобы ориентироваться в этом мире, мне понадобится атлас.

Я перевернул книгу задней обложкой. Кхм. Тридцать девять рублей, пятьдесят копеек. То есть, через два дня для меня наступят голодные времена. Или…

Я бросил быстрый взгляд вокруг. Две продавщицы. Обе – за прилавком. На меня практически не смотрят. Рамок-пищалок здесь не существует в принципе.

Так может… того? Сэкономить?

Дверь почти за спиной. Взять. Повернуться. Выйти.

Соседние покупатели: "Молодой человек, вы куда?"

Взять. Спрятать за пазуху. Повернуться. Выйти.

Соседние покупатели: "Молодой человек, куда это вы книжку прячете?". Да и слишком здоровенная книжица. Поменьше бы…

О! Небольшая книжка, прямо под размер кармана. Темно-зеленая обложка, золотые буквы: "Малый атлас ОРС". Отлично. То, что надо. Может, подешевле будет…? Ага. Пятнадцать рублей. Три дня без еды. Нет уж, воровать, так воровать.

Жаль, что чемодана нет, прячется под ветками у реки. Можно было бы провернуть нехитрую комбинацию: взять в руки оба атласа, якобы случайно уронить и, когда все повернуться на шум, извиняюще развести руками и положить на прилавок ОДИН атлас. Тот, что побольше. Типа, я его уронил, все в порядке, кладу на место. А второй оставить лежать на полу, за чемоданчиком. Когда все успокоятся и отвернутся – наклониться, раскрыть чемодан, быстро положить в него атлас и валить.

Жаль, что со мной нет чемодана…

А если?

Взять. Раскрыть. Углубиться в чтение. Повернуться к двери. Выйти якобы в задумчивости. Положить книгу во внутренний карман куртки. Уходить, насвистывая.

Отличный план. Если никто не обратит внимания – у меня появится такая полезная штука, как атлас. Если же заметят и остановят – извиниться и свалить. Безопасно.

Приступим.

Я раскрыл атлас. На странице с Переварской областью. Где бы такая ни находилась и что бы это не означало. Сделал вид, что внимательно рассматриваю мешанину цветных пятен с точками и кружочками незнакомых мне городов и поселков. Искоса глянул на соседних покупателей, развернулся и, продолжая пялиться на карту, шагнул к двери.

Шаг. Второй. Не поднимать головы от книги. Нащупать ручку двери. Потянуть на себя. Толкнуть вторую дверь.

Уф… Я на улице. Захлопнул атлас и положил в карман.

Все полу…

– Эй, парень, книжку-то в магазин верни. Заплатить забыл.

Твою мать…

За моей спиной требовательно протягивал руку молодой парень: короткий ежик светлых волос на круглой голове, белая рубашка с расстегнутым воротом, мягкие штаны… Широкие плечи и бицепсы еле-еле вместились в короткие рукава.

И даже извиниться особо не получится: книга уже в кармане. Значит, кража.

– Давай, а то милицию позову.

Парень шагнул чуть вперед, и я сорвался с места.

"Вот на кой я это сделал?!" – думал я на бегу. Отдал бы книгу, извинился и всего делов. Правда, оставалась вероятность того, что парниша все равно захочет вызвать ментов и тогда все равно пришлось бы бежать, только уже без книги. Вот только сомневаюсь, что я успел это все просчитать, скорее, это был нерассуждающий порыв, возможно, сработал триггер на "милицию".

Уф. Уф. Уф. Уф.

Я сразу метнулся за угол магазина и теперь стучал сапогами по тихому переулку. На большой улице может оказаться слишком много желающих поучаствовать в увлекательной игре "Держи вора!"

Уф. Уф. Уф. Уф.

А паренек-то не отстает. Спортсмен, наверное… Мать его за ногу.

Уф. Уф. Уф. Уф.

А я уже несколько дней нормально не ел. И не спал. И курил. И желудок режет после приключения с беляшами. И книга бьет под ребра.

Уф. УФ. Уф. Уф.

И кроссовки я совершенно зря отда-а-ал!

Уф. Уф. У-у-ф!!!

– Попался! – рука бегуна цепко ухватила меня за ворот.

Ага. Попался.

Усиро эри дори[49].

Атэми[50].

Захват.

Проход.

Освобождение.

Заход.

Разворот.

Бросок.

Шихо нагэ[51]!

Только подошвы ботинок мелькнули.

Парень, похоже, вообще не понял, что произошло: только что держал наглого воришку, упиваясь своей силой и здоровьем и вдруг раз! И ты уже лежишь на пыльной земле, мордой вниз, и твоя правая рука сильно болит, вывернутая.

Надо же, получилось. А ведь я не айкидока.

Вот теперь нужно рвать с низкого старта и как можно быстрее. После чего ховаться в бульбу, прикинуться ветошью и не отсвечивать. Потому что, если до этого момента для парнишки погоня за мной была возможностью покрасоваться перед девчонкой – вспомнил я, он с одной из продавщиц флиртовал, может, ее парень, может, приблудный ловелас, может и вовсе – муж. Вот только теперь поймать меня и настучать по шеям для парня стало личным делом.

Очень личным.

Подавив недостойный порыв пнуть его пару раз по ребрам, я метнулся вперед и свернул за угол ближайшего дома – двухэтажного деревянного полубарака – пробежал до третьего от угла подъезда и влетел внутрь.

Если парень все же кинется за мной – а насколько я знаю такую породу людей, он таки кинется – то либо сразу потеряет меня из виду, либо заметит, где я скрылся и тоже свернет за угол.

Где меня не обнаружит.

Тогда он либо решит, что я сбежал и бросит погоню, либо решит, что я спрятался в подъезде и пойдет меня искать. В первом – не найдет, и обыскивать дом дальше уже, скорее всего, не станет. А если станет – то заглянет во второй подъезд, а меня и там нет. После чего его запал пропадет с гарантией и в третий подъезд он сунется только для очистки совести.

И снова не найдет меня. Потому что я уже поднялся на второй этаж. Стараясь ступать ближе к стене, потому что лестница деревянная и наверняка немилосердно скрипит.

И теперь стою, прижавшись к стене, под крутой лесенкой на чердак и выглядываю на улицу сквозь пыльное окно из маленьких стеклянных квадратов.

Никого.

Уф… Уф… Уф…

Оторвался. Можно отдышаться.

Я сел на нижнюю ступеньку чердачной лестницы… Кстати, а почему мне еще не приходила в голову мысль переночевать на чердаке? Вошел в любой дом, зашел на последний этаж, поднялся по лесенке…

Я поднял голову.

…а там замок.

Приличный такой амбарный замочище, ржавый, и выглядит так, как будто повешен еще до исторического материализма[52]. Можно, конечно, походить и поискать: наверняка же найдется дом с менее параноидальными жильцами, но не сегодня.

Сегодня мне нужно валить из города.

Если в предыдущих случаях, с Жанаром, в бане и на пляже… Нифига себе! Книга – уже четвертый эпизод! А если куртку со стройки считать – то пятый. Да я становлюсь матерым вором!

Сарказм, если что.

Так вот, если в предыдущих случаях, небритый молодой человек проходил в качестве вероятного подозреваемого, то сейчас – в качестве откровенного преступника. Вот так нагло взять книгу и свалить – не шалость, а грабеж: открытое похищение чужого имущества без использования оружия. А если заинтересуются приемом, которым я свалил парня… Как бы в японские шпионы не угодить. Или что здесь вместо Японии.

Так что посидим здесь немного, почитаем умную книжку, а потом находим чемодан и уезжаем. Лучше поездом. Дороже, чем автостопом, зато есть возможность поспать. Хотя бы на том же вокзале, если есть билет.

Навряд ли из-за одной книги тут перекрыли все выезды из города. Даже ориентировку не успеют дать. Наверное.

Ладно. Пока по плану – изучение географии.

Где находился СССР, все в курсе? В северо-восточной части материка Евразия. Так вот, ОРС находится не там. Хотя название материка я и не успел увидеть, но это явно не Евразия и не ее аналог. Во-первых, форма не та.

Во-вторых: в южном полушарии.

И ОРС протянулся с запада на восток на самом юге этого неизвестного материка.

В южном полушарии.

Глава 11

В магазине мне даже сначала, на какую-то секунду, показалось, что здесь, в силу неизвестных мне причин, карта мира перевернута вверх ногами. Да вот и нет. Антарктида прекрасно себе существовала именно внизу, на юге, даже длинный полуостров, протянувшийся в нашем мире в сторону Аргентины, в наличии. И на этом сходство с известной мне – да и всем вам – картой мира заканчивалось.

Хотя…

Если отвлечься от Антарктиды и все же перевернуть карту мира вверх ногами – сходство присутствует. Огромный материк юге – а если перевернуть, то на севере – типа Евразия, прижавшийся к нему еще один материк поменьше – типа Африка, два материка, соединенные узким перешейком и расположенные в другом полушарии – две Америки, причем они даже названы как и у нас, Южная и Северная – Южный и Северный Риоран, если быть честным – небольшой недоматеричок типа Австралии… Нет, определенное сходство, конечно, присутствует, хотя формы материков и совершенно непохожи на наши.

И при всем при том – в здешнем мире есть ОРС, который выглядит как почти точный аналог СССР, вплоть до сходства одежды, денег, домов… Да что там! Здесь говорят по-русски! Причем это однозначно и несомненно – русский язык, а не неведомым образом выученный мною какой-нибудь могиканский или фаэрунский.

Если до этого я полагал, что нахожусь в этакой альтернативной версии нашей истории, пусть с другими именами и названиями, но все же – истории НАШЕГО мира, относительно которой можно было строить версии, насчет того, где развилка и почему поменяв почти все названия, этот мир прошел по тому же историческому пути, что и наш, то теперь все эти версии можно было смелость вбросить на помойку.

Не наш, совершенно другой мир, с другой географией, просто-напросто не мог сформировать НАСТОЛЬКО похожее на СССР пятидесятых государство, населяющие его народы не могли говорить по-русски, не могли пользоваться кириллицей, не могли применять арабские цифры, всего этого не могло быть!

Но было.

Абсолютно невозможный, небывалый, выдуманный мир.

И тем не менее – я здесь.

Как?!

Я шагал по тихим вечерним улочкам города, который находился в непредставимой дали от Земли и при этом был точной копией провинциального советского городка.

Как?! Как такое возможно?

Вообще-то… Если подумать…

Возьмем, к примеру, ряд натуральных чисел. Начинается он с единицы (ноль – число ненатуральное), и продолжается до… До бесконечности. Что означает вот это самое слово "бесконечность"? Оно означает, что в числовом ряде можно встретить абсолютно любое число. Вот "Война и мир", зашифруем каждую букву, каждый знак препинания, каждый пробел из текста романа определенным числом, а то, что получилось – запишем в виде длиннющего числа, этак в пять миллионов цифр. Есть ли такое число в натуральном ряду? Разумеется, есть. И любая другая книга. И фильм. Всему найдется место в бесконечности.

К чему это я?

К тому, что Вселенная – ТОЖЕ бесконечна. И значит, в ней может найтись все, что угодно. В том числе – и мир в котором крохотное государство в углу небольшого полуострова завоюет половину земель, в котором живут звери с утиными носами, в котором женщины борются за свои права, надевая хиджабы. То есть, наша Земля.

Почему в этой бесконечности не может существовать и мир ОРСа? Как и любой другой мир, который может представить человеческое воображение?

Я почувствовал, что у меня начинает болеть голова. Бесконечность – пугает, а размышления о ней – один из верных способов прочно поехать крышей. А она у меня и так слегка качается.

Стоп. Хватит. Задача на сейчас – свалить из города. После сегодняшних экзерсисов здесь становится неуютно.

Первоначально я собирался прогуляться пешочком до конца города и там сесть на попутку. Но потом передумал. Попутка хороша своей бесплатностью – что при стесненных финансовых обстоятельствах для меня плюс – и плоха всем остальным. Тем, что не каждый водитель захочет взять с собой хмурого небритого типа в кепке, тем, что мой жизненный опыт говорит о том, что шофера – народ разговорчивый и разговор нужно поддерживать, а я здесь ничерта не знаю и могу проколоться, тем, что мне нужно не только уехать, но и выспаться. А где мне спать при езде на попутках? В кабине грузовика? В кузове?

Возможно, я проявил внутреннюю слабость, но мне остро захотелось на поезд. Прийти на вокзал, посидеть на лавках, подремать… Взять билет на ночной поезд и благополучно продрыхнуть до утра под убаюкивающее чучух-чучух… Блаженство…

Как мало нужно человеку для счастья, если последнее время он провел, ночуя где попало.

Ну и было у меня несколько мыслишек по поводу улучшения своего нынешнего положения, которые можно реализовать в поездах…

Я вывернул из-за угла, выходя на Вокзальную улицу – где-то тут живет добрый товарищ Жанар – и тут меня бросило в жар. Ноги сразу ослабели и чуть ли не подкосились.

Отсюда, через ветви деревьев и кустов, прекрасно была видна привокзальная площадь, пусть и уже темнеющая после заката.

На ней уже не было бабулек с пирожками. Зато был милиционер.

Невысокий, в белом мундире и краснеющей фуражке. Он стоял почти у входа на вокзал, заложив руки за спину и никуда не уходил. Как будто ждал кого-то. Как будто…

Меня?

Медленно шагая по улице на подгибающихся ногах – чемодан оттягивал ватные пальцы как тяжеленная гиря – я ослепительно ярков понял одно.

Никакая сила не заставит меня сейчас подойти к вокзалу.

Нет. Я не смогу. Нет.

"Твою мать! А ну соберись, тряпка! Никто, НИКТО не станет объявлять план "Перехват" и перекрывать вокзалы из-за одной украденной книжки!"

"А из-за неизвестного типа с хитрыми приемами?"

"Не станут! Все равно не станут! Нужно взять себя в руки!"

"А если станут? Не тот случай, когда можно рисковать…"

"Никакого риска! Шансов на то, что это ловят меня – ноль! Собрался!"

"Разобрался. Мне страшно. Я не смогу".

"Сможешь! Свои страхи нужно перебарывать! Иначе эта идиосинкразия к ментам превратится в фобию! Вперед!"

"Он все поймет! Он сразу же все поймет! Он увидит, что я его боюсь!"

"Не увидит! Если ты возьмешь себя в руки!"

До пешеходного перехода оставались считанные метры. Нужно было решать прямо сейчас.

* * *

Пятнадцать шагов до милиционера…

Двенадцать шагов до милиционера…

Десять шагов до…

Девять шагов…

Восемь…

Семь…

В пяти шагах я остановился. Поставил чемоданчик на асфальт и надрывно закашлялся в ладонь. Успокоился. Кашлянул еще пару раз. Вытер лоб рукавом, шумно вздохнул и поплелся к дверям вокзала.

Взгляд милиционера сверлил мне спину. А может, только казалось. По крайней мере, он меня не остановил.

Пешеходный переход я все-таки прошел мимо. Но не от боязни, а имея четкий план действий. Милиционер МОГ обратить внимание на человека, откровенно его боящегося. По каким признакам? Красное лицо, бегающий взгляд, вялая походка… Скрыть это все я не могу, в конце концов, я не йог, настолько своим телом не владею. Что делать?

Не можешь спрятать – выстави напоказ.

В одном из романов Бушкова этот прием назывался "надуть маску". Не прятать особенности, которые могут тебя выдать, а наоборот, утрировать их.

Лицо красное? Да вообще! Еще и мокрое от пота (на самом деле – от найденной за углом колонки).

Ноги подкашиваются? Да еле-еле иду!

Глаза прячу? Да и вовсе сгорбился!

Что получилось в итоге? Больной простудой.

Я немного опасался, что кашель окажется перебором, но все-таки прокатило.

* * *

Сколько?!

Билет на поезд Раниманск – Большой Гаст – двадцать семь рублей, двадцать восемь копеек. Четверть моей наличности.

Это при том, что до Большого Гаста по карте – чуть больше двухсот кэмэ.

Мда… Знал бы прикуп…

Может, ну его, эту железную дорогу? Выйти из вокзала и пойти… Ночевать… Где-нибудь…

Организм взвыл. Сразу весь.

– Один плацкартный, – решительно протянул я деньги в полукруглое окошечко кассы. Получил маленький картонный прямоугольник с дыркой в середине и отошел к лавкам.

Милые лавочки, из гнутой фанеры, такие удобные, такие манящие…

Быстро кинув взгляд по полупустому залу ожидания, я выбрал себе место. За пустым по вечернему времени лотком с газетами – чтобы не слишком бросаться в глаза – и рядом с девчушкой лет восьми.

Люблю, знаете ли, маленьких девочек, у них такие молодые мамы.

– Привет, – грохнул я чемоданчик и плюхнулся на соседнее сиденье.

– Привет, – серьезно посмотрела на меня малышка. Я вообще заметил, что девочки дошкольно-раннешкольного возраста отличаются такой серьезностью и рассудительностью. Пусть и детской. С мальчиками не так, те в любом возрасте оболтусы и разгильдяи.

– Куда едешь?

– В гости к бабушке, – девочка указала на стоящую в ногах корзину, обмотанную платочком.

Нифига себе, Красная шапочка! Я подавился уже прыгнувшим на язык "А где живет твоя бабушка?", чтоб уж совсем не входить в образ Серого Волка, и задал другой вопрос:

– А мама твоя где?

– Пошла пописать, – не конфузясь ответила "Шапочка".

Жаль. Я-то разлетелся было напроситься сопровождающим к девочке. Во-первых – безобиднее выгляжу, во-вторых – надо начинать общение с местными жителями. С детьми – проще. Сами много говорят и не удивляются глупым вопросам. Но увы. У нас тут мама писает.

– А папа?

Если тут и папа отирается – нужно сниматься с якоря и отходить на другую стоянку. Ловить нечего.

– Папа умер, – спокойно заявила девочка.

Отставить якорь. Можно попробовать очаровать мамулю. А вот, похоже, и она…

Молодая – угадал! – женщина, лет двадцати пяти, плотненькая, местный типаж, синее платье в белый горошек, точно такое же, как и на дочке, одинаковые каштановые волосы, заплетены в одинаковые косички.

– Добрый вечер! – улыбнулся я.

– Мама…

– Гара, сколько раз я тебе говорила: не разговаривай с чужими людьми! Пойдем!

Я недоуменно посмотрел им вслед. Чего это она… Хотя…

Забылись вы, батенька. Вы – вовсе не симпатичный и спортивный молодой человек, а осунувшийся, бледный и небритый тип…

Осунувшийся…

Бледный…

Небритый…

С зэковским фанерным чемоданчиком…

За кого она меня приняла?!

За кого меня принял милиционер?!

Хотя… Как раз милиционер все понял правильно. Фанерные чемоданы здесь – багаж для небогатых вроде крестьянства, вон, еще один почти такой же стоит. А на зека я не похож. Как раз из-за бледности – те все больше загорелые-прокопченые. Попробуйте целый день лес повалить – обгорите, никакого солярия не надо.

Так что я, с точки зрения менее пугливых личностей – паренек-колхозник.

Ладно. Попутчиков, с которыми можно поболтать, мы еще найдем.

Поезд отходит в час ночи, сейчас, если верить круглым часам над аркой входа в зал ожидания – десять вечера. Три часа можно вздремнуть.

А потом – семь часов в дороге. Отосплюсь…

И, самое главное: Большой Гарт – ДРУГАЯ область.

Сбросим с хвоста милицию.

Глава 12

– Привет.

– Ну, здравствуй, коли не шутишь.

За время ожидания поезда до Большого Гарта я успел и поспать – ну, скорее, вздремнуть – и почитать книгу – поверьте, атлас мира, даже совершенно незнакомого, не самое лучшее чтиво – и прогуляться туда-сюда по залу ожидания. Даже рассмотреть свой билет: небольшой картонный прямоугольник, на самом деле небольшой, примерно в спичечный коробок длиной и в полкоробка – шириной. С дырочкой в середине, чтобы удобнее было нанизывать на штырь и множеством мелких дырочек, которыми выбиты дата и время отправления. Называется такой тип билета – билет Эдмондсона. По крайней мере, в нашем мире. И даже не спрашивайте, откуда я это знаю.

Короче говоря, где-то за час до отправления я опух от безделья, отсидел на чем сидел, и готов был взвыть, аки оборотень. Тем более, время располагало – полночь. Но тут, к счастью, начал появляться народ, который рассосался было часам к одиннадцати. Даже начали вырастать хвосты очередей и билетных касс, так что я мысленно похвалил себя за то, что билетик приобрел заранее. Не люблю очередей.

Итак, есть народ и можно приступить к осуществлению моего зловещего плана, муа-ха-ха. Если серьезно – ничего зловещего. Просто мне нужно решить несколько важных задачек, а без помощи сочувствующего населения это не получится.

Задачка номер раз – узнать, кто же я такой. Нет, кирпич мне на голову не свалился и я все прекрасно помню. Вопрос в другом: кем я кажусь окружающим? И если реально зэком – нужно менять имидж. А если не зэком – то кем? Вдруг это вполне подходящий образ и нужно потихоньку начинать ему соответствовать? Или поменять его – если неподходящий. Для того чтобы это узнать, мне нужны незакомплексованные общительные люди, которые не побоятся резануть правду-матку.

Задачка номер два – узнать, как там, в Большом Гарте, с возможностью подзаработать. Хотя бы те же самые вагоны разгружать – можно/нельзя. Для чего нужны люди, которые регулярно испытывают денежные затруднения и находятся в поисках подработок.

Задачка номер три – найти достаточно доброжелательных граждан, к которым можно напроситься на ночлег денька на два-три, а по возможности – и выпросить чего поесть. Да, попрошайкой чувствовать себя унизительно, но моя гордость уже подточена голодом до нужной кондиции. Так что мне нужны те, кто сам частенько недоедает, чтобы понять мои чувства, но при этом всегда готов поделиться последней горбушкой.

Итак, мне нужны молодые, общительные ребята, постоянно голодные и безденежные, но при этом неунывающие и жизнерадостные.

Короче говоря – студенты.

В зале появилось несколько человек, по виду похожих на студентов, возвращающихся из дома к месту учебы, но мне подходили не все.

Девушки – сразу нет. Если не испугаются моего вида, то решат, что я пытаюсь их склеить, и сразу включат защитную реакцию.

Парни-одиночки – тоже нет. Маловероятно, что они станут общаться с незнакомцем. К тому же, судя по возрасту и общей испуганности во взгляде – это даже еще не студенты. Абитуриенты. Июль – время вступительных экзаменов.

Большие группы – тоже нет. Есть шанс оказаться в роли коверного[53], что мне не подходит, я не развлекаться планирую. И не других развлекать.

Парочки – в ту же степь. Им интересны только визави.

А вот, скажем, три парня…

С которыми я поздоровался и которые теперь развернулись, с любопытством меня оглядывая. Я спокойно уселся на скамью напротив и протянул руку:

– Ершан.

Имя как имя. Я уже и привык как-то.

Моих будущих друзей – которые пока не подозревали о свалившимся на них счастье – звали Маргат, Аркон и Кайман. Хотя в последнем ничего не напоминало ни каймана, ни крокодила, ни даже аллигатора[54]. Обычные ребята, двое белобрысых, один темноволосый – тот, что Маргат – загорелые, веселые, в клетчатых рубашках, похожих на мою, мягких брюках и круглоносых ботинках.

– Ребята, можете мне помочь?

Парни переглянулись. Без ожидаемой опаски, мол, что за разводила пытается у нас чего-то выманить, скорее, с веселым любопытством. Наверное, потому что нет здесь печального опыта двадцать первого века, когда заговорившего с тобой незнакомца стараешься проигнорировать, ибо тот, со стопроцентной вероятностью или хочет выманить у тебя деньги или наоборот – впарить супер-пупер-пылесос, который работает ровно столько, чтобы продавец успел убежать подальше, или же ему край как нужно выяснить, не хотите ли и вы поговорить о Боге нашем Ктулху. Конечно, настолько открытым людям, как здешние жители, в нашем времени пришлось бы тяжело, но нам здесь, с нашей вечной настороженностью и подозрительностью, ой как трудно…

– А что помочь-то? Если паровоз помыть или там телегу до деревни дотолкать – мы несогласные.

Так. Паровоз в шутке оказался потому, что мы на вокзале. А "телега до деревни"? Похоже, я смахиваю на деревенщину… Уже неплохо.

Чем хорош в моем случае образ человека из деревни? Тем, что никто, собственно, не ожидает от тебя, что ты будешь цитировать Ницше и Шопенгауэра, уметь пользоваться вилкой или знать, как жрут проклятущие зябрики. Любой промах автоматически спишется на "Да он с деревни же!". Есть, конечно, и обратное – "деревенский", не знающий, с какой стороны у лошади ярмо, как сеют картошку и жнут кукурузу[55], вызовет сильные подозрения. Даже внешность должна быть ПРАВИЛЬНАЯ. Ладно, одежда у меня подходит, вроде бы, борода, похоже, тоже дает плюс три к точности попадания в стиль. А вот, скажем, трудовых мозолей нема. Нет, мозоли у меня есть, но от грифа, что не совсем то…

Так что – тихонечко, осторожненько, как по вешнему льду…

– Паровоз мне без надобности, пусть его машинисты моют, а телегу, если понадобится, я и сам дотащу. Другая у меня нужда…

С "нуждой", батенька, осторожнее. Дело даже не в двусмысленности – вон как смешливый Кайман прыснул – а в том, что я, стараясь войти в образ "парня из деревни", могу сильно пересолить с "простонародными" словечками типа всяких давеча да анадысь. "Пущай" и "ежели" я проглотил, я вот "нужда" на язык все же прыгнула. Лучше спокойно говорить, не торопясь, без умных слов, но и без деревенского колориту… колорита, мать твою!

– Так если нужда – то вон туда.

– Был я "вон там", сейчас не об этом. Вы в Большой Гарт едете?

– Ну.

– Как там насчет подзаработать? Вагоны на вокзале разгружать возьмут? На пару дней?

Сразу обозначим затрудненность в деньгах, конкретный интерес в вагонах и короткий срок – чтобы избежать возможного подозрения в бродяжничестве.

– А тебе зачем?

Логичный вопрос. И как каждый логичный вопрос – он уже имеет у меня свой ответ.

– Я в Афосин еду.

Ну да, Афосин. Именем вождя назван. Типа аналог Питера. Я даже знаю где он, вот какой я продвинутый, не зря атлас тырил.

– Поступать хочу. В институт.

Афосин – городок немаленький, на карте как миллионник обозначен и институтов там наверняка вагон с прицепом.

– Да вот беда…

Я сделал паузу.

– …деньги у меня утащили. Сволочи какие-то. Домой возвращаться стыдно, там у меня мамка…

Трагическое лицо даже делать не нужно было. Парни слушали меня, раскрыв рты. Даже стыдно стало за обман. С другой стороны – я же от них ничего не хочу, кроме информации.

– В общем, не… не пройдет возвращение. Все продал, что с собой было, только чемодан остался, да документы.

С этими словами я махнул рукой, показывая на чемодан "с документами". Заодно убедился, что ему никто ноги не приделал. Наивность наивностью, а воры – они всегда были.

– Хотя с вагонами помочь, а здесь не пускают. Последние копейки выскреб, только до Гарта хватило, два дня спал, где попало, с вокзала милиционер прогнал…

Нет, это все я произнес не слезливым голосом беспризорника, как могло бы показаться. Спокойным, мерным голосом человека, который не давит на жадность, а просто рассказывает свою историю.

Попрошаек не любят.

– Так может… – ребята, не сговариваясь, полезли в карманы.

– Не-не-не, – замахал я руками, – Как я вам потом деньги отдам? Мне ж в Афосин надо!

На лицах троицы нарисовалось явное облегчение. Альтруизм – это хорошо, но и лишних денег у студентов нет и быть не может.

– Вы мне просто скажите, как там, в Гарте подработать можно?

Меня тут же завалили информацией, как почерпнутой из собственного опыта, так и узнанной по рассказам очевидцев.

Вагоны там разгружать можно. И студентов берут. Насчет пропуска на станцию они не знают, но, вроде бы, без паспортов. Платят по шестьсот рублей за вагон, но, так как в одиночку ты убьешься его разгружать, то на бригаду человек в шесть приходится по сто рублей. Неплохо.

Можно делать чертежи за деньги. Учились ребята на втором курсе в заведении с хитрой аббревиатурой ГСХИ, связанном с сельским хозяйством и инженерной спецификой. Правда, сколько стоит сделать чертеж – они не в курсе, потому что справлялись сами, есть у них сосед по комнате, которого хлебом не корми – дай почертить. Да мне, в принципе, и неинтересно – я чертить не умею. Для меня все эти рейсфедеры, рейсшины, кульманы, основные надписи, выносные линии, разрезы и штриховки – темный лес[56]. Ничего в этом не понимаю.

Можно напроситься сторожем в более-менее тихое место, просмотреть за ребенком, еще что-то по мелочи, но мне все это не подходило. Там сто пудов паспорт спросят. А мне что, опять на чемодан показывать? Кстати, как он там? Стоит, голубчик…

Потом ребят слегка понесло, они подзабыли, что я спрашивал насчет подработки на пару дней и начали травить байки о том, кто и сколько зарабатывал. Вспомнили недавно появившиеся стройотряды[57] студентов – ничего, что я пока еще не студент? – откуда можно было приехать чуть ли не в золоте. Парней, впрочем, впечатляли не столько заработки – на них в основном напирал деловитый Маргат – а романтика путешествий. Ну понятно "А я еду, а я еду за туманом…". Слегка пробежались по разным там шабашникам и прочно углубились в леса-горы-косогоры. Я слушал, примерно складывая в голове картину здешней географии, и заодно подавал реплики, ожидая уместно вставить одну нужную. Даже байку рассказал к случаю.

– Не, у нас не так, – усмехнулся я после одной из особо завиральных историй Маргата, – У вас капусту солят, а у нас соль капустят[58].

– Кстати, Ершан, – Кайман, конечно, самый болтливый и несерьезный, – А ты сам-то откуда?

Ребята здешние. Маргат – раниманский, а его приятели – деревенские. А я… А я, собственно, этот вопрос и ждал.

– А вот угадайте, – хитро прищурился я, как бы подначивая, – По внешности, по приметам. Как… как сыщик этот известный…

Хорошо хоть не ляпнул про Холмса, зовут-то его тут совершенно иначе.

Подначка прошла, ребята заинтересовались. Осмотрели меня. Ну, давайте. Я же не могу прямо спросить, на кого похож, а так, полу в щутку – вполне можно.

– Ну, если поиграть в Корнана Байса… – чуть прищурился самый бойкий, Маргат, – Ты, Ершан, по виду из деревни, но это слишком явно. Стал бы ты спрашивать, если бы се было так просто… Кепка… Борода… Сапоги…

– Сармец? – предположил молчаливый Аркон.

– Может и сармец, а может и нет… – а ты азартный, Маргат… – те бороды подлиннее отращивают, да и волосы у них светлее… Знаю! Ты – талганец!

– Он же в кепке! – не согласился Кайман, – А талганцы такие… Шапочки носят. Круглые.

– Да не, точно талганец! Смотри какой бледный! Деревенские – загорелые, и сармцы – тоже, они же вечно на солнце, а талганцы – в джунглях живут, какое там солнце… Смотри, смотри, удивился! – он ткнул в мою сторону пальцем, – Не ожидал, что догадаемся?

– Ну да… – слегка ошарашенный словом "джунги" кивнул я, – Талганец. Почти. Не совсем, но что-то около и вообще, так что ты угадал.

– А шапка где? – требовательно дернул за рукав рубашки Кайман.

– Продал. В придачу кепку дали, – я прищурился, – Ты глянь, никак моя тетка Мара? Откуда бы ей здесь взяться? Сейчас, погодите, пойду спрошу…

Понятное дело, никакой тетки я не узнал. Просто я давно присмотрел эту старушку, закутанную в платок и тихонько сидящую в углу. Для чего? Вот как раз на такой случай: если меня назовут неизвестно кем – спрашивать, кто это вообще такие, слишком подозрительно, вдруг это не менее известные личности, чем в нашем мире – цыгане и татары. А узнать, что же это за "талганцы" такие – нужно. Значит, что? Значит, нужно уточнить это у совершенно постороннего человека. Который меня видит первый и последний раз в жизни и поднимать тревогу в случае СЛИШКОМ странного вопроса – "Бабушка, а кто такие белорусы?" – не станет, посчитав, скорее, психом.

– Здравствуйте, – сел я рядом с женщиной, – Вы, случаем, не моя тетя Мара будете?

– Нет, милок, не она. И зовут меня Орой и племянников у меня отродясь не было. Сирота я.

– Ой, простите, тетя Ора. А можно вас спросить? – понизил я голос.

– Ну спроси. За спрос денег не берут.

– Кто такие "талганцы"? А то ребята сказали, что я на них похож, а я и не знаю, вдруг это чего обидное. У нас в деревне таких не было…

Старушка даже выпрямилась, глаза блеснули. Какая нафиг старушка! Да ей от силы сорок-сорок пять! Это меня белый платочек и усталое лицо с толку сбили. Черт.

– Талганцы – это небольшой народ, живущий на севере, – неожиданно поставленным учительским голосом произнесла она, – в джунглях Талгана. Живут небольшими рабочими поселками, основное занятие – рубка леса и охота, небольшие крокодиловодческие колхозы, считаются людьми угрюмыми и тяжелыми на подъем… И ты на них не очень-то похож, – заключила она, – Разве что бородой. Молодые талганцы не носят короткую стрижку, у них обычно длинные волосы, разве что обрезанные спереди и с боков, чтобы на глаза не падали[59]. Еще у них загорелые лица и вместо кепки – тюбетейки.

Понятно. Я – джунглевый узбек. Зашибись.

Глава 13

Большой Гарт мне понравился. Во-первых, здесь грузовой вокзал находился не на дальних выселках, а прямо рядом с пассажирским. Вообще, здесь, судя по всему, был крупный транспортный узел – и сама станция была гораздо крупнее, чем в Раниманске, плюс находилось депо, ремонтные мастерские и целый вагоноремонтный завод.

Второе, что мне здесь понравилось – никто не прикидывался, что не понимает, как это – разгружать по ночам вагоны?? Спокойненько направили к нужному человеку, который, вытирая руки замасленной тряпкой, деловито пояснил, что грузчики-добровольцы нужны, оплата – шестьсот рублей за вагон, при условии, конечно, что разгружать ты его будешь один. А там – хоть сотню приводи, каждому по шесть рублей достанется. То есть, при стандартной бригаде в четыре-шесть человек я заколочу не меньше ста рублей. Что больше, чем у меня есть сейчас. И это за одну ночь.

Третье – я выспался. Нет, ВЫСПАЛСЯ! Когда объявили посадку, я, как белый человек, а не бомж какой-то, предъявил билетик и забрался в вагон. Отличие от современных плацкартов рассматривать было некогда – прошел до места, обозначенного на билете, откинул сиденье – место мне досталось нижнее правое – и закинул внутрь чемодан и сапоги. После чего улегся сверху, чтобы быть спокойным за свое немногочисленное имущество и чуть ли не мгновенно уснул. Нет, сначала, я конечно, взял у проводника белье и снял с самой верхней, третьей полки, матрас, подушку и шерстяное одеяло. Себе и соседям по купе – немолодой женщине с вертким мальчишкой лет семи, который порывался самолично влезть на верхотуру за матрасом, и девочке того неопределенного возраста, когда непонятно – девочка это или уже девушка.

Четвертое – на входе из вагона я опять столкнулся с троицей студентов, разговорился и осторожно выяснил адрес общежития, номер комнаты и их фамилии. На случай, если понадобится переночевать. Студенты – народ в этом отношении спокойный и пустят, если ты, конечно, им понравился и сумел просочиться через вахту. Как-то надоело мне спать на улице…

Были, конечно, и минусы. Один, по крайней мере – сегодня разгружать вагоны мне не придется. Только завтра. Так что одну ночь все-таки придется проситься к новым знакомым в общагу. Я бы и сразу попросился, но на тот момент еще не разузнал насчет разгрузки и не знал, нужно ли мне будет ночевать.

Подождав, пока вагон освободится, я подошел к проводнику своего вагона – серьезному седоватому дядьке в темно-синей форме и фуражке с черным околышем – и умильно намекнув на свое безденежье, попросил помочь очистить вагон от пустых бутылок. Двигаясь по проходу, я успел рассмотреть, что на многих откидных столиках остались стоять пустые бутылки: от пива, молока, лимонада. С десяток, на вид. Пятнадцать рублей, если сдать.

Дядька посмотрел на меня. Шевельнул усами. И послал. В место, где, по заверениям сэра Терри, "не светит солнце"[60]… Блин. Походу, эти бутылки дядька считал СВОЕЙ прибавкой к зарплате. Надо было их собрать, пока люди выходили – не будет же он со мной драться? – но сразу не сообразил. Ладно, оставим на будущее.

Я посмотрел на соседний вагон, где проводником была миловидная девушка – хотя, по здешнему обыкновению и широко… э… бедрая – в белом платье и симпатичном белом беретике с кокардой. Но дядька, видим, просек мой план и гаркнул, чтобы я не сбивался с ранее указанного маршрута.

Тьфу на тебя. Жмот.

Пройдя над путями по пешеходному мостику, судя по виду и запаху настил на нем был сделан из старых, пропитанных креозотом шпал, я вышел в город. Вернее, на окраину города. Как выяснилось, на выселках здесь находился весь вокзал целиком – и грузовой и пассажирский. Рядом с ним были маленькие домишки частного сектора и двухэтажные деревянные бараки, покрашенные коричневым железным суриком, похоже – дома железнодорожников.

В центр города ходили автобусы, за пять рублей можно было бы добраться. Но я решил последовать совету кота Матроскина и экономить. Тем более, торопиться было некуда.

Сам по себе город не впечатлял. Небольшой, вытянутый вдоль двух центральных параллельных проспектов: проспекта Афосина – типа как у нас в каждом городе есть улица Ленина – и Быстрицкого проспекта. Судя по виду многих домов здесь война оставила гораздо более сильный след, чем в Раниманске. Или последний восстановили лучше. Здесь же, взгляд то и дело натыкался то на разрушенный дом, глядящий провалами окон, то на покоцанные пулями и осколками стены…

Пообедав в столовой неподалеку от вокзала – и став беднее на пятнадцать рублей. Проводник – жмот! – я, сытый и довольный, прогуливался по проспекту Афосина, разглядывая окружающие меня дома, да и вообще все. Типа турист.

Городок-то, кстати, довольно старый. Некоторые здания на проспекте – типичной дореволюционной – здесь была революция, точно – постройки, с высокими узкими окнами, закругляющимися вверху, эркерами[61], декоративными колоннами, а кое-где – и не декоративными, лепнина, балкончики с солидными пилястрами[62], широкие карнизы… Кажется, этот стиль назывался модерн, возможно, с примесью эклектики, готики, а то и неоклассицизма[63]… Не знаю, я не архитектор.

Впрочем, таких было не очень много. Видимо, французских булок на всех не хватало. Основную массу составляли дома, по стилю похожие на "сталинки" – с уже стандартными прямоугольными, относительно небольшими окнами, с меньшим количество украшательства – хотя декоративные элементы и присутствовали – с выделенным рустом[64]. цокольным этажом, в котором находились магазины.

Проспект шел волнами – то вверх, то вниз, я, помахивая чемоданчиком, шагал себе и шагал, разглядывая. За домами мелькнуло полуразваленное здание, которое я почему-то по первой ассоциации принял за останки обсерватории. И только потом дошло, что это – церковь. В отличие от всего остального ее восстанавливать не торопились. Скорее всего – и вовсе разберут на кирпич.

В отличие от Раниманска, где буквально плюнуть некуда, попадешь в какой-нибудь собор, это было первое "культовое сооружение", что попалось мне здесь на глаза. Или здесь с опиумом для народа боролись сильнее, или же опять – следы войны. Нет, надо все-таки как-то изучить здешнюю историю!

Как бы в укор мне, на глаза тут же попалась табличка "Большегартская городская библиотека". Ну вот что мне там делать без документов? Хотя… Ладно. Есть идея, но потом.

Так я шел-шел – и вышел на набережную. Проспект вбегал на широкий бетонный мост и тек дальше, а я свернул в сторону и сел на лавочку на набережной. Отдохнуть.

Красивый вид!

На том берегу реки раскинулся зеленый парк, из-за которого выглядывали крыши домов. Серебрилась вода, собираясь в морщинки волн под легким ветерком. Пахло свежестью. По мосту походили люди в цветных и белых одеждах – в черном было очень мало, даже официальные по виду лица с галстуками и те предпочитали белое или светло-серое – катились красно-белые коробочки автобусов и редкие цветные горошинки легковых автомобилей.

И все это – под ярким солнцем.

СССР пятидесятых, оказывается, вовсе не был скучным и серым местом. Нет, конечно, это – не СССР, это ОРС, но до сих пор он был достаточно точной копией тогдашнего Союза – за исключением "зябриков" – так что нет причин думать, что он отличается в этом.

Наверное, все дело в том, что мы воспринимаем его через старые фотографии родителей, дедушек, бабушек, которые, понятное дело, черно-белые. А цветные фото… Многие ли захотят поискать цветные фото пятидесятых годов? Зачем?

Настроение почему-то начало портиться. Я плюнул, натянул кепку почти на глаза и двинулся дальше по Афосинскому проспекту.

За мостом лежал тот самый парк, и видно было, что не так уж он и велик, да и многие деревья – недавней посадки. На следующем перекрестке – маленький скверик перед которым смотрела на прохожих белая статуя спортсменки с кубком в руках. Статуя меня шокировала дважды: когда мне показалось, что она – голая (Голая?? В советские времена?? Посреди города??), а второй раз, когда я понял, что соски, проступающие через футболку статуи, мне не показались.

Странные они люди – советские скульпторы.

Напротив гипсовой девушки находилось солидное здание с колоннами – кинотеатр, с названием "Родина". Афиша предлагала сходит посмотреть на фильм "Трудная задача". Девушка с огромными, почти анимешными глазами, и в белом платье в красный горошек, испуганно смотрела куда-то вверх, где болтались на верхотуре два силуэта, то ли падали, то ли наоборот, лезли вверх.

Дальше дома становились похуже, пониже и пообшарпаннее, появлялись коричневые двухэтажные бараки, сам проспект как-то сузился, дошел до мостика через неширокую речушку-переплюйку… И кончился. Дальше, за речкой виднелись какие-то поля и кресты кладбища.

Нифига себе! Весь город прошел из конца в конец!

Стоп. А где общага?

Я вернулся к последнему перекрестку перед концом города и задумчиво посмотрел по сторонам. Справа – бараки, слева – сквер, за которым, на той стороне улицы – огромное трехэтажное здание, с теми самыми дореволюционными окнами, лепниной, карнизами, высоким крыльцом и двустворчатыми дверями… То есть меньше всего похожее на общежитие. И тем не менее – я стою на пересечении проспекта Афосина и улицы неизвестного мне товарища Кирпичикова. На последней общежитие, по словам студентов, и должно находиться.

Кстати, именно от них я узнал, что помимо ничего для меня не значащих фамилий, здесь есть и фамилии, образованные от понятных слов. Только почему-то в уменьшительном варианте. Не Зайцев, а Зайчиков, не Солнцев, а Солнышкин. К примеру.

Ладно, пойдем искать общагу…

* * *

Мать твою, это громина с лепниной и есть общага!!!

Никогда бы не подумал, даже глазам своим не поверил, увидев на нем табличку с номером "16" (общежитие именно на Кирпичикова, 16 и должно было находится). Нифига себе здешним студентам подвезло!

Итак, место – возможной – ночевки определено, осталось убить время до вечера. Ибо мобильников здесь нет, созвониться не получится, а прийти на вахту и попросить "Белочкина или Нетосина из 22 комнаты" – не вариант. Насколько я знаю студентов, их среди бела дня в общежитие фиг найдешь. Вечером бы появились, а то опять где попало ночевать. Интересно, в развалинах церкви можно будет найти местечко, чтобы укрыться от дождя?

А пока – следующий маршрут. Сначала: тратим пять рублей на кинотеатр. Двойная польза: узнаем, что смотрят люди и заодно сравниваем сюжет фильма с известными мне, плюс – можно часок вздремнуть. После кульдосуга – культдосуг номер два, а именно – библиотека. А там уже и вечер близок.

Вперед!

* * *

Знаете, о чем был фильм "Трудная задача" с той большеглазой девушкой, актрисой Хонной Щечкиной? Ну слушайте.

Есть завод. И там есть два рабочих. В смысле – их там, конечно, больше, но в центре сюжета – именно два, Зайчиков и Лисичкин. Вроде и умные ребята, но раздолбаи каких свет не видел. И вот решили их, значитца, уволить, но тут появилась девушка Ханя Березкина, которая попросила их на поруки. Тут-то все и началось…

Узнаете?

Это же "Неподдающиеся"[65]!

Я был слегка шокирован, когда осознал, что в черно-белом фильме, с совершенно другим названием, другими именами актеров, и даже другой их внешностью, рассказывается эта давным-давно знакомая история. В точности такая же. Насколько я могу вспомнить, конечно, но момент с прыжком с поста и лекцией про ракообразных здесь были.

Нет, как этот мир умудряется настолько копировать СССР?

* * *

В библиотеке я поступил просто: прошел к столику, за которым сидела полненькая тетя в пиджаке с широкими плечами. Сколько в этой ширине было от тети, а сколько от ваты – непонятно. Простоял небольшую очередь – очередь! В библиотеке! – я, застенчиво улыбаясь, изложил проблему.

Мол, приехал из деревни поступать в институт, готовлюсь к экзаменам, а почитать между физикой и химией – нечего. Можно ли мне хотя бы походить по библиотеке и почитать прямо здесь? Потому что паспорт я не взял, и записаться к ним не могу.

В принципе, я был вполне готов к тому, что меня пошлют… В лучшем случае – в читальный зал. Однако, к моему искреннему удивлению, библиотекарша с улыбкой сказала: "Конечно". И даже предложила помочь выбрать что-нибудь интересное.

С подобным человеческим и восхитительно наплевательским к правилам отношением я сталкивался один раз, во время поездки в Белоруссию. Когда спросил у кассира, нужно ли покупать билет на багаж и услышал сказанное с теплым белорусским выговором: "Да езжайте вы так!". В остальном в наше, вроде бы свободное, время люди страшно бояться малейшего нарушения установленных правил.

Я прошел вдоль стеллажей, читая каллиграфические надписи на бумажных ярлычках. "Биология", "География", "История"…

История.

Среди толстых и наверное умных книг, касающихся различных граней истории ОРС, нашелся невесть как затесавшийся учебник для 4 класса "История ОРС. Краткое издание". Скучная белая обложка, никакого сравнения с красочными глянцевыми обложками современных учебников. Как учительница младших классов по сравнению с гламурными фотомоделями.

Итак, что тут пишут?

"ОРС – страна социализма. Наша Родина – самая большая страна во всём мире. На юге ее встречаются вечные льды, а на севере так жарко, что вызревают бананы и плавают крокодилы.

По природным богатствам наша страна занимает первое место в мире. Всё, что нужно для жизни, имеется в нашей стране.

В 16 советских республиках живет около 200 миллионов человек. Все они объединились в один братский союз – Объединенные Республики Советов, или, сокращённо, ОРС. Все народы ОРС живут единой дружной семьёй и трудятся на общую пользу. В ОРС нет капиталистов и помещиков, как в других странах. В ОРС нет эксплуатации человека человеком. Все мы работаем на себя, на всё общество.

Из отсталой страны наша родина стала самой передовой и могучей.

Вот почему мы так любим свою родину, так гордимся нашим ОРС – страной социализма"[66].

Дальше было интереснее.

В прошлом ОРС был колонией.

Глава 14

Ну, не в полном смысле – колония. Все-таки ОРС был аналогом СССР, а не США или Бразилии. Когда-то давным-давно, тысячу лет назад, одно из тогдашних государств, находящихся севернее гор, разделяющих материк пополам, решило распространиться на южную часть континента. И распространилось. Потом наступил период феодальной раздробленности, в течение которого все клали болт на метрополию, съежившуюся почти до размеров Люксембурга, потом метрополия таки взяла свое и вернула если не власть, то хоть какое-то влияние на бывшие земли. Бывшие земли подумали, подумали, затем войной, шантажом и свадьбами были объединены вокруг одного из княжеств, после чего метрополия спокойно была послана лесом. Где в настоящий момент и находилась.

Как-то так.

Я полистал учебник дальше, с интересом обнаруживая почти полное соответствие с историей России и находя местные аналоги Ивана Грозного и Петра Первого. Точное знание истории мне это, конечно, не дало, но, по крайней мере, я не выглядел откровенной деревенщиной.

Кстати, о деревенщинах…

Раз уж меня принимают за талганца – нужно соответствовать. Для чего необходимо найти о них более подробную информацию.

Помню, как-то раз на форуме, где я обитал, завелась группка диванных нацистов. И черт бы с ними, пусть думают, что хотят, но эти ребята любую тему сводили к "жидомасонам и хачам". Тогда, чтобы над ними поглумиться, я завел себе новую учетку от имени дагестанца. А так как я – человек ответственный, то для более точного соответствия образу я даже левую страничку завел Вконтакте от имени своего альтер эго: с фотографиями (честно украденными с фейсбучной страницы одного аргентинца), с друзьями-дагестанцами (и даже дагестанками). Прочитал побольше о Дагестане (вы знаете, что такого народа, как "дагестанцы", нет в природе?[67]), о людях, там живущих, их обычаях, традициях и привычках, побродил в Гугл Мапс по улицам Махачкалы, Дербента и Хасавюрта…[68]Может, настоящего дагестанца я бы и не обманул, но для доморощенных нациков хватило, чтобы брызгать ядом от одного моего появления, хе-хе.

Но то – Дагестан, о нем я знал хоть что-то, плюс под рукой был Интернет. А здесь я знаю только название и примерное место обитания моего будущего образа. И Интернета здесь нет. Зато вокруг меня…

Библиотека!

Через некоторое время в разделе "География ОРС" я обнаружил очень полезную книгу "На берегах Аргая". Под темно-зеленой картонной обложкой с малоинформативным рисунком в виде трех треугольных крыш, обнаружилось настоящее сокровище. То ли автор был не из местных и поэтому описывал жизнь талганского села так, чтобы было понятно всем, то ли он работал в любимом советскими писателями стиле "Развлекая – поучать"[69], но безыскусный сюжет о лесорубах, живущих в глухом селе, был пересыпан короткими вставками, поясняющими чуть ли не все аспекты тамошней жизни: от особенностей речи до любимых блюд. Что не объяснялось в тексте, то было разжевано в многочисленных примечаниях. Прямо не книга, а учебник "Как притвориться коренным талганцем для чайников".

Вот только…

Взять ее я не смогу: во-первых, у меня нет местной прописки, а во-вторых – нет даже паспорта, в котором могла бы оказаться прописка. Вывод? Книгу мне не дадут. Вывод из вывода?

Придется воровать.

Опять.

Блин.

Я положил книгу на полку, неторопливо вышел из-за стеллажей в проход, быстро зыркнул вправо-влево – никого. Если бы рядом оказался кто-то, пришлось бы сделать вид, что я перехожу в другой раздел и так же неторопливо на самом деле туда перейти, вернувшись за вожделенной книгой чуть позже. Но, раз никого не наблюдается – пулей назад, выдернуть рубаху из брюк, запихнуть книгу за пояс, заправить рубашку обратно…

Вроде не видно.

Вообще-то с моей стороны это свинство: тетенька меня впустила, хотя могла бы и турнуть, а я в благодарность стырил у нее книгу. Утешают разбушевавшуюся совесть только два соображения:

– исходя из записи на талоне, приклеенном на обратной стороне обложки (на форзаце) последний раз книгу брали два года назад, видимо, местным жителям не очень интересны повадки и образ жизни талганцев;

– я твердо пообещал сам себе, что, когда (не "если", а "когда"!) мое положение в этом мире устаканится, я приеду в этот город и верну книгу.

Но это будет потом, а сейчас нужно беспалева покинуть библиотеку. Просто взять и выйти – не вариант. Библиотекарша может заподозрить неладное: пришел какой-то человек без документов, побродил между полок и рванул к выходу. Наверняка стащил какую-то ценную и остродефицитную книгу… что там в СССР было в моде в пятидесятые? "Прошпионов"? Вот-вот. Упер книгу о похождениях майора Кронина[70] и хочет сбежать.

Поэтому, чтобы усыпить бдительность тетеньки, я подошел к стеллажам, которые стояли прямо рядом с ней и где-то с полчаса рылся в них, открывая книги, листая, делая вид, что читаю… Кстати, особого вида даже делать не надо было, несмотря на то, что для прикрытия я выбрал стеллаж "Математика". В ОРС, так же как и в СССР писали простые и интересные книги о любом направлении деятельности. Только с развлекательной литературой была напряженка.

Вот, например, книга "Математическая смекалка" с гордо шагающим аистом на обложке, под которой скрывались математические задачки, интересные, ну или не очень Или тоненькие брошюрки за 40 копеек из серии "Дом занимательной науки", а одной из которых я обнаружил "ромашку", которой у меня в школе были исчерчены все тетради.

Знаете, что такое "ромашка"? Квадрат с двумя диагоналями, на каждой стороне которого построен полукруг. В какой-то книге я прочитал, что в начале 20 века тому, кто сможет вычертить эту фигуру, не отрывая карандаш от бумаги и не проводя два раза по одной линии, сулили миллион (не помню, чего, то ли долларов, то ли марок). И, хотя в той же книге было написано, что это невозможно – меня это не остановило. Где-то года два-три я при каждом удобном случае пробовал ее начертить, пока мне наконец-то не надоело, и я не придумал жульнический способ сделать это, соблюдая условия. На это и успокоился.

Поставив брошюрку на место, я вздохнул, взглянул на высокую башенку часов, стоявших в углу и гулко бумкающих при каждом покачивании массивного маятника.

– До свидания. Спасибо, – поблагодарил я библиотекаршу, мило мне улыбнувшуюся (совесть, ша!) и двинулся к выходу. А то еще немного и "На берегах Аргая" провалится в штанину, а вслед за ней провалюсь и я.

Прокатило!

Отойдя от библиотеки подальше – приходилось прижимать книгу под рубахой так, как будто моя печень внезапно переползла влево и заболела – я достал трофей и переложил ее в чемодан. Рядом с библиотекой – нельзя, прохожие могут сделать верное предположение, что я ее спер, а вот в отдалении – почему нет? Мало ли какие странности у человека? Ну вот нравится ему таскать книги за пазухой и все тут.

Выбравшись обратно на набережную – красивый вид все-таки! – я сел на лавочку и принялся за чтение.

* * *

Первое, что необходимо изменить в моем образе – борода. Талганец без бороды – это вам не самурай без меча[71]! К счастью, какой-то зародыш бороды у меня уже имеется.

Второе – прическа. Мой бывший "ежик", за последнюю неделю превратившийся в "воронье гнездо", на "муллет" все-таки не походил. К счастью, и талганцы длинную гриву волос все-таки не носили, предпочитая хоть иногда, но стричься. Так что можно сказать, что я подстригся перед тем, как выйти в город. Если кто-то спросит. А в будущем, когда волосы чуть отрастут – отстричь их спереди и с боков и получить требуемое.

Третье – манера разговора. Исходя из прочитанного, талганцы представляли из себя помесь таджиков и канадских лесорубов, думали медленно и со вкусом, говорили коротко и неохотно. В книге несколько страниц было посвящено особенностям талганского выговора, излюбленным словечкам и поговоркам. Несколько я на всякий случай запомнил, но постоянно употреблять их не собирался. И имитировать акцент – тоже. Не надо пересаливать с "талганостью", а то попадусь на фальши – и привет.

Чтобы заранее объяснить отсутствие выговора, нужно продумать биографию. Скажем, я не коренной талганец (что, заодно объясняет несколько иную внешность). Скажем, мама-талганка, а отец… ммм… из Афосина. Сирота (чтоб не спрашивали, где живут мои бабушки-дедушки и прочие золовки?[72]), познакомился с мамой… мм… сестрой своего друга-талганца, влюбился, поженились, переехали в глушь, когда мне было… мм… пять лет. Вот, начерно, как-то так. Попозже продумаю подробности.

Та-ак, но все-таки нужно поддать немного "талганости", чтобы не возникало слишком уж много лишних вопросов. Я листанул книгу… Ага, вот! Одним из признаков талганца было употребление слова-паразита "это". Даже не так: немного с протяжкой – "этта…". Как для чукчи "однако". Через слово вставлять не надо, но иногда буду в разговоре "эттать".

Итак, борода – есть, прическа – почти есть, "этта" – есть. Ну чем не талганец?

Взглянул на катящееся к западу солнце – из библиотеки я вышел в полпятого вечера, значит, сейчас около семи – я решительно встал и двинулся на улицу Кирпичикова, дом 16, проситься к своим знакомым студентам на ночлег.

* * *

Это не женщина! Это какой-то гребаный дзот!

Как-то на волне эйфории от успешной кражи и от того, что сегодня я буду спать на кровати (под крышей! На простыне! Под одеялом!), я как-то подзабыл, что в каждом уважающем себя общежитии есть вахта?[73]). На которой сидит вахтер – или как в данном случае, вахтерша – задача которой, помимо прочего, не пускать в общежитие всяких приблудных талганцев.

Нет, иногда, конечно, у них можно попросить просочиться…

Но. Не. Сейчас.

Здешняя вахтерша размерами и общей дружелюбностью выражения лица напоминала чугунный памятник на вокзале, и выглядела так, как будто всю жизнь проработала шпалоукладчицей, в свободное время развлекаясь охотой на кабанов голыми руками.

– ОЛЬМА!! – рявкнула она, когда я робко попросил позвать Нетосина.

Я подпрыгнул. Девчонка, проскочившая через турникет, подпрыгнула. Графин с водой подпрыгнул.

– Позови Нетосина из 22-ой!

– Хорошо, Ларгина Ардовна, – пискнула девчушка и ускакала.

Я остался стоять, задумчиво разглядывая висевший у вахты деревянный ящик с отсеками для писем.

– Привет, Ершан! – хлопнули меня по плечу.

Чуть сердце не выпрыгнуло, блин!

– Привет… этта…

– Маргат, забыл, что ли?

– Да нет… Ваша вахтерша… вывела из равновесия.

– Ага, Ларгиса может, – поскучнел вроде бы неунывающий Маргат, – Ты, – понизил он голос, – переночевать у нас хочешь?

– Имею такое желание, – осторожно сказал я, понимая, что мимо церберши и мышь не пролетит и птица не проползет. И приходит ко мне расплата за воровство в библиотеке и ночевать мне сегодня на улице…

Не хочуу!

– Не боись, – подмигнул мне студент, – Как у тебя с верхолазаньем?

* * *

Влезть по связанным одеялам на второй этаж – уже звучит достаточно стремно, а если учесть, что потолки в здании, похоже, высоченные и подоконник второго этажа находится на уровне чуть ли не третьего этажа стандартной пятиэтажки…

Успокаивает одно: лазаю я действительно неплохо. Маргат поклялся, что они уже тыщу раз так делали и почти никто не падал. "Почти", конечно, настораживало, но парень уверил, что падения происходили только из-за внезапной усталости "альпиниста", вызванной повышенным содержанием этанола[74] в крови.

Эхма…

Я подпрыгнул, ухватился за "канат" и полез, насвистывая "Если друг оказался вдруг…". Уголок делать не стал, я все-таки не Волк из мультика?[75]), но взобрался достаточно быстро. Следом мы с Маргатом втянули одеяла, к хвосту которых был привязан мой чемодан.

Ну, вот я и в общаге.

– Есть будешь? – студент кивнул на стоявшую на столе сковороду с картошкой.

Желудок громко квакнул, намекая, что если я откажусь, то он вылезет и задушит меня. Сами понимаете, пришлось согласиться.

– А… мням… – прожевал я, – Кайман и Аркон?

– Кайман ночует у подружки, – Маргат выровнял погнувшуюся в процессе алюминиевую вилку, – а Аркон придет поздно: он у тетки в гостях. Ешь, не стесняйся.

При слове "подружка" каким-то странным извивом мысли я вспомнил о том, что не мылся уже дней… много.

– Маграт, я, конечно, понимаю, что наглею, но… У вас можно помыться?

– Есть душ в подвале…

Хорошо.

– …но он только холодный.

Пло… да нет, тоже хорошо. Мне уже все равно, мне лишь бы помыться. И еще постираться. И… у-ах-хах… поспать…

Маграт ускакал к вахтерше просить ключ от душевой, а я вспомнил, что в моем чемоданчике завалялся кусок сала. Надо внести свой общий вклад, а то чувствовать себя попрошайкой-паразитом… неприятно.

Я положил сало на стол, обернул трофейную книгу в остатки газеты (чтобы не возникало вопросов, зачем талганец читает книгу про талганцев. Нет, я, конечно, отвечу, но без лишних вопросов – лучше). А так – может, я учебник штудирую, к экзаменам готовлюсь? Вон, стопка учебников в газетной обертке на тумбочке лежит…

А рядом с учебниками – тонкая темно-синяя книжечка. С надписью "Студенческий билет".

Машинально я открыл его. "Кайман Машаров". И фотография. Неудавшаяся, бледная, из нее можно понять, что товарищ Машаров – человек, и у него есть да глаза и рот (вот с носом уже неясно).

Эх, мне бы такой билетик…

Во-первых, сразу режется пополам цена билета на поездах, а во-вторых – какой-никакой документ. Удостоверение личности. Уже можно не бояться ментов…

Может…?

Нет.

Я решительно закрыл студак и положил его обратно. Нет. Это даже не книгу из библиотеки тырить, красть у тех, кто тебя приютил – это подлость.

Какая-то промелькнувшая мыслишка щекотала мозг, как тоненький волосок. Что-то… Что-то…

О чем-то я подумал…

Стоп.

"Был бы у меня такой билетик".

А ведь я могу его получить. Для этого достаточно только сдать вступительные экзамены в вуз.

Глава 15

– А это правда, что вы крокодилов ловите и ихние хвосты вялите, что потом – под пиво?

– Да не, вранье, конечно. Это ж надо придумать – крокодильи хвосты вялим! Их же… этта… жрать невозможно будет! Коптим мы их. А потом… этта… под пиво.

Расспросы о талганском житье-бытье, которых я ожидал вечером и которых, надо признать побаивался, оказались вполне себе безобидными. Ни Маргат, ни появившийся ближе к ночи довольный как питон Аркон, понятия не имели, что у нас там в Талгане творится. Или правильно говорить "на Талгане"? Честно говоря, бог его знает, потом свою книжку-справочник листану. Надеюсь, всем по барабану, как оно правильнее – "в" или "на"…

Так вот, ребята ничего не знали, так что можно им было вешать на уши любую ерунду, лишь бы позабавнее. Судя по вопросам – вяленая крокодилятина, это надо же додуматься… – другие талганцы поступали точно так же, примерно, как в нашем мире – сибиряки, с удовольствием рассказывающие байки про медведей на улицах Красноярска.

Главное, все-таки на реального "земляка" не напороться.

Мало-помалу, я вжился в образ и, рассказывая о "своей" жизни, прямо-таки видел "родной" дом: на краю поселка, обитый досками, крашеный темно-бурым суриком, с небольшими, я бы даже сказал – крохотными окошками. Вкруг дома – забор типа плетень, на одном из колов висит небольшой чугунок без дна и висит он там, сколько себя помню. Рядом с домом – небольшой сарайчик, с низкой и маленькой дверцей – ей-богу, в городских квартирах окна больше! – в котором живут шальные, вечно орущие и бегающие куры, и похрюкивает здоровенный боров – не хряк, нет[76] – которого отец грозится застрелить из ружья, потому что никто не берется колоть эту зверюгу. Чуть дальше, на берегу небольшого ручейка – банька. А за ней – лес. Джунгли то бишь.

Я ж из джунглей, типа.

Образ моей жизни, который я потихоньку излагаю ребятам, наполовину взят из краденой в библиотеке книжки, а наполовину – из жизненного опыта. Думаете, я никогда в деревне не жил?

– Погоди-ка… – внезапно повернулся на скрипнувшей кровати Аркон, – какие санки?

Какие санки? Ой, блин… Мы уже лежали в койках, меня, видимо, потихоньку накрывал сон, поэтому за рассказом я особо не следил, поэтому в перечне того, что рухнуло мне на голову в темноте, каким-то образом вплелись санки из моего реального жизненного опыта. Санки, которым, как бы нечего делать в деревушке посреди джунглей.

– Как это какие? – недоуменным голосом спросил я, мол, как это можно не понимать такой простой вещи? – Обычные, деревянные.

– У вас же там снега нет.

– А, снега… У нас… этта… трава есть. Мы на санках тяжелые грузы таскаем. Крокодилов, например. Когда поймаем.

Парни посмеялись, Маграт начал рассказывать свою историю, про то, как он на охоте…

Нет, глаза реально слипаются!

* * *

Душ, в который я прокрался – чтобы не попасться на глаза зловещей вахтерше – был не такой холодный, как можно было подумать по словам Маргата. Он был просто капец какой холодный! Такое чувство, что воду в него качали не из водопровода, а прямо из реки. Причем из горной.

Дольше нескольких секунд под прямо-таки режущими струями выдержать было невозможно. Но мыться-то надо! Поэтому процесс помытья выглядел так: запрыгнуть под поток воды из душевой головки, продержаться пару секунд, выскочить с криками "Ух! Ах! Уй, блин, что ж так холодно-то!", намылиться мочалкой – или намылить волосы – запрыгнуть под душ, продержаться пару секунд, пока вода смывает мыло, выскочить с криками… Через несколько итераций я был чистый как стеклышко и синий, как советская магазинная курица – которых я, кстати, в магазине и не видел.

Растерся докрасна одолженным у студентов полотенцем и ощутил желание жить… и сильное желание спать. Хотя, казалось бы, такой душик должен был отбить мне тягу ко сну суток на трое. А вот фиг.

Заодно я простирнул свои… кхм… предметы одежды, требующие стирки. Нет, тут, по словам Маргата, была постирочная, но, во-первых, так стопроцентно была такая же холоднющая вода, во-вторых там не менее стопроцентно терлась пара-тройка стирающих студентов и, хотя риск был и небольшой, кто-то из них мог заинтересоваться незнакомой бородатой рожей и стукануть вахтерше. А в душ точно никто не полезет. Кроме такого же сумасшедшего, вроде меня. А с ума, как известно, поодиночке сходят. Это только гриппом вместе, болеют.

Кстати, не подцепить бы какую-нибудь простуду…

* * *

С простудой обошлись сурово – Маграт провел меня в комнату, напоил горячим чаем из огромного чайника, латунного, когда-то, видимо золотистого, а сейчас – золотисто-черного, с хитро изогнутым носиком. Кружка была не менее внушительная: алюминиевая, солдатская с клеймом на кружке "МВС ОРС 1083"[77] и уже привычной пентаграммой. Чай из нее казался черным, как деготь, крепким, сладким и пах металлом и еще почему-то детством. Хотя в детстве у меня такой кружки не было.

Я отогрелся, тут появился Аркон, знакомство и рассказ о том, что я здесь делаю, пошли по второму кругу, сон не то, чтобы прошел, просто притаился, чтобы нанести мне коварный удар в спину.

Санками.

Маргат не выдержал и зевнул. Я зевнул следом. Аркон, судя по звукам, доносящимся из темноты, крепился изо всех сил, но в итоге его зевок оказался самым душераздирающим.

– Давайте уже спать, а? – зевнул он еще раз.

Я перевернулся на бок, скрипнув сеткой койки. Койки были типично общажного вида, разве что панцирная сетка не была так сильно растянута и не походила на гамак, да еще спинки были не деревянные, как у тех коек, что застал я, и даже не гнутыми из трубок, а, похоже, чугунными.

Если на них посмотреть, то, наверное, можно обнаружить клеймо… Как на кружке… Отлито в городе Касли… мастером Гамбсом… из материяла заказчика…[78]

Вот и сон пришел.

* * *

Бам! Бам! Бам!

Я подскочил, спросонок не понимая, что происходит, откуда стреляют и куда бежать.

– Двадцать вторая комната! Открывайте!

– Ларгиса! – задушенно прошипел кто-то из парней, – Милицию может вызвать, за нарушение режима.

– Милицию? – засомневался Арган. Ага, значит, шипит – Маргат, – Разве…?

– Ларгиса – может!

Блин! Блинблинблин! И мне с ментами встречаться неохота и парней подставлять – не дело.

Погодите-ка…

– Открывайте! У вас посетители после отбоя!

Я впрыгнул в штаны, подхватил стоявшие у кровати сапоги с портянками – на секунду задумавшись о причинах муторного сна про окопы Первой мировой – и прыгнул за дверь.

– Маргат, открывай, – махнул я рукой, – Свет включишь, когда она пройдет в комнату.

Спрятаться тут особо негде: четыре койки и четыре табуретки. В окно прыгать поздно и высоко – остается рисковать.

Громко щелкнул замок, раз и два. Дверь распахнулась, чуть не превратив меня в цыпленка табака, в полутемную комнату тяжело шагнула огромная мрачная фигура.

Давай, Магратушка, не подведи.

Щелкнул выключатель, такой, знаете, черный, карболитовый, в виде полусферы, из которой торчит рычажок… О чем я вообще думаю?!

Комнату залило светом. Вахтерша замотала головой, видимо, щурясь…

И не увидела, как за ее спиной бесшумно выскочил босой парень в майке и штанах, прижимая к груди сапоги.

Выскочил и стрельнул по коридору к лестнице.

– Где девушки? – загремел голос из покинутой мною комнаты, – Куда спрятали?!

В тумбочке посмотри, хе-хе.

– Привет, девчонки! – я подмигнул выглянувшим из своей комнаты девушкам. Те взвизгнули и прикрылись, хотя что там прикрываться – ночнушки длиной до пола, только голые руки и видны. Но вахтершу призывать не стали – уже хорошо…

Надо обуться, а то в коридоре – паркет, а лестница-то – каменная…

Поспал, блин…

* * *

Ну, ворчать все-таки не стоило: после ухода зловещей вахтерши – блин, готовый типаж для фильма ужасов – я вернулся обратно и, пусть и не сразу, но уснул. Под рассказ Маргата о том, что Ларгиса однажды, когда ей не открывали, вынесла дверь двухпудовой гирей. Которую сама и принесла. С собой.

Выспавшийся, сытый, мытый, я искренне попрощался с ребятами, взяв у них адреса и честно пообещав написать, как я поступил и как у меня дела вообще. Интересно, здесь все так легко с людьми сходятся, сработали узы студенческого братства или мне просто повезло наткнуться на дружелюбных парней?

Впрочем, еще Эбби Хоффман говорил: "Хочешь переночевать – найди студенческое общежитие. Студенты никогда не бросят товарища"[79].

Прощание омрачило только одно: "свой" адрес тоже пришлось дать, причем почти полностью выдуманный из головы. Нет, область была настоящая и район тоже – еще вчера по карте прикинул, где мое альтер эго должно жить. А вот название поселка – насквозь фальшивое. Как-то противно врать хорошим людям…Обустроюсь где-нибудь – обязательно напишу. С настоящим адресом!

Подсознательно ожидаемый индекс в адресе, кстати, отсутствовал[80]. В принципе – правильно, он же был придуман для облегчения сортировки писем автоматами, а какие автоматы в здешнем аналоге пятидесятых?

Распрощавшись, и выйдя из общежития как белый человек, через дверь – Ларгиса уже сменилась, а остальные вахтерши подобной въедливой церберностью не обладали – я зашагал к своей сегодняшней цели. Нет, пока не на вокзал – вагоны там нужно будет разгружать только ночью.

На центральную городскую площадь.

Где находится вовсе не здание администрации, а ГСХИ – Гартский СельскоХозяйственный Институт. Почему не "Большегартский" и почему "сельскохозяйственный" в аббревиатуре разбилось на две буквы – понятия не имею.

Именно здесь обучаются мои хорошие знакомые и именно здесь можно узнать, каковы правила поступления? Нет, именно сюда я поступать не буду, но я же в аналоге СССР, то есть, по логике, правила поступления должны быть одинаковы для всех вузов страны.

Широкое крыльцо, тяжелые резные двери – да, что ж вы тяжелыыые-то такие… – фойе (или вестибюль?)[81], справа – деревянная застекленная будочка, в которой дремлет вахтер – чего ему не дремать, посреди лета-то, все разъехались, остались только абитуриенты и злостные хвостисты – слева… О, слева – доска объявлений!

Так-так-так…

* * *

Первое, что меня шокировало – прикнопленный широкими томными кнопками лист желтоватой бумаги. Один из тех, что болтались на этой самой доске.

Поразил меня, понятное дело не цвет бумаги – избалованы мы всякими белоснежными "Снегурочками" – и не цвет же кнопок – ясно, что делали их из простой стали, а не как сейчас, из нержавейки, поэтому и темные такие. Видимо, у ОРС, так же как и у СССР нет лишней нержавейки, вспомнить хоть историю со скрепками, на которых палились немецкие диверсанты…

Поразил меня текст на этом листке, говорящий о том, что с 1095-го года (то есть уже два года как) постановлением Совета Министров ОРС плата за обучение в вузах отменена[82].

Нет, я вроде бы что-то слышал про платное образование в СССР, но как-то…

Как-то не подумал, что меня это может коснуться.

Слава богу, что я удачно попал. И учиться могу – если поступлю, конечно, бесплатно. Потому что лишних денег у меня нет. У меня и нужных-то… Не очень.

Так, погодите, это хорошая новость, а где нужная?

Ага, вот.

"Выписка из правил приема и программы приемных экзаменов для поступающих в высшие учебные заведения ОРС в 1097 году"

…В заявлении на зачисление должны быть указаны избранные поступающим факультет и специальность. Заявления подаются на имя директора (ректора) высшего учебного заведения с приложением

а) автобиографии

б) аттестата зрелости (диплома) об окончании среднего учебного заведения (в подлиннике)

в) паспорта (предъявляется лично)

г) трех фотокарточек (снимки без головного убора) размером 3х4

д) военного билета (от военнослужащих запаса) или приписного свидетельства (от лиц призывных возрастов) – предъявляется лично

е) справки с места работы с указанием стажа работы, занимаемой должности и специалжности (для работающих)

Ж) медицинской справки для поступающих в высшее учебное заведение или техникум (форма N 286) заполненной врачом, обслуживающем школу или участковым врачом детской или районной больницы (поликлиники)…"[83]

Я задумчиво почесал затылок. Похоже, планы на жизнь опять придется круто менять. Поступление в вуз мне никаким образом не грозит…

Глава 16

Против моего поступления было слишком много факторов, но они были в принципе решаемые.

Не умею писать пером? Можно научиться. Или, если здесь существуют перьевые ручки – а он явно должны существовать, "паркер" насколько я помню, существовал еще до войны[84] – то купить одну из них. Вроде бы в вузах не должны придираться к тому, чем там студент пишет – не школа же, с уроками правильнописания.

Не знаю здешней литературы, по которой нужно вообще-то писать сочинение? Хе-хе. Я не знаю только здешних НАЗВАНИЙ. Опыт с фильмом "Трудная задача", он же – здешний вариант "Неподдающихся" показал, что ничего принципиально нового в здешнем искусстве я не найду. Единственно – другие имена авторов и героев. Но для этого достаточно выписать названия авторов из листка с программой приемных экзаменов для поступающих, сходить в библиотеку и определить, кто такой гражданин Ордаков – Пушкин или Гоголь?

Нет, конечно же, это все могло и помешать, но могло и прокатить. А вот один ма-аленький пунктик в перечне документов…

Военный билет.

Кто-то может мне напомнить, что у меня нет не только военного билета, но и документов вообще. Всех документов – один чемодан. Но документы тоже относятся к перечню проблем РЕШАЕМЫХ. Военный билет – нет.

Даже если я смогу стащить у человека военный билет (хотя обычно люди с военниками в карманах не ходят толпами по улицам и не носят таблички "У нас с собой военный билет!", то мои проблемы на этом не закончатся. А начнутся. Военный билет при поступлении требуется не просто так, а для того, чтобы поставить меня на воинский учет. Если у меня есть военный билет – значит, должна быть в нем отметка о том, что я с учета по месту прописки снят. А ее – нет. Предположим, я нашел военный билет с такой отметкой или сумел ее подделать. Поможет? Нет. Военкомат, в котором я встану на учет, запросит мое личное дело там, где я с учета "снялся". И что он получит? Сильное удивление и письмо, в котором будет сказано, что гражданин Имярек как встал на учет, так и стоит на нем двумя ногами.

И вот ЭТА проблема – нерешаема. Никак.

Блин.

Интересно, как же тогда всякие воры и шпионы в советских детективах умудрялись годами жить по краденым паспортам? Даже если не принимать в расчет вариант, когда хозяин документов никому пожаловаться не может, по причине острого сатурнизма и приобретения температуры окружающей среды[85]. Или это специально делалось, чтобы преступники верили, что такое возможно? Типа как, по слухам, в американских фильмах специально, по заказу ФБР, показывают НЕПРАВИЛЬНУЮ хватку пистолета а-ля "гангста-стайл"[86], чтобы малолетки, насмотревшиеся боевиков, при стрельбе держали пистолет "типа круто" и меньше попадали по агентам.

Так.

Что-то я начинаю растекаться киселем. Отставить. Ничего еще не случилось, никто не умер, меня не поймали. Просто поступление в вуз решало мои проблемы на довольно длительный промежуток времени, вот из-за облома с военником я и растерялся. Давайте-ка, молодой человек, чуть понизим планку.

Что мне нужно вотпрямщас?

Документы. Minimum miniorum[87] – паспорт. Где его можно взять? Найти человека, у которого он есть и… Изъять. Но! Тут возникают трудности, и не только морально-этического толка. Люди обычно не склонны таскать с собой паспорта в булочную и еще меньше – сообщать всем окружающим об этом. Это раз. Воровать паспорт, раз уж я твердо решил встать на путь криминала и грабежей, нужно у моего ровесника, плюс-минус пять лет. Потому что фотографию я еще смогу переклеить, а вот подчистить год – нет. А мои плюс-минус сверстники паспорта с собой вообще не таскают.

Что делать в таком случае? Что нам говорит опыт человечества?

Он, в лице книги Андрея Ильина "Обет молчания"[88] говорит о том, что паспорт нужно воровать там, где он у человека есть стопроцентно. Например, в очереди в сберкассе. А где я могу обнаружить своего сверстника, у которого стопроцентно есть паспорт? Перед вузом, куда он идет поступать. Потому что паспорт входит в комплект документов, необходимых для поступления.

Моя задача? Обнаружить абитуриента у вуза… нет-нет-нет. На железнодорожном вокзале. Потому что если я увижу его перед вузом, то через минуту он зайдет внутрь и прости-прощай краснокожая паспортина[89].

Перехватываю клиента у вокзала, перехватываю у него документы (как – еще не придумал) и вуаля: у меня с собой паспорт, аттестат и все остальное, необходимое для поступления. После чего иду – в другом городе, естественно, и… подаю документы для поступления. Зачем, если я не поступлю? А потому что я и не буду поступать. Завалю экзамены и сочинение, зато как минимум на две недели будут обеспечен жильем. И не надо будет бомжевать по стройкам и общагам.

Заваливаю экзамены и, если повезет, можно будет попробовать сунуться в техникум или ПТУ, чтобы заселиться в общежитие еще на две недели. В одной советской книге главный герой так и сделал: не сдал экзамены в какой-то крутой вуз и, чтобы не признаваться родителям, подал документы в строительный техникум, в надежде год прокантоваться, а потом все же поступить[90]. Он это сделал почти случайно, а я сделаю специально.

А дальше… А дальше – посмотрим.

Только провернуть это все нужно до 31 июля. Потому что в этот день заканчивают принимать документы и начинаются вступи… тьфу, приемные экзамены. Какое там сегодня? 15-ое? Успею.

Ну что ж, как говорил товарищ Хрущев: наши цели ясны, задачи определены – за работу, товарищи!

* * *

Стандартный вес ящика с гвоздями – 50 килограмм.[91]

Стандартная грузоподъемность товарного вагона – 50 тонн.

В одном вагоне – 1000 ящиков.

В бригаде грузчиков – 5 человек.

Каждому нужно перенести 200 ящиков…

Уф!

Скинув со спины тяжелый деревянный ящик, глухо звякнувший, я зашагал обратно к черному входу в вагон. Обычный такой красно-коричневый грузовой вагон, та самая "теплушка", которые упоминаются в книгах про войну и ГУЛАГ. Предназначен для перевозки 50 тонн груза, 40 человек или 8 лошадей. Если присмотреться, то внутри, на стенах, можно увидеть брусья, к которым крепятся нары или стойла в случае необходимости. А на крыше – закрытые люки, в которые выводятся трубы печек, если необходимо отопление. На одно из торцов вагона – тормозная площадка, типа балкончика. Предназначена для того, чтобы можно было покурить во время движения. А если серьезно – ну кто, в самом деле, будет выделять особое место для курения в грузовом вагоне? – то нужна она для того, чтобы, если состав перегородил тебе путь – можно было пройти по ней, а не лезть под вагонами.

Подхватив очередной ящик, я закинул его на спину. Потому что так делали все остальные грузчики из "моей" бригады. А еще я читал в какой-то советской книге о нелегком труде грузчиков о двух принципах их работы:

– ничего не брать пальцами (рано или поздно выломаешь суставы фаланг и заработаешь артроз. Бери руками!);

– ничего не поднимать руками (потянешь мышцы спины или повредишь позвоночник. Поднимай спиной!)[92]

Уф!

Стандартный вес ящика с гвоздями – 50 килограмм…

Как можно понять, я таки пришел на станцию разгружать вагоны. Ночью. Документов действительно не спросили, разве что имя, после чего экспедитор махнул рукой с зажатыми в ней накладными и повел нас к вагону, стоящему на путях среди, наверное, десятков таких же.

Хозяином груза был относительно молодой мужчина, лет так сорока без малого. Сапоги – тут вообще очень популярна обувь, темные штаны, кепка… И пиджак. С аккуратно свернутым в рулончик и заколотым булавкой правым рукавом.

Надо же. Я как-то и не задумывался до этой встречи, что все встречаемые мною люди пережили Великую Отечественную. Пусть в здешнем исполнении, то есть, не то, не там и не с теми названиями, но наверняка не менее жестокую и кровавую. Причем чуть больше 10 лет назад. А, наверное, чуть ли не каждый мужчина воевал. И, если не увидишь увечье или орденские планки – и не поймешь. Обычные люди, спокойные или крикливые, веселые или суровые, но – обычные. Никто не шатается пьяным в форме, не кричит на прохожих "А ты где воевал?!" или там "Сталинград!". Где ПТСР?[93] Где вьетнамский (афганский, чеченский и ты пы) синдромы? Здешние люди – и наши люди пятидесятых? – психологически устойчивее? Или те, кто склонен к истерикам – просто не дожил до конца войны? Или здесь не "иммунитета ветерана" и тот, кто совершает преступления и нарушает беспорядки – получит срок без оглядки на "он же воевал!". Ну воевал. И что? Сейчас ЛЮБОЙ воевал: и ты, и милиционер, что тебя арестовал и тот интеллигент в очках, которому ты попытался в рожу кулаком сунуть – тоже на передовой не печенье перебирал. Не прокатит. Это как советские перестроечные эмигранты в Израиль жаловались на то, что там трудно "вести дела", сиречь жульничать и мошенничать: в России, если попадешься, можно было выставить себя "несчастным евреем – жертвой антисемитов", а в Израиле – не получится. Тут все – евреи.

Уф!

Стандартный вес ящика с гвоздями – 50 килограмм…

Может, конечно, все гораздо проще и в ОРС любители поптсрить и покидаться гранатами в непонравившемся им кафе были в лучших традициях сталинского СССР собраны в уже знакомые им "теплушки" и отправлены сбрасывать энергию с помощью двуручной пилы. Ведь и в наше время можно встретить человека, прошедшего "и Крым и Рим" и не размахивающего этим на каждом шагу. Не надо далеко ходить: Юрий Алексеевич, мой институтский преподаватель высшей математики. Невысокий, сухой, с седоватыми усами, в очках, пользующийся уважением студентов и… кхм… любовью студенток. И чуть ли не случайно я увидел его в пиджаке с планками, среди которых опознал красно-белую ордена Красной Звезды. Алексеич отшутился в стиле "бандитская пуля", но я уже из интереса провел небольшое расследование и узнал, что бандитская пуля настигла его в 1985 году в Афганистане. Во время службы в 6-ом отдельном мотострелковом батальоне 22-ой отдельной бригады спецназначения[94]. Три раза. А он даже голос никогда не повышал…

* * *

Ящики закончились как-то неожиданно быстро – или я сбился со счета – и мы получили расчет. Розоватую бумажку с цифрой "100" и задумчивым фасом товарища Афосина и две похожие на нее, такой же расцветки, но с уже чуть менее радующими "10". Шестьсот рублей за вагон поделить на пять человек – сто двадцать рублей на человека. Здесь арифметика сработала. А с ящиками – почему-то нет…[95]

Прибрав денежки – не считая их у меня только 90 рублей и несколько копеек – я вытер пот со лба рукавом и надвинул тюбетейку.

Откуда взялась тюбетейка, если до сих пор я носил честно украденную в бане кепку?

Догадайтесь.

Что значит "тоже украл"?! Купил на рынке! За червонец.

Как я выяснил в результате блуждания по городу – нужно же как-то было убить время до ночи и желательно забесплатно – среди граждан ОРС пользуются популярностью тюбетейки. Даже дети в них бегают. Хотя с другой стороны – ничего неожиданного. Вспомните стереотипный образ советского пожилого ученого. Что у него на голове? Тюбетейка. Во что одет типовой мальчишка в черно-белом советском фильме? Черные шорты, белая майка и – тюбетейка.

Вот и я, в рамках следования моде, а также большего соответствия своему образу талганца – они все носят темно-зеленые тюбетейки – я решил приобрести себе такую же. Если покупка не пробьет большую дыру в финансах – которые уже и так охрипли, распевая романсы.

Тюбетейка, найденная мною в стопке, высящейся на вытертом дощатом прилавке, была типично талганская: мягкая, чуть высокая, такого темно-зеленого цвета, который у беретов спецназа ВДВ назывался "оливковым". Неожиданно мягкая: мне, как человеку никогда тюбетеек не носившего, почему-то казалось, что они жесткие, как картон. Наверное, потому, что ассоциировались с театральным реквизитом из самодеятельности…

– Ершан! – окликнул меня Даглар, один из грузчиков, в отличие от остальных "непрофессионалов" вроде меня – штатный, – Куда сейчас?

Во время одного из перекуров я "сознался", что отстал от поезда, потерял деньги и документы и теперь добираюсь до родного Талгана, подрабатывая разгрузкой по ночам.

Почему до Талгана? Ну, если уж я собрался выдавать себя за талганца, то паспорт нужно тырить там же. Иначе нескладушка получится.

– Наверное… этта… на вокзал.

– Ну и дурак. Спать ты тоже на вокзале будешь? Милиционер прогонит.

Ну да. Чай, не ночлежка.

– Ну так негде… – пожал я плечами.

– А ел ты когда?

– Утром.

Вот тут я не соврал: последний раз я нормально ел именно утром. А потом забивал жалобы желудка курением. Последнюю папиросу выкурил перед станцией. Собственно, именно отсутствием папирос и была вызвана откровенность: трудно идти со всеми на перекур, если курить тебе и нечего. Но надо мной было взято покровительство: угостили папиросой, несмотря на мои стеснительные сопротивления.

– Пойдем, балбес.

Я получил подзатыльник и чуть не потерял тюбетейку.

* * *

Как подсказывает мне жизненный опыт, в любой более-менее крупной организации, занимающей значительную площадь – мастерские, заводы, гаражи, институты – всегда найдется небольшой закуток, где есть диван, чайник, телевизор и можно поспать.

В такую вот комнату отдыха меня Даглар и привел. Небольшое помещение с белыми – когда-то, а сейчас серыми – оштукатуренными стенами, стол, застеленный газетой, пара топчанов, со скомканными ватными одеялами, крашеный в красно-бурый цвет шкафчик.

Из него грузчик достал сковороду с черно-желтыми комьями жареной картошки, покрытой белесой пленкой застывшего жира, пару алюминиевых вилок и электроплитку.

Не такую, как в современности: плоский квадрат с черной улиткой нагревательного элемента. Плитка была брутальная: на высоких и толстых черных ножках, не удивлюсь, если кованых, лежала круглая пластина белой керамики, в углублениях которой извивалась тонкая спираль, медленно наливавшаяся вишневым цветом. Даглар брякнул на нее сковородку и опять полез в шкафчик.

– Поедим, – лязгнул он чем-то внутри – и до утра спать завалимся. Будешь?

Передо мной на стол встала бутылка водки: непохожая на современные, пузатая, с небольшой этикеткой, больше похожей на ярлычок, на которой просто и сурово было написано "Водка". Всё. Никаких вам там "Белочка" или "От бабы Глаши".

Следом приземлились стакан, обычный, граненый, ничуть не изменившийся с момента своего изобретения[96], за ним – второй, полбуханки черного хлеба и шматок пожелтевшего сала, который Даглар принялся нарезать ножом.

Очень, знаете, интересным ножом…

С бело-сине-красной рукояткой, набранной из цветного оргстекла, короткой гардой из желтой латуни и потемневшим клинком с долами и острием "щучкой".

Финка.

У моего отца была такая, поэтому я четко помню – финки в СССР были запрещены. И если такую у тебя найдут – экспертиза для определения принадлежности к холодному оружию не понадобится. Сразу статья.

А грузчик так спокойненько ею светит перед незнакомым человеком…

Или я чего-то путаю насчет запрета финок или…

Откуда она у него? Финки были популярны у фронтовиков и у уголовников. Даглар – кто он?

С одной стороны – наколок на нем я не вижу, с другой…

С другой – вижу.

В распахнутом вороте клетчатой рубахе мелькнул синий хвост скорпиона, выколотого под правой ключицей.

Интересненько…

Насколько я помню, в ОРС наколки у кого-то кроме зэков и, возможно, моряков, популярны быть не должны. Это не наши времена, когда татуировки есть у всех – от учительниц до полицейских. Да я даже выпускницу видел, в белом фартучке с белыми бантами и такими зататуированными руками, как будто она все свои семнадцать лет моталась по тюрьмам и колониям.

Скорее всего – зэк.

Скорпион у зэков означает наркомана. Либо воевавшего в "горячей точке". Впрочем, это уже не среди зэков, это армейские приколы. Да и вообще – не стоит подходить с современными "понятиями" к тому, что соответствует событиям 60-илетней давности. Между ворами шестидесятых-восьмидесятых и блатарями тридцатых-пятидесятых не больше общего, чем у них же – с братвой девяностых или жиганами двадцатых.

Особенно если учесть бушующую как раз сейчас по тюрьмам "сучью войну". В которой блатари проиграли[97].

Я машинально проглотил налитую мне водку, размышляя.

Не является ли встреча с уголовником, пусть и – вероятно – бывшим, этаким знаком судьбы (или кое-кого другого), что идея насчет кражи паспорта – не самая лучшая идея?

Глава 17

«Стою на полустаночке, в цветастом полушалочке, а мимо про-плывают поезда…» Тьфу. Привяжется же. И поезда мимо меня не плавают, и полушалочка у меня нет – и вообще, что это такое?[98] – и я не стою, а сижу. А в остальном всё верно – я на полустаночке.

Сижу на лавке, такой типичной советской парковой лавке, которые местами еще сохранились и в наше время: отлитые из бетона изогнутые боковины и сиденье из длинных квадратных реек. Сижу, греюсь на солнышке, от шпал резко пахнет нагретым креозотом[99], мимо постукивает грузовой поезд – на тормозной площадке курит хмурый мужик в кепке – чуть в стороне желтеет пассажирское здание, с окошечком кассы и крохотным залом ожидания. Но мне туда не надо: во-первых, на улице мне больше нравится, еще и потому, что на этой самой улице потихоньку загорает мое лицо, превращая меня почти в самого настоящего, этта, талганца, а во-вторых – билет я покупать не собираюсь.

Я еду зайцем.

Вот вы знаете, почему безбилетников называют «зайцами»? Я тоже думал оттого, что безбилетник сидит и трясется, как заяц. Оказывается – нет. Словцо это пошло еще из дореволюционных времен, и означало пассажира, который, вместо того, чтобы купить билет в кассе, запрыгивает, как заяц, в вагон уже тронувшегося поезда и, если не повезет, покупает билет у кондуктора. Ну а если повезет – то едет бесплатно.

Но я точно следовать этой традиции не собираюсь. Сложно запрыгнуть в здешние вагоны, которые ездят чуточку быстрее, чем до революции и можно, вместо бесплатной поездки на поезде, получить бесплатную поездку на «скорой помощи», деревянную ногу, попугая-матершинника и черную метку[100].

Пассажирские поезда останавливаются здесь буквально на несколько минут, за это время я успею подскочить к проводнице, поплакаться ей на свое тяжелое положение – «деньги украли, домой надо, солнышко скроется, муравейник закроется»[101] – и напроситься на поездку без билета. Ну, то есть, поступить по примеру муравьишки. Если прокатит – проеду, сколько смогу, до следующего полустанка, если нет – подойду к кассам, поплачусь там. Билет мне забесплатно, естественно, не дадут, зато кассирша может подойти к следующей проводнице и попросить за меня. Я по такому принципу уже полпути до своей названной родины, Талгана, проехал.

Деньги у меня, правда, есть, из-за чего каждый раз, когда я вот так вот попрошайничаю, меня грызет совесть, но – приходится. Когда у меня будут следующие денежные поступления – и будут ли вообще – я не знаю, поэтому нужно экономить, как только возможно. Я и так питаюсь от случая к случаю, и то, в основном, хлебом, благо вода на станциях бесплатная.

Вон, за станцией желтеет небольшое кубическое зданьице, с надписью «Кипяток». Называется оно, что характерно, кубовая и там можно попить водички или набрать кипятка. Чем и пользуюсь. Ну, еще пару раз, когда меня заносило на вокзалы с буфетами – разорялся на котлету. Потому что без мяса организму будет тоскливо. И так желудок уже высказывает недовольство таким режимом питания – то изжога прихватит, то живот болит, причем почему-то не желудок, а почти в районе солнечного сплетения. Терпи, дружбан, потом отъедимся. Когда-нибудь.

Еду я в Талган по одному большому криминальному делу. Да, вы правильно догадались – операция «Стырь паспорт у студента». Это плохо, это мерзко, меня колотит от одной мысли о том, что из-за меня какой-то пока неизвестный парнишка не сможет поступить в этом году – это не считая того, что ему еще и паспорт восстанавливать – никогда так не делайте… Но – а что делать МНЕ? Так и шататься без документов, без жилья, без работы? Питаться хлебом пополам с водой, пока не заработаю язву величиной с Марианскую впадину? Голод, он, знаете ли, сильно снижает планку допустимого.

И все равно – противно…

От тягостных мыслей меня отвлекла женщина с двумя детьми, вынырнувшая откуда-то из-за кустов, за которыми, как я знал, пряталась тропинка до ближайшего поселка.

– Извините, когда поезд до Трумпана подойдет?

Я машинально посмотрел на запястье, задумчиво рассмотрел его, потом перевел взгляд на здание станции, где, прямо под названием «Воровайка» – что? Это не я его придумал! – белел кружок часов.

– Через пятнадцать минут.

– Спасибо, – она опустилась на соседнюю лавку.

Светловолосая, худенькая – впрочем, пухлых здесь вообще немного – лет тридцати с лишним, в простеньком голубом платье на пуговичках, с белым воротничком. На ногах – черные туфельки с ремешком и белые носочки. Все возмущающиеся «Как можно носить носки с босоножками?!» при виде нее, наверное, дружно захлебнулись бы желчью.

С ней – два угловатых, светло-коричневых чемодана, и два ребенка.

Мальчишка, лет пятнадцати, светлые, выгоревшие волосы, черные широкие шорты до колена, белая рубашка. Серьезный взгляд серых глаз.

И девчонка, лет девяти на вид, с задорно торчащими в стороны косичками и сереньким, бесстыже коротким платьем, которое совершенно не закрывает… кхм… почти ничего ниже пояса. В этом месте отравление желчью настигло бы всех любителей выискивать педофилию.

Девчонка шустрая, как капелька ртути, ни секунду не сидящая на месте, с обцарапанными ногам и сбитыми коленками, намазанными зеленкой.

Нет, я не рассматривал ее ноги. Просто эти самые ноги, вместе с этими же коленками пришли ко мне и стоят рядом.

– А вы куда едете?

– В Талган.

– А это правда, что там крокодилы ходят?

– А как же. Папиросы курят и по-турецки говорят.

Глазищи девчонки, и без того огромные, распахнулись чуть ли не шире отведенных природой границ:

– Правда?!

– Он шутит, – хмуро прокомментировал мальчишка.

Девчоночка явно расстроилась. Секунд на пять.

– А у Ёжика удостоверение шофера есть! – она ехидно стрельнула глаза в сторону брата, – Только оно детское.

Язык не показала, но ощущение высунутого языка в ее интонациях явственно присутствовало.

– Оно не детское, – все так же хмуро ответил рекомый Ёжик, не отрываясь от книги, – его можно потом обменят на насто… на обычное.

Мама с легкой улыбкой наблюдала за пикировкой детей.

– А можно посмотреть? – мне и вправду стало интересно, что это за детское удостоверение такое.

Мальчишка деланно вздохнул, поднялся и подошел ко мне, с явной затаенной гордостью показывая мне серую книжечку.

Картонная обложка с надписью «Удостоверение юного водителя машин». Хм. Внутри: фотография Ёжика – а, так у него фамилия Ёжиков, а я думал, от общей колючести – печати и подписи, «Выдано клубом юных автомобилистов…»… Аа, вот в чем подвох: «Имеет право вождения автомобилей только на детских автотрассах», «При совершеннолетии подлежит обмену на удостоверение шофера-любителя с проверкой знаний правил уличного движения и практической езды». То есть – проку от них никакого.

– Как ты их получил? – уважительно спросил я. Во-первых, его и так сестренка подкалывает, не надо лишний раз сыпать соль на рану самолюбия – а самолюбия тут, чувствуется, хоть мешкам выноси – и, во-вторых: навряд ли все же такие корочки выдают кому попало. Парнишка их явно заслужил.

– В нашей школе шефы – автобаза, мы там практику проходим. Я двадцать часов наездил. С ними даже по городу можно ездить… если на орудовцев[102] не нарываться.

– Если не нарываться – можно и без удостоверения ездить.

– Ну так-то – да, – хмыкнул мальчишка.

– А вы куда едете? – решила поучаствовать в разговоре мама с соседней лавки.

– В Талган.

– Там крокодилы ходят и папиросы курят, – тоном знатока добавила девчонка, уже успевшая достать скакалку и прыгавшая через нее почти у края бетонной платформы. Как бы на рельсы не упала, егоза…

– Крокодилы курят? – улыбнулась мама, – Как в стихотворении Лесаева?

– Ага, точно.

Не знаю, что за Лесаев, но, подозреваю, это местный аналог Чуковского. У которого Крокодил Крокодилович ходил по Невскому и курил папиросы[103].

– А зачем вам в Талган.

– Живу я, этта, там, – я поправил на голове свою тюбетейку.

– Поступать ездили.

– Ездил, – вздохнул я.

– Не поступили?

– Не доехал. Деньги украли на вокзале, вот, домой возвращаюсь.

– Так, может вам помочь? – тут же засуетилась мама, явно собираясь достать из ридикюля денежное вспомоществование для раззявы-талганца.

– Нет! – чуть не выкрикнул я.

Одно дело – под эту марку ездить зайцем и совсем другой – выманивать деньги. Это уже слишком близко к откровенному мошенничеству.

Так я не могу.

Глава 18

Аркатан, столица великого и славного Талгана. Чем конкретно велик и славен упомянутый Талган, кроме того, что здесь есть какие-то джунгли (которых я пока не видел, поезд шел вдоль довольно унылых степей), выращивают крокодилов на фермах (этих тоже пока не видел. Разве что на улице, пару-тройку, притворявшихся человеческими женщинами), да еще этот забытый богом регион имеет честь называться родиной такого великого человека, как я.

Шучу, конечно. Пока что всего величия во мне… да ничего и нет, пожалуй. Сижу, обросший, пыльный, грязный, как бомж. Да и почему как – самый натуральный бомж, сиречь человек «без определенного места жительства». У меня не только места жительства – даже документов нет. Вот именно по этой причине я и сижу на Аркатанском железнодорожном вокзале. Уже все, что можно отсидел.

Документы я здесь ищу.

* * *

Часть пути досюда я проделал в очень даже приятной компании. Я имею в виду маму Ласу, ее сына Ежика – настолько ёжика, что его настоящего имени так и не узнал – и маленькое шебутное создание по имени Ляся. То ли уменьшительно-ласкательный вариант маминого имени, тол и просто похожие имена, то ли вообще прозвище – я так и не узнал.

Семья Ёжиковых гостеприимно приютила меня в своем купе, проводница поначалу возбухнула по поводу безбилетника, но потом оттаяла. То ли мои котиковые глазки сработали, то ли мама Ласа потихоньку заплатила за меня – не знаю, но мы почти сутки ехали вместе. Нет, ничего такого, что могли бы представить посетители сайтов однозначной направленности, между мной и Ласой не было, подозреваю, ей ничего такого и в голову не приходило. Это в наше испорченное время обязательно всё сведут к сексу. Если не вслух, то хотят бы мысленно… в смысле – «хотя бы», дедушка Фрейд плакал бы от умиления при виде такой опечатки. Здесь люди как-то… раскрепощеннее, что ли. Если дело не подходит собственно к сексу, тогда они станут зажатыми и нерешительными. Наверное, честное слово не проверял. Да и не до того мне сейчас, вот честно, когда у вас денег на донышке и ты за прошедшую неделю питался нормально только один раз – о женщинах думать не станешь.

Нормальным питанием был обед в вокзальном буфете. Мама Ласа накормила меня, как я не отбивался, собрав остатки гордости. Нет, не в смысле – насильно с ложечки. Она оплатила обед. Борщ, в котором плавала разваренная фасоль (в меню назывался афосинским[104], может, потому, что товарищ Афосин любил именно такой борщ, хотя в нашей истории я не помню рецептов борща ленинского или там сталинского[105]), котлета, видимо, одна из тех, которыми так оглушительно пахло с кухни, горка отварной картошки, щедро политая маслом, кусочек соленого огурца, и компот из свежих яблок. Хотя яблокам, вроде бы и не сезон, но мы ведь перебрались южнее, поэтому яблоки в продаже уже были. Кстати, я выяснил, что я бестолковая бестолочь. В свое оправдание могу сказать, что такой обычай для меня был непривычен: я покупал хлеб для еды в магазинах, тратил свои не такие уж и большие финансы, а в общепите хлеб давали бесплатно! Не в том смысле, что можно было прийти и нагрести, сколько хочешь. Просто хлеб шел бесплатно к заказу. К любому. Например, к стакану компота. Я мысленно расстроился из-за зряшных трат, но недолго – навалился на обед.

Такой вкусной еды я не ел уже давно!

К счастью, семейство ёжиков… пардон, Ёжиковых, свернуло в другую сторону. На нашем пути пролегало огромное Тибульское море, которое в этом мире, похоже, исполняло обязанности Каспийского (хотя по форме и не было похоже). Так вот, мне надо было к востоку от этого моря, а маме Ласе – к западу. Где-то там их папа работал на стройке поселка нефтяников. На море. Причем, если вы подумали, что имеется в виду «на берегу моря» – черта с два вы угадали. Это был совсем другой поселок. Он строился именно НА море. Что-то вроде нефтяной платформы, километрах в сорока от берега, так, что добираться туда можно было только на корабле, после примерно так восьмичасовой болтанки по волнам. Вроде бы не так давно этот поселок посетил сам товарищ Кретов, и, видимо, морское путешествие ему не понравилось. Так что он стукнул кулаком по столу, рявкнул: «Что это за издевательство?!» и в скором времени доставлять людей и грузы в поселок будут вертолетом.

В поселке стоят вышки, соединенные эстакадами, вот на этих самых эстакадах и на сваях папа Ёжиков и строит дома для нефтяников. Раньше они жили в каютах затопленных на мели списанных кораблей, но год назад во время шторма погибло 20 человек, так что теперь строятся полноценные дома. Уже построено с десяток двухэтажных, а в планах – пятиэтажки и девятиэтажки, котельные, больница, баня, свой хлебозавод и даже парк с деревьями. На сваях, ага. Вот честное слово – не помню у нас в России такого интересного поселка, то ли в нашем мире его так и не построили, то ли, если прикинуть – во время распада СССР он, скорее всего, отошел Азербайджану[106].

Почему мы расстались «к счастью»? Уж больно меня эта компания расслабляла. Еще немного – и мне было бы тяжело вернуться в мой, уже привычный, режим бродячего перекати-поля. Глядя на таких хороших людей, я бы не смог победить позывы своей совести…

Так, хватит. Я сижу на лавочке на привокзальной площади, и хотя со стороны я выгляжу как обычный деревенский житель, который кого-то ждет, на самом деле я – волк в засаде. Или у волков нет обыкновения устраивать засады? А у кого есть? У котов? Кот в засаде? Или тигр? Да нет, какой из меня тигр… Но и кот из меня паршивый…

Тьфу ты. Хватит погружаться в бездну ассоциаций, вон, очередная вероятная жертва идет.

Я привстал… и плюхнулся обратно на лавку.

К озиравшемуся парнишке подбежали какие-то люди, может быть родственники, может – друзья. Короче говоря – не мой клиент.

Мне нужен одинокий человек… В последний раз пискнула задушенная совесть. Мне нужны документы.

Сижу здесь у же с самого утра и мои кудри могу скоро примелькаться[107] (даже несмотря на то, что у меня нет никаких кудрей). Мимо прошло уже несколько сотен человек – нет, я не считал, это так, примерные прикидки – и из них под мои цели подходили всего-то трое человек.

Кто мне нужен?

А) молодой парень

Б) одинокий

В) с чемоданом.

Например, вот такой, какой только что вышел из дверей железнодорожного вокзала…

Молодой, на вид лет восемнадцати, или даже чуть старше – то есть на вид почти мой ровесник – шатен, почти как я – редкая бородка, такая, какие отрастают у молодых мальчишек, непременно желающих казаться старше, клетчатая красно-черная рубашка, мятые черные штаны, накинутый на плечи распахнутый черный же пиджак – и это в такую жарищу – непременная талганская тюбетейка, из-под которой спадают на воротник длинные волосы, на ногах – начищенные до блеска сапоги.

Почти мой двойник.

Даже фанерный чемодан точь-в-точь как у меня. Правда, вот прямо сейчас чемодана со мной нет, он спрятан в надежном месте неподалеку от города. Зачем? Потому что человек с ДВУМЯ чемоданами как-то бросается в глаза. По крайней мере – здесь и сейчас. Нет у здешних людей столько вещей, чтобы прямо несколько чемоданищ таскать. Скорее, как в анекдоте про бедного актера: «А в чем же я тогда поеду?»[108].

Подходит к нему кто-то встречающий? Нет… Парнишка озирается, явно пытаясь сориентироваться, куда идти дальше. Неместный…

Есть соответствие.

Вперед.

* * *

Я поднялся с лавки и лениво зашагал… нет, не в сторону парня, наша встреча должна показаться случайной. Поэтому двинулся я по длинной дуге, заходя со спины. По которой его и хлопнул:

– Привет, Ершан!

Парень обернулся:

– Привет, этта… А откуда ты меня знаешь?

Ого. Еще и тезка. Если всё выгорит – не придется привыкать к новому имени.

– Да нет, братишка, извини, обознался я. Со спины на тебя посмотреть – вылитый Ершан Трынкин, еще бы усы тебе и вообще не отличишь…[109]

Угомонись. Болтаешь, частишь – нервничаешь… Запомнишься, а это лишнее.

Парень неожиданно смутился, неловко пригладил ногтем большого пальца свои чахлые перышки, которые гордого звания усов, честное слово, и вправду не заслуживали.

– Поступаешь? – небрежно бросил я, как бы желая поддержать случайно завязавшийся разговор.

– Да… – парень махнул рукой, – Отец сказал. А я, этта, не хочу, если честно.

– Документы хоть собрал?

Небрежный, ленивый, совершенно пустой вопрос… А внутри меня все сжалось: от ответа на него зависел успех всей операции.

– Да… – парень толкнул ногой чемодан, – И вещи собрал, чтобы, этта, сразу в общежитие поселиться.

Есть! Осталась последняя проверка.

– Деньги надежно держишь? А то был у одного моего знакомого случай: в автобусе, этта, из кармана вытащили.

Как легко у меня талганское «этта» слетело с языка: или вживаюсь в роль или тезка заразил меня.

Тезка невольно дернул рукой к сердцу, не в смысле, что его случайно схватил сердечный приступ, а явно для того, чтобы проверить, на месте ли деньги, лежащие во внутреннем кармане.

И снова – есть!

Этот разговор я повторял уже в четвертый раз и только сейчас сошлись все звезды в нужную конфигурацию. Первый выбранный мной в жертвы оказался местным, который ехал из гостей, никуда поступать не собирался и, естественно, никаких документов не имел. Второй держал документы в чемодане, но, раззява, и деньги положил туда же. Понятно, что после упоминания о карманниках он вцепится в свое имущество и не оторвется от него до самого общежития. Да и, честно говоря, не хотелось лишать его И документов И денег. По себе знаю – тоскливо, пусть хоть деньги на билет домой останутся… Третий, наоборот, деньги вместе с документами сложил в один карман, а я не настолько уверен в своих талантах к карманной тяге, чтобы попытаться достать их оттуда. Вернее, я в своих талантах был уверен твердо. Твердо уверен, что ничего у меня не выйдет.

А вот увести чемодан – дело гораздо более простое…

По крайней мере – мне так кажется. Другого выхода у меня все равно нет.

– Ладно, Ершан, бывай. Удачи! – я подмигнул и пошел в сторону вокзала. Отошел шагов на двадцать, бросил быстрый взгляд через спину.

Тезка все еще стоял столбом, растерянно щупая деньги в пиджаке. Наверное, я сильно впечатлил его историей про воров.

Настолько, что, когда он все же двинулся к автобусной остановке – чемодан остался сиротливо стоять посреди пыльной площади.

Глава 19

Я растерялся. Примерно так же растерялся бы человек, который взмолился богу о том, чтобы тот подарил ему сто рублей – и тут же нашедшей кошелек. В котором лежит ровно сто рублей.

Что делать? Бежать к чемодану, потом хватать и бежать уже с ним? Как назло, растяпистый тезка забыл свое имущество ровно посреди площади, хоть циркулем вымеряй, и, бегущий я с чемоданом буду бросаться в глаза, как таракан посреди кухни. Вспомни парнишка о чемодане, просто обернись – и мне хана. Тут же начнется веселая игра «Поймай вора».

Стоять, ждать, пока Ершан исчезнет за кустами и только потом броситься к трофею? А если его тем временем подрежет кто-нибудь другой, менее осторожный? Локти кусать?

Позвать владельца, мол, что же ты…

А, всё.

Мои сомнения завершились самым логичным способом: тезка таки вспомнил про чемодан и вернулся за ним. Оглянулся – у меня ёкнуло сердце, но на меня, застывшего одиноким тополем на Плющихе, он не заметил – потрогал карман с деньгами и, подхватив барахлишко, пошагал к автобусной остановке.

Я, выдохнув – все это время, оказывается, стоял, затаив дыхание – постарался успокоить бешено колотящееся сердце и двинулся следом, стараясь не потерять из виду темно-зеленую тюбетейку.

* * *

Тюбетейка, как выяснилось, в условиях Талгана – ненадежный ориентир. Здесь такие же, или похожие, носил каждый второй – потому что каждый другой второй был женщиной – так что мой порыв походил на попытку проследить солдата в пилотке посреди воинской части. К счастью, на зрение я не жаловался, так что, поначалу потеряв Ершана в толпе, быстро выцепил взглядом желтый чемоданчик и больше не отставал от него.

Словосочетание «желтый чемоданчик» навело меня на мысль о том, как здорово было бы, если бы я взял СВОЙ, очень похожий на ершановский, чемоданчик с собой[110]. Подошел поболтать, поставил рядом с его – свой, потом подхватил, якобы по ошибке – и ходу. К сожалению, свой чемодан я оставил на одном из полустанков, так что быстренько помечтав, я пришел к выводу, что идея не прокатит – если и не сам обокраденный шпак[111], так милиция, куда он обратится, быстро сообразят, что чемодан именно попятили, а не просто прихватили по ошибке, после чего у них окажется и мое описание и отпечатки пальцев, и паспорт будет в списке именно украденных, а не просто пропавших. Понятия не имею, есть ли разница, но попадать в ориентировки мне в любом случае не хочется. Так что – действует по плану «Б», «берем и сваливаем».

Пробежав быстрым шагом по аллее вдоль деревьев – Ершан уже успел перейти улицу – я остановился на краю тротуара, пропуская колонну мальчишек-велосипедистов в черных мундирах и фуражках с красными околышами… ёлки, да это же суворовцы[112]! Интересно, как они в этом мире называются…? Не отвлекаться!

Да уж, плохая из меня мышка-наружка…[113]

Меня чуть не хватил очередной сердечный приступ, когда я увидел, как к остановке подкатывал, звеня, красно-желтый угловатый трамвай, с тремя вагонами. Если Ершан сядет в трамвай – я его потеряю, подбежать к остановке я не успевал. Нет, обошлось: он тоже к остановке не успевал. Проводил взглядом хвост трамвайного поезда – сзади на торчащей трубе сцепки, знаменитой трамвайной «колбасе», стоял мальчишка-безбилетник – я двинулся по улице, обходя остановку по кругу, как волк, обкладывающий добычу.

Будущая жертва похитителя документов торчала в редкой толпе, ожидающих трамвая на остановке. Остановка своего гордого названия не заслуживала – ни павильона, ни будочки ни даже какого-никакого завалящегося навеса, просто бетонная площадка у рельсов. Или это я за время путешествия на поездах по просторам ОРС разбаловался?

Так, прикинем шансы… Результат – без шансов. Ершан, раззява, поставил чемоданчик у ног и о чем-то глубоко задумался. У такого можно не только чемодан унести – сапоги снять… А вот остальные ожидающие могут меня попалить, если я отправлюсь вдаль с чужим чемоданом. Значит, что? Значит, нужно ждать трамвая.

Ждать пришлось долго, видимо, расписание для здешних вагоновожатых не было строгими требованиями, а так – рекомендациями. Я подождал, пока Ершан со своим чемоданчиком протиснется внутрь вагона и подбежал следом, успев запрыгнуть в последний момент.

Нет, можно было бы, конечно, повиснуть на подножке, как и сделали двое вполне взрослых мужчин, или, по примеру давешнего парнишки, прицепиться к «колбасе», но мне ведь не ехать нужно, а чемодан увести. Что толку от того, что я еду на трамвае, если от цели меня отделяет стенка.

Вагон внутри был деревянный, как в бане: пол из узких реек, стены обиты дощечками, из реек же – сиденья вдоль стен. Жарко здесь было тоже как в бане, полностью раскрытые окна не спасали нисколько. Расставшись с тремя гривенниками, я получил взамен от симпатичной черноглазой девчонки-кондукторши маленький серый клочок бумажной ленты, с надписью «Билет для проезда по всему маршр. в одном напр. Цена билета 30 коп. Серия 413. Артрамвай». Читать билет пришлось потому, что кепки у меня не было. Не видите связи? А она есть: мне не нужно попадаться на глаза Ершану, для чего было бы неплохо натянуть на глаза козырек… который у тюбетейки отсутствует. Вот и пришлось низко наклонить голову, делая вид, что на билете написана «Война и мир» в трех томах.

Народу в вагон набилось не много и не мало, в самый раз, так что сесть будущая жертва не смога и стояла, вцепившись в петлю, свисавшую с потолка на ремне – поручней тут не было. Чемодан он поставил у ног, потому что… трамвай тронулся, я чуть не загремел вдоль салона… потому что для того, чтобы удержаться на ногах, нужно было держаться всем, чем только можно. Я деликатно раздвигая толпу, подкрался чуть ближе, встал совсем рядом, почти касаясь вожделенной цели голенищем сапога, повернулся спиной…

Трамвай начал замедлять ход, приближаясь к очередной остановке. Вот он, момент истины…

Я нагнулся, подхватил чемоданчик за ременную ручку и зашагал к выходу. Проскочил в раздвижную деревянную дверь с пыльными стеклами – взгляд зацепился за табличку «Воспрещается курить и плевать» – и выпрыгнул на бетон остановки.

Сейчас бы остановиться, выдохнуть, вытереть пот со лба – на улице жарища, а пот холодный – закурить… Но нельзя, нельзя. И даже не потому, что папиросы я забыл в своем чемоданчике – отчего курить хотелось так, что уши опухали – а потому, что Ершан сейчас может рассмотреть в окошко знакомую вещь и поднять крик. Или просто обнаружить наличие отсутствия. Поэтому – часть вторая плана «Б».

Увернувшись от грохочущего грузовика – мелькнул зеленый задний орт с огромными белыми цифрами – я перебежал улицу и свернул в ближайшие дворы. Попетляв немного, как заяц – и стараясь не думать о том, что я сейчас заблужусь к чертовой бабушке – вышел на небольшую улочку, где и присел в сквере на лавку у небольшого фонтана.

Положил чемодан на колени, погладил, не удержавшись крышку – моя прелесть… мои документики… – и чуть не получил очередной сердечный приступ. Видимо, именно этим объяснялась беспечность Ершана в отношении чемоданчика.

На крышке красовались солидные, надежно прикрученная петля, в которую был вдет тяжелый навесной замок. Как я его сразу не заметил?! Петля была присобачена со знанием дела, а не так, как я видел один раз на калитке: огромный замок, толстые петли, которые даже болгаркой не сразу возьмешь… привинченные саморезами. Так, что вору не понадобилась бы ни болгарка, ни отмычки, достаточно одной отвертки. Здесь такое не прокатит…

С другой стороны, подумал я, чего я вообще расстраиваюсь? «Угол»[114] у меня, как его вскрыть – дело десятое. Это только в американских фантастических рассказах человек может умереть от голода на складе с консервами, потому что у него нет открывашки. На деле же вскрыть банку, как и снять шкуру с кошки, можно разными способами. Придумаем. Сейчас – уходим из города.

* * *

«Стою на полустаночке…», да тьфу ты! Вот же привязалась! И не стою я вовсе! И даже не сижу, а очень быстро двигаюсь по шпалам от того самого полустаночка. «И я о шпалам, опять по шпалам…» Да что ж ты будешь делать!

Хотя эта песенка более точная: во-первых – по шпалам, а во-вторых – да, опять. Я уже по этим шпалам ходил, когда вчера прятал свой чемодан перед прибытием в столицу Талгана. Увидел удачное место из окна вагона – и, выйдя из поезда, добрался сюда пешком, тут идти-то километр, ну или два.

Где можно спрятать вещь в незнакомом месте? В городе – положить в камеру хранения или в ячейку в супермаркете, но это не мой случай – в камере хранения принимает вещи человек, который может и заподозрить неладное, если приду с чемоданом получать чемодан. А автоматических камер я здесь не видел[115]. Не говоря уж о супермаркетах[116].

Если рядом лес – добраться до него, выбрать место, которое не зальет дождем и прикопать вещи там. Еще и ветками завалить. Я посмотрел на юг, где на горизонте, в том самом месте, где почти заканчивалась ровная, как стол, степь, зеленела тонкая, почти невидимая каемка. Это те самые талганские джунгли, с крокодилами и прочими прелестями. До которых еще ехать и ехать ПОСЛЕ столицы Талгана.

Итак, я посреди плоской степи. Где мне спрятать чемоданчик? Сначала я подумывал забраться под один из железнодорожных мостов и запихнуть его туда. Но потом понял, что человек, прячущий что-то под железнодорожным постом, и в более спокойные времена вызовет подозрения в теракте. Тогда я решил оставить его на хранение на ближайшем полустанке. Но, как уже сказал, вид из окна вагона навел меня на другую мысль.

Деревянный мост через реку.

Обычный автомобильный мост, очень похожий на тот, из-за которого ссорились товарищи Борщ и Лопата[117], разве что более надежный. Я прогулялся до него по дороге от полустанка и теперь под деревянным настилом, по которому грохочут колеса колхозных грузовиков и конных телег, меня ждет мое имущество.

Глава 20

Вжиик… Вжииик… Вжииик… Вжиик…

Вжиик… Вжииик… Вжииик… Вжиик…

Знаете, какие звуки раздаются во время взлома чемодана? Теперь знаете. Монотонное «Вжииик», которое меня уже начинает выбешивать – я особым терпением никогда не отличался. Есть мнение, что хакер – это круто и даже романтично. А есть и другое мнение, что ничего ВНЕШНЕ крутого в этом нет: сидит чувак, втыкает в монитор… и всё[118]. Вот точно так же ничего романтического в вынужденно избранной мною профессии «вертильщика»… или как там у зэков называются те, кто ворует чемоданы[119]? Я, в конце концов, не специалист в блатной музыке.

И вообще – не специалист в воровских приемах. Так, где-то что-то краем уха услышал, краем мозга понял… Вот, например, слышал я, что если запертый чемодан особым образом ударить о землю углом – то он раскрывается. Вот, теперь и вы это знаете – а толку? Мне этот «особый образ» все равно незнаком, несмотря на то, что я знаю о его существовании. Еще можно замок камнем сбить. Как-то. Наверное. Опять-таки – как? Я не знаю. А без сноровки, как говорится, и блоху не убьешь. Вы, может, и знаете, да не подскажете, вы там, у компьютеров, а я тут, в другом мире, под мостом, пытаюсь открыть фанерный чемодан.

Вжиик… Вжииик… Вжииик… Вжиик…

Был бы у меня топор… Или ножовка… Или пилка по металлу… Да что там, мечтать так мечтать – сразу чемодан с деньгами и чистыми документами. Причем уже открытый. Мечты, мечты… Из всех инструментов у меня только вот – старый перочинный нож, подарок от раниманского Жанар, чтоб жена на него не слишком ругалась… Вот им и приходится… нет, не замок ковырять – сломаю нож, только и всего. Просто мне – не сразу, но все же – пришла в голову мысль о том, что чемодан мне не нужен, он у меня есть. Мне нужно его содержимое. А это означает, что самим чемоданом можно пожертвовать. Сломать его я не могу, зато могу вырезать в фанерном боку перочинным ножом квадратное отверстие. Чем и занимаюсь, монотонно проводя ножом, прорезая все более и более глубокие линии.

Вжиик… Вжииик… Вжииик… Тресь.

Алилуйя. Наконец-то прорезал насквозь. Я с усилием смог распороть ножом две стороны прорезанного четырехугольника – нож затупился и уже не столько резал, сколько мял шпон – поддел угол клинком, поднажал…

И нож, печально звякнув, отправился в ножевую Валгаллу, сломавшись пополам.

Грусть-тоска.

Я, шипя и ругаясь, все-таки поддел обломком вырезанную часть, подцепил ее пальцами, поднатужился – и фанерка, затрещав и оставив торчащие щепки по краю, лопнула и отлетела в сторону.

Момент истины. Найду ли я документы или же тезка пострадал зазря?

Первыми я извлек из чемодана черные мятые штаны. С карманами и широкими шлевками для ремня. А вот и сам ремень, скрученный рулеткой, узкий, коричневой кожи, с какой-то хитрой пряжкой: вроде простенькая, прямоугольная, с рифлением, но я сроду не носил ремни с пряжками и не сразу сообразил, как эти две части должны соединяться друг с другом… Кажется, вот та…

Отложи ремень! Не время сейчас. Ищи документы.

Но интересно же…

Документы!

Ладно, ищем дальше. Две рубашки, из плотной ткани, клетчатые, сине-голубые. Одна – с короткими рукавами, в простую клетку из голубых перекрещивающихся полос. Вторая – с длинным рукавом, тоже в клетку, но посложнее, такую, «ковбойскую», хотя сама рубашка и не ковбойка[120]. Непривычные такие рубашки – пуговицы на них не сверху донизу, а от горла до середины. Похоже, надевают их через голову… Пуговицы тоже непривычно крупные, на короткорукавной – темно-синие, на длиннорукавной – неожиданно белые, и на обеих – две пуговицы под углами воротника. Пристегивать их, что ли? Помню, как-то слышал, что в пятидесятые в СССР были модны рубашки с огромными воротниками, но у моих воротники были обычных размеров. То ли в этом мире мода пошла чуть другим путем, то ли, что вероятнее, тезка просто за ней не гнался. Ну еще на рубашках были карманы: на короткорукавной – один и без пуговиц, а на длиннорукавной – два, непривычно, опять непривычно, большие, застегивающиеся на две белые пуговицы каждый.

Так вот – в одно из этих карманов я и нащупал прямоугольный сверток.

Почтовый конверт, из плотной бумаги, слева вверху – Дед Мороз на санях и с ёлочкой, справа – поля «Куда», «Кому» и «Адрес отправителя». А в конверте…

Хвала Автолику Гермесовичу[121]!

Паспорт!

Серо-зеленая обложка, с крупным рифленым узором и чуть закругленными углами, черная надпись «Паспорт» и черный же герб ОРС.

Внутри… На первой страничке – тот же герб, надпись «Паспорт», заполненные черными чернилами не особо-то аккуратным почерком графы: «1. Фамилия, имя, отчество», «2. Время и место рождения», «3. Национальность» – я теперь талганец, ага… – серия, номер, «4. Подпись владельца паспорта». На второй страничке – «5. Социальное положение» – …и крестьянин, угу – «6. Отношение к военной службе» – военнообязанный… – «7. Кем выдан паспорт», «8. На основании каких документов выдан паспорт», «Начальник милиции», «Нач. паспортного стола», серия, номер.

Еще на паспорте были две синие круглые печати и фотография Ершана Ершанова – дал же гражданин Автолик мне фамилию… – по углам которой красовались два круглых тиснения.

Так. Есть одна небольшая проблемка, но о ней подумаю попозже. Сейчас – остальные документы.

Зеленоватая бумажка свидетельства о рождении. «Народный комиссариат внутренних дел ОРС», «Отдел актов гражданского состояния», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – неожиданно – и фиолетовые чернила, гласящие, что я «родился» неделю назад. В смысле – неделю назад мне стукнуло 18 лет. Ну, относительно небольшая разница, всего в два года.

Голубоватая бумажка аттестата зрелости, то есть, нынешнего аналога аттестата среднем образовании. «Талганская СР», «Министерство просвещения» – и перечень оценок, который говорил о том, что Ершан не очень-то дозрел – одни четверки, пятерка только по географии, по истории ОРС и астрономии – позорные тройки, а в полях «Логика» и «Психология» – пометки «нет». Надеюсь, это означает только то, что он эти предметы не проходил, а не вообще отсутствие их в голове бывшего владельца документов. Хотя…

Так, дальше.

Сероватый учебник органической химии для средней школы, изданный Учпедгизом двенадцать лет назад, отчего изрядно потертый.

Зеленоватая тетрадка в клетку, в которой написана «Автобиография» и вложена медицинская справка, заполненная классическим врачебным почерком.

Две белые майки-алкоголички, пара черных трусов-парашютов, носки, длинные, почти до колена, плоский сверток из белой тряпицы, от которого вкусно пахло копченым мясом, еще один длинный тяжеленький сверток…

Я развернул ткань и присвистнул.

Нож.

С бело-сине-красной рукоятью, набранной из цветного плексигласа. И длинным узким клинком, пальца в два шириной и сантиметров так двадцать пять длиной. В самодельных кожаных ножнах.

Солидная штука.

Был у меня сосед по комнате, бурят, так у него был похожий ножичек. Я хмыкнул, вспомнив, как один раз увидел соседа, спокойно режущего этим своим ножом сало. Ну и поедающего его, естественно. Я удивился, но мой сосед, которого я спросил «А вам разве можн?», удивился еще больше. Оказывается, прожив с человеком в одной комнате почти полгода, я не удосужился выяснить, какой он, собственно, веры, и, почему-то полагал его мусульманином, «как все буряты». А сосед оказался буддистом. По его словам, лично ему Будда никакого мяса не запрещал.

Я переложил вещи невезучего Ершана в свой чемодан, за исключением оранжевой зубной щетки с плоской прозрачной рукояткой и натуральной свиной щетиной. Щетку я выкинул в речку – если чужие трусы я еще готов надеть, то пользоваться чужой зубной щеткой – увольте.

Нож я положил во внутренний карман куртки, туда же положив вырванную из тетрадки страничку, на которой химическим карандашом, по примеру бандитов девяностых, набросал заявление «начальнику милиции» о том, что нашел вот эту страшную острую железку и несу ее, как честный гражданин, предать в руки родной милиции.

Потом я набил вскрытый чемодан камнями и, размахнувшись, кинул его в реку. Потому что если кто-то обнаружит взломанный чемодан под мостом – ну если предположить, что этому кому-то понадобится лезть под мост посреди проселочной дороги среди треклятого ничего – то это вызовет подозрение.

Чемодан плюхнулся в воду… и поплыл, как баржа по течению.

Твою ж мать…

Я покидал в проклятую посудину камнями, догоняя чемодан по берегу, но безрезультатно. Потом плюнул и забрался обратно под мост, развернуть последний оставшийся сверток.

Мяяясо! Толстый пласт умопомрачительно пахнущего копченого мяса!

Я отпластал кусочек, забросил в рот – мягкое, упругое, похоже на курицу – жадно прожевал… потом замер. Жевнул еще пару раз, неожиданно задумавшись – а чье это мясо я ем? Если вспомнить, чем славен Талган…

Похоже – да. Она.

Я сидел под мостом, жевал копченую крокодилятину, держал на коленях развернутый паспорт и думал над одним вопросом.

Я был несколько похож на фотографию в паспорте Ершана, но именно что – несколько. У обоих два глаза, нос посередине, рот снизу и редкая бородка. А так – сразу видно, что два разных человека.

Что делать?

Глава 21

Нет, я, конечно, не рассчитывал, увидеть в фотоателье цифровую фотокамеру, но и деревянный ящик на штативе с объективом-гармошкой – как-то тоже… А с другой стороны – почему нет? Зачем менять то, что работает, если качество от этого не улучшится?

– Подбородочек приподнимите, – выскочил из-под черной накидки фотоаппарата фотограф, развеселый низенький человечек, энергичный, как волнистый попугайчик, – Хорошо-о…

Он вынырнул снова, поднял вверх какой-то жезл, снял здоровенную черную крышку объектива…

Фигакс!

Едрит твою через коромысло. Я ждал вспышки, но, мать его, никак не магниевой! Перед глазами поплыли зайчики, в носу защекотало. Теперь понятно, почему на старых фото у всех людей такие ошеломленные лица – такого бабаха никто явно не ожидает. Интересно, электрические вспышки здесь что, еще не изобрели? Или, как я где-то, кажется, читал – магниевая вспышка давала более качественный свет[122]?

– С вас девять рублей. Через часик приходите.

Доплата за срочность. Так – три рубля шестьдесят копеек, но фото будет готово через три дня. А мне некогда ждать, меня время поджимает.

«Часик» я погулял по городу. Не просто время убивая и уж тем более не рассматривая достопримечательности – возможно, они здесь и были, но без экскурсовода фиг найдешь, да и зачем? – я прошелся по магазинам, с болью в сердце отстегивая очередные рублики.

Два лезвия для безопасных бритв – 4 рубля. В зеленых конвертиках, из плотной шершавой бумаги, с надписью «Луч». Внутри – собственно лезвие, светлое, с надписями «Луч» и «Крома», привычной формы, но с каким-то непривычным фигурным вырезом, не такой формы.

Два ластика – 4 рубля. Серо-белые, чуть меньше спичечного коробка, похожие по виду на распространенные в наше время ластики «со слоном». Только на этих слона не было, а были надписи «карандашная», «Крома» и загадочные иероглифы, которые почему-то напомнили мне тайский. Хотя, как оказалось, это надпись «Сангигиена». Какое отношение гигиена имеет к стирательным резинкам – понятия не имею[123].

Стеклянный пузырек конторского клея – 2 рубля сорок копеек. Производства министерства, ни за что не угадаете, мясной и молочной промышленности[124]. Главклейжелпром, завод «Клейтук». Что-то сразу вспомнилась шутка про фамилию изобретателя микроволновок…[125]

Чернила фиолетовые в стеклянном же флакончике с зелено-фиолетовой этикеткой и плотной резиновой пробкой – 3 рубля 40 копеек.

Как говорил домовёнок Кузька: «Ой, беда, беда, разорение»…

Для чего мне понадобилась вся эта канцелярщина? Неужели я вдруг решил заделаться студентом?

Ну, во-первых, да – решил.

* * *

Чучухая в пустом вагоне я, от нечего делать, взялся листать бумаги, которые вез Ершан для поступления… И внезапно обнаружил «зябрик».

В нашем СССР каждый достигший 16 лет – каждый мужчина, в смысле – должен был явиться в военкомат, пройти медкомиссию и получить приписное свидетельство. А в мире ОРС – после 17-и. Какой отсюда следует вывод? Что кто-то – не будем говорить кто, хотя это и так понятно – явно на почве недосыпа потерял способности к арифметике. Если некий Ершан Ершанов родился 17 июля 1080 года, а сейчас у нас – 25 июля 1097 года, то как, я вас спрашиваю, мне могло исполниться 18 лет. Мне семнадцать! Ну, в смысле – моей новой личине, конечно, вы же поняли, надеюсь? Причем 17 мне исполнилось неделю назад и встать на учет я не успел (судя по всему, Ершан почти сразу после дня рождения рванул из своего трижды любимого села и четырежды любимой крокодиловой фермы в большой город поступать). Отчего вместо приписного свидетельства у меня в бумагах – справка из военно-учетного стола поселкового совета о том, что, в силу недостижения необходимого возраста Е.Ершанов не получил приписного свидетельства, но обязан встать на учет в военкомате того города где будет учиться (справка дана для предъявления по требованию). Подписана справка «нач. ВУС» некоей А.Я. Ершановой, каковая, наверняка, если и не мама Ершана, то его родственница. Надеюсь, что справку действительна для подачи документов в вуз, а не является следствием суровости здешних законов…[126]

Вы же помните, я уже думал о том, чтобы поступить в вуз – пять лет не надо думать о жилье, о деньгах (ну, не больше обычного студента), о еде (не больше того же самого студента), а потом – распределение и опять можно не думать о жилье, работе, деньгах… Идеальная, в моем случае, легализация.

Итак, пропало последнее препятствие на моем пути к идеальной легализации. И тут же воздвиглось новое: мне уперлось поступать именно в вуз Афосина, а до него – как бы не 4 тысячи километров. Документы принимают до 31 июля. Сегодня – 25-е. Думаете, не успею? Ха! Я уже был на вокзале и полистал толстую книжку с заголовком «Официальный указатель пассажирских сообщений на лето 1097 года». Мимо городка, в котором я обретаюсь, проходит поезд до столицы, чуть больше двух суток – и я на месте. А из столицы – поезд «можно ночь поспать»[127] до Афосина. И если я рвану прямо сегодня – то буду в Афосине 29-го. Но я должен застрять здесь еще на сутки, потому что…

И тут мы возвращаемся к «во-вторых» относительно причин моей закупки канцелярии.

Мне нужно превратить краденый паспорт в свой.

* * *

– Тетенька, побойтесь бога!

– Бога нет, – перекрестилась «тетенька».

– Да нет таких цен на квартиры!

– Таких и квартир нету.

Тьфу ты. Нет, с одной стороны хозяйка квартиры, которую я хочу снять, права – паспорт я не показываю, типа забыл дома, выгляжу непрезентабельно, пустишь меня в квартиру, а я даже обои отклею… не, но десять рублей за одни сутки!

– Я могу и поискать.

Наводку на тетку, сдающую комнату, мне дали на вокзале самые знающие люди – носильщики. И, хотя я подозреваю, что они с ней в доле, но не может же гражданка Аглата быть монополистом в плане сдачи квартир.

– Ладно, сколько ты хочешь заплатить?

– Шесть.

– Иди ищи. Шесть! Да за шесть ты и курятник не снимешь!

– На одну ночь – сниму.

– Восемь.

– Семь.

– По рукам!

Вот так я стал еще беднее. Кроме неприкосновенной сотни, заначенной в учебнике химии, лежащем в чемодане, у меня осталось только синяя пятерка вертикального формата и 20 копеек мелочью. Придется опять зайцем скакать, потому что билет до столицы стоит 202 рубля 80 копеек. В плацкарте. Я до сего дня был уверен, что «плацкарт» это название вагона и слово это мужского рода. Оказывается – «плацкарта», квитанция на нумерованное место в вагоне. Типа, ты точно знаешь, где сидишь и не нужно бродить по вагону в поисках свободного места.

Ах да, я же забыл рассказать, зачем мне съемная квартира.

Мне нужно снять фотографию с паспорта и вклеить свою. Вот, уже нашли объяснение бритвы и клей. Но просто вклеить фото – недостаточно. На нем должна быть печать и оттиск штампа, которые, к тому же, должны совпадать с теми, что находятся на страничке паспорта. Значит, что? Нужно вырезать из ластика печать – к счастью, не всю, а только небольшой сегмент – намазать ее чернилами и приложить к фото. Потом выдавить на фото необходимые оттиски, вырезав той же бритвой из найденного в чемодане неудачливого Ершана простого карандаша штампики. И только потом вклеить это самое фото. При этом следует учесть, что документы я подделываю первый раз в жизни и опыта у меня ни малейшего – я и о только что описанной технологии имею представление в рамках прочитанного романа «Обет молчания»[128] – поэтому наверняка будет несколько неудачных попыток. Сами понимаете, дело это такое, кропотливое, так что заниматься им на вокзале, в буквальном смысле слова, на коленке – не получится. И даже не потому, что замучают советами. Вот и пришлось разориться еще на семь рублей, но получить в свое распоряжение на ночь комнату со столом, стулом и замком в двери, чтобы любопытные не заглядывали через плечо.

Зайдя в комнату и закрыв дверь, я просунул в дверную ручку ножку стула, завесил вафельным полотенцем замочную скважину и, разложив на столе, под светом лампы с зеленым абажуром, все принесенное с собой, приступил к действу, которое в России 21 века карается по статье 327 УК РФ.

Подделка документов.

Глава 22

Последнее, а потому – самое аккуратное – движение лезвия, и вот отделенная от паспорта фотография ложится на стол. Двадцать минут кропотливой работы бритвочкой – и вуаля. Почему так долго? Потому что у меня только один паспорт. И не получится, если я потороплюсь, сказать, «Давай по новой, все фигня» Вот и приходилось тщательно, буквально по миллиметру срезать фото с документа, чтобы ни на волосок ни вверх ни вниз. Особенно вниз – запоротое фото не так страшно, как прорезанная насквозь страница паспорта.

Знаете, как разложить тысячу спичек по двадцати коробкам так, чтобы в каждом было ровно 50 спичек и все смотрели головками в одну сторону? Брать по одной спичке и укладывать. Да, это долго, монотонно и чертовски утомительно, но это единственный способ. Стоит чуть-чуть заторопиться – и обязательно хоть в одной спичке, да ошибешься. Вроде бы просто, но не каждый сообразит. Все мы торопыги, всем нам хочется побыстрее, да к тому же многим кажется, что их постоянно хотят обмануть, провести, обдурить. Такие непременно постараются найти подвох в условиях задачи или же попытаются вывернуть условия так, что формально – формально! – решение будет подходить, но фактически – задача будет решена неправильно.

Жизнь не подчиняется законам демагогии.

Вот так и я: снял фото с паспорта так, что не затронул ни одного бумажного волокна ни на паспорте, ни на фото, прошел исключительно по клеевому слою. И мне не надо никому доказывать, что я не ошибся. Потому что я не ошибся. Как говорил один книжный герой: «Жить нужно так, чтобы тебе доказывали».

Так, а теперь переходим к более сложной задаче…

У меня есть шесть фото, на которых красуюсь я, в одной из своих рубашек. Причем не в той, что я ношу сейчас. Чтобы у возможного милиционера, который проверит мой паспорт, не возникло вопросов: «А чего это ты на фото в паспорте, полученном год назад, в той же рубашке, что сейчас стоишь передо мной?». Нет, конечно, этому можно придумать несколько простых и правдоподобных объяснений, но лучше, если лишних вопросов просто не возникнет, верно? Смотри выше пассаж про то, как нужно жить. Еще я на фото с легкой полуулыбкой, слегка расширенными глазами – так и было задумано, но вообще-то эта расширенность вызвана адским хлопком вспышки – и чуть надутыми щеками. Прием нагло украден из книги про агентов Внутренней разведки: якобы так выглядишь моложе. По-моему, я так, скорее, выгляжу чуть-чуть придурковато… то есть, да – моложе.

Я положил срезанное фото и тщательно обрезал бритвой по контуру одну из шести фотографий. Если что – у меня есть еще две попытки… Почему не пять? Потому что три фотографии нужно отдать при поступлении. А лишних денег у меня, как я уже говорил – нет.

Так… Есть фото. Я приложил его к паспорту. Как тут и было… сказал бы я, если бы не одно «но». Вернее – два «но». Во-первых, на старом фото была пришлепнута фиолетовая печать, которая полукругом легла на белый уголок, специально оставленный справа для того, чтобы буквы печати были разборчивее и не сливались с каким-нибудь темным пиджаком. Во-вторых – на верхнем левом и нижнем левом углах фотографии выдавлены круглые оттиски штампов. С пентаграммой в центре[129] и буквами «МВД ТРС».

А на моем фото этих украшений, естественно, нет. Значит, что? Нет «Тогда тебя первый же мент спалит» – неправильный ответ. Меня палить не должны. Я не хочу ни в тюрьму, ни в психушку. Значит, надо эти оттиски и печати на мое фото добавить.

Как? Как говорил Кар Карыч «Не торопясь»[130].

Берем один их ластиков и той же самой бритвой, аккуратно, по крошке, срезаем край полукругом. Так, чтобы он в точности повторял край оттиска печати. Сверим – идеальное соответствие. Потом… Потом переворачиваем ластик и вырезаем все лишнее так, чтобы полукруг превратился в двойную дугу. Капаем чернила на извлеченную из тетради промокашку, смазываем нашу эрзац-печать, шлепаем… нет, не на фото, а сначала на тетрадный же лист, для проверки. Сверяем – подходит. Подходит не в смысле «И так сойдет!», а в смысле – в точности подходит. Мне халтурить нельзя…

Теперь делаем лезвием крохотные засечки на моем фото, чтобы точно знать, где должны пройти контуры печати, опять промокаем ластик, не дыша, подносим к фото…

Есть!

Я приложил фото к паспорту – есть! Есть точное совпадение!

Правда, придирчивый зритель может спросить: «А где же буквы? Вон, на том фото еще и буквы «илиции Испол» и «совета депу» видны. А у тебя только край печати… Не будет ли это выглядеть подозрительно?». Конечно, будет, подозрительно, как маленькая девочка в белом платьице на ночном кладбище. Поэтому мне эти двадцать букв – двадцать одну, конечно – нужно добавить каждую в отдельности. Почему я не вырезал их сразу? Во-первых, я ненастоящий сварщ… в смысле, изготовитель печатей – или как их называют, резчик? Гравер? – и вырезать бритвой готовую печать просто не смогу. Поэтому буду вырезать каждую буковку в отдельности, так проще, можно сверять контуры. А во-вторых – сколько мне нужно вырезать штампиков, чтобы отпечатать 21 буквы? Двадцать один? А вот и нет – пятнадцать. Они же повторяются!

Я тяжело вздохнул и склонился над столом…

* * *

Не прошло и часа – я выпрямился, размял затекшие пальцы и покрутил хрустнувшей шеей – как на моем фото разместились все необходимые буковки. Теперь переходим к оттискам штампа…

Но сначала – перерыв. И так руки дрожат…

Я разворошил кровать – а то хозяйке покажется подозрительным, что и без того странный квартиросъемщик не прилег на кровать, хотя снимал комнату для ночлега – лег, покрутился, сминая простыни… и встал. Нет, никакого отдыха. Я лечь не успел, как глаза начали слипаться.

Сел на кровати, постучал пальцами босых ног по полу – с разрешения хозяйки я постирал портянки и развесил во дворе для просушки, а то после недельной носки воздух они отнюдь не озонировали – подумал… Нет уж, лучше все сделать сразу, а потом ложиться…

Схема работы со штампами та же – вырезаем из карандаша штампик, кладем фото и… Хм. Не подумал. Чтобы сделать выдавленный оттиск нужно три вещи: собственно, штамп, то есть пуансон – та часть, которая непосредственно давит на объект воздействия, матрица – углубления, в которые пуансон вбивает материал, чтобы на нем остался оттиск, и молоток, которым нужно будет тюкать по штампику-пуансону. А у меня ничего этого нет…

Может, зря я ввязался в эту историю с паспортом? Ничего у меня не выйдет…

Отставить панические настроения! За работу! Как говорил мой командир: «Солдат должен всегда быть занят делом, а то у него в голове мысли заведутся. А это ни армии, ни мне, ни ему самому – не нужно!». Как же ты был прав, товарищ прапорщик. Рефлексия – зло.

В качестве ударной части я взял единственный имеющийся у меня инструмент, нож, рукоятка которого вполне сойдет за молоток – мне же не медный лист чеканить, а тонкую картонку – вырезал из безжалостно уничтоженного карандаша несколько отличных твердых штампиков – как хорошо, что карандаши в эти годы делают из кедра – а вот матрица… На чем бы вырезать углубления?

Я задумчиво посмотрел на стол, но потом подумал, что хозяйка не обрадуется вырезанным на нем непонятным узорам. О, трехногий табурет в углу! Если я испорчу сиденье – она, конечно снова заметит, но я же хитрый. Я перевернул табурет кверху ножками, срезал ножом подощву одной из ножек до чистой древесины. Отлично. Вырезай, не хочу.

Через некоторое время, когда все было готово, я положил на вырезанные в ножке табурета углубления отрезанный от края кусок фотобумаги – не на готовом же фото пробовать, верно? – приставил штампик, занес, держа за лезвие, нож…

Бух!

За дверью что-то грохнуло, сонный голос хозяйки произнес:

– Ершан, ты там что творишь?

– Чемодан рассохся, гвоздики забиваю.

– Потише, ночь на дворе…

Он зашаркала куда-то по коридору. Не спится ей среди ночи… А с другой стороны – мог бы и сам потише быть. Я положил под стоящий на полу перевернутый табурет сброшенное с кровати одеяло, подвинул лампу к краю стола, взял штампик и нож…

Попытка номер два…

* * *

Честно говоря, первое фото я запорол. Нет, аккуратно тюкая, я смог выдавить нужные буквы на фото. Правда, они выглядели чуть более потертыми, чем должны были быть, но я не собираюсь никому показывать старое фото для сравнения. А вот то, что я закривил и край нижнего оттиска не сходился с тем, что был на паспорте, на два миллиметра – это косяк. Который при быстром просмотре паспорта в глаза не бросится, но я не могу рассчитывать на поголовную невнимательность здешней милиции. Или приемной комиссии, которая тоже будет смотреть документы.

Пришлось делать второе фото.

Вот оно уже вышло на загляденье. Намазав фото клеем, я приложил его к паспорту… легло как родное! Теперь у меня есть документы! Я теперь не букашка без бумажки, я – человек! Ершан Ершанов, уроженец, этта, Талгана. Из которого надо валить подальше, чтобы не наткнуться на «односельчанина». Земля, в некоторых случаях – чертовски маленькое и тесное место.

Все обрывки промокашки и бумажек с пробами, кусочки ластика, в которых никто уже не опознает никакие буквы, щепки карандаша, щепки от обструганного табурета, разрезанные на мелкие кусочки две фотографии, старая и неполучившаяся – все это тщательно перемешано, завернуто в три бумажных кулечка и будет выкинуто по дороге на вокзал в три разные урны. Не то, чтобы я боялся того, что кто-то достанет обрывки и сложит из них цельную картину, после чего все поймет и объявит меня в розыск, но… Макс Шрек тоже не боялся[131]. И американцы в Иране не боялись[132]. И что получилось? Не-ет, береженого Бог бережет.

Хорошо хоть, табурет не качается, я же срезал, наверное, почти сантиметр длины ножки… погодите-ка. Мда. Ложись спать, Ершан, твой мозг уже не варит. Табурет – трехногий, а трехногие табуреты не качаются никогда[133].

* * *

– Извините, не последите за вещами, я в туалет схожу?

– Конечно, давайте.

Молодой парнишка деревенского вида сбросил свой мягко шлепнувшийся заплечный мешок – тряпки он в нем таскает, что ли? – и убрел в дальнюю дверь зала ожидания. Меня продолжала грызть выспавшаяся вместе со мной совесть, которая упорно доказывала, что красть документы у несчастного парнишки – плохой поступок.

Хоть ты в церковь иди, исповедуйся… К сожалению, я, хотя и не воцерковленный[134], но знаю, что обращение к Богу в моем случае не поможет. Хоть и говорят «Бог всех простит, у него работа такая», но, для того, чтобы Бог тебя действительно простил – нужно, как минимум, раскаяться в своих поступках. И, хотя я, как бы, раскаиваюсь, но для прощения нужно деятельное раскаяние, то есть я, как минимум, должен загладить свой проступок, то есть – вернуть паспорт[135]. А это не получится, иначе – зачем я все это затеял?

– Спасибо, – вернулся хозяин мешка, о котором я, надо признаться, забыл. Самому, что ли, сходить, облегчить тело, раз уж душу не получается…

– За чемоданом не посмотрите?

– Конечно-конечно, идите, постерегу, – заверил меня паренек.

Поход до туалета и назад времени много не занял, но за эти несколько минут кое-что изменилось.

Парень с мешком исчез.

И мой чемодан вместе с ним.

Меня обокрали.

Глава 23

Первое чувство, которое я испытал – совершенно детскую обиду. Меня! Обокрали! Меня! Это же я тут могу тырить чемоданы у невнимательных граждан, а у меня – низзя! Как же так?!

Вторым накатило неожиданное облегчение, невыразимое чувство легкости после упавшего с души камня. Евреи, в случае потери кошелька, говорят: «Спасибо, Господи, что взял деньгами». В смысле – любого человека ждут неприятности и расплатиться всего лишь деньгами (а не, скажем, жизнями и здоровьем близких) это на самом деле незначительная плата. Так и мне теперь не нужно мучиться угрызениями и гадать, что меня ждет за успешно украденные документы. Ничего – меня самого обокрали.

И только после этого пришло окончательное понимание.

Меня обокрали.

Я стоял, тупо глядя на пустое фанерное сиденье, то самое, на котором сидел парнишка с мешком – а я еще подумал было, что мешок слишком легкий для своего объема, как будто тряпками набит… да, тряпками – и думал о том, что я потерял, что у меня осталось, и что делать теперь.

Проще посчитать, что осталось: документы, я всю пачку держал по внутреннем кармане куртки, нож, который я так и таскал в другом кармане, вместе с написанным заявлением в милицию… И двадцать копеек денег.

Всё.

Всё остальное я сложил в чемодан, даже оставшиеся у меня 107 рублей. Была еще мыслишка хотя бы семь рублей оставить при себе, но не-ет, зачем нам слушать внутренний голос, мы лучше побоимся, что к нам в карман залезет вор и лишит нас почти праведно нажитого. Мы лучше сложим все деньги в чемодан, его же гораздо труднее украсть, правда? Конечно, труднее, если только этот чемодан не принадлежит лоху, который поведется на древний, как навоз Аудумлы[136], развод.

Подходит к сидящему на вокзале одиночке вот такой паренек-простачок, бабушка-одуванчик или дедок-боровичок, в общем, кто-то безвредный, присаживается рядом и просит последить за вещами, пока этот самый «безобидный» в туалет сбегает. Человеческая психология такова, что стоит при тебе упомянуть про посещение туалета, как тебе тут же самому захочется «пудрить носик». А кого попросить посмотреть за вещами, как не человека, для которого ты сам только что совершил аналогичную любезность? Вроде как бы и не чужой. Ну, а «нечужой», стоит тебе скрыться за дверями туалета – скрывается сам, только в другую сторону и с твоими вещичками.

Подвела меня еще и психология жителя 21 века. Мол, да кто позарится на такое барахло, как фанерный чемоданчик деревенского парня? Что в нем такого ценного можно найти, кроме ношеных кальсон, да недоеденного куска крокодилятины? В НАШЕ время – ничего. А вот в советские пятидесятые люди жили, между прочим, бедно – как бы недавно война прошла – и ношеная одежда представляла ценность, которую можно было загнать. Да что там одежда – белье с веревки снимали, целые специализации воровские были, которые с ростом благосостояния населения вымерли сами собой: голубятники[137], вертилищики[138],сыроежки[139], майданщики[140]… Хотя нет, майданщики и в 21 веке прекрасно себя чувствуют.

– Простите, – обратился к сидевшему рядом с моим бывшим местом человеку, по виду – академику архитектуры, с небольшой бородкой-подковкой, в белом костюме, белой шляпе, с авоськой, в которой желтела гроздь мелковатых бананов – вы не подскажете, парня не видели, с мешком такой?

– А как же, видел-видел, – охотно откликнулся «академик», – Минут пять назад свои вещи подхватил и ушел. На поезд, сказал, торопится.

– Мешок?

– И чемодан еще.

Ну понятно. Надежда на то, что исчезновение чемодана – недоразумение, отпала сама собой. Я поблагодарил «академика», и зашагал к выходу на перрон, чувствуя себя нищим: всего имущества только то, что на себе. Прям Диоген: «Все мое ношу с собой»[141].

Что делать, что делать, что делать…

Мысль обратиться в милицию даже не возникла. Не с моим почти честным паспортом, который украден в нескольких станциях отсюда. Этот паспорт можно светить только на значительном отдалении от места прописки.

До этого план был таков: купить честнейшим образом билет на столичный поезд… до ближайшей станции. А там постараться уговорить проводницу одного из вагонов на то, чтобы разрешила доехать до столицы бесплатно.

А теперь – как? Денег нет не только на билет – ни на что. Даже в поезд не проникнешь.

* * *

– Помочь? Я смотрю, у вас вещей много, а я налегке.

Молодая пара переглянулась. В глазах у мужа мелькнуло явственное опасение, что незваный помощник, войдя в вагон, исчезнет вместе с сумками. Но потом, еще раз переглянувшись с женой, молчаливо решили, что я выгляжу безобидно, да и их все же двое – от двоих не скроешься.

Завидую я, если честно парам, которые умеют вот так, глазами друг другом разговаривать. Родственные души, нашедшие друг друга, две половинки единого целого.

Она – тоненькая, в голубом платье в горошек, без рукавов. Он – плечистый, в обычной здесь бело-голубой клетчатой рубашке с закатанными рукавами. А вокруг них – вещи…

Несколько фибровых чемоданов – а может и не фибровых, потому что обшиты белыми полотняными чехлами – огромных и даже на вид неподъемных, толстые кожаные сумки, величиной с подушку… а вот и сама подушка, примотанная к одному из чемоданов. Переезжают они, что ли?

– Если можно – вот это и вот это, – указала тонким пальчиком девушка. Я подхватил чемоданы… крякнул: кирпичами они их набили, что ли?… и потащил к вагону.

– Ваш билет?!

– Не еду, вещи помогаю занести.

– Отправление через десять минут!

– Понято…

Закинув вещи пары в их купе, я, расталкивая локтями набившуюся толпу отправляющихся-провожающих, двинулся к выводу из вагона. Не тому, в который я проник – как оказалось, билет для этого и не нужен, достаточно наглости и пары чужих чемоданов – и даже не соседнему, а следующему. Я успел быстро пробежаться взглядом вдоль поезда и проводница именно того вагона показалась мне наиболее доброй.

Так… Черт. Каждый план хорош, до тех пор, пока не начнет претворяться в жизнь. В этом вагоне тоже немало народа и проводнице не до того, чтобы вести разговоры с нахальным безбилетником. А когда все рассядутся: начнется проверка билетов и вовсе станет не до общения, просто выгонят безбилетника и всё.

Меняем план: задача номер раз – спрятаться в вагоне до отправления.

Туалет… Безнадега, заперт.

Я рванул вдоль коридора, быстро заглядывая в купе.

Первое – огромная толстая тетка в бордовом платье раскладывает какую-то снедь. Мимо.

Второе – куча-мала пищащих и вопящих детей. Мимо.

Третье – офицеры… Мимо.

Четвертое…

Одинокий пассажир с газетой. Лет пятидесяти, среднего роста, сухощавый, седеющие волосы, чуть загорелое лицо. На Клинта Иствуда чуть смахивает. Если бы Клинт носил белые костюмы. На столике, накрытом скатертью, лежит соломенная шляпа с черной ленточкой.

Мужчина чуть опустил газету и бросил на меня ленивый, заинтересованный взгляд. Я быстро закрыл за собой дверь:

– Помогите, пожалуйста. Я еду поступать, меня обокрали на вокзале, денег нет, билета нет, помогите спрятаться от контролеров.

– Давай, – быстро среагировал обитатель купе, кивая вверх.

Я взлетел по полкам на третью, багажную, под самым потолком. Прижался к стене и прикинулся ветошью.

Несколько минут тревожного ожидания… Лязг двери… Голос, спрашивающий билет… Спокойный ответ моего спасителя… Еще пара часов (ну или мне так показалось от нервов)…

Гудок.

Вагон дернулся и плавно двинулся, набирая скорость.

Получилось.

Глава 24

– Значит, говорите, в деревне жили?

– Ага, совершенно верно.

– Работали кем или просто учились?

Я с любопытством взглянул на товарища Птичкина. Ареса Телепанормаевича… дал же Бог отчество! Вернее, не Бог, конечно, а отец. А тому это заковыристое имечко досталось тоже не от Бога, а от его представителя на земле: по словам Ареса Телепорно… тьфу ты… Телепаранор… Птичкина, короче, – священник в деревне, где крестили его отца, тем, кто приносил ему денежку, выбирал из святцев[142] нормальные имена, а тем, кто не приносил – в силу скупости ли, или как, в случае с Птичкинымы, в силу бедности – тем доставались вот такие вот.

– Работал, конечно. Летом же, этта, в школе не учатся, так как же не работать-то?

Спасибо незапомнившийся мне автор книжки «На берегах Аргая», из которой я и почерпнул эту информацию. А то запнулся бы: «Работают школьники-талганцы или не работают? Какой ответ правильный?» – и хана.

Что-то уж больно въедливы вы, товарищ Птичкин, уж больно ловко вытягиваете информацию обо мне, да еще и вот такими повторными вопросиками. Ты же уже спрашивал, жил ли я в деревне, зачем уточнять?

Что ж, в эту игру можно играть и вдвоем…

– А вы где служили?

Показалось? Или в глазах моего собеседника и вправду на мгновенье мелькнула какая-то тень.

– Ну что вы, нигде я не служил, с чего вы взяли? – искренне улыбнулся он.

– Показалось так. Спрашиваете прямо как на … на беседе в милиции.

Следи за языком, Ершан. А то чуть не ляпнул «…как на допросе». Хотя ощущения, надо признать, очень похожи.

– Ах, вопросы! Прошу прощения, если смутил вас – это у меня профессиональное.

Я поднял бровь. Угадал, что ли?

– Нет, не угадали, – прочитал мою мысль по лицу Птичкин, – я – писатель.

– Это не вы, случайно, написали «На берегах Аргая»?

А вдруг и вправду он? Неудобно получится… Страшно неудобно.

– Нет, это не я. О такой книге, честно говоря, и не слышал вовсе. Про Талган?

– Да.

– Нет, я в Талгане не был ни разу. Я все больше по западным и южным краям страны…

А Талган – где? Ах, да… Здесь же все наоборот, и юг там, где у нас север.

– … «Черные крыши», «Лесной шум», «Живое серебро», «Огненный вал» – не читали?

– Прошу прощения…

– Не расстраивайтесь. Я не самый известный писатель, есть те, кто гораздо лучше меня…

Разговор плавно свернул с личности одного самозваного уроженца Талгана на личность писателя средней руки. Чего я и добивался.

* * *

До столицы остались считанные часы – прибываем в 06:36 – солнце еле-еле взошло, я стою в тамбуре, курю папироску, стрельнутую у какого-то солдата, и думаю о жизни.

Нет, не о том, что мне приходится вести жизнь какого-то нищего побирушки, хотя именно ее мне и приходится вести.

С писателем Птичкиным мы провели несколько часов интересной и увлекательной беседы. И это не сарказм, мне и вправду было интересно. Помотала его жизнь, однако… В смысле: помотала его жизнь, этта. Я же талганец, а не чукча, верно?

Но, несмотря на всю интересность этой беседы – из спального вагона пришлось сваливать. Слишком, так сказать, чистое место, не для бородатой деревенщины в мятых штанах, вроде меня. Нет, никто, конечно, не прогнал бы меня взашей только потому, что я не корреспондирую с чистотой вагона – даздесь не только скатерки на столах, даже вазочки с цветами есть! – просто… Не выгляжу я как человек, который может позволить себе билет в спальный. И бродя по нему, я нарываюсь на вопросик «Ваш билет!».

А вот билета-то у меня как раз и нет…

Поэтому я убрел в плацкартные вагоны, где и принялся бродить среди более простецкой публики. Честно говоря, я и среди них выглядел как бомж в супермаркете, но хотя бы не в театре.

Закрылся в туалете одного из вагонов и помылся. Весь, целиком. Поэтому времени это заняло много и на выходе меня ждало несколько недовольных граждан, но я быстро свинтил от них в соседний вагон. Где подсел то к одной компании, то к другой.

Так-то я в жизни бы не стал навязываться незнакомым людям, но голод – не тетка, а у советских людей в любой вселенной есть обычай: сел в поезд – начинай есть. И все эти запахи вареных яиц, копченого мяса, огурцов, арбузов, бананов – резали мой желудок, как осколками стекла. Поэтому я не выдержал, выбрал группу, показавшуюся мне наиболее подходящей, и робко попросил покушать. Да, мне было стыдно.

Компания из пяти веселых ребят оказалась геологами, возвращающимися из экспедиции. «Оказалась», потому что из-за внешности одного из геологов, похожего на молодого Гайдая, такого же высокого и тощего, да еще и в очках а-ля Шурик, мне показалось, что это – фольклористы. Нет, оказалось, геологи, в какой-то неизвестной мне пустыне искали газ. Потому что неподалеку одно месторождение газа уже нашли и страна и партия сказали «Где одно – там и еще десять! Ищите!». Вот прям так, чтобы сразу – не нашли, но набрали проб и образцов пород, которые нужно исследовать на предмет того, не указывают ли они на признаки газа. Ребята даже пытались мне объяснить, в чем именно была суть поисков, но мне все эти антиклинали, синклинали, ловушки, коллекторы, покрышки[143] ничего не говорили, я же не геолог.

На типовых геологов, какими они мне представлялись, крепких мужиков с бородами, в свитерах и в энцефалитках[144], ребята и вовсе не походили. Тощий «Гайдай», больше похожий на студента-ботаника, второй, тоже тощий, но более жилистый, третий, по комплекции более соответствовавший образу советского геолога и похожий на гарпунера Неда Ленда[145] в исполнении Владимира Талашко[146], не носил бороды. Вернее, сейчас не носил – видимо, в экспедиции она у него была, а сейчас он ее, несколько не подумав, сбрил, и теперь красовался лицом, дочерна загоревшим сверху и бледным снизу. А другие два члена команды и вовсе были девушками: тощей и плоской девицей в круглых очках в стальной оправе, единственной, кому я не понравился, и очень красивой девушкой, с алыми пухлыми губами и обвораживающей фигурой. Испорченное мышление жителя 21 века не замедлило задуматься над тем, как геологи развлекались в экспедиции, где вокруг на сто километров – ни одной живой души, но обдумывать эту мысль я не стал.

И так понятно.

Что это не мое дело.

Геологи накормили меня до отвала – о чем я очень скоро пожалел, потому что желудок скрутило болью не по-детски – впихнули мне в дорогу несколько шариков твердого соленого сыра, величин с грецкий орех и кусок копченого мяса. На мой вопрос, не крокодилятина ли, очкастая мымра буркнула, что это там, в Талгане мы привыкли крокодилов коптить, а это – сайгачатина. Так что теперь в моих карманах обитали не только документы, ножик и ветер, а еще вкусняшки и десять рублей. Червонец, это не от геологов, а от Птичкина, всунутый перед расставанием.

Геологи спасли меня от проводницы, заинтересовавшееся, что это за личность тут обитает, ей лично незнакомая. Заявили, что я их приятель из соседнего вагона, пришел в компанию. Впрочем, проводница и спросила не для скандала, а так, для порядка.

Геологи уложили меня спать, у них в отсеке была свободная полка, куда они и сказали мне забираться на ночь. Где мне и удалось отоспаться до самого утра. Потом, чтобы не примелькаться той же проводнице, я убрел ещена пару вагонов дальше к хвосту поезда, где сел на хвост мужчине в сером шевиотовом[147] костюме. Мужчина обладал роскошными залысинами интеллектуала и тяжелой квадратной челюстью – Ломброзо застрелился бы, попытавшись определить, кто это – и оказался строителем, возвращающимся со стройки канала в пустыне. Вернее, завязавшим со стройками наглухо – тяжелая трость говорила о том, что падение с лесов не прошло для строителя вхолостую. Так как в этом вагоне и вовсе были заполнены только половина мест, на ночь я просто внаглую улегся на свободную полку и заснул. За что и был покаран проводницей, которая обнаружила меня часа в три ночи и прогнала к чертям.

К чертям я не пошел, а пошел в тамбур, в котором вот и стою, жду прибытия в столицу и думаю о жизни. А именно о том, что в моих железнодорожных странствиях мне попадались исключительно хорошие люди: жена строителя свайного поселка, писатель, геологи, покалечившийся строитель канала… Может, здесь такие люди составляют большинство? А может, я просто интуитивно не сближаюсь с плохими людьми? Может, не стоит судить обо всех людях только по своим знакомым?

Я посмотрел на какие-то пакгаузы, проносящиеся за окном в сером утреннем свете.

Вот так же мимо меня проносились множество людей, с которыми я близко не общался и не могу оценить степень их хорошести или плохости. Может, среди них был цеховик[148], организовавший тайное швейное производство в психушке[149] или хирург, изобретший аппарат с кольцами и спицами для сращивания сломанных костей[150], серийный насильник девочек[151] или возвращающийся после выполнения опасного задания разведчик, шпион враждебного государства или герой войны, вор или сыщик, наркоман или чемпион, тунеядец или труженик – я этого никогда не узнаю. Говорят, среднестатический человек за свою жизнь проходит, в среднем, мимо 36 убийц. И при этом остается в твердой убежденности, что в своей скучной серой жизни встречался исключительно со скучными серыми людьми. Так и я, даже если еду сейчас в одном поезде с убийцей – никогда не узнаю, кто это[152].

Поезд прогудел. Похоже, я приближаюсь к месту моего назначения.

* * *

Столичный Афосинский вокзал. От которого отправляются поезда в вожделенный мною Афосин, город на берегу Соленого моря – да, это название – в котором я хочу поступить в универ. Ну или хот бы попробовать, чтобы как минимум неделю, на время вступительных экзаменов, у меня была крыша над головой. Жизнь перекати-поля мне уже изрядно надоела.

Поезд из Талгана пришел на другой вокзал, Мерзакский, но тут мне повезло – оба вокзала находятся на одной и той же треугольной площади (возможно, есть и третий вокзал, для симметрии, но я не в курсе), так что, чтобы попасть с одного на другой мне понадобилось пройти не больше десяти минут бодрым шагом. Повезло: я как-то не подумал, что здешняя столица, как и Москва времен СССР, может оказаться городом режимным, по которому болтаться просто так кому попало никто не разрешит[153].

Я прошелся вдоль перрона, к которому паровоз – натуральный такой паровоз, черный, с огромным цилиндром паровой машины, будкой машинистов и дымом из трубы – подтащил состав зеленых пассажирских вагонов, которые через несколько минут отправятся в Афосин. И я тоже на нем отправлюсь. Если придумаю, как.

Попробовать, как в Талгане, найти человека, которому нужно помочь с багажом и под эту марку втиснуться в вагон?

Я провел взглядом вдоль поезда… и задумался.

А что, если и вправду…?

Глава 25

Помощник машиниста Мич выхватил лопату из пылающей жаром топки паровоза, дернул вверх рычаг – створки, похожие на надкрылья майского жука, клацнули, как челюсти Хищника – и повернул ее к остальным обитателям будки паровоза.

– Яишня с лопаты – самое то для машиниста, – Кадмич, рекомый машинист, сноровисто смазал стальную поверхность лопаты куском зашкворчавшего желтоватого сала и разбил на нее же четыре яйца, тут же схватившихся белым.

– Лопатой это землю не копают, не говоря уж о наземе[154], - наставительно поднял он палец, – Иначе ты не кочегар, а так, угленос. Ее только уголь подают, а уголь – не грязь. А ежели в угле и попалось что – так лопата огнем каждый раз моется…

Произнося эту наставительную речь, Кадмич успевал бросать быстрые взгляды на дрожащие стрелки многочисленных манометров и, протягивая руку, поворачивать на одному ему ведомые углы рукоятки вентилей, не менее многочисленных.

Когда я, вместо того, чтобы попытаться прорваться без билета в вагоны поезда «Крома-Афосин», напросился в попутчики к машинистам паровоза, я, если честно, думал… Хм, ну, что работа машиниста – проще, чем у водителя фуры. Угля в топку набросал, дверцу закрыл – и едь себе по рельсам. Рулить не надо, по каким рельсам покатится поезд – решать не тебе, а стрелочнику, так что твоя задача – не заснуть, вовремя дергать за какую-то свисающую сверху веревку, чтобы подавать гудки, да иногда, если какая-нибудь корова выйдет на рельсы, хвататься за огромный рычаг и тормозить. А в остальное время – спи-отдыхай.

Черта с два.

В паровозной бригаде – три человека: машинист, помощник машиниста и кочегар. И работа у каждого есть постоянно, в течение всего времени движения. Машинист ведет поезд, следит за котловым давлением, за давлением в магистрали, за скоростью – чтобы ни меньше положенной, ни больше, поезд, он не болид Формулы-1, должен приезжать не как можно быстрее, а вовремя – и для всего этого нужно чувствовать паровоз, как будто он живой. Машиниста даже с паровоза на паровоз так просто не пересадишь – ему нужно время, чтобы с машиной сродниться. А уж подготовить машиниста, даже не опытного, а просто хорошего – не один год пройдет, да еще и не у каждого получится. Вождение паровоза – не столько ремесло, сколько искусство. Может, именно потому и перешли на тепловозы – не наберешься искусников…

Помощник машиниста – отвечает за топку. Вы тоже думали, что уголек у нее кидает кочегар? А вот черта с два – помощник! Кочегар – ответственный за уголь и за воду, принять, залить в котел, засыпать в тендер[155], да еще и не как попало – сортов угля множество и нужно помнить, где какой лежит, чтобы по взмаху руки помощника подгрести к нему нужный. А уж тот, подцепив лопатой, бросает уголь в топку. И не просто бросает, а еще и распределяет по огненной топочной преисподней, чтобы огонь горел ровно и жарко.

Я подхватил алюминиевой вилкой кусок яичницы и забросил в рот. Знаете… Необычно. Вкусно, совсем не так, как на сковородке, может, от примеси того же угля, может от топочного жара а может – от всего вместе. Рыбацкую уху ведь тоже не сделаешь дома на газовой плите.

– Во! – одобрительно крякнул Кадмич, – Наш человек! А то помнишь, Мич, Заборова? В будке присесть боялся, как же, штаны попачкает… Ты, Ершан, поступай к нам, на железку. Чего тебе в той физике или мизике?

Что еду поступать – я мужикам сказал. Ну и честно признался, что пока не знаю – куда. Они на это ничего плохого не сказали, плохого в том смысле, что «Как это – не знаешь, куда поступать?! Ты что – не готовился к экзаменам? Так не бывает! Уж не шпиён ли ты аглицкий?!». Вон, даже советуют, куда. Ну да, всяк кулик…[156]

Паровоз явственно пошел в горку, в пыхтящее неумолчное «чу-чух!» вплелся лязгающий грохот.

– С музыкой идем, труба с небом заговорила, – машинист опустил на приставное сиденье и взглянул в окно, – Мич, шурани угля. Да немного! А то пережжем, третьей получки не видать[157]…

Помощник бросил в топку уголь и хлопнул заслонками.

– Может, споем, ребята? Студент, подпоешь?

А чего отказывать хорошим людям?

Паровоз, дыша паром, несся по рельсам, перед станциями важно подавая сигнал басовитым гудком, по словам Кадмича, настроенным аж самим бывшим регентом[158] Кивского собора, а из окон будки доносились три слаженных голоса и один козлетон[159]:

– До места доедем, снабдимся водой,

И топку почистим мы дружно.

Дежурный, скорей нам «жезло» подавай,

Нам вечером к девушкам нужно!

* * *

Везет мне все же на хороших людей, подумал я. Впрочем, будь они людьми плохими – не взяли бы меня с собой, верно?

Тепло распрощавшись с бригадой, я вышел из вокзала и огляделся.

Если в других городах, аналоги которых я посетил в этом мире, мне бывать не приходилось, то в Питере я бывал. Так что могу сравнить – похож Афосин на Питер или же не совсем.

Ну, что я могу сказать… Понятия не имею. Пока. Просто не бывал я в окрестностях питерских железнодорожных вокзалов. Вот доберусь до здешней Невы, здешнего Невского, здешнего Медного всадника – тогда смогу сказать, похожи они на наши, или не совсем. А пока у меня более насущный вопрос…

Куда мне, собственно, поступать?

По зрелому размышлению – следовать советам мужиков с паровоза и поступать в железнодорожный я не буду. Надоело мне по железной дороге путешествовать, от «чух-чух» тошнит и стук вагонных колес вгоняет в дрожь. Нет, может, когда-нибудь, я буду вспоминать об этих поездках по стране туда-сюда с ностальгией. Может быть, даже пожалею, что не пошел в железнодорожный. Но сейчас – НЕТ.

В геологический? Нет, романтика странствий мне тоже как-то уже приелась… А куда? Что-нибудь спокойное, тихое, где не нужно никуда ехать… Кто сказал «пед»? Типа, ума нет – иди в пед? Стыда нет – иди в мед, нет ни тех, ни тех – иди в политех, да-да. Нее, пед – это не мое, я детей не очень люблю. Разве что если у них есть молодые мамы, но целыми днями вдалбливать в головы молодому поколению гвозди разумного, доброго и вечного я не готов, спасибо. В мед я тоже не хочу, я людей резать боюсь. Нет, так чтобы с концами – пожалуйста, а так, чтобы он после этого выжил – не ко мне. Политех? А еще варианты есть? Эх, как же Яндекса не хватает… Интересно, как люди до него информацию искали?

Тьфу ты. Совсем вы, батенька, доступом к интернету избалованы. Другие способы уже и на ум не приходят? Пойдем постепенно, поэтапно.

Для начала – опрос местных жителей.

– Простите, пожалуйста, вы не подскажете, где ближайшее справочное бюро?

Вот-вот. Справочное бюро. Обращаешься – и получаешь ответ на любой вопрос, куда там Гуглу. Правда, за денежку, но паровозные ребята отсыпали мне в дорогу пару рублей мелочью. Авось хватит…

Тетнька, к которой я обратился, высокая, тощая, как баба Яга, в темном бархатном платье и какой-то полуоблезлой горжетке, посмотрела на меня, как солдат на вошь. Я уже было подумал, что сглазил, считая, что мне попадаются только хорошие люди, но она все-таки снизошла до деревенского парнишки в тюбетейке и мятой куртке:

– Вон там, за углом, киоск… – на этом слове она сморщилась, как будто откусила сразу поллиммона – Афгорсправки. Вот туда в следующий раз и обращайтесь, мол-лодой человек.

А я-то собирался за тобой сзади бегать и вопросы задавать… Мымра.

В высоком киоске, обитом выкрашенными светлой краской узкими дощечками, под вывеской «Справочное бюро» сидела в маленьком окошке гораздо более милая женщина. Хотя ее мой запрос тоже озадачил:

– Ближайщий вуз? Как это ближайший?

– Ну, у вас в городе есть метро?

– Уже три года как построили, – явственно обиделась женщина.

– А ближайшая станция…?

– У вас за спиной, Соленоморская.

– Вот! От нее – ближайшие к следующей станции метро.

– Институт технологии – Афосинский институт технологии имени Афсовета.

Политех меня преследует…

– А еще варианты есть?

– Мирвеловская – Афосинский технологический институт холодильной и пищевой промышленности…

Бинго!

– Какой адрес?

– Улица Костяникина, девять. Пятьдесят копеек!

Глава 26

Поездка на метро, внезапно, оказалась тем еще квестом. Во-первых, в нем не было турникетов, а также жетонов, не говоря уж о пластиковых карточках. Вместо всего этого мне за 50 копеек – одни расходы! – оторвали от рулона бумажный билетик, как две капли воды похожий на автобусный, только сверху, для тех, кто решил, что сейчас под землей к нему подъедет рейсовый автобус, красовалась надпись «Афосинский метрополитен имени М.Д. Афосина» (гражданин, стоявший в очереди на кассу передо мной, затребовал «книжечку» и получил сразу 10 билетов, скрепленных вместе, всего за 5 рублей. Мне такие траты пока не по карману, да и не нужны вовсе). Этот билетик нужно было перед спуском предъявлять контролеру, девушке в красном берете, кокетливо сбитом на затылок и в темно-синем платье, с петлицами, накладными карманами и поясом, подчеркивающим осиную талию. Девушка была настолько красивой, что у меня даже зубы заныли. Вот только не в моем нынешнем облике пыльного и грязного крестьянина знакомиться с девушками. Да и профессионально-безразличный взгляд говори о том, что попыток познакомиться с ней она за день переживает не меньше, чем продавщица продуктового 1 января – шуток про прошлогодний хлеб.

Дальше проскальзываешь мимо стальных отполированных поручней и подходишь к эскалаторам. Благо, они здесь все же были, а то я начал было думать, что придется идти пешком вниз. А питерские станции, как известно, самые глубокие в мире[160], и, если афосинские им не уступают – замучаешься спускаться.

Плавно скатываешься вниз – и вот она, станция Соленоморская.

Подсознательно я почему-то ожидал отделку в стиле «дорого-богато», он же «сталинский ампир», но здесь я не увидел ни позолоты, ни вычурности, ни всего того, в чем обвиняют советский стиль пятидесятых. Белые сводчатые потолки, огромные квадратные колонны серого мрамора, серый же мрамор на стенах в туннеле… Разве что в одном из торцов станции виднелась мозаика, на которой смутно видимые ребята в шинелях и с винтовками указывали куда-то вдаль. То ли революционные матросы и солдаты – путь к светлому будущему, то ли местонахождение контры, для которой и припасли винтовки…

Вторая проблема – нигде нет схемы метро. Нет, я понимаю, что его открыли всего несколько лет назад и станций в нем три штуки крестом, но я, как бы, не местный и мне нужно уехать в сторону, где находится университет, а не куда-нибудь в другое место. Впрочем, вместо схем здесь были добрые девушки в синих платьях и красных беретах… ах, какая все-таки красавица стояла там у турникетов! Длинные ноги, золотистые волосы, талия, грудь, губы… А глаза? Да в этих голубых аквамаринах можно утонуть!

Так, Ершан, угомонись.

Ну да, чего это я? У меня же девушки не было… давно. И я даже уже начал прикидывать, как, после завершения эпопеи с поступлением, приеду на станцию к концу смену и все же постараюсь познакомиться с голубоглазой. Хм. Навряд ли девчонка после смены на ногах сильно обрадуется такому знакомству…

Я плюнул на внезапные ловеласовские планы и обратился к ближайшей красноберетнице… нет, никакого сравнения с моей голубоглазкой, глаза темные и нос крючком, это ведьма какая-то.

«Ведьма», впрочем, вполне доброжелательно и вежливо объяснила мне, на какой именно поезд садиться… а потом все же проявила свою ведьминскую сущность и, наверняка ехидничая в душе, указала мне на схему метрополитена, которая висела аккурат за моей спиной.

Я деревенский, мне можно.

С шумом подкатил сине-зеленый поезд, с шипением раскрылись двери, неразборчиво прохрипел динамик, я запрыгнул внутрь вагона и покатил навстречу судьбе. Ээх, уезжая от моей голубоглазой мечты…

* * *

Народу в вагоне не так уж и много. Потому что сейчас приблизительно послеобеденное время и народ по большей части сидит на работе. А школьники – на каникулах. Все уткнулись в книги и газеты, прям как в наше время – в гаджеты и сматрфоны. Ну, наверное, люди в любые времена не склонны скучать во время поездки и найдут, чем развлечься.

Моя станция – третья, моя станция – третья… Название-то я уже благополучно забыл. А еще забыл – третья от Соленоморской или третья, считая Соленоморскую?

Аааа, паника!!!

– Станция Мирвеловская, – проговорил динамик.

Тьфу, вспомнил, сюда-то мне и надо.

Подскочив с коричневого дерматинового сиденья, я ломанулся прочь из вагона.

Мирвеловская станция тоже не была типичным образчиком ампира. Разве что огромные чашеобразные люстры со светильниками-рожками, но они органично вписывались в общую золотистую гамму интерьера.

Поднявшись на эскалаторе и выйдя наружу, я сориентировался у прохожих, и двинулся по адресу, где находился Афосинский технологический институт холодильной и пищевой промышленности, в котором я интересно и чрезвычайно увлекательно проведу ближайшие пять лет… если повезет. Или пару недель – если не повезет.

* * *

Невезение началось сразу.

– Закончился на сегодня прием документов, – строго сказала женщина в очках, похожая на такого зловредного, но справедливого школьного завуча. И лязгнула ключом, замыкая тяжелую резную дверь, на которой темными кнопками было прибито объявление «Приемная комиссия. Время работы с 09–00 до 17–00».

Я посмотрел на висевшие на стене напротив двери круглые часы. 17:05.

– А что же мне теперь делать?

– Завтра приходите. Или послезавтра. Мы документы еще два дня принимаем.

Да, я растерялся. Точно, сегодня же еще среда, 28-е июля, документы принимают до 31-го, то есть, у меня есть еще четверг и пятница. Просто эти поездки на поездах выбили меня из колеи, мне начало казаться, что я, как в голливудском фильме, прибегу в последнюю секунду и брошу документы в закрывающуюся дверь комиссии.

Так. Стоп. Это, конечно, хорошо… Н где мне до завтра жить прикажете?

– Простите, а где ваше общежитие располагается?

Только бы рядом, только бы рядом… Устал я уже бегать на ногах, дайте мне лечь и вытянуться… и чтобы никаких чу-чух под ухом! На-до-е-ло!

– Афсовета, двадцать три.

Вот спасибо. И где это?

Вопрос достаточно ясно читался в моих глазах, так что «завуч» вздохнула и ответила на него:

– Доходите до Пятиугольника, садитесь в метро, доезжаете до станции «Институт технологии»…

Она с сомнением посмотрела на меня, видимо, пыльные сапоги, мятые штаны и всклокоченная борода в ее голове плохо сочетались со словами «институт» и «технология», вздохнула, но продолжила:

– …там садитесь на сине-синий трамвай…

Ээ… что?

– На двадцать девятый номер. Трамвай номер 29. Маршрутные огни – синий с синим. Сверху, радом с номером, будут гореть два синих фонаря…

Да понял я, понял. Теперь только, но понял же.

– …едете на нем по Кромскому проспекту до улицы Афсовета. Там новостройки, пятиэтажное здание – это наше общежитие. В прошлом году построено.

Ничего себе! Это каждый раз на перекладных собаках добираться?! Хотя, примерно так же я и до своего института, в своем мире, доезжал. Только без метро и трамваев.

Да, разбаловали тебя провинциальные короткие расстояния, разбаловали…

– Спасибо, – я слегка поклонился, прижав руку к сердцу, чем, кажется, то ли удивил «завуча», то ли растопил ее сердце.

* * *

Трамвай катился по Кромскому проспекту, который, похоже, был аналогом Московского проспекта в нашем мире. По которому я даже в свое время гулял. Вот только почему-то никаких ассоциаций в голове не осталось, кроме оранжево-красных ларьков с блинами, которых здесь, естественно, фонтанов, возле которых все время крутились скейтеры, и которых здесь тоже не было… о, а вот и они!

Не скейтеры, конечно, а фонтаны. Точно, они самые, и площадь вокруг них и товарищ Ленин, в смысле – Афосин, почти как в нашем мире, вытянул руку вперед, то ли, по своему обыкновению, указывая путь в светлое будущее, то ли, собирался выкрикнуть «Защищайтесь, каналья!», да враги шпагу сперли. И огромное здание Дома Советов за ними.

Хм. Трамвай ехал слишком быстро, так что я не успел извлечь образ «нашего» Дома Советов и сравнить – точная здесь копия или есть отличия?

Пока размышлял на тему отличия, ограничиваются ли здешние отличия только «зябриками» или здесь в целом все вокруг похоже, но не идентично – чуть не проехал свою остановку.

Улица Афсовета, новенькая пятиэтажка из светло-желтого кирпича. Здесь, вообще район новостроек, почти все дома новые, похожие друг на друга – не так, конечно, как дом на Третьей улице Строителей – хотя по дороге сюда я видел и несколько старых домов, из которых, видимо, жильцы уже уехали, а строители на снос еще не приехали.

Какая-то мысль в связи с этим зародилась, но пропала, потому что сейчас все мои мысли были только про общежитие.

Глава 27

– Нет.

– Но, Калев Ириевич…

– Нет.

Да, такого поворота я как-то совсем не ожидал. Можно было подумать, что комендант общежития запихнет меня десятым в комнату на трех человек, поселит в коридоре, выделит мне пружинную кровать без матраса и постельного белья… Но то, что он в принципе откажется селить постороннего человека в студенческое общежитие – это мне в голову не пришло.

– Так я же завтра документы подам…

– Вот завтра и приходи.

– Так а где мне до завтра жить?

– Где хочешь.

Вот… крыса. Сказал бы, что тыловая, но, судя по багровому шраму поперек лба – осколочное, похоже – паре орденских планок на пиджаке – серебристая с двумя узкими синими полосками по краям[161] и оливковая, с узкой зеленой полоской по центру[162] – и видневшихся из-под рубашки полосок тельняшки, эта «крыса» была очень даже фронтовая.

– Калев Ириевич, я приехал из Талгана. Четыре тысячи километров. По дороге у меня украли вещи и деньги, я нормально не ел и не спал уже почти неделю. Пустите меня, пожалуйста.

Противно, но что поделать?

– Нет.

Чёрт.

– Может, я вам что-нибудь в общежитии сделаю? Перетащить что-нибудь или типа того?

Чувствую себя так, как будто общаюсь с НПС[163] в игре…

– Нет, – комендант сел за стол и махнул рукой, указывая на дверь.

Квест не получен. Правильно, у него же восклицательного знака над головой нет…[164]

* * *

Я вышел из общежития и печально побрел по улице в сторону Кромского проспекта. Раз не удалось решить вопрос с жильем – попробуем найти еду. Э-эх, а я так рассчитывал после поселения пробежаться по комнатам и попросить у студентов чего-нибудь поесть… Да, я не люблю просить, мне стыдно и противно, но голод сильно снижает планку приемлемого. А теперь придется тратить последние рубли… А их и так всего девять, и рубль нужен на то, чтобы, как минимум, доехать отсюда до Института.

Ну вот чего комендант уперся? Ну да, я не студент, даже пока не абитуриент, вообще пока не имею никакого отношения к…

Я замер.

Не имею никакого отношения. К этому общежитию не имею никакого отношения. Но я же ни к какому общежитию не имею отношения! Так чего я уперся заселиться именно в это? Что мне мешает найти другое, где более доброжелательный комендант… хотя это из разряда «щедрый каптерщик» или «молчаливый таксист»… ну или хотя бы комендант, которому нужна помощь, за которую он поселит на одну-две-пять ночей пришлого бродягу.

Например…

* * *

– Перетаскиваешь по комнатам и можешь заселяться. Белье получишь у кастеляна[165].

Ирван Кайманович хлопнул меня по плечу, чуть не сбив с ног – с-сын крокодила… – и ушел, тяжело ступая, так, что, казалось, даже паркет под ногами прогибался. Уродился же такой громила, за два метра ростом и больше ста килограмм – 210 и 120 навскидку – и как-то попал в коменданты общежития…

Я осмотрел фронт работ. Узкая комнатка без окон, зато с раковиной в углу. По потолком – голая пыльная лампочка на шнуре. А все остальное пространство комнаты – то ли кладовая бывшая, то ли бытовка какая… – занимали кровати. Сложенные под потолок стопки сеток и ряды спинок.

Мда. Повозиться, конечно, придется… Но: назвался груздем, полезай в кузов. Главное – не увлечься и не утащить вообще все кровати. А то спать придется на полу.

Начнем. Я взялся за две спинки разом – и охнул. Или я ослаб или они чугунные… а, ну да. Чугунные.

Фронт работ сразу стал еще объемнее. Но, с другой стороны – за эту каторжную работенку мне обещали комнату, койку, душ, стирку и пожрать. И свой пожрать я уже получил, так что – за работу, товарищи!

* * *

Руки дрожали, ноги подгибались, но я брел по улице, остывая после кроватеносительного марафона. Потому что ложиться – и даже садиться – на кровать, застеленную чистым хрустящим бельем в своей грязно-пыльно-паутинной одежде мне было просто стыдно, а для того, чтобы ее постирать – нужно было первым делом помыться самому. Душ мне пообещали, да, и даже коричневый брусок хозяйственного мыла выделили, но горячую воду никто не обещал. А лезть под холодный душ распаренным – верная простуда. Вот и ходю, остываю…

Хорошо, здесь, однако.

Лето, теплый вечер, по прикидкам – уже почти десять вечера, белые ночи давно закончились[166], если вообще начинались, так что на улицах горят фонари. Прохожих немного, и они, по виду, тоже чинно гуляют. Много студентов, но пьяных, в пику старому анекдоту[167], не вижу. Здесь в окрестностях много студенческих общежитий, поэтому и такой процент молодежи. Вот и я, обломавшись в общежитии Института, быстро нашел свое счастье буквально на следующем варианте, в расположенном в старом здании общежитии какого-то техникума.

Ого! Знакомое место!

Я выбрел к забавной церквушке, полосатой, красно-белой, с пятью небольшими куполами – четыре по углам и пятый в центре. Я тебя помню! Ты – Чесменская церковь, построенная в честь победе в Чесменской битве. Я в свое время приезжал в Петербург, и поселился в гостинице «Экономичная»[168]. Просыпаюсь утром, открываю шторы, а за окнами вот эта веселенькая церковь – и кладбище[169]. Не совсем то, что я хотел бы обнаружить за окнами…

Так, погодите-ка…

Я развернулся. Значит, это длинное полуразваленное здание на перекрестке, мимо которого я прошел – не просто так развалина, а Чесменский дворец. Почему-то мне это показалось очень важным, была какая-то очень важная ассоциация с этим местом…

Не, не вспомнил.

* * *

Вечером, уже почти ночью, после того, как я вымылся сам до скрипа сам, потом постирал и развесил сушиться в бытовке абсолютно всю свою одежду и сейчас, завернувшись в полотенце, изображал римского сенатора, блаженно валяясь на кровати – кто не понимает этого блаженства, тот не ночевал две недели где попало, вплоть до лавочки в парке.

Дым от папиросы, одолженной у того же коменданта и заботливо прибереженной как раз на время предночного релакса, взвивался к потолку и кружил вокруг лампочки, точно так же кружили и вились и мои мысли.

О чем я думал? О жизни, конечно. Как чукча в анекдоте: хорошо жене, греби себе и греби, а тут думать надо, как жить дальше…

Итак, что у нас в активе?

Документы – есть.

Место жительства – пусть не очень надежное, но есть. Ближайшие несколько ночей можно не думать о том, где приклонить голову.

Планы на будущее – есть, пусть и не очень отдаленное. Пока – подать документы и попытаться сдать вступительные экзамены в Институт. Дальше – по обстоятельствам.

Деньги…

А вот с деньгами грустно. Девять рублей. Три буханки хлеба. Нет, студенческое братство не даст мне умереть с голоду, но слово «братство» как бы подразумевает, что ты не только берешь, но и отдаешь. А у меня денег нет.

Где их взять?

До ближайшей стипендии – два месяца. И то если поступлю. И то, я подозреваю, со студенческой стипендии не зажируешь. А мне ведь нужно еще покупать тетради, ручки, одежду в конце концов.

Продать что-нибудь ненужное? Я уже все продал и то, что выручил после этой продажи, умудрился потерять. А, как говорил дядя Федор, чтобы продать что-нибудь ненужное, нужно…

И тут меня пробила мысль. Вернее – МЫСЛЬ.

Дядя Федор, ты не прав! Чтобы продать что-нибудь ненужное – нужно найти что-нибудь ненужное! И продать это тому, кому нужно!

Глава 28

Мысль о том, где можно найти – в буквальном смысле слова «поднять» – денежки на проживание в славном городе Афосине, столице трех революций – наверное – мне подсказал Чесменский дворец.

Как сейчас помню, в 2009 году в одном из дворцов Санкт-Петербурга нашли тайник, в котором во время одной из трех революций были запрятаны золотые сервизы, на какую-то очень огромную сумму. И что-то сдается мне, что дворец этот – Чесменский[170]… И, если этот мире копирует наш, за исключением имен и названий, то не исключено, что в здешнем аналоге Чесменского дворца ТОЖЕ спрятан клад.

Это была хорошая новость. А следом за ней идет кавалькада плохих.

Первая – я не уверен, что дворец со спрятанной посудой был именно Чесменский, возможно и какой-то другой, в Питере этих дворцов – как Педров в Бразилии[171].

Вторая – даже если и Чесменский, я понятия не имею, где именно был тот тайник. В этом основная проблема нашей перенасыщенности информацией, которой мы набиваем себе головы – 99 % этого хлама нам никогда не пригодится. А то, что пригодится, мы никогда не вспомним, когда придет необходимость. Вот я, к примеру, помню, что Фанни Каплан стреляла в Ленина 30 августа 1918 года на заводе Михельсона, стоя у переднего левого крыла автомобиля, в тот момент, когда Ленин садился в него после митинга[172]. Замечательная информация. И на кой она мне? А вот где был тайник с посудой – убейте, не вспомню.

Третья – даже если предположить, что случится чудо, и я вспомню, где этот самый тайник, мне это не принесет абсолютно никакого профита. Самолично под покровом ночи долбить стены, вытаскивать полтонны золотых блюдечек… и что? Тащить в комиссионку? Так меня там и ждут с распростертыми объятьями, когда же, мол, этот тип с золотым блюдечком припрется… Слишком ценная штука, сразу возьмут за жабры, откуда, мол, дровишки и с каким именно отцом вы их нарубили. Связываться с криминалом – все то же самое, только в конце меня ждет не тюремная камера – а то и расстрел, за хищение-то социалистической собственности в особо крупных размерах[173] – а бетонные штиблеты и дубовый макинтош. Или, с учетом питерских традиций – расфасовка по бумажным пакетам. Полиэтиленовые-то еще не в ходу…

Четвертая – даже если я абсолютно честно приду в милицию и скажу, что знаю, где спрятан клад… Кто мне поверит? Деревенский парнишка, впервые в городе, вдруг совершенно точно знает, где клад? Откуда? Первое, что сделают – и что сделал бы я сам – запрос по месту жительства. И тогда – ой.

Подытожим – никакой пользы от этого виртуального клада мне нет. Как же мне тогда раздобыть денег? А очень просто.

Есть старый заброшенный дворец, в котором лежит клад. Но в Питере не одно старое заброшенное здание… что? Не в каждом из них лежит клад, а если и лежит – не найдешь? Так клад-то мне и не нужен вовсе!

Что люди делают с ненужными вещами? Несут на помойку, правильно. А что люди делают с ненужными вещами, когда уезжают из старой квартиры на новую? И снова правильно, пять баллов! Они их бросают. И, если кто-то вроде меня пройдется по домам под снос – этот самый кто-то сможет, при некотором везении, конечно, огрести целую кучу… кто сказал, хлама?! Целую кучу вещей, которые кому-то не нужны, а кому-то, возможно, очень даже нужны. Вспомнилась история, то ли где-то услышанная, то ли где-то прочитанная, что, кажется, примерно в этом самом времени, в котором я обитаю сейчас, стали модными пластиковые вещи и недальновидные люди потащили на помойки антикварные столики, светильники и вазы[174]. И, если такую потенциально нужную вещь отнести вкомиссионный магазин – то можно выручить некоторую сумму денег. Небольшую, да, но мне, в моем нынешнем состоянии, любая сумма – в радость. И даже если найдется что-то и впрямь никому не нужное – это всегда может пригодиться МНЕ. Мне, как Осипу, и веревочка сгодится[175]. Любая находка – как клад.

С этими приятными кладоискательскими мыслями я уснул.

* * *

– Почему вы решили поступать именно в наш институт? – давешняя «завуч» смотрела на меня, как товарищ Афосин на буржуазию. Остальные члены приемной комиссии – с некоторым любопытством, но вполне доброжелательно. Вроде бы.

Мда, собеседования на предмет «Кем вы себя видите в нашей компании через 5 лет?» я как-то не ожидал. Собирался отдать документы – и всё. А тут – не всё.

Может, ее мой внешний вид несколько… ээ… смущает? На мне все чистое, выглаженное: с утра встал пораньше – еще не сразу сообразил, почему я сижу в такой кромешной темноте и вообще, где это меня замуровали демоны?! – нашел бытовку, нашел гладильную доску, еще с деревянными ножками, нашел утюг… Мне почему-то казалось, что мне предстоит глажка огромным чугунным утюгом на углях, однако ОРС оказался более цивилизованным, чем мне представлялось и я гладился утюгом электрическим, из нержавейки, плоским, разве что с деревянной ручкой, как у ведра.

Единственное, что внезапно доставило мне проблемы – волосы. Я, привыкший стричься коротко и не заморачиваться над тем, что делать с волосами после мытья, забыл, что у меня отросла уже достаточно пышная грива. И лег спать с влажными волосами. Не знаю, как мужчины, а девочки уже поняли, что я обнаружил на голове поутру. Нет, как ни странно, не взрыв на макаронной фабрике, мои волосы улеглись в замечательную прическу, до крайности напоминающую прическу Дональда Трампа. Только у него этот залихватской хохол торчал надо лбом, а у меня развернулся ровно на девяносто градусов и взмывал вверх над левым ухом. Я понял, что мир еще не готов к лицезрению такого стилистического шедевра и пришлось поступать с волосами, как киллеры в девяностые: мочить.

Кстати, тут от меня ответа ждут, а я ушел куда-то в себя.

«Завуч» несколько снизила градус строгости, и в ее глазах явственно плескалось любопытство:

– Не подумайте, что мы против вашего поступления, просто – человек приехал из Талгана, не ближний свет, чтобы поступить к нам, не самый, скажем так, известный институт. Вы ведь о нас не слышали, верно?

Похоже, им просто скучно. Последние дни приема документов, все, кто хотел, уже их подали, народу мало, чего б не поболтать с такой необычной личностью, как я?

– Может, молодой человек все же слышал о нас? – кашлянул мужчина в клетчатом пиджаке, роговых очках и с пышными усами, – Наше холодильное оборудование использовалось при строительстве афосинского метро… нет? Не слышали?

– Замораживали плывуны[176]? – всплыло что-то в памяти, где-то когда-то прочитанное.

– Все же слышали?

– Ну… да. Но поступать именно к вам я решил не поэтому…

Говорят, что честность – лучшая политика… Попробуем.

– Когда я ехал сюда, я еще не знал, куда буду поступать. Но в поезде у меня украли все деньги и вещи, я добирался зайцем, питался чем придется… Поэтому, когда нужно было выбирать – меня потянуло в институт, который занимается питанием…

Ершан!

Мое лицо загорелось, как красная лампочка. До меня только сейчас дошло, что я чуть ли не хвастаюсь своим нерегулярным питанием в течение недели перед людьми, которые, возможно, прошли блокаду.

– Вы же не думаете, что мы кормим своих студентов как на убой? – хмыкнул усатый.

– Нет, но в тот момент выбирал желудок, – рискнул пошутить я.

– А сейчас? – строго блеснула очками «завуч» – Не передумаете?

– Может и передумал бы. Но после ваших слов для меня поступление к вам – как вызов.

– Я, – зашевелился грузный седой мужчина в сером костюме, – в эвакуации был примерно в ваших краях…

Сердце екнуло, но в этот раз обошлось.

– …и, насколько я помню, для талганцев характерна взаимовыручка и тесные родственные связи. Почему же вы не обратились к родным, чтобы они выслали денег, как-то поддержали иначе?

– А еще мы, талганцы, – с гордостью произнес самозваный талганец, – со всеми трудностями справляемся сами. И только там, где не хватает своих сил – зовем родных.

Понятия не имею, так ли это, но, я думаю, не найдется ни одного народа, который не сказал бы то же самое про себя.

– Ну что ж, – сказал Седой – я думаю, стойкий суровый мужчина северных кровей нам пригодится.

Северных? С чего это меня вдруг записали в потомки здешних викингов, или, учитывая мой образ, скорее чукчей… ах, да. Здесь же мир наоборот и север ОРС ближе к экватору, чем юг. Так что, на наши деньги, я – суровый мужчина южных кровей. Абрэк! И кынджал есть!

Седовласый протянул мне руку:

– До встречи на вступительных экзаменах, юноша. Но помните – поблажки не ждите!

– Я справлюсь, – серьезно склонил голову я.

А что мне еще остается?

Глава 29

– Кристабраков, «Несчастие ума», – вежливо улыбнулся я библиотекарше за деревянной стойкой.

– Карточку заполните, – не менее вежливо улыбнулась та, хотя в ее глазах мелькнуло некоторое сомнение в том, что этот странный тип в тюбетейке умеет не только читать, но еще и писать.

Опять карточку… Одну на меня уже заполняли внизу: чтобы пройти в читальный зал городской библиотеки номер 16 нужно предъявить паспорт, там на тебя заполнят регистрационную карточку по форме номер 8, выдадут тебе читательский билет в виде сложенной пополам картонки – на которой над надписью «Читательский билет» красуется грозное предупреждение «Без предъявления билета вход в читальный зал запрещен» – и только тогда по скрипучей лестнице, ступени которой выкрашены темно-коричневой краской, ты доберешься до того самого читального зала. Где опять нужно заполнить карточку…

Я взял коричневую ручку и, осторожно макая ее в стеклянный кубик чернильницы, принялся тщательно выводить на карточке кривоватые буквы. Подтверждая опасения библиотекарши по поводу моих способностей к письму.

Уф. Я протянул заполненную карточку… и обнаружил прямо у себя под носом на стойке стопку точно таких же карточек и объявление «Заполняйте карточку для получения книги». Похоже и с чтением у меня явные проблемы…

Через некоторое время мне, в обмен на читательский билет, принесли синюю тонкую книжку в твердом переплете, с портретом совершенно незнакомого мне гражданина на обложке. Гражданин Кристабраков ни на одного известного мне писателя не походил, а походил, разве что, на Бильбо Бэггинса, тоже такой же веселый лысеющий толстячок. Название было написано с очень маленьким пробелом и поэтому белые буквы сливались в «Несчастиеума».

Ну-с, посмотрим, угадал я или нет… И чего это я со словоерсами[177] заговорил, пусть и мысленно?

Я открыл первую страницу…

«Каненька (вдруг просыпается, встает с кресла, оглядывается» Светает!.. Ах, как скоро ночь минула! Вчера просилась спать – отказ»[178].

Есть!

Гражданин Кристабраков – здешний аналог Грибоедова, а передо мной – аналог «Горя от ума», который, если я не ошибаюсь, должен отличаться от нашего варианта разве что именами и датами. А весь остальной текст и фабула – совпадут.

Я положил перед собой тетрадь, купленную за 17 копеек, достал карандаш – видели бы вы, как я его точил своим блистающим кинжалом – и принялся составлять для себя памятку, кого здесь как зовут.

Софья – Данла, Молчалин – Сайялин…

Зачем мне это и зачем я вообще ударился в изучение классиков литературы?

Хочу напомнить, что я здесь, вообще-то, для собственной легализации. Для которой мне нужно хотя бы попытаться поступить в Институт. А для этого нужно сдать вступительные экзамены, в которые входят химия, математика и сочинение. И, если химия и математика в этом мире от нашего не отличаются – по крайней мере, не должны – то писать сочинение, не зная, кто тут Пушкин, а кто – Кукушкин, мягко говоря, не получится. А классиков я и в нашем-то мире помню разве что Булгакова, Маяковского и Грибоедова. Первые два отпадают, Булгаков в пятидесятые не был популярен[179], Маяковского я помню больше по его дореволюционным футуристским опытам, которые здесь, наверное, тоже не пройдут – навряд ли тут можно будет упомянуть, кому именно собирался подавать ананасовую воду Владимир Владимирович[180] в стихотворении «Вам!»[181] – остается Грибоедов. Классик, популярный, так что из тем сочинения хоть одна, да будет связана с ним. Если же нет… Ну, остается только писать по принципу «Гайдар 19 века»[182].

Продолжаем изучение известно-неизвестной книги…

* * *

На выходе из библиотеки я завернул в ближайший продуктовый, где купил батон и бутылку молока – чем уменьшил свои капиталы ровно вдвое – и все это на лавочке и захомячил, прямо чувствуя, как молоко впитывается в стенки моего желудка.

Нет, надо решать вопрос с финансами. Как можно быстрее.

Есть, конечно, вариант: пойти на железнодорожный вокзал и там разгружать вагоны, благо опыт у меня уже есть. Только этот же самый опыт подсказывает, что в моем нынешнем состоянии, после почти двух недель вовсе не целебного голодания, у меня просто не хватит сил. А зачем грузчикам задохлик в бригаде? Другие варианты, менее требовательные к физической силе, на ум тоже не приходят. Донором, что ли, пойти? Чтобы и рухнуть на выходе, ага.

Ладно, жилье у меня есть – а через три дня, с понедельника, начинаются вступительные экзамены и я с полным правом смогу заселиться в общежитие Института, а не обитать в кладовке на птичьих правах – ребята-студенты не дадут пропасть с голоду, если уж совсем-совсем обезденежею. Попробуем заняться тем, что пришло мне в голову ночью.

Кладоискательством. Назовем это так.

* * *

Мой дебют в роли барахольщика начался с вилки. Отличной, надо сказать, вилки, которую я обнаружил на подоконнике кухни в первой же квартире первого же подъезда первого же расселенного дома, в который забрел. К сожалению, вилка была не золотая, не серебряная и кисти Фаберже явно не принадлежала. Обычная алюминиевая вилка, каких в базарный день – пятачок на пучок.

Но мне, у которого из столовых приборов только нож, и вилка пригодится.

Я пошарил по квартире еще немного, но нашел только табурет на кухня, еще прочный, но старый и какой-то просаленный, как будто его жарили вместе с картошкой. Да еще в кладовке в углу стояла одинокая, видимо, забытая при переезде, стеклянная баночка с маринованными огурцами. Живот при виде этой баночки уркнул и наотрез отказался их пробовать. Во-первых, какой-то мутноватый маринад не внушал доверия, во-вторых, горловина банки была закрыта не полиэтиленовой – до таких крышек явно в здешнем мире еще далеко – но даже не жестяной[183] или там стеклянной крышкой[184]. Хотя жестяные крышки здесь точно есть, я в магазине видел. Но эти огурцы явно были домашнего производства, и горловина банки была обмотана коричневой плотной бумагой и перевязана веревочным шпагатом[185]. Стерильность этого поделия вызывала большое сомнение. Нет, если бы меня угостили хозяева – съел бы и не задумался, но так… Сколько она тут стоит и кто в ней завелся, кроме огурцов? Не-не-не, спасибо.

Я с сомнением нюхнул бумагу. Она пахла маринованными огурцами и почему-то водкой[186].

Нет, все же нет.

Спасибо этому дому – я крутанул в пальцах вилку – пойдем…

Так, это еще кто?

За дверью явственно слышались голоса.

Детские.

Кто это тут на моих коронных землях?[187] Вернее сказать, в доме, который я уже считал своей безраздельной собственностью и источником всевозможного лута[188].

Глава 30

Дверь так и была открыта, когда я вошел в оставленную квартиру, поэтом на лестничную площадку я выскользнул совершенно бесшумно. Так, где здесь детишки…?

– Давай деньги.

– Отпустите его!

– Ты вообще не лезь, мы девчонок не бьем!

– Отпустите его!

– Давай деньги!

– Не дам!

Да тут у нас не просто так, а гоп-стоп… Я тихо сдвинулся вбок, чтобы увидеть, кто это там безобразит.

У самого входа – подростки. На вид так, лет двенадцати. Вернее, двенадцать лет – это мальчишкам, в количестве пяти штук. А кроме них тут есть еще и девочка, тоненькая, как тростинка, в светлом платье, с узким темным пояском, закрученным крендельком косички на затылке и в туфельках. На белые носочки, а как же. Так вот этой девчонке – лет пятнадцать. Но разница в возрасте ее не спасает – двое мальчишек перегородили ей путь и, не дотрагиваясь, тем не менее, не дают ей ни выйти из подъезда, ни броситься на помощь брату. Ну, я так предполагаю, что брату, навряд ли почти взрослая девушка-подросток станет встречаться с шестиклассником.

Вот брату приходится тяжко: один из оппонентов держит его сзади за руки, а второй орет чуть ли не в лицо, требуя деньги. Судя по разбитой губе – Брат сопротивлялся, но безуспешно.

– Деньги давай.

– Что за шум?

А это уже явление меня. Глупо, конечно, мало мне своих проблем – фальшивый паспорт, из-за которого мне нельзя попадаться на глаза милиции, лишь одна из них – но и сидеть, забившись в угол и слушать вот это вот все – тоже как-то не комильфо[189].

Гоп-стопщики дернулись. Судя по всему, связываться со взрослым человеком им вовсе не хотелось. С другой стороны – их четверо, а шпанята толпой становятся гораздо смелее. Так что предсказать развитие ситуации я не могу. Будем действовать по заветам гражданина Бонапарта[190]…

– Мы разговариваем, – хмуро буркнул главный, тот, что требовал деньги. Главный – потому что взгляды остальных сразу скрестились на нем, мол, ты – босс, ты и разруливай ситуацию.

– Разговариваете? – я остановился в дверном проеме.

– Разговариваем, – уже чуть смелее кивнул главарь, видимо, решивший, что привязавшийся дядька не станет вмешиваться в «детские разговоры».

– А кто разговаривает?

– Я, вот, с пацанами…

Я демонстративно обвел взглядом всех, остановившись на девочке и Брате.

– Ты с пацанами. А разговариваешь с кем?

– С Лактом и с сестрой его.

Так они еще и знакомы. М-да. Ситуация запутывается.

– Лакт с сестрой – остались, ты с пацанами – убежали.

Заводила даже сначала не понял, что услышал.

– Чё?

– Парня с девчонкой оставили здесь, сами – исчезли.

Заводила побледнел. Авторитет, с таким трудом заработанный по принципу «вчетвером на одного», начал давать трещины. И не надо мне говорить «Вот, взрослый парень, самоутверждается за счет детишек». Мне эти детишки не впились ни в одно из известных науке мест. А вот пройти мимо попавших в неприятности детишек я все-таки не могу. И то, что неприятности имеют облик ДРУГИХ детей – не мои проблемы.

– А то что? – разродился Заводила.

– А то дядя сделает деткам бо-бо. Ну!

Я, если честно, ожидал чего-то вроде хмурого оставления места столкновения, с обязательными взглядами через плечо и не менее ритуальным криком с безопасного расстояния: «Мы тебя еще найдем!».

Однако Заводила сумел меня удивить.

Он отпрыгнул от меня и выхватил нож.

Мда. Судя по тому, что испугало это действо всех присутствующих – и даже самого Заводилу – ножиками здесь размахивать было не принято. Оно и немудрено: после разгула бандитизма в конце сороковых – «Черная кошка», вот это вот все – власти взялись за преступность жестко. За вот такое вот выступление взрослы мог надолго улететь в тюрячку, да и малолетке ничего хорошего не светило.

Заводила несколько раз неумело махнул ножиком перед собой:

– Пошел отсда! – прошипел он.

– Ну вот, – деланно огорчился я, – ты не мог сказать «Смотри, у меня нож!». Всегда хотел повторить фразу Данди-Крокодила…

С этими словами я достал из-за пазухи СВОЙ нож.

Талганский нож был длиннее жалкой выкидухи раза в три.

* * *

Когда топот ног затих, я повернулся к по прежнему замершей у стенки парочке родственников:

– Ну и что за деньги вы им задолжали?

– Ничего мы им не задолжали! – выкрикнула девчонка. Брат хмуро шмыгнул носом и осторожно потрогал пострадавшую губу.

– Да я и не говорю, что задолжали, – развел руками я. Потом убрал нож в карман и опять развел руками.

– Они в карты во дворе играют, – буркнул Брат, – и проигрывают. А потом деньги с ребят трясут. И в школе тоже…

Знакомое явление, чё…

– В милицию обратиться не пробовали?

– Ябедникам, сказали, темную устроят… – все так же хмуро пробубнил Брат.

Ну-ну. Если эта братва лихая не рванула жаловаться на «бандита с ножом» ближайшему участковому – я очень удивлюсь. Понятия – они такие, до первой кражи какой-нибудь нужной коллекции…

Кстати, нужно от ножа избавиться. Не навсегда, конечно, припрятать в одной из квартир. Потом заберу. Меньше вопросов, если я случайно попадусь на глаза тому самому участковому. Я с таким расчетом и выбрал брошенный дом как можно дальше от моей общаги, чтобы, если попадусь кому на глаза – можно было сбежать и быть уверенным, что возле общаги меня никто случайно не встретит.

– Ну, тогда носи с собой деньги, чтобы расплачиваться. Каждый день.

Я этим деткам, в конце концов, не папа, не мама и не Супермен, чтобы носы им вытирать.

– Мы отсюда уже уехали. На Малую Нуту, в новостройки.

– Старую квартиру решили проведать?

– Нет, мы не тут жили, в 56-ом доме. Мы… просто…

Брат внезапно засмущался. Следом покраснела Сестра.

– Так. Ребята, не пугайте меня. Вы зачем в пустом доме прятались?

– Мы не прятались, – Сестра все же была побойчее, – Мы… ну… клад искали…

Я расхохотался. Вот совпало так совпало.

– Не обижайтесь, – сказал я, отсмеявшись, – Просто я тоже тут клад ищу. Вот, нашел.

С этими словами я им гордо продемонстрировал вилку.

* * *

Свой нож я спрятал под ванну в той же квартире, где нашел вилку – в остальных двери оказались забиты где гвоздями, а где досками – и прогулялся по улочке вместе с парочкой кладоискателей-неудачников.

Брат Градей и сестра Манара еще когда жили в этом районе слышали о каком-то кладе, который кем-то был спрятан. Где-то. И состоял, видимо, из чего-то. Где именно – никто не знал, но всем детям было интересно его найти. Вот братец Градей и уговорил сестренку съездить поискать. Потому что дома оставлены и, значит, никто не помешает, и, во-вторых – скоро их будут сносить и клад пропадет. Тут они и наткнулись на старых знакомых…

Романтики. Кладоискатели. Искатели приключений.

Будем надеяться, что им хватило впечатлений.

– А вас как зовут? – спросил Градей на прощание.

– Меня не зовут, – отшутился я, – Я сам прихожу.

И так с этим ножом засветился по глупости, еще и имя называть?

* * *

В другом районе мне повезло чуть больше. Нет, клада я опять не нашел, зато нашел замечательную фарфоровую кружку – понятия не имею, почему ее оставили, может, забыли – синими узорами под гжель, золотым ободком и зеленым клеймом на донышке «АФЗ». Сколько она стоит – понятия не имею, но, подозреваю, в комиссионке много за нее не дадут. Поэтому буду пить чай из нее сам. Осталось только найти чайник, чай и сахар…

Вторым ценным предметом, раздобытым мною уже в самом конце дня – в ту квартиру я еще вернусь, очень она мне приглянулась – оказался барометр-анероид. В деревянном резном корпусе, с надписями вроде «Перемƀнно» через ять и «В. сушь».

Вот этот барометр я и оттащил в скупку. Нет, не краденого, магазин так назывался – «Скупка». Милая девушка в белом халате с очаровательным блондинистым каре до плеч долго смотрела на барометр и на меня, то ли прикидывая цену, то ли пытаясь увязать в голове мой облик джунглевого узбека и барометр. С которым я стоял, как Остап Бендер с астролябией.

Наконец, шестеренки в голове красавицы провернулись и она позвала на помощь «Морея Картановича». Рекомый выглянул откуда-то из-за шторки, взглянул на барометр, поправил пенсне и сказал мне, что за 250 рублей он возьмет барометр-анероид – собственно, от него я слово «анероид» впервые и услышал – на реализацию, не глядя.

Для человека, у которого в кармане даже вошь с аркана сорвалась, это было целое сокровище! Тем более, что и барометр я нашел. Так что мы троекратно обменялись: я получил тощенькую пачечку десяток, Морей Картанович – барометр, девушка – кучу улыбок от меня. Мне тоже досталась улыбка, так что я выиграл больше всех.

Потратив часть денег на уже привычные молоко и батон – где еще можно поесть я просто не знал – я отправился туда, где встретил неудачливых кладоискателей. Нож-то нужно забрать.

Но до тайника я дойти не успел.

– Вон! Это он! – услышал я за спиной.

А потом топот приближающихся сапог. Слишком тяжелых для подростка.

Глава 31

Свинчатка – одна штука. Хорошая. Сразу видно – для себя человек делал. Не знаете, что такое свинчатка? Зародыш кастета – свинцовая приблуда, зажатая в кулаке. Утяжеляет кулак и передает силу удара от предплечья к пальцам, что делает удар еще более сильным. От собственно кастета отличается тем, что не имеет защиты для пальцев, тех самых спаянных колец, которые некоторые считают главной частью кастета. Зря: основное назначение кастета в той самой передаче силы удара от предплечья, поэтому кастет без упора в ладонь не имеет смысла. Меньше смысла только в кастете резиновом, потому что тот еще и пальцы плохо защищает, сминается. И еще меньше – в кастете из мягкого свинца, кольца которого, деформировавшись от удара, зажмут ваши пальцы так, что снять его смогут только в больнице. И вам очень повезет, если это сделают быстро, до того, как начнется омертвение тканей.

С вами был доктор кастетоведческих наук, оставайтесь с нами.

Я крутанул между пальцами свинцовый цилиндрик с небольшими шариками на концах. Похож на миниатюрную гантельку, а этими шарами можно, при случае, и голову проломить, если кулака не хватило. Я ж говорю – знающий человек делал, для себя.

Свинчатка шлепнулась на кровать, тут же подкатившись под бок, а я продолжил разбор трофеев.

Кепка белая, полотняная – одна штука. Хорошая, новая, а-ля колхозный агроном.

Кепка-восьмиклинка, с пуговкой на макушке, серая, поношенная – одна штука. Молодежь при взгляде на нее вспомнит сериал «Острые козырьки», а более взрослые – песню про малокозырочку.

Из плюсов – все.

Там еще зуб был, но на кой мне выбитый зуб, сами подумайте? Был бы он еще золотой… Да, не, все равно побрезговал бы… Наверное. Короче, не золотой – и нечего думать, что бы я сделал.

Еще можно в плюсы записать кружку, синюю, фарфоровую. Которая уцелела практически чудом, потому что лежала в левом кармане куртки, а прилетело мне в правый.

Перейдем к минусам…

Отбитые ребра – одна штука.

В том районе лучше больше не показываться – еще один минус.

Ну и все. Можно сказать, что по итогам встречи с аборигенами я вышел в плюс. А, чёрт, забыл… Я поморщился и потер пострадавшее ухо, которое, по ощущениям, распухло и покраснело. Но этот совсем уже вскользь, так что можно и не считать.

Я закинул руки за голову и с удовлетворением посмотрел в белый оштукатуренный потолок.

Жить, как говорится, хорошо! Особенно после хорошей драки, если у тебя есть, где приклонить голову, есть, чем перекусить – я оторвал еще один кусок хрустящей корочки от батона и заработал челюстями – и есть хоть небольшой капителец, спасибо добрейшему Морею Картановичу и тем добрым людям, что поленились перевозить на новую квартиру старый барометр.

Вспомнилась квартирка, в которой я его раздобыл…

* * *

Что обычно остается в квартире, после того, как переехали хозяева? Старая мебель, которую ни никакого желания тащить в новое жилье, какие-нибудь висящие на стенах картинки, непонятные безделушки, каких в каждой квартире наберется не одна сотня – причем никто не знает, откуда они вообще взялись, и кто их притащил – старые же памятные бумаги, фотографии, которые бережно хранила прабабушка, а правнучка понятия не имеет кто все эти люди и какой прок в свернутом треугольником пожелтевшем листке бумаги в клетку, старые ботинки, «просящие каши», вытертая, обгрызенная молью шуба из меха неизвестного науке зверя и прочие нужные вещи, которые годами копились в кладовых, на антресолях, на балконе, под кроватью, и стали совершенно не нужны в момент переезда.

– Это я удачно зашел… – присвистнул я, обводя взглядом комнату.

Если в предыдущих квартирах в основном обитали блохи на арканах, то здесь, видимо, прежние обитатели были более обеспеченными – или более легкомысленными – поэтому оставили гораздо больше вещей. Ну или просто не смогли придумать, как впихнуть в квартиру хрущевки старый кожаный диван, с высокой резной спинкой и валиками по бокам, или не менее монументальный письменный стол, из-за которого можно спокойно отстреливаться из двух ТТ от нагрянувших по твою душу сотрудниках МГБ… Хотя навряд ли здесь жил товарищ Мильштейн[191], да и арестовали его на рабочем месте[192]…

Диван… Стол… Шкаф, за стеклянными дверцами которого виднелись ряды книг… Люстра на высоченном трехметровом потолке, возможно, заставшая еще революцию и так с тех пор и висевшая… Пылища повсюду… Квадратные пятна на обоях… Часы… Часы? А, не это барометр.

Я снял его со стены и двинулся к выходу. Часов у меня нет, по солнцу я ориентируюсь плохо, комиссионный магазин мне на глаза еще не попадался, так что надо хватать, что придется и бежать, пока магазины не закрылись. Что-то мне подсказывает, что в ОРС, как и в СССР, с круглосуточными комиссионками было напряженно.

Надо, надо туда вернуться и пошарить. Шкаф еще не обследован, стол, другие комнаты…

– Здрасьте!

* * *

Я лениво посмотрел поверх заброшенных на спинку кровати ног в сапогах на того, кто вошел в мою комнатку в общежитии.

Девчонка. Молодая – это все же студенческое общежитие. Волосы выкрашены в тот неописуемый желтовато-блондинистый цвет, который обязан своему рождению не дезоксирибонуклеиновой кислоте, а перекиси водорода[193]. Волосы завиты мелким бесом, так что напоминают золотое руно. Но взгляд у девчонки – а на вид ей лет двадцать, не больше – вовсе не овечий, а наоборот, живой и пройдошливый. Цветное ситцевое платье, судя по виду – старенькое, застиранное, плотно так облегает формы незваной гостьи.

– Здрасьте, – вежливо ответил я.

– А вы знаете, что ноги в обуви класть на кровать негигиенично?

Я ж говорю – пройда[194].

– Знаю, – кивнул я.

– А зачем тогда положили?

– В царской армии старые солдаты рекомендовали молодым, после долгого пешего похода, полежать на земле, подняв ноги вверх. Чтобы кровь отлила, и ноги не болели.

– А вы в царской армии служили, дяденька? – сверкнула зубами блондинка.

– Не угадала, тетенька.

Та снова хихикнула.

Ой, какое подозрительное хихикающее эхо раздалось из коридора! А что вы хотели, батенька, заселились в общежитии, где все друг дружку знают, живете один, в давно заброшенной комнате, ни с кем не знакомитесь, да еще и хотите, чтобы никто не заинтересовался? Студенты – народ молодой, дружелюбный, бесцеремонный, вот соседки и выпихнули самую активную на разведку, разузнать, кто это там такой живет, да чем дышит.

– Читал я про это, в книге… не помню, кого… не помню, про кого…

Так-то помню, конечно, про этот способ было сказано в книге Раковского «Суворов». Вот только нет в этом мире ни Раковского, ни Суворова… И книга эта – неизвестно, написана ли…[195]

– Ты, тетенька, ко мне зачем заглянула-то?

– Спросить хотела.

– Спрашивай.

– У вас соли нет?

– Нет.

– А сахара?

– Нет.

– А хлеба?

– Нет.

– А…

– Тоже нет.

– Я же еще ничего не спросила!

– А у меня ничего и нет, – я встал с кровати, – Я приехал поступать из Талгана, а меня, этта, еще в поезде обокрали. Так что нет у меня ничего, кроме того, что на мне.

– Как нет?! – ахнули за дверью, и в проем высунулась еще одна девичья головка, на этот раз темненькая, – А как вы живете?

– Да вот так и живу, – я показал объеденный до половины батон, – Чем могу, тем и питаюсь.

После этих слов в мое обиталище ворвался вихрь.

Поначалу мне показалось, что ко мне в гости нагрянула вся женская половина общежития, но потом, когда вихрь успокоился и опустил меня на землю в одной из соседних комнат, оказалось, что состоял он всего-то из трех девчонок, как оказалось – третьекурсниц Текстильного института, в общежитии которого я, как оказалось, жил.

Несчастный я был почти насильно накормлен супом, напоен чаем, расчесан и причесан, после чего остаток вечера я провел в приятной беседе за чаем со своими новыми знакомыми.

Мара, Кара и Лалина. Мара – это та блондинистая пройда, Кара – не менее шебутная темненькая, а Лалина – суровая, как Нонна Мордюкова деваха в сером пиджаке.

Девчонкам было интересно про меня все, от Талгана – жители которого в этих краях были се же большой редкостью, до обстоятельств того, как я оказался без денег и вещей. Я честно пытался все это рассказать, но сытый желудок неутомимо намекал, что мне надо принять горизонтальное положение, причем, несмотря на наличие аж трех девчонок – в одиночку, потому что на дворе уже без пяти минут поспать.

Я торжественно поклялся, что приду завтра в гости, благо завтра – суббота и все-превсе про себя расскажу, но вот именно сегодня с разговорами – все. Если они, конечно, не хотят выбирать между «тащить меня на себе до моей комнаты» и «уложить спать на кровать одной из них». Мара хихикнула и сказала, что есть третий вариант, включающий в себя чайник и холодную воду из-под крана, но девчонки все же смилостивились и отпустили меня «домой».

Где я вырубился, еле успев раздеться и лечь.

И проснуться посреди ночи, чтобы подскочить на кровати с ошарашившей меня мыслью.

Как я собираюсь сдавать вступительный экзамен по химии, если я НЕ ЗНАЮ ХИМИЮ?!

Глава 32

Водород, гелий, литий, бериллий, бор, углерод, азот, кислород, фтор, неон, апатит, ортоклаз, кварц, топаз, корунд, алмаз… тьфу ты.

Сбился.

Я и так не всю таблицу Менделеева помню наизусть, а только примерно до криптонита… тьфу, криптона…[196], так еще и таблица твердости влезла[197]. В свое оправдание могу сказать только то, что я плохо спал ночью.

Во-первых, у меня заболел живот, его крутило и резало так, как будто добрые девочки решили меня отравить. Хотя, скорее всего, все дело в том, что я плотно наелся после достаточно продолжительного голодания. Как еще заворот кишок не получил… Осторожнее надо, батенька.

Во-вторых же, когда мне все же удалось окончательно забыться сном, мне – да, во сне – пришла в голову пугающая мысль, после которой я почти и не спал.

Мне надо сдать экзамен по химии. И я помню школьный курс химии, я его относительно недавно проходил, причем вовсе не мимо, химия мне нравилась – пусть не столько химия, сколько учительница по химии… впрочем, ладно, не будем об этом… – так что, как мне казалось, перед экзаменом достаточно будет освежить в памяти знания. Так я подумал – и выкинул химию из головы, погрузившись в более насущные проблемы.

Но ведь я знаю НАШУ химию. А не здешнюю. Этот мир, порождение излишне богатой фантазии… ладно, ладно, этот мир, какая бы там фантазия его не породила, отличается от нашего тем, что в нем поменялись все имена собственные. А в химии, знаете ли, очень много завязано на имена собственные. Таблица Менделеева здесь наверняка отсутствует, вместо нее – таблица какого-нибудь Хрендитяпкина. И я завалюсь на самом элементарном вопросе «Кто является создателем периодической таблицы элементов?» Причем преподаватель будет искренне считать, что он меня вытягивает, бросает мне круг спасения, так сказать. А получится якорь спасения, чтобы тело течением не унесло. Если продолжить метафору.

Что делать? И ведь в библиотеку не попадешь – суббота же[198].

К счастью утром меня все же немного отпустило, и я вспомнил, что живу в общежитии. Где, в частности, есть три – как минимум – замечательные девушки, которые не откажут в помощи.

* * *

Девчонки не подвели. Вернее, девчонка в единственном числе: две из них с утра пораньше куда-то убежали, в комнате осталась только шкафообразная Лалина. Кстати, если с нее снять пиджак – нет, я не снимал с нее пиджак! И вообще ничего не снимал! – то она переставала походить на шкаф и начинала походить… кхм… на лошадь. Впрочем, то, что она не в моем вкусе – не ее вина, правда? Мой вкус – не эталон, знаете ли. А так Лалина была девушкой доброй и хорошей. Плохая не побежала бы по комнатам, чтобы найти школьный учебник химии для полупостороннего человека, верно? Так что я извинился перед ней, за то, что обидел, сравнив с лошадью. Мысленно, конечно. Мысленно обидел – мысленно и извинился.

Итак, учебник…

Я уселся, подогнув ноги на кровати в комнате девчонок… Лалина мне разрешила. Да, я спрашивал разрешения. Нет, сначала спросил, а потом влез на девичью кровать. Не В девичью, а НА девичью!

Почему я не пошел к себе? Даже не знаю. Наверное, я соскучился по людям. Особенно по людям женского пола. По общению. С людьми женского пола. А вы сами попробуйте прожить две недели, разговаривая только со случайными попутчиками – узнаете, почем фунт одиночества. У меня коммуникационное голодание, все, отстаньте, видите – на мне одеяло[199].

Под разговор с Лалиной, скорее, просто болтовню ни о чем, я листал учебник…

Желтоватая бумажная обложка, тканевой корешок, надпись «Химия» в рамке… Учебник для 8-10 классов, то, что надо. Я пролистал страницы, на одной из первых попался рисунок хмурого дядьки с квадратной, как кувалда челюстью и подписью, что это не кто попало, а сам В.М. Костяникин, годы жизни с 846 по 900. Может, это и есть здешний Менделеев… а, нет. Часть третья «Периодический закон и периодическая система элементов И.В. Кирпичикова. Строение атомов». Кирпичиков, значит… Сам товарищ Кирпичиков тоже был изображен на картинке, и выглядел как сухопарый тип с высоким лбом и длинной козлиной бородкой а-ля Троцкий. Из-за чего выглядел несколько демонически и, видимо, поэтому прежний хозяин учебника пририсовал ему пару художественно выполненных рогов. Видимо, правило о том, что учебника, в котором Менделееву ничего не пририсовали, не существует, выполняется даже в другом мире…

А теперь давайте посмотрим на саму таблицу Кирпичикова.

Бор остался бором, но он и не в честь Нильса Бора назван[200], так что не считается…

Натрий, магний, алюминий, кремний… Все по прежнему…

Калий, кальций, уллий, титан… Оп-па. Скандий исчез. Оно и правильно: назван-то в честь Скандинавии, которой в этом мире быть не может. А вот то, что титан остался титаном – странно. Он же свое название получил от имени королевы фей, Титании, потому что открывший его химик восхитился красочными переливами пленки оксидов[201]. Странно.

Ну, мне же проще. Дальше…

Мартелий… о, и ванадия нет[202]… хром, марганец, железо, кобальт, никель…

Ну, в целом из того, что я помню, поменяло название не так уж и много. И не сильно существенного. Название «Таблица Кирпичикова» уже плотно засело в моей голове, так что осталось запомнить несколько названий элементов, имен и фамилий. Но это потом. Потому что мне их нужно выписать в тетрадочку, а я, во-первых, оставил ее в своей комнате, а во-вторых – не стоит писать какие-то неизвестные названия на глазах у девчонок. Которые, конечно, хорошие… Но, наверняка, как и все девчонки – любопытные. Не стоит давать им повода задуматься, что это за шифровки в Центр пишет их новый сосед.

Тем более, у меня на сегодня – куча дел. Нужно прошерстить брошенный дом, начав с той квартиры с манометром… тьфу, барометром, оттащить добытое в норку или в скупку, а также купить что-нибудь вкусненькое для девчонок.

Во-первых, стыдно их объедать, во-вторых – нужно отблагодарить их за заботу и помощь, и в-третьих… Я, в конце концов, собираюсь учиться в Институте пищевых технологий!

Неужели не смогу придумать, чем их удивить?

Глава 33

Не, ну «удивить», конечно, это громко сказано. Даже с учетом того, что готовить я умею и люблю. Но нужно учесть, что из кухонных приборов у меня только нож и найденная чуть ли не на помойке алюминиевая вилка. Да и вообще трудно приготовить на общажной кухне какой-нибудь ружверблю. Даже если бы я знал, что это такое вообще[203].

Идеалом был бы какой-нибудь простенький салатик, из тех, где и готовить не надо, достаточно порезать ингредиенты помельче и смешать. Но большинство известных мне салатов – на майонезе, а я не уверен, что здесь продается майонез[204]. И в магазинах я его не встречал (правда, и не искал). А другие заправки для салатов я не вспомню. Остаются бутербродики. Простенькие какие-нибудь. Но с изюминкой.

Изюминкой в бутербродах обычно выступает намазка. Чуть поджариваешь кусочек хлеба или батона, намазал что-нибудь, сверху шлепнул кусочек мяса-рыбы-овоща – и вот у тебя уже не банальный «хлеб с колбасой», а тартинка[205], канапе[206], смёрребрёд[207], в общем – на что у тебя хватит фантазии обозвать получившееся. Нет, перед девчонками я выпендриваться не буду, я, если кто забыл, простой парнишка из глухого аула, затерявшегося в джунглях. Мне такие страшные названия не по чину. Просто «бутербродики, мама такие готовила, а где она рецепт взяла, понятия не имею».

Осталось придумать, какие именно. Для этого я и иду в магазин.

Кто-то может спросить: зачем я вообще собираюсь угощать чем-то девчонок из общаги, из которой я съеду буквально завтра и, возможно, не увижу их больше никогда? Отвечаю: потому что земля круглая. И, если она провернется так, что я опять встречусь с Марой, Карой и Лалиной – то пусть это будет радостная встреча с «тем парнем, который нас тогда угостил вкусняшкой», а не «а, это тот чувак, что свалил, не попрощавшись…». Я вообще стараюсь расставаться с людьми по-хорошему, поэтому даже мои бывшие – все три – на меня не в обиде и мы общаемся, переписываемся, перезваниваемся и иногда даже встречаемся за кружкой чая.

Подобный жизненный принцип возник у меня под впечатлением от когда-то давно прочитанной книге, в желтой суперобложке[208]. Книги, даже если и кажутся всего лишь развлечением, очень часто закладывают в голову правильные мысли и идею. Если это, конечно, правильные книги. Иначе это будут… ну, просто мысли. Но они будут обязательно. Даже если вы этого не замечаете. Как говорится в одной шутке: «Те, кто говорит, что мультфильмы не влияют на людей, едят бутерброды колбасой вниз, потому что кот в мультфильме сказал, что так вкуснее».

Книга называлась «Глаза чужого мира», писателя Джека Вэнса и рассказывала о воре по имени Кугель. Которого злобный волшебник забросил с ответственным поручением туда, куда Макар телят не гонял. Кугель выбирался оттуда, воруя, обманывая, предавая и пакостничая так, как будто завтра никогда не наступит. Резонно, в принципе, полагая, что больше не окажется здесь никогда. Как вы уже догадались, книга закончилась тем, что Кугель опять оказался в тех же краях и должен был возвращаться по своим следам, вновь встречаясь с теми, кто запомнил его не с самой лучшей стороны.

Поэтому с людьми лучше расставаться по-хорошему.

Может, конечно, возникнуть вопрос: а зачем мне вообще съезжать из общежития, где с комендантом хорошие отношения, меня уже более-менее знают, с девчонками подружился и все такое? Ответ: вы не забыли, что моя задача – вписаться в этот мир так, чтобы не слишком сильно выделяться из толпы? Я должен вести себя ОБЫЧНО. Как все. Так, чтобы у общающихся со мной не возникало лишних вопросов. А «талганец, который живет в кладовке чужого общежития, когда имеет право поселиться в своем как абитуриент» – это слишком необычно. Это вызывает вопросы. И рано или поздно может возникнуть вопрос «Кто это вообще такой?»

Нет, моя задача – не выделяться.

* * *

Большая часть известных мне намазок опять-таки включает в себя тот же самый майонез – в самом простом варианте это «бутерброд по-студенчески», то бишь хлеб с майонезом – но есть и много других вариантов. Их я и перебираю, рассматривая товар на витринах продуктового магазина.

Здешние витрины имеют некоторое отличие от современных. Во-первых, этикетки на банках и коробках менее яркие и блестящие, более тусклые краски. Во-вторых, здесь приличная площадь витрины занята одинаковыми банками, в нашем мире на таком участке лежало, стояло, располагалось бы с десяток, а то и больше наименований, сливаясь в одинаковую цветастую кашу. В целом, в нашем мире – ярче и разнообразнее, в этом – строже и серьезнее.

Мне нравится.

Продавщица в белом халате и с кружевной наколкой – не татуировкой, как кто-то мог бы подумать, а головным убором вроде кокошника, котрый носят горничные и официантки, а здесь еще и продавщицы с буфетчицами – взвесила стоявшей передо мной тетушке несколько жирных селедок, ловко извлекая их из деревянной бочки длинной двузубой вилкой, завернула в лист серой бумаги и повернулась ко мне:

– Что? – «дружелюбно» поинтересовалась она.

– Картошка…

– Сколько? – перебила она меня.

– Три…

– Килограмма?

– Картошины.

Продавщица хмуро уставилась на меня:

– Я что, должна тебе три картошины взвесить?

Честно говоря, меня задело. Очереди за мной не было, поэтому я решил огрызнуться.

– Ну да, это же не селедка. Бумажка не на много потянет.

Тетка, вернее, достаточно молодая женщина, еще и тридцати не было, чуть побледнела:

– Какая еще бумажка? Что ты городишь?

– Которую ты вместе с селедкой взвесила. Сколько там она потянула? Кило двести? По тринадцать рублей за кило. А кулек, в который ты ее сложила – сколько? Грамм 50? Итого: женщина заплатила 15 рублей 60 копеек за селедку, да еще 65 копеек за бумажку по цене селедки. Десять человек купили селедку – вот тебе и 6 рублей в кармане. Пять старушек – рупь, а двадцать – это уже деньги, верно[209]?

Продавщица закрутила головой, наклонилась ко мне, явно собираясь шикнуть, но не успела:

– Малдана, ты опять за свое?

Сзади к ней подошла еще одна женщина, по виду еще даже моложе продавщицы, а по тому, как та чуть ли не присела в книксене – кто-то из начальства.

– Нет-нет, Килиана Каймановна, все в порядке, просто… Вам картошечки? – приторным голосом спросила она меня.

– Картошечки. Три штучки. И яичко. Одно штучко.

Завертевшаяся как электровеник под внимательным взглядом начальница Малдана чуть ли не мгновенно всучила мне кулек с картошкой, яйцо, «одно штучко», прямо с прилипшей сбоку стружкой – яйца стояли в больших деревянных коробках с деревянными же решетками, переложенные бумагой и деревянной стружкой[210], советских картонных упаковок на 30 штук я почему-то не увидел[211] – и оскалила зубы в «доброжелательной» улыбке:

– Что-нибудь еще?

Я задумчиво глянул в сторону витрины, в которой стояли бумажные пакетики со специями. Там был даже имбирь, за рубль двадцать пять копеек. Который, судя по тому что был притиснут к самому боку витрины, спросом не пользовался.

– Пакетик черного перца.

Для моих «бутербродов по-талгански» перца была нужна буквально щепотка, но – запас карман не тянет. Кроме того, я, как вы помните, собирался продолжить шарить по брошенным квартирам. Где, как показала опыт – тихо охнули ребра – можно наткнуться на кого попало. Не только на дружелюбного меня. От всех не отмахаешься, а нож не каждого испугает. Я же не знаю, куда потом труп спрятать. Шучу. Спрячу, конечно… В общем, пакетик перца в кармане в таких условиях – вещь просто необходимая. Достаточно метко брошенный в лицо перец быстро переключает мысль с «Что у этого фрайера есть интересного и ему ненужного?» на «Аааа!!!! Воды!!!».

Продавщица смотрела мне вслед, как товарищ Афосин на буржуазию.

Не выделился, блин…

* * *

В общежитии я первым делом разведал, что мои девчонки – уже «твои», шустрик? – на месте и собираются остаться на этом самом месте. После чего отправился… нет, не на кухню, на кухне я уже был. Там все, в принципе, то же самое, что и в любом другом общежитии: раковина, столы, бачок для очисток в углу, газовая плита в углу.

Отправился я на поиски посуды.

Ножик – мой крокодилорез лучше лишний раз не светить, а кухня общежития это не то место, где никого нет – чугунная сковородка, железная миска, черная, потемневшая терка, щепотка соли, жирная на ощупь бутылочка, на дне которой плескалось темно-желтое масло, пахнущее семечками… Девчонки – не мои, для них должен быть сюрприз – не отказывались снабдить меня «на минутку» требуемыми принадлежностями, но, из любопытства, выбредали из комнат и подтягивались к кухне, с интересом заглядывая мне через плечо. Как я узнал из тихих шепотков за спиной я – «тот самый из кладовки», который «с сорок второй комнатой дружит». Но шепотки – пусть, лишь бы под руку не лезли.

Быстро нарезав батон на тонкие ломтики, которые потом были разрезаны еще и пополам, я почистил и натер на терке картошку – на той стороне терки, которую называют «борщевка» – вбил в ту же миску яйцо, посолил, поперчил, спрятал пакетик в карман, достал оттуда вилку – за спиной хихикнули – перемешал, поставил сковороду на газ, плеснул чуток масла и, пока сковорода нагревалась, принялся делать бутерброды.

Беру вилкой картофельно-яичную смесь – да, похожа на ту, что делают для драников, только без лука… хотя лук и в драники не все кладут – и намазываю на кусочек булки. Да, сырую картошку с сырым яйцом. Потому что потом мы четыре бутербродика – оп! И положим на горячую сковородку. Картошкой вниз. Ждем, пока поджарится и зазолотится, подцепляем вилкой – осторожно, а то есть риск оставить всю намазку на сковороде – перекладываем на тарелку – которую я забыл, поэтому вместо тарелки у меня разделочная доска – и мечем следующую порцию.

Из трех картофелин, яйца и батона получилась целая гора бутербродов. Ну, как «гора»… Всем же собравшимся интересно, всем же «дай попробовать», всем же «ммм, вкусно, а можно еще?». Короче, мою «гору» ополовинили. Ничего, на четверых осталось достаточно.

– Кара, Мара, Лалина, я завтра переезжаю в другое общежитие, вот, решил вас угостить к чаю.

Нет, Лалина определенно покраснела.

Глава 34

Затянув на стопке книжек бумажный шпагат, я отхватил его ножом – шпагат этот практически не рвался, зато отрезался за милую душу – завязал узелок и перенес стопку к ее соседкам.

Уф. Пятая. Четыре – на продажу, добрейший Морей Картанович снабдил меня не только мотком шпагата, но и адресом букинистического магазина, в котором мои книжки с удовольствием примут. Книжки не то, чтобы старые, но, судя по встречающимся ятям и ерам – попадаются и дореволюционные, как сам товарищ Каркуман.

Каркуман – это фамилия Морея Картановича, того самого оценщика из комиссионного магазина, благодаря которому я разбогател на энную сумму денег после продажи барометра-анероида. И, если при виде этой фамилии вам почудилось что-то такое, ветхозаветно-одесское – то таки да. Морей Картанович – из «этих». Не знаю, как в здешнем мире называют евреев – а спрашивать и неловко как-то – но он явно из их породы. И, судя по обмолвке, большевиков, которых здесь и нет давно[212], не очень-то любит. На вид ему лет шестьдесят с небольшим, а, значит, царскую власть застал в полном расцвете сил и энергии. Это из-за насыщенности историческими событиями кажется, что между революцией и послевоенными временами – целая вечность. А ведь прошло всего-то лет сорок, чуть больше, чем после распада СССР. А людей, которые прекрасно помнят СССР в условном 2020 году – немало. Неужели тех, кто помнит царя-батюшку, в пятидесятые было меньше?

Ах, да, отвлекся. Четыре стопки книг – букинисту, пятую, состоящую из пары десятков тонких книжек в бумажных обложках – в личное пользование. Потому что это – набор книг про шпионов, каковые – книги, а не шпионы, конечно – в букинистическом не очень популярны. И дадут мне за них пятачок за пучок. А так – все какое-то развлечение вечерами, когда нечем заняться. «Бацилла номер ноль», «Смерть под псевдонимом», «Атомная крепость», «Тревожные облака», «Когда играют дельфины», «Ученик чародея», «Таинственный пассажир», «Гранитный линкор»[213], Буду читать про то, как то, как опасные приключения главного действующего лица начинаются с писка привидений в старинном замке…

Ээх, осталось только найти его, то волшебное время, когда мне нечем заняться…

Сегодня, например, воскресенье, я с утра уже пробежал по магазинам, сделал бутерброды, угостил девчонок, дошел до общежития своего будущего – если повезет – и получил комнату, в которую даже не успел заглянуть, после чего в комиссионке узнал у Куркумана, что его можно принести, а что не стоит и напрягаться, получил цэу и ебцу[214], сейчас шарюсь по заброшенным домам, потом – в комиссионку, потом – в букинистический, потом – перетащить вещи из одной общаги в другую (да, я как-то незаметно для самого себя оброс вещами), потомпознакомиться в новыми соседями по комнате, потом успеть повторить хоть что-то из математики, потому что завтра уже вступительный экзамен… Где мне время найти на книжки, спрашивается?

Ну вот, вроде передохнул, можно и к самому сложном приступать.

Я поставил четыре стопки книг на стол, сверху помести на них стул и осторожно, попеременно матерясь вполголоса и молясь, чтобы эта шаткая конструкция не развалилась, полез наверх, под самый потолок. Потому что самой ценной вещью, из тех, что можно унести, в этой квартире оказалась люстра. Бронзовая, о трех рожках, со стеклянными плафонами. За каковую мне обещано цельных 500 рублей, а, значит, я смогу разориться на какую-никакую одежду.

Осторожно, балансируя, как акробат-эквилибрист, я выпрямился, так, что пыльные лампочки люстры оказались на одном уровне с моим носом… Что теперь нужно сделать? Правильно. Нужно не менее осторожно слезть обратно и проверить, обесточена ли люстра. Потому что-то кто-то очень сообразительный забыл сделать это раньше. Нет, можно, конечно, плюнуть, посчитать, что заброшенный дом давно обесточен, и взяться за провода голыми руками. А можно этого и не делать. Опытный электрик, говорят, даже жену за грудь не берет двумя руками сразу, а я, после одной истории в детстве – опытный электрик. Был бы умный, не был бы опытный…

Висела у нас в классе розетка на стене. И вот случилось так, что отвалился от нее корпус, оставив медные внутренности сверкать на всеобщее обозрение. Всем моим одноклассникам было жутко интересно – есть в этой розетке электричество или нету. Но проверять как-то побаивались. И вот, на перемене, один будущий опытный электрик решил проверить наличие электротока опытным путем. Подошел я к розетке, осторожно дотронулся пальцем до одного контакта… Ничего. Не менее осторожно – до другого… Ничего. Ну понятно повеселел я, нет тока. Осмелел и ткнул пальцами сразу в оба контакта. После чего у меня сразу развилась электрофобия в тяжелой форме.

Я пощелкал клавишей черного текстолитового выключателя. Как говорится – нас посетил римский полководец Нолемоций. Никакой реакции.

Вздохнув, я полез снимать люстру.

* * *

Если ты пьешь с ворами – опасайся за свой кошелек, если ты пьешь с ворами – опасайся за свой кошелек…[215]

Нет, пить с ворами я не собираюсь, но и песня имеет не настолько прямой смысл. В ней говорится о том, что каждый твой поступок может иметь негативные последствия. Даже если ты о них и не подумал.

Например: если ты шарахаешься по заброшкам и таскаешь в скупку разные ценные и, что немаловажно, габаритные вещи, которые в карман не спрячешь – тобой могут заинтересоваться люди, уверенные, что те деньги, что тебе заплатили за товар, им пригодятся гораздо больше.

Сердце екнуло сразу же при выходе из магазина. Уж больно скучающий вид был у околачивающегося неподалеку парнишки. Среднего роста, плечистый и крепкий, ходит он, что характерно, в белой футболке и кепке… Вот только готов он не к славному подвигу и, если вдруг и полезет в горящий дом[216], то только для того, чтобы спасти из него что-нибудь ценное, вроде цельной семги со шкурой и хвостом[217].

Повернувшись, чтобы пройтись вдоль проспекта, я успел краем глаза заметить небрежный кивок белой кепки и, потом, коротко глянув назад, увидел, что за мной ленивой фланирующей походкой двинулись двое: белая кепочка и кепочка букле.

Ну и что мне прикажете делать?

Затесаться в толпе? А вдруг именно в толпе опытный карманник, которого я не заметил, и вытянет мои кровью и потом – ладно, только потом: думаете легко было тащить эту люстру? – нажитые деньги? Наоборот, скрыться в безлюдном месте? Так может эти ребята работают гораздо проще, и именно безлюдное место для их планов в отношении меня – самое то?

Куда бедному талганцу податься?

Ха!

Я резко свернул к стоящему у тротуара зеленому грузовику с округлым капотом. Вернее, не к самому грузовику, а к его водителю, крепышу в кожаной куртке и кожаной же кепке, курящему рядом.

– Привет, шеф. Ты сейчас поедешь?

Шофер смерил меня взглядом:

– Ну, сейчас докурю и поеду.

Конечно. Если бы твоя папиросина уже не была почти догоревшей, я бы к тебе и не подошел.

– Можешь меня подвезти?

Водитель бросил папиросину под ноги, затушил ее носком ботинка:

– Ты хоть знаешь, куда я еду?

– А мне главное – отсюда. Увязались тут за мной нехорошие ребята, хочу оторваться.

Шофер коротко кивнул и распахнул дверь кабины грузовика:

– Прыгай.

Я скользнул на обтянутое кожзамом сиденье, чувствуя, как отпускает стресс, скрутивший мне кишки при виде две двух безобидных с виду парней.

Сначала – гопота, теперь – гоп-стопщики…

Нафиг, больше в заброшки ни ногой.

Сегодня, за книгами – последний раз.

* * *

Ээх… Я с тоской оглядел кабинет квартиры, которую покидаю навсегда. Сколько здесь всего ценного еще может оказаться… Наверное. Ладно, пора идти.

Я подхватил связки с книжками, выпрямился – и поставил их обратно.

Ящики стола-то я и не осматривал. А там как раз может оказаться что-то небольшое, что можно положить в карман, но ценное.

Первый ящик… Пусто. Только перекатывается ручка-вставочка со стальным пером, испачканным засохшими чернилами. А что ты хотел: шариковые ручки еще не изобрели[218], будешь писать, макая перо в чернила, как знаменитый летчик АС Пушкин. Только и разницы, что он – гусиным, а ты – стальным.

В карман. Я – будущий студент, мне ручка пригодится… интересно, как здешние студенты лекции пишут[219]?

Второй ящик… Толстая папка с тряпочными завязками. Заглянуть в нее или не стоит? Вот так посмотришь неосторожно – а там секретные чертежи атомной бомбы. И доказывай потом, что ты не работаешь на уругвайскую разведку. А с другой стороны – если там и вправду что-то секретное, все равно никто не поверит, что в эти бумаги не заглядывал… Открываем.

Бумажные листы, исписанные мелким, разборчивым почерком. На верхнем листе написано: «Море я впервые увидел в девять лет. Меня поразила эта ровная синяя гладь до самого горизонта и я понял, что безнадежно заболел морем…». Понятно. Какой-то моряк писал мемуары. Интересно, почему оставил их в брошенной квартире? Забыл? Или… Ну да: родственникам покойного его мемуары оказались неинтересны. Заберем с собой: человек писал, старался, а его, можно сказать, жизнь смешают со строительным мусором. Нехорошо это. Неправильно.

Третий ящик… Ничего. Пусто.

Я задвинул ящик. Выдвинул. Задвинул. Выдвинул. Что-то мне не нравилось, что-то было не так…

Выдвинул третий ящик. Задвинул. Выдвинул второй…

Они же разные.

Вот что меня зацепило: в третий ящик папка с мемуарами не влезла бы. Слишком короткий.

Что это значит? Что при полностью задвинутом третьем ящике – между его задней стенкой и задней стенкой стола остается пространство шириной в ладонь.

Тайник.

Я полностью убрал второй ящик, посмотрел на фанерку, разделяющую второй и третий, подумал. Подцепил ее – фанерка скользнула в пазах и выдвинулась.

Под ней действительно был тайник.

Глава 35

Тайник был пуст. Совершенно. Я поболтал в нем рукой, как будто от этого в тайнике могло завестись что-то полезное.

Не завелось.

Ну, с другой стороны – а что такое полезное я там мог обнаружить? Пачки денег? Пистолет? Именной кортик? Секретную переписку Троцкого с Каутским? Вот чем все это – кроме денег, конечно – могло мне помочь? Моя задача сейчас – вписаться, встроиться, влезть, хоть с мылом хоть без него, в здешнее советское общество. А вовсе не искать приключения на свою пятую точку. А всякие загадочные находки – это именно что приключения. Даже те самые вышеупомянутые пачки денег. Бесхозные деньги, знаете ли, крайней редко встречаются. У них обычно есть хозяева, которые за своими деньгами могут и прийти…

Так что – и хорошо, что ничего не нашлось.

И все равно – тоскливо.

Какое-то у меня последнее время ощущение, что я – второстепенный персонаж приключенческого романа. Вернее даже не второстепенный, а эпизодический. Вроде и не массовка, восьмой орк в седьмом ряду, но что-то вроде «тот самый чувак, который обнаружил пустой тайник после того, как отважный главный герой достал из него полную коллекцию золота Шлимана[220], спрятанную коварным оберштандартенфюрером[221] вон Мольтке». Или «Тот тип, с которым недолго болтал ни о чем главный герой во время поездки в поезде». Вот примерно вот такое ощущение. Вроде бы – я попал в другой мир, должен стать как бы героем, прогрессором и нагибатором, грести под себя деньги, звания, славу, почести и красивых девушек в количествах. А вместо этого – прикидываюсь джунглевым узбеком, который впервые вышел из лесу, сплю в кладовке, роюсь на помойках… ну, в заброшках, невелика разница…

А прогрессором я не стану, мягко говоря, никогда. Во-первых – у меня нет никаких особых знаний о том, что здесь произойдет в будущем, ни в самом ближайшем ни в более отдаленном. Это в СССР 1958 года я мог примерно прикинуть, что через 6 лет турнут Хрущева, следующие 18 лет продлится золотое времечко папы Брежнева, а потом придет Горбачев и устроит перестройку с последующей перестрелкой. А в ОРСе 1093 года я не знаю, что случится, когда и с кем. Другие имена, другое летоисчисление, даже ориентация на глобусе – и та другая. Не очень-то попророчествуешь.

Стать техническим прогрессором? Плюнуть на Институт, в который я подал документы, и перебраться в Афосинский электротехнический, развивать компьютеры или как они там сейчас называются – ЭВМ? Я, возможно, даже смогу что-то сделать, потому что, хотя знания у меня, как шкура у леопарда – пятнами, но я хотя бы знаю общие тенденции развития. И? Вот предположим – стал я известным конструктором, изобрел компьютер «Алдан»[222], почет, слава, премии, девочки в ассортименте… А потом один пронырливый журналист решить написать статью о начале пути Ершана Ершанова, для чего отправиться в мое «родное» село в Талгане. А там – Ершан Ершанов. Настоящий. Чем для меня слава закончится? То-то же.

Так что мне сейчас нужно от любой славы – бежать и прятаться. Тихо поступить, тихо отучиться, тихо уехать по распределению в село Нижние Пыжики и там жить тихой, мирной жизнью.

Главное – чтобы не слишком задерживаться в памяти других людей.

* * *

– Ершанчик, мы тебя никогда не забудем!

Меня целуют. Прияяятно… Пусть всего лишь в щечку, но все равно – прияяятно. Особенно учитывая, что это делают сразу три девчонки. Такой оргии у меня с момента попадания в ОРС не было.

Девчонки, с которыми я мимолетно подружился в общежитии, где обитал в кладовке, очень расстроились, узнав, что ветры судьбы срывают меня с места и переносят аж на соседнюю улицу, в другое общежитие, в котором я теперь и буду жить с полным правом, как будущий абитуриент. У которого завтра, между прочим, первый экзамен, девчонки!

Я не могу с вами… этта… задерживаться!

Не могу! Но пришлось.

Девчонки в шесть рук бросились меня на кровать и… разбежались по другим комнатам, оставив Лалину стеречь меня, чтобы не убежал. А потом притащили мне… да чего только не притащили!

У здешних выпускников, оказывается, была традиция: дарить первокурсникам после выпуска и выезда из общежития разные ненужные, но полезные в студенческой жизни вещи. Например, готовальню, пять лет служившую верой и правдой, или набор разномастных тарелок, или чугунную сковороду…

– Сковорода-то мне зачем?! Вам же нужнее!

– Бери! У нас их три, а у тебя – ни одной!

Частым гребнем прочесав комнаты знакомых, полузнакомых и совсем незнакомых, Кара и Мара собрали мне основательный набор нужных вещей. Выгоревший до белизны солдатский сидор, с расплывшейся чернильной надписью, возможно, прошедший от здешней Москвы до здешнего Берлина. Алюминиевая кружка. Круглый половичок, связанный из лоскутков. Связка вилок-ложек, среди которых не было ни одной одинаковой. Несколько спичечных коробков. Ластик, очень похожий на тот, что был мною изничтожен для создания поддельной печати на паспорт. Столовый нож с желтой костяной ручкой. Наволочка в розовый цветочек. Кусок хозяйственного мыла. Гайка на семнадцать…

Короче говоря, то, что может пригодиться, но не жалко отдать. И все это счастье барахольщика было отдано мне с такой радостью в глазах – что я не смог отказаться. Даже в душе что-то сжалось. Как-то не привык я в наше циничное время к такой неожиданной бескорыстности… Нет, я не заплакал! И это не слеза была вовсе!

Сложив подарки в вещмешок, и взяв в руки сковороду, которая никуда не помещалась, я еще раз обнялся с девчонками, еще раз расцеловался – а Мара еще и умудрилась быстренько чмокнуть меня в губы, пусть мельком и в самый уголок, но в губы же! – и провожаемый грустными взглядами и требованиями непременно приходить в гости, я поскакал в свое будущее родное общежитие.

* * *

Комната номер 113.

Справа – шесть кроватей в ряд вдоль стены, между ними – тумбочки, немного похожие на старые больничные, которые делались не из ДСП, а из дерева и фанеры. Тумбочки крашены в светло-кремовый цвет того неповторимого оттенка, который получается, если смешать белую краску с коричневой половой. Если у тебя белой на все тумбочки не хватает, а коричневые – слишком мрачно. Примерно по такому принципу американские подводники, у которых были белая и красная краска, но ни то ни другой не хватало для покраски лодки, выкрасили ее в розовый цвет.

Справа – два стола, на которых в данный момент нет ничего, а потом, видимо, предполагается, что будут писаться курсовики и чертиться чертежи.

Еще слева за дверью стоял узкий шкаф золотисто-желтого оттенка.

Ах да: еще обитатели комнаты.

Четыре человека. Я – пятый, а шестая койка светит пустой сеткой.

– Привет, – взмахнул рукой я, после чего прошел к своей кровати, на которую еще днем бросил скатанный в рулон матрас и стопку белья, вместе с шерстяным одеялом.

– Привет, – нестройно поздоровались парни, с откровенным любопытством рассматривая своего нового сокамерника… сокомнатника… сожителя… тьфу. Нового соседа, в общем.

Черт, боязно как-то. До этого я с людьми общался так, на бегу, если и возникали какие-то сомнения в моей личности – через час я исчезну из поля зрения, через день обо мне забудут. А с этими ребятами мне жить бок о бок неделю. И от них не сбежишь и не скроешься: это общежитие, здесь ты каждую минуту у кого-то на виду. Рассмотрит вон тот толстячок у меня татуировку «ВДВ-97» – у меня такой нет, да и никакой нет, это просто умозрительный пример – спросит «Что это такое?» – и что ему врать? Да еще так, чтобы не забыть, что ты врал вчера, позавчера, намедни и анадысь[223].

Я бросил быстрый взгляд. Один сидит на кровати, второй валяется с книжкой, третий роется в огромном чемодане из коричневой фибры, четвертый, тот самый толстячок, смотрел в окно, а теперь смотрит на меня. Потому что стоит рядом.

Тихо переведя дыхание, я встал и, не слишком широко улыбаясь – я, в конце концов, суровый талганец – но и не хмуря брови – я талганец суровый, но дружелюбный – протянул руку:

– Ершан Ершанов. Из Талгана.

Вялое рукопожатие мягкой ладошкой. Как будто подушку потрогал.

– Буркан Мамочкин. Я… Мы… Мы приехали недавно…

Мамочкин толстячок смутился и замолчал.

– Из Кранска он, – упруго поднялся с кровати второй. Если Буркан – рыхлый, круглолицый, розовощекий, то этот – сухой, поджарый, с зачесанными назад черными волосами и редкими подростковыми усиками. И рукопожатие – крепкое, уверенное, – Берген Кароев я. Из Каджии. Слыхал? Там где горы, солнце, вино, и много-много овец.

Понятно. Хотя говорил он без акцента да и внешность имел вполне славянскую, но в его голосе мне явственно послышалось «Гиде горы и выно, генацвали!». С этим соседом надо быть осторожнее: он, похоже, из тех, что на каждой кочке главной лягушкой хотят быть.

– А я из Талгана, – в тон ему ответил я, – Где джунгли, крокодилы, а овец совсем нет.

– Слышал, слышал, – в голосе Бергена мелькнуло уважение, – с Мамочкиным ты уже познакомился, а это – Арман…

Валявшийся на кровати с книжкой – учебник математики, надо же – красавчик лениво протянул руку. Из тех смазливых типов, которые нравятся девушкам и бесят мужчин. Этакая юная версия Ретта Батлера[224], разве что лицо более мягкое, и я бы даже сказал – женственное. Арман, надо же… Тоже мне, дю Плесси…[225]

– Арман – афосинский, просто хочет жить самостоятельно, без родителей. А вон тот модник – Ирис Мартанко.

Рывшийся в чемодане протянул мне руку и тут же выдернул, как будто боялся, что я поломаю ему пальцы. Есть у некоторых такая неприятная привычка.

– Лараимский я, – сказал он и с довольным видом показал Бергену предмет поисков: цветастый галстук с пальмами и обезьянами. Галстук, видимо, должен был стать дополнением к пиджаку с огромными ватными плечами. Который шел Ирису как корове – черкасско седло.

Вот с такой сборной солянкой мне жить ближайшую неделю.

Глава 36

«Это не пипец, это не пипец, расслабляемся и машем, берем с полки огурец…»[226]

Блин, самовнушение и Масяня не помогают. Нервы все равно звенят, как натянутые канаты. Хотя, в отличие от подавляющего большинства стоящих в коридоре у меня вступительный экзамен по математике – вовсе не первый. Второй, однако. Мог бы и привыкнуть…

Мог бы. Но не получается. Нервы звенят, пальцы подрагивают… Сходить покурить, что ли?

* * *

Еще утром, когда бы всей нашей дружной комнатой собрались и пошли на экзамен, я страдал от невозможности покурить. Папиросы давно закончились, а мальчишки-соседи, так уж получилось, не курили. Редкое, кстати, здесь качество: здесь, судя по всему, начинали курить сразу после окончания школы – в смысле, официально начинали, а так курили класса, наверное, с шестого – и курили везде: на улице, в кинотеатре, в автобусах… – да просто везде! Кроме метро, здесь курящих не было. Курили, в основном, папиросы, самокрутки с табаком и махоркой, иногда – сигареты, без фильтра[227], курили мужчины, курили, пусть и реже, женщины – примерно так на двух мужчин с папиросами мне встречалась одна курящая женщина[228] – курили, наверняка, и мальчики, а может быть даже и девочки, но те, из опасения за свои уши, на людях не дымили…

Но вот так мне свезло, что курева у моих соседей не было. Мамочкину, видимо, запрещала мамочка, Берген Кароев именно сейчас решил начать бросать курить, красавчик Арман, я подозреваю, все же имел сигареты, но зажал, а Ирис Мартанко, несмотря на фамилию, куркулем не был и поделился бы, но он сам последнюю выкури с вечера, так что утром, чуть отстав от компании, мы с ним наперегонки кинулись к табачному киоску.

Отвык я как-то за время своего бродяжьего состояния, что у меня, оказывается, в кармане есть деньги, и я могу не выпрашивать покурить у соседей и прохожих, а просто купить папиросы.

Поначалу мой взгляд упал на папиросы с название «Афосинские», на котором был изображен товарищ Афосин, на лихом коне, поднявшемся на задние ноги над каким-то обрывом… Потом до меня дошло, что это – не Афосин, а местный вариант Медного всадника. Ну да, если вспомнить, что Афосин – не только город, но и здешний аналог товарища Ленина, а Владимира Ильича, при всем к нему уважении, сложно представить на коне… В общем, папиросы были интересные, но обладали совершенно конским ценником в семь рублей с полтиной, поэтому я ограничился бюджетным вариантом – папиросами «Канал», за два рубля. Размял одну из них в пальцах, потому что табак в здешние папиросы набивали так, что затянуться ими было практически невозможно, табак приобретал плотность чуть ли не ДСП, а вы пробовали курить ДСП? Чиркнул спичкой – и с наслаждением впитал в себя порцию никотина в несколько глубоких затяжек.

И вот сейчас, в ожидании вступительного экзамена и преддверии начинающегося мандража мне все больше и больше хотелось покурить еще раз. Нет. Будем стойкими и сдержимся. Еще и потому, что дышать табачным дымом в лицо экзаменатору – нехорошо… впрочем, экзаменатора и не будет. Я не на инженерный факультет поступаю, где экзамен по математике устный и письменный, у нас всего лишь письменная часть. И все равно – вонять табаком не стоит.

Спрашивается в задаче – как успокоить разгулявшиеся нервишки? Валерьянка? Был у меня один знакомый, который, вместо того, чтобы покурить, как все нормальные люди, жевал валерьянку, такие маленькие желтенькие таблеточки. Но это не мой случай – я валерьянку и прочие пустырники органически не перевариваю. Меня флакончик Новопассита успокоит только в одном случае – если я с размаху фигану его о стену. Но, опять-таки, в нынешнем варианте это не подойдет, слишком радикально.

Остается – отвлечь мозг от самопоедания на другую задачу.

Я достал из кармана тонкую бумажную книгу, раскрыл и углубился в чтение.

* * *

«Цифры располагались группами, с промежутками между ними. Внутри каждая группа разбивалась запятыми на три части. Внизу, вместо подписи, стояло: «И. № 267 (5198)»…

– Что за методичка? – подскочила ко мне девчонка. Светленькая, полненькая, с круглым лицом и курносым носом, делающим ее похожим на розовую свинку. Еще бросали в глаза ее… кхм… глаза. Размера так четвертого, не меньше. А те глаза, что на лице были, наоборот, непримечательными – серо-голубого цвета, окруженные белесыми ресницами и тонкими светлыми бровями. Лицо, кстати, такое… я такие лица называю «стянутыми»: как будто хозяйка в любой момент ожидает нападения, отчего мышцы лица постоянно напряжены, превращая лицо в маску.

Неприятная девушка, в общем. Стервоза.

Я посмотрел на обложку:

– Тайна профессора Мекшаева.

– Какая еще тайна? – захлопала поросенковыми ресницами «свинка», – Секретная, что ли?

– Да нет, – я протянул ей книжку. Девчонка схватила ее, раскрыла… и чуть ли не в лицо мне ее швырнула, – Это же про шпионов! – обвиняющее выкрикнула она.

– Ну да, – меланхолично кивнул я. Чтение детективчика из стопки, притащенной в общежитие из брошенной квартиры моряка, меня действительно успокоило.

– Как можно перед экзаменом читать это… эту… макулатуру?!

– А что мне нужно читать перед экзаменом?

– Учебники!

Чего она так надрывается? Больше всех надо?

– Читать учебники нужно заранее. Например, в школе. А перед экзаменом их читать уже поздно, – менторским тоном заявил я.

Судя по горящим глазам, Свинка с радостью треснула бы меня по голове чем-нибудь тяжелым, но сдерживало ее только то, что на нас уже начали обращать внимание остальные абитуриенты.

Я почесал бороду, и это невинное движение окончательно вывело девчонку из себя. Быть бы мне битому, но тут объявили, что можно войти в помещение.

* * *

Лекционный зал, скамьи, поднимающиеся полукругом, или спускающиеся, смотря откуда глядеть. Большая часть экзаменуемых предсказуемо убрела на самые зады, видимо, считая, что чем дальше от комиссии, тем больше возможности списать… ну или просто по школьной привычке. Несколько человек, напротив, уселись на первые ряды. Наверное те, кто был в школе отличниками и сидел на первой парте, чтобы маячить перед глазами учителя. В числе этих предполагаемых зубрил оказалась и Свинка. И почему я не удивлен?

Где сижу я сам? Ну… На первом ряду. И не потому, что я в школе был зубрилой, совсем нет: просто я хочу сразу же запомниться преподавателям. Конечно, у лохматого и бородатого талганца шансов затеряться в толпе и так немного, но тем не менее. А вот зачем мне, чтобы меня помнили преподаватели… Во-первых, затем, что преподаватели – тоже люди и к тому, кого знают, они будут относиться… не с поблажками, конечно, но с некотором снисхождением. Как минимум, хоть чуть-чуть будут лояльнее на экзаменах и зачетах. А вторая причина вытекает из моего нахождения в этом мире на, прямо скажем, птичьих правах. Чем больше людей меня знает – тем меньше вероятности, что кто-то заподозрит во мне чужака.

Так, хватит думать, надо решать задачи. Я взял чуть желтоватый двойной листок из тетради в клетку и карандаш. Сначала – черновик. А потом придется переписывать начисто, между прочим, стальным пером, макая его в чернильницу…

Что тут у нас в билете?

Две задачи, одна по алгебре, другая – по геометрии, три примера… бррр. Если я что-то из математики и не люблю, то это логарифмы и неравенства. Нет, я их умею решать… но не люблю.

Ладно, начнем с задач, для разминки, а потом перейдем к примерам.

«За 4 карандаша и 3 тетради заплатили 7 рублей, а за 2 карандаша и 1 тетрадь заплатили 2 рубля 80 копеек. Сколько стоит одна тетрадь и сколько стоит один карандаш?». Обожаю такие задачи. Даже в уме могу их решить. Итак: карандаш – икс, тетрадь – игрек, тогда два икс плюс игрек равно 280, следовательно, игрек равен 280 минус 2 икс, а икс, значит… так, четыре икс плюс три умножить на 280 минус два икс равно семьсот, два икса равны 140, икс равен 70…

Карандаш – семьдесят копеек, тетрадь – рубль сорок.

Есть!

Вторая задача: «В прямоугольном треугольнике один катет равен 4 см, а второй – на два сантиметра короче гипотенузы. Чему равен периметр треугольника?». Хм. Периметр я сразу могу назвать – 12 сантиметров. Потому что если катет – 4 см, то второй – 3, а гипотенуза – 5. 3, 4 и 5 – это же египетский треугольник, его еще древние египтяне знали! Они его при постройке пирамид использовали, когда нужно было получить точный прямой угол: берешь веревку, делишь ее на 12 равных частей, складываешь в треугольник со сторонами 3, 4 и 5 – вот тебе и прямой угол. Но мне-то надо вычислить, а не просто ответ написать. Особенно если учесть, что египтян здесь не было, в смысле – были, но назывались иначе. А так можно было бы выпендриться и приписать про в конце про них.

Ладно, пойдем путем вычислений.

Один катет – 4 см, второй – икс, гипотенуза – икс плюс два. Тогда четыре в квадрате, плюс иск в квадрате равно икс плюс два в квадрате…

Скрипели карандаши, шуршала бумага…

Глава 37

– Чего такой грустный, Ершан? – хлопнули меня по спине, отчего незаметно подкравшийся Берген чуть не получил локтем. Некоторые вещи у меня на автомате проходят, на одних рефлексах.

– Да вот, думаю, правильно ли я решил…

Задачки попались легкие, логарифмы с неравенствам я таки разгрыз, а вот показавшийся с первого взгляда простеньким пример из геометрии заставил задуматься. Вроде бы и несложно: косинус икс минус косинус двух икс равно нулю. Значит, нужно найти угол, косинус которого будет равен косинусу угла, в два раза больше искомого. Ага, а теперь попробуй высчитай… Нет, я и этот пример решил, но… Правильно ли? Я, в задумчивости, иногда такого могу насчитать, плюс с минусом перепутать или запятую не туда сдвинуть, отчего по моим тетрадям перемещались автомобили с отрицательными скоростями, перевозящие сталь с плотностью этилового спирта. От невнимательности. А невнимательность – это такая штука, когда ты даже не замечаешь, что был невнимателен.

– Да брось ты… ты же после армии?

– Нет, после школы.

– Да?! А выглядишь так, как будто тебе лет двадцать, я и думал, что… Еще борода твоя. Тогда да, ты по конкурсу идешь. Это я после армии, мне достаточно экзамен на положительную оценку сдать – и я поступил[229].

– Ты после армии? – в свою очередь удивился я, мысленно матеря чересчур внимательного Бергена, который почти точно угадал мой возраст. А сам, кстати, выглядит как школьник.

– Ну да.

– Где служил? – машинально спросил я. Как будто мне место службы скажет хоть что-то.

– Восьмидесятая мотострелковая Краснознаменная Краснодонская орденов Камашева и Красной звезды дивизия имени Верховного совета Каджийской Республики Советов. Ефрейтор Кароев.

– Что-то я слышал про нее… – снова брякнул я. Потому что название мне и в самом деле показалось знакомым. Что-то я слышал про эту дивизию. В нашем мире.

– Ранее стрелковая, ранее пластунская, ранее горнострелковая, ранее стрелковая, ранее пехотная, сформированная в 1053 году, прошедшая Гражданскую и Великую Отечественную!

Вспомнил! У меня в этой дивизии знакомый служил. Только называлась она не восьмидесятая, а девятая, но точно помню, что в войну она была пластунской. Единственной пластунской дивизией в СССР, в ней воевали казаки, в казачьей форме, той, что черная, с красными башлыками[230] и кубанками… шапками-кубанками[231], я имею в виду. Часть со славными традициями, короче говоря.

Берген, поняв, что я слышал о его дивизии, гордо расправил плечи и солидно сказал:

– Мы тут, кстати, собираемся пива выпить в честь экзамена. Ты с нами?

– По-ра-по-пи-ву-пора, по-ра-по-пи-ву-по-ра, – напел я.

Берген на секунду завис, и тут же, поняв, о чем песенка, рассмеялся:

– Точно! Это у вас там, в Талгане, так поют?

Черт. Откуда я знаю, что там поют в Талгане, и поют ли вообще. Может, там поют какие-нибудь мугамы[232], про которые слышали только фольклористы, а может – наоборот, талганские песни известны по всей стране и талганец их не знающий, так же странен, как, например, негр, не знающий, что такое рэп.

– Не, это я от… этих… услышал…

Ну, придумывай быстрее – от кого.

– От геологов.

От каких еще, к чертям, геологов? Что им в джунглях делать?

– А что они в джунглях делали?

Берген, ты смерти моей хочешь?

– Проездом.

С крыши на чердак! Талган же на границе находится, куда им там было ехать?!

– Понятно… – по лицу Бергена было видно, что он ничего не понял, но, кажется, решил, что с этими придуманными «геологами» какая-то смутная история. Возможно, они и не геологи вовсе были… Ладно, хоть не спросил, что мы там, в Талгане, поём…

– А что вы там, в Талгане, поете?

Ааа!!! Да что ж это такое?!!

– Я была навеселе

И летала на метле

Хоть сама не верю я

В эти суеверия.

Берген заржал:

– А про пиво – другие слова помнишь? У меня гитара есть, можно будет потом в комнате сыграть.

– Ну, если припомню…

– Никакого пива!

Ну, конечно. Свинка услышала про какой-то непорядок и решила вмешаться. Не дай бог это не в меру активное существо станет нашей старостой, вот поплачем тогда… А если она еще и в общежитие живет…

– У вас послезавтра экзамен по химии, а вы напиваться собираетесь!

– А куда же нам идти?

– Вы – в Афосине! В музеи, в театры, в библиотеки! А вам бы только глаза заливать!

– Простите, девушка…

– Я не девушка…! – огрызнулась Свинка – и покраснела, как свекла.

– Это ваше личное дело…

Свинка побурела, следом за ней побурел Берген, изо всех сил старающийся не улыбаться.

– … а как вас зовут?

– Я с незнакомыми не знакомлюсь.

– Как вы тогда знакомыми обзаводитесь? Впрочем, неважно? Нам ведь все равно так или иначе вместе учиться и знакомиться все равно придется. Вот я, например, Ершан, это – Берген, а вы…?

– Ланита, – все же выдавила из себя Свинка.

Ланита. Отлично. Это полное имя или сокращенное? И как его сокращать? Лана? Нита? Лора? В русском языке сокращение имен – весьма нетривиальная задача и с налете не всегда догадаешься, что Евгения – это Женя, а Александр – Шура.

– Ланита, почему ты так переживаешь за нашу нравственность?

– Потому что, во-первых, я не хочу учиться вместе с… – она остановилась, подыскивая подходящее слово.

– Алкоголиками? – дал я подсказку.

– Пьяницами? – подключился Берген.

– Хулиганами и тунеядцами?

– Людьми, которые безответственно подходят к процессу обучения. А еще вы комсовцы… вы же комсовцы?

– Да, – сказал Берген.

– Нет, – сказал я. Потому что понятия не имел, кто такие комсовцы. Вернее, я, конечно, подозревал, что это – здешний аналог комсомола, но, во-первых, уверенности у меня не было, а во-вторых – в документах, которые я попятил у настоящего Ершана не было членского билета или каких иных следов того, что он состоит в комсомоле… космоболе… тьфу, как это здесь называется?… комсе, вот. Интересно, как это расшифровывается?

– Как – нет? – Свинка-Ланита округлила глаза. Отчего вовсе не стала похожа на анимешную девочку, как можно было бы предположить. Потому что таких… пухленьких анимешных девочек не бывает. Или я таких не знаю.

– Как это нет? Ты должен непременно вступить в каэсэм!

О как. Каэсэм. Коммунистический Союз Молодежи, надо полагать.

– Когда это мы перешли на ты?

– Нам же все равно так или иначе вместе учиться.

Не понял. Это меня сейчас подкололи, что ли? Это же мои слова!

– Я пока не считаю себя достойным…

– Ну, – Ланита скривилась и осмотрела меня от сапог, начищенных, между прочим, до зеленой тюбетейки на голове, – пока я тоже не знаю, можно ли считать тебя достойным… пивохлеб. Я в нашем классе была комсоргом[233], поэтому обязательно поставлю вопрос на общем собрании[234] о необходимости доведения первокурсников-некомсовцев до уровня вступления в каэсэм.

После чего Ланита гордо задрала свой курносый пятачок и прошествовала мимо нас с Бергеном по коридору. Потом обернулась и добила меня парфянской стрелой[235]:

– А ты, Ершан, будешь на моем личном контроле.

Быть незаметным и не выделяться, говоришь…

Глава 38

Пиво я пить с ребятами не стал. Вернее, выпил кружку, чтобы поддержать компанию, и отвалил. Потому что мне нужно, пока у меня есть деньги, нужно приобрести себе одежонку. Если вы помните, на мне сейчас: шикарные сапоги, выменянные на кроссовки, украденные на пляже штаны, стащенная на стройке старая куртка и клетчатая рубашка – единственно, что я честно купил на раниманском рынке. За 30 рублей. И больше – ничего. Трусы – одна штука, портянки – одна пара. А их, между прочим, нужно, как бы, стирать и менять. И я не о портянках. Хотя и те тоже нужно стирать, а не просто в угол ставить.

В активе у меня сейчас семьсот пятьдесят рублей: двести пятьдесят за анемометр… тьфу, барометр-анероид, пятьсот – за люстру, двести с копейками – от букиниста, за книжки. И если вам показалось, что я обсчитался – вам показалось. Двести рублей двумя серовао-розовыми купюрами с портретом мрачного товарища Афосина, похожего немного на доктора Айболита, если бы тот носил костюмы с галстуком, так вот, эти две купюры я сразу же отложил и припрятал. На черный день. В надежде, что эти двести рублей в черный день обрадуют меня, а не того вора – чтоб ему всю жизнь на небо через решетку смотреть – который спер у меня чемодан на вокзале.

Итак, в активе – семьсот пятьдесят рублей. Мне нужны: трусы – две пары, носки – две… нет, наверное, три пары (потому что одни трусы у меня уже есть, а носков нет вообще), рубашки… – одна, не будем шиковать, ботинки – одна пара (сапоги – это хорошо, но достали меня до рвоты), брюки, куртка или пиджак (здесь, как я умел заметить, многие ходят в пиджаках, как в повседневной одежде), и… и, пожалуй, всё. Не в смысле – мне нужно ВСЁ, а в смысле – пора закатывать губу.

С такими мыслями я отправился в поход до мельком увиденного мною на Кромском проспекте, что пролегает относительно неподалеку от моего общежития, магазина «Одежда».

* * *

Мда… Человек предполагает, а бог, соответственно, смеется. Мои огромные капиталы при сравнении цен оказались не такими уж и большими.

Рубашка – 71 рубль.

Брюки – 214 рублей.

Носки – 9 рублей за пару.

Трусы – 16 рублей.

Майка (про которую я забыл при расчете, а она тоже нужна) – 17 рублей.

Ботинки – 188 рублей.

Итого – уже 550 рублей. То есть, почти весь мой капитал. Я уже как-то думал о том, что цены на продукты здесь более-менее вменяемые, а на все остальное просто конский ценник. Интересно, это только у меня, с моими нестабильными доходами такое состояние или другие тоже экономят на одежде? Какая здесь средняя зарплата, интересно…[236]? Впрочем, так как интернета у меня нет – вопрос риторический. Оставим бесплодные размышления, перейдем к плодным.

Если я выберу, например, еще и пиджак – уйду в минус. Пиджак здесь стоит 290 рублей. А мне, между прочим, еще и питаться надо. И когда получится снова пополнить капитал – неизвестно, после тех ребяток у комиссионки больше соваться в заброшки не хочется.

Что делать, что делать?

Что ж, поступим как делали путешественники на воздушных шарах, когда шар начинал падать, как мои капиталы и настроение. Будем сбрасывать балласт.

Раз – вниз полетел балласт с надписью «Пиджак». Два – туда же отправился мешок «Рубашка». Три – вот и мешок «Брюки» пошел следом… хотя нет. Ловим брюки и затаскиваем обратно на воздушный шар. Нынешние мне не по размеру и смотрятся на мне, честно говоря, очень стремно.

Итак, я стал счастливым обладателем трех пар черных шерстяных носков, двух пар сатиновых трусов, одной майки. Довольно симпатичных черных кожаных ботинок, на резиновой подошве, фабрики «Гонец». Тяжелых и жестких, но это проблема любой обуви из натуральной кожи. Тут уж – или мягко или долговечно.

Я зашел в кабинку для примерки с брюками в руках. И замер в размышлении. Уставившись на стену, где почему-то были наклеены бумажки с информацией об обуви. Из которых я узнал, что в ОРС мужская обувь выпускается до 47 размера – что для меня, с моим сорок третьим, все равно что лыжи и ласты – что на подкладке ботинок «в верхней берцевой[237] части[238]» должна стоять марка сорта: в кружке – первый сорт, в ромбе – второй, в треугольнике – третий. На моих ботинках – кружок, хе-хе.

Еще я внезапно для себя узнал, что размер обуви – это не просто какое-то число, а длина следа колодки в штихмассах. Не ноги, не ступни, а именно следа колодки. Да еще и в штихмассах, каждый из которых равен 6,67 мм. Для меня штихмас[239], вообще-то – какое-то название столярного инструмента, вроде рейсмуса[240], шерхебеля[241], фальцгебеля[242] или кронциркуля[243], я в них не разбираюсь, я же не столяр, в конце концов. И «длина в штихмассах» для меня – все равно что «размер доски в зензубелях[244]».

Но задумался я, вообще-то не над этим. Что мне мешает сэкономить, просто набрав сейчас несколько брюк, якобы для примерки и надев одни из них под те, что на мне? Ну, кроме того, что это – кража и вообще плохо? Рамок на входе здесь стопроцентно нет, разве что продавец что-то заподозрит… и что? Потребует снять штаны? А если и потребует – я всегда могу сделать ноги. Правда, моя зеленая тюбетейка слишком приметна… Но я ведь могу прийти и в другой раз, надев одну из трофейных кепок: белая а-ля агроном мне оказалась мала, зато серая малокозырочка – как родная…

Тьфу ты, гражданин Ершанов, может пора завязывать с криминалом. У тебя есть деньги… пусть и немного… и следить там, где живешь, не стоит… Волк у своего логова овец не режет.

Я поймал себя на том, что обдумываю, в какой из соседних городов можно по быстренькому скататься на поезде, чтобы обнести тамошние магазины, разозлился сам на себя и чуть было не упустил мысль. Очень важную мысль. Я поймал ее за самый кончик, практически еле зажал ногтями и осторожно потащил на свет.

Города… Соседние города… Провинциальные… Такие, как Раниманск… Где я так же украл брюки… и куртку… и кепку… и книгу… да я практически рецедивист! Нет. Фу. Не о том думаешь. Что-то еще было в Раниманске, что-то еще… Брюки – украл… Сапоги – выменял… рубашку – купил… Купил. За тридцать рублей. А здесь такая – семьдесят. В два раза дороже. Почему? Потому что… эврика!

Если у меня не хватает денег – какого черта я вообще поперся в магазин, если можно купить подержанные вещи на барахолке! А здесь она наверняка есть – в Питере… то есть в Афосине, как в Греции, все есть!

Я выскочил из примерочной и чуть было не спросил у продавца, где здесь ближайшая барахлка, но быстро осознал, что это будет, мягко говоря, некрасиво и невежливо. Получил свои ботинки и прочее барахло, упакованное в оберточную бумагу и перевязанное шпагатом и ускакал на поиски знающих людей.

Итого – шопинг обошелся мне в 264 рубля.

На радостях я пообедал в ближайшей столовой номер семнадцать, после чего двинулся в общежитие. Размышляя о том, где мне найти этих самых знающих людей.

* * *

В комнате царило некоторое оживление: Мамочкин читал толстую книгу, скорее всего – готовился к послезавтрашнему экзамену по химии, ответственный человек, красавчик Арман натянул узкие брючки-дудочки, белые носки и сейчас старательно наводил блеск на туфли, видимо, собирался навестить девчонок. С целью совместной подготовки к экзаменам, конечно. Бергена еще не было, ну, он человек свободный и навряд ли найдет себе приключения после пары кружек пива. А если и найдет – где его искать, я не знаю. Валявшийся на кровати и курящий Ирис, увидев меня, подавился табачным дымом и закашлялся. Курить в комнатах нельзя, что ли? Так я не комендант. И даже непохож.

Сгрузив покупки, я прихватил серое вафельное полотенце – подарок трех добрых девчонок из предыдущей общаги. Надо их навестить, кстати – и ушел мыть ноги перед тем как обуть новые ботинки.

Когда вернулся – Арман уже исчез, зато появился Берген, совершенно трезвый и довольный жизнью как питон, встретившийся с упитанной свинкой.

Он увидев меня, прямо-таки расцвел, судя по всему, желая поделиться историей о похождениях, но не успел.

За моей спиной скрипнула дверь.

– Привет. Абитуриенты? – произнес мрачный голос.

Я оглянулся, прямо таки ребрами почувствовав, где у меня во внутреннем кармане лежит нож. Хотя… Тут не нож, тут танк нужен.

Незваный гость был огромен. Парень занимал дверной проем весь, целиком, от косяка до косяка и от пола до притолоки. Клетчатая рубашка, спортивные штаны, лохматая кудрявая голова. Этакий типаж атамана Кудеяра, в руках которого можно было бы ожидать бутылку водки, кистень, утюг…

Но никак не шахматную доску.

– В шахматы играть умеете? – с надеждой спросил великан.

– Нет, – покачал головой я.

– Только в нарды, – развел руками Берген.

– Не умею, – почти прошептал вжавшийся в кровать Ирис.

Взгляд великана остановился на Мамочкине:

– А ты?

– Не… Не… Не… – на Мамочкина напало заикание.

– Что «не»? – с интересом спросил шахматист, – «Не умею»? «Не пробовал»? «Нематода»[245]?

– Не… Не… Немного, – наконец выговорил тот.

– Немного – это насколько? Как конь ходит – знаешь?

– З… знаю.

– Что такое гамбит?

– Тактическая жертва пешки или фигуры.

– О! Играл в шахматы раньше?

– У меня первый разряд.

– Дружище! Так что ж ты молчал?! Будь другом, выручай – не с кем сыграть, совершенно! Подыхаю! Пойдем, а?

В голосе великана звучала такая искренняя мольба, что Мамочкин закивал и двинулся за нашим гостем к выходу из комнаты.

А это не развод?

Черт его знает, что это за тип, заведет в комнату, обыграет, выставит на деньги… И не надо мне о том, что в советские времена такого не было.

Я рванулся было к двери, Берген, которого, похоже, тоже посетила та же мысль – одновременно со мной. Но не успел ни один.

Дверь скрипнула в очередной раз, и в ней показался наш Казанова. Прижимавший руку к заплывшему глазу, который наливался огромным кровоподтеком.

Глава 39

Мы с Бергеном быстро переглянулись:

– Я за Мамочкиным.

– Я с Арманом.

Берген рванул из комнаты, я прыгнул к подбитому красавчику. Все же армия приучает думать быстро в критических ситуациях. И не просто думать, а принимать решения. И не просто принимать, а еще и исполнять их. Как говорили в какой-то книжке, если какой-то ублюдок наглеет – нужно сначала дать ему в морду, а потом думать о том, правильно ли ты поступил[246].

Я бросил красавчика на кровать и навис над ним… бррр, как-то это неправильно прозвучало, вам не кажется? В общем, я перевел Армана в лежачее положение.

– Тошнит? Голова болит? Кружится? В ушах шумит? Глазам больно? Тело слушается?[247]

– Н-нет…

– Сколько пальцев?

– Два.

– Как два?

Я же три показывал?!

– Аа, я большой палец не посчитал…

– Кто тебя так?

Пока я еще не решил, как буду действовать. Но что действовать я буду – это однозначно.

– Нитка.

– Что за нитка?

– Наша Нитка.

– Ты себя точно хорошо чувствуешь? Какая нитка?!

– Да наша! Та, что ругалась, что мы пиво пить собираемся.

Ругалась, что пиво… Свинка, что ли? Как там ее на самом деле зовут… Ланита? Нитка?

– За что она тебя так?

– Случайно.

– Случайно врезала в глаз?

– Ну да.

Из короткого, и все равно путаного рассказа Армана вышло так, что Нитка выступила самозваным борцом за нравственность девочек-абитуриенток и отправилась в покомнатный обход. Или же просто зачем-то зашла в комнату к знакомой и обнаружила Армана и его сегодняшнюю подружку в предосудительной позе. Нет, ничего такого, что могло бы прийти на ум посетителям сайтов определенной направленности: они даже не целовались. Просто стояли слишком близко друг к другу. Арман не стал вдаваться в подробности, но мне показалось, что они стояли, скажем так, вплотную друг к другу. А его руки, возможно, находились не совсем там, где должны находиться руки того, кто «просто разговаривает».

Наша пухляшка накричала на Армана и принялась выталкивать его из комнаты. Безымянная подружка схватила ее за запястье и попыталась оттащить, Ланита резко выдернула руку из захвата, а Арман в этот момент неудачно повернулся… И получил острым локтем прямо в глаз.

Понятная ситуация. У меня так дядя, когда работал в совхозе агрономом, подошел сзади к трактористу, который собирался трактор запустить. Для тех, кто не знает процесс: на маховик пускача[248] наматывается пусковой шнур – и рывком тянется на себя. Рука тракториста при этом отлетает далеко назад и если кто-то подошел сзади… В общем, мой дядя почти две недели изображал енота. Благо, человек он был спокойный и флегматичный, и на внешность ему было слегка наплевать. Как он сам говорил: «Я же себя не вижу».

Арман осторожно потрогал кровоподтек:

– Синяк теперь будет…

Хм. Знаю я один способ…

Я достал нож:

– Как ты относишься к шрамам на лице?

– Плохо, – настороженно покосился красавчик на качающееся перед глазами лезвие, – Если они на моем лице.

– Зато синяк пройдет за день[249].

– А шрам?

– Нуу… Года за два.

– Спасибо, не надо…

– ААА!!!

Я подпрыгнул от неожиданного крика за спиной. Арман дернулся и тоже чуть не заорал: когда человек с ножом, стоящий над тобой, дергается – это несколько пугает.

Кто это там вопит?

Я оглянулся. В дверях стояла бледная, как сметана, Нитка-Ланитка-Свинка, прижавшая ладони к щекам и округлившая губы в беззвучном вопле. Короче, видели картину Мунка «Крик»? Примерно так она и выглядела[250].

– Что? – спросил я.

– Что… – эхом откликнулась она, – Что ты с ним делаешь?!

Мда. Ситуация действительно для постороннего взгляда непонятная: парень с фингалом лежит на кровати и шепчет «Не надо…», а над ним нависает второй, с ножом.

– Тут вообще какая-то шарага творится… – с кровати пожаловался Ирис, перед которым действительно за последние минуты чего только не произошло.

– Лечим синяк, – отмахнулся я ножом.

– Нож лучше не прикладывать, – Ланита тут же отмерла, – Холода от него немного, быстро нагреется. Лучше – бадяга.

– А еще лучше – троксевазин[251], - буркнул я, – Только где их взять?

– Так я принесла, – девчонка наклонилась и подобрала с пола бумажный сверток.

– Где ты ее взяла?! – нет, я знаю, что синяки можно быстро свести бадягой, но найти ее вечером в общежитии, за какие-то несколько минут.

– У боксеров. Принеси воды!

Голос был настолько командный, что я метнулся кабанчиком до кухни и притащил стакан воды. Ланита высыпала из бумажного кулечка на экспроприированный у Армана носовой платок серо-зеленый порошок, чуть размешала его с водой и несколькими аккуратными движениями втерла в кожу в месте удара[252].

– Как подсохнет – смой. Утром еще раз. Ну и днем – пару раз.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Арман, который не стал заострять внимание на том, что причиной всей суматохи была сама Ланита. И на том, что она испоганила ему носовой платок. Впрочем, несмотря на то, что он был местным, то есть – городским-полустоличным, снобом Арман не был, так что платок пожертвовал с чистым средцем.

Погодите-ка… Ты-то мне и нужен.

– Арман, а ведь ты – местный.

Тот замялся, явно пытаясь угадать, какой ответ человеку с ножом в руках покажется правильным.

В этот момент в коридоре раздался крик. Нет, Крик. Нет, скорее – РЁВ. Наверное, так ревели викинги, штурмуя прибрежный город или какой-нибудь христианский монастырь. На заднем фоне слышался гул голосов, как будто викингов в их стремлении к цивилизации – вернее, к плодам цивилизации, типа золота, ценностей и симпатичных девушек – сопровождала группа поддержки. Из ранее набранных симпатичных девушек.

Мы всей комнатой телепортировались в коридор. По крайней мере, какая-то магия была в этом задействована: четыре человека одновременно не могу выскочить в не такую уж и широкую дверь.

По коридору шествовал Мамочкин. С испуганным лицом человека, который получает орден за то, что во время авианалета шмальнул в небо и нечаянно сбил бомбардировщик. Рядом с ним шагал великан-шахматист со счастливой улыбкой задиры, наконец-то получившего в морду.

– Вот он! – ревел великан, – Вон он, тот человек, который поднимет знамя шахматной славы нашего факультета и понесет его дальше! Меня! Он обыграл – меня!

Глава 40

Я уже говорил, что люблю гулять по рынкам? Так вот – афосинская барахолка ничем не отличается от обычного российского рынка. Разве что потусклее – меньше ярких красок да и вещи здесь продаются в основном б/у. Оно и правильно: хочешь купить новую вещь – иди в магазин. А хочешь продать новую вещь… Значит, ты спекулянт и будешь покаран со всей строгостью советского закона, ибо нефиг[253].

А так барахолка еще интереснее рынка, потому что тут продается множество таких вещей, каких на наших рынках уже и не увидишь.

Патефон, например… хотя, нет, плохой пример – как раз патефон я как-то видел на рынке. А вот – петушки на палочках. Не современные химические кадавры[254] кислотных цветов, а те, что сделаны из чистого сахара, расплавленного на газовой плите до светло-коричневого цвета и разлитые по формочкам, с палочками-держалками из спичек.

Или вон – губные гармошки. Честно говоря, у меня они вызывают ассоциации только с немецко-фашистскими захватчиками: в фильмах про войну немцы часто показаны сидящими на какой-нибудь завалинке с закатанными рукавами рубашки и самозабвенно выдувающими нехитрую мелодию. А здесь – нет, мужичок, продающий гармошки стального цвета и сам на них дудит и покупатели, надо сказать, у его прилавка не переводятся.

Серебристые чугунки[255], их тоже на рынках не встречал. Хотя, может просто не обращал внимания. Так. Стоп. Серебристые? То бишь – новые? Хотя все как-то привыкли, что чугунки – они черные, но такими они становятся от копоти при употреблении по назначению. А так – чугунки делают, внезапно, из чугуна, каковой хотя и относится к черным металлам, но сам по себе все же не черный. А как же мое рассуждение на тему спекуляции? Непонятненько…

– Откуда посуда, дядя? – я не утерпел и все же влез с вопросом.

– Известно откуда: инвалидная артель имени товарища Мартелло.

Понятно… Нет, не понятно: что за артель вообще такая? Для меня артель – это… ну… такое сборище людей. Например, когда они тащат машину из кювета, как муравьи жука. Вот это – артель. Но здесь «артель», похоже, какой-то аналог перестроечных кооперативов или чего-то типа того.[256]

Я пошел дальше, отмечая, что товары различных артелей здесь были довольно-таки массово представлены: пачки коричневой курительной бумаги, махорка, кепки, штопальные пяльцы, кухонные ножи, зажимы для штор, иголки, дрели, краски для тканей с логичными названиями типа «Синий бархат», малиновая эссенция, радиоприемники, конфеты, уксус в треугольных бутылочках, кинопроекторы, чемоданы, чернильницы, поделки из камня, пластилин, бумага от мух, фоторамки…[257]

Потом меня занесло в игрушечные ряды, но оттуда я быстро сбежал: игрушки мне явно не были нужны… Я вообще за одеждой пришел! Хотя вот эти чертики были забавные: резиновый шарик с дудкой на конце, продавец надувал его и шарик превращался в пузатого красного чертика, который, сдуваясь, верещал: «уйди-уйди-уйди!».

Так, стоп. Одежда. Мне нужна одежда. Можно без мотоцикла. Желательно, дешевая.

Так, вон она, вроде бы, на надгробиях висит.

Да, на надгробиях. Я тоже крайне удивился, когда узнал, то самая большая барахолка Афосина размещена на кладбище. Вон, не только надгробия торчат, но даже и склепы местами видны, из которых, походу, сделали склады для товаров. В одном месте на высоком постаменте торчал мраморный ангел, закрывающий лицо руками. То ли оплакивал усопших, то ли пробил фейспалм от происходящего под его ногами.

Одежда, одежда… А какая одежда? У меня тут дилемма: наряжаться пугалом мне не позволяет мое чувство вкуса вместе с чувством собственного достоинства. А подобрать себе что-то остромодное и красивое – финансы и инстинкт самосохранения. Увидит меня кто-нибудь в костюме с галстуком, стриженым и бритым, да как подумает: «А это что за франт? Талганец? Что-то он непохож на талганца… А проверьте-ка его, пожалуйста!» И все: влип товарищ Ершан Ершанов спалился, как вата в печке.

Спрашивается: что мне надеть? Ответ, понятное дело, прост: то же, что и все. А что носят все? Хм… Да, собственно говоря, костюмы и носят. Иногда с галстуками, чаще – без, просто выпустив углы воротника рубашки поверх лацканов пиджака.

Так… Мне нужны брюки, также ищем пиджак и, наверное, свитер, на случай холодной погоды. А к зиме, если повезет, накоплю денег и куплю себе пальто. Или полушубок. На что денег хватит.

Обойдя группу молодых ребят в узких брючках, тихонько обсуждавших какие-то свои секретные дела – будь это в нашем времени, решил бы, что корабль[258] хотят купить – и углубился в ряды продавцов одежды.

* * *

– Купи! Сносу не будет!

– Что ж ты тогда его продаешь? Отчаялся сносить?

Я покрутил в руках пиджак. Хороший, черный наглушняк, как уголь, одна проблема – продается он только комплектов, в смысле костюмом, вместе с брюками и жилетом. За тысячу рублей. Продавец готов скинуть до восьмисот, но и тогда сей костюмчик не влезает в мои финансовые возможности, хоть ты тресни. У меня всего-то рублей пятьсот. К тому же я не представляю себя в этом черном наряде профессионального гробовщика.

– Дядин костюм же!

– Выглядит он так, как будто твоего дядю в нем хоронили…

– Не в нем.

– Дядя хоть не в нем умер?

– Да нет же! Берешь, нет? За семьсот!

– А дырки от ножа на спине нет? – мрачно пошутил я, перевернул пиджак…

И обнаружил на спине дырку. В аккурат напротив сердца.

Продавец побледнел:

– Это… Это не от ножа! За гвоздь зацепился!

Я мрачно посмотрел ему в глаза, хотя и так понятно, что это не ножевой порез: треугольная дырка, как раз такая какая останется, если неудачно зацепиться за гвоздь.

– Пятьсот!

– Кровь хоть замыли?

– Да пошел ты! Не хочешь, не бери!

– Какая там последняя цена была?

– Пять… а, черт с тобой! Четыреста пятьдесят! Край!

Я заколебался. А может и взять? Продавец уловил сомнения и чуть не плача вскрикнул:

– Четыреста! Бери или иди дальше!

– Аа, – отчаянно махну я рукой, – беру! Вон тот галстук вместе с костюмом отдашь? За ту же цену?

Продавец скрутил могучую фигу и сунул мне под нос.

– Нет так нет.

* * *

Как часто бывает у меня после покупки – начали одолевать сомнения. А нужен ли мне именно этот костюм? Как-то он выглядит… Лацканы точат в стороны какими-то острыми крыльями[259], пуговицы в два ряда[260], брюки… мать твою, да они с отворотами! Пусть узкими и небольшими, но они есть[261]! Незаметно для себя превращаюсь в хипстера: рубашка клетчатая, брюки с отворотами, борода есть… осталось только вейп завести.

– Парень, купи трубку, будешь как настоящий капитан дальнего плаванья! – тут же влезла сбоку какая-то тетка. На лотке перед ней действительно лежали курительные трубки.

Я аж плюнул.

Настроение совсем испортилось, когда я обнаружил в одном месте продающиеся куртки, которые продавец называл «хулиганками» и «кромичками». Светло-коричневые, на молнии, с накладными карманами. Хотя, когда я увидел, что они еле доходят до пояса… А уж когда цену узнал… Нет, костюмчик, я с тобой не прогадал, нет. Надо к тебе попробовать еще водолазку присмотреть…

* * *

– Это что?

– Так свитер водолазный, милок, как ты и хотел.

Ну, хотел я, положим, водолазку, но меня не поняли[262]. Когда я уточнил, что хочу свитер такой – а не девчонку-подводницу, блин! – меня послали к этой вот бабке. Которая продавала «водолазный свитер». И который выглядел именно как свитер, то бишь, связанный из толстой колючей шерсти коричневого цвета, а не тонкая гладкая водолазка… да не девчонка, блин! Одежда!

С другой стороны – почему бы и нет? Я же хотел свитер на время холодов, это потом у меня желания начали скакать. Если недорого…

– За пятьдесят отдам.

Значит, беру.

Я подхватил свитер и на секунду задумался над тем, как я все это теперь потащу…

– Подвинься, – меня чуть толкнул парнишка в узких, высоко поднятых брюках и белых носках. Он, взмахнув рукой, юркнул за угол приземистого склепа с купольной крышей, почти сразу же туда двинулся еще один, одетый примерно так же…

– Шар! – вдруг крикнул кто-то.

Я посмотрел на небо, но никаких шаров не увидел. Зато почувствовал какое-то нездоровое оживление среди торгующих, покупающих и праздношатающихся.

– Глин! – не менее понятно уточнил кто-то.

Из-за склепа выскочили двое узкобрючных – один их них прятал за пазуху какой-то сверток – и рванули, чуть не сбив меня с ног. Я отшатнулся… И налетел на дядю Степу.

Нет, правда. Милиционер, на которого я наткнулся, ростом был никак не меньше легендарного дяди, метра два точно, а то и больше. Он посмотрел на меня сверху, как будто из окна второго этажа, смерил взглядом, а потом бросил руку к фуражке:

– Ваши документики, гражданин.

Надеюсь, я не слишком сильно изменился в лице. Вот теперь проверим насколько надежен мой паспорт, вернее, насколько качественно я переклеил фото… Я полез в нагрудный карман рубашки…

И мое сердце чуть не остановилось. Паспорта не было. Я забыл его в общежитии.

Глава 41

– В общежитии… забыл…

Дядя Степа смерил меня задумчивым взглядом, перевел его на тючки с одеждой в руках…

– Спекулируете? – с интересом спросил он.

– Покупаю. Я из Талгана… этта… – от нервов я вспомнил, что вообще-то должен, хотя бы иногда, говорить как талганец.

– У вас в Талгане одежды нету.

– В Талгане есть. У меня нету. Обокрали меня в поезде.

– Обокрали, значит…

Милиционер задумался. Судя по всему, какой-то своей ментовской интуицией он чувствовал, что с этим парнем в зеленой тюбетейке что-то не так, но не мог сформулировать для себя – что именно. Здесь на рынке он прогуливался явно не столько для того, чтобы поймать кого-то конкретного – или неконкретного – сколько по принципу «Не дремай, карась – щука плывет».

Я улыбнулся, чувствуя, какая жалкая улыбка получилась. Промах: если человека обокрали в поезде – откуда у него деньги на покупку одежды, которая здесь дорогая?

– Обокрали, значит…

– Обокрали, обокрали, товарищ старшина, – раздался за моей спиной уверенный голос, – Я подтверждаю.

Рядом со мной появился человек, смутно знакомый: белый костюм, сухощавое загорелое лицо, соломенная шляпа… Кто это?

– А вы, товарищ, кто будете?

Товарищ показал милиционеру какое-то удостоверение синего цвета:

– Аа, – дядя Степа внезапно улыбнулся, – Тот самый? Дело Мальчикова?

– Точно, – усмехнулся знакомец-незнакомец.

Кто это?! Откуда его знает милиционер и… откуда этот тип знаетменя?! И что там за дело он упоминает?! Синее удостоверение – голубые фуражки НКВДшников – чекист?!

– Ну, раз вы, товарищ Птичкин, говорите, что это честный парнишка…

– Уверяю, – товарищ Птичкин – знакомая фамилия… – коснулся пальцами полей шляпы и, повернувшись ко мне, быстро подмигнул, – Ершан закон нарушать бы не стал.

Загадочный незнакомец, видя, что я и шагу не могу ступить от непонимания происходящего, ноги стали в буквальном смысле ватными, подхватил меня под локоть, другой рукой поймал падающий свитер, взял его под мышку и повел меня к выходу из рынка.

– Что ж это ты, Ершан, катишься по наклонной? Сначала в поезде безбилетником едешь, а потом на рынках воруешь?

Твою мааать…

– Товарищ Птичкин?!

Это же тот самый, кто один раз помог мне в моих поездках, спрятал в свеем купе от контролеров, когда я без билета пытался проехать. Только…

– Вы же тогда говорили, что писатель?

– Я и сейчас не отрицаю, – усмехнулся он.

– А как же… вы… удостоверение…

Птичкин хмыкнул и протянул мне упомянутое удостоверение. Синяя корочка, по ширине чуть больше, чем привычные узкие удостоверения полицейских и им подобных. На обложке – надпись «Союз советских писателей ОРС». Внутри – фото моего собеседника, разве чуть более молодого, и упоминание, что передо мной – членский билет.

– А как же вы старшине приказали?

– А никак. Просто попросил. Меня в милицейской среде немножко после дела Мальчикова знаю и уважают.

– Раскрыть помогли?

– Что? – поднял бровь Птичкин и тут же рассмеялся – Да нет же. «Дело Мальчикова» это название моей повести про работу сотрудников милиции. Не самой известной, фильмы по ней не снимали, но в милиции меня знают.

– Зачем вы меня забрали?

Мы вышли с территории превращенного в барахолку кладбища и пошли воль по улице, мимо огромного котлована будущей станции метро.

– Из любопытства. Уж больно мне интересно стало, что с тобой произошло.

– Как вы меня вообще вспомнили?

– У меня хорошая память, – неожиданно мрачно произнес писатель и тут же улыбнулся, – Некоторые вещи и хотелось бы забыть, да не получается.

– Понятно…

В подробности биографии Птичкина я вдаваться не стал. Мало ли что там у него за душой, может, война, может, лагеря… Советский писатель, особенно в нынешнее суровое время, это, знаете ли, не кабинетный сиделец, который на улицу носа не кажет, многие, даже известные до войны, писатели и в бою с немцами погибали, и в самолете оказывались сбиты, и в концлагерях замучены… да и в лагерях успевали посидеть.

– Так, Ершан, ты мне расскажешь, как же так твое путешествие закончилось, что ты на барахолке вещами торгуешь?

– Не торгую, а покупаю.

– Это второй вопрос: точно помню, что у тебя денег даже на билет не было, а тут вдруг на такой шикарный костюмчик хватило… У меня у самого такой в семидесятых был. Откуда деньги?

И, хотя вопрос был задан веселым голосом, но мне почему-то показалось, что врать не стоит.

– А вы обещаете не вставлять меня в какую-нибудь свою книгу? Мне не очень нравиться быть литературным героем.

– Обещаю, что если и вставлю, то так, чтобы никто не понял, что это ты.

Успокоил, блин…

– Ну? Я жду рассказ о необыкновенных приключениях, погонях, схватках, найденных кладах и обретенной любви. Или все гораздо банальнее и ты просто по карманам смыкал?

– Ну…

Я открыл рот, чтобы сказать, что жизнь у меня получилась гораздо скучнее, чем все вышеописанное – и закрыл рот. А ведь, если подумать – то у меня и вправду все это было, и погони и схватки и сокровища… Разве что любви я пока не встретил.

– Все же карманы? – неправильно понял мою задумчивость писатель.

– Да нет, я думал, что у меня скучная и неинтересная жизнь, пока не попытался выстроить рассказ. Как-то все получается так, что скуки и неинтересности в ней немного.

– Это потому что неинтересных людей – нет. В жизни любого человека столько событий, что хватит на захватывающий роман. Давай-ка в пивную зайдем, ты мне все вкратце подробненько и расскажешь.

Мы сели за столы, взяли по паре пива и бумажный кулек мелкой соленой рыбки, мне неизвестной – я пробовал питерскую корюшку, это не она[263] – и я коротенько, но во всех подробностях рассказал товарищу Птичкину о том, что произошло со мной после короткой встречи с ним в поезде.

– Ищешь и продаешь ненужные вещи, значит…

– Все лучше, чем попрошайничать или там воровать.

– Да нет, я тебя не осуждаю. Просто думаю, что просить о помощи, когда ты в ней нуждаешься – не стыдно.

Я развел руками:

– Я не могу просить. Натура не позволяет. Такое уж суровое талганское воспитание. Мне отец всегда говорил: «Никому не верь, ничего не бойся, никогда не проси».

Отец мой, кстати, хотя талганцем и не был, но говорил именно так. И нет, он не был уголовником[264] – он был экономистом. Хотя даже наши дворовые алкаши всегда с ним здоровались уважительно. Такой вот у меня был отец.

– Талганское воспитание, говоришь… Ершан, а ты в монастыре никогда не был?

– Нет, – удивился я вопросу, – А должен был?

– Уж больно твое воспитание суровое, прямо монастырское.

Я отпил пива. Среди завсегдатаев здешнего заведения мы с Птичкиным выделялись, как фазаны среди воронов. Вернее, как фазан и грач: я еще мог сойти за своего, даже с учетом тюбетейки – да вон сидит толстяк, который тоже носит тюбетейку, только не зеленую, а серую – а вот писатель в своем белоснежном костюме бросался в глаза.

– Нет, в монастыре не был. Даже случайно.

– Ну не был и не был. А что там за мемуары моряка ты нашел?

Я развел руками. Папку с рукописью так и не удосужился прочитать.

– Знаешь, а отдай их мне. Полистаю, может, даже обработаю – и издам. А? Если хочешь…

Он полез в карман за кошельком, явно пытаясь мне заплатить. Я посмотрел на него тяжелым взглядом. Птичкин рассмеялся:

– Над взглядом надо еще поработать. Человека ты им пока не убьешь. Разве что мышь.

Я рассмеялся и, хрустнув рыбкой, выпил еще пива. Вкусное, хотя пресноватое. Разбавляют его здесь, что ли?

– Или, если хочешь, могу зайти в твой Институт, поговорить, чтобы тебя не слишком сильно гоняли на экзаменах?

– Не надо!

Вот только этого мне не хватало! Мало того, что я и так становлюсь какой-то чересчур известной личностью на своем курсе, мало того, что Свинка-Нитка пообещала взять меня под свой личный контроль – так еще в институт придет писатель, чтобы договориться о моем поступлении. После этого на меня весь Институт начнет пальцем показывать!

– Знаменитая талганская скромность, – хмыкнул Птичкин.

Глава 42

– У моего отца был точно такой же.

– У моего тоже, – сказал я, поправляя лацканы своего свежекупленного костюма.

На самом деле у моего отца такого костюма не было. Ни по покрою, ни по цвету. Отец вообще предпочитал костюмы скромного серого цвета, отчего его принимали за кгбшника. А может и не из-за костюмов, просто отец выглядел так, строго. Он умудрялся выглядеть строго даже шортах и футболках, не говоря уж о джинсах и водолазках. Но рассказать о своем отце и его пристрастиях в одежде я не могу. Просто потому, что вошло все это в моду гораздо позже нынешнего времени.

Я еще раз покрутил перед собой выцыганенное на время у Армана – у кого же еще – зеркальце. К сожалению, было оно категорически скромных размеров и полное впечатление о том, как я теперь выгляжу, сложить не удавалось. Хотя что там складывать? Черный костюм на голое тело, борода и тюбетейка. Это, знаете ли, такой образ, который и захочешь не забыть, да не получится…

Быть, говоришь, неприметным?

Может, ну его, образ талганца? Меня и так уже, по-моему, все кому не лень запомнили. Сбрить бороду, подстричься, сменить несколько осточертевшую тюбетейку на кепку…

Из зеркала на меня хмуро посмотрел тип в зеленой тюбетейке и с редкой бородой, почему-то рыжеватого оттенка. Из-за чего я несколько смахивал на Рамзана Кадырова, да благословит его Аллах.

Я снял тюбетейку, почесал свой бледный впалый живот, запахнул пиджак и задумчиво прикрыл часть бороды ладонью. Может, немного оставить? Например, вот так – под Арамиса? Нее, ерунда какая-то получится. Или вот так – как у капитана дальнего плавания. Шкиперская борода, сказать[265]…

Порывшись в своих вещах – когда я успел обзавестись таким количеством барахла?! – я нашел трофейную кепку. Задрал край над козырьком, с понтом фуражка, нацепил ее на голову. Посмотрел на свой профиль, скосив глаза на отражение.

Капитан, вылитый капитан… Только трубки не хватает.

– Трубки не хватает, – тут же отозвался Берген, который валялся на кровати и лениво подкалывал меня от нечего делать, строчки учебника по химии у него уже плавали перед глазами, по его же собственным словам.

Я тут же вырвал из тетрадки листок и свернул из нее что-то типа трубки. Или огромной козьей ножки[266]. Хм. Теперь на меня из зеркала, вместо капитана смотрел папа дяди Федора.

– На моего деда Аримеда похож, – откровенно заржал Ирис, – тот тоже спинжак[267] накинет, картуз[268] наденет, вот такую цигарку скрутит – и сидит, байки травит.

– Ну вот, все испортил. Я может, всю жизнь мечтал моряком быть, а тут «дед Аримед»… – деланно обиделся я.

– Что, правда, что ли? – искренне заинтересовался Берген, – А почему в морское не пошел?

– Воды боюсь.

– А я, – Мамочкин поднял глаза от учебника, снял очки и потер глаза, – всегда хотел таблетки изобрести.

– Их, вообще-то уже изобрели… – не понял его мечты я. Да и вообще никто из присутствующих в комнате. То есть, Берген и Ирис. Наш донжуан, вместо того, чтобы готовиться к экзамену, опять натянул белые носки и отправился очаровывать девчонок общежития. Я вообще подозревал его в двух вещах: что он поступил в Институт потому что тут много девушек – по статистике на десять девчонок приходилось не девять, а пожалуй что пять-шесть ребят – и в том, что его родители – не просто так родители. Во-первых, он слишком спокойно относился к экзаменам, при том, что, несмотря на свою ловеласовскую сущность, легкомысленным человеком не был, а во-вторых – человека, живущего в городе, в общежитие, где для иногородних-то не всегда места хватает, просто так не поселят.

– Не, – робко улыбнулся Мамочкин, – Не такие. А пищевые таблетки. Чтобы съел одну – и наелся.

– Так и такие уже изобретены, – не удержался я.

– Как?! Когда?! Кто?!

– Котлеты называются.

– Тьфу ты! Я серьезно!

– И я серьезно. Если впихнуть в твою таблетку все необходимые человеку питательные вещества, белки, жиры, углеводы – она как раз с котлету размером и получится.

Мамочкин откровенно расстроился. Видимо, это действительно была мечта, а тут я, со своей реалистичностью…

– И вообще – подал голос Ирис, – Зачем таблетками питаться? В чем смысл?

– Ну, время на еду не надо тратить…

– Вот спасибо. В жизни и так удовольствий не до черта, – рассудительно заявил Ирис – а тут еще ты одного лишить хочешь. Хорошо еще, что ты таблетки, которые женщину заменяют, придумывать не стал… ты что там краснеешь? Придумывал, что ли?!

– Нет!!

Похоже, Мамочкин и о том, для чего вообще нужны женщины, сильно не задумывался. До сего момента.

– Солдатам, например, могут быть полезны такие таблетки… – кашлянув, попытался перевести тему он.

– Да, солдатам без женщин тяжело, – давился смехом Берген.

– Да не эти! А те, которые вместо еды! – от алеющего Мамочкина можно было смело прикуривать.

– Вот спасибо тебе, добрый человек. Солдатам в армии и так вечно есть хочется, а тут еще вместо еды – таблетки. Хорошо хоть не уколы.

– Так что, от таких таблеток вообще никакой пользы? – неудавшийся изобретатель сник.

– Ну почему? – мне стало его жалко, – Как крайняя мера, неприкосновенный запас, например. Места много не занимают, а протянуть позволят долго, если вдруг так получится, что застрял там, где нормальной еды нет. Моряки после кораблекрушения, например…

– Только ты, – влез Берген, – на всякий случай заранее придумай, какую надпись на могиле написать. Потому что те, кому придется грызть твои таблетки, не поленятся, чтобы потом найти тебя и прибить. Нет, поблагодарят, конечно… А потом все же прибьют.

Дверь в комнату распахнулась, а потом в нее постучали. И правда – чего стучать, если тут, может, и нет никого, а дверь закрыта?

– Буркан, в шахматы будешь?

А, это здоровяк-шахматист. Опять тоскует без игры. А Буркан – это наш Мамочкин, значит. Надо запомнить, а то вечно забываю…

– Нет, завтра экзамен по химии, готовиться надо.

Великан шумно вздохнул так, что даже занавески заколыхались и убрел дальше по коридору, искать другую жертву.

Следом за ним в дверь прошмыгнул Арман, быстро зашуршавший в чемодане в поисках чего-то неведомого. На наши предположения он только отмахивался.

– Армеен, ты скоро? – манерно протянули от двери. В нее заглядывала гидроперитная блондинка в красном платье с клетчатыми черно-красными рукавами.

– Армен? Так ты у нас заграничный? – дружно заржали Берген и Ирис. Я тоже, но по другой причине: здесь, видимо, как и в нашей стране «подвинутая» молодежь любит придумывать себе импортные псевдонимы. «Он был монтером Ваней, но в духе парижан себе присвоил званье – электротехник Жан»[269]. Просто здесь, видимо «Армен» – красивый «иностранный» аналог простецкого Армана, но у нас-то Армен – это армянин, зато Арман – несомненный француз. Все наоборот.

Арман-Армен гневно зыркнул на нас и сбежал к своей Пользе[270]. Но дверь даже закрыться не успела.

– Всем привет!

В комнате возник незнакомый мне парнишка… а, нет, знакомый. Когда прибывший снял фасонистые черные очки – это вечером-то! – я понял, что это наш будущий коллега (при условии, конечно, что и он и я сдадим вступительные экзамены), видел его на экзамене по математике. Правда, там он был в скромной белой рубашке, которую распирали могучие плечи, а сейчас выглядел так, как будто сбежал из фильма «Бриолин»[271]: кожаная куртка шоколадного цвета с блестящей «молнией», белая футболка, и главное – блестящая прическа, уложенная явно не без помощи того самого бриолина[272]. Короткие бачки… черт, да он даже чем-то смахивает на Траволту!

– Где тут можно приземлиться? – спросил «Траволта», тут же безошибочно бросив чемодан на единственную свободную койку, – Я ваш новый сосед по комнате, Каз Зибровский.

Глава 43

«С каким из перечисленных веществ и при каких условиях будет реагировать закись железа: HNO3, H2SO4(разбавленная), NaOH, Br2+H2O, H2O?»

Я с тоской смотрел на последний вопрос билета. Нет, вот данная часть никаких трудностей не вызывала, в отличие от некоторых я знал ответ. И даже загадочная «закись железа» не смутила: я знал, что это старое название оксида железа (II), потому что уже сталкивался с термином в учебнике и по формуле FeO понял, о чем идет речь[273]. Вот только вопрос состоял из двух частей…

«С каким из перечисленных веществ и при каких условиях будет реагировать мухорол…».

Что за мухорол – я понятия не имел. Не говоря уж о том, чтобы сообразить, с чем эта дрянь должна реагировать. Судя по названия – что-то органическое… наверное… Похоже, очередной «зябрик», расхождение между нашим и этим миром, всплывшее в тот момент, когда это меньше всего мне нужно.

Я все с той же тоской оглянулся, в надежде… даже не знаю, на что я надеялся. Что где-то висит плакат, на котором написано «Мухорол» – и формула этой гадости приведена. Да где уж там… И ребят из комнаты нет, чтобы спросить – нас по пять человек запускают.

Хотя…

Прямо передо мной поскрипывала кожей куртка Каза, нашего нового соседа. Вот только поможет ли он?

Нет, что с химией у Каза проблем нет – это видно, вон как он быстро строчит, да не карандашом или перышком, а самой натуральной самопишушей ручкой[274]. Просто… Нет ли в нем зазнайского гонора, мол, буду я тут еще помогать всякому быдлу? Дело даже не в польской фамилии, я просто не понял за один вечер, что это за личность.

* * *

Вчера Каз, не успев появиться, развел бурную деятельность по обеспечению себя любимого. При этом, вроде и не отмалчиваясь, отвечая на вопросы и сверкая гагаринской улыбкой, он как-то ухитрился практически ничего о себе не рассказать. Ни откуда он, ни кто родители, даже возраст непонятен. Единственное, что я сумел уловить – до сего дня он жил у дяди, но с сегодняшнего дня по каким-то неозвученным причинам жить он там больше не может… или не хочет… короче говоря, ясности его рассказы никак не прибавили. Несмотря на свою кажущуюся многословность. Даже наш Берген, которому, я подозреваю, любая чужая таинственность была как нож по горлу, в конце концов сделал стойку и, как я успел заметить, начал задавать вопросики с подковыркой. От которых Каз ускользал с великой ловкостью. Пусть его Берген развлекается, авось меньше будет пытаться меня «разоблачить» – теперь не самая загадочная личность в комнате, да, пожалуй и на всем курсе.

При этом, надо заметить, язык и руки Каза работали совершенно автономно: не прекращая разговаривать, он расстелил себе кровать – при этом, надо отметить, застелил «по-солдатски», как будто уже отслужил – одолжил у меня сковороду, вышел с ней и вернулся через некоторое время с той же сковородой, но на ней уже шкворчала яичница с салом. Причем ни яиц ни сала он с собой не привез. Зато привез пачку чая, который ухитрился заварить чуть ли не одновременно с походом за яичницей, пакет колотого сахара, то бишь не рафинада, а отколотого кусочками от одного цельного куска[275]. Всем этим он не преминул угостить нас, при этом между делом Каз сумел раскрутить запасливого, но прижимистого Ириса на сухари, каким-то безошибочным чутьем угадав, что они у него есть, причем именно у него.

Похоже, Зибровский относился к той категории людей, у которых в заднице не одно шило, а целый пучок и которые просто органически не могут сидеть без дела. Такие люди всегда будут чем-то заняты, любое событие, любой предмет, любого человека они привлекут к исполнению своих планов, десятки которых рождаются у них в голове за секунды.

К таким людям относился Остап Бендер – интересно, есть ли он в этом мире и как зовут, если есть? – но это не означает, что такие люди непременно мошенники. Просто сын турецкоподданного свою энергию направлял на относительно честный отъем денег у населения, но вектор приложения этой энергии может быть самым различным.

Был у меня знакомый, а у знакомого – сын, которого папа так и прозвал – Остапом. Сначала пытался называть Бендером, но у нынешней молодежи Бендер – это не обаятельный мошенник в белой фуражке, а сварливый робот из сериала «Футурама». Этот сын мог на ровном месте придумать способ как заработать денег. Попадись он в этот мир вместо меня – он бы уже наверняка жил на съемной квартире, имея деньги, связи и документы. Причем если не в первый день то во второй – точно. В шестом классе ему попалась в руки старая вырезка из журнала «Наука и жизнь» со схемой сборки кубика Рубика[276]. Ну что можно было бы придумать, в коммерческом плане, я этой вырезкой? Остап за пару вечером выучил правила сборки, после чего начал ходить по магазинам, где продавались кубики Рубика и, за малую денежку, предлагал продавцам собрать обратно те кубики, которые успели разобрать шаловливые ручки покупателей. И это – только один из его проектов.

Вот и Каз, похоже, из таких же шебутных.

* * *

Я осознал, что завис, глядя на кожаную спину и думая о своем. Чего я вообще теряюсь? Спросить-то можно. Как говорится – за спрос не бьют в нос. Зато сразу можно будет понять, стоит на нового соседа рассчитывать в случае чего или нет.

– Каз, – я тихонько ткнул его в спину кончиком карандаша.

– Чего? – тихо прошипел он.

– Формулу мухорола знаешь?

– Попрошу соблюдать тишину, – донесло от стола преподавателей и одна из тетенек, как назло, уставилась именно в нашу сторону, так что Каз явно не мог ни обернуться, ни даже написать на листке.

Зато он, продолжая писать – или делая вид, что пишет – завел руку за спину и начал быстро сгибать пальцы, прямо как бейсбольный кетчер.

Большой и указательный, согнутые дугой, ладонь с растопыренными пальцами, один палец, указательный и мизинец в виде металлистской «козы», ладонь с пальцами…

До меня внезапно дошло, но половину жестов я уже пропустил. Благо, Каз это понял и пошел по второму кругу.

Пальцы дугой – С, ладонь – пять, палец – один, пять плюс один – шесть, «коза» – Н, ладонь – пять…

С6Н5СН3.

– Принял, – прошептал я. Каз коротко кивнул и убрал руку.

C6H5CH3. Вернее, C6H5-CH3, -CH3 – это метильная группа… Тьфу ты. Это же толуол! Который непонятно с какого перепугу вдруг изменил название. Ну да, очередной зябрик, я прав…[277]

Я быстро принялся строчить формулы.

* * *

– Казар Зибровский? – переспросил экзаменатор, – Тот самый Зибровский?

– Нее, – широко, так широко, что я даже со спины это понял, улыбнулся Каз, – Это мой отец – тот самый Зибровский, а я – просто Зибровский.

Экзаменаторы переглянулись, но продолжать тему не стали. Задали несколько вопросов, на которые Каз отвечал с восхитительной уверенностью человека, твердо убежденного в собственной правоте. А химия – не та наука, где на экзамене можно выехать за счет подвешенного языка. Или, как говорится в одной шутке: «На английском нужно говорить уверенно. Так, чтобы сами англичане в случае чего задумались, тот ли английский они знают»?

Ох-хо-хо… Моя очередь…

– Ершан Ершанов? Тот самый?

Да чтобы вам пусто было! У вас другого вопроса нет?

– А в каком смысле, – осторожно начал я, – «тот самый»? Если тот, что вчера песни орал и голым скакал[278] – то нет, это не я был, надо полагать, совсем другой Ершан[279]…

Экзаменаторы дружно хмыкнули.

– Нет, тот, что приехал к нам из самого Талгана без денег и голодным.

Едрит твою через коромысло!

И ведь никто из сидящих за столом не был в приемной комиссии! Про меня тут уже что – байки среди преподавателей ходят? Спрятался, блин, прикинулся неприметной личностью! Не-ет, это очень хорошо, что к нам Каз заселился. Авось за его яркой индивидуальностью моя несколько спрячется…

Глава 44

– Ну что ж, молодой человек – экзаменатор, крепкий старик, в черном костюме, с аккуратной бородой, выслушал мой ответ – достойно, достойно. Приятно видеть, что даже в сельских школах Талгана образование поставлено на должном уровне. Желаю удачи в дальнейшем.

– Спасибо.

Я выскользнул из аудитории и устало привалился к стене, вытирая пот со лба. Кой черт дернул меня нацепить этот костюм?! Да еще и вместе с жилеткой. Это летом-то! Пусть и начало августа, но солнце жарит не по-детски! И не по-питерски[280]. Кстати, а какое сейчас хоть число? Что-то я потерялся во времени… хм… во всех смыслах…

– Каз, какое сегодня число?

– Эк тебя, – даже он удивился, – Год подсказать?

– Нет, год я помню.

Хотя и не помню. А нет, помню – 1093-ий.

– Четвертое августа сегодня.

– Четвертое?

Это получается, позавчера второе было? День десантника? А почему я ни одного голубого берета на улице не видел[281]? Не купающихся в фонтанах, что-то мне подсказывает, что в аналоге СССР пятидесятых годов это несколько… неразумно. Но хотя бы на улицах?

– Что-то забыл? – судя по взгляду Каз вообще был не здесь, а уже собирался куда-то лететь.

– Да нет… Так. Думаю, сдал ли я экзамен?

– Конечно, сдал. Что, твой родственник тебя топить, что ли, будет?

Стоп. Какой родственник?!

– Какой еще родственник?

– Ну так тот, что у тебя экзамен принимал. Бардоев Арман Акирович.

Хоть запомню как зовут… Вот как у Каза все получается: и экзамены сдавать и запоминать все эти имена? Так, вернемся к теме родственных связей!

– С чего ты взял, что он мой родственник?

– Ну, так если вы не хотите свою связь афишировать – надо было сказать…

– Каз!

Кажется я покраснел. Хотя под словом «связь» он явно подразумевал – родственную. Или нет. Это же Каз, он слова впросте не скажет…

– Просто вы же похожи, как две воды. Только одна капля постарше. Даже костюмы одинаковые.

Черт. А ведь он прав. Костюмы вообще один в один. Ну и бороды, только у Бардоева она аккуратнее.

– Каз, он мне не родственник.

– Как скажешь, не родственник, так не родственник, – судя по выражению лица, он не поверил. Или сделал вид, что не поверил, чисто поприкалываться. Ладно, юморист, в эти игры можно и вдвоем играть.

– Кстати, Каз, а кто твой отец?

– Человек.

– Я догадался, что не инопланетянин. Хотя… Точно человек?

– Точно-точно. Могу тебя заверить. Кожа не зеленая и жабр нету.

– А откуда ты знаешь, что у инопланетян есть жабры? – подозрительно прищурился я.

– Просто если бы у моего отца были жабры – значит, точно инопланетянин. А у него нет.

Я завис, пытаясь понять логику.

– Что-то мы съехали с дороги. Так кто он… кроме того, что человек и не инопланетянин? Ты сказал «тот самый Зибровский». Что значит «тот самый»?

– Когда это я такое сказал?

– На экзамене. Преподаватель спросил, не тот ли ты самый Зибровский, а ты сказал, что тот самый – твой отец.

– Ну правильно. Я точно не тот самый, потому что я скромный и славы и известности еще не заслужил. А раз не я – значит, точно мой отец. Я других Зибровских не знаю.

Кажись, по этой дороге мы только что проезжали.

Я посмотрел на безмятежно улыбающегося Каза. Ну и что ты ему скажешь? Чувствую, если начать его спрашивать по новой – мы опять выедем на бесконечное повторение. Скользкий жук мой новый сосед.

* * *

Выйдя из Института, я уже было решил, что сегодня я точно доберусь до Невского, Зимнего и Медного[282], хотя бы для того, чтобы узнать, как они здесь называются. Но пошедший мелкий дождь – это Питер, детка – внес коррективы в мои планы и настроение.

Я катил на сине-синем трамвае по проспекту, глядя на проплывающие мимо дома – в переносном смысле, конечно, проплывающие, дождь был не такой сильный – и думал о всякой незначащей ерунде. Например, над тем, как можно назвать город, по которому я еду и в котором, вообще-то, живу. Нет, провалами в памяти я еще не страдаю и помню, что это – Афосин. Но таковым он стал лет тридцать назад, а до этого? Какой-нибудь Санкт-Химмельбург? Сокращенно – Хим? А в 1914 году на волне антинемецких настроений его переименовали в Химерград?[283] Интересно, конечно, но у кого спросишь, не рискуя быть заподозренным в умственной отсталости…

Я еще немного посмотрел в трамвайное окно, пока не поймал себя на том, что повторяю «Мы видим город Химерград в семнадцатом году…»[284]. Потом мне наперло высчитать, в каком году здесь произошла революция. Потом я смог только прикинуть, что было это где-то в пятидесятых. После чего мозг начал упорно втискивать в стихотворный размер пятьдесят энный год и это упорно не получалось. Я бы точно заплел себе извилины в косички, но, к счастью, приехал до своей остановки и меня чуточку отпустило.

* * *

В комнате был один Арман, остальные куда-то разбежались – и дождь им не помеха – да и Арман явственно собирался куда-то. Я сбросил намокший пиджак, подумав, что, наверное, надо завести себе зонтик. Или Плащ. И прямо в жилетке упал на кровать, постепенно приходя в себя – как-то тяжеловато мне дался экзамен по химии – и наблюдая за тем как Арман пристегивает к подтяжкам носки.

Да, резинок у здешних носков не было, и держались они на щиколотке плохо. Поэтому для тех, кто не хочет постоянно их поддергивать вверх, придумали подтяжки для носков, а-ля пояс для чулок, затягиваемый под коленом. Смотрелось, как на мой вкус, стремно, слишком уж напоминая извращенца-итальянца «Мискузи» из фильма «Евротур». Но здешним жителям нормально, кто я такой, чтобы навязывать им свои вкусы.

Пристегнув носки, влюблено создание умчалось на свидание[285] – насчет влюбленного сомневаюсь, а вот насчет свидания к бабке не ходи – а я, еще немного полежав, потянулся к тумбочке, в которой валялся недочитанный роман про шпионов.

Тук-тук-тук.

– Открыто! – крикнул я.

Молчание.

Тук-тук-тук.

Да кто там такой стеснительный?! Пришлось идти, открывать.

За дверью обнаружилась совершенно незнакомая девушка, лет так семнадцати-восемнадцати. Выглядела она как помесь русской и анимешной красавицы. От русской – белое легкое платье, косынка на плечах и черные как смоль волосы, уложенные в толстую косу. От анимешной – длинные стройные ноги, общая стройность, если не сказать, худоба и огромные испуганные глаза цвета солнечного неба. Впрочем, кое-чего для полного соответствия обоим образам не хватало.

Шел я как-то со знакомой по улице, и мимо прошла девчонка в футболке. Прошла и прошла, но знакомая решила меня подколоть: «Куда это ты пялил свои бесстыжие глаза?». Я честно ответил: «Английскую надпись на футболке читал». Причем абсолютно честно: там что-то интересное было написано неразборчивым шрифтом. Знакомая хмыкнула: «Что там читать, там максимум на двоечку написано».

Так вот, моя нежданная гостья и на единицу не тянула.

В этот момент она, наконец, решила заговорить, и я с ужасом осознал, что это не девочка. Это материализовался мой самый страшный кошмар.

– Здравствуй, – сказал кошмар, – это ты Ершан Ершанов?

Ничего страшного? Это пока. Но у меня вдруг возникло острое желание сказать, что я вовсе не Ершан и вообще она ошиблась комнатой, общежитием и, возможно, городом. Но не успел. Девушка продолжила:

– Ты же из Талгана, верно? Я тоже. А ты из какого места Талаган?

Глава 45

Я плотнее прижал нож. Нельзя сразу выдергивать нож из раны, если ты не хочешь, чтобы кровь хлынула струей. После этого я подхватил обмякшее тело и затащил в комнату. Щелкнул задвижкой на двери и бросился к кровати. Надо завернуть ее в простыню… нет, в одеяло… закатить под кровать, а потом, ночью, когда все уснут, вытащить ее из общежития и…

– Ершан. Ершан!

Я встряхнул головой. Господи, какая чушня лезет в голову…

– Извини, задумался. Что ты говоришь?

– Я говорю: ты из какого места Талгана?

Ужас не прекращался: у дверей моей комнаты стояла настоящая талганка, которая могла расколоть меня на раз-два, просто задав пару вопросов. Например, где я жил. А я в упор не помнил название своего «родного» поселка.

– Погоди. Ты сама-то кто и откуда?

Девчонка смутилась. Судя по всему, она по жизни была тихой и застенчивой, и ее смелости еле хватило на то, чтобы пойти искать меня. Зачем-то.

– Мада. Мада Ершанова.

Она еще и моя однофамилица… Или… Родственница?! Я ведь до сих пор не знаю, насколько редкую фамилию присвоил. То ли она аналог Иванова и людей с такой фамилией по десятку на пучок, то ли аналог какого-нибудь Бетономешалкина или Батономахалкина[286] и тогда мы – однозначно родственники не во втором, так в третьем колене.

Я почувствовал дурноту. Вроде бы мысль насчет ножа была не такой уж и безумной…

– А я Ершан.

– Я знаю. Я спросила, этта, есть ли кто-то из Талгана. Мне сказали – только я и Ершан Ершанов.

– А пришла-то зачем?

– Потому…

– Стой. Заходи, что мы как неродные. Талганец талганке поневоле брат. Народная… э… поговорка[287].

– В комнату? – Мада попятилась, как будто я приглашал ее не в комнату, а в притон разврата, – Этта… к мальчикам?

Откуда взялось это горькое дитя на мою голову?

– Да проходи ты уже! – я схватил ее за руку и затащил в комнату.

– Мама, – тихо пролепетала девчонка, влетая внутрь.

– Да тихо ты. Сядь.

Она осторожно присела на краешек кровати Каза. Что-то лязгнуло и зашуршало, как будто он прятал под подушкой горсть бутылок и отряд шуршунчиков.

– Начнем сначала. Я – Ершан Ершанов, из Талгана. Сардарский район, поселок Жабна.

Жабна?? Ничего себе название! Надеюсь, я правильно вспомнил то, что написано в «моем» паспорте в разделе «Прописка», а не придумал это название с перепуга.

– Жабна? – Мада задумалась, – Кажется…

– Кхм-кхм. Может, ты теперь себя назовешь?

– Ой, да… – интересно, она сможет еще дальше покраснеть, или уже некуда? Мозг тут же подсказал, что румянец с лица может начать ползти дальше. Вниз. На шею. На… кхм.

– Мада Ершанова. Из Ангамара.

Ну, не из Мордора – уже хорошо[288]. А вот то, что я еле успел прикусить язык перед тем как спросить, что это такое – уже плохо. Это примерно как москвич, который не знает, что такое Бутово или красноярец, не слышавший про Абакан.

– Вот и познакомились. Теперь давай, рассказывай, что тебя ко мне привело.

Я присел рядышком. Мада резко отодвинулась в сторону. Я вскочил. М-мать, да как с этой недотрогой себя вообще вести?

Вот именно – вести. Вести разговор, задавая больше своих вопросов и поменьше отвечая на ее вопросы.

– Ну, я… этта… никого здесь не знаю… Все другое… Я… этта… из нашего города никогда не уезжала…

Так. Ангамар – город. Уже хорошо. Она из него не выезжала – замечательно. Значит, в гостях в «моем» поселке никогда не была…

– Только к нам в гости приезжала родня… Отовсюду…

М-мать. Ладно, как говорят в Чернобыле: «Не будем тянуть кота за рога».

– В моем районе у вас родня есть?

Мысленно скрестим пальцы на удачу…

– Есть…

Не сработало.

– Только не в Жабне. В Маротово.

– Никогда там не был. А кто там у тебя живет?

– Тетя Лика.

– Нет, не слышал, – абсолютно честно сказал я, мысленно вытирая холодный пот… отовсюду, где он выступил. По крайней мере прямо сейчас на меня не разоблачит.

– Так, а ко мне ты пришла… – поощрительно кивнул я.

– Ну… – губы Мады задрожали, – Я хотела… думала… хотела… как взрослая… Приехала в Афосин, поступать… а теперь…

– Стало страшно? – понял я. Домашний ребенок, никогда не отрывавшийся от маминой юбки, решила показать всем – и в первую очередь, себе – свою взрослость, но хрустальная мечта разбилась о чугунную задницу реальности. Нужна поддержка, а получить ее неоткуда: родных нет, друзей нет, знакомых – и тех нет. Осталось искать земляков. А таких только один. Да и тот… фальшивый…

Ладно, будем спасать человека.

– Не страшно… – Мада опустила глаза и нервно вцепилась в подол платья, – Просто… Непривычно. Много девчонок в одной комнате, к ним парни приходят, разговаривают… всякое…

– Пристают? – я почувствовал непонятное возмущение. Как будто это действительно моя землячка, к которой домогаются чужаки. Зарэжу!

– Нет… Просто…

– Хочешь, я приду и скажу, чтобы даже и не думали?

Альтруизм – наше всё. И еще я придумал, как можно использовать эту девочку… Нет, воображение, вовсе не так! И нет! И не… воображение, твою мать! Прекращай! Так, о чем это я думал?

– Нет! – испуганно вскрикнула она, – Они же подумают, что мы… этта…

– А мы скажем, что ты… Как твою маму зовут?

– Мада.

Я смотрю, фантазией вашу семью бог обделил…

– А папу?

– Ершан.

– Так ты – Мада Ершановна?

– Ну да.

– А я – Ершан… этта… Ершанович.

Твою мать, я ведь действительно Ершан Ершанович Ершанов. Не мне, получается, упрекать чью-то семью в отсутствии фантазии. Ну, либо мой «папа» был шутником а-ля отец Майера Майера[289].

– Значит, смотри. Если кто-то спросит – ты моя сестра… двоюродная.

Потому что на родную она, несмотря на отчество, все же не тянет. Мы несколько непохожи. А зачем мне такая родня? Да очень просто. По двум причинам.

Первая: это живой источник сведений о Талгане. Напрямую я, конечно, ее спрашивать не могу, но просто потихоньку вытягивать в разговоре нужную информацию – легко. Она пришла ко мне не столько за защитой, сколько в результате недостатка общения: разговоры других девчонок ей непонятны и неинтересны, а им, соответственно, не очень интересны ее рассказы о Талгане. Если, конечно, она не рассказывает о крокодилах, гуляющих по улицам или еще какой экзотике.

Вторая: это же железное подтверждение моей легенды! Любой, кому покажется, что я – не талганец, тут же выбросит эту вздорную мысль из головы: «Как же не талганец, вон, у него и сестра здесь учится!».

Я думал, это кошмар, а это – дар богов!

– Почему сестра?

– Потому что тогда я могу ходить в гости к тебе, ты ходить в гости ко мне – и никто не подумает про тебя ничего плохого. Поняла, сестренка?

– Д-да, – она несмело улыбнулась и попыталась сесть чуть поудобнее.

Зря.

Кроватная сетка тут же прогнулась и Мада, взвизгнув, провалилась, подняв вверху ноги и ловя задирающийся подол платья. Я бросился к ней…

– Таааак… – произнес от двери холодный, как просторы Антарктиды, голос.

Мы с новообретенной сестрой замерли. В несколько предосудительной позе: Мада полулежа на койке, и я над ней, как орел-стервятник над жертвой.

– Что. Это. За. Разврат? – в раскрытой двери стояла Ланита, сверкая глазами так, что куда там волку-оборотню.

– Что значит – разврат?! – выпрямился я с видом оскорбленной невинности.

– Вы! Среди бела дня! На кровати!!! – начала шипеть самозваная блюстительница нравственности.

– С родной сестрой, – вставил я.

– С родной се… – Нитка машинально продолжила и осеклась, – Что?

– Это – моя сестра. Пришла ко мне в гости. Это запрещено?

– Откуда у тебя здесь сестра?

– Приехала поступать вместе со мной.

– А почему я ее на экзаменах не видела?

– Я с другого факультета, – пискнула Мада из-за моей спины, одергивая платье.

– А почему…? – похоже, Ланите некоторый беспорядок в одежде «сестры» тоже показался подозрительным. Хотя и возник он совершенно случайно.

– Тебе паспорта показать?

– Ладно. Я проверю, – холодно ответила Ланита и захлопнула дверь.

– Уф, – я сел на кровать и в этот раз Мада не стала отодвигаться, видимо, уже начав относиться ко мне как к брату, – Пронесло.

– А почему ты сказал – родная сестра? Ты же говорил: двоюродная?

– А двоюродная сестра мне что, уже не родная, что ли?

Глава 46

Я перевернул листок и продолжил писать: «Милый дедушка, Алоизий Могарыч[290], забери меня отсюда, пожалуйста, нету никакой моей возможности тутова обитать. Никто меня здесь не любит, обзывают всчецки, по-городскму, непонятно. А еще один сейчас над моей душой стоит и смотрит, что я тут тебе пишут…».

– Эй! – возмутился Берген, заглядывавший мне через плечо и читавший письмо. Я невинно улыбнулся. Он обиженно запыхтел, но тут же понял весь комизм ситуации и захохотал.

– Родным пишешь? – спросил Берген.

– Не, родным я уже написал, – мимоходом отмахнулся я. На самом деле никаким родным я, по понятным причинам, не писал, но то, что это – странно, до меня дошло только сейчас. Не мог обычный сельский парнишка, уехав от родных за тучу верст, не черкануть им хотя бы пару строчек. Нет здесь еще возможности позвонить, причем не только по мобильному, но и по стационарному. Не в каждом доме есть телефон, а то и не в каждом селе. Пришлось по быстрому сочинять, что письмо уже написано.

– А ты же там что-то про дедушку…

– Это я так, тебя… этта… пошутить, в общем.

«Этта» появилось во фразе не в рамках поддержки образа. Пришлось включить «талганца», потому что я забыл, как по-человечески сказать «потроллить». Интернет – зло, родную речь забываешь, переходишь на какой-то киберсуржик.

– А кому? – вот пристал.

– Приятелям.

Вот это, кстати – чистая правда. Помните, может быть, тех парней, что пустили меня переночевать в общежитие во время моего анабасиса[291]? Маргат, Аркон и Кайман. Я тогда пообещал им написать и вот сейчас решил это самое обещание таки выполнить. Почему? Да очень просто: еще одна ниточка, привязывающая меня к этому миру и снимающая потенциальный вопрос «А ты вообще местный?», ежели таковой когда-нибужь возникнет в голове общающихся со мной. Возникнет – и тут же будет отброшен: конечно, местный! И сестра у него тут учится и письма ему пишут (это если парни ответят, конечно), и он пишет.

Кто умная голова? Я умная голова!

Дописав письмо – и выбросив, естественно, часть про дедушку – я заклеил конверт, написал на нем адрес «Большегартская область, г. Большой Гарт, ул. Кирпичикова, д. 16, Аркону Белочкиному» и запихнул его во внутренний карман своего пиджака, чтобы по дороге бросить в ближайший почтовый ящик. Шкафа у нас не было и костюм висел на гвозде, вбитом в стену.

Ну а теперь – кулинария.

Мы с ребятами решили, что честным будет готовить по очереди. Если из очереди вычеркнуть Мамочкина. Тот, хотя несмотря на фамилию, мамочкиным сынком и не был, но и готовить не умел вовсе. Даже на уровне «сварить яйцо». Нет, яйцо-то то он сварит… и, возможно, даже не станет тыкать его вилкой в ожидании, когда яйцо размягчится…[292] Но и питаться одними вареными яйцами никто не согласился.

Сегодня – моя очередь.

* * *

Готовить я люблю, умею, практикую, но на кухне общежития, где все конфорки на обеих плитах уже кем-то заняты, особых изысков не приготовишь. Да и неособых – тоже. Поэтому я решил приготовить самое простое, что мне пришло в голову – макароны по-флотски. Мысль эта пришла мне в голову, когда я, рассматривая ассортимент продуктового магазина, внезапно обнаружил пузатые поллитровые банки с консервированными… макаронами со свининой. Именно это было написано на красно-желтой этикетке, да и сами макароны отчетливо виднелись сквозь стекло.

Вообще, как я заметил, в здешнем СССР выпускалось очень много консервов. Как я понимаю – по причине того, что продукты надо как-то хранить, а соответствующих холодильных мощностей еще не было. Проще законсервировать, потому что и хранить консервы проще. К тому же у подавляющего большинства советских граждан еще нет такой вещи, как холодильник. Ну и, например, купить он себе килограмм той же свинины. Летом. В жару. И куда ее? Холодильника нет, в окно в авоське не вывесишь[293], съесть в одно лицо – не вариант. Вот и покупали люди здесь по тридцать грамм сливочного масла, сам видел. Не от бедности, а от невозможности хранения.

Вода в кастрюле, раздобытой где-то пронырливым Казом, закипела, и я высыпал в нее серые трубки макарон, которые здесь продавались на развес. Макароны были толстые, брутальные, поневоле поверишь, что на макаронном станке при его минимальном переоборудовании, можно выпускать патроны[294]. Помешивая, чтобы не получить кашу, я вскрыл консервным ножом банку тушенки и запустил в нее ложку. Зорко следя за тем, чтобы, остальные кулинары не запустили в мою тушенку свои ложки – студент есть существо вечно голодное – я тихонько утащил из чужого бумажного кулька пару щепоток соли и бросил к своим макаронам.

Ммм, ничего так тушенка, только на мой вкус – солоновата[295]. Впрочем, я люблю соленое.

* * *

Притащив тяжелую и горячую кастрюлю в пустую комнату – опять все куда-то разбежались – я честно отначил от макарон шестую часть, мысленно усмехнулся, вспомнив вычитанную где-то математическую задачку про бананы и обезьянку[296], плотно пообедал… А что нужно сделать после плотного обеда по закону Архимеда?

Правильно! Чтобы жиром не заплыть – нужно срочно покурить!

Туалеты здесь к долгому сидению не располагали, потому что представляли собой чашу Генуя[297], но я, сделав свои немудреные дела, не открывая кабинки, чиркнул спичкой и закурил. Благо в туалете и так было накурено, так что вещай хоть топор, хоть целую алебарду.

– А я тебе говорю – никакой он не талганец! – громким шепотом прошипел кто-то снаружи моего убежища. Я чуть папиросу не проглотил. Потому что в общежитии был один-единственный талганец – это я. Так что говорить могли только обо мне. И действительно – ненастоящий. Так… Может, мне уже пора бежать до канадской границы.

– Ну а кто? – вот этот ленивый, как будто тихонько посмеивающийся над тобой голос, я сразу узнал. Каз.

– Шпион! – а это, кажись, Берген. Вот спасибо тебе, дружище… Хорошо еще, что ты с такими подозрениями не в КГБ пошел, а к Казу. Тот, по крайнеймере, не может запрос в Талган отправить.

– Андурийский или салаопский?

– Не смешно!

– Мне – смешно. С чего ты вообще решил, что Ершан – шпион?

– Да он же на талганца не похож совершенно.

– А как должен выглядеть типичный талганец?

– В тюбетейке…

– Зеленой такой. Как у Ершана, да?

– Да елки-палки! Талганцы загорелые, а на нем загара почти что и нет!

Ну да, нет. Не успел я загореть как следует.

– Берген, ты же у нас из Каджии, верно?

– Да.

– Как выглядит типичный каджиец?

– Э…

– То-то и оно, что на типичного каджийца ты тоже не похож. Может, это ты – шпион? Никто не должен выглядеть как типичный представитель чего-то. Все люди – разные. Я бы, скорее, решил, что Ершан – шпион, если бы он и вправду на сто процентов соответствовал образу типичного талганца. Какие там у тебя еще улики?

– У него нож!

– Как и у любого талганца.

– А зачем он тогда его с собой таскает?

– Потому что он – талганец, нет?

– Ты же сам сказал…!

– Я сказал, что никто не должен выглядеть типичным. Что никто не должен непременно НЕ выглядеть типичным – я не говорил. И вообще – у него же сестра есть.

– А может, она тоже шпион!

– И друзья, которым он пишет письма…

– А может это шифровка!

Понятно… Берген в своей теории про шпиона дошел до той стадии, когда любое мое телодвижение будет расценено как доказательство. Это как у помешанной на ревности девушки: офлайн – значит, с бабой! Онлайн – значит, с бабами переписывается!

Что ты там говорил, Ершан? Молодец ты, говоришь? Классно подтверждаешь свою легенду? Вот тебе и классно вот тебе и подтверждаешь: хоть и надеялся, что мои странности будут списаны на то, что я – талганец, оказалось, что не для всех.

Что ж такого придумать, чтобы у Бергена отпали любые сомнения на мой счет?

Глава 47

«Обычно считается, что Скалозуб – типаж грубого вояки, который может говорить только об армии и армейских порядках. «Выпушки, погончики, петлички». Однако сама фамилия полковника говорит о том, что в его лице выведен образ не просто дубины и тугодума, а этакого светского остряка. Ведь одна из характеристик, получаемых им от героев пьесы «Шутить и он горазд, а ныне кто не шутит…».

Тьфу ты. Здесь Скалозуб носит фамилию Суриян – армянин, что ли? – что вовсе не указывает на его типаж остряка[298]. Я старательно замалевал компрометирующие меня строки на черновике.

Как я и предполагал, одной из тем вступительных сочинений, написанных на мелом на доске в аудитории, была связана с «Горем от ума» Горибоедова… ах, простите «Несчастие ума» Кристабракова. А именно «Образ отрицательного персонажа в произведении «Горе от ума». В качестве жертвы препарирования мною был выбран приснопамятный полковник Суриян, который изо всех сил метит в генералы и некоторыми почитается героем войны. Но такое я написать не смогу. И не только потому, что сочинение, в котором Скалозуба выставили героическим персонажем, здесь не пройдет. А еще и потому, что теория о том, что он – герой, не кажется убедительной лично мне.

Я в задумчивости посмотрел на черное полотно доски, в поисках вдохновения. Интересно, почему она черная? У меня в начальной школе доска была коричневая, в средней – зеленая, а в институте – и вовсе белая[299]. Так, вернемся к «Горю от ума», куда-то мысли не туда забрели…

Горе от ума, горе от ума… У меня тоже горе, только от чужого ума. От избытка ума и свободного времени. Теперь, зная, что Берген меня подозревает в шпионаже на марокканскую разведку[300], я начинаю замечать, что он постоянно присматривается ко мне, задает вопросы, типа с подковыркой, может быть даже – следит за мной, юный друг чекиста. И ладно, если он поделился этими подозрениями только с Казом, который его высмеял. А если у Бергена хватит ума рассказать обо мне компетентным органам? Что делать, что делать…?

Так. Сейчас тебе надо написать сочинение про полковника Скалозуба! Давай, пиши!

«Тем не менее, анализ текста пьесы говорит нам о том, что остряк из полковника – плохой. Об этом прямо говорит Данла: «Куда как мил и весело мне страх, выслушивать о фрунте и рядах!», то есть полковник попросту неинтересен как собеседник. Да и единственная попытка его пошутить, мягко говоря, неудачна. Речь идет о невразумительной истории про всадницу, потерявшую ребро, упав с коня. С точки зрения полковника эта байка, видимо, должна быть смешной…».

Может, правда? Развести Бергена на откровенный разговор, так, чтобы он впрямую назад меня шпионом – пусть якобы в шутку – и попросту высмеять его? Пусть он увидит, насколько эта мысль смешна?

«Казалось бы, зачем полковнику тужиться, изображая из себя весельчака, если у него это попросту не получается? Ответ прост…».

А вот ответ на мой вопрос сложен. Что делать, что делать?

«… полковник хочет, чтобы мысль о его шпионской деятельности покинула голову соседа по комнате, для чего…».

Тьфу ты! Что я пишу?!

Замалевал еще несколько строк, отчего мой черновик начинает напоминать письмо Фейнмана жене[301].

«…полковник хочет войти в светское общество Москвы…».

М-мать! Кромы! Нет здесь Москвы!

«…полковник хочет войти в светское общество Кромы. Может возникнуть вопрос: неужели он до сих пор в него не входит? В том-то и дело, что нет. Для светского общества полковник – выскочка и…».

Блин, забыл слово. Нувориш? Ммм, нет. «Нувориш» – это внезапно разбогатевший выскочка[302], что, конечно, подходит Скалозубу, он «золотой мешок», но мне кажется есть более точное слово… Сноб? Нет, «сноб» – это выходец в низов, получивший дворянство[303] и всячески пытающийся оказать всем вокруг, и прежде всего – себе самому, что он самый взаправдашний дворянин. А Скалозуб – и так дворянин… А, вспомнил! Парвеню! Именно так называли выскочек, пролезших в аристократию из простолюдинов, типа Меншикова[304] и Китайцева[305].

«Но как же так, можно спросить. Ведь Суриян – молодой полковник, метящий в генералы, золотой мешок, то есть владеющий большим количеством крепостных. Разве же он не входит в аристократию? Входит. Но – относительно недавно.

Из каких мест пьес можно сделать такой вывод?

Давайте для начала разберем: является ли полковник москвичом или же он переведен со своим полком откуда-то издалека?

На первый взгляд – он не местный. Почему? Потому что его не знает Дымский, с самого детства воспитывающийся в семье друга своего отца и знающих всех более-менее крупных дворян первопрестольной. «Кто этот Суриян? Отец им сильно бредит». Однако есть как минимум два указания на то, что полковник – местный житель.

Первое: его упоминание о «батюшке», к которому он «обещался зайти». Это означает, что отец полковника живет здесь же.

Второе: короткий разговор с Слезовой, которая смутно припоминает, что же видела полковника раньше «в полку… в том… гренадерском…». Маловероятно, чтобы помещице, олицетворявшей высший свет, был представлен какой-то мелкий офицер из мушкетерского полка. Скорее всего, она запомнила его только потому, что он – сын местного мелкого дворянина.

А вот теперь перейдем к вопросу: почему Скалозуб лезет в высший свет, как, по меткому народному выражению, жаба на корч[306]? И ответ этот прост.

Полковник – выходец из семьи мелкого дворянина, настолько мелкого, что Дымский даже не помнит его фамилию. Одним из доказательств этого утверждения, помимо того, что его не помнит Дымский, можно назвать то, что отец полковника, вышеупомянутый батюшка, никак и никем не упоминается в разговорах. Его как будто бы нет, что, с учетом спесивости высшего света – как раз понятно. Зачем вспоминать какого-то дворянина-неудачника?

Второе доказательство – вышеупомянутый разговор со Слезовой. Вспомним – полковник вежлив…»

А стоит это писать? Так-то я пишу сочинение в советскую эпоху, когда любая положительная характеристика отрицательного персонажа-дворянина, мягко говоря, не приветствовалась. Та-ак, чуть поправим…

«…вернее, если внимательно прочитать пьесу, не столько вежлив, сколько угодлив, что было бы странно со стороны наследника знатного и богатого рода и вполне объяснимо для того, кто поднялся с самого дна здешнего дворянства…».

Вот, примерно так.

«Полковник вежлив с отцом Данлы: «Куда прикажете, лишь только бы усесться», «Зачем же самому? Мне совестно…». Полковник вежлив с Дымским, он искренне пытается завязать с ним разговор, пусть и на свой манер, из всей речи услышав только что-то о гвардейцах. Полковник – единственный, кто не поддержал слух о безумии Дымского…».

Мне бы такого полковника… Чтобы слух о моем шпионстве не поддерживал. Впрочем, Скалозуб его и не опровергал: просто не стал распространять.

«И при этом – есть один-единственный момент, когда Суриян срывается и откровенно хамит. Той самой Слезовой. Давайте вспомним: помещица вспоминает, где раньше видела Сурияна и упоминает гренадерский полк. На что полковник, чуть ли не обрывая ее, упоминает мушкетерский полк. И на вежливое замечание, мол, я бабушка старенькая, глупенькая, где уж мне гренадера от мушкетера отличить, полковник чуть ли не рычит о том, что отличия есть: «В мундирах выпушки, погончики, петлички».

Почему такая резкая реакция? Потому что помещица нечаянно – или же, скорее всего, специально – ткнула полковника в больное место.

Суриян – высокий красавчик, которому самое место – в гренадерах, куда отбирали наиболее сильных и рослых. А где он служил? В каком-то замшелом мушкетерском полку. Видимо, отец пытался пропихнуть его на службу в гренадеры, но не хватило то ли денег, то ли связей и молодому Сурияну пришлось отправляться на службу в гораздо менее престижное место. Видимо, на это и намекает помещица, мол, помню-помню, из какой грязи ты вылез. Этим и объясняется резкость полковника, до этого момента – безукоризненно вежливого. Объяснение самой помещицы «не мастерица я полки-то различать» – просто лукавство и чуть ли не издевка: навряд ли в те времена существовала хотя бы одна женщина-дворянка, не сумевшая бы отличить мушкетера от гренадера…».

Хотя бы потому, что гренадеры носили гренадерки, то бишь, высокие конусовидные шапки, а мушкетер, то есть пехотинец[307] – цилиндрический кивер. Тот самый кивер, который «весь избитый» чистили в «Бородино». В те времена по форме можно было легко отличить…

Мысль. Какая-то мысль пришла… В те времена по форме можно было понять, кто перед тобой. А в наше время? То есть – в то время, в котором я живу сейчас?

Кажется, у меня есть идея…

Глава 48

Толпа девчонок с редкими вкраплениями парней заполонила коридор Института, радостно пища или же наоборот – разочарованно вскрикивая. Ну и как мне сквозь все это девичье богатство протиснуться? Мне, между прочим, тоже интересно – поступил я или нет? Сразу полезли в голову мысли о том, что вон ту задачку надо было, наверное, как-то иначе решить, слишком уж он легкая для вступительного экзамена, опять вспомнился треклятый мухорол – а вдруг это не толуол вовсе? Вдруг я неправильно понял сигналы Каза или тот специально соврал… да нет. При все своей шебутности и чрезмерной энергичности, Каз не выглядел такой паскудой. Вот там, где его шутка не повлекла бы серьезных последствий – он бы не преминул юморнуть. Типаж человека, который знает, что за шутку его могут и побить – но не пошутить не может, натура не позволяет…

Мне в спину уткнулся твердый предмет и холодный голос произнес:

– Ваша карта бита. Мы вас разоблачили. Сдавайтесь.

Я тяжело вздохнул и, опустив голову, завел руки за спину:

– Ваша взяла. Нужно достойно признавать проигрыш. Надеюсь, мое чистосердечное признание мне зачтется? Пистолет я спрятал под кривой березой, шифровки для связи с Центром – в дуплистой иве, ампула с ядом, чтобы отравиться в случае провала – в каблуке левого заднего ботинка…

Каз не выдержал и заржал.

– Чего ты тут выжидаешь, риоранский шпи ён? – спросил он, подбросив и спрятав в карман плоский металлический пенал.

– Жду, пока рассосется вот это сборище.

– Ну, так ты можешь до морковкина заговенья[308] ждать… Айда на штурм!

Каз рванул вперед, я, секунду подумав за ним. Этот проныра уж точно прорвется к стенду, на котором вывешены результаты вступительных экзаменов, а с ним – и я.

Где проскальзывая угрем, где прошмыгивая ужом, где чуть отодвигая в сторону взвизгивающих девчонок, но Каз добрался до стенда чуть ли не быстрее, чем если бы шел по пустому коридору. Повел пальцем сверху вниз…

– Гричкин… Делентьев… Добалов… Ершанова… Ершанов… О, Ёрш, вот и ты.

Отлично… Так, стоп, с какого перепугу я – Ёрш? Ладно, эту сову мы потом разъясним[309]… Так, я точно в списке? Значит – поступил?

Поступил?!

«Ершанов Ершан. Математика – 5, химия – 5, русский язык – 4/4».

За что четыре-то?! Да и пофиг – я поступил!

Поступил!!!

ПОСТУПИЛ!!!

Я так не радовался своему предыдущему поступлению, в нашем еще мире. Там-то что – не поступил, да и фиг с ним, вернусь домой, в следующем году попробую еще раз. Это тем, кто армию не прошел, еще можно понервничать – не поступишь, в армию призовут, все такое… А мне можно было вообще не переживать.

А здесь – нееет. Мне возвращаться – некуда. И я уже как-то привык спать на чистых простынях в кровати, а не под мостом, в вагоне или еще в каких малоприспособленных для нормального сна местах. Так что сейчас с моей души упал камень, величиной с Джомолунгму[310]. Ведь теперь моя жизнь определена и расписана на пять… да нет, даже не на пять лет вперед, на всю, извините за тавтологию, жизнь.

Пять лет – это только время учебы, в течение которого у меня будет жилье, стипендия и легализация (например, тот же студенческий билет, который, в отличие от паспорта, будет настоящим). Но ведь после учебы меня не выкинут за ворота Института пинком под зад, типа, лети птичка, ты свободна. Нет, после окончания института меня ждет распределение, то есть, я гарантированно получу работу и жилье, пусть хоть комнату в общежитии – плевать, для человека, которому в буквальном смысле слова некуда голову преклонить – это царский подарок! Для кого-то другого распределение, возможно, «кандалы», «каторга», «насилие над свободной личностью»… Вас бы на мое место – посмотрел бы, как вы бы тогда запищали.

Итак, значит, ближайшие восемь лет я, если, конечно, не буду дурить – а я не буду – я обеспечен жильем и занятостью. А потом…

– Да отойди ты! – невежливо пихнули меня в бок.

Да, не стоит задумывать о будущем, стоя перед списками поступивших. Они не только тебе интересны.

– Судя по улыбке до ушей, ты поступил?

А, вот чьи кулаки тут летают и мне под ребра прилетают. Ланита-Нитка-Свинка со всей своей дружелюбием.

– Ага! – радостно спародировал я одного из Двоих из ларца.

Нитка тяжело вздохнула – в этом вздохе явственно слышалось «С кем мне придется учиться, господи боже мой, ну за что мне такое наказание, чем я перед тобой провинилась…» – и двинулась ледоколом к стенду.

Я штопором вывинтился наружу и мне тут же закрыли глаза сзади.

– Угадай кто? – хихикнул знакомый голос.

– Ммм… Какая сложная задачка… Королева?

– Нет!

– Тогда, может… знаменитая актриса, которая шла мимо, случайно увидела мея и влюбилась с первого взгляда?

– Нет!

– Тогда… Моя любимая сестренка?

Я резко развернулся и, подхватив Маду, свою самозваную и самоназванную сестренку, под тонкие ребра, чуть подбросил ее в воздух. Она радостно запищала, обняла меня, я чуть взъерошил ей волосы…

– Совсем не стесняются, – тихо прошипел за спиной незнакомый девчачий голос.

– Дура, это брат с сестрой.

Да, как-то так получилось, что все почему-то начали считать нас не двоюродными, а родными… хм… сиблингами[311]. Но мы с Мадой, посовещавшись, решили легенду не менять: пусть думают, что хотят, а если кто-то просит впрямую – мы двоюродные.

– Я поступила! – счастливо вздохнула девчонка. Забавно но я и в самом деле начал воспринимать ее как младшую сестренку, которой у меня не было. Я вообще единственный ребенок в семье.

– Молодчина! Я знаю, видел твою – нашу – фамилию в списке.

– Ершанчик, а когда мы в Талган поедем?

Умеешь ты, сестренка, до инфаркта доводить… Хорошо еще, поймал себя за язык и не спросил, начерта вообще туда ехать, не ближний, между прочим, свет. Мада определенно уверена, что мне туда – надо. Значит, вопрос «Зачем?» будет глупым. И подозрительным.

– С превеликим бы удовольствием никуда не поехал… – деланно вздохнул я.

– Я тоже, – «сестренка» наморщила носик, – Но ведь в общежитии нужно будет прописаться. А дома – выписаться…[312]

Блин… Нет, не так – БЛИН!!! Нет, все равно не так, но я человек приличный и не буду произносить слово, наиболее точно описывающее мое состояние в данный момент.

Прописка! Проклятое изобретение советского периода[313]!

Как я мог забыть? И ЧТО мне теперь делать? Я не могу припереться в родное ершаново село и на голубом глазу попросить поставить мне штампик о выписке. А где мне его взять?! И в общежитии без штампа о выписке я не могу прописаться.

Что делать?

Вся жизнь, только что расписанная чуть ли не до кладбища, на котором меня похоронят после того, как меня в девяносто лет застрелит ревнивый муж двадцатилетней красотки – причем за дело – только что пошла под откос.

– Ершан, ты чего? Ты как-то побледнел… – Мада осторожно взяла меня за руку и посмотрела в глаза, – Что случилось?

– Знаешь, сестренка… Я не поеду…

Что ты несешь?!

– Вернее, поеду, но не сейчас. Потом. Попозже. У меня тут в Афосине живет дядя, мне нужно ему кое с чем помочь…

– Жаль… Я думала… Этта… Мы вместе поедем…

– Сестренка, прости, но не сейчас. В другой раз. На каникулах. Обещаю.

А там – или эмир или ишак…[314]

– Жаль… Могли бы заехать ко мне… С родителями… этта… познакомила бы… Я им уже про тебя написала…

Сестренка, за что? Что я сделал тебе такого, что ты хочешь моей смерти?!

– А что ты им про меня написала? – надеюсь, мой голос звучит естественно. В смысле «имеет естественное звучание», а не «естественно, он звучит как голос человека, которого приговорили к смерти милым девичьим голоском».

– А что?

– Ну, ты же не написала, что встретила своего давно потерянного родного брата? – даже смог улыбнуться, мол, шучу. И даже не слишком криво.

Мада рассмеялась:

– Чуть-чуть не написала. Я уже привыкла, что у меня теперь есть любимый братик!

Она обняла меня еще раз. Мне уже как-то даже неловко становится…

– Но потом… этта… опамятовалась. Я просто написала, что встретила земляка. Даже фамилию твою как-то не написала. Что она с моей совпадает.

Я оглянулся и тихонько завел Маду в уголок за огромные листья монстеры[315].

Глава 49

– Ершан, что… что?

Мада испуганно прижалась к стене, не понимая, что я хочу ей сказать. Самому бы знать, что сказать-то…

– Мада, сестренка… Не говори родным, откуда я. Просто скажи, что из Талгана, из какого-то поселка, но название не называй, скажи – не помнишь…

– Я… этта… и так не помню.

Чёрт. Мог бы и не выделываться. С другой стороны: девичья память – вещь ненадежная. Сейчас не помнит, а в самый неудачный момент – как вспомнит.

– И не вспоминай.

– Да что такое-то?

Думай, голова, шапку куплю! Почему она не должна говорить? Ну?!

– Вдруг встретят кого-то из моего поселка, скажут, что ты знаешь меня…

Что в этом плохого-то?

– Я из дома убежал.

Глаза Мады в точности достигли анимешных стандартов.

– Как?!

Как, как… Я еще не придумал.

– Нууу… этта… – какое хорошее талганское слово «этта», как помогает придумывать на ходу, если бы вы знали, – Не то, чтобы прям убежал… Просто… этта… В общем, они не знают, где я.

– Ты не сказал родным?! – судя по ужасу в голосе и глазах, мой только что выдуманный поступок по степени кошмарности был примерно сравним с… с чем-то ужасным и кошмарным. Примерно половина отцеубийства, я бы сказал.

Совершенно невовремя – нет, чтобы две минуты назад! – вспомнились строчки из моего, благополучно про… терянного, справочника по Талгану и талганцам, более известному как книга «На берегах Аргая». Для талганцев семья – это очень важно. Может, не настолько же, как род у казаха или клан у шотландца – по понятным причинам автор книги не сравнивал талганцев ни с теми ни с другими – но тем не менее пойти наперекор родным среднестатистический талганец не сможет. Натура не позволит.

– Они были против. Хотели, чтобы я в наш сельскохозяйственный пошел…

– Аркатанский?

– Ну да.

Аркатан – столица Талгана. И если там нет сельскохозяйственного института… значит, он должен был быть в другом месте Талгана. Не могло быть такого, чтобы на весь регион не было ни одного сельхоза! Поэтому я и сказал «наш», то бишь талганский, чтобы Мада сама уже поняла, в какой именно.

– А ты?!

– А я… я в Афосин хотел… Вот, и…

В глазах девчонки вдруг вспыхнуло ослепительное Понимание. Хотлось бы надеяться, что она поняла что-то правильное.

– У тебя поэтому денег не было?! Ты говорил, что в поезде обокрали, а ты просто без денег из дома уехал, после того, как с отцом поругался!

Ого. Я уже с отцом поругался. Хотя ни про отца, ни про «поругался» не было ни слова. Девчонки… Что не знают – то придумают, потом сами же поверят.

– Нет, – я не стал все же плодить разные версии собственной легенды, чтобы не запутаться, – меня и вправду обокрали. Деньги у меня были, я там… этта… в поселке, немного заработал… в школе…

Вроде прокатило. По крайней мере, недоумения в глазах не было. Значит, всплывшее смутное воспоминание о том, что в советские времена школьники могли работать и зарабатывать на каникулах, оказалось верным[316].

– Работал?

– Да… в смысле, нет.

У меня же, то есть, у Ершана, не было трудовой! А если бы он работал официально – должна была быть. Чёрт… Мадочка, девочка, ты же умница, с фантазией, придумай что-нибудь сама…

Понимание в глазах:

– В заготконтору сдавал?

Ты ж моя красавица.

– Что я туда только не сдавал… Деньги-то нужны были.

Запомни: срочно узнать, что такое заготконтора[317], что туды сдают и что мог бы сдавать туда Ершан, на случай, если этот вопрос всплывет еще раз. Моя легенда обрастает кучей деталей, на которых я непременно спалюсь когда-нибудь, наверное…

– И вот я, – пока Мада не начала выяснять подробности – денег заработал, собрался и… Вот, в Афосине.

– А родные? Они же – переживают!

– Я им письмо написал, мол, так и так, мама с папой, я сам по себе и вы по себе… Только им нельзя знать, где я. А то приедет папа, дядя, братья… двоюродные.

Мада быстро-быстро закивала. Потом остановилась:

– Но… как же ты… БЕЗ СЕМЬИ?!

– Я справлюсь, – сурово сказал я.

Не ржать! Ты еще не менее сурово шмыгни носом и кулаком так по носу проведи.

* * *

– Ух ты, письмо!

Сразу после входа в общежитие, перед металлическим турникетом, сработанным, судя по тяжести и общей брутальности, не менее как рабами Рима, на стене висел фанерный ящик с открытыми ячейками. Под каждой – буква, и если кому надо оставить студенту письмо – приходи и клади в ячейку с нужной буквой. Сегодня в ячейке с буквой «Е» белел конверт для Ершана Ершанова. Без обратного адреса.

– Что там? – всунул свой любопытный нос Берген. Тоже поступивший, как и я. С нашей комнаты вообще все поступили.

– Не знаю, – беззаботно отмахнулся я, – В комнате прочитаю.

В комнате я шлепнулся на кровать и аккуратно оторвал полоску с края конверта. Прочитал. Медленно, нарочито медленно сложил листок бумаги, затолкал его обратно в конверт, который бросил на койку.

– Ершан, ты с нами? – Берген старательно отследил взглядом все мои манипуляции с конвертом, не менее старательно делая вид, что ему это совершенно неинтересно.

– А? – переспросил я, погруженный в мысли, – Куда?

– По пиву в честь того, что мы теперь студенты.

– Ну да… По пиву и отметим… поступление…[318] Попозже, мне срочно нужно… в одно место сбегать.

Я встал, отряхнул свой костюм-тройку – надо к одежде все же относиться аккуратнее, вон, весь измял – и неторопливо двинулся к двери.

Сто против одного: сейчас некто Берген уже открывает мое письмо, которое я совершенно случайно забыл на кровати. Письмо, в котором крупными печатными буквами написано: «Срочно явиться в отдел и доложить о продвижении расследования по делу. К.».

* * *

Я выскочил из трамвая и, насвистывая, зашагал по улице. Не слишком торопясь, а то Берген, следящий за мной, может меня потерять и все действо лишится смысла, но и не слишком уж замедляясь, я же как-никак тороплюсь. Меня же, как-никак, вызвали.

А вот и пункт моего назначения. С несколько озадачившей меня вывеской «Отдел внутренних дел исполкома Кромийского районного Совета депутатов трудящихся г. Афосина». Милиция все же МВД подчиняется, по крайней мере, должна. А здесь – исполкому Совета депутатов. Совет здесь – представительский орган народной власти, который собирается не каждый день и, для решения текущих вопросов действует тот самый исполком, исполнительный комитет, на наши деньги – администрация городского района. И вот ей здесь почему-то подчиняется милиция…[319]

Впрочем, над этим вопросом я и в прошлый раз долго не задумывался и сейчас не стал. Не до того мне.

Я подошел к крыльцу, обогнул спускавшегося гражданина в черном костюме с красной повязкой на груди, по всей видимости – дружинника… а, нет, на груди мелькнул значок в виде красной звезды, охваченной обручем. В центре – пятиугольник с каким-то человеком, а под ним, на обруче, надпись «Бригадмил». Еще что-то написано было, но не успел заметить. Не дружинник, милиционер в штатском…[320]

Козырнул милиционеру в белой гимнастерке – тот машинально взял под козырек – подошел к двери, поздоровался за руку с еще одним гражданином в штатском, в этот раз без опознавательных знаков, но с уверенным лицом сотрудника милиции, и вместе с ним вошел в здание.

Берген остался снаружи. Вот он сейчас задумался…

Глава 50

– Ты кто? – озадаченно посмотрел на меня штатский, с которым я поздоровался.

– Ершан Ершанов, – не стал врать я.

– Аа… – озадачился опер, а может, и не опер вовсе, я как-то слабо представляю себе опера, которого можно выбить из колеи таким пустяком, – Ты ко мне?

– Нет, – снова не стал врать я, – Я в паспортный.

– Туда, – махнул незнакомец рукой вдоль коридора.

Думаете, я насчет паспортного соврал? Как бы не так – я действительно пошел в паспортный стол. Кстати, показывать мне, где он, было необязательно – я так знал его месторасположение. А также то, что у паспортного торчит длиннющая очередь, которую можно беспалева занять и торчать в ней, так, что никому и в голову не придет задать мне вопрос, какого ляда я здесь делаю.

Никому, кроме вас, конечно.

Итак: какого ляда я здесь делаю? Ответ: убиваю время. Берген ведь уверен, что пришел по вызову в какой-то кабинет? Вот, значит, я не могу выскочить из дверей милиции через пять минут. А просто так торчать в коридоре – не вариант, обязательно кто-нибудь заинтересуется. А так – вон, в очереди стою, в паспортный, что, нельзя?

Как вы уже, наверное, поняли – письмо со срочным вызовом я написал себе сам. Печатными буквами, потому что почерк у меня такой, как будто писала не курица лапой, а цельный тираннозавр. Ну не могу я привыкнуть к здешним стальным перышкам, вставочкам и чернильницам! Впрочем… У меня и с шариковой ручкой почерк был не ахти. Нет в наших школах чистописания[321].

Зачем написал? Чтобы неутомимый разоблачитель шпионов, более известный как Берген, его прочитал, кинулся за мной следить… и обнаружил, что я работаю не на уругвайскую разведку, а на милицию. Надеюсь, осознания этого факта для него будет достаточно, чтобы прекратить меня подозревать. А то поподозревает-поподозревает – да и поделится своими подозрениями с кем положено (государством) и с кем не надо (мне).

Авось прокатит.

– Ага, выписался, – прогудел мощный дяденька, вышедший из дверей паспортного, – Теперь…

Что «теперь» я уже не слушал, короткая случайная фраза напомнила мне о моей проблеме с выпиской, богатырский облик дяденьки – о нашем общажном неуемном шахматисте и, как говорил Боб… впрочем, нет, это неправильная цитата[322]… просто: в моей голове начала зарождаться идея…

* * *

Я вышел из дверей милиции, потянулся с наслаждением – как-то устал я торчать в очереди – чиркнул спичкой… потом второй… тре… да что ж такое-то! Нормально, не ломаясь, зажглась только четвертая, от которой я и прикурил.

Так… Бергена не видно. То ли разочаровался в своих контршпионских способностях, то ли спрятался понадежнее – это уже неважно. Главное – он видел меня входящим в здание милиции.

– Огоньку не найдется? – подошел милиционер в белой форме. На запястье правой руки висел на ремне черно-белый деревянный жезл. Гаишник…[323]

– Отчего ж не найти? – подлые спички зажглись с первого раза и гаишник, козырнув, отправился по своим делам. Ну а я докурил – и по своим.

Как назло, пошел дождик, отчего я порадовался, что натянул свой черный костюм и кепку. Костюм я надел для солидности, а также потому что человек в костюме вызывает меньше вопросов, чем человек в старой мятой куртке. А кепку – чтобы меньше бросаться в глаза со своей тюбетейкой.

Удачно заскочил в трамвай и сел на свободное место. Раскрыл книжку – взял с собой один из шпионских романов, чтобы было не скучно торчать в очереди, убивая время – и углубился в чтение.

– Отрастил бороду, стиляга! – неожиданно услышал я над своей головой.

Кто это еще?

Бабушка-тетушка, лет пятидесяти, так что не очень-то и понятно, как к ней обращаться. Судя по склочному голосу – она равно обидится на любой из вариантов. В белом, туго повязанном платке, в черной кофте, длинной, чуть ли не до пола юбке, срзу видно – из тех бабок, которых хлебом не корми, дай прицепиться к кому попало. Нет, я все понимаю, война… не всех дураков убила, но я-то почему должен терпеть этот визг?

– Сидит, зенками хлопает, когда старые люди стоять должны!

«Старые люди» могли бы занять любое свободное место, трамвай шел полупустой, но, как я уже сказал: главное для этой бабки – скандал.

– Ишшо и волосы отрастил, как гриву у коня!

В этот момент меня дернул за язык сам черт, не иначе.

– Служение Господу не позволяет нам стричь волосы, – торжественно произнес я.

Бабка замолкла, как выключенная. Посмотрела на мое скорбное лицо, на волосы, на бороду, на черный костюм…

– Батюшка, прости меня, дуру старую, обозналася!!!

Глава 51

Грустно. Уже к понедельнику опустела наша комната, да и общежитие в целом. Абитуриенты разбежались по ОРСу как… кто сказал, тараканы?!Не как тараканы, а как… как… как другие животные, вызывающие более положительные ассоциации, вот. Разбежались, чтобы последний раз вволю откормиться мамиными пирожками, а кто сомневается в том, что жизнь студента – не малиновое варенье, пусть первый бросит в меня салом.

Я проводил сестренку на вокзал, поцеловал в щечку, пообещал непременно встретить ее, если успею обернуться быстрее. И собираюсь выполнить это самое обещание. А если кто-то сомневается в том, что мои намерения в отношении этой девочки честны и чисты – тот может в меня ничего не кидать, я в него сам кину что-нибудь поувесистее.

Из нашей комнаты первым свалил Ирис, бормоча клятвы и обещая непременно привезти нам какое-то необыкновенное сало, которое во всей стране умеет делать только его бабушка. Что-то мне подсказывало, что родом он из тех мест, которые в нашем мире называются Украиной.

Кстати, комната была именно «наша», то есть заселяться мы будем именно в нее. Мне, как человеку бездомному, было неохота собирать в тюки свои вещи, которых накопилось неожиданно много, и тащить куда-то, где я буду вынужден перекантовать ближайшие недели две. Зачем? Ну так мне же надо «выписаться». Странно будет, согласитесь, если я буду весь август мозолить глаза коменданту, а потом гордо протяну ему паспорт с выпиской. Поэтому я пришел и попросил, «если это возможно», оставить нас всех в этой же комнате жить и дальше, после начала учебного года. Комендант оказался человеком понимающим и вполне дружелюбно согласился. После чего этот понимающий гад намекнул, что согласился он исключительно потому, что, со слов его знакомого, я, то бишь Ершан Ершанов, человек насквозь положительный, и, хотя немного и увлекающийся женским полом, но трудолюбивый и мастеровитый.

Этим своим комплиментом комендант обрушил нахрен все мои планы. Я-то, наивный талганский юноша, собирался тихонечко перекантоваться в уже знакомой мне кладовке в другом общежитии, под присмотром трех подружек. А так получается, что коменданты этих двух общежитий прекрасно друг друга знают и если не в первый день, так во второй, но мой нынешний комендант узнает о том, что я выписываюсь, не выезжая из Афосина. Мог бы и раньше догадаться: общежития-то – в двух шагах. Придется перебираться куда-нибудь на другой конец города… где я никого не знаю, и местность не знаю, и вообще. Эх, грехи мои тяжкие…

Вторым исчез Арман, которому, после резкого сокращения женского населения, в общежитии стало некого ловить. За ним удалился Мамочкин, которого провожала вся наша комната и половина шахматистов общежития. Он успел войти у них в авторитет, и даже записаться на какой-то самозваный турнир по шахматам, который в нашем Институте традиционно проводится между факультетами. Самозваный – потому что придумали его, организовали и проводят сами студенты, которые здесь народ шебутной и гнать их палкой, чтобы они чем-то занялись, не надо. Скорее, их придется гнать палкой, когда они чем-нибудь займутся.

Каз Зибровски исчез сразу вслед за Арманом. Вот, вроде только что сидел на своей кровати в углу, чертил непонятные мне – а возможно и самому Казу – чертежи, стрелочки и схемы, тихонько поглядывая на Армана и внутренне хихикая – это такое особое хихиканье, когда человек вроде серьезен, как надпись на надгробии, но в глазах у него пляшут целые кавалькады чертей – и вот его уже нет, как будто его унесли те самые черти, эмигрировавшие из глаз. На месте Армана я бы, заметив такой взгляд как минимум насторожился бы. Каз, какуже говорил, из тех людей, которые просто жить не могут без шутки.

Последним – не считая меня, конечно – уехал Берген. После моего трюка с милицией его отношение ко мне сменилось с настороженного на откровенно уважительное. Так что попрощались мы совершенно искренне. Нет, ну а что: человек он хороший, а то, что в голове тараканы устроили контрразведку – так у каждого свой личный сорт тараканов. Берген пообещал угостить нас самым настоящим вином с его родных гор… после чего я понял, что и мне придется «привезти» что-то «настоящее талганское». Хоть ты и вправду в Талган едь. Или темной ночью отрезай хвост у крокодила из здешнего зоопарка и копти его на костерке. Мало мне проблем – еще и это… Нет, можно, конечно, забить, ребята не обидятся, но осадочек останется. Да и… Неправильно это будет с моей стороны.

Мало мне проблем…

* * *

В рамках решения одной из проблем, самой насущной на данный момент, я шагал вечером по пустынном и тихому коридору в свою комнату от Маратона. Того самого громилы-шахматиста, который, после отъезда Мамочкина, потерял своего постоянного партнера и теперь заглядывал в нашу комнату, шумно вздыхая так, что колыхались занавески.

Он тоже остался в комнате один и я открыл на него охоту, как на наиболее подходящего под мою цель: живет один, есть предлог набиться к нему в гости и он из старших курсов. Мои однокомнатники, например, вовсе не подходили.

Приманкой в моей охоте послужили, предсказуемо, шахматы. Я напросился учиться играть. На что Маратон от тоски согласился. Правда, между нами, учитель из него был не очень.

Многим кажется, что быть учителем просто: ты же знаешь, как решать всякие там дроби и интегралы и в курсе, кто был российским императором с 1825 по 1855 год[324], значит, можешь и рассказать другому. Немногие понимают, что уметь самому и уметь научить другого – разные вещи. То, что тебе кажется настолько элементарным, что ты делаешь, не задумываясь, для твоего ученика – темный лес и оттого, что ты ему покажешь, хоть раз, хоть десять – он не поймет.

Учить тоже надо уметь.

Маратон, например, учить не умел совершенно. Он путался в объяснениях, перескакивал с пятого на десятое, уходил в дебри, вспомнив «одну занимательную историю», спохватывался, что забыл о чем-то рассказать и возвращался назад, а когда ученик, то есть я, не понимал «элементарных вещей» – начинал кричать и ругаться. К его чести – не оскорбительно, весь его пыл направлялся не столько на меня, сколько на вселенную, которая допустила появление на свет вот такого вот Ершана, которые не видит разницы между длиной и короткой рокировкой[325].

В общем, если бы я и вправду хотел научиться играть в шахматы – уже заработал бы комплекс шахматной неполноценности. К счастью, мне, да простят меня шахматисты всего мира, плевать на эту замечательную игру.

Мне это обучение нужно для другой цели.

Сегодня не получилось, Маратон так и не вышел ни разу из комнаты, но нервничать рано – у меня еще есть пара дней в запасе. Вот послезавтра можно будет начинать нервничать…

Я скользил по коридору в очень даже хорошем настроении…

Знаете, в мультфильмах такое встречается: персонаж бодро вышагивает по коридору или чему-то типа того, проходит мимо двери – и вдруг понимает, что там, за дверью, он мельком увидел что-то очень интересно. После чего делает несколько шагов задом наперед.

Вот примерно это отыграл и я. Замер, сделал несколько шагов спиной вперед и остановился у двери.

За которой плакали.

Глава 52

Женские слезы – они разные. Как и сами женщины.

Есть злые слезы разочарования, как бы говорящие «Почему, ну почему не получилось сделать барана из этого козла?!». Если слезы демонстративные, появляются они только на людях и означают, что мужчина должен вот прямо сейчас все бросить и сделать то, что хочет эта несчастная девушка. Есть слезы капризные, в которых слышится только «Хочу-хочу-хочу, дай-дай-дай, купи-купи-купииии!».

Есть и другие слезы.

Тихие слезы огорчения, горькие слезы обиды, обжигающие, как кислота, слезы горя, слезы усталости и слезы беды, слезы радости и слезы счастья, слезы, слезы, слезы…

Как жаль, что я так и не научился их различать.

Возможно, это не моя вина, просто мои бывшие девушки плакали очень редко. А может, я просто невнимательный чурбан, как и все мужчины (по мнению плачущих женщин). Может быть. Но одно я знаю точно: я не могу пройти равнодушно мимо плачущей девушки.

Даже если я ее не знаю.

Я толкнул дверь и шагнул в комнату.

Такая же, как и наша: шесть кроватей, тумбочки, стол, стулья. Не чувствуется никакого женского уюта, который якобы сам собой появляется там, где поселяются девушки. Потому что уют появляется трудами этих самых девушек и для его создания нужно чуть больше времени, чем одна неделя.

Уюта в комнате не было. Плачущая девушка – была.

Она стояла у окна, глядя вниз – нет там ничего интересного, двор и пыльные деревья – и тихо всхлипывала.

– Уйди, – не оборачиваясь, сказала она.

– Ты даже не знаешь, кто я, – хмыкнул я.

Плакса обернулась.

Мать моя в зеленой шляпе! Знал бы, кто здесь – тыщу раз бы подумал, прежде, чем зайти!

– Уйди, – всхлипнула Ланита, шмыгнув покрасневшим носом.

– Уже ушел, – сказал я, не двигаясь с места.

– Не ушел, – отвернулась она.

– И не уйду. Кто тебя обидел?

Нет, я не сомневался, что обидевший Нитку сто раз уже об этом пожалел и его труп, возможно, лежит под кроватью, завернутый в персидский ковер. Но… Даже самую сильную девушку, в любом плане сильную, хоть в физическом, хоть в моральном, можно обидеть. Иногда даже проще, чем слабую: там, где слабый согнется, чтобы потом выпрямиться, сильный с хрустом сломается.

– Никто.

– Где живет этот Никто? Я ему ноги выдерну и спички вставлю.

– Уйди.

Ланита села на кровать и закрыла лицо ладонями. Я осторожно присел рядом, на самый краешек.

– Не реви.

– Я не реву.

– Не реви.

– Я не реву.

– Это ты ревешь или я реву?

Ланита, похоже, всерьез задумалась над этим абсурдным вопросом. Видимо, сказка про мужчину в самом расцвете сил ей незнакома[326].

– Отстань, – с исконно женской логикой нашла она ответ.

– Я и не пристаю.

– Еще не хватало!

Она, наконец, убрала руки и показала свое лицо, круглую мордашку, с красным от слез носом и припухшими глазами. И небольшими веснушками…

– Не пялься.

– Я просто смотрю, не попала ли тебе соринка в глаз.

– Что за белиберду ты говоришь?!

Вовсе и не белиберду. Белиберда, если верить старику Далю, есть слова, смысла не имеющие[327]. А ми слова имеют вполне определенный смысл – они отвлекают тебя от собственных переживаний.

– Ланиточка…

– Я тебе не «Ланиточка»!

Правильно. Злись. Там, где злость – там уходят слезы. Ну, если они, конечно, не злостью вызваны.

– А кто ты тогда?

– Ланита!

– Ланита, а давай ты вдохнешь, потом выдохнешь, если хочешь – разрешаю стукнуть меня по голове, а потом расскажи – кто тебя обидел.

Глаза опять начали наливаться слезами.

– Рано! Вдох – выдох, а потом все остальное!

Я тут же получил кулаком в бок, ощутимо, надо признать, а потом Нитка упала мне на плечо и зарыдала.

– Почему? – всхлипывала она, – Почему они меня не слушаются?

Глава 53

– Они тебя и не должны слушаться, – хмыкнул я, гладя всхлипывающую девушку по волосам, – Они, если не ошибаюсь, это название я… якобы каких-то демонов[328]. А ты на повелительницу тьмы уж никак не похожа.

Хотя… Если покрасить в черный… И платье с таким вырезом надеть… То…[329]

Так! Прекрати фантазировать!

– Демонов не бывает, – булькнула мне в плечо Нитка.

– Согласен. Тогда кто тебя не слушается?

– Никто!

– А кто должен слушаться?

– Все!

– Да у тебя мания величия, подружка…

– Я тебе не подружка!

– Тогда говори человеческим языком: из-за чего ты мочишь мне рубашку?

Нитка зашевелилась, оторвалась от меня и вытерла слезы кулаком. Некрасиво, кК человека, как девушка, которая не думает о том, какое впечатление производит. Либо по жизни такая, либо ей действительно паршиво.

Кто ее не слушается – я прекрасно понял. Они. Я. Мы. То есть – однокурсники. Вернее даже – будущие однокурсники, которых она с первого дня начала строить в две колонны в три ряда. А вот почему наше несогласие построиться ее так расстроило, простите за невольный каламбур – и скажите спасибо, что каламбур не в стиле поручика Ржевского – вот это вопрос.

Любит командовать? Да, знаете ли, непохоже. Любители покомандовать не станут плакать в углу от того, что не получилось. Такие любители знают много красивых и не очень способов заставить людей подчиняться. А Нитка, такое ощущение, не знает, как управлять людьми. Не знает, но пытается. Может…

– Нита, а кто твои родители?

Девушка пошмыгала носом и подняла на меня взгляд:

– Папа – тракторист, а мама – библиотекарь.

– Тракторист? Ты что, из деревни?

– Из села!

– Какая разница[330]?

– Большая! Я из колхоза. А что?

Хм. Я подумал было, что Ланита – дочка богатых родителей… то есть… что там в этом времени может быть аналогом дочки миллионера? Дочка председателя профкома? Дочка генсека[331]? Дочка продавщицы? Неважно в любом случае это не то: не тот она человек, который привык, что его все случаются в силу ранга родителей.

Погодите-ка…

– Нита, а тебя раньше слушались?

– Да-а-а…

Ну вот, опять плечо мокнет…

– Кто?

– Все-е-е…

– Конкретнее.

– Ребята мои…

– Еще конкретнее.

Над моим заболоченным плечом снова всплыла красноносая луна.

– Что ты пристал?

– Помочь тебе хочу.

– Зачем?

Хороший вопрос… С чего это меня накрыло альтруизмом? Непонятно… В чужих психологических комплексах разобраться пытаешься, а в своих – как свинья в апельсинах? Может, я просто соскучился по общению? Да вроде бы нет, общения с ребятами-однокомнатниками мне хватило за глаза. Тогда… Может, мне не хватает общения с ДЕВУШКАМИ?

– Потому что люди должны помогать друг другу, – выкрутился я, осторожно пытаясь незаметно для Нитки убрать с ее спины свою руку, которая, похоже, решила жить своей жизнью и тихонько ощупывала маленькие круглые пуговички лифчика, проступавшими сквозь тонкую ткань платья.

Опять плачет.

– Твои ребята – это твои одноклассники?

– Да-а-а…

– Ты ими руководила, а они слушались?

– Да-а-а…

– А почему?

Задумчивое сопение в плечо:

– Почему?

– Да-да, почему?

– Ну… Потому что я комсоргом была?

– И они тебя боялись?

– Нет!

– Тогда почему слушались? Думай!

Ланита напряженно сопела, не поднимая голову. Я тихонько гладил ее… рука, прекрати!.. теперь плечо… В принципе, мне уже понятно, в чем проблема, ай да я, ай да доктор Фрейд! Но пусть она сама допетрит: то, что человек понял сам – запоминается гораздо лучше, чем то, что ему положили в рот.

– Потому что… Потому что я знала, как нужно делать?

– А откуда они узнали, что ты знаешь, как нужно делать, что ты умеешь организовывать?

– Меня несколько раз делали капитаном команды, когда в школе всякие соревнования проводились. И моя команда побеждала. Алюн даже говорил, что ему неважно, кто в команде, главное – чтобы я была капитаном, тогда мы победим.

– Как называется, когда тебя слушаются, потому что знают, что ты сможешь собрать команду и привести ее к нужной цели?

– Мм… авторитет?

– У тебя был авторитет в школе?

– Да…

Похоже, доходит.

– А ЗДЕСЬ, среди однокурсников, у тебя авторитет есть?

– Нет…

– Почему тебя не слушаются?

– Но я же хочу, как лучше…

– Люди не любят… когда ими командует кто-то, в чьем умении командовать они не уверены.

Вообще-то я хотел сказать: «…когда их силком гонят к счастью», но вовремя промолчал. Немного не то время для таких заявлений, еще совсем недавно здешний аналог товарища Сталина провозгласил: «Железной рукой загоним человечество к счастью!»[332]. Лучше острых тем не касаться…

– А что мне делать?

– Зарабатывать авторитет. И тогда тебе не надо будет заставлять – тебя и так начнут слушаться. Ты умеешь организовывать, это заметно…

Ладно, немного польстил, но это только в рамках лечения души.

– Вот я, например, командовать не умею. Я даже в армии…

Твою мать!!!

– …не стал бы рваться в командиры.

Фух. Вроде пронесло… Но ты за языком-то следи, доктор Фрейд самозваный.

– Ты вообще с чего вдруг взялась нами командовать?

– Мне на комиссии сказали: «Ты комсоргом была? Значит, руководи своими будущими однокурсниками. Чтобы к экзаменам готовились, а не балду гоняли».

Я щелкнул пальцами. Потом еще раз. И еще.

– Ты чего?

– Крокодилов отгоняю.

– Тут нет крокодилов – повелась она на старую шутку.

– Видишь, действует.

Ланита засмеялась:

– А правда?

– Слово пытаюсь вспомнить, которым тебя можно назвать…

– Дура? – хихикнула она.

– Нет. О, вспомнил: гиперответственная.

Тому, кто ей брякнул про руководство – нужно гвоздь в голову забить. Мог бы и подумать, что девчонка и вправду кинется руководить и чуть нервный срыв не заработает.

Вообще, Ланита не такая уж и плохая… да вообще не плохая!

Будем с ней дружить.

Глава 54

– Не скрипи так кроватью, – попросила Нитка, отдышавшись.

– А то твоя соседка заинтересуется, что на этой кровати такого происходило, что ее так расшатали?

– Дурак, – она покраснела, хихикнула и кинула в меня подушкой.

Кстати, в этот момент мы находились на разных кроватях, в разных концах комнаты. Уточняю на случай, если кто-то подумает что-то нехорошее.

Ланита, похоже, поняла свою ошибку, решила, что должна наработать авторитет – боюсь даже предположить, какими методами она будет это делать – после чего успокоилась, расслабилась… и попросила меня побыть с ней еще немного. Краснея так, что я… сам чуть не покраснел от своих мыслей.

Да она даже не в моем вкусе! Нет, я люблю, конечно, девушек с большими… э… глазами… то есть точно такими, как у нее… Блин. Нет, зато все остальное в ней – не мое. Толстые ножки, животик… почти, кстати, и не виден… лицо круглое, нос картошкой, глазки поросячьи…

Но она мне определенно нравится.

Хотя… Если как следует поразмыслить – у меня на это пять причин. Первая причина – это… нет, не ты[333]. Первая причина – это то, что я молодой, полноценный мужчина, с традиционными вкусами, то есть, предпочитающий женщин. Вторая – то, что последнее время я отдохнул и выспался. Третья – регулярное питание. Четвертая – нерегулярный… а точнее – вообще отсутствующий секс. Когда там у меня последний раз была девушка? Еще в родном мире. Оля или Аня… нет, с Аней тогда ничего не получилось… значит, Оля. Ну вот, уже больше месяца прошло. А пятая причина – это то, что с наличием первых четырех я нахожусь в комнате с молодой девушкой, которая… ну… на любителя, но тем не менее – она молода и привлекательна. При этом с ней весело и интересно, она, можно сказать, открыла передо мной душу, и у нас был тактильный контакт. Мне иногда было достаточно и меньшего, чтобы запасть на девчонку. Выпили вместе, поболтали, похихикали, поцеловались перед дверью квартиры – и мне очень тяжело объяснить самому себе, что это не любовь вовсе и не обязательно ей в этой самой любви признаваться.

Вот и с Ниткой – не любовь.

Не любовь же, да?

Нет ответа…

Мы с ней разговаривали уже, наверное, больше часа – часов у меня нет, часы здесь вещь дорогая и купить я их не могу. О чем говорили? Ну, больше, конечно, говорила она, я только внимательно слушал и поддакивал в нужных местах.

Многие мужчины совершают эту ошибку: если женщина изливает вам душу, рассказывая о своих проблемах – это не всегда значит, что вы должны немедленно кинуться их решать. Ее не всегда даже интересует ваше мнение на счет ее проблем, как говорится: «Женщина не хочет услышать ваше мнение, она хочет услышать свое мнение, но произнесенное мужским голосом». Чаще всего женщина жалуется вам для того, чтобы успокоиться. Осознайте это и не рвите себе нервы, страдая от того, что не можете ей помочь – ваша помощь уже в том, что вы ее выслушиваете и понимаете.

Многие понимают это, когда молодость уже закончилась. Мне повезло – у меня был хороший учитель в вопросе девчонковедения.

Как говорил этот человек: в общении с девушкой главное – не ошибиться и не пропустить тот момент, когда она и вправду попросит помощи.

Надеюсь, я правильно оценил свое общение с Ниткой, по крайней мере, она успокоилась, повеселела… Вон, даже шутит и подушками швыряется.

– Я, наверное… – я встал с кровати – пойду потихонечку?

Нитка вздохнула:

– Да, наверное… Уже поздно.

– Если хочешь – я завтра приду в гости… или ты уезжаешь?

– Нет, только через пару дней.

Она опустила глаза и немного замялась:

– Приходи… Только…

– Только чтобы пообщаться! Пиво брать?

– Ершан!

– Понял. Значит, водку…

– Ершан!!

– Молчу-молчу.

Я, улыбаясь, подошел к двери взялся за ручку…

– Стой!

Я замер. Когда тебе говорят «Стой» таким голосом – лучше остановиться, замереть, и только потом выяснять, что случилось. У нашего сержанта был такой же командирский голос – если он рявкал «Сверху!», ты сначала отпрыгивал и уже после этого задумывался о том, что вообще произошло. Мимо меня так молоток пролетел, уроненный одним долбоклюем с гаража…

– Что?

Нитка тихо подкралась к двери и прислушалась:

– Кто-то идет.

Действительно, по коридору кто-то шагал.

– И что?

– Ершан, ты дурак. А если кто-то заметит, что ты из моей комнаты выходишь?

Мда. Действительно, дурак. Уронишь репутацию девчонки в ноль.

Шаги медленно прошествовали мимо двери, мы так и стояли, замерев и почти прижавшись друг у…

– Ершан, – тихо и строго произнесла Ланита, не оборачиваясь, – Спасибо тебе. Но мы – просто друзья.

Я чуть было не запротестовал, что не претендовал ни на что большее. Хорошо, не успел.

– …поэтому если ты решил подлизаться ко мне, чтобы какую-то поблажку от меня получить, то зря.

В этом месте можно было бы и обидеться, мол, как ты вообще можешь такое про меня подумать, я от чистого сердца, а ты… Но в голосе девчонки слышалось что-то… что-то такое из личного опыта. Неужели нашелся какой-то гад, который именно это с ней и провернул?

– Можешь гнобить меня даже больше чем остальных, – отшутился я, – Но я все равно буду считать тебя другом.

– Спасибо, – все так же тихо и все так же не оборачиваясь произнесла она, – Можно.

Как хорошо! Как хорошо, что я правильно понял это разрешение!

Выскользнув ужом из дверей в пустынный коридор, я оглянулся… И уперся носом в закрытую дверь.

Мда. Мда, мда, мда. Ладно, завтра я у ней зайду, как обещал, тогда и выясним, не пожалела ли она о минутной – ладно, часовой – откровенности.

Пора бы, наверное, уже и спать…

– Ершан! – прогудел бас за спиной.

Мой шахматный сенсей. Чего это ему не спится?

– Чего-то мне не спится… А тут смотрю: и ты не спишь. Партейку?

– А давай.

Может, в этот раз повезет?

И мне повезло! Нет, не в шахматы, в них я ожидаемо проиграл. Просто Маратон, видимо, выбрался из комнаты ведомый зовом природы, но увидев меня, забыл зачем шел. Однако после второй «партейки» природа взяла свое и великан ушел. Оставив меня одного в комнате. На несколько минут.

Как говорят поляки при виде желтого сигнала светофора: «Газу-газу-газу!!!»

Я рванул к тумбочке Маратона. Учебники – не то. Тетрадки – не то. Носки – фу, не то! Бутылка – не то… Стоп, учебники!

Быстро перелистал их – есть. Из учебника органической химии под редакцией неизвестного мне Мальчица выпала зеленая книжечка.

Паспорт.

Так. Листаем. Страницы с пропиской… Штампы: «Прописан»… «Выписан!» Есть!

Я быстро спрятал паспорт в карман. Учебники на место… носки, носки тоже в тумбочку!

Все!

Ничего не изменилось, ничего не произошло, я расставляю фигуры на доску.

Зачем мне чужой паспорт? Да сам по себе он мне и нафиг не нужон. Вот только, если решил самостоятельно нарисовать себе в паспорте штамп о выписке – нужно хотя бы иметь перед глазами образец. А с интернетом здесь туговато, вай-фай не ловит, поэтому образец пришлось тырить. Нет, у ребят из комнаты это бы не прокатило: во-первых, мне нужна пустая и свободная комната для подделки документов, во-вторых, они с паспортами должны были уехать и могли их хватиться, а в-третьих – откуда у абитуриентов штамм о выписке? Они за ним только-только поедут. Нужен паспорт как минимум второкурсника. Вот и пришлось разыгрывать внезапную страсть к шахматам.

А паспорт Маратону я верну.

Глава 55

На улице, прижавшись к стене здания, стояла будочка. Обита тонкими рейками, аккуратно выкрашенная в голубой цвет, с табличкой по верхнему краю «Ремонт обуви».

– Здравствуйте, – заглянул я внутрь.

– Добрый день, – сапожник взмахнул тонким молоточком и с любопытством посмотрел на меня. А я на него. Сапожник, похоже, не очень часто встречал талганцев и поэтому молодой парень с бородой, в зеленой тюбетейке и душно-черном костюме был для него в диковинку. А я никак не ожидал увидеть в сапожной будке… еврея?

Нет, на еврея сапожник все же не походил. Вернее, походил, но не на такого стереотипного такидатого[334] еврея, с пейсами и кипой, а, скорее, на еврея древности, из тех, что мечом отстаивали свое право жить вот именно здесь. Загорелое лицо, нос топором, черные волосы… Еще он немного походил на сирийца, видел я беженцев в своем городе, еще в том мире[335].

– Чего хотел молодой человек? Ваши туфли куплены совершенно недавно.

Ишь, Зоркий глаз…

– Скажите, а можно купить у вас пару каблуков?

Похоже, я смог удивить сапожника, его черные глаза расширились – и тут же сощурились в улыбке:

– Если вы хотите починить обувь – то приносите ее ко мне, Дзераб сделает все в лучшем виде.

– Да если бы я… Мой дядюшка решил, что все может сделать сам. Вот и послал меня за материалом. А он у меня упрямый, если что забрал в голову…

– Вы, часом, не из Талгана ли?

– Из него самого.

– И дядюшка ваш почтенный, небось, тоже из Талгана?

– Совершенно верно.

– Тогда я, наверное, продам вам каблуки. Я бывал в Талгане, вы там упрямы. Сколько каблуков вам нужно? Пару?

– Давайте четыре.

– Ваш почтенный дядюшка, часом, не коня ли собирается обувать?

– Мой почтенный дядюшка может испортить несколько каблуков.

Сапожник, улыбаясь, пошуршал в своей будочке и протянул мне стопку черных квадратов:

– Сорок рублей.

Я протянул ему четыре серо-розовые бумажки с товарищем Афосиным.

– Спасибо вам, добрый человек.

– И вам спасибо. Лэальмин хьи[336].

Надеюсь, он меня не послал подальше…

* * *

– Вот эту, – протянул я продавщице книгу.

– Ээ… – та замялась, переводя взгляд с меня на книгу и с книги на меня.

Я вообще-то завернул в книжный, чтобы полистать географический атлас. В штампе о выписке нужно было вставить название отдела милиции, который меня выписал, так что я хотел прикинуть, к какому отделу относится настоящего Ершана. И уже зайдя в магазин и начав листать атлас, выругал сам себя за тупость.

У тебя в паспорте – штамп о прописке. В котором написано, что прописал меня Сардарский районный отдел милиции. И подпись начальника паспортного стола есть. Как ты думаешь, Ершан ты, блин, Ершанович, какой отдел милиции тебя должен выписать?

Какая-то мысль мелькнула в голове, но не смогла оформиться.

Я положил атлас, повернулся к выходу, и тут заметил знакомую обложку. «На берегах Аргая»! Мой справочник по Талгану и особенностям поведения его обитателей, спертый у меня на вокзале, вместе с чемоданом.

Я скучал по тебе!

– А зачем она – ВАМ? – с искренней непосредственностью поинтересовалась продавщица. Я давно заметил, что здешние продавцы гораздо более живые, чем в наше время. У нас – как будто общаешься с роботом с ограниченным набором фраз: «Карточкой или наличными? Пакет нужен? Товар по акции? Галя, у нас отмена». И хотя есть множество историй про продавщицу, которая неправильно покосилась, положив на прилавок пачку презервативов со вкусом банана, или отговаривала покупать розовый киндер-сюрприз мальчику, потому что он «для девочек». Да продавщицам нашего времени пофиг, хоть вы своему мальчику купальник со вкусом банана покупайте. Мимо них столько таких как вы проходит, что вы им глубоко безразличны.

А здешняя продавщица: увидела талганца, покупающего книгу о Талгане – удивилась – спросила.

– Хочу проверить, все ли там правильно написано, – сурово произнес я.

* * *

«Нач. Пасп. Стол… а».

Вот и еще одна буковка легла на положенное ей место.

Уф. Полдня убил на вырезание этого треклятого штампа. Сначала я собирался, как представлял себе – вырезать все буквы штампа прямо на толстой резинке каблука. Изначально я вообще планировал по проверенной схеме – из ластика, но такого большого ластика, чтобы на нем вместился целый штамп, я не нашел. Пришлось брать каблук, вырезать на нем… и тут, к счастью, скорее рано, чем поздно, до меня дошло, что если я запорю хоть одну буковку – придется начинать все по новой. А я запорю, я себя знаю. Поэтому я пошел по другой схеме – каждую букву вырезал отдельно и наклеивал резиновым клеем, желтый пузатый тюбик которого купил в магазине хозтоваров. Теперь у меня в комнате воняет клеем так, что того и гляди придут фиолетовые гоблины[337], весь стол завален кусочками бумаги и обрезками резины, а спина болит так, как будто я весь день провел на лесоповале. С другой стороны – если штамп будет неаккуратным, то мне придется провести на лесоповале чуть больше, чем один день…

Ну что там, клей подсох?

Я смазал штамп чернилами и шлепнул на бумагу, на которой и так уже толпилось множество маленьких фиолетовых буковок. Так… Ага…

Палочка в букве «Ы» в слове «ВЫПИСАН» не пропечаталась, похоже, слишком низко наклеена… В букве «О» в слове «Отдел» – небольшой зубчик сбоку… И в букве «а» в слове «стола» – не виден хвостик.

Ох-хо-хо…

Осторожненько срезаем бритвой зубчик, срезаем запоротые буквы, вырезаем по новой…

Ну вот, теперь, вроде бы – то, что надо. Только ты посмотри внимательнее еще раз. И еще. И еще. Точно все соответствует?

Точно.

Теперь можно… Нет, не ляпать его в паспорт. Рано. Попадись я сейчас кому с этим штампом – и как я объясню его появление? Телепортом? Неет, мне нужно сначала свинтить из общежития на недельку-другую, типа уехал, и только потом ставить штамп.

Уф. Я положил свое поделие на подоконник, досыхать, свернул кулек из газеты и принялся собирать в него обрезки, крошки, куски резины… Все бумажные следы работы я мелко порвал, сложил в пепельницу и сжег.

Так… Чисто? Чисто. Осталось только сам штамп спрятать. А то придут дяденьки в красных фуражках, постучать в дверь – а у меня тут готовая статья лежит.

В дверь постучали.

Глава 56

Сердце с силой ударилось о ребра изнутри, раз и другой, как будто попыталось сбежать менее банальным путем, чем через пятки.

Ноги ослабли, став натурально ватными. Можно сколько угодно мысленно готовиться к тому, что за тобой придут, но когда придут на самом деле – ты нифига не будешь готов.

Взгляд заметался, как любовник по пустой спальне.

Бумага? Вся сгорела, пепел перемешать!

Обрезки резины в кульке? Не улика, не улика!

Самодельный штамп на подоконнике? О, вот это улика из улик, при наличии его – можно пепел и не мешать, на него все равно никто не взглянет.

Стоп.

С чего я вообще решил, что это за мной… в смысле, что это из милиции, из КГБ, из органов, в общем? Я, кажется, нигде не светился, не палился, чтобы связать меня с украденным на другом конце страны паспортом или с попяченными на пляже штанами – это надо быть ясновидящим Шерлоком Холмсом.

Может, это просто кто-то соль ищет? Ага, почти в полночь. Хотя… В студенческих общежитиях жизнь не останавливается никогда, ко мне, в прошлом мире, один раз постучались в три ночи спросить, нет ли у меня сырых куриных яиц.

Стук повторился. Аккуратный, вежливый, совсем не похожий на грохот сотрудников внутренних органов – которые, надо сказать, грохочут не из желания напугать, а чисто по практической надобности, потому как вежливый стук можно и не расслышать.

– Кто там? – спросил я с замиранием сердца, подойдя к двери.

– Ершан… – почти прошептали из-за нее.

Ершан! Ты… ты… нет, ты не олух царя небесного, ты из тех личностей, которым не придумали приличных названий.

Я же забыл! Забыл про то, что обещал прийти к Нитке!

– Подожди секунду, я штаны натяну!

– А, ты уже спать лег… – судя по помрачневшим интонациям, Ланита собралась уходить.

– Нет! Стой!

Я в несколько быстрых движений завернул штамп в бумажный листок – его бы еще скотчем для верности обмотать, эх, где тот скотч…[338] – вместе с кульком с резиновым мусором швырнул его в вещмешок, и прыгнул к двери, грохоча ключом.

Не ушла.

– Ты говорил… Что придешь…

Нита комкала в руках белый платок. Она ждала моего прихода, а я, я все забыл…

Меня загрызла совесть. Девчонке и так тяжело, а тут еще единственный человек, на которого она могла бы опереться, продинамил.

– Прости, пожалуйста, Нита. Я тут занялся одной вещью… И потерял счет времени.

Почти не соврал, кстати.

– А это тебе.

Ланита недоуменно посмотрела на протянутую ей зеленоватую бутылку лимонада. С маленькой полукруглой этикеткой у горлышка, на которой было написано «Ситро». Посмотрела – и засмеялась.

– Я решил, что дарить цветы – как-то глупо, – пожал я плечами.

– И пошло, – кивнула она, – И… и глупо. Моей соседке один кавалер… твой сосед, кстати…

Арман, значит, уже пошел окучивать абитуриенток.

– …принес цветы. Она потом их в вазочку поставила, понюхала и сказала: «Лучше бы он кусок сала принес. Цветы постоят и завянут, а я есть хочу».

Надо будет намекнуть нашему казанове на беспроигрышный вариант ухаживания за студентками.

– Я подумал, что покушать у тебя есть, от алкоголя ты отказалась, а угостить тебя чем-то я хотел. Ну и… вот.

Я протянул ей лимонад и достал из-за спины газетный кулек с вишнями.

* * *

Вишни, на мой избалованный супермаркетами вкус, были мелкими и кисловатыми. На вкус Ланиты, впрочем, тоже. Она рассказала, что у нее на родине, в некой неизвестной мне Талани, вишни гораздо крупнее. Примерно с… Ну, в то, что вишни в этой самой Талани величиной с кулак, я, конечно, не поверил. Даже с кулак Ланиты. А в то, что они при этом слаще меда – я не поверил тем более.

Мы сидели в ее комнате на кровати, ели вишни, плевали косточками, пили лимонад и болтали о всякой ерунде. Я, например, подкалывал ее хвастливыми техасскими анекдотами. Ну, знаете, из тех, где говорится, что в Техасе соловьи поют басом, а комары такие здоровенные, что их ловят мышеловками. Естественно, не упоминая Техас, а говоря о том, что это все творится в ее Талани.

– Комаров – мышеловками? На такую мелочь у нас и внимания не обращают – мы капканы ставим.

– А вишен, десятка на дюжину хватает?

– Бери больше: три штуки – уже десяток!

Мы засмеялись. Кровать под нами тихонько заскрипела, но ни Нита, ни я не обращали на это внимания. Как и на то, что мы сидим бок о бок на одной кровати, прижавшись друг к другу.

– У нас на Талани все самое лучшее! – гордо заявила Ланита, в глазах которой плясали то ли искорки, то ли чертики – Самый вкусный борщ, самое жаркое солнце…

– Эй, у нас в Талгане солнце тоже не морозит!

– У вас оно горячее, а у нас – жаркое! Самая плодородная земля, такая, что весной спички рассыплешь – осенью поленья собираешь! Самые быстрые кони, самые смелые воины, самые красивые девушки…

Ланита осеклась, явно считая, что к ней это не относится. Чертик на моем плече вместе с ангелом дружно заорали: «Давай!».

– Я вижу, – сказал я, наклонился и поцеловал ее.

Нет, не в губы, это был легкий, почти дружеский поцелуй в щечку.

Ланита замерла.

И второй поцелуй тоже был дружеским. А третий – уже не совсем. А четвертый – совсем не.

От Ланиты пахло вишнями, солнцем, всей ее замечательной Таланью сразу. Мои губы спустились на шею и пошли ниже.

– Не надо… – прошептала она, тихо, еле слышно, – Пожалуйста…

Мои пальцы зажили своей жизнью и расстегивали пуговички на платье.

Пуговицы на моей рубашке уже были расстегнуты.

Глава 57

За окном зашуршал и разбудил меня дождь. Я шевельнулся, стараясь не потревожить прижавшуюся ко мне теплую и мягкую девчонку, осторожно вытащил руку и закинул ее за голову.

А другой рукой слегка приобнял Нитку. Погладил голое плечо под простыней – Ланита, собственно, вся завернулась в простыню, так что наружу не показалось ни сантиметра – погладил голые лопатки, голую поясницу… Ниже тоже было голое, но там я гладить не стал. Потому что посчитал это неправильным. Трогать девочку там, где она не разрешала.

Может, кто-то назовет меня дураком или еще как-то похоже, но…

Наверное, я единственный в мире человек, который провел ночь с совершенно раздетой девушкой, и она после этого осталось девушкой.

Когда ни на ней, ни на мне не осталось ни нитки, и меня – нас – уже несло по волнам сумасшествия – Нита нашла в себе силы, чтобы сказать «Не надо». А я нашел в себе силы, чтобы остановиться.

Потому что – не надо.

Потому что это вот все не надо ни ей ни мне. Ей надо замуж, а мне… Мне надо найти девушку, не обремененную лишней нравственностью. Здесь вам не тут, в смысле – в этом мире совсем не так как в нашем, и секс здесь – повод не только для знакомства, но и для начала долгих и серьезных отношений. Отношений, которые мне заводить НЕЛЬЗЯ.

Я – пришелец из другого мира, живущий по чужому паспорту на птичьих правах. Вот начни я встречаться с девушкой – и что? Надо мной постоянно будет висеть дамоклов меч моего самозванства, в любой момент меня могут разоблачить, а как это разоблачение отразиться на судьбе моей девушки? Правильно: проблемы, проблемы и еще раз проблемы. Это уж не говоря о том, что она почувствует, когда узнает, что ее милый и любимый ей все время врал. Мне это надо: кроме свой жизни еще и чужую ломать?

Какая-то нехорошая мысль попыталась пробраться в мою голову, скользнула холодком по спине… а, нет, это Нитка зашевелилась, спряталась еще больше под простыню и уткнулась мне носом в грудь.

– Спишь? – тихо спросил я.

Нита зашевелилась, кажется, попыталась помотать головой, но поняла, что не получается и прошептала:

– Не сплю.

– И я не сплю, – констатировал я очевидный факт.

Мы полежали молча еще немного.

– Ты ведь, наверное, всем расскажешь… – тихо и печально спросила девушка из-под простыни.

– Нет, – чуть пожал плечами я.

Простыня зашевелилась, и из нее показался розовый носик. Забавно: он нисколько не изменился, но теперь совершенно не напоминает свиной пятачок.

– Почему? – спросил носик.

– Мне отец запретил.

Вслед за носом, как мышка из норки, выглянули два глаза:

– Как это?

– Мне отец всегда говорил: что бы у тебя ни было с девушкой – никогда и никому об этом не рассказывай. Друзья твою похвальбу через пять минут забудут, а девушку ты обидишь навсегда.

Носик вместе с глазами спрятались обратно и замолчали. Задумались.

Я продолжал лежать, глядя в потолок и машинально поглаживая круглое плечо. Плечо не сопротивлялось и не отстранялось, наоборот, кажется, прижималось поближе. А, может, показалось.

– Ты странный, – сказали из-под простыни.

– Почему?

– Другой бы… ну… меня… не остановился бы, в общем.

– «Нет» для меня означает «нет».

– Я и говорю: странный. И еще… ты вправду не расскажешь?

– Про тебя?

– Про нас?

– Вправду.

Нита помолчала, потом, так и не вылезая на свет, сбивчиво и путано рассказал мне историю. Про то, как она, там, в своем селе, встречалась с одним молодым человеком. Который эпитета «молодой» заслуживал а звания «человек» – нет. Как он пудрил ей мозги, как она, влюбленная школьница, бегала к нему на свидания в темноте за амбар, как он уговаривал ее на кое-что побольше, чем просто поцелуи при луне, а она, несмотря на всю свою влюбленность, отказывалась… И доотказывалась. Разочарованный ухажер взял да и разболтал про нее грязную сплетню. Подробности сплетни я выспрашивать не стал, но мысленно сделал себе заметку: если вдруг этот казанова попадется мне на жизненном пути – оставить ему заметку, что с девушками так нельзя. Вдобавок к тем, которые уже оставили Ланитин папа, Ланитин брат и собственный папа казановы.

Как она мне доверилась с таким опытом…

– Ты… я не знаю… ты сразу показался тем, кому можно доверять.

– Вот прям сразу-сразу?

– Нууу… Не совсем сразу… Когда я тебя узнала… поближе…

Ланита зашевелилась и пихнула меня кулачком в бок:

– Отвернись.

Я мог бы сказать «Что я там не видел?», но не стал. Во-первых – не хотел обижать, а во-вторых – я и вправду ничего не видел. Темно было.

Судя по шорохам, Ланита застегнула пуговички своего лифчика, огромного сооружения, больше похожего на топик, потом, кажется… а, ну да, надела пояс и пристегнула к нему чулки – совершенно не эротичные, такой же обычный предмет одежды, как в наше время колготки, которых я, кстати, кажется, ни на ком не видел[339] – потом натянула панталончики, похожие на белые спортивные шортики… что? Они на спинке кровати висели!

Шорох платья.

– Можешь поворачиваться.

– Теперь твоя очередь отворачиваться – хмыкнул я.

* * *

Бодрый и довольный – с Ланитой мы расстались как хорошие друзья, хотя до сих пор при воспоминании о ней в груди поднималось тепло – я надел свой костюм, и, насвистывая, завязывал галстук, глядя в мутноватое зеркало в стальной оправе, которое оставил Арман.

Пора-пора-пора бы уж съезжать отсюда, братцы… Иначе комендант начнет задавать ненужные вопросы. Съезжать, найти жилье на пару недель, придумать, где достать денег – похоже, опять меня ждут заброшки… – потом шлепнуть в паспорт штамп, отнести его коменданту…

И тут меня ударила молния.

Нет, не настоящая, но, хотя опыта попадания под молнию у меня и не было, но, могу поклясться, ощущения были бы схожи.

Паспорт отнесешь? Коменданту? А ты ничего не забыл?

Рассказывал мне отец, как он, где-то в девяностых, прописывался на новом месте[340]. А в паспортном столе его прописывать упорно не хотели, потому что он забыл взять со старого адреса при выписке какую-то справку об убытии[341]. И паспортистка упиралась, требуя эту самую справку, потому что ей нужно сделать на ней отметку и отправить обратно, на старое место жительства, для какого-то контроля. В итоге папу прописали, но выпили столько крови, что он часто вспоминал этот случай.

Я сел на кровать.

Приплыли.

Приду я такой красивый с паспортом, с новеньким штампом, а комендант мне: «А справка где?». Я ему: «Какая справка?». А он: «Что значит – какая? Тебе что, при выписке не дали? Вот я сейчас напишу их начальству, пусть разгон дадут!». А там, в паспортном столе – слыхом не слышали о каких-то Ершанах, которые с учета снимались. Зато прекрасно себе слышали об украденном паспорте…

Даже если я и смогу найти бланк этой справки и сам ее заполню… Не прокатит. Ее комендант в Талган отправит… То-то в талганском паспортном столе удивятся…

Даже не комендант: он не сам прописывает, а в паспортный стол это все отнесет. Так что начавшие появляться в голове планы о том, как ночью тайком пробраться в кабинет коменданта, вскрыть ржавым гвоздем сейф и украсть мою карточку до того, как ее отправят в Талган – без вариантов.

Хана. Конец. Гейм овер.

Глава 58

Я встал. Опять сел. Куды бечь-то? Жизнь, распланированная на несколько лет вперед, вдруг сжалась до ближайших недель. Потом меня без прописки попрут из общаги.

Может, уже пора складывать вещички? В смысле – вообще все вещички? Да и потихонечку двигать отсюда?

Или…

Или не стоит торопиться?

Меня пока не гонят палками, так что я, вместо того, чтобы рваться из общежития, могу спокойно прожить здесь неделю минимум, чтобы за это время найти лучший вариант.

Правда, пока не знаю, какой… Но ведь это – пока, верно? С другой стороны – не буду же я ходить и спрашивать, как в вашем Союзе ССР… в смысле… блин, как вообще здешнее государство называется? Тьфу ты. Объединенные Республики Советов, знаю же, читал в учебнике.

Не о том думаешь!

Как прожить без прописки? Ответ – никак. Даже если я припрусь в богом и товарищем Афосиным забытый колхоз – будет все то же самое: «Где ваш паспорт[342]? Где ваша прописка[343]? Где специальная бумажка?».

Или…?

Я встал. Сел. Встал. Заходил по комнате.

Погодите, погодите…

Чтобы жить в общежитии – нужна прописка, так? Но ведь никто не заставляет меня жить именно в общежитии? Я могу жить на съемной квартире у какой-нибудь бабушки-старушки, отдавать ей денежку «за квартиру за январь», как Шурик[344], и в ус не дуть.

Нет. Не могу. Бабушка-старушка тоже ведь, наверное, обязана прописывать проживающих, иначе… Ха! Иначе кто-то, тот же участковый, заинтересуется, что это за личность тут обитает. Но! Бабушке-старушке наверняка нет никакого резона сообщать всем и каждому о том, что она сдает квартиру. Иначе это получаются «нетрудовые доходы» или как там это зовется на советской фене[345]. И, если уж квартирка сдается – то участковый наверняка в доле и может закрыть глаза на то, что человек живет без прописки. Особенно если этот человек – студент, в криминале не замешанный.

Хо-хо! Похоже, выход!

Окончательно это проблему паспорта и прописки не решает, но позволяет оттянуть ее на некоторое время, чуть большее чем пара недель.

Ай да я, ай да молодец, ай да…

Тормоз.

Решил проблему? Ничего не забыл?

А военкомат? Каждый студент становится на воинский учет. Вон, у Ершана в документах бумажка лежала, что он обязан встать на воинский учет там, где будет учиться. А чтобы встать на учет – нужен паспорт. С пропиской, что характерно.

Облом…

Я оперся руками о подоконник, прижался лбом к стеклу и посмотрел вниз, на пустой двор.

Может, ну его, а?

Может, хватит бегать, суетиться, придумывать? Выкинуть паспорт Ершана, уехать в другой город, прийти в милицию и сказать… Сказать что? Здрасьте, я из другого мира, к вам через пространственную дырку на базаре попал?

Блин, не хочу в дурку!

А другие варианты – какие? Прийти, отдать паспорт, мол, вот, украл нечаянно, но я на самом деле не шпион и не злодей, просто паспорта у меня нет, в стране меня никто не знает, откуда я родом – сказать не могу.

Тоже не вариант…

Или вариант? Ну не будут же меня бить ногами, чтобы выбить признание в работе на уругвайскую разведку – не те времена. Ну посадят, за кражу паспорта – в тюрьме тоже люди живут. Отсижу и выйду, зато уж полностью легализованным. Заподозрят в шпионаже? Будут следить? Ну и пусть: я буду жить простой жизнью бывшего уголовника… Тоже мало приятного, конечно.

И, если я не скажу, откуда родом, сошлюсь на потерю памяти – опять-таки риск попасть в психушку…

Не хочу!

Или все-таки сдаться? Не рыпаться? Как говорится: не убегай от снайпера – умрешь уставшим.

Я действительно почувствовал жуткую усталость, как будто реально все это время от кого-то убегал.

Надоело. Все надоело.

Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

* * *

Милиционер в форме поднялся по крыльцу уже знакомого мне отделения милиции. Два просвета, одна звезда – майор. До этого попадались одни лейтенанты, простые, старшие и младшие, даже капитанов не видел, а тут – цельный майор.

Наверное, достаточно большая должность, чтобы решить, что делать с пришельцем ниоткуда…

Я решительно зашагал ему вдогонку, поймав у самой двери:

– Товарищ майор, разрешите вопрос?

Глава 59

– Слушаю вас, гражданин. Гражданин? Гражданин…

Голос милиционера пробивался ко мне как сквозь толстый слой ваты. Или, вернее, воды, потому что сквозь вату человека не рассмотришь, а я его видел. Но расплывчато, как сквозь ту самую воду.

Меня захватила одна МЫСЛЬ.

Я – идиот.

Нет, не потому, вернее, не только потому, что полез в подделку паспортов, совершенно не владея информацией о порядке их использования, той самой прописке-выписке и прочем. Вернее, идиот я как раз поэтому, но не только. Я идиот, потому что поняв, что я не знаю порядков, я, вместо того, чтобы узнать их, с совершенно непонятно какого бодуна решил, что они совпадают с нашими. А я сейчас, как бы, не только по времени отстаю от нашего лет на семьдесят. Я еще и, мать твою, в другом мире! Гд порядки могут быть вообще абсолютно другими.

И что я сделал? Поперся сдаваться, задрав лапки.

Ну и кто я после этого?

Вот сейчас я, например, стою у здания милиции. В котором есть паспортный стол. Это я знаю совершенно точно, потому что именно в очереди в паспортный стол я торчал, когда решил разыграть Бергена. Так как я – человек предусмотрительный (не всегда, как вы уже поняли, но…), то я прихватил с собой книжку почитать. И рассматривать информационный стенды и прочие интересности, развешанные по стенам, мне было недосуг. Но там определенно что-то такое было, какая-то инструкция…

– Гражданин, с вами все в порядке?

Я очнулся и осознал, что меня уже не просто спрашивают, а даже трясут за плечо.

– Простите… – тихо сказал я заплетающимся языком, и заплетался он у меня совершенно натурально – Кажется, давление упало… Не подскажете, где здесь паспортный стол?

– Прямо и налево. Вам помочь?

– Нет, спасибо…

Милиционер задумчиво посмотрел на меня, но, кажется, решил, что каждый – сам кузнец своего несчастья. Я, на подгибающихся ногах шагнул к крыльцу…

Споткнулся о ступеньку, конечно, и чуть не убился, но эта маленькая авария привела меня в чувство. Итак, где там паспортный?

* * *

Вот они, мои хорошие…

На сбитом из тонких реечек стенде висят прибитые черными кнопками листочки инструкции. «Инструкции о порядке прописки, регистрации и выписки граждан», если быть совсем уж точным, утвержденной приказом МВД от 21 октября 1089 года номер… вот номера мне не видно, его кнопкой закрыло.

Итак, что у нас тут интересного написано? «Общие положения»: «В соответствии с Постановлением Совета Министров…» бла-бла-ла, пропускаем. Так, «Прописка, регистрация и выписка», вот оно.

«Граждане подлежат прописке…» – это я и так знаю, дальше… «Прописка производится: граждан, имеющим паспорта – по паспортам…», а граждан, паспортов не имеющих – без них! Дальше!

Вот!

«Гражданами предоставляются для прописки – заявление по установленной форме, со справкой управляющего домом, коменданта дома (общежития), домовладельца о наличии жилой площади и количестве прописанных на ней лиц, а также о согласии лица, предоставившего жилплощадь на прописку, паспорт, или документ, предусмотренный пунктом 6 настоящей Инструкции».

Точка. Всё. Больше ничего граждане не предоставляют.

Так. А справки о выписке и тому подобное? Дальше!

«Документы для оформления прописки предоставляются гражданами лицам, ответственным за прописку…»

Так, я – гражданин, лицо, ответственное за прописку – комендант. Ага, понятно. Дальше!

«…которые заносят сведения о прописываемых в карточки прописки, поквартирные карточки или домовые книги, составляют адресные листки прибытия (см. Приложение…»

Вот они! Не справки – адресные листки! Так-так-так, что с ними происходит?

«…При оформлении документов на выписку в карточках прописки или домовых книгах указывается только куда выбывают данные лица, составляют адресные листки убытия…»

Дальше, дальше!

«Адресные листки при прописке и выписке составляются в двух экземплярах…».

Вот оно, самое опасное. Куда все эти экземпляры деваются?

«Адресные листки заполняются разборчивым почерком…». Дальше!

Ага. Вот!

«Один экземпляр адресного листка убытия направляется в подразделение адресно-справочной службы, второй остается в паспортном столе отделения милиции, отрывной талон листка убытия направляет для статистического учета в органы ЦСУ»[346].

И – всё. Всё! Один листок – в милиции, для учета, другой – в адресный стол, чтобы там отметили, что такого и сякого гражданина не нужно больше искать по данному адресу… И всё! Никто не дает этот листок мне, чтобы я тащил его в общежитие, никто не пересылает его обратно, никто, НИКТО, не узнает, что Ершан, выписавшийся из своего поселка, окажется прописанным сразу в двух местах. Ну, если, конечно, этот самый Никто не напишет запрос по адресу предыдущей прописки, чтобы узнать, куда именно выбыл гражданин Ершанов, одна тысяча затертого года выпуска.

Могу поспорить, где-нибудь на Южном полюсе сейчас тревожно поднял голову белый медведь[347]. Это до него донесся грохот огромадного камня, только что упавшего с моей души.

Конечно, вызывает опасение внезапно всплывший отрывной талон и не таинственная организация с сокращением ЦСУ… Что это вообще такое[348]? ЦСУ? Очень на ЦРУ похоже, Центральное С… Управление? Центральное какое? Сельскохозяйственное? Структурное? Самоходное?

Гражданин Ершанов, может, хватит уже тормозить? Талон направляется для СТАТИСТИЧЕСКОГО учета, значит, управление какое? Правильно – статистическое! Нет, пирожок с полки не бери, не заслужил.

Я могу жить дальше! Я могу жить! Институт, мы не прощаемся!

Как говорил товарищ Маяковский: «И жить хорошо, и жизнь хороша!»[349]

Я подпрыгнул от счастья, и выскочившая из дверей паспортного стола девушка тут же сделала мне замечание:

– Гражданин, тут вам не цирк! Что это вы распрыгались?

– Девушка, милая, как вас зовут? – в этот момент я любил весь мир.

– Тома… что вы мне голову морочите?! Паспортный стол прием прекратил, что вы тут делаете?

– Да вот, – искрящееся счастье выплескивалось наружу и требовало веселиться – не могу понять, что это за надпись на листке «ДСП»?

На титульном листе прочитанной мною инструкции действительно было написано синим карандашом в углу «ДСП»[350]. Не знаю, что это должно означать: навряд ли кто-то хотел заказать пару листов ДСП и записал свою мысль, где придется. Как в сказке Вадима Шефнера «Когда я был русалкой», где приятель главного героя составил для него список опасных графоманов (герой должен был на время заменить приятеля на должности литературного консультанта), а внизу огромными красными буквами приписал «ОДЕКОЛОН». Чтобы не забыть купить одеколон в дорогу. А главный герой решил, что это – прозвище, фамилия или псевдоним самого страшного и опасного графомана[351].

– Какое еще… Ремма!!!

Из кабинета выскочила еще одна девчонка, очень похожая на первую, такая же кругленькая, и в завитых блондинистых кудряшках. Побледневшая первая девушка ткнула пальцев в листки на стенде, после чего вторая сравнялась с ней в цвете лица и кинулась срывать инструкцию.

– Проходите, гражданин, нечего тут.

Я не стал спорить, с чего бы. Что хотел я и так узнал.

Ура!!!

* * *

– А ты что здесь делаешь?

– Живу я здесь, – обиделся валявшийся на кровати с книжкой Арман.

А, ну да. Ему не надо далеко уезжать, чтобы выписаться, достаточно сесть на трамвай.

– Кстати, тебя Нитка искала. Что ты такого успел натворить?

– Почему натворить?

– А зачем еще ты мог понадобиться нашей змее?

– Да не такая уж она и змея… Нормальная девчонка…

– Она просила передать, что уезжает сегодня, – пожал плечами Арман.

У меня чуть сердце не остановилось.

Глава 60

Я бегу по выжженной земле[352]… Ну, по асфальту, положим, но да – бегу. Зачем? Хороший, знаете ли, вопрос…

После слов Армана о том, что Нитка уехала и перед этим заходила искать меня, у меня что-то щелкнуло в голове. Полностью отключив все мысли, кроме той, что мне нужно было проводить Ланиту. Почему? Зачем? Вот таких мыслей не было. Только мысль том, что проводить ее – правильно. Да, она не просила. Да, я не обещал.

Где там уже этот проспект?

Я вылетел на Кромийский проспект, остановился, нашаривая глазами трамвайную остановку – мысль о том, что я понятия не имею не только о том, на каком поезде и с какого вокзала уезжает Ланита, но даже на каком трамвае туда доехать, меня не тревожила – как вдруг…

Автомобиль. Не «Волга», вроде той, что каталась в фильме «Бриллиантовая рука» «на Дубровку», более старой марки… ммм… «Победа», точно. Зализанные формы, плавно закругленный багажник, круглые фары. Двухцветная – темно-серая снизу, светло-серая сверху[353], но цвет мне сейчас непринципиален. Главное – другое.

Полоска черно-белых «шашечек» на боку и над радиаторной решеткой.

Такси.

– Шеф, свободен? – заглянул я в приоткрытое окно.

Таксист, в кожаной куртке и угловатой кожаной кепке, похожей на фуражку американских копов – образ дополняла эмблема с буквой «Т» – лениво посмотрел на меня. На горевшую в углу лобового стекла зеленую лампочку. На меня…

Что?

На мой костюм… На бороду… На кепку… Похоже, образ у него в голове не сложился, поэтому он спросил:

– Куда?

Куда, куда, куда…

– Девчонка уезжает. На поезде. В Талань.

– Кромийский вокзал?

– Да!

Точно! Напрямую из Афосина поезда в эту Талгань… в смысле, Талань, не идут, пересадка в столице.

– Посадка три рубля, километр рупь писят.

– Поехали!

Таксист крутанул черную ручку на серой квадратной коробке таксометра.

* * *

Что мне нравится в здешнем мире – здесь нет пробок. Совсем. Мы летели с вполне себе приличной скоростью, останавливаясь только на светофорах. Только тикал таксометр, в окошечке крутились черные колесики, менялись белые цифры.

Чего-то не хватает… Ах, да – не играет «Радио Шансон», да и вообще радио не играет[354]. И таксист чего-то молчит…

– Девчонка сбежала от тебя, что ли?

Ну вот, сглазил.

– Да нет. Обещал проводить и забыл, – чуть упростил я картину.

– Понятно… – таксист опять замолчал. То ли в принципе не очень разговорчивый, то ли понял, что здесь нет интересной истории с ревностью, побегом, погоней по крышам и стрельбой из двустволки.

Мы подкатили к длинному желтому зданию, чуть спрятавшемуся за рядом невысоких зеленых деревьев. Арки, квадратная башенка с часами… Ба, да я же здесь уже был! Я на этот вокзал впервые приехал в Афосин. Ну, в принципе правильно – поезда в столицу уезжают с того же вокзала, на какой приезжают из столицы.

– Шеснадцать восемсят! – таксист щелкнул по окошечку с суммой.

Нифига себе шиканул… да и черт с ним. Деньги заработаем.

Я отсчитал нужную сумму и рванул к вокзалу.

Где там ее искать, где там ее искать…

* * *

Из динамиков играет неопознаваемая мною музыка. Платформа с навесом. На путях стоит поезд. Синие вагоны, на которых «логично» написано «Красная стрела»[355].

– На столицу? – спросил я у ближайшего человека, ткнув пальцем в поезд.

– На столицу, как вы выразились, молодой человек, он в полночь уходит. А сейчас – из столицы пришел…

Зануда.

– А в столицу поезд где?

– На второй платформе.

– На вторую платформу подан поезд номер восемьдесят два Афосин Крома нумерация вагонов с головы состава, – тут же подтвердил шипящий динамик.

– А я на какой? – я лихорадочно закрутил головой.

– А вы, молодой человек, тоже на второй. Только спиной к искомому поезду находитесь.

– Спасибо!

Я резко развернулся. Вот и поезд, вот и двинувшаяся к нему толпа: тетки в белых платках, с корзинами, военные в фуражках, мужики в кепках… Блин, как в этой каше найти Нитку?

И тут я увидел ее.

Черта с два бы узнал: Ланита натянула на голову белый платочек и, в платье в горошек, выглядела как такая девочка-девочка из деревни. С аккуратным небольшим чемоданчиком.

Она обернулась… «Вот сейчас по всем законам жанра это должна оказаться другая» – мелькнула паническая мысль.

Нет, это была она.

– Ершан? А ты… как… зачем…? – Ланита залилась краской. Я смущенно опустил голову, посмотрел на ее черные туфельки, белые носочки… и тоже покраснел. Потому что вспомнил, что прошедшей ночью белые носочки – единственное, что на ней осталось из одежды.

– Ершан…

– Ланита…

Мы стояли и смотрели друг на друга, а вокруг нас проплывали люди.

Глава 61

Я бегу по выжженной земле… Да блин! Привяжется же. Не по выжженной земле, да и не бегу я вовсе. Гуляю по Невскому проспекту, как самый натуральный… ммм… тот, кто обычно гуляет по Невскому.

Правда, здесь он называется вовсе не Невский, а очень даже Ленский. Да, здешняя Нева – это Лена. Ударение на «а». Интересно, а как тогда зовут здешнего Ленского? Невский?

Решил, знаете ли, не тратить такое отличное настроение на безделье в комнате или на какие-нибудь дела. Решилось мое сомнение насчет паспорта, я проводил Нитку, правда на все провожание нам было ровно пять минут, за который я успел поклясться, что непременно встречу ее, если она напишет, написать самому, если получится, проводить ее до купе, вернее, до отсека плацкарты, убедиться, что по крайней мере, до столицы она поедет в приличной компании, а не с пьяными дембелями, попытаться чмокнуть ее в щечку, получить короткую словесную выволочку и вывалиться на перрон, улыбаясь до ушей. Нет, и после этого я никуда не ушел – нашел Ниткино окно и стоял под ним до самого отправления, пытаясь переговариваться с ней загадочными знаками, скрученными из пальцев и еще прошел несколько шагов вслед поезду, но тот слишком быстро рванул, да и бежать в толпе провожающих – не самая удачная мысль.

Что вообще со мной происходит и чего я такой счастливый?

С другой стороны… какая разница?

Мне хорошо.

И я решил не расплескать это блаженное состояние, для чего отправился знакомиться с Афосиным.

Как оказалось, чтобы от Кромийского железнодорожного вокзала добраться до здешнего аналога Невского, нужно было… выйти на улицу. Этот вокзал на проспекте и находился! В общем, я принял это за очередное проявление того, что сегодня – день счастья и зашагал в сторону Невы… тьфу ты, Лены.

* * *

На площади Борьбы, где в наше время я смутно помнил наличие обелиска, красовался зеленый сквер[356], куда я не пошел, потому что если на Невском сворачивать в сторону, чтобы осмотреть каждую интересную вещь, то до его конца ты не дойдешь никогда.

Вообще, по моему мнению, здешний Невский не так уж и сильно отличался от нашего современного Невского. Главное отличие, что сразу бросилось в глаза – очень мало автомобилей. Серые такси, черные автомобили, двуцветные автобусы, сине-желтые троллейбусы, коробочки зеленых грузовичков-полуторок, точно таких, как в фильмах про войну – и всего этого очень мало.

И очень мало – в сравнении с нашим миром – людей.

В остальном – почти все то же самое. Ну или я плохо запомнил Питер в свою последнюю поездку туда. Ну не запоминал я форму фонарей, цвет домов и ширину улицы!

Вот памятник какой-то женщине, скорее всего – аналог Екатерины Второй. Может, он и отличается чем-то, но убейте меня, я не скажу – чем.

И тут же нашлось отличие.

Над Гостиным двором красовалась огромная вывеска «Универмаг «Гостиный двор». И я долго залипал, пытаясь понять, что не так, пока не сообразил, что в нашем мире между Гостиным двором и проспектом нет липовой аллеи.

Дальше – опять все то же самое.

Бело-красная башенка с часами[357] – здесь тоже с часами и тоже бело-красная.

«Дом книги», с вытянутым куполом и шаром – точно с таким же куполом и тоже Дом книги.

На мостике через канал рыбачили несколько человек, хмуро глядя на воду. Переполнявшая меня радость – может, это из-за нее я не замечаю различий? – требовала поделиться и я подошел к ближайшему, пожилому рыбаку в кепке, с солидными моржовыми усами:

– Ну как, отец, клюет?

«Отец» буркнул что-то, что с равным успехом можно было понять и как «да» и как «нет» и как «пошел в жэ».

– Не поймал ничего?

– Почему, – соизволил ответить рыбак, – поймал недавно одного, в воду бросил…

– Маленький был?

– Да не, с тебя ростом…

Я успел представить этого осетра и не успел удивиться. Рыбак продолжил:

– …тоже все спрашивал, клюет, нет.

Тьфу. Попался на старую шутку. Хотя, может, здесь она еще и не старая и вообще родилась вот только что.

– Извините, – я даже и не подумал обидеться, – ээ… а что говорят рыбакам на удачу? Ни хвоста, ни чешуи?

– Это охотникам так говорят, ни пуха, мол, и ни пера. А рыбакам – «Клев на уду»[358].

– Клев на уду!

Приняв ответное бурчание за «До свидания», я продолжил путешествие счастливого человека по Невскому.

Тьфу ты – Ленскому!

Глава 62

Возле Казанского собора не было ни зеленых кустов, в которых я в свое время фотографировался с одной замечательной девчонкой, зато не было ни вездесущих и назойливых Петров Первых с Екатеринами Последними, фотографирование с которыми вызывало гораздо менее положительные эмоции, ни не менее вездесущих и назойливых китайцев.

Собственно, тут и Казанского собора, как такового, не было. Нет, все было на месте – и памятники и огромная колоннада, и само здание с куполом. Только во-первых, он наверняка не был Казанским, а каким-нибудь Рязанским, Марокканским или что-то типа того, а во-вторых – не был собором. Как рассказал мне доброжелательный прохожий – здесь находился Музей истории религии и атеизма[359]. Ну, в принципе, где ему еще находиться?

Пока я рассматривал колоннаду, которая должна была, по идее, символизировать добрые объятья матери-церкви, но из-за своей монументальности вызывало, скорее, ассоциации с мощными ручищами профессионального душителя, мои мысли блуждали своими извилистыми путями (что, в принципе, уже понятно по возникающим у меня ассоциациям).

Воспоминание о китайских туристах плавно перетекло в мысли о корейцах, от которых перешли к моей давнишней поездке в Ставрополье, где те самые корейцы продают на рынке маринованные, у каждого по своему, но у каждого неизменно вкусно, и морковку и свеклу, и капусту хе и такие черные маринованные грибочка…

В этом месте живот печально булькнул и я понял, что просто хочу есть.

Пришлось от Казанского собора возвращаться к Гостиному двору – дурная голова ногам покоя не дает[360] – с другой стороны, я вообще-то гуляю, никуда не тороплюсь.

Кстати, почему Гостиный двор здесь не поменял название, интересно бы знать…?

Почему именно к нему? А когда я шел мимо, там, в тени лип, стояла тетенька в белом халате, с лотком на животе и кричала «Пирожки! Горячие пирожки!».

– С чем пироги, тетенька?

– С рисом, с яйцом, племянничек, с капустой, с повидлом, с рыбой, с сагой…

– С чем?

– С рыбой же.

– Да нет, после рыбы.

– С сагой. Бери, не пожалеешь?

И смотрит на меня такими простыми глазами, мол, ты что, не знаешь, что это такое? Ну и что это за сага такая[361]? А еще говорят, соловья баснями не кормят… Баснями – нет, а сагами – пожалуйста. И спрашивать как-то стремно, вдруг это – очередной зябрик, и любой дурак знает, что такое эта сага, которую кладут в пирожки.

– С капустой, с повидлой и с сагой.

Эксперимент – наше все.

* * *

Таинственная сага оказалась непонятными полупрозрачными шариками, типа рисовой крупы, но не рис, со вкусом рыбы. Съедобно, но непривычно и суховато.

Сопроводив пирожки в дорогу двумя стаканами газировки из автомата, я повеселел и двинулся дальше. Должен же я увидеть достопримечательности славного Афосина и сравнить с нашими?

* * *

Зимний дворец. Архитектор расстрелян. Ну это все знают[362]. В этом мире он, правда, носит чуть-чуть другое название, на мой вкус – более поэтичное.

Снежный дворец.

Тут я хихикнул, представляя на полном серьезе написанную картину «Штурм Снежного дворца».

Цвет – под стать названию, белый с голубовато-зеленым, цвет весеннего льда, так что название «Ледяной» подошло бы даже больше. На Дворцовой площади, здесь именуемой Площадью Дворца, высилась гранитная колонна с ангелом на маковке, который, несколько сюрреалистически держал в руках крест, как бы благословляя советский город. После ангела тот факт, что Площадь Дворца так и не переименовали после революции – с таким-то контрреволюционным названием – уже не вызывал удивления[363].

Прошагав по пыльному асфальту площади[364] и обойдя Снежный дворец сквозь чахлый скверик, я вышел на набережную. Где несколько удивился отсутствию в поле зрения «Авроры». Мне почему-то казалась, что она должна стоять где-то рядом. Откуда-то же она стреляла?

В этом месте мне вспомнилась история из моего детства. Как мальчик, воспитанный на фантастических фильмах, я, зная, что после выстрела «Авроры» защитники зимнего дворца сдались и памятуя картинку, где от «Авроры» бьет тонкий луч[365], долго время был твердо уверен, что «Аврора» стреляла лазерным лучом. Мол, поэтому защитники и испугались.

А еще в этом месте, при взгляде на серые воды реки, мерно несущие волны, мне стало дурно. Видимо, мой организм с той самой сагой не подружился[366] – начало подташнивать и резать в животе.

Ну и куда идти? Направо – искать «Аврору» или налево – смотреть на Медного всадника? Потому что и на то и на другое у меня уже не хватит сил.

Доверим выбор… да никому не доверим, пойдем смотреть «Аврору». Всадник подождет. Почему? А почему бы и нет.

* * *

По набережной пришлось пройти довольно много, прежде чем из-за зданий и деревьев, как шпалер налетчика из кустов, показался серый нос крейсера. Причем, как той самый шпалер – совершенно неожиданно для меня.

Я ориентировался на то, что рядом с «Авророй» стояло высокое здание гостиницы[367], с огромной синей надписью «САМСУНГ» на крыше. Понятно, что «самсунга» я здесь не увижу, но какая-нибудь «СЛАВА КПСС» могла находиться…

Да вот нет.

На противоположном берегу реки, где высилась гостиница и какая-то здоровенная стеклянная бандура, похожая на замок[368], и вообще много высоких зданий – прижались к земле плоские непримечательные домики, торчали трубы котельных, купола небольших церквушек, а на самой набережной, вместо огромной гостиницы[369], стояло невысокое здание с куполом[370].

Вот поэтому появление «Авроры» было для меня так же неожиданно, как и для находившихся 25 октября 1917 года в Зимнем дворце.

Желудок скрутило окончательно и на этом я решил закончить сегодняшнюю прогулку. Нужно переходит от приятного к будничному: искать жилье на ближайшие пару недель, добывать деньги на жилье и еду, придумывать, какой такой сувенир из Талгана привезти ребятам, чтобы подкрепить свою легенду – они-то каждый что-то привезти из дома собирается! – и, самое сложное, придумать, как объяснить Нитке, почему я ей так и не написал.

Глава 63

Скрипнула дверца шкафа, в который я повесил свой костюм. Солидного такого, из цельного дерева, с растительным узором, выжженным на узких дверцах, с двумя выдвижными ящиками внизу. Шкаф был темным, то ли от времени, то ли таким и был задуман по дизайну, разве что внизу толстые ножки были вытерты до белизны – так происходит с мебелью, возле которой часто моют полы тряпкой.

Я удовлетворенно улегся на топчане[371], накрытом толстым ватным одеялом… и, поморщившись, потянулся к столу, на котором, в газетном свертке, лежали колотые куски мела.

Позавчерашняя прогулка по городу и пирожки с неизвестной начинкой не прошли даром: меня трепала изжога при одной мысли о еде. А если удавалось ее забороть и все же что-то съесть – начинало мутить.

Что б я! Еще раз! Съел хоть один пирожок… купленный на улице!

Да ни в жисть!

По крайней мере, пока изжога не пройдет…

Как вы, наверное, уже поняли – вопрос с логовом на ближайшие две недели я решил. Поначалу хотел пойти уже проверенным путем и поспрашивать на вокзале, но быстро понял, что то, что прокатило в провинциальном городке – может привести меня не совсем туда в большом городе. И обеспечить меня жильем на несколько больший срок, чем я рассчитываю. Тогда я просто поспрашивал у старшекурсников, где можно снять жилье недорого. И мне посоветовали, если мне все равно, сколько времени я буду добираться до цивилизации – отправиться в Волково. Формально – район города, но стал он эти районом буквально вчера, вернее, пару лет назад, до того момента будучи селом Волково. На село потихоньку наступают новостройки и пятиэтажки, так что, рано или поздно, его снесут, но пока там живут люди, и что характерно – в частных домах.

Я, честно говоря, засомневался в своей способности прожить в деревенском доме, но решил попробовать. Доехал на поезде до станции «Волково», каковая от общежития находилась километрах в пяти, прошел с километр по заросшим кустами полям, или, вернее, пастбищам, потому как ничего, кроме травы здесь не росло, зато паслись в большом количестве буренки и пеструшки[372].

Волково оказалось ничего так деревенькой, домов с полсотни здесь стояло. Вот в одном из этих домов, дощатом, крашенным в зеленый цвет, и спрятавшимся за зарослями рябины, я и нашел себе приют. За вполне божеские деньги.

Кстати, если кто вдруг переживал из-за паспорта, который я спер у нашего шахматиста – не волнуйтесь. Вернул. Честно говоря, в самый последний момент вспомнил, поэтому пришло просто прибежать в комнату и сказать, что нашел его лежащим в коридоре. Судя по флегматичной реакции Маратона – он пропажи не заметил, да и в принципе не очень по этому поводу переживал.

Мое нынешнее обиталище – небольшая комнатка, в которую впихнули шкаф, и в которой шкаф был единственным приличным предметом. Остальное: топчан, стол, табуретка с полукруглым вырезом в сиденье – чтобы удобнее было брать и переносить – было надежно сколочено из досок. Так, что табуреткой можно было убить слона. Если ты сможешь ее поднять и размахнуться. Вообще, как я заметил, в этом мире было очень много дерева. А вот ДСП я, например, не встречал[373].

Домик стоял на берегу узкой речки Волкобрыски – видимо, имелось в виду, что волк с легкостью ее перепрыгнет – а на другом берегу уже высились белые дома новостроек. Но – на мой век, то есть на две недели, хватит.

Завтра – ну, или послезавтра – нужно будет выбираться в город, потому что в деревне нет нифига, даже магазин только на станции, а еще потому, что нужно продолжать искать деньги и ценные вещи в оставленных под снос домах. Но это – завтра, сегодня я расслабляюсь с книжкой.

Не просто с книжкой, конечно, хотя здешние шпионские романы нисколько не хуже – правда, и не лучше – чем современные боевики и прочие альтернативные истории. Я читал «На берегах Аргая», своего справочника о том, каким же я должен быть в роли талганца. А именно сейчас – я искал главу о том, чем питаются талганцы.

Я ведь, как бы, «домой» съездил. И будет странно и подозрительно, если «мама» не нагрузит меня гостинцами. Повторение истории с кражей в поезде будет уже не менее подозрительным.

Итак…

«Кухня Талгана представляет собой причудливую смесь кухонь разных стран и народов – от федской и алтастанской до уйцянской и цетайской. В ней нет сложных и роскошных блюд, основное ее назначение – накормить человека, занятого тяжелым физическим трудом. Поэтому, если вы окажетесь в гостях у хлебосольных талганских хозяек – не удивляйтесь ни размеру порций, ни тому, что не обнаружите ничего экзотического. Картофельное пюре, жареное мясо, на десерт – сладкий пирог. Но, с другой стороны: вы также можете обнаружить в тарелке и неожиданное присутствие риса, бобов, раков, до которых талганцы – особенные любители, например, рачий пирог – традиционное праздничное блюдо в Талгане. Помимо этого здесь уважают густой суп-рагу, мясной плов с овощами, блины, мягкую колбасу с зеленым луком, мясо крокодила – и все это приправлено огненной смесью перцев и приправ…».

Желудок, в котором не было ничего, кроме мела, тоскливо взвыл.

Глава 64

Столик был замечательный. Небольшая столешница восьмиугольной формы, темное, отполированное дерево, резные ножки… Середина 11 века, а то и начало того же самого века[374]. За такой столик, если я дотащу его до комиссионки, товарищ оценщик, добрейший Морей Картанович, мог бы дать мне неплохую сумму.

Мог бы. Если бы у столика не было одного маленького недостатка. Недостатка одной ножки. Стоять на трех ножках сей предмет меблировки категорически отказывался и грустно лежал на боку.

Вещь же, которую можно продать, лишь чуть приведя в порядок и вещь, которую нужно долго и нудно реставрировать – и если вы думаете, что это просто, то попробуйте, подберите лак точно такого же цвета и оттенка – это не просто две разные вещи. Это еще и разные деньги.

Сколько мне достанется за него сейчас? Рублей сто? Пятьдесят? Стоит ли овчинка выделки, в смысле, стоит ли оплата тех сил, которые я потрачу, пока дотащу столик до комиссионки?

Так и не решив, я взял его подмышку и понес. Нет, не в комиссионку всего лишь в соседний подъезд.

С тех пор, как я продолжил набеги на расселенные и подготовленные к сносу дома, прошло уже три дня. Достаточно тягомотных дня, надо сказать: сначала легкая километровая прогулка от деревни до железнодорожной платформы, потом поездка на поезде, потом прогулка до тех самых сносимых домов, а потом – чёс в поисках чего-нибудь более-менее. Приличного. Впрочем, понятие «более-менее приличного» у меня было достаточно широким. К сожалению, у выезжающих их домов оно было не менее широким, так что доставалось мне немногое. Как правило – битое, ломаное или крупногабаритное.

Как, например, этот шкааааф…

Отодвинув деревянное чудовище, я затащил столик в свое логово безумного старьевщика.

В одной из брошенных квартир стоял огромный шкаф, тяжелый, как дверь в банковское хранилище. И именно в качестве такой двери я и решил его использовать: сдвинул шкаф чуть в сторону, закрыв им дверь в спальню. Так, что теперь никто, если, конечно, ему не придет в голову мысль двигать мебель, не догадается, что здесь есть еще одна комната. Вот сюда я и сносил вещи, которые в данный конкретный момент мне было лениво тащить до скупки. Например, потому что за сегодняшний день я нашел что-то более интересное и менее габаритное. А если не нашел – тогда можно извлечь что-нибудь из хранилища.

Сейчас тут лежали кучкой стопки книг и абажуры, пара люстр, пыльные картины разной степени талантливости исполнения, несколько тумбочек и шкафчиков, пара стульев, продавленное кресло, в которое я и опустился.

Устал я чего-то… Отдохну.

В первый день я решил прошерстить оставшиеся квартиры в том доме, где жил Адмирал, мемуары которого, брошенные детьми, я нашел в столе. В том доме наверняка оставалось еще много любопытного и ценного, а может у меня просто сработала привычка грибника, который, однажды обнаружив полянку, заполоненную грибами, с тех пор всегда будет заглядывать на ту же полянку в надежде опять поживиться. Но увы и ах – когда я добрался до того дома, то обнаружил на его месте только груду кирпичей и строительного мусора, который, азартно покрикивая, разбирали строители. Быстро сказка сказывается, но еще быстрее дело делается…

У дома торчал, грустно рассматривая развалины, какой-то мужик лет тридцати с небольшим, которого я поначалу принял за возможного конкурента. Но потом, присмотревшись, решил, что человек слишком солидно выглядит, для того, кто будет рыскать по помойкам и заброшкам: крепкий, кряжистый, в темном костюме – а к вещам здесь относились бережно – с солидными моржовыми усами. Видимо, жил здесь раньше, пришел погрустить, подумать о бренности всего сущего…

Мне предаваться депрессии было некогда: я обнаружил еще несколько уже оставленных, но еще не снесенных домов и сейчас их прочесывал.

Пора бы, однако, и перекусить.

Из своего верного вещмешка – в который сегодня уже ушел чуть потускневший медный чайник – я извлек газетный сверток, в который моя хозяйка – хозяйка комнаты, которую я снимал, завернула мне утром пару облупленных вареных яиц, огурцов со своего огорода, несколько вареных картошин, ломтик хлеба, в общем – завтрак аристократа[375].

Смачно хрустнул подсоленным огурцом, откусил яйцо, на боку которого отпечатались газетные строчки, потом хлеб – вкуснотища! Запил сладким чаем из солдатской алюминиевой фляжки, найденной в одной из квартир и приспособленной для личных целей.

Благодать!

За окном, на пустыре, играя в футбол, носились за серо-коричневым потрепанным мячом мальчишки. В белых – ну, когда-то – майках с узкими лямками, широченных мешковатых штанах, кое-кто, упарившись, и вовсе скинул их, оставшись в длинных черных трусах (и ничего смешного – на мне самом сейчас точно такие же), между двух кучек одежды – куртки, что ли, скинули, прыгает вратарь, постоянно поправляя кепку, съезжающую на нос.

Хорошо! Почти как в телевизоре.

Так… А вот это уже не есть хорошо.

За углом одного из домов двое мальчишек гонятся за одним. Футболистам их не видно, иначе я не знаю, как бы они отреагировали на такое безобразие: здесь соблюдается некий кодекс дворовой чести: «Один на один, лежачего не бить, девчонок не трогать…». Впрочем, как и любые понятия, это – скорее свод общих пожеланий.

Я поднялся со скрипнувшего кресла и шагнул к выходу.

Надо бы помочь мальчонке…

* * *

Ба! Да это же мой старый знакомый. В смысле, знакомый он довольно недавний, да и по возрасту молод… тьфу ты! Запутался. Короче, помните брата с сестрой, которых я спас от мелкой шпаны? Вот, это тот самый братик. Да и шпанюки, я смотрю, те хе самые.

– Что, думал, спрятался от нам, да? А я говорил, чтобы больше к нам не совался?

Заводила дернул мальчишку за рубашку, которую скрутил в кулаке:

– Ну, теперь всё, не обижайся, получишь пилюль.

Братик стоял, прижавшись к коричневым доскам стены дома, насупившись, шмыгая распухшим носом, в который, похоже, уже прилетела «пилюля». Но сдаваться, похоже, не собирается, смотрит упрямо и зло.

– Или ты думаешь, опять кто-то тебя спасет, как тот, бородатый, который в прошлый раз вылез? Так забудь – чудес не бывает, по…

Заводила, увидев, что лицо жертвы внезапно засияло, как попавшее под луч прожектора, замер на секунду и медленно повернул голову, чтобы посмотреть, что там такое произошло за его спиной.

За спиной произошел я:

– Ну ты нефартовый!

Глава 65

– Мы с шестым «А» постоянно соревнуемся. Они постоянно побеждают, но мы тоже их постоянно побеждаем, в футбол, например, и металлолома больше собрали, зато у них стенгазета лучше, конечно, у них же Крашка Дубиков, он прям как настоящий художник, а у нас Лерта и Пулька, они вообще рисовать не умеют, вот мы решили историческую коллекцию собрать, а шестой «А» у нас слизал, и еще у них гильзы и кирпич, и монета серебряная, большая, вся зеленая от старости и написано «Две копейки серебром»[376] и еще год, одна тысяча один, а у нас гильз нету, и денег нету, а Маршановна сказала «Ничего из дома не приносить, только честно найденное»…

– Это Вовка выдумал, что болтунья Лида, мол… – еле слышно пробормотал я.

– А болтать-то мне когда, а болтать мне некогда, – подхватила Манара, – Только на Вовка и Лида, а Колка и Нида.

Я молча развел руками, кляня себя за неосторожность. Даже знанием детским стихов не похвастаешься. Откуда я вообще знал, что их в пятидесятые Агния Барто написала[377]?

Сестренку Манару мы подхватили по дороге к дому. Она ждала брата неподалеку, на лавочке и не знала, что он влип в историю. А для Градея броситься к сестре, к девчонке, за помощью – как ножом по горлу.

Кодексы чести имеют и свои недостатки…

Брат Градей продолжал рассказывать свою трагическую историю о суровом противостоянии двух параллельных классов. Как я понял, чтобы пополнить историческую коллекцию класса он и принялся рыскать по чердакам и опустевшим домам, в надежде найти что-нибудь этакое, эксклюзивное и утереть нос противным ашкам. С удовольствием ы задарил ему что-нибудь, я сам в «Б» учился, да и цель у него, надо признать, благородная. Вот только, как назло, нет у меня ничего такого. Не чайник же ему дарить, в самом-то деле или там столик сломанный.

* * *

Великого противостояния внезапного супергероя в моем лице и суперзлодеев в лице местной шпаны не получилось. Только увидев меня, оба короля района сдернули прочь так, что только пыль взвилась. Даже ножиками не стали меряться, как в прошлый раз.

Но, на всякий случай, я решил отвести мальчишку с девчонкой до дома. Во избежание. Разве что заскочил в свое логово, задвинул обратно шкаф, да бросил на пол половую тряпку чтобы прикрыть следы от ножек на пыльном паркете.

Жили они оба в совершенно другом районе Афосина, где им выделили квартиру в новостройках. Не им двоим, конечно, а их папе, который работал инженером на каком-то заводе со сложносокращенным названием. Но раньше – да, они жили именно здесь, отчего мелкого и прессовала шпана. Как я понял – из классовой зависти, мол, а чё это ты весь такой чистенький, да еще и квартиру получил? Нна!

Сейчас они решили зайти, проведать свою старую квартиру. Смысла сего действа я как-то не понял: постоять, посмотреть на закрытую дверь? Дом-то их под снос еще не пойдет, там люди живут. Но почему бы и не прогуляться с детьми? Вернее – с одним ребенком, Манара, хотя и выглядела от силы лет на пятнадцать, оказалась восемнадцатилетней. А отчего такая худенькая… Я вовремя успел догадаться и НЕ спросить об этом. Сами считайте: если я нахожусь в аналоге Ленинграда, примерно в конце пятидесятых, а девушке – восемнадцать, то как хорошо она питалась в детстве?

Градей продолжал болтать, вероятно, выливая пережитый стресс, мы дошли до подъезда старого кирпичного здания, я собирался распрощаться…

И тут влил дождь.

Пришлось соглашаться на «зайти на чай».

Мы поднялись на третий этаж по скрипучей и вытертой деревянной лестнице – и тут я понял, как можно прийти в гости в свою старую квартиру.

Можно, если она коммунальная.

Филенчатая дверь, с каким-то трудноразличимым резным узором, сейчас скрытым под слоями краски. Ряд звонков, выстроенных аккуратным столбиком, возле каждого привинчена жестяная пластинка с выгравированной фамилией, а на самой двери – жестяная же золотистая табличка, с рядом тех же фамилией и надписями «Звонить один раз… два раза… Мышкиным – шесть с половиной раз…» Это, вообще, как?!

– Это папа пошутил. Вдруг, говорит, кто-то в гости к мышкам, которые в кладовке живут, придет, а позвонить не сможет. Папа сам таблички сделал, кислотой выжег[378].

Градей уверенно звякнул три раза, и дверь почти тут же распахнулась, как будто за ней кто-то дежурил в ожидании внезапных гостей.

– Лааакт! – радостно завопила девчонка лет примерно девяти и повисла на шее у засмущавшегося и покрасневшего Градея… или Лакта? Веселая, энергичная, с круглой мордашкой и задорно торчащими в разные стороны рыжими косичками. Пеппи Длинныйчулок прямо.

Я машинально посмотрел вниз, увидел, что девчонка действительно одета в чулки – не в цветные гольфы, как часто рисуют ту самую Пеппи, а именно в серые трикотажные чулки, с подвязками[379] – тут же осознал, что я пялюсь на ноги маленькой девочки, смутился и покраснел.

Тут девочка увидела меня, тоже смутилась, и вежливо сказала:

– Здравствуйте.

– Здравствуй, – не менее вежливо кивнул я.

– Это дядя Ершан, – выпалил Градей-Лакт, – Он меня опять от Маргона спас, тот убежал, только пятки засверкали, а я его хотел угостить чаем, а у тебя есть чай?

– А это – Ниса, – догадалась представить маленькую хозяйку Манара, – Мы раньше рядом жили, в соседних комнатах.

– Ой, – Ниса вдруг поняла, что чаем угощать будет она и засуетилась, – Проходите, проходите, сейчас керогаз поставлю, чай вскипячу, дядя Ершан, а вы какие пряники любите, мятные или немятные?

– Может, я пойду? – несколько растерялся я от такого напора.

Дождь на улице влил сплошной стеной.

Глава 66

За дверью скрывался коридор, похожий на ущелье: узкий и высокий. Где-то там, под невидимым потолком, еле видимые в свете тусклой лампочки, висели три жестяных корыта, одинаковых, как близнецы. Разве что на дне каждого была написана цифра: «1», «3» и «4», как будто это были не корыта, а поросята из старой байки[380]. По слухам, в коридоре коммуналки должны висеть еще велосипеды, но в этой их не было.

Мы прошли дальше, мимо дверей с прикнопленным листочком «График уборки», туда, где коридор изгибался по причудливым уг…

– Осторожно, здесь ступенька.

– Спасибо, я заметил, – поднялся я с пола.

Дальше в коридоре было семь дверей: три слева, три справа, и одна по центру. Из крайней справа, из-за белой занавески, вкусно пахло сладким и валил пар – кухня. На других дверях висели номера от одного до пяти, кроме той, что по центру. Двери тоже были филенчатые, но, в отличие от входной – двустворчатые, из двух узких половинок. На двери под номером «2» висел черным кренделем навесной замок.

– Вот здесь мы жили, – показала Манара.

Из кухни выглянул мужчина в белом фартуке, толстенький, кругленький, как сдобная булка:

– Маночка, Градик, какими судьбами! Подходите, я вам компота плесну! И вы, молодой человек, тоже давайте, не стесняйтесь! – он, сильно подволакивая ногу, скрылся за кухонной занавеской.

– Это дядя Брощ, из пятой комнаты. Он раньше куком был на корабле…

– Коком, – поправила его Ниса-Длинныйчулок.

– Куком. Кок – это у стиляг на голове, а дядя Брощ – кук[381], - заупрямился Градей.

По тем же слухам, в коммуналках должна быть вечная грызня между соседями, соль в компот, сахар в борщ, все такое… Но в данной конкретной коммуналке об этой славной традиции, похоже, не слышали.

* * *

Яблочный компот от «кука» был выше всяких похвал – даже несмотря на то, что горячий – но Ниса твердо решила напоить нас всех чаем и такая мелочь, как два стакана компота в каждом, ее остановить не могла. Лопните, но выпейте.

Мы прошли в дальнюю слева комнату, большую, надо сказать, квадратов шестнадцать, примерно. Посередине – стол, с белой скатертью, в двух углах, за ширмами – кровати, несколько шкафов, в углу справа – еще один стол, кухонный. На стене – ковер. Узкое окно, с широким подоконником, заваленным стопками книг.

Я опасался знакомства с родителями Нисы, но потом сообразил, что сегодня – понедельник, шестнадцатое августа, они все на работе.

– Садитесь, садитесь!

Ниса вытащила из-под кухонного стола ящик из уголков, со стальным баллоном внутри, бухнула его на стол, забулькала бутылкой, по комнате поплыл узнаваемый запах керосина.

А, так это керосинка. Или примус, не знаю, чем они друг от друга отличаются[382].

Керосинка пыхнула и загорелась полушарием голубого огня, прямо как на газовой плите. Хм, вроде бы девочка что-то говорила про «керогаз», может, это на комбинированном топливе работает, керосин в смеси с газом. Тем более, примус должен как я смутно припоминаю из прочитанного, шуметь, а эта конструкция горит бесшумно[383]. Если не считать пения закипающего чайника.

Пока чайник закипал, я узнал, почему Градей – Лакт. Оказывается, это не имя, а школьное прозвище, которое он получил потому, что первого сентября пришел в школу белым, как сметана, болел, было не до загара. Сначала его называли Молочком, потом – Сахаром, потом оба прозвища слились в Молочный Сахар, а потом кто-то из всезнаек-одноклассников сказал, что молочный сахар – это лактоза. А потом лактоза сократилась до Лакта.

А потом за меня взялись два маленьких гестаповца. По крайней мере, допрос, учиненный ими, именно такие ассоциации вызывал.

– Дядя Ершан, а сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– Так ты моложе Манары?!

– Ну… да.

– А можно называть тебя просто Ершан?

– Можно.

– А ты откуда?

– Из Талгана.

– А ты крокодилов видел?

– Видел.

– А они большие?

Я изобразил пальцами шар примерно сантиметров десяти в диаметре:

– Вот такие…

– Ууу…

– … у них глаза.

– Ооооо!

– А ты где был в войну? А Манара была в эвакуации!

– А ты где учишься?

– А ты в армии был? А почему?

– А тебя папа воевал?

– А он еще жив?

– А мама?

– А ты где живешь?

– А хочешь пожить у нас?

В этом месте я пытался одновременно отпить горячий чай и украсть из корзины пряник, поэтому подавился и закашлялся.

– Где – у вас? – просипел я.

– У нас, в Малой Нуте. Нам большую квартиру дали и там диван есть…

– Боюсь, ваши мама и папа будут против…

– Не будут, они в командировку уехали.

– На Луну, – хихикнула Манара, до этого момента сидевшая, притаившись.

– Манка!

– Когда Градик был маленьким, он услышал, что папа уезжает в командировку на месяц и всем рассказывал, что папа полетит на луну.

– Манка!!!

Нормально так. Нет, то, что родители уехали, оставив детей одних – еще так-сяк, в конце концов Манара практически взрослая. Но вот так запросто приглашать незнакомого человека в гости…

– Ершан, ну так как, поживешь у нас?

На меня с надеждой смотрели глаза Градея, и с искренним интересом – глаза его сестры.

Может, и правда…?

Глава 67

Да неее… Ну правда – срываться с уж оплаченной комнаты, переезжать куда-то в Новогребенево, еще неизвестно, как отреагируют родители на то, что их дети притащили не собаку, не ежика, не хомяка – талганского бомжа. Плюс – жить в одной квартире с взрослой девушкой… Мне-то, положим, пофиг, но что скажут соседи, с которыми ей жить и дальше?

Я вежливо отказался, Градей немного меня поуговаривал, но я видел глаза Манары, в которых сменялись испуг и облегчение, в зависимости от того, отказывался я, или ее брат начинал новый раунд.

В итоге сошлись на том, что я обязательно – всенепременно! – приду к ним в гости. Как-нибудь. Когда-нибудь.

Нет-нет, пора и честь знать. А то меня, того и гляди, энергичные детки начнут уговаривать на что-нибудь еще. К тому же мне не очень хочется объяснять родителям девочки, кто я такой и откуда вообще взялся.

Благо, и дождь закончился.

* * *

На улице пахло сыростью и мокрой листвой. Я сдвинул тюбетейку на затылок и, прищурившись, взглянул на солнце, прикидывая, успею ли я сегодня добраться до комиссионки, или уже завтра с утра? Нет, не по солнцу, разумеется, прикидывая, я вам не Данди-Крокодил[384], просто размышляя.

На лавочке во дворе несколько парнишек в кепках терзали гитару:

Идут-сутуулятся,

Вздымаясь в уулицы,

Давно знакоомы им и штоpм, и гpад…

И клеши ноовые, палуметpоовые

Палощет веесело начной пассат[385]!

Что-то знакомое, но в таком «исполнении» песню наверняка не узнал бы и сам автор.

Струны тренькнули и замолчали, пацаны посмотрели на меня.

– Привет, бродяги, – я сдвинул тюбетейку обратно на лоб.

– Здрасьте, – нестройно прозвучало в ответ, но я уже тихонько двинулся со двора, пока пацаны не решили выяснить, кто я и с какого раёна.

* * *

– Так что, столик неси, Ершаник, даже не задумывайся, дядя Морей не обманет.

Конечно, не обманет. Но и себя не забудет. Ладно за сто рублей, так и быть – принесу.

– Что еще у тебя есть?

Я перелистнул тетрадку:

– Картина. Девочки бегут от грозы[386]. Небольшая.

– Пыльная, небось?

– Не без этого.

Оценщик продолжал делать вид, что верит в то, что я притаскиваю ему вещи из какой-то кладовки, но уже впрямую намекал, что в курсе, где я их беру. Да и черт с ним.

– При всем моем уважении, Ершан, не больше двадцати.

И пес с ней тогда. Дальше.

– Картина. Три богатыря…

– Да ты что? Подлинник?!

– Не знаю… – осторожно начал я. Вдруг и вправду подлинник. Я не знаю историю этой картины, вдруг ее воровали, как «Джоконду»[387]? Впрочем, подлинник я не видел, вдруг его украсть так же просто, как «Пришествие Христа»[388]?

– Ершан, друг мой, ты приносишь очень интересные вещи, за которые дядя Морей благодарит тебя изо всех сил… Но нельзя же быть таким… ммм… неинтересующимся творчеством человеком! Картина Лопалова «Богатыри» как была передана в галерею купца Останцова полвека назад, так там и находится до сих пор.

– Еще двадцать рублей?

– Они самые.

Ладно. А пять старушек – рупь[389]. Дальше.

– Картина. Улица города, гуляют прохожие. Небольшая…

Глаза Морея сощурились:

– Интересно… А поподробнее? Что изображено?

– Ммм… – я задумался, – Улица. Брусчатка, желтоватая такая. Да и вообще цветовая гамма картины – желтая…

– Вот! Общение со мной уже начинает плодотворно на тебя влиять, ты уже выучил такой термин, как «цветовая гамма»! Ладно, это я так, шучу по-стариковски… Продолжай.

– Прохожие гуляют. Немного. Несколько женщин, такого… нем… неместного вида: в чепцах и белых фартуках, платья до земли. Дома тоже иностранные, окна узкие, крыши черепичные. По центру – угол улицы, на нем стоит башенка, круглая, с куполом как у церкви…

Оценщик задумчиво забарабанил пальцами.

– Знаешь что, Ершан… – наконец сказал он, – Другого пока не надо. Неси ее. Сюжет картины мне неизвестен, значит, скорее всего, не репродукция. Может, конечно, какая-то дешевая мазня ремесленника, а может – и нет… Чего только наши солдаты после войны в вещмешках не приносили…

Глава 68

В напряженной тишине прошелестел крыльями ночной жук. Где-то сонно полаивали собаки…

Прошло несколько минут, и в раме калитки выросла фигура высокого узкоплечего человека. Он на секунду остановился, прислушался и осторожно пошел к дому.

За его спиной внезапно вырос кто-то.

Резкая команда на секунду парализовала узкоплечего, но в следующее мгновенье он метнулся в сторону и бросил руку в карман.

Увидев перед собой дуло пистолета и услышав приглу…

Я перелистнул страницу. Хана Осоту. От капитана Ведьмакова так просто не уйдешь.

Возможно, у кого-то возникнет вопрос – какого ляда я, вместо того, чтобы шерстить брошенные квартиры, находить вещи на продажу и, как трудолюбивая пчелка, тащит их в скупку, валяюсь в деревне на кровати и читаю книжку про капитана милиции Ведьмакова[390]?

Ну, во-первых, на улице дождик. Не ливень, а такой, знаете ли, мелкий питерский… ах, простите, афсинский дождик, который сыплет, сыплет, сыплет, сыплет, с… сука. В такую погоду не то, что из дома выходить не хочется – собаки закрываются изнутри в будках.

Во-вторых – мне надоело. Я, между прочим, десять дней подряд, как проклятый, крутился по одному и тому же маршруту: утро-поезд-заброшки-магазин-поезд-сон. Меня уже тошнит от вида домов, от пыли у меня аллергия и почесуха, со мной уже крысы здороваются, а это очень, очень плохая примета, когда с тобой здороваются крысы.

Шучу, я еще крышей не настолько поехал.

В-третьих – пора бы и честь знать. В кармане у меня лежит толстенькая пачечка сторублевок, на сумму ровно в три тысячи рублей. Где-то двухмесячная зарплата среднего рабочего. На первое время хватит. Это с учетом того, что я совершил вылазку на барахолку, ту самую, что на старом кладбище, и окончательно подготовился к зиме. Потому что если деньги сразу не потратить – потом их просто не будет. Под таким лозунгом я приобрел вязаную шапку, которая в нашем мире носит слегка неприличное название, а здесь – вполне приличное название «лыжная шапочка». Несколько похожая на ту, что носил Никулин в «Операции «Ы», с таким же маленьким помпончиком, только не оранжевая, а серая. Из основной теплой одежды – новенький черный ватник, и не надо смеяться. Мне плевать, как я там буду выглядеть в глазах местных модников, я вообще из Талгана. Зато а) тепло, б) удобно, в) дешево. А на случай – если совсем-совсем морозы ударят: пару пар толстых шерстяных носков, шерстяные кальсоны… и не надо смеяться. Небось сами, когда мерзнете, термобелье надеваете. Так вот – оно от кальсон ничем не отличается. На ноги я приобрел себе валенки с галошами, и не надо… ну, вы поняли. Ну и еще по мелочи затарился: тетрадки, карандаши, все такое…

Есть еще и четвертая причина, по которой я валяюсь на кровати. Походу, мой бизнес на брошенных вещах накрылся.

* * *

Оценщик из комиссионки, Морей Картанович, дай бог ему здоровья, с криминалом связан не был, разве что так, краешками. Потому что, судя по тому, как загорелись его глаза на ту картину и какие деньги он мне за нее заплатил – дядя Морей связан с антикварами. А эти ребята сами по себе та еще мафия, палец им в рот не клади, они, при желании, любой криминал в бараний рог скрутят. Когда я намекнул, что меня хотели перехватить какие-то мутные парнишки, он ласково улыбнулся и сказал, что больше у меня с ними проблем не будет.

А еще Морей Картанович – деловой человек. Бизнесмен. А основной принцип бизнеса помните? «Сократить издержки – увеличить прибыль».

Как можно сократить издержки в моем случае? Меньше платить? Ну так я могу свалить к другом, более щедрому покупателю или просто исчезну с горизонта. Проще сделать иначе: не нужно быть семи пядей по лбу, чтобы понять, что я таскаю брошенные вещи из домов под снос. Дальше – все просто. Чтобы не платить мне, но и не позволять ручейку интересных вещичек высохнуть, нужно найти того, кто будет делать все то же самое, что и я, но за гораздо меньшие деньги.

О, разумеется, добрый дядя Морей ничего такого мне не сказал, улыбался, приглашал приходить еще. Но я просек, что в заброшках появилась группа подростков, которые слишком целеустремленно прочесывают дома, делая все то же самое, что и я: собирая вещи в кучку, и постепенно, как муравьишки, таская их в тот же самый комиссионный магазин. Откуда я знаю? Ну так проследить-то нетрудно, я, конечно, не мышка-наружка[391], но и детишки – не агенты ЦРУ, обрубать хвосты категорически не умеют, да и понятия не имеют, что к ним может прицепиться хвост в зеленой тюбетейке.

Так что у дяди Морея – дешевые работники, а у меня – фига с маслом. Потому что ловить после детишек нечего: выметают все, как пылесосом, даже ручки дверные откручивают.

Ну и ладно. Мне и так пора была завязывать с мусорным бизнесом, не сегодня, так послезавтра. Уже двадцать третье августа, я ведь должен уже скоро «вернуться» из Талаган в общежитие.

Кстати!

Я ведь еще должен подготовить «настоящие гостинцы из Талгана»!

Ну? И чего ты тогда валяешься?!

Я взял с подоконника газету «Истина», специально на этот случай купленную неделю назад и пошел к хозяйке. Потому что газовой духовки у нее нет, а возиться с печкой я не умею. Нужна помощь.

Глава 69

Из лунной моркови пирог, из лунной моркови пирог…

Из лунной моркови пирог, из лунной моркови пирог…

Блин, вот привяжется же! Самое главное: я ведь помню только одну-единственную строчку этой песенки и даже не могу сказать, откуда она ко мне прицепилась, из какого мультфильма[392]. Но вот впилась в мозг и крутится там, как заевшая пластинка.

Из лунной моркови пирог, из лунной моркови пирог…

Да чтоб тебя!

Я вовсе не пирог делаю! И не из моркови, тем более – из лунной!

А делаю я… ни за что не догадаетесь…

Печенье. Настоящее, талганское.

* * *

Помните, я рассуждал, что для соответствия образу и для поддержания личины талганца мне нужно привезти «из дома» гостинцы. Домашние, талганские. Ну как, например, украинец бы привез шмат сала, а узбек – пакет кураги.

Самым аутентичным была бы, конечно, копченая крокодилятина, но увы – ехать за ней до Талгана слишком долго, а где поближе крокодилы не водятся. Не лезть же мне под покровом ночи в Афосинский зоопарк, чтобы отрезать хвост тамошнему Гене. Во-первых – закоптить я его все равно не смогу, а во-вторых – как бы самому не оказаться аутентичным крокодилячьим обедом.

Я полистал мой справочник по Талгану «На берегах Аргая». Там упоминалось много чего о кухне Талгана, но, к сожалению, чаще всего – только названия, из которых много не выжмешь. Плов с овощами, например. Кто его знает, как готовить и как он выглядит. То же, что было более-менее подробно описано в плане технологии приготовления, либо не пережило бы дорогу от Талгана – рачий пирог, например – либо я не смог бы приготовить, ту же мягкую колбасу, ее нужно коптить, а копчение – достаточно тонкая технология, если вы, конечно, не хотите получить на выходу пересушенную головешку.

В итоге осталось только знаменитое талганское перцовое печенье.

Знаменитым оно было, видимо, в самом Талгане, потому что моя хозяйка, например, хотя и знала о Талгане, но про перцовое печенье – ни сном ни духом. Она сказала, что что-то вроде готовят в соседней республике, Маравании, но по тому, как она его описала, это были, скорее, латышские пипаркукас[393], пряные печенюшки, тоненькие и коричневые. В них, насколько я помню еще с нашего мира, кладется чертова уйма пряностей: перец, имбирь, кардамон, гвоздику… А талганцы, народ простой, свои печенюшки просто посыпают перцем сверху.

Но не суть: в книге было описание процесса готовки, из которого я смог примерно прикинуть пропорции и технологию.

Для начала – перетереть муку с маслом. Чем я сейчас и занимаюсь.

Из лунной моркови пирог, из лунной моркови пирог…

Тьфу ты.

Поначалу я решил не заморачиваться и взять пачку маргарина. Моя мама делала свои фирменные шоколадные кексы и на сливочном масле и на маргарине, говорит, разницы во вкусе никакой, только кекс на маргарине почему-то сильно крошится. Но хозяйка, когда услышала про маргарин, замахала руками и сказала, что позволить делать что-то на «этой желтой отраве», когда в доме есть корова, она мне не позволит. Поэтому я честно купил у нее комок масла, который хозяйка при мне же сбила из молока, приличный кусочек, грамм на 300–320, я, в конце концов, не весы, чтобы точнее определять, а потом махнул рукой и, чтобы не брести в магазин, докупил у той же хозяйки еще и три куриных яйца, девять ложек сахара, 3 стакана муки, соли… А пакетик черного перца у меня был куплен еще до того, как и лимонная кислота.

Итак, из лунн… тьфу, растираем масло с мукой, то есть, уже растерли. Теперь сыпем туда сахар, опять вымешиваем… В отдельной глиняной мисочке я взбил вилкой яйца, вместе с парой щепоток соли, парой щепоток лимонки и шестью ложками холодной воды.

Ради этих шести ложек пришлось тащить ведро воды из колодца, но вода из него действительно была ледяной.

Взбили – теперь добавляем к тесту, размешиваем… размешиваем… из лунной моркови… размешиваем…

Есть. Мягкий шар светло-желтого цвета. Теперь отделяем от него по кусочку, скатываем в шарик, шарик плющим в лепешку и кладем на посыпанный мукой противень. Который хозяйка достала специально для меня. Раз печенька, два печенька, три печенька…

Пятнадцать печенька, шестнадцать печенька, семнадцать печенька…

Тридцать три печенька, тридцать четыре… уф, что-то я, по-моему, переборщил с тестом, надо было меньше делать… тридцать пять печенька…

Уф, наконец-то. Сорок три штуки, весь противень занят, несмотря на то, что он для русской печки огромный, как щит Ильи Муромца.

Да, для русской печи. А где, по-вашему, можно печь печенье в деревенском доме? Электродуховки нет, газовую плиту не завезли, вместе с газом, только русская печь, только хардкор.

* * *

Русская печь – гениальное изобретение. Единственный ее недостаток – это ее габариты, четверть площади дома занимает, не меньше. Зато в остальном…

У печи режимов работы – почти как у кухонного комбайна, только регулируются они не кнопками, а выдвижением-задвижением нескольких заслонок. Зима? Холодно? Печь разогревается вся сразу и нагревает дом. Лето и лишняя жара тебе – как зайцу лыжи? Пожалуйста – печь холодная, нагревается только топка, ставь в нее чугунки, сковородки, гусятницы, утятницы, противни… Не надо готовить, нужно только разогреть или там чайник вскипятить? Не вопрос, разжигай только плиту, вынимай чугунные кольца, ставь на отверстия, в которых пляшет огонь, свой чайник.

Еще в русской печи есть маленькие ниши – печурочки, в которых сушат сухари, травы, грибы, все, что нужно просушить. Смотрели мультфильм про Вовку в Тридевятом царстве «И так сойдет»? Помните говорящую печку? Большая полукруглая ниша, которая у печки ртом была – это топка, а такие маленькие черные ниши, которые в роли глаз выступали – это и есть печурочки.

Открываю заслонку и быстро ставлю противень в печь, на два кирпича… аааа, блин-блин-блин-блин! Самое главное забыл!

Пришлось выхватывать противень из пышущей жаром печи и посыпать печенюшки перцем, потому что – что это за перцовое печенье без перца?! Главное тут – не перестараться, как в сказке «Приключения в лесу Елки-на-Горке». Где тоже пекли перцовое печенье, но, чтобы отвадить злобного волка, бухнули столько перца, что тот надолго зарекся приходить в тот лес и выпрашивать угощение[394].

Посыпали – обратно в печь. Мама, когда пекла похожие, ставила температуру в духовке в 180 градусов, но у русской печи есть один недостатков – температуру никак не отрегулируешь. Я глянул в топку – будем считать, что примерно 180 градусов тут есть…

Теперь ждем 10–15 минут.

* * *

Видимо, в печи было чуть побольше ста восьмидесяти, потому что уже через десять минут печенье зазолотилось, подернулось по краям коричневой корочкой. А запах… Ммм… На что не люблю сдобу – и то захотелось.

Три печенюшки мы с хозяйкой приговорили под молочко, десяток я ей отсыпал на угощение, а остальные скрутил в пару газетных кульков, из позапрошлонедельной газеты «Истина». Специально выбранной для упаковки печенья. Почему? Потому что полиэтиленовых пакетов тут еще не придумали, а везти печенье в чем-то надо. Самая обычная в здешнее время упаковка – газета. А теперь представьте: приехал я, значит, из Талгана, угощаю соседей по комнате «мамиными» печенюшками, а они завернуты в какой-нибудь «Афосинский гудок» за вчерашнее число. Прокол. Нет, объяснить я это смогу, например, старая газета порвалась в дороге, переложил в новую… Но зачем, если лишних вопросов можно избежать?

Ну вот: деньги надежно припрятаны – не в чемодан, как в прошлый раз! – вещи сложены, гостинцы упакованы, я готов «вернуться» в Афосин.

Глава 70

Общежитие, родное общежитие! Всего неделю я прожил здесь – и за неделю вынужденного «отъезда на Родину» успел соскучиться, честно.

Все здесь вызывает ностальгические чувства: и тяжелая дверь, бухнувшая за моей спиной, и застекленная вахта и вот этот ящик с ячейками для писем. В ячейку с буквой «Е» я еще положил письмо якобы от моего милицейского начальства. А сейчас…

Хм. А что это за стопка конвертов торчит из этой ячейки? Неужели это все – мне? Да нет, не может быть, как будто в общежитие больше нет людей с фамилией на «Е». Да и кто мне может написать?

Я вынул письма. Например…

Ого, братцы-студенты из ГСХИ откликнулись! Так… Это письмо не мне… И это… А, а это сестренка черканула письмецо, прямо из Талгана. Судя по штампу на конверте – чуть ли не в первый же день после приезда. Надеюсь, там нет известий вроде «А моя бабушка вспомнила, что знает кучу тетушек из твоего поселка, позвонила им, и они рассказали, что Ершан Ершанов ни в какой Институт не поступает, тем более в Афосине, а работает трактористом на крокодильей ферме, потому что какая-то свинья украла у него паспорт. Кстати, кто ты такой?».

Бррр! Сам себя накрутил так, что хоть прямо в проходе начинай читать письмо для собственного успокоения. А стопка еще не кончилась.

От Птичкина. Тоже мне, разумеется. Что он там решил мне написать, интересно?

И последнее письмо…

– Прибери мешки! – меня невежливо толкнули в спину.

Оно и верно – стою тут в проходе, да еще на самом деле мешки положил на пол. Ну не влезала вся моя одежда в вещмешок! Пришлось сложить ее в холщовый мешок, который мне задарила хозяйка комнаты в деревне. Я честно пытался заплатить – она отказалась. Наверное, я был не самым плохим квартиросъемщиком – деньги заплатил, сколько сказали, по хозяйству помогал, когда был в деревне, конечно, а не шатался по заброшкам. Ну как, помогал: там ведро воды принести, тут дров, там поросю мешанку вылить…

Письмо. Последнее письмо. Ты забыл.

Ах, да. Письмо – мне. От…

От Нитки.

Сердце екнуло, стукнуло и как-то, кажется, даже забилось не в том ритме.

Да что со мной такое творится?!

– Прибери мешки!

Да ухожу, ухожу уже…

* * *

Письма я вскрыл и прочитал сразу, в коридоре. Потому что рвать, сжигать или выбрасывать их – дурной тон, который может вызвать подозрения, а просто оставить в тумбочке – есть риск, что какой-нибудь самозваный капитан Ведьмаков тире Берген сунет в них нос и узнает что-нибудь ненужное.

Маргат, Аркон и Кайман ничего такого не написали. Искренне порадовались за меня в связи с поступлением, посочувствовали моим поездным приключениям, похвастались скорым началом семестра, рассказали пару смешных баек по вахтершу Ларгису… Ну, в общем, что они могли еще написать малознакомому типу, с которым случайно пересеклись пару раз?

Товарищ Птичкин коротенько интересовался как там мои дела, все ли в порядке и не хочу ли я таки показать ему ту рукопись мемуаров Адмирала, которую я нашел в опустевшей квартире. А, ну да, коротко упомянул о ней в разговоре в пивной, писатель просил при случае принести ему, посмотреть на предмет превращения мемуаров в какой-нибудь морской роман.

Сестренка Мада жизнерадостно написала, как добралась до дома, как ее встретили родные, как она совершенно точно никому не сказала о том, что у нее вдруг завелся братик… В этом месте мне чуть не поплохело, потому что умение молодых девушек хранить тайны мне прекрасно известно. И «никому» в их понимании это «только маме, сестре и паре-тройке-десятку лучших подружек». А потом мне поплохело второй раз, когда я осознал, что это письмо может попасть в руки излишне любопытному кому-нибудь. Из него же сразу понятно, что я никакой не брат, а… Погодите-ка. Я перечитал письмо Мады еще раз. Ах ты ж, лиса… Намеренно она так сделала или случайно получилось, но письмо выглядело именно как письмо сестры брату. Нигде ни словом не упоминалось о том, что я – брат вымышленный. Только сказано, что нашу общую тайну она никому не раскрыла. А мало ли секретных тайн может быть между братом и сестрой? И в конце, видимо, чтобы успокоить меня, она подробно перечислила всех тех, кто про нашу тайну не узнает: ни мама, ни сестры, ни подружки, никто.

Молодец, сестренка!

Письмо от Нитки я… Письмо от Нитки я… Не смог прочитать. Просто – не смог. Не знаю почему. Вообще не понимаю, что со мной происходит. Не влюбился же я, в самом-то деле, верно? В итоге, так ничего и не решив, я положил его во внутренний карман и двинулся в комнату.

Вроде бы комендант обещал оставить за нами ту комнату, в которой мы жили на абитуре…

– О, привет, Ершан! Заходи!

…и не соврал.

Глава 71

– У меня пластинки от «Рыжего кота», самая лучшая студия звукозаписи в Афосине[395], - гордо говорил Арман, аккуратно раскладывая веером бумажные конверты с пластинками. На каждом конверте было мелким почерком написано содержимое. Это – оркестр Олтона Кларинда, еще на ребрах[396], а это – из последнего, самого лучшего, это «Рыжий кот» делали уже после… ну, после того, как вернулись[397]. Арон Грейсленд, Док Марти, Эрл Вудлон…[398]

Пластинки были не твердыми, черными, как я примерно представлял себе грампластинки этого времени, а мягкие, из толстой серой пленки, сквозь которую просвечивались… ребра? А, так это же рентгеновские снимки! Точно, в наших пятидесятых тоже делали самопальные пластинки из старых рентгеновских снимков, они, собственно, так и назывались «музыка на костях». «Из последнего» тоже были мягкими, но уже без всяких ребер, фиброзов и прочих ЧМТ, наоборот, с фотографией незнакомого мне конного памятника и надписью «Афосинская студия художественной звукозаписи»[399]. Официальные, что ли…?

– А вот это я выменял на оркестровую запись Кларинда…

В комнату въехали уже почти все, я оказался предпоследним. Даже Мамочкин сидел в своем углу, притаившись и не вмешиваясь в разговоры, но все же слушая. Молодец, парнишка, от коллектива не отделяется. Арман, образно выражаясь, раскрывал павлиний хвост из пластинок, хвастаясь своей коллекцией и обещая непременно принести патефон. На что, впрочем, остальные реагировали скептически: в этом времени патефон в студенческом общежитии – ну… даже не знаю, с чем сравнить… Примерно как капсула виртуальной реальности, если бы их уже изобрели: вещь хорошая, но стоит как пароход.

Я отпил пива из чайной кружки и хрустнул своим собственным печеньем, которое, как оказалось, под пиво шло просто замечательно. Другие тоже отдали ему должное, но, все-таки, скорее, из любопытства, чем оно им реально понравилось. Впрочем, как я уже сказал, под пиво оно хрустелось замечательно. А также под твердый соленый сыр, который привез Берген, под сушеную корюшку Армана, даже под пирожки Мамочкина… которые я не стал есть. Идиосинкразия у меня последнее время к пирожкам…

– Ты, Арма, меняешь свои пластинки как цыган – коней, – лениво вставил реплику Каз, который к пиву ничего не принес. Зато принес само пиво. В жестяном бидоне литров так на десять. По его словам – домашнее.

– Смотри, пока доменяешь – ни с чем и останешься.

– Мне бабушка… – вдруг вступил в разговор Мамочкин, тут же застеснявшийся и чуть ли не зашептавший, – анекдот рассказывала, еще шестидесятых годов, про то, как крабуры менялись.

Загадочные родственник крабов и буров были, видимо, знакомы всем, кроме меня. Поэтому в ожидании продолжения в комнате повисла тишина, но Мамочкин, видимо, на этом исчерпал свою тягу к общению.

– Не томи, рассказывай, – подбодрил его Каз.

– Я не умею…

– Что там уметь – открывай рот и произноси слова. Давай.

– Встретились два крабура, стоят, разговаривают. Один другому говорит: «Тебе два вагона повидла не нужны?». Второй подумал и говорит: «Нужны. Только у меня денег нет, сменяешь на вагон часовых стрелок?». Первый тоже подумал, прикинул: «Давай!». Ударили по рукам и разошлись – один искать два вагона повидла, а второй – два вагона часовых стрелок.

Ребята посмеялись, но так, чисто из вежливости. Я тоже усмехнулся, но тому, что слышал похожий еще в нашем мире.

– Я недавно слышал анекдот про Лымаря и Ёрника[400], - подхватил эстафету Арман, – Ёрник решил выпить водки вместе с Лымарем. Звонит ему домой, а трубу жена берет. Не пустит Лымаря выпивать. Ёрник и говорит: «Скажи мужу, что у меня радиоприемник сгорел. Пусть берет лампу двадцать один-двадцать[401] и идет ко мне».

Все засмеялись, хотя лично я юмора не понял. Что за Лымарь, что за Ёрник, кто это вообще такие?

– А я вот анекдот про маленького мальчика вспомнил, – проказливым тоном заговорил Каз, – Маленький мальчик спрашивает у мамы: «Мама, мам, а у солнышка есть ножки?». Мама говорит: «Ну что ты, сынок, конечно, нету, но же круглое». Мальчик: «Тогда почему папа вчера в спальне говорил: «Солнышко, раздвинь ножки?»[402].

Ну, тут даже я расхохотался.

Ребята перебросились еще несколькими анекдотами, половину из которых я опять же не понял. Забавно, но среди анекдотов не было ни одного политического. Хотя в наше время спроси кого хочешь: над чем шутили в пятидесятые? И тебе вспомнят кучу анекдотов про Сталина и Хрущева. А вот попробуйте так, навскидку, вспомнить, о чем шутили, когда не хотели затрагивать политику, про кого анекдоты рассказывали? Про Штирлица? Так фильм про него сняли только в семидесятых. Про поручика Ржевского? И он появился только в 1962-ом, в «Гусарской балладе». Про Чапаева и Петьку? Ну, разве что, они-то из фильма тридцатых годов…[403]

– Ершан, – вдруг услышал я, – А ты чего молчишь? Какие свежие анекдоты у вас в Талгане ходят?

Каз, подставщик. У меня тут же вылетели из головы все возможные анекдоты, кроме политических. И, почему-то, анекдота про англичанина в Австралии[404], который совсем не подходил.

– Помню… Слышал недавно анекдот один… – начал я неторопливо, лихорадочно пытаясь вспомнить хоть что-то. Как назло… О! Капитан Ведьмаков!

Неустрашимый капитан, всплывший в подсознании, напомнил мне майора Пронина, оттуда мысль перескочила на КГБ, про которые анекдоты рассказывать все же не стоило.

– Про милиционера… ну, про него еще книжки есть… – щелкнул я пальцами, делая вид, что вспоминаю фамилию. Наверняка же тут должен быть какой-нибудь популярный книжный милиционер, про которого могут теоретически быть анекдоты.

– Майор Кручёных? – поднялись в узнавании брови Армана.

– Может быть… Не помню. Но не суть. Пусть будет про майора. Один преступник решил посмеяться над майором и показать, что он, преступник, гораздо умнее. Узнал номер телефона майора, загримировался, переоделся, позвонил майору из телефонной будки, изменив голос: «Это майор Крученых? Плохо работаешь!». Тут же преступник бросает трубку, перебегает на другую сторону улицы, пробегает по подворотням, на ходу переодевается, меняет парик, приклеивает бороду, прыгает в трамвай, едет на другой конец города. Приходит в себя, успокаивается, думает: «Здорово получилось, надо повторить». Подходит к ближайшей телефонной будке, набирает номер майора: «Это майор Крученых? Плохо работаешь!». Из-за спины на плечо преступника ложится тяжелая рука майора Крученых: «Как умею, так и работаю».

Снова смех, что-то забавное рассказывает Каз, а я, наконец, понимаю, почему мне, несмотря ни на что, не по себе.

Мне жжет грудь непрочитанное письмо от Нитки.

А прочитать я его не могу, просто морально не могу, мне нужно уединение. А где в общежитие ты найдешь место для уединения?

Глава 72

– А, Ершанов… Прописываться пришел? Давай паспорт, садись, заявление пиши.

Я протянул зеленую книжечку, отметив, что пальцы при этом совершенно не дрожат. Очень странно, потому что мне страшно. На страничке паспорта красуется аккуратный штамп о выписке, заполненный, с четкой подписью работника паспортного стола. Всё – фальшивка. И мне начинает казаться, что сейчас комендант, только взглянув на мой паспорт, тут же заметит подделку и вызовет милицию.

Он даже смотреть на страницу прописки не стал. Положил его на стол и принялся заполнять карточки и листки прибытия, быстро выводя буквы и тюкая пером в чернильницу. У меня так, естественно, не получалось, но я за скоростью и не гнался, старательно вводя буквы стальным пером.

– Всё? Давай сюда. Через три дня приходи за паспортом.

Блин. Блин-блин-блин-блин. Я совершенно забыл, что паспорт нужно отдавать в милицию, в паспортный стол. А что если мою подделку заметят там? А что, если… А что тогда делать? А что сейчас мне делать? А что вообще положено делать при выявлении поддельного документа?

Вопросы, вопросы, вопросы…

– Ну, чего застыл?

И правда, чего это я?

Уже выйдя из комнаты коменданта, я сообразил, что переживал за штамп в прописке и совершенно забыл о том, что у меня и фото с печатью переклеенное. И на него комендант совершенно точно смотрел. И ничего не сказал. Не заметил?

С другой стороны – к нему сейчас ежедневно приходят студенты с паспортами, в том же паспортном столе – пачки паспортов тех же самых студентов. Авось мое поделие в этом потоке затеряется…

Вроде бы успокоился. Но первые две папиросы скурил, не заметив, в несколько нервных затяжек.

В кармане зашуршало письмо Нитки: «Прочитай меня».

Уединенное место. Где ж его найти, тихое, спокойное…

* * *

В библиотеке было тихо. Разве что в читальном зале, где я притаился в углу – я не взял ни одно книжки и опасался, что меня прогонят взашей, мол, здесь книги читают, со своим нельзя – тихо обсуждало что-то компания детей лет десяти-двенадцати на вид, ри мальчишки и две девчонки.

Я достал конверт. Короткий, в сравнении с длинными и узкими конвертами нашего мира… В верхнем правом углу наклеена серо-коричневая марка с надписью «25 коп. Почта ОРС» и неким хмурым человеком на фоне новостроек. Слева, занимая всю сторону – а не в углу, как можно было бы ожидать – летели над поверхностью реки чайки и какие-то ребята на моторных байдарках, ну или на чем-то похожим. Вверху слева – кружок с уже знакомой, замещающей здесь пятиконечную звезду, восьмиконечной звездой хаоса, и надписью «КСМ 40 лет». И другой надписью, совершенно непонятной «Стримониада»…

Хватит оттягивать! Читай уже!

Я решительно оторвал полоску от края конверта и…

Положил его на стол.

Дети неподалеку азартно обсуждали крайне важный вопрос: есть ли на Фемисто ордена? Доводы были как за, так и против, и я не мог понять, что за Феминисто такая, и почему нельзя просто посмотреть в энциклопедии, толстые синие тома которой стоят на полках вдоль стен зала, бери и смотри. А потом вдруг мелькнула фраза «…было написано, что, когда наш корабль прилетел к ним на планету, то…» и до меня вдруг дошло, что передо мной – здешние гики[405], которые фанатеют от какой-то фантастической книги. Однако. Не знал, что в СССР, тем более в пятидесятые такое практиковалось[406]. В точности, как в наше время – фанатские теории, закрывающие пробелы и слабые места лора[407], сеттинга[408], каноны[409]/неканоны[410]/хэдканоны[411]… Интересно, они фанфики по своей священной книге пишут?

– И вообще, Ланка, когда ты уже допишешь рассказ про фемистян-полярников?

Пишут.

Неожиданно, конечно, потому что я был уверен, что фантастика, тем более, космическая, в СССР пятидесятых была не в чести. Стругацкие, Кир Булычев – появились гораздо позже[412]. Я пробовал поискать фантастику, но нашел только то, что называется «фантастика ближнего прицела», то есть «А давайте представим, что в нашем текущем времени появилось какое-то новое изобретение?»[413]. Никаких полетов в космос, инопланетян, не говоря уж о фэнтези, альтернативной истории, попадацах, постапокалипсисе. Только что-то малоинтересное, вроде найденной книги «Соленоид» и его тайны»[414]. В которой советские ученые придумали очень нужную и важную штуку, а несоветские шпионы и предатели хотят ее украсть. У меня таких книг – целая стопка, без всяких изобретений. Хотя, с другой стороны – интересные книги наверняка в библиотеке не задерживаются, вот я их не смог найти…[415]

Ты письмо вообще читать будешь?!

* * *

Я решительно достал письмо из конверта, и…

– Тьы нье пьрьавь, у ньась этьо нье ньужьньо[416]! – сказала одна из девочек, и мне вдруг показалось, что я забыл здешний язык. А, нет, это она просто говорит с непонятным акцентом, видимо подражая героям книги. Ну, как у нас гики учат клингонский, только в более легкой форме.

Кстати, говорят здесь не на русском. И вообще русских нет. Здешний язык, аналог русского – федский. А народ, соответственно – феды. Когда – и если – в этом мире распадется ОРС, то получившееся на его основе государство будет носить интересное название Федийская Федерации, ФФ. И не повезет здешнему аналогу Задорнова, который не сможет искрометно пошутить насчет того, что во всем мире национальности называются существительными, типа, немец, англичанин, француз, и только русские – прилагательное. Кстати, Задорнов был неправ аж дважды: во-первых, в других странах человек, говоря о своей национальности, как раз назовет себя прилагательным, англичанин – I'm English, француз – Je suis français, а во-вторых, «русский», когда это слово обозначает национальность – не прилагательное, а существительное. Есть такое явление в языке – субстантивация, когда слово из другой части речи становится существительным. В английском языке – обычное дело, но и в русском такие слова встречаются: ученый, рабочий, часовой, командующий…

Письмо! Письмооооо!

Я набрал воздуха в грудь. Резко выдохнул. Развернул письмо.

«Привет, Ершан»…

* * *

Нитка писала так, как будто просто не знала о чем написать. Рассказал как доехала, перескочила на смешной случай, который произошел в поселке, пока ее не было, упомянула о маме, папе, собаке…

«Ты мне приснился, Ершан. Мне очень редко снятся сны, в особенности цветные, и я почти никогда в них не вижу знакомых людей. А тебя увидела. Мы гуляли по набережной в Афосине, держались за руки и ты мне рассказывал что-то веселое. Мне было хорошо с тобой».

Ершан, ты влип…

Глава 73

– Братик!!! – Мада повисла у меня на шее, дрыгая ногами, – Ты мен встречаешь!

– Ну как же я могу не встретить с поезда свою родную сестренку? – подмигнул я ей, подхватывая два объемистых желтых чемодана. Или сумки – вроде прямоугольные, как чемоданы, но бока мягкие как у сумки и раздулись почти до шарообразной формы. Что она там такого напихала?

– Ну, вдруг… – она быстро огляделась, как будто ожидая увидеть в толпе шпиона в темных очках и прошептала мне на ухо – Вдруг ты передумал быть моим братиком?

– Глупости. – я чмокнул ее в носик, – Ты моя любимая сестренка, запомни.

Мы пошли к выходу с перрона, чемосумки били меня по ногам – или, скорее, чемоданы, все же по углам на них красовались кожаные наугольники, чтобы, по задумке, чемоданчик сохранял форму. Но с энтузиазмом моей сестренки, набивавшей их «очень нужными вещами» задумка не справилась.

Сегодня я встретил здесь Маду, а завтра… завтра приедет Нитка.

Встречать ее или нет? Нет-нет-нет, неправильный вопрос – встречать ее я буду, потому что… Потому что буду и все. Вовсе не потому, что я влюблен, нет-нет! Она даже не в моем вкусе! Совершенно! Просто… Просто, кажется, в меня влюбилась ОНА.

Девчонки не пишут тебе просто так. Особенно – не пишут про то, что ты ей снился. Девчонкам вообще не снятся мальчики просто так. Только если этот самый мальчик смог затронуть тонкие струнки ее сердца.

Нитка… Крупная, массивная, грубоватая… хотя, нет, неправильное слово. Не грубоватая, как-то иначе про нее надо сказать… Прямая, вот! Некоторые называют свое хамство – прямотой, но это не тот случай. Нитка прямо рубанет то, что думает. Думает хорошее – скажет хорошее, думает плохое – ну, тогда держитесь.

– Ершаан!

А? Что?

– Ты о чем-то думаешь?

А, это сестренка пытается достучаться до братика.

– Да так… Ни о чем… В смысле, о жизни.

Как-то неправильно говорить про Нитку «ни о чем», верно? И вовсе не потому, что я влюбился, нет!

– А хочешь, я угадаю, о чем ты думаешь? – хитро прищурилась Мада.

– Ну, попробуй.

– О девушке.

– Отку… Как… В смысле, почему ты решила…

Да ладно уж, ты спалился.

– Как ты догадалась?

– Ох, мальчики, мальчики… – с интонациями умудренной годами женщины вздохнула сестренка, – У вас все на лице написано. Она тебя бросила?

– Нет.

– Не знаешь, как ей признаться?

– Да… в смысле, не в чем признаваться!

– Да, да, – закивала Мада, а хитрющие глаза говорили, что она не поверила мне ни на грош.

– Просто… Она завтра приезжает, и мне надо ее встретить. А я не знаю – как?

– В смысле – не знаешь? Приедь на вокзал и встреть.

– Как? С цветами?

– Как-как – с парадом слонов, конечно! Ершанчик, не будь глупым – нам, девочкам, важно внимание. Ей будет неважно, приедешь ты с цветами или нет, главное – чтобы ты приехал. Тем более – ну куда она на вокзале эти твои цветы денет?

Мы прошли еще немного по улице молча. Потом Мада спросила:

– Раз ты ее встречаешь… Значит, она с нами учится? В общежитии живет?

В моей голове возник образ Холмса с трубкой и словами «Даже я офигел!». Женщины, вас этому с детства учат, что ли?

– Да, в нашем.

– А я ее видела?

– Видела. Помнишь, когда мы с тобой в комнате…

Мада остановилась:

– Это… Это та… Комиссарша?!

О! А думал, кого же мне Нитка напоминает, как габаритами, так и общей прямолинейностью и подвижничеством. Точно – вылитая комиссарша, только кожаной куртки и маузера не хватает.

– Да, она.

Сестренка молча пошла дальше. Через несколько шагов покачала головой:

– Угораздило же тебя.

* * *

– Ершан.

Нет, я, конечно, не ожидал, что Ланита бросится мне на шею, завизжит от радости или покроет меня поцелуями. Но и настолько сухого приветствия я тоже не ожидал. Осталось только пожать друг другу руки, как при встрече старых товарищей.

Может, я просто навыдумывал себе всякого и она воспринимает меня, как друга? Съездила в свою родную забыл как называется, встретила первую любовь, с которой еще в школе за одной партой сидели и за амбаром целовались – и думать забыла про всяких там ершанов…

Сердце болезненно сжалось.

– Я решил тебя встретить, – констатировал я очевидное.

Нитка молча подхватила два белых холщовых узла, связанных вместе и потянулась за небольшим чемоданчиком.

– Дай я помогу… – потянулся я. К узлам, конечно, иначе мы совсем глупо будем выглядеть – девчонка тянет два мешка и рядом я фистикулирую в костюмчике, с чемоданчиком.

– Не надо… – она отстранилась, я потянулся следом, наши пальцы соприкоснулись…

Нитка отчаянно вцепилась в мою руку, сжала ее…

– Ершан… Ершан… Я так… Я соскучилась…

Знаете, что такое счастье? Нет, не знаете, ведь вам никогда посреди перронной толпы не говорила самая лучшая в мире девушка, что она по тебе скучала.

* * *

– Отдай, – Нита потянула с моих плеч мешки.

Из-за этих мешков уже произошел короткий бой на вокзале, в котором я победил и добился права помочь их нести. Перед общежитием бой начался по новой – Нитка категорически не хотела, чтобы кто-то увидел, как несу ее вещи. Ведь кто-то может подумать, что я и она… А «Я и она» – это неприлично.

– Ну, почему я не могу помочь девушке…?

– Я не девушка, я – комсорг!

– Почему я не могу помочь комсоргу?

– Потому что на мне не написано, что я комсорг. И все увидят, что ты помогаешь мне, как девушке!

Ох, как же тяжело… да не с мешками – с Ниткой!

Так тяжело – и так легко.

По дороге сюда мы болтали, как давние приятели, как будто знаем друг друга тыщу лет. Больше, конечно, Нитка – я старался меньше говорить, чтобы не пропалиться на том, что я никуда, собственно, и не ездил. Зато эта неутомимая лягушка-путешественница успела не только съездить в родную Талань («на родную Талань», как она говорила), но и доехать в гости к дядюшке, который жил где-то здесь неподалеку от Афосина, в колхозе. И вот уже от дядюшки – сюда.

– Отдай мешки.

– Не отдам. Может, они вообще мои? Никто ж не знает.

– Ты в костюме.

– И что? Я талганец, нам правила приличия побоку. Могу в костюме хоть навоз… от крокодилов… вычищать.

Нитка тяжело вздохнула:

– Что ты талганец – это и так всем издалека видно? Может, сбреешь бороду? Она тебя старик, как будто тебе лет… ммм… тридцать.

Ну да, глубокая старость для восемнадцатилетней девчонки.

– Нет, – гордо заявил я, – Каждый талганец носит бороду, это признак его мужественности!

Вообще-то я и так собирался ее сбрить, честно говоря, борода надоела мне до чертиков – она же чешется! – но не сразу. Потом, чтобы все успели запомнить меня, как талганца.

– Мужественность должна быть не в бороде, а в другом месте!

Я резко остановился. Не понял…

– В сердце! – зажала рот пальцами Нитка, – В сердце, а не там, где ты подумал, пошляк!

Мы вошли в общежитие, где возле вахты делала вид, что оказалась здесь совершенно случайно, Мада. При виде нас она «незаметно» округлила глаза и показала мне большой палец. После чего подмигнула и исчезла.

– И что это была за сколопендра? – когда мы вошли в пустынный коридор, Нитка остановилась и повернулась ко мне.

– Где?

– Возле вахты. И не делай такое невинное лицо, я видела, как вы там перемигивались!

– Это, – сделал я невинное лицо, – моя сестра… Двоюродная.

– Ах, сестра… Слышала я про талганские традиции, связанные с двоюродными сестрами…

Нитка осекалась, ее круглые щечки залились краской и стали напоминать свеколки:

– Что… Что ты со мной сделал? Я говорю такие пошлости!

С этими словам она схватила меня за лацканы и крепко поцеловала.

* * *

– В этом году еще одна экспедиция отправилась в район Столбовой Бирарки. Она точно найдет следы метеорита!

Как и любой фанат, Мамочкин мог говорить на любимую тему часами, отбросив всегдашнюю нерешительность. А помешан он был на космосе.

Все началось с моих писем, которые я положил на тумбочку. Вернее, с одной из марок, на которой в желто-синих тонах было изображено что-то непонятно, я, собственно, и не всматривался. А вот Мамочкин всмотрелся.

– Ух ты, – сказал он, – Это же марка с Тордоки-Янским метеоритом!

Точно. А я еще думал, что это за полоса по диагонали протянута… Впрочем, для особо внимательных внизу было написано: «40 коп. Почта ОРС. Падение Тордоки-Янского метеорита» 1082 год»[417].

– Можно, я возьму? – просяще посмотрел он на меня.

– Бери, зачем она мне?

– Спасибо! Я марки собираю, космические, с метеоритом у меня еще не было.

От одного метеорита, рухнувшего где-то здешней Сибири лет десять назад, разговор как-то плавно перешел к другому метеориту, Бирарскому, как я понял, аналогу нашего Тунгусского, который упал 50 лет назад, но сейчас, на волне всеобщего увлечения космосом, про него снова вспомнили и отправили очередную экспедицию на поиски обломков этого загадочного метеорита[418].

– Может, обломки метеорита найдут, – сказал Графс, – а может, чего-нибудь другого…

Ирис Мартанко нас покинул. Встретился по дороге в поезде с земляками, и они уговорили его съехать от нас к ним, на другой этаж. Жалко, конечно, успели привыкнуть, но он обещал заходить в гости.

Вместо Ириса нам подселили Графса. Имя странное, но я промолчал. Просто потом выяснилось, что это имя не только для меня странное. Оно оказалось сокращением: «Градан-Афосин-Силин». Нечто вроде нашего Мэлса, сиречь Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин.

Графс оказался парнем неплохим, веселым, над своим именем он сам немного подшучивал, в стиле того, что, в силу недавних событий буква «с» в имени стала неактуальной, но и если ее убрать – имя станет совсем контрреволюционным…

– Я, – Мамочкин понизил голос, – тоже думаю, что это был… космический корабль. С Марса. Он аварию потерпел и взорвался. А в нем марсиане летели. Высокие, чернокожие, и сердце с правой стороны…[419]

– Волосы белые, – не удержался я, – И матриархат у них[420].

– Почему? – не понял Мамочкин.

– Ну чтобы совсем-совсем не как у нас всё.

Мамочкин надулся, но парировать не успел. В дверь нашей комнаты коротко постучали и она тут же раскрылась.

За дверью стоял крепкий, кряжистый мужик, в темном костюме, с солидными моржовыми усами. Его взгляд медленно обвел комнату и остановился на мне.

– Так вот кто тут моей племяннице голову морочит!

Глава 74

Я поднялся.

Следом за мной встали Каз и Берген. За ними – Арман. Даже Мамочкин выпрямился, держа погрохатывающую шахматную доску в чуть дрожащих руках. Даже Графс, который с нами познакомился буквально пару часов назад и вообще не понял, что тут происходит – и тот присоединился к нашей суровой группе.

Дядька опешил. Сосредоточенно обвел нас взглядом.

– Дядя Драк! – прозвучал за его спиной сердитый голос, тут же перешедший в командный – А ну-ка прекрати!

После чего рекомый дядя Драк получил девчачьим кулаком в спину и отступил, дав дорогу злой и раскрасневшейся Нитке.

– Он шутит, – сказала она, после чего дядя получил еще один тычок в бок.

– Шучу, – тут же подтвердил тот, с крайне серьезным и совершенно не шутливым лицом. Хотя глаза смеялись, смеялись…

– А я не понял, – произнес в пространство Графс.

– Что тут непонятного? – Арман плюхнулся обратно на заскрипевшую кровать, – Это дядя Ланиты, нашего комсорга. А наш Ершан ей чего-то наобещал… такого… И не женился.

– Шуточки свои оставь, Крайзман!

Все повернулись к Арману. А ведь верно: до сего момента мы как-то не узнавали его фамилию, Арман и Арман. А он, оказывается… кхм… а кто он? Евреев здесь наверняка нет… хотя цыгане есть. Странно, в общем…

Пока я погружался в дебри этнографии, дядька Драк, прислонившийся к косяку и уже откровенно похохатывающий, вставил свою ремарку:

– Меньше сочиняй. Зашел, значит, к племяшке в гости, а она жалуется, что в ее попечении один бородатый стиляга завелся: обещает свою бороденку сбрить, а сам все еще с ней щеголяет. Вот и пришел поговорить с ним по-нашему, по-морскому…

– Так на флоте же бороду можно носить, – хмыкнул Каз, который не мог не вмешаться.

– Можно, да не всякому, – отрезал дядька.

– Я не стиляга, – наконец смог вставить слово и я. А то все говорят, а меня вопрос как будто и не касается, – Я талганец.

– Талганский стиляга – все равно стиляга, – не сдавался дядька.

– У нас в Талгане…

– В общем, пойдем, поговорим, талганец.

Дядька махнул мне рукой и вышел в коридор.

– Бить будете? – пропищал я детским голосом.

– Не без этого, – донеслось из коридора.

Фиг его знает, шутит или нет. Понятно, что дело не в бороде, а в Нитке… в нас с Ниткой… в наших отношениях… В общем, непонятно, что там могло дядьке не понравится – сам факт или что-то, рассказанное Ниткой. И что мне за это теперь будет…

Драться с взрослым мужиком тоже как-то неохота…

– Не боись, Ёрш! – хлопнул меня по плечу Каз, – Или и помни: мы за тебя отомстим!

– А давайте лучше я за вас отомщу… – тихонько пробормотал я, понимая, что разговаривать с дядькой придется мне.

* * *

Дядька Драк стоял в умывалке и курил трубку, ароматное табачное облачко вытягивалось в приоткрытую форточку.

– Ну что, стиляга, бритву принес?

– Так вы вправду из-за бороды? – опешил я.

– Да нет, это я так, шучу по-стариковски. Ты же понял, в чем дело?

– Нитка.

– Она самая. Племяшка у меня – кремень, но и дядька у нее не пальцем деланный, скумекал что ее что-то гложет, и выпытал, что все – из-за одного, кхм, талганца.

Дядька пыхнул трубкой и внимательно посмотрел мне в глаза:

– Зачем? – тихо спросил он.

– Не знаю, – не стал прикидываться дураком я, делая вид, что не понимаю, о чем он, – Само собой все получилось.

– Получилось… Коза с быком случилась и вот что получилось. До главного хоть не дошли?

– Нет.

– Однако, – дядька Драк посмотрел на меня с некоторым уважением, – И не врешь ведь… Видать, мозги у тебя и впрямь в нужной голове. Она тебе рассказывала про Крастика?

– Что за тип?

Да еще с таким противным даже на слух именем.

– Который ей до тебя мозги любовью полоскал. Ах, ох, мы любим – ты должна. Потом, правда, понял, что на племяшку так просто не запрыгнешь, да и силой ее скрутить – кроме подлости еще и сила нужна…

– Силой? – мои кулаки сжались сами собой. Крастик, значит… Запомним.

– Ну, как Ланка говорит, не пытался, но, по слухам, были и другие девчонки. Я его, значит, поучил, чтобы свои мысли насчет моей племяшки у себя в штанах держал, да меньше языком своим поганым трепал, но с тех пор она на парней с большим разбором смотрит. А тут, значит, ты нарисовался, как хрен на стенке. Ну я и решил проверить – умный ты пакостник или настоящий человек. Потому что на ненастоящего она и не посмотрела бы.

– И как?

– Пакостник – он всегда трус. А у тебя испуга и не было. Так что – пока годен.

Он хлопнул меня по плечу.

– Погоди, дядь Драк, – до меня вдруг дошло, – А как ты этого Крастика проучил, если он там, в Талани, а ты, Нитка говорила, здесь, под Афосиным?

– Это ты чего-то попутал. Он ей в уши влез, когда она у меня гостила на каникулах, вместе с братом моим и племяшами.

Ну, Крастик, я, пожалуй, при случае найду времячко, чтобы до дядькиного колхоза – или где он там живет – доехать… Это не до Талани сто верст на хромых собаках…

– Слушай, сынок, а я тебя раньше нигде не видел?

Я посмотрел на дядьку Драка. Потому что мне он тоже отчего-то казался знакомым. То ли напоминал кого-то, то ли и вправду видел я его где-то мельком… Особенно усы моржовые – такие не каждый день встретишь. Я такие, по-моему, последний раз на рыбаке видел, том, что мне про «клев на уду» сказал. Но дядька – не он, тот, вроде бы, потощее будет…

– Да вот и я думаю… Я тут, а Афосине месяц всего… с перерывом… Ты, дядь, не приезжал в Афосин по делам, случайно, а если приезжал – то куда? На толкучке не был?

Сейчас как выяснится, что он в деревню Волково приезжал, то бишь село… Неудобно получится.

– Да всего-то пару раз и приезжал… – дядька Драк продолжал меня задумчиво рассматривать, – Дружок мой умер, так на похороны… И потом, на его старую квартиру… Дочка его, дура мокрощелая, его записки бросила, мол, накой они мне нужны…

Записки?

– Адмирал?

– Да нет, капраз… Погоди-ка… А у тебя, талганец, часом, зеленой тюбетейки нет?

Вспомнил. Я дядьку Драка видел, когда дом, в котором мой Адмирал жил, сносили, он там неподалеку стоял.

– Часом есть… – медленно произнес я, – А что с записками-то?

– Так я ж говорю: бросила на старой квартире, где Туман жил, а когда я туда пришел – уже одни кирпичи остались.

– Погоди-ка, дядь Драк…

Я метнулся в комнату, пошуршал в своих вещах под кроватью и рванул обратно, с папкой бумаг в руках. Я, конечно, их Птичкину обещал показать, но ему это – случайный материал для книги, а для дядьки Драка, возможно – последняя память об умершем друге.

Дядька взял папку чуть дрогнувшими руками, раскрыл…

– Они… Его почерк… Сынок! Спасибо!

– Ай!!!! – я чуть не заверещал, когда дядька сгреб меня в буквально медвежьи объятья. Еще чуток – и ребра точно треснули бы.

– Это ж просто чудо какое-то! Это ж надо так судьбе свои нитки сплести, чтобы Нитка меня к тебе привела! Ну, сынок…

Он опять хлопнул меня по плечу:

– Не обсуждается! Сегодня у нас что, четверг? Чтобы в субботу с Ниткой были у меня! Она знает, как доехать. Не приедешь – соберу всех своих ребят, обвяжу веревкой как колбасу и притащу на горбу!

* * *

– Ну, что там было-то?

Я, стоя в дверях, обвел взглядом пять горящих любопытством глаз – пять пар глаз, конечно, никто не прищуривался – открыл было рот, чтобы ответить…

– Кто здесь Ершанов?

Я обернулся, в коридоре стоял какой-то парнишка.

– Просили Ершанова из 113-ой на вахту подойти, звонить будут, – быстро протараторил он и убежал по своим делам.

Да что еще тут на мою голову?!

Глава 75

Вахтершей сегодня была… ммм… забыл имя-отчество. Такая сухощавая старушка чуть выше среднего роста… до крайности напоминающая старуху Шапокляк. Разве что самого шапокляка[421] у нее не было. Вместо него был круглый пучок седых волос, а также черный кардиган, кружевное жабо, манжеты, опять же кружевные, маленькая черная сумочка с замочком, который закрывался на ключик. По краем уха услышанной мною легенде – а что это за общежитие, если в нем нет легенд? – вахтерша в молодые годы была отчаянной революционеркой, которая не единожды участвовала в эксах[422] и терактах, и в сумочке она до сих пор носит пистолет. Может, поэтому, может, по какой другой причине, но ее всегда слушались. Даже несмотря на то, что, в отличие от Шапокляк, она не была ни вредной, ни злобной, а наоборот – очень милой и доброй.

– Ершанчик, сыночек, звонили тебе. Не дождались, просили перезвонить.

Вахтерша протянула мне клочок бумаги, явно оторванный от газеты, на котором четким почерком был написан номер телефона.

«Б-55-57-62»[423].

Рядом опустился телефонный аппарат, черный, как будто сделан из мрамора и тяжелый… как будто сделан из мрамора.

Э…

Я слегка озадачился. Нет, не тем, кто мне мог позвонить, пока еще не этим. Как этот номер набрать? Нет, я, знаете ли, не из тех современных детишек, которых дисковый номеронабиратель может реально вогнать в ступор, они же привыкли на кнопки жать (помню, в какой-то американской комедии современная блондинка пыталась набрать номер на старом дисковом телефоне, просто нажимая пальцем на отверстия с номером), но…

Что это за буква в начале?!

Буквы, я знаю, встречаются в американских номерах, иногда весь номер из них состоит, чтобы проще было запомнить, но там каждой цифре соответствует свой набор букв. А здесь – букв на номеронабирателе всего десять, от «А» до «Л»… кстати, «З» куда-то потерялась…[424] и они идут маленьким кружком на диске внутри номеронабирателя. Может, они отдельно крутятся?

Я, чувствуя себя той самой блондинкой из фильма, толкнул пальцем буквы, но диск с ними не шевелился.

– Ершанчик, коток, ты что, не умеешь по телефону звонить?

В голосе вахтерши не было какой-то издевки или жалости к убогому, скорее, искреннее сочувствие и желание помочь?

– Ну… как бы…

Вахтерша, ни слова больше ни говоря, взяла телефон и лихо закрутила диск, начиная с двойки. И если бы кто-то не затупил на ровном месте, то мог бы и сообразить, что не нужно набирать букву, а нужно просто набрать ту цифру, рядом с которой эта самая буква расположена. Ладно, будем считать, что отыграл образ дремучего талганца…

Я прижал к уху трубку, из которой доносились гудки. Которые, в отличие от номеров, не сильно-то изменились за шесть десятков лет.

– Инструментальный цех! – бодро ответили мне из трубки веселым мужским голосом.

– Эээ…

И кто бы это мог мне позвонить из инструментального-то цеха?!

– Ой, – тут же поправилась трубка, – зарапортовался. Квартира Майновых, слушаю вас.

– Э… Это Ершан… Ершанов, – растерялся я, потому что никто с фамилией Майнов мне знаком не был – Мне сказали, что меня попросили позвонить по этому телефону.

– Я не просил, – уверенно заверила меня трубка, – Подождите минутку… Милая, ты звонила Ершану Ершанову, кто бы это ни был? Нет?

В трубке что-то зашуршало, запищало, как будто там душили мыша, кто-то заверещал «Это я! Я звонил!» и голос в трубке поменялся на детский и смутно знакомый.

– Ершан! Это я, Градей!

Тьфу ты. Это же тот самый кладоискатель, которого я спас от хулиганов. Дважды.

– Ершан, я в справочной узнал твой номер, в смысле не твой, у тебя же нет номера, а номер твоего телефона, в смысле не твоего, у тебя же нет телефона, а номер телефона твоего общежития и позвонил, а мне сказали, что тебя позовут, а потом папа сказал на телефоне не висеть…

– Градей, – я понял, что этот рассказ может затянуться, – А зачем ты звонил-то?

– Как зачем? Ты обещал прийти к нам в гости, вот – приходи.

Лихо.

– Когда? Прямо сейчас?

– Неет, прямо сейчас не надо. Уже вечер и папа сказал, что устал. Ты к нам приходи в воскресенье. Мама пирог испечет, с рыбой. И папа тоже.

– Тоже пирог с рыбой испечет?

– Нет, тебя встретит. А то он все время на работе…

– А папа согласен, чтобы я к вам в гости пришел?

– Да!

– А мама?

– Тоже!

– А мама с папой знают, что они согласны?

Трубка озадаченно помолчала, потом произнесла папиным голосом:

– Знают, знают. Мне тоже интересно, что там за добрый джинн старик Агашич моим детям помогает, с длинной бородой и в зеленой чалме.

– В тюбетейке, – обиделся я, – и борода у меня не такая уж и длинная.

– Ого! Значит, борода все же есть! Ершан, действительно, приходите к нам в гости в воскресенье. Мы будем рады.

Голос был настолько искренен, что на какой-то короткий промежуток времени мне захотелось пойти в гости к этой семейке. Съесть пирог с рыбой, попить чаю, послушать рассказы Градея, узнать, смогли ли они утереть нос ашкам…

Но туту перед моим мысленным взглядом возникли грустные глаза Ниты и минутная слабость была побеждена.

– Прошу прощения… э…

– Мартан Акамович.

– Мартан Акамович, не посчитайте за обиду, но, к сожалению, в это воскресенье меня уже пригласили в гости. Может быть, в следующее?

– Давайте в следующее, – легко согласился папа, – Градей, Ершан в это воскресенье занят. Он к нам в следующее придет.

Судя по восторженному воплю, Градею было все равно, главное – чтобы я пришел.

Улыбаясь, я положил трубку.

Странное ощущение. Вроде бы ничего такого, но ситуация выглядит как развилка: поедешь в воскресенье в гости к Ните и ее дяде – и твоя судьба сложится так, отправишься в гости к Майновым – и она пойдет по совершенно другому пути.

Глупости какие-то в голову лезут.

Глава 76

В коридоре никого не было.

Я прошел туда-сюда, настороженно вслушиваясь в каждый шорох. Нет, реально, никого. Кажется, никто не прячется за углом, чтобы наброситься на меня, заворачивая руки за спину и щелкая наручниками.

Почему я вообще решил, что кто-то собирается меня арестовывать? Нет, я не пел антисоветские частушки и не рассказывал анекдоты про товарища Сталина (тем более, он уже умер и звали его здесь иначе). Просто несколько минут назад к нам в комнату заглянул высокий старшекурсник в круглых гаррипоттеровских очках (хотя похож он при этом был не столько на Гарри, сколько на Валерку из Неутомимых… в смысле, Неуловимых мстителей) и важно сказал, что «Ершанова просит зайти комендант, паспорт привезли». И вот тут моя вроде бы давно задремавшая паранойя подняла свою змеиную голову и впилась в самое сердце.

Почему «паспорт привезли»? Почему не «зайти за паспортом»? Может, потому что в паспортном столе спалили мои дилетантские потуги и меня, вместе с паспортом, ждут хмурые дяденьки в серых костюмах… или в чем там сейчас ходят соответствующие органы – в синих фуражках?

Может, собрать вещички и бечь, пока не поздно? А если это все – просто паранойя? И меня ждет в кабинете коменданта только паспорт и никого больше? Совсем глупо получится. Вот и приходится мне, успокаивая бешено бьющееся сердце, кружить вокруг кабинета коменданта, как волку вокруг овчарни.

Ладно. Нет здесь никого.

Я выдохнул и, коротко постучав, открыл дверь:

– Можно?

– Входи!

Я вошел…

И тут же понял, что сделал это совершенно даже зря.

В кабинете коменданта сидел плечистый мужчина средних лет, в сером костюме, с совершенно белыми седыми волосами. Вылитый капитан Болдырев из мультфильма про Васю Куролесова.

Вот я дурааак… Зачем, зачем прятаться в засаде, накидываться со спины, если можно просто подождать меня в кабинете, показать удостоверение и веско сказать: «Пройдемте, гражданин»?

– Ершанов! Ты чего застыл? Забирай свой паспорт и иди, не мешай.

В смысле? А это… арестовывать? Я протянул чуть дрогнувшую руку за зеленой книжечкой, «Болдырев» безразлично глянул на меня и отвернулся.

Из-за двери, закрывавшейся за моей спиной, я услышал обрывок фразы:

– …а вот после госпиталя я уже…

Тьфу ты. Просто встретились два однополчанина, разговаривают за жизнь, а я уже тут напридумывал семь бочек арестантов[425].

Я раскрыл паспорт. Вот он, штамп о прописке. Между прочим, проставлен чуть кривовато и смазано. Даже обидно: я-то старался сделать свой штамп ровным и четким, а тут шлепнули как попало – и всё… да какая разница?! Я теперь на ближайшие годы – полноценный человек, с паспортом и пропиской! И никуда бежать не надо!

Я! Могу! Поехать! К! Нитке!

* * *

– Ёрш, чего это ты такой счастливый?

Видимо, камень, рухнувший с моей души, был настолько тяжел, что мое счастье просвечивалось наружу и было заметно всем.

– Тоже мне, бином Ньютона, – хмыкнул Каз, – К Нитке сходил, вот и светится.

– Почему сразу к Нитке? – нахмурился я.

– Как будто непонятно, что ты с ней дружишь.

Каз как-то умудрился произнести фразу, которая просто обязана быть двусмысленной, так, что сразу было понятно, что он сказал ровно то, что хотел сказать, без всяких намеков: мы с Ниткой – дружим. И всё.

– Да нет, – отмахнулся я, пытаясь как-то убрать улыбку с лица. Улыбка сопротивлялась, – просто паспорт ходил забрать.

– У людей, которые просто ходят забрать паспорт, такого блаженного лица не бывает…

Ну, если эти люди не ожидают, что их арестуют – то конечно.

– …так что колись: чего тогда такой довольный?

– Как чего? – лениво произнес Арман, рассматривающий себя в зеркале и поправляющий набриолиненный пробор, – Вчера приезжал дядя Ланиты, они о чем-то с Ершаном поговорили и теперь тот светится, как лампочка. А в воскресенье он куда-то собирается уезжать. Я так понимаю, у нас скоро появится новая ячейка общества.

– Что еще за ячейка? – искренне не сообразил я.

– Семья, тундра талганская. Семья – ячейка общества.

– Да ну вас, – надулся я, – Напридумывали тоже. Я еду в гости. Просто – в гости.

– Хорошо, хорошо. Мы верим, – с настолько преувеличенной серьезностью кивнул Каз, что даже глухой понял бы, что он не верит мне ни на грош.

– Только, – добавил он, – Пока ты еще не вошел в ячейку, и просто ездишь в гости – осторожнее с Нитой. Кто-нибудь увидит, шепнет другому, третий услышит, от себя добавит, и такой ком сплетен может намотаться… За нас не бойся, мы – могила.

Вот не было печали…

* * *

У каждой женщины две проблемы: нечего надеть и маленький шкаф. У меня проблема только одна. У меня нет шкафа.

Что надеть?

Костюм и ботинки? Я буду выглядеть солидно. Нитке не стыдно будет показать меня родственникам, друзьям и знакомым.

Многие мужчины, особенно, когда собирается какой-то корпоратив, почему-то считают, что могут одеться как попало, мол, какая разница, все же свои. Поэтому среднестатистический корпоратив обычно выглядит так: женщины в вечерних платьях, с макияжем и прическами – и мужчины в футболках и джинсах. Надо же иметь хоть каплю уважения к женщинам и одеваться так, чтобы им соответствовать.

Так вот: если я надену костюм – я буду выглядеть солидно, представительно и глупо. Потому что мы едем все же не на прием у губернатора, а в колхоз. То бишь – в деревню. А будучи в гостях в деревне ты обязательно будешь припряжен помочь по хозяйству. Это такая народная деревенская традиция. А колоть дрова в костюме – это, конечно, прикольно, но неудобно.

Если я надену старую куртку и штаны – я буду выглядеть… хм. Я буду выглядеть как девяносто процентов населения. Здесь и сейчас многие ходят в стиле «Гордая бедность»: одежда старая, ношеная, иногда не по размеру, но чистая и аккуратная.

Решено.

За бедность в моем стиле отвечали потертая куртка, когда-то украденная со стройки, и штаны, когда-то украденные с пляжа, за гордость – сапоги, начищенные так, что пускали зайчиков куда там электросварке.

На голове… кепка?

Я посмотрел на себя в зеркало. Бомж бомжом.

Поменял на тюбетейку – гордый талганец.

Ну, значит, не будем нарушать традиции свое самовыбранной родины.

Еще не мешало бы привезти гостинец, но увы – у меня из гостинцев только крошки от перцовых печенюшек. Большую часть их мы заточили под пиво, а меньшую слопала сестренка. Сообщив мне, что точно такие же делает ее мама. Только перца она кладет меньше. Но все равно вкусно.

Так что гостинцев, увы, нет. Разве что по дороге на вокзал конфет каких-нибудь купить, к чаю…

С этими мыслями я поправил тюбетейку и вышел из комнаты.

Глава 77

Я зашагал мимо кустов, омытых недавним дождем и потому посвежевшим и позеленевшим. Хотя и основательно попятнанным желтизной. Ну да – до осени всего несколько дней осталось.

– Стой, – сказали из кустов.

Я замер.

– Естественнее стой.

Я расслабился и сделал вид, что ищу по карманам то ли спички, то ли папиросы.

– Идешь до конца аллеи, сворачиваешь на улицу, доходишь до проспекта, идешь до трамвайной остановки, которая возле Генеральского дома. Ждешь меня там. Понял?

– Понял.

– Выполняй, – кусты не удержались и хихикнули.

Я вскинул вещмешок на плечо, закурил и зашагал по установленному маршруту. Такие сложности, чтобы всего лишь добраться до железнодорожного вокзала с девчонкой, которая тебе нравится…

С другой стороны – время сейчас такое. Увидят нас, прогуливающихся вместе – раздуют так, как будто мы по улице не гуляли, а занимались всякими непотребствами. На этой самой улице. Под одобрительные комментарии прохожих. Мне-то ладно, мне пофиг, что с дикого талганца взять, а Нитке? Ее же заклюют, припишут аморальное поведение и даже могут погнать из комсомола… или как он там здесь называется? Для здешнего комсомольца это хуже расстрела, а для Нитки – тем более. Она и меня тихонечко агитирует «за советскую власть», то есть – вступить в этот самый… как его, черта…

Ну а если с третьей стороны – в нашем времени что, лучше? Мне одна подружка рассказывала, что у нее в школе – подружка школу уже окончила, если что – чуть не затравили молоденькую учительницу, только за то, что на новогоднем празднике она танцевала медленный танец с восьмиклассницей. Повторяю – просто танцевала. Не зажимала в темном углу, не целовала взасос. Танцевала. И этого хватило для того, чтобы обвинить ее в растлении несовершеннолетних, в нетрадиционной сексуальной ориентации, во всех смертных грехах. Ну а что делать, если учителей мужского пола в школах не так уж и много, а ученики этого самого мужского пола тоже не горят желанием танцевать не только с учительницами, но и с одноклассницами. Боятся они, видите ли, и стесняются. Нет, на словах они, конечно, храбры и отважны, а как потанцевать – нет их.

В каждом времени – свои заморочки…

* * *

Вагончик тронется, перрон останется…

Тронулся, к моему некоторому удивлению, действительно вагончик. Наша электричка состояла из трех зеленых вагончиков, которые бодро подкатили к перрону без всякого локомотива[426]. Просто три вагона, передний из которых смотрел на дорогу забавной квадратной мордочкой. Да еще и маленький красный снегоотбойник внизу, как усы щеточкой.

Внутри электричка была ностальгически знакомой. Точно такой же, как через полвека – золотисто-желтые деревянные сиденья (сейчас, в смысле, в то время, в котором я жил раньше, сиденья поменялись на пластиковые креслица, обитые каким-то велюром, толпы людей, шумно общающихся между собой. Я принюхался, но колбасой вовсе не пахло. Это мне вспомнилась старая недобрая шутка времен позднего СССР: «Что такое: длинная, зеленая и пахнет колбасой? Московская электричка». В этой электричке никто сумки с батонами вареных колбас не тащил, здесь просто ехали люди: мужчины в темных пиджаках и кепках, некоторые – в белых плетеных шляпах, женщины, некоторые из них тоже – в темных пиджаках, хотя многие и в светлых платьях, дети, мальчишки с забавными короткими прическами – голова почти налысо, но на лбу короткий чубчик, как будто расческу приклеили, пробежала совсем крохотная девчоночка, круглоголовая, в белой косынке, за ней погналась молодая мама, причитая: «Доча, доча!»…

Мы с Нитой забились в угол, прижавшись к окну. Окно, кстати, совсем маленькое, по крайней мере для тех, кто привык к огромным окнам электричек 21 века. Но какая разница, если из него видно все то же, что и в наше время, а рядом со мной сидит самая лучшая девушка в мире?

Мне нестерпимо хотелось дотронуться до Ниты, до дрожи, до зуда в пальцах, но я прекрасно понимал, что это невозможно. Потом. Может быть. Но сейчас – нет.

– А долго ехать?

– Нет, – ответила Нита, – Примерно час. После Хитинена… то есть Колоколова, не доезжая Смолянска будет наша остановка. Там неподалеку – поселок дядиного колхоза и он сам там живет.

Электричка загрохотала закрывающимися дверями вагонов[427] и тронулась.

Моей руки коснулись прохладные мягкие пальчики. Накрыли мою ладонь – и замерли. Я осторожно перевернул свою руку и тихонько погладил эти пальчики, пугливо замершие от этой невинной ласки. Замершие, послушно раздвинувшиеся и пропустившие мои пальцы между собой.

Мы ехали, держась за руки, и я был счастлив.

* * *

Что вы представляете при слове «колхоз»? Ну, наверное, ржавые трактора, покосившиеся коровники, пьяных мужиков в телогрейках и ушанках. Если вы не подвержены стереотипам и чуть лучше знаете историю, то, наверное, вспомните Нагульнова, трудодни, зеленые грузовики с урожаем, длинные фермы, заполненные черно-белыми коровами, огромные «кировцы», тянущие за собой сцепку плугов по бескрайним полям, агрономов в резиновых сапогах, красные комбайны с торчащим сбоку выгрузным шнеком, из которого сыплется золотой поток зерна, загорелые девчонки в белых косынках и легких платьях…

Короче говоря, представите вы многое. Но, как и я попадете пальцем в небо.

Колхоз имени Афосина, в котором работал ниткин дядя был рыболовецким.

Глава 78

Возле причала покачивались черные лодки, мотоботы… нет, не ботинки для мотоциклистов[428], которые кто-то побросал в воду – приличные такие по размеру кораблики, с палубой, небольшой каютой, некоторые даже – с камбузом, со своими собственными лодками, чтобы подходить к сетям.

Лет десять назад мотоботы окончательно вытеснили рыбацкие парусные лодки, а сейчас их самих заменяют тральщики…

– Траулеры, может? – озадаченно переспросил я.

– Тральщики[429], - отрез дед Паич.

Сей шустрый дедок, до крайности напоминающий Щукаря, даже с такой же торчащей пучком бородой и старым, как и его хозяин, картузом на голове. И, как и Щукарь, дед Паич, который приходился Нитке и в самом деле дедом – то ли двоюродным, то ли еще какой седьмой водой, был до невозможности шебутным.

Встретив нас с поезда на железнодорожной платформе, он тут же загорелся желанием показать дикому талганцу настоящих рыбаков, которых я, там, в своем Талгане, в глаза не видывал. На мою робкую попытку заявить, что у нас там есть джунгли, в джунглях – реки и болота, а в них – рыба и, между прочим, крокодилы, мне было безапелляционно заявлено, что крокодилы – это фигня. Вот слышал ли я о той твари, как Малаганский хватун, а?!

– Дед! – пихнула его локтем в бок Нитка, – Ты сам Хватуна придумал, чтобы мы в детстве на залив купаться без взрослых не бегали!

– Ну придумал, и придумал, – не стал отпираться Паич, – Но ведь он же про него не слышал, а?

Неподалеку от причала на длинных вешалах сохли сети. Их тонкие – ну, по крайней мере, издалека, – светлые нити, вызвали у деда Паича очередной желание поворчать:

– Вон, понаделают сеток из карбона[430] этого, а того не додумают, что рыба – она ведь не дурная. Желтую сетку враз увидит! Обойдет и пойдет себе дальше, над вами смеяться. То ли дело раньше: из льна сетку сплетешь, а того лучше – из фильдесота[431], в черный цвет ее покрасишь, а и в синий неплохо – и все! Вся рыба в море твоя!

– А какую рыбу ловите?

– Салаку, знамо дело. Корюшку еще… – дедок показал на два краснокирпичных здания сушилен, – но на корюшку сейчас не сезон, ее время – в мае. А так-то все ловим, окуня, ерша, плотву, щуку, ряпушку, судака… угрей опять же. Но угорь, он рыба хитрая, он тебе просто так сидеть в лодке не будет…

Если верить дальнейшему рассказу деда, то здешние угри отличались прямо-таки змеиным коварством, стоит рыбаку отвернуться – и угорь непременно сбежит, даже по земле проползет, как змея. Меня так и подмывало спросить, не было ли случаев, чтобы угри душили неосторожных рыбаков, как удавы, но чувствовалось, что, если таких случаев и не было, то в следующих рассказах деда Паича они непременно превратятся в коварных убийц.

За разговором мы прошли вдоль побережья залива и начали подниматься в гору, где, за небольшим еловым леском, прятался колхозный поселок.

* * *

Я вам уже говорил, что при слове «колхоз» каждый представит свое – и в случае с дядькой Ниты напрочь ошибется? А что вы представите при словах «дом колхозника»? Лично у меня было две ассоциации: небольшой деревенский дом, обитый досками, такой, в каком я жил, когда «уезжал в Талган» или белокирпичный дом комнаты на три, с шиферной крышей, уже из нашего времени.

Дом дяди Драка смог меня удивить.

Он был деревянный, все правильно. И досками был оббит, пусть не крашеными, а черными, возможно, просмоленными, а может, просто почерневшими от времени. Вот только величиной этот домик был… хорошей такой величины.

Шесть окон в ряд, и это только на торце здания, вокруг которого оббегала этакая галерейка с низкими перильцами, высокое крыльцо, вообще деревянный фундамент поднят так, что скорее уже похож на недоразвитый первый этаж. Окна, соответственно, получается – этаж второй. А над ними, под самой крышей в вернем углу фронтона – балкон и еще несколько окошек.

Неплохо живут рыбаки…

Как я успел заметить, второго такого большого дома в поселке нет. Хотя и остальные непохожи на крохотные хибарки, вполне себе приличные домики.

А за домом росли яблони. Деревьев так десятка три. И это еще не считая огорода и хозпостроек. Соток так на сорок пять-пятьдесят, точнее не скажу, у меня глазомер не очень. Неплохо так для колхозника, которому, насколькопомню, разрешали не больше шести соток приусадебного хозяйства[432].

– А разве можно столько яблонь? – у меня в голове всплыла где-то прочитанная или услышанная информации о том, что колхозникам и сады нельзя было держать, отчего они их вырубали.

– Ну… – замялся дед Паич, – Отчего ж нельзя… Налог плати, да и хоть всю землю засади. Ох, грехи наши тяжкие… Раньше-то, при товарище Силине, налог от дохода платили. Считали, что на один гектар яблоневого саду – 4200 рублей дохода. А на наши десять соток – четыре сотни с небольшим. У кого доход меньше семисот рублей – 50 рублей налога[433]. Заплатил – и гуляй себе. Потом, в войну, подняли, значит, налог подняли, по 160 рублей дохода на сотку насчитывать стали, и по 8 копеек налога с каждого рубля дохода. Наш сад на сто двадцать восемь рублей потянул[434]… А после войны – одиннадцать копеек, это уже, сам считай, сто семьдесят шесть[435]. Нее, ну тут, конечно, тоже можно, продал блоки на рынке, значит, по два рубля за кило, вот тебе и, значит, девяносто килограммов продать надобно, а с одного дерева мы больше сотни снимаем. А их у нас, тридцать два, как никак…

– Дедушка, – я слегка ошалел от легкости, с которой старый дедок оперирует цифрами, – А сколько будет 32 умножить на 58?

– Так это… Тыща восемьсот пятьдесят шесть. А что?

– Нет. Ничего. Больше вопросов не имею.

Ничего себе калькулятор с бородой!

– Я ж, внучок, у нас в колхозе счетоводом был, меня просто так цифирью не собьешь, – Паич хитро прищурился и тут же задумался, – А о чем это я говорил?

– О налогах.

– А, ну да! Так вот яблоки, конечно, продавать можно, только они ж у всех, цену хорошую не возьмешь, да и у нас – белый налив, он лежит плохо, гниет быстро. Не, ну, конечно, выкрутиться можно и тут…

Дед подмигнул мне и тут же получил тычок от почему-то рассердившейся Нитки:

– Ты же обещал! Когда налог снизят!

– Ну так… Обещал, конечно… Когда снизят…

– Его уже пять лет как снизили!

– Ага… – дед повернулся ко мне, – Теперь, значит, считают не от дохода, а от площади[436]. Девять рублей с сотки, с нашего садика всего-то девяносто получается… А не пятьдесят! – торжествующе повернулся он к Нитке, – Вт когда до пятидесяти скинут – тогда и брошу, вот как бог свят – брошу!

Нитка только вздохнула.

* * *

Причину ее недовольства дедом я понял чуть позже. Когда меня припрягли – кто бы сомневался – помочь по хозяйству.

В доме кипела работа: несколько женщин разных возрастов, с которыми меня по быстрому познакомили и чьи имена и родственные связи я тут же забыл, таскали яблоки из сада, быстро их сортируя, одни укладывая в деревянные ящики, другие, битые и мятые, наскоро обтирали тряпкой и толкли в кашу увесистым пестом в деревянном бочонке. Ящики нужно было таскать в одну сторону, бочонки – в другую. Нитку отправили «на родник за водой», с двумя ведрами на коромысле, а мне доверили перетаскивание ящиков с яблоками в кладовку.

Пройдя темным узким коридором, я занес ящики в помещение, которое можно было бы назвать просторным, если бы в нем были окна и свободное пространство – все было забито яблоками, от которых одуряющее пахло, собственно, яблоками и чуть-чуть – кислятиной.

– Дедушка Паич, – спросил я вынырнувшего откуда-то старика, – Тебе не кажется, что яблоки подгнивают?

– Нее, – хитро усмехнулся дедок, – Не успеют.

Он оглянулся, подмигнул мне и подвел за руку к висевшим на стене той же кладовки тяжеленным даже на вид тулупам. Засунул за них руку, чем-то щелкнул – и часть стены, вместе с тулупами, отошла в сторону, открывая проход еще в одно помещение, в котором тихонько побулькивали бочонки, источавшие знакомый запах браги.

– Я, – прошептал дедок, – с каждой яблони по пять четвертей[437] чистого получаю. Одна бутылка по десять рубчиков идет. Вот и считай.

Четверть – это литра три. Пятнадцать литров самогона с дерева, умножить на два, чтобы получить бутылки, умножить на десять, умножить на тридцать два дерева… Десять тысяч. С округлением.

– Пусть поднимают налоги, черти.

Ай да дед Щукарь, ай да старый бутлегер!

Улыбаясь своим мыслям и хитрости старика, я подошел к входной двери, чтобы выйти на крыльцо, открыл ее – и замер.

На меня смотрело черное дуло пистолета.

Глава 79

– Ух ты, какое у тебя оружие! – проговорил я, быстро отводя ствол вверх и извлекая пистолет из руки напавшего.

– Ага, мировой! – довольно подтвердил тот.

Нет, я, конечно, вижу, что «нападающему» – лет семь-восемь от силы. Белобрысый круглоголовый мальчонка, в широченных черных штанах на лямках и белой – ну, когда-то – рубашке. Вот только я, знаете ли, не ясновидящий. И не могу с первой же секунды определить, игрушечный у него пистолет, или он у папы-милиционера его взял поиграться. А то и просто – играли в лесу, да и нашли под елкой. С войны всего-то чуть больше десяти лет прошло, мало ли что здесь немцы с финнами под елками забыли…

Нет, все же игрушечный. Тяжеленный, литой, то ли свинцовый, то ли, что вероятнее – оловянный. Покрашен черной краской и на первый взгляд и вправду похож на карманный «браунинг».

– Держи, – я вернул оружие владельцу, потрепал его по стриженой голове и шагнул на крыльцо. Там ящиков с яблоками еще… Немало.

– А ты кто?

– Ершан.

– А ты откуда?

– Из Талгана.

– А что ты здесь делаешь?

– Яблоки ношу.

Мальчишка бежал за мной короткой рысью и вопросы сыпались из него, как из прохудившегося мешка.

– А зачем?

– Зачем что?

– Зачем ты яблоки носишь?

– Чтобы в кладовке лежали.

Мальчишка замолчал на секунду, явно понимая, что разговор заходит куда-то не туда, вроде и ответы получены, но ситуация нифига не прояснилась. Взрослый бы решил, что над ним издеваются, но мальчишка просто пошел по второму кругу:

– Ершан, а ты кто?

– Человек.

– Нет, а ты что за человек?

– Хороший.

– Точно?

– Точно.

– А кто подтвердит?

– А вон, у деда Паича спроси.

– Дед Паич обещал мне ухи открутить.

– За дело, небось?

– За дело, – вздохнул мальчишка, – Я с его яблони упал.

– Ну, наверное, сначала ты на нее залез? За яблоками, верно?

– Верно.

– А дед Паич, наверное, не любит, когда его яблоки воруют?

– Я не воровал, я просто хотел яблоко сорвать. И упал. Вниз.

– Чего ж тогда дед Паич к твоим ушам примеряется?

– Я вместе с суком упал.

– Ну, тогда я его прекрасно понимаю.

Мы дошли до сараюшки, в которой стояли ящики с отобранными яблоками. Я открыл мотнувшуюся на кожаных петлях дверь и замер.

В лицо мне смотрел ствол пистолета.

* * *

Испугал мен не сам пистолет, тут уж я с первого взгляда определил, что передо мной – точная копия пистолета, которым владел яблоневый космонавт. Проблема в том, что именно он, тот самый мальчишка, который бежал за мной сзади, стоял теперь передо мной в сарае. Белобрысый, круглоголовый, семи-восьми лет, в широких черных штанах на лямках и белой – когда-то – рубашке.

Одно лицо.

Признаюсь честно, в первое мгновение оглядываться мне было жутковато. А что, если за моей спиной стоит какое-то чужеродное чудовище, которое только притворялось ребенком? Даже вспомнился эпизод из какого-то фильма ужасов, в котором персонаж разговаривает с человеком за спиной, а потом оглядывается – а человека там давно нет…[438]

Тьфу.

Я оглянулся.

Второй мальчишка весело мне подмигнул. Потом они вдвоем с внутрисарайным пацаном рванули бегом к выходу со двора.

Близнята, чуть до инфаркта не довели…

Я зашел в сарай, слыша за спиной далекий крик деда: «Вот я вас крапивой!»

– Ершан, сынок, – обратилась ко мне женщина, толокшая яблоки в кашу. Кажется, жена дядьки Драка, – Помоги, пожалуйста, принеси из сельпо[439] мешок сахара. Там все уплачено, только забрать. А то мне не по силам, дедушки – и подавно, а Драк придет к вечеру. Поможешь?

– О чем речь? Где сельпо?

– Вы к дому от залива поднимались?

– Ага.

– Ну вот, а селпо – по другую сторону дома. Из калитки выйдешь – и налево, там площадь а на ней, справа – сельпо. Скажи Манке, что тот это мешок, который Пакратовы купили, она знает.

– Хорошо… – несколько озадаченно кивнул я. А Манка мне на слово поверит? Я, как бы, человек незнакомый…

Нитка, ловко разрезающая яблоки на кусочки, только черное лезвие ножа мелькало, подмигнула мне, и все сомнения пропали.

* * *

Площадь, скорее, площадка, заросла низкой зеленой травой-муравой, разве что накатанные колеи светлели пылью, да блестела посередине красивая лужа.

Направо, значит…

Небольшой голубой домик сельпо я опознал сразу, для особо туповатых над дверью была вывеска. А вот то, что под этой вывеской лязгала ключами, вешая замок, какая-то тетенька – вот это настораживало.

– Ээ… Добрый день…

– Здрасьте, – ответила «тетенька», не оборачиваясь. Потом повернулась, оказалась молоденькой круглолицей девчонкой лет двадцати, и подпрыгнула:

– Это что еще за старик Агашич?

– Меня тетя… э… Пакратова послала за мешком сахара.

– За мешком? – прищурилась девчонка.

– Ага.

– А ты ей кто?

– Я ей друг дяди Драка.

– Точно?

– Точно.

– А где у дяди Драка шрам?

– Слушай, не знаю. На видимых местах нет, а в бане я с ним не мылся. А где у него шрам?

Девчонка покраснела:

– Дурак. Я с ним тоже в бане не мылась. Мешок сахара, значит?

– Ага.

– Подожди пять минуток, а? До дому добегу и приду.

– Беги.

Куда мне торопиться, верно?

Я прошелся туда-сюда вдоль магазина, потом прошелся поперек магазина, то есть подошел к луже, посмотрел, как ветерок гоняет по ее поверхности рябь…

– Ты, что ли, Ниткин хахаль новый? – произнесли за моей спиной.

Глава 80

Молодой парнишка… ну как, молодой, где-то на год младше меня, лет девятнадцать. Высокий, широкоплечий. Плоская кепка на голове, распахнутый пиджак, под которым белая рубашка, руки – в брюки, на ногах – сапоги, в уголку рта – папироска. Лицо… какое-то… дерганое, что ли. Глаза голубые, застывшие, казалось, что и не моргнут и по коже лица периодически пробегает легкая судорога, как будто он быстро-быстро морщится.

Ну что этому гражданину ответить? «Нет»? Ну, во-первых, это будет не совсем правда, верно? А во-вторых – как-то трусливо получится. «Да»? Тоже как-то… не совсем правда… Да и «хахалем» я себя называть не собираюсь.

– С чего это я тут должен перед тобой отчитываться?

– Да так просто, поболтать хотел, – криво улыбнулся парень, – Я ее первый буду, так могу тебе подсказать, что она любит, как…

Я чуть ли натурально увидел, как с этими словами из его рта вываливаются куски грязи.

Никто, ни один нормальный человек не станет такого говорить. А ненормальный – не станет говорить незнакомому. Может, это местный юродивый? Которому даже и врезать нельзя – народ привык и не поймет. Как в той книге, где герои вышли из леса в деревню, вырубили милиционера, а он оказался дурачком, который просто шутил по-своему[440]. Или он меня просто провоцирует?

Пальцы дернулись, но сжаться в кулак не успели.

– А, я вспомнил, – раздался спокойный, даже чуть веселый голос, в которомс удивлением узнал свой собственный, – Нитка про тебя говорила. Тот самый неудачник, у которого не только крошечный, так еще и не встал. Так что, братишка, первым у тебя не получилось, извини…

Лицо парня побурело, глаза начали натурально закатываться под лоб:

– Ах ты…

Он махнул рукой, целясь мне в глаз, широко, непрофессионально… Сержант Краев, который учил нас в армии рукопашному бою, при виде такого удара орал бы так, что даже марсиане тревожно бы подскочили.

Я присел – кулак промчался над моей головой, как товарняк – а потом резко выбросил руку вперед.

Вот так нас учил сержант Краев.

Агрессивный парнишка хэкнул и сложился пополам, пытаясь отдышаться.

– Это я тебя еще пожалел, – сочувствующе проговорил я. Ладно, с издевкой проговорил. Имею право.

– Краст!!! – гневный крик.

Я оглянулся. На улице, той, что шла к дому дяди Драка, стояла раскрасневшаяся Нитка, яростно сдувая со лба выбившуюся из-под косынки прядь. Руки в боки, глаза горят и ей пофиг, на каком боку у меня тюбетейка[441]. Настоящая русская… или как там они здесь называются?… федская женщи…

Погодите-ка… Краст? Это тот самый Крастик, из-за которого моя – да вашу мать, моя! – Нитка не смотрела на парней?

И в этот момент меня накрыл флешбэк.

* * *

Мне восемнадцать лет. Лето, август, прошли и экзамены и выпускные. Мы гуляем вечером по улице с моей одноклассницей, с которой я встречаюсь, и по которой я сох… ну, честно говоря, как только она доросла до третьего размера, так и начал сохнуть. Я твердо уверен, что влюблен в нее, в том возрасте любовь и эрекцию легко перепутать, это я сейчас, став на два года старше, понимаю, а тогда-то… Так вот, мы с ней гуляем и на нас вылетает мальчонка, который с ней встречался до меня. Называет ее «шлюхой», а мне, дурного слова не говоря, прилетает по физиономии. С товарищем сержантом мы знакомы еще не были, так что уклониться я не успел, получился плюху, отшатнулся в сторону… За себя я бы, может, и не обиделся, но за девушку… Так что, хотя драться никогда особо не умел – прыгнул вперед. Попал кулаком удачно, кровь с носа брызнула прям веером, как в американских боевиках. Бывший падает, и тут я слышу: «Леша!!!». А я, как бы, не Леша вовсе. Моя любовь бросается к пострадавшему Леше, начинает над ними причитать, пытаться поднять, и гневно бросает мне: «Ты что, озверел?! Зачем ты его ударил?!». Я постоял чуток, посмотрел, как она над ним сюсюкает, качнулся с пятки на носок – и ушел. Как-то засохла любовь тут же, куда там помидорам. Мне, кстати, бывшая любовь назавтра еще и претензии высказывала, потому что бедный Лешенька, как только пришел в себя, врезал ей в глаз и ушел.

* * *

– Краст! Отойди от него! Пошел вон! – услышал я. И мне так хорошо на душе стало…

Краст, отдышавшись, выпрямился и, похоже, что-то хотел добавить, но мне показалось, что грязи тут и без того достаточно:

– Если что-то вякнуть хочешь, то я из Талгана. А мы в Талгане всегда с собой нож носим – я хлопнул себя по куртке, под которой во внутреннем кармане и вправду лежал нож, талганец я или хрен собачий? – И если ты… гнида… еще хоть слово… про Нитку вякнешь… я тебе… твой поганый язык… НАХРЕН!

С каждым кусочком фразы я делал шаг вперед и, уже приблизившись почти вплотную к герою, мать его, любовнику, выкрикнул последнее слово ему в лицо.

Краст шарахнулся. А позади была лужа. Он споткнулся, а может, каблук сапога увяз в грязи, неловко покачнулся…

И шлепнулся плашмя прямо в лужу, только вода во все стороны плеснула.

Подбежавшая Нитка схватила меня за руку:

– Ершан, с тобой все хорошо?

Вот что такое счастье, вот оно…

– Да так, поговорили малость.

Парнишка заворочался в луже, как кабан, погнал волну, только кепка поплыла в сторону, как кораблик. Нитка уткнулась мне носом в плечо и захихикала.

– Я тебе еще покажу!!! – поднялся, весь грязный, вода стекает, да еще и грозится.

– Не надо мне ничего показывать. У меня у самого есть, твой огрызок меня не интересует.

Краст дернулся вперед, шарахнулся назад, вбок…

– Огрызок, значит, огрызок… Я тебе покажу огрызок…

Пнул ногой кепку, которая тут же затонула, и, размахивая руками и что-то гневно бормоча, зашагал по улице.

Нитка подняла на меня лицо:

– Ершан, я люблю тебя!

Глава 81

После этого неожиданного – но приятного, приятного, ПРИЯТНОГО!! – признания, я получил суровую нотацию. За то, что пошел в магазин, за то, что торчал возле магазина, за то, что сцепился с эти придурком, за то, что напугал ее и за то, что во время нотации улыбался без остановки.

Она меня любит! Сама сказала!

* * *

Мешок с сахаром мне, разумеется, все равно пришлось тащить, хоть и недалеко, но я запарился, как ломовая лошадь. Оставив сахар в уже знакомой кладовке – ой, чувствую, не в чай он пойдет, не в чай… – я вышел, натолкнувшись на дядю Драка.

– О, Ершан, сынок, все же приехал!

– Ну так обещал ведь.

– Ну так многие обещают, а потом забывают.

– Ну так я не многие. Я такой один, единственный и неповторимый.

– И от скромности он не умер, – хихикнула за моей спиной Нитка, – Дядя, он с Кратиком подрался, представляешь!

Дядя оценивающе посмотрел на меня:

– Что-то он подозрительно целехонький и слишком довольный для подравшегося. Драка – это когда друг друга бьют.

– Он пытался, – хмыкнул я.

– Он хоть жив.

– Конечно. Я ж не зверь.

– Только весь в грязи вычухался, как поросенок! Испугался Ершана, споткнулся – и прямо в лужу, что возле сельпо!

Нитка откровенно наслаждалась ситуацией. И мне сложно было ее осуждать. Судя по всему, до сегодняшнего дня само существование этого долбанного Крастика отравляло ей жизнь. Этот гад умудрился поселиться в темном уголке ее души, терзая и гнетя. И только сегодня, когда Нитка увидела, как мерзавец получил по заслугам, да еще и оказался в смешном положении, он вылетел из закоулков ее подсознания, освобождая от плохих мыслей, дурных снов. Возможно, в психологии у такого явления есть какое-то название, я не знаю, я же не психолог… да мне и пофиг. Главное – Нитка счастлива!

* * *

Дядя Драк показал мне, где я буду ночевать – на втором этаже, вернее, в мансарде, то есть в комнатке под крышей, которая называлась светелка, с окном и балкончиком на фронтоне. Еще там была кровать. А еще дядя Драк тихонько сказал мне, что парень я хороший и за рукопись его старого приятеля мне тоже спасибо, но если я ночью попытаюсь пойти искать Ниту – он мне сломает что-нибудь нужное.

Я клятвенно пообещал, что и в мыслях не было. Ведь приходить Нитке ко мне он не запрещал, верно?

Шучу, на самом деле, несмотря на то, что мне очень бы хотелось провести с Ниткой всю ночь, и не одну, но все же она заслуживает чего-то большего, чем тайное свидание с испуганным прислушиванием к каждому шороху. Мы еще успеем, мы еще всё-всё успеем, у нас вся жизнь впереди!

* * *

– Это мы, с Туманом и Луфарем.

Мы с дядькой Драком – в горнице, большой комнате, в которой, как я понимаю, выполняющей роль гостиной. Вдоль стен – широкие лавки, полы устланы лоскутными половичками, в правом углу – шкаф и занавеска, прячущая чью-то кровать, то ли Драка, то ли дедову, посередине помещения – стол, деревянный, тяжелый, накрытый скатертью. Рядом с ним – пара низких лавочек, вернее, скамеечек[442]. Два окна – на левой стене, между ними – зеркало, и одно окно – на противоположной выходу. Окна совсем небольшие, подоконники низкие, так что, чтобы изобразить в них классический образ «деревенская девушка смотрит в окно, опираясь локтями о подоконник», той самой девушке пришлось бы согнуться в довольно неприличной позе. Еще в дальнем левом углу – небольшая угловая полочка, похоже, когда-то на ней стояли иконы. А сейчас – черный чугунный бюстик незнакомого мне человека. Может, здешний аналог Ленина… хотя нет, товарища Афосина я знаю. Может – Сталина. А может и вовсе Антона Павловича Чехова.

А еще на стенах висели фотографии.

Старые, пожелтевшие, и новые черно-белые, глянцевые. С незнакомыми мне людьми… хотя вот этот лихой мужик смахивает на деда Паича в молодости… Я знаю только одного. Дядьку Драка.

Вот он в бескозырке, лихо сбитой на затылок, тельняшке. Вот – с автоматом, похожим на ППШ, в черном мундире. А вот – то самое фото, о котором говорим.

Три человека. В черных гидрокостюмах, за спинами – узнаваемые акваланги.

– Это мы еще до войны…

До войны? Мне казалось, что акваланги изобрели уже после войны, Жак-Ив Кусто[443]… а, понятно…

– Зябрик… – тихонько прошептал я. Но слух у дядьки был хороший:

– Кстати, банка зябриков у меня где-то завалялась. Будешь? После баньки?

– Как говорил… э… кто-то… «После бани портки продай, но выпей».

– Да, император Латр знал толк в баньке. Ну смотри, студент, никто тебя за язык не тянул. Чтобы после бани выпил с нами!

– Есть!

– Служил? – картинно нахмурился дядька.

– Никак нет!

– Почему честь не отдаешь?

– К пустой голове руку не прикладывают!

– Знаешь, – одобрительно хмыкнул дядька, – Лихой боец из тебя может получиться, я в ЭПРОНе[444] тоже таким был. Да и в Роте потом, среди ребят, не отставал…

Непонятная Рота, явственно произнесенная с большой буквы[445], мне ничего не сказала, зато у меня, наконец, сложилось в голове картинка – моряк плюс автомат плюс акваланг – и до меня дошло, чем занимался дядька Драк в молодые годы.

Диверсанты. Подводный спецназ. Пираньи, мать их за ногу, то-то все с прозвищами… Кстати.

– Дядь Драк, Туман, Луфарь – а ты кто?

– А я – Дракон, – усмехнулся в усы дядька.

– Из-за имени?

– Из-за дракона, – Драк закатал рукав на левой руке и показал растянувшуюся на все предплечье цветную татуировку дракона навроде той, какая, по слухам, красовалась на руке императора Николая Последнего[446], - Ошибка молодости.

– Дракон, значит… – я улыбнулся. И перестал улыбаться.

– Дядь Драк, а там, в рукописи вашего Тумана… ничего такого, из разряда «Перед прочтением сжечь – после прочтения съесть», не было? Я не читал, если что?

– Да не было, конечно, Туман тоже не дурак… был.

Мигнувшую было печаль тут же разогнал вторгшийся дед Паич:

– Чего сидите?! В баню кто пойдет?

* * *

Шшшуххх!!!

Аааа!!! Данунафиг! Аааа!!! Данунафиг!!!

Не обращая внимания на ехидные смешки рассевшихся на самой верхней полке дядьки и деда, я скатился вниз с банного полка. Данунафиг! Я первый раз в жизни не мог вдохнуть воздух: открываешь рот, пытаешься сделать вдох – а воздух к тебе в легкие просто не идет. Потому что легкие сказали, что в гробу видели закачивать в себя эту венерианскую атмосферу, которую кто-то там считает воздухом, пригодным для дыхания.

– Слабовата молодежь пошла, – крякнул сверху дед Паич, – То ли дело мы в его годы…

– Ага, – поддакнул дядька Драк.

– Чего агакаешь? Сам-то еще от горшка два вершка, а туда же, к старшим приписывается.

Мужики похохотали, я тоже улыбнулся. Понятно же, что не в зло и не в обиду, просто шутят.

– Ершан, лезь на полок, парить тебя буду! – дед махнул двумя вениками, послав волну горячего воздуха. Один веник – березовый, а второй…

– Дедушка, а из чего у тебя вон тот веничек?

– Так с можжевельника же.

– Дедушка… А можно не надо?

– Не боись, Талган, подставляй бока!

ААА!!!

* * *

Распаренный, чувствующий себя так, как будто меня разобрали на части, промыли каждую косточку, каждую жилочку и собрали обратно, я вышел на крыльцо.

– Попей, Ершанчик, – Нитка протянула мне глиняную кружку.

– Что там?

– Зябрики в собственном соку. Я из банки налила и водой разбавила, на свой вкус. Попробуй, подолью чего-нибудь.

Я отхлебнул зябрикового сока, кисловато-сладкого, прохладного, освежающего. Вкусно. Прихватил зубами самого зябрика, плавающего поверху, захрустел. Остальные зябрики из банки азартно вылавливали крутящиеся тут же под ногами мальчишки-близнецы. Руками полоскаться в соке им запретили, так они гарпунили твердые и упругие зябрики вилкой. Без шансов.

Я отпил еще сока. Жить, как говорится, хорошо!

– Эй, ты!

Как всегда. Как только у тебя появится хорошее настроение – обязательно найдется тот, кто его изгадит.

У калитки, низенькой, чуть выше колена, как и здешние заборы, сделанной из нескольких горизонтальных жердей, стоял, покачиваюсь давешний Крастик. Все еще грязный, в руках то ли тряпка, то ли пиджак, по крайней мере он в одной заляпанной рубашке.

– Эй ты, иди сюда!

Уже бегу. Прям мухой метнулся.

– Краст, иди домой, ты пьяный! – сердито крикнула Нитка.

– А то мы и проводить можем, – это уже дядька Драк от бани. Я от них с дедом все же сбежал, я в вулканологи не собираюсь, мне подготовка к таким температурам без всякой надобности.

– Значит, не идешь… – злобно прошипел Краст, – Тогда я тебя отсюда…

Он качнул рукой, роняя на землю тряпку, из-под которой блеснул черным воронением…

Автомат.

Небольшой, тонкий, с перфорированным кожухом на стволе, чуть изогнутым магазином, в который Краст вцепился побелевшими пальцами, складным прикладом.

ППС.

Автомат ППС.

Который направлен стволом прямо на меня.

Время внезапно замедлилось. Я видел как от бани огромными скачками несется дядька Драк, сразу уяснивший проблему. Но не успевает, не успевает, не успевает…

Краст успеет выстрелить раньше.

И мне нельзя, нельзя, нельзя отпрыгивать в сторону. Потому что этот придурок сейчас начнет стрелять, а на линии его огня – дети и Нитка, Нитка, Нитка…

Я прыгнул вперед. Уже понимая, что не успею. Слишком далеко. До выстрела – не успею.

Не успею

Не успею

Не успе…

Палец нажал на спуск.

Эпилог

Время действия (остановлено)

Место действия (отсутствует)

– Константин, у тебя совесть есть?

– Конечно.

– Ты, когда отправлял меня в этот мир, обещал мир тихий и спокойный. Знаешь, когда в тебя стреляют из автомата – это трудно назвать тишиной и спокойствием!

– Знаешь в чем проблема современного мира?

– В желании пофилософствовать на ровном месте, лишь бы не отвечать на вопрос?

– Нет, это я пытаюсь подвести тебя к ответу. Вопрос был чисто риторический, так что я сам на него отвечу. Проблема современного мира в том, что в нем никто тебя не слушает. Любую, даже самую, казалось бы, ясную и четкую мысль люди стараются истолковать так, как будто ты какой-то гребаный Нострадамус!

– Поясни.

– Вспомни, что я говорил в начале? Безразличный мир. Не хороший, не добрый, не тихий и спокойный. Безразличный. То есть мир, в котором происходящее с тобой зависит не от чьей-то злой воли, а, по большей части, от того, что каждый твой поступок имеет последствия. Ну и еще немного от случая. Но от твоих поступков – больше. Сам же вспоминал «Наутилуса»: «Если ты пьешь с ворами – опасайся за свой кошелек». Помнишь?

– Ну?

– А если ты публично унижаешь психованного придурка – то можешь ожидать ответку. Скажи спасибо, что он за автомат схватился, а не проломил тебе голову кирпичом в темном закоулке.

– Спасибо, добрый Костя. Низкий тебе поклон до земли. Типа мне не все равно, отчего помирать, от пули или…

– Кто говорил о смерти?

– Меня застрелили!

– Не торопись. Я, между прочим, с мертвецами разговаривать не умею.

– Так… Погоди-ка… В меня стреляли.

– На тебя направили автомат. Это, знаешь ли, не одно и то же.

– И нажали на курок…

– И нажали на курок.

– Но выстрела я не слышал.

– Я тоже.

– Он что, так и не выстрелил?

– Бинго!

– Я тебя придушу! Я уже мысленно простился с миром, с Нитой, со всеми… а ты!

– Вот тут я вообще не при делах.

– Ты, между прочим, автор этой истории!

– А вот и нет. Автор этой истории – ТЫ. А я всего лишь записывал твой рассказ.

– Ты еще скажи, что не выдумывал меня.

– Конечно, нет. Выдумывал я героев других своих книг. Димка-Хыгр, господин Шарль, Сергей Вышинский, Якоб, Лазаревичи – вот их я выдумал. А ты сам пришел в мою голову и застрял в ней, пока я не отправил тебя в Безразличный мир. Я вообще не собирался писать про зябриков! Я книгу про новую расу начинал, с чего бы мне параллельно еще одну книгу затевать, если мне времени еле-еле на одну хватало? А тут ты, из головы не выходишь, требуешь для себя целый мир. Вот и пришлось начинать «Зябриков»…

– Значит, я не выдуманный?

– Если бы я тебя выдумал – я б тебе и имя придумал. Ты же наотрез отказался называть его!

– Ну… Я подумал, раз я в отправляюсь в другой мир – то имя можно и в этом оставить.

– Ну вот. Для выдуманного вы, батенька, слишком самостоятельны.

– Ну, говорят, некоторые писатели жалуются на своих героев, что те, мол, ведут себя не так, как задумывалось…

– Я тоже эти байки слышал. И, пока сам не начал писать книги – думал, что это выдумки. Как это герой может сам себя вести, если он – целиком и полностью плод твоего воображения? Оказывается – может. Не сам герой, конечно, скорее, назовем это «логика повествования». Например, задумал ты, что твой герой в конце романа должен остаться с вот этой девушкой. Пишешь ты, пишешь, описываешь героя, его поступки, характер и все такое… А в конце понимаешь, что герой таким, каким ты его описал, нипочем не останется с этой девушкой. Невозможно это. Просто по складу его характера – не тот он человек, чтобы с ней остаться. Нет, можно, конечно, плюнуть на персонажа, на все такое прочее – и просто написать то, что хочешь. Только это будет смотреться нелогично. Неестественно. Вот и приходится писать про то, как герой, чмокнув в щечку ту, кого автор прочил ему в любови всей жизни, запрыгивает на коня и со словами «Я тебя недостоин!» гордо уезжает в закат. Вот что такое «герой ведет себя». А ты? Да я вообще в бесконечном шоке был от того, что ты там творил! Я, конечно, не думал, что ты тут же ломанешься в КГБ с криками «Я попаданец, помогите мне!». Но и то, что ты сделал – я тоже не ожидал. Украсть паспорт? Ну, ладно. Поступить по поддельному паспорту в институт, чтобы легализоваться? Я был в шоке, если не сказать хлеще. Ну а история с украденным чемоданом… Чем нужно было думать, чтобы оставить вещи на вокзале незнакомому человеку?!

– Ну, я же… Он же… Ладно, с чемоданом я лопухнулся. Но в остальном-то все прошло нормально.

– За исключением истории с автоматом.

– Хорошо. Два раза лопухнулся.

– Это я еще про пирожки не вспомнил.

– Ой, пирожки это так, мелкая житейская неприятность! Что там с автоматом-то? Придурок в меня не выстрелил?

– Неа.

– С предохранителя, что ли, снять забыл? Что случилось?

– Как ты думаешь, откуда Крастик взял автомат?

– Ну, отец или дед с войны принесли. Примерно так.

– А война когда кончилась?

– Лет пятнадцать назад.

– И где все это время лежал автомат?

– На чердаке каком-нибудь. Или в подвале?

– На чердаке. Завернутый в мешок. А что происходит с оружием, если оно лежит годами в пыльном мешке и никто не удосужился его почистить?

– Осечка?

– Особенно если хвататься за магазин, который у данного конкретного экземпляра автомата и без того разболтан.

– Осечка? Ну! Не томи!

– Утыкание патрона в патронник. Вот он удивится, когда грозная стрелялка не выстрелит!

– Так я до него добрался?

– Еще доберешься. Я тебя за секунду до этого выдернул, пообщаться.

– Ах ты ж, вырезано цензурой! Я решил, что, раз с тобой разговариваю, значит всё, хана.

– А то ты со мной до этого по ходу пьесы не разговаривал. Думал, я твои подколкочки не выкуплю?

– Ну, это так, мысли вслух были. А сейчас я с тобой реально общаюсь. Значит, я жив?

– Живее все живых.

– И… что дальше?

– Как я и сказал – все зависит исключительно от тебя. Если не будешь лезть на рожон… хотя кому я это рассказываю? Двадцать лет…

– Ты еще скажи «школота».

– Молчи уж, школота…

– Молчу, молчу… Ну что, я – назад?

– Давай.

– Погоди!

– Ну.

– Еще один вопросик можно?

– Да хоть десять. Времени у нас вагон.

– Константин, смотри. Ты придумал мир, в который я попал…

– С чего ты взял?

– В смысле?

– Я не умею придумывать миров, это тебя кто-то обманул.

– В смысле?!

– Ты вообще представляешь, что это такое – придумать МИР? Целый мир? Продумать его до каждой последней песчинки, до каждого уголочка. Я, конечно, высокого мнения о своем интеллекте, но он на такое не способен.

– Не глуми мне голову. Откуда тогда взялся мир, в котором я живу?

– Ну, в определенном смысле, он появился благодаря мне. Наверное. А, может, он всегда существовал, где-то в бесконечной Вселенной, и мое воображение просто открыло туда дорогу? Я не знаю.

– Так, прогон про бесконечную Вселенную я от тебя уже слышал. Ты точно его не выдумывал?

– Так же точно, как и тебя. Вот смотри – у твоей Нитки есть родинки?

– Ну… есть.

– Где?

– Одна на шее, под ухом, а еще одна… ты зачем спрашиваешь, извращенец?!

– Затем, что не я придумал, где у нее родинки. Я вообще понятия об этом не имел, пока ты не рассказал. Но: я этого не знал. А ты – знал. Так придумал я этот мир или он существует сам по себе, мне вообще никак не подчиняясь?

– Ну, если так смотреть… А какого цвета стены в общежитии?

– Зеленые?

– Угадал.

– Вот именно – угадал. Я понятия не имею, какие там стены у тебя в общежитии, даже если ты об этом говорил. Мир ОРС – вполне реальный, точно так же, как реален наш мир. Самый простой пример: сколько людей ты повстречал, которые просто мелькнули рядом с тобой, и ушли дальше по своим делам? Много, верно? В реальном мире так и бывает. А в выдуманных мирах – нет. Там каждый персонаж должен развивать сюжет, а не заниматься своими делами. С чего тебя вообще вдруг начала беспокоить реальность мира?

– Просто… Понимаешь… Если ты выдумал весь мир, получается – Нитка тоже выдумана? И то, что мы влюбились – тоже?

– О, господи… Три вещи непостижимы в этом мире: путь змеи по камням, путь корабля в море и путь мужчины к женщине. Не помню, кто сказал.

– Соломон это сказал! Не уходи от ответа!

– Да никуда я не ухожу. Я ничего не выдумывал – ни тебя, ни мир, ни Нитку, ни, тем более, вашу любовь. Да я вообще был уверен, что вы с ней станете злейшими врагами! А, если честно, что касается любви – я ставил на то, что ты влюбишься в Маду. И вы будете ломать голову над тем, как объяснить остальным любовь «брата» к «сестре». Но ты сумел удивить.

– Нечего ржать.

– И в мыслях не было.

– Как раз в мыслях – было.

– Телепат-самоучка.

– Так, значит… Всё реально?

– Более чем.

– И Нитка?

– И Нитка.

– И я?

– И ты.

– И тебя не смущает, что ты сейчас общаешься с человеком, пришедшим тебе в голову? Это, знаешь ли, плохой признак…

– У меня в голове столько всего происходит, что ты там – далеко не самая странная вещь.

– Константин, давай, отправляй меня назад. Я вроде бы уже успокоился, так что того придурка не грохну, а только рожу начищу.

– Ну давай, алга.

– Константин…

– У тебя в роду евреев не было?

– С чего бы?

– Ну, как известно, англичане уходят и не прощаются, а евреи прощаются и не уходят. Да и твоя манера отвечать вопросом на вопрос…

– Да ну тебя. Ты лучше скажи: если я захочу опять к тебе в гости прийти?

– Да приходи, что мне, жалко, что ли?

– А можно?

– Ты б таким вежливым в свое первое появление был…

– Тогда бы у тебя этой книги не было.

– Тоже верно. Приходи, конечно, расскажешь, как там у тебя дела.

– Хорошо… До свидания, Константин.

– До свидания, Ершан.

Книга закончилась, но неужели вы вправду решили, что история Ершана на этом тоже закончилась?

Примечания

1

Безмен – вообще-то, приспособление для взвешивания, выглядит как рычажные весы, металлический стержень с рисками, на одном конце – крюк для товара, на другом – солидный груз-противовес. И вот если этот самый стержень взять за узкий конец, а противовесом оглоушить – ни один волк не устоит

2

Плоскорез Фокина – банальная тяпка с пафосным названием

3

Борсалино и федора – и то и другое обычные широкополые шляпы, вроде тех, что носили гангстеры времен "сухого закона". Вообще-то шляпы назывались "федора", а "Борсалино" – одна из шляпных фирм

4

Деточкин – герой фильма "Берегись автомобиля", благородный угонщик (ну вдруг кто не знает?)

5

Рептилоиды с Нибиру – герои одной из теорий заговора, расплодившихся после отмены принудительного лечения психбольных. А Нибиру – планета, которая якобы летает на орбите Земли, но с другой стороны от Солнца

6

МакМерфи – главный герой романа "Пролетая над гнездом кукушки". Здоровый человек, попавший в психушку как раз в пятидесятые, пусть и в США. Прошел через лоботомию и превратился в овощ

7

Oui pro quo – в переводе с латыни "одно вместо другого". То есть, аналог "баш на баш"

8

Полковник Сандерс – основатель KFC, на каноническом изображении немного похожий на Айболита и на постаревшего Троцкого в очках

9

Опорки – сапоги с обрезанными голенищами

10

Цитата из сказки "Лисичка со скалочкой"

11

Мара – богиня смерти в славянской мифологии. Подавишься тут

12

Разговоры – цветные нагрудные клапана на рубахах красноармейцев времен Гражданской войны

13

Пикельхельм – шлем немецких офицеров Первой Мировой войны, имевший острую пику на макушке

14

Финская – советско-финская война 1939–1940 гг

15

Бои у озера Хасан – приграничные столкновения советских и японских войск в 1938 году за территорию у озера Хасан (Китай)

16

Поликрат – древнегреческий тиран, известный своим постоянным везением. Везло и везло, прям не отбиться. В конце концов, напуганный таким счастьем Поликрат решил откупиться от возможного будущего несчастья и выбросил в море драгоценный перстень. Перстень проглотила рыба, которую поймали рыбаки, продали дворцовым поварам и ее подали на блюде все тому же Поликрату. Который, увидев в брюхе рыбы свой перстень, понял, что судьба готовит ему какую-то особенную подлянку. И не ошибся: очень скоро его царство было захвачено, а он сам казнен.

17

Глупость или измена? – цитата из речи депутата Госдумы П.Н.Милюкова. Не помните такого? Ну еще бы: свою речь он толкнул аж в 1916 году

18

Пол Брэгг "Чудо голодания" – то, что написано на упаковке: книга американского диетолога, пропагандировавшего здоровое питание и лечебное голодание в частности

19

Из мультфильма непонятно, как у дяди Федора так ловко получилось клад найти, но в книге разъясняется, что копал он не где попало, а в пещере, в которой раньше было логово разбойников и клад, собственно, это награбленное и спрятанное. Правда, вопрос о том, откуда дядя Федор про разбойников узнал, остается открытым

20

Как лягушка в молоке, которая сумела-таки сбить комок масла и выпрыгнуть

21

А.А.Бушков "Охота на Пиранью"

22

Тулья – то, что у фуражки сверху, околыш – то, что прилегает к голове. Вроде бы пояснений не требует, но автор долгое время полагал, что наоборот

23

Вообще-то не анекдот, а неточная цитата из книги Юрия Никитина "Уши в трубочку"

24

"Вороньи яйца" – вареные. Так это слово выговаривал грузин из юморески

25

Фомка – небольшой ломик взломщика

26

Вообще-то как раз для грабежа нож и не нужен, хватит наглости и быстрых ног. А с ножом – это уже разбой

27

Розочка – импровизированное оружие, бутылка с отбитым донышком

28

Который, как известно, в телефонной будке и жил

29

Pat – одновременно имя официантки (сокращенно от Патрисия) и глагол, означающий "Похлопайте"

30

Телефонный номер из фильма "Афоня"

31

Из старого дореволюционного анекдота про пьяного купца и не менее пьяного извозчика: – До Плоицкой Трощади! – До Плоицкой Трощади? Корок сопеек!

32

Дядя Стэн – персонаж мультсериала "Гравити Фоллз", старый мошенник

33

Намек на шутку про Нейла Армстронга и его соседа, мистера Горски

34

Строили

35

Созвездия Северного полушария

36

Звездное скопление в созвездии Тельца

37

Вообще-то данный неизвестный орденок – аналог советского ордена Трудовой Славы

38

Символ Хаоса – восемь стрелок, направленных в разные стороны. Придуман Майклом Муркоком, популяризован настольной игрой Warhammer 40000

39

Аквила – символ Имеприума человечеста, организации из вышеупомянутой настольной игры.

40

Водоросль, выглядящая как длинный тонкий стебель с множеством маленьких листочков. Чаще всего именно эта сволочь щекочет ноги пловцов

41

Водоросль, с суставчатым стеблем и широкими относительно редко расположенными листами, немного похожими на небольшие листья подорожника. Если ноги вам щекочет не элодея – значит, это рдест. Или кувшинки. Или дельфины

42

Не тот, что на камбузе, а тот, что на голове. Прическу Элвиса Пресли видели? Что-то около

43

На толстой микропористой подошве, по виду действительно напоминающей застывший пласт манной каши. Считались очень модными

44

Цитата из "Понедельник начинается в субботу" Стругацких – "Стиляга! Тонконогий! Папина "Победа!", в свою очередь Стругацкие взяли эту "Победу" из карикатуры на стиляг, которая так и называлась. Имелось в виду, что родители заслужили право на автомобиль, а катаются на ней не имеющие заслуг бездельники-дети

45

Имеется в виду герой фильма "Унесенные ветром" в исполнении Кларка Гейбла

46

Реально существующий сорт моркови

47

В книге "Незнайка на Луне" тому пришлось жить под мостом после потери работы и жилища

48

Ледерин – искусственная кожа для книжных переплетов

49

В айкидо – название захвата сзади за ворот

50

В айкидо – название отвлекающего удара

51

В айкидо – название броска

52

Цитата из "Двенадцати стульев"

53

Коверный – клоун, развлекающий публику в паузах между номерами

54

Несмотря на сильную схожесть, между крокодилами, аллигаторами и кайманами есть отличие. Хотя 'крокодил' – это название отряда, но внутри него есть семейство 'настоящих крокодилов', семейство 'аллигаторов', а в последнее входит подсемейство 'кайманов'. Если коротко: у крокодила морда острая, а у аллигатора – тупая (отсюда следует, что крокодил Гена из мультика – аллигатор). А у кайманов – гребень между глаз и костяные пластинки на животе

55

Ярмо, понятное дело, на лошадей не надевают, оно для быков, картошку не сеют и кукурузу не жнут. Герой шутит

56

Рейсфедер – чертежный инструмент, чтобы проводить линии тушью, немного похож на странный пинцет. Рейсшина – чертежная линейка с длинным продольным роликом, чтобы проводить параллельные линии. Кульман – вертикальная доска для черчения, с хитрым приспособлением сбоку под названием пантограф. Основная надпись – табличка в нижнем левом углу чертежа, в которой указано: кто чертил, когда чертил, что это вообще за фиговина на чертеже и из чего ее делать. Выносная линия – проходит от какой-то части чертежа за его пределы, чтобы указать размеры этой самой части. Разрез – условно обозначается на чертеже волнистой линией и штриховкой в зависимости от материала детали. Металл, например – наклонными линиями

57

Стройотряды – строительные отряды, временные отряды студентов, собираемые во время каникул для участия в строительстве. В целях, так сказать помочь строителям лишни руками, а студентам – лишними деньгами. В нашем мире впервые появились в 1959 году.

58

Цитата из мультфильма "Иван Царевич и Серый волк"

59

В нашем мире такая стрижка называется «муллет»

60

Имеется в виду Терри Пратчетт, а точнее – цитат из его романа «Jingo»

61

выступ с окнами в стене здания

62

столбики перил или балконов

63

стили архитектуры начала 20 века в России

64

облицовочная плита, передняя сторона которой изображает грубый, неотесанный камень

65

Советская кинокомедия 1959 года с Надеждой Румянцевой и совсем молодым Никулиным

66

Почти точная цитата из учебника истории СССР для 4 класса издания 1954 года.

67

Нет. В Дагестане живет множество разных народов: аварцы, даргинцы, кумыки, лезгины, лакцы, табасараны – и это только самые крупные

68

Самые крупные города Дагестана. А Дербент – самый древний город России – больше 2 тысяч лет.

69

«Развлекая – поучать» – принцип Мольера, а расширенно – Возрождения вообще. Герой путает. Впрочем, советская литература этому принципу следовала

70

майора Пронина, конечно. Герой шутит, намекая на то, что здешние аналоги исторических личностей СССР носят другие фамилии

71

Как известно, самурай без меча во всем подобен самураю с мечом. Только без меча

72

золовка – сестра мужа. Понятно, что у мужчины ее быть не может. Герой шутит.

73

вахта, если кто вдруг не курсе – место, где находится дежурный сторож на входе в общежитие

74

этанол – химическое название этилового спирта. Дальше мысль пояснять?

75

в 1 серии «Ну, погоди!» Волк лезет по веревке вверх, насвистывая песню Высоцкого «Если друг оказался вдруг…» (на самом деле – «Песня о друге») и при этом выпендривается, делая «уголок» – поднимается только на руках, держа ноги перпендикулярно канату. Герой так выделываться не стал, но спеть Высоцкого – это святое для любого попаданца

76

разница существенна: боров кастрирован, а хряк – нет

77

МВС – Министерство Вооруженных сил. В СССР существовало с 1946 по 1950 гг

78

город Касли славен своим чугунным литьем, мастер Гамбс славен тем, что изготовил ореховый гарнитур из 12 стульев из «12 стульев», а «материал заказчика» – это сонный бред. Да и, честно говоря, Касли с Гамбсом – тоже

79

Эбби Хоффман – американский левый активист шестидесятых годов. Развеселый парень был, издевался над американскими властями как мог. О том, как выживать, когда тебя травят по всей стране как зайца, написал книгу. Под названием «Сопри эту книгу!»

80

почтовые индексы в СССР ввели в 1971 году

81

вестибюль, конечно. Фойе – в театре

82

В СССР плата за высшее образование была отменена в 1956 году

83

Соответствует правилам приема в вузы СССР 1958 года

84

Паркер запатентовал свое «вечное перо» в 1892 году.

85

сатурнизм – отравление свинцом. Намек на убийство

86

это когда пистолет держат боком. Целиться невозможно, отдача идет в пястную кость, гильзы летят куда попало. Зато круто выглядит

87

В переводе с латыни – самое минимальное

88

серия детективов 90-х гг о сотрудниках Внутренней разведки – глубоко законспирированной организации, подчиняющейся непосредственно Президенту РФ и следящей за высокопоставленными гражданами на предмет, не задумали ли они чего. Так как организация – очень секретная, то документы и финансы ее сотрудники добывают именно описанным способом – воруя. Ах да: Внутренняя разведка – организация вымышленная. Наверное

89

в 50-х у советских паспортов обложка была серо-зеленой. Но герой об этом пока не знает

90

«Верхний этаж» – книга Андрея Власова, автора «Армии Трясогузки»

91

50 кг – вес нетто, т. е. одних гвоздей. Про вес самого ящика герой забыл

92

Цитата вовсе не из советской книги (хотя и о работе в советском магазине), а из сборника рассказов Святослава Логинова «Мои универсамы» (и из книги Генри Лайона Олди «Чудовища были добры ко мне»). Герой путает.

93

ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство, тяжёлое психическое состояние, которое возникает в результате единичной или повторяющихся психотравмирующих ситуаций, как, например, участие в военных действиях, тяжёлая физическая травма, сексуальное насилие, либо угроза смерти. Тот самый «вьетнамский синдром»

94

зашифрованное обозначение отряда спецназа

95

он же забыл про вес ящиков, помните?

96

днем изобретения граненого стакана считается 11 сентября 1943 года

97

в 40–50 гг – противостояние «законников» – тех из воров, кто был категорически против любого сотрудничества с властью и «суками» – теми, кто считал, что такое сотрудничество возможно, если выгодно ворам. Началось в сороковые, когда в лагеря стали возвращаться те из воров, кто воевал в Великую Отечественную (т. е. «брал в руки оружие от власти», что по старому блатному «закону» было неприемлемо)

98

Полушалок – шаль небольшого размера. Герой, если бы подумал, мог бы догадаться, по аналогии с полушубком или тем же полустанком хотя бы. Но ему лень.

99

Жидкость с резким запахом, которой пропитывали деревянные шпалы, чтобы меньше гнили.

100

Цитата из фильма «ДМБ» 2000 года

101

Цитата из мультфильма «Муравьишка-хвастунишка» 1961 года.

102

Орудовцы – сотрудники ОРУД, Отдела по регулированию уличного движения, который в СССР входил в состав милиции с1936 по 1961 год и занимался регулированием уличного движения.

103

Стихотворение Корнея Чуковского «Крокодил», 1916 года

104

В нашем мире борщ с фасолью назывался ленинградским. То есть названы в честь города, который назвали в честь Ленина, аналогом которого и является Афосин.

105

Автор таких борщей тоже не помнит. Хотя сталинским борщом в Интернете называли рецептуру борща для бойцов РККА

106

В нашем мире такой необычный поселок тоже существовал (и существует, принадлежит действительно Азербайджану). Все, что планируется в нем построить по рассказу мамы Ласы, действительно было в нем построено, на сваях над морем. Да, даже парк. Еще и лимонадный завод.

107

Цитата из «Золотого теленка» Ильфа и Петрова.

108

Бедный актер собирается на гастроли. Друзья:

– Купи чемодан.

– Зачем?

– Положишь в него костюм.

– А в чем я тогда поеду?

109

Источник цитаты называть?

110

В фильме «Приключения желтого чемоданчика» именно так начались приключения – с того, что два одинаковых чемодана были перепутаны.

111

«Обокраденный шпак» – не только цитата из фильма «Иван Васильевич меняет профессию». «Шпак» в уголовном жаргоне означало примерно то же, что и «фрайер», обычный гражданин, потенциальная жертва преступления.

112

Суворовские училища в СССР были созданы в 1943 году.

113

Шутливое название сотрудника спецслужб, осуществляющего наружное наблюдение – скрытую слежку за объектом

114

На блатной фене – чемодан.

115

Автоматические камеры хранения появились в СССР в 1963 году

116

Аналог супермаркета в СССР был – универсам, универсальный магазин самообслуживания. Только первый из них появился в 1970 году.

117

Сцена из фильма «Королева бензоколонки»

118

Вообще-то это не мнение, а покореженная цитата из фильма «Хоттабыч» 2006 года.

119

Именно так и называется

120

Ковбойка – клетчатая рубашка с длинными рукавами, для которой характерно наличие кокетки, карманов, погон. Соответственно, на рубашке, добытой героем, не было ни погон, ни кокетки.

121

Покровитель воров в древнегреческой мифологии

122

Электровспышки изобрели еще в двадцатые. Но провинциальные фотоателье в СССР пользовались магниевыми вспышками до конца пятидесятых. Не потом что свет более качественный, а потому что они были дешевле.

123

«Сангигиена» – название московского завода резиновых изделий с 1952 по 1966 год.

124

Клей делался на основе желатина, который, в свою очередь, изготавливался из коровьих костей. К которым министерство мясной промышленности имеет самое непосредственное отношение. Хотя для нашего современника и неочевидное.

125

Фамилия изобретателя микроволновок – Грейнахер.

126

«Суровость российских законов смягчается необязательностью их исполнения» М.Е. Салтыков-Щедрин.

127

Мнемоническое правило для запоминания расстояния от Москвы до Санкт-Петербурга – 725 км. Можно (М – 7, потому что в слове «семь» есть М) Ночь (Н – 2, потому что у «Н» две палочки) Проспать (П – 5, потому что «пять» начинается с этой буквы)

128

Уже упоминавшаяся серия романов Андрея Ильина о Внутренней разведке.

129

Если кто забыл – в этом реальности пентаграмма играет роль серпа и молота нашей реальности.

130

Старый мудрый ворон из мультсериала «Смешарики». Конкретно эта цитата – из серии «Одно из двух».

131

Герой фильма 1992 года «Бэтмен возвращается». Бизнесмен, который выкинул обрывки компрометирующих документов в канализацию, а суперзлодей Пингвин их там нашел и собрал в целые документы.

132

В 1979 году, убегая из Ирана, американцы пропустили документы посольства через шредер, превратив их в бумажную лапшу. Иранцы наняли ковроделов, которые смогли восстановить все документы обратно.

133

Потому что через три точки всегда проходит плоскость. Это через четыре точки она может и не проходить.

134

Воцерковленный – не просто крещенный, а живущий по законам веры.

135

Герой в данном случае неправ, но не знает об этом.

136

В скандинавской мифологии – корова, которая выкормила своим молоком великана Имира, первое живое существо на свете, из которого потом была создана вся вселенная.

137

Вор, крадущий стиранное белье

138

Вор, крадущий ручную кладь

139

Вор, специализирующийся на продуктах. Нет, не ради щекотания нервишек, и не от голода. На продажу.

140

Вор, крадущий на вокзалах. А вы о чем подумали?

141

Фраз принадлежит не Диогену, а мало (в наше время) известному древнегреческому мудрецу Бианту. Кстати, относится она не к барахлу, а к знаниям, мол, все имущество мудреца, это его мудрость, а она всегда с ним.

142

Святцы – поименный перечень святых, чтимых церковью, составленный по дням года. В православной традиции человек обычно получает имя того святого, память которого чествуется в день крестин. А так как на каждый день выпадает несколько святых – то крещенный 10 ноября мог получить имя в честь апостола Олимпа, а мог – в честь апостола Сосипатра. Если кто в каноничной дюжине апостолов не смог найти Сосипатра – это потому, что он входит в число 70 апостолов, которых Иисус избрал своими учениками помимо 12 ближайших учеников.

143

Антиклиналь – выпуклая складка слоев горных пород выпуклостью вверх, синклиналь – выпуклая складка слоев горных пород выпуклостью вниз, коллектор – горная порода, пропускающая газ, покрышка – горная порода, не пропускающая газ, ловушка – сочетание коллекторов и покрышек, не позволяющее газу уйти.

144

Куртка с капюшоном и сеткой на лице от гнуса и энцефалитных клещей. Носят в тайге, в пустыне она без всякой надобности.

145

Герой книги Жюля Верна «20000 лье под водой» и советского фильма 1975 года «Капитан Немо»

146

Советский актер, исполнитель роли Неда Ленда (и Скворцова в фильме «В бой идут одни «старики»)

147

Шерстяная ткань

148

В СССР – организатор подпольного производства дефицитных товаров

149

Намек на Шаю Шакермана, цеховика, который действительно в пятидесятые организовал подпольную швейную мастерскую в психо-неврологическом диспансере.

150

Имеется в виду Гавриил Илизаров, изобретший аппарат Илизарова для сращивания костей в пятидесятые

151

Маньяк Александр Найденов, действовавший в СССР в 1958–1959 годах

152

Едет. Не узнает.

153

Герой путает. Режимность Москвы в СССР заключалась в запрете на проживание ранее судимым, о чем делалась пометка в паспорте. Которой у героя, естественно, нет. В его защиту можно сказать, что он устал, не выспался и хочет есть.

154

Назём – навоз

155

Тендер – специальный вагон, цепляемый к паровозу и предназначенный для перевозки топлива, воды, смазки, запчастей и всего такого нужного

156

Часть пословицы «Всяк кулик свое болото хвалит». Не в смысле, что работа на паровозе – болото, а смысле, что каждому нравится свое, родное.

157

Третья получка – премия за экономию топлива

158

Дирижер церковного хора

159

Шутливое название неприятного голоса певца. Герой скромничает – нормальный у него голос. Вот со слухом – да, беда… Впрочем, у автора – тоже, чего уж там.

160

Герой ошибается. Самая глубокая станция метро в мире – Арсенальная станция Киевского метро.

161

Планка медали «За отвагу»

162

Планка медали «За оборону Ленинграда»

163

NPC – Non-Player Character, неигровой персонаж в компьютерных играх.

164

Признак того, что у персонажа есть квест для игрока

165

В Средневековье – смотритель замка. А ответственный за выдачу постельного белья в общежитие – кастелянша. Но в данном конкретном общежитии за выдачу белья отвечает мужчина, а коменданту пофиг, что мужское название для этой профессии устарело.

166

Официальный конец белых ночей в Санкт-Петербург – 2 июля, фактический – середина июля, так что к 28 июля они действительно уже закончились.

167

«Идет по улице студент, за ним мужик – тоже пьяный»

168

Гостиница называлась «Мир», но герой запомнил ее название именно так.

169

Чесменское воинское кладбище – похоронены ветераны Отечественной войны 1812 года, Крымской войны, русско-турецкой войны 1877–1878 годов, русско-японской, Первой мировой и защитники Ленинграда

170

В Санкт-Петербурге действительно нашли клад – спрятанные в тайнике сервизы, на сумму в несколько миллионов долларов. Только не в 2009 году, а в 2012, сервизы были не золотые, а серебряные, и нашли их не в Чесменской дворце, а во дворце Нарышкиных. Но как герой запомнил – так и запомнил…

171

«Мало ли в Бразилии Педров!» – цитата из комедии «Здравствуйте, я ваша тетя!»

172

А вот здесь герой запомнил абсолютно точно. И, если бы он оказался в Москве в 1918 году – мог бы опробовать спасти Ленина. Но… Где оказался – там и оказался.

173

Герой опять ошибается. Сокрытие от государства найденного клада действительно считалось расхищением социалистической собственности, но в пятидесятые годы за это не расстреливали.

174

Эта история упомянута в книге А.А. Бушкова «Антиквар»

175

«И веревочка в дороге пригодится» – цитата из комедии Гоголя «Ревизор». Осип – слуга Хлестакова.

176

Технологии Института холодильной промышленности на самом деле использовались при постройке ленинградского метро для заморозки плывуна – пропитанной водой вязкой массы из глины или песка, которая затапливала туннели при прокладке линий метро на болотистой территории.

177

Словоерс – приставка «-с», в 19 веке означавшая уважительное отношение к собеседнику (и писавшаяся двумя буквами «-съ», которые в дореволюционном алфавите, собственно и назывались «слово» и «ер»). Видимо, на героя повлияло то, что он собирается прочитать книгу дореволюционного писателя.

178

Первые строки комедии Грибоедова «Горе от ума»

179

Если не сказать – наглухо забыт

180

Маяковский. А вы про кого подумали?

181

Знаете, автор, как человек приличный, тоже не может этого упомянуть в своей книге.

182

Студенческая шутка, означающая, что, когда студент не знает тему, он начинает сводить ее к известной ему. «Студент пишет сочинение про Тургенева, зная только о книгах Аркадия Гайдара. Сочинение было озаглавлено «Тургенев – это Аркадий Гайдар 19 века»

183

Жестяные крышки придуманы еще в 19 веке

184

А вот стеклянные крышки для закаток – только в 70-х года 20 века. Между прочим, Николаем Макаровым, создателем пистолета ПМ

185

Автор не знает, закатывали ли советские домохозяйки огурцы жестяными крышками в пятидесятых годах, и если нет, то почему. Есть мнение, что закатывательную машинку придумал только тот же неугомонный Макаров в семидесятых годах (и поэтому хозяйки ничего закатывать не могли). Есть также мнение, что закатывательную машинку придумал еще в 19 веке Николай Бенардос, изобретатель электросварки, а Макаров – только одну из разновидностей. Однако в «Книге о вкусной и здоровой пище» 1948 года в качестве способов укупорки маринадов упоминается только обвязывание пергаментной бумагой и ни слова – о крышках. Будем считать, что герой наткнулся именно на такой вариант маринованных огурцов.

186

Бумагу при укупорке банок пропитывали водкой для пущей стерилизации

187

Цитата из книги Александра Бушкова «Рыцарь из ниоткуда», первой книги сериала о Свароге.

188

Лут – предметы, получаемые игроком в ролевых играх. Нет, герой не считает, что он находится в игре и не относится к происходящему, как к игре. Он шутит.

189

Комильфо – от французского comme il faut «как надо, как следует». В дореволюционной России имело значение – «соответствующий правилам хорошего тона». В нынешнее время приобрел второе рождение в виде «не комильфо» со значением «что-то неправильное»

190

«Главное ввязаться в драку, а там разберемся»

191

Соломон Рафаилович Мильштейн (1899–1955) – заместитель министра МВД УССР, выдвиженец Л.П. Берии, арестован после ареста своего патрона, впоследствии расстрелян.

192

Герой вспоминает популярную легенду (озвученную Серго Берия) о том, что, когда Мильштейна пришли арестовывать, он, вместо того, чтобы сдаться, отстреливался и был убит (а не расстрелян)

193

Герой таким сложным путем намекает, что перед ним не натуральная блондинка, а крашеная.

194

Пройда – пронырливый и ловкий человек.

195

Книга Леонтия Раковского «Генералиссимус Суворов» была издана в СССР еще в 1949 году.

196

Криптон – 36-ой элемент периодической таблицы. А криптонит – минерал, являющийся слабостью Супермена. В периодической таблице его нет.

197

С апатита по алмаз – эталонные минералы шкалы твердости по Моосу, каждый из которых царапает предыдущий и царапается последующим.

198

Герой забыл, что суббота является рабочей. В СССР пятидневная рабочая неделя была введена только с 1967 года.

199

Нет на нем никакого одеяла, герой шутит, цитируя Холмса из сериала «Шерлок» 2010 года. Конкретно – эпизод, где Холмс, завернутый в одеяло, начинает при полицейском перечислять приметы возможного стрелка, понимает, что под эти приметы идеально подходит Уотсон (который, собственно и был тем стрелком, который застрелил убийцу, пытавшегося убить Холмса) и быстро сворачивает разговор «Может, хватит? Я в шоке, видите, на мне одеяло!»

200

Бор получил название от арабского слова «бурак», то есть – бура. А бура, в свою очередь – белый порошок, продающийся в аптеках и используемый в качестве антисептика для обработки ран и в качестве отравы для тараканов.

201

Титан назван все же в честь титанов, героев древнегреческой мифологии (о чем утверждает, к примеру, Большая советская энциклопедия). А версия о происхождении названия от Титании появилась в 80-х года в журнале «Техника – молодежи», где в те годы публиковали много выдуманных фактов.

202

Ванадий назван в честь древнегерманской богини Фрейи, сводной сестры Тора от приемного сына Одина (там все запутано не хуже, чем у древнегреческих богов, с их похождениями Зевса). Нет, не пытайтесь понять, как из Фрейи получилось «ванадий» (хотя академик Фоменко, возможно, что-нибудь и придумал бы), просто у Фрейи было прозвище Ванадис, «дочка ванов».

203

Ружверблю – красно-зелено-синий по-французски. Привет от Ксенотанского зерна с его цветными ругательствами.

204

Майонез в СССР выпускался и продавался с 1930х годов.

205

Бутерброд из поджаренного хлеба с горячим гарниром

206

Маленький бутерброд, обычно на шпажке

207

Датская разновидность бутербродов

208

Книга издательства «Северо-Запад»

209

Цитата из анекдота про Родиона Раскольникова. Который «старушку, топором, за двадцать копеек».

210

Именно так упаковывали яйца в 50х годах.

211

Картонные упаковки для яиц появились в СССР только в середине шестидесятых

212

Герой ошибается. Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков) была переименована в КПСС в 1952 году, то есть за несколько лет до описываемых событий.

213

При всей неожиданности данных названий – перечислены реальные заголовки романов пятидесятых годов. Про шпионов, да.

214

ЦУ и ЕБЦУ – ценные указание и еще более ценные указания.

215

Песня «Тутанхамон» группы «Наутилус Помпилиус»

216

[5] Герой вспоминает стихотворение Сергея Михалкова «Рассказ о неизвестном герое»

217

А здесь ему вспомнился кот Бегемот из «Мастера и Маргариты», спасавший во время пожара в доме Грибоедова разные нужные вещи: «Я побежал в кладовку, спас семгу. Я побежал в кухню, спас халат».

218

Шариковые ручки изобрели в 1938 году в Аргентине. Но до СССР к концу пятидесятых они еще не добрались.

219

Карандашами

220

В «золото Шлимана» оно же «клад Приама» входило 10 тысяч предметов и ни в какой тайник оно бы не поместилось. Герой иронизирует.

221

Такого звания в СС не существовало. Продолжение иронии.

222

Компьютер из книги братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу».

223

Намедни – на днях, анадысь – тоже на днях.

224

Имеется в виду Ретт Батлер из фильма «Унесенные ветром», в исполнении Кларка Гейбла

225

Арман дю Плесси более известен нам как кардинал Ришилье

226

Песенка из мультфильма «Масяня»

227

ГОСТ на сигареты с фильтром в СССР появился в 1958 году, но сами сигареты в продаже – с 1966 года. Так что в пятидесятых сигарет с фильтром действительно не было.

228

Доля курящих мужчин в СССР на конец пятидесятых годов составляла 45 %, доля курящих женщин – 23 %

229

В 1950‑х была создана трёхступенчатая система поступления абитуриентов в вузы. Все они были поделены на три категории: принимавшиеся без экзаменов (отличники и закончившие школу с золотой медалью), принимавшиеся без конкурса, если сдавали вступительные экзамены (отслужившие в армии или на флоте) и принимавшиеся на основе конкурса по итогам экзаменов (все остальные).

230

Башлык – остроконечный капюшон, входящий в состав казачьей формы, в непогоду надевающийся поверх шапки, а в хорошую – обматываемый вокруг шеи на манер шарфа.

231

Кубанка – низкая папаха с красным донцем, входила в состав формы кубанских казаков.

232

Мугам – название азебрайджанских народных песен.

233

Комсорг – комсомольский организатор, руководитель первичной комсомольской организации (класса и т. п.). Избирался на общем собрании.

234

Общее собрание – высший орган управления первичной комсомольской организацией.

235

Парфянская стрела – крылатое выражение, означающее последние слова перед уходом, как правило, добивающие и без того морально уничтоженного противника. Вот как сейчас, например.

236

В 1958 году средняя зарплата в СССР составлял 767 рублей, т. е. примерно ту же сумму, с которой герой пришел в магазин.

237

Именно «берцевой», не «берцовой»

238

Берцевая часть – часть ботинка. Закрывающая боковые части стопы и тыльную часть. То есть та часть ботинка, которая облегает бока и пятку, плюс та часть, в к которой принадлежит шнуровка. Эта же часть называется «берцы». Нет, берцы, это не название высоких армейских ботинок, ботинки эти назывались «ботинки с высокими берцами». Ну а солдаты, встретив незнакомое слово, решили, что это – название ботинок. Так и пошло.

239

Штихмас (с одной «с») – другое название нутрометра, инструмент для измерения внутренних диаметров отверстий с точностью до сотых долей миллиметра.

240

Рейсмус – столярный инструмент для проведения параллельных линий

241

Шерхебель – рубанок для черновой обработки древесины. От обычного рубанка отличается полукруглым лезвием, снимающим толстую стружку с грубообработанной поверхности. Потом строгают рубанком, а для полной гладкости проходят фуганком – длинным рубанком для чистовой обработки

242

Фальцгебель – рубанок со ступенчатой подошвой для обработки фальцев – пазов в торце доски.

243

Кронциркуль – инструмент для измерения внешних диаметров. Окружностей не чертит, несмотря на то, что в названии есть слово «циркуль». В штангенциркуле оно, между прочим, то же есть.

244

Зензубель – еще один рубанок, предназначен для чистовой обработки фальцев после того, как их пройдут фальцгебелем.

245

Разновидность глистов

246

«Штирлиц или Вперед в прошлое» Н. Бегемотова и П.Асса. Полная цитата выглядит так: «Вот если какой-нибудь ублюдок наглеет, а ты думаешь, дать ему в морду или нет, то в конце концов приходишь к мысли, что бить человека нехорошо, неинтеллигентно, что ублюдок – тоже человек, и так далее. В результате человеческая цивилизация пришла к такому состоянию, что кругом ходят наглые ублюдки, которые вытирают ноги о таких, как ты, интеллигентов. А настоящий русский сначала даст в морду, а потом подумает, правильно ли он поступил. И, что самое интересное, придет к выводу, что правильно!»

247

Перечислены симптомы сотрясения мозга.

248

Пускач – пусковой двигатель трактора, служит для запуска основного двигателя. Аналог стартера, только работает не от электричества, а на бензине. Поэтому, несмотря на то, что сам трактор работает на дизельном топливе – бензин ему все равно нужен.

249

Герой имеет в виду один из народных способов избавиться от кровоподтека: разрезать кожу и выдавить натекшую кровь. Синяк, по слухам, действительно не появляется, зато остается шрам. Автор, в отличие от героя, не пробовал сам этот способ, поэтому не рекомендует экспериментировать.

250

Распространенное заблуждение. Герой картины Мунка (несмотря на название картины) не кричит, а зажимает уши от крика.

251

Мазь-гель. Если намазать место удара ДО появления синяка – с большой долей вероятности он и не появится. Этот способ автор пробовал на себе, поэтому рекомендует.

252

А вот этот способ автор не пробовал, но слышал положительные отзывы о нем от заслуживающих доверия людей

253

Статья 107 Уголовного кодекса РСФСР от 1926 года (действовал до 1960 года) – скупка и перепродажа частными лицами в целях наживы (спекуляция) продуктов сельского хозяйства и предметов массового потребления наказывается лишением свободы на срок не менее 5 лет. Не менее.

254

Несмотря на то, что герой использует слово «кадавр» в значении «нечто уродливо-искусственное», слово «кадавр» означает «труп, мертвое тело (в том числе – оживленное)». Хотя… Нельзя сказать, что он совсем уж неправ…

255

Чугунок – круглый горшок из чугуна или алюминия для приготовления пищи в русской печи

256

Артель – объединение группы лиц для совместной работы с определенным по договору участием в доходах и общей ответственностью, товарищество. В СССР – этакое последние убежище частного капитала: артели не были связаны планом и могли выпускать, в принципе, все, что хотели (в рамках законов, конечно), деятельность которых практически прекратилась с 1960 года. И да, артель – разновидность производственного кооператива. Просто в перестройку на слово «артель» налипли отрицательные коннотации и оно, как и у героя, вызывало ассоциации с чем-то устарелым и замшелым.

257

В пятидесятые годы в СССР действовало 12 тысяч артелей, на которых работало 2 миллиона человек, 2 научно-исследовательских института, 22 экспериментальные лаборатории и 100 конструкторских бюро, артели выпускали десятки тысяч наименований товаров на сумму в 30 миллиардов рублей.

258

Корабль – спичечный коробок с коноплей

259

Пиджак по моде 1930х годов

260

Двубортный пиджак

261

В сороковые действительно носили брюки с отворотами. Даже с костюмом.

262

Термин «водолазка» появился в СССр в конце 1960х гг

263

Снеток – псковская рыба, которую ловят в Чудском озере и сушат. С пивом хороша, а еще ее кладут в борщ по-псковски.

264

«Не верь, не бойся не проси» – основная тюремная заповедь. А вовсе не песня девочек из «Тату»

265

Борода, которая проходит по нижнему краю подбородка, соединяя бакенбарды, при сбритых усах

266

Согнутая посередине самокрутка.

267

Спинжак – конечно, народное переосмысление слова «пиджак», мол, одежда, которая закрывает спину.

268

Картуз – головной убор, похожий на помесь кепки и фуражки: как у кепки у него мягкая тулья, как у фуражки – есть околыш. В начале 20 века сменились кепками.

269

Отрывок из стихотворения Маяковского «Маруся отравилась» 1927 года

270

Намек на героиню фильма «Стиляги» 2008 года.

271

Фильм 1978 года с Джоном Траволтой

272

Бриолин – косметическое средство для фиксации прически, популярное в 50х года среди советских стиляг, британских тедди-боев и американских гризеров.

273

Термин «оксиды» введен в научный оборот номенклатурой ИЮПАК, а именно – Красной книгой ИЮПАК (Правила номенклатуры неорганических соединений), впервые опубликованной в 1958 году,

274

Самопищущая ручка – она же перьевая, названа так потому, что ее не надо макать в чернильницу, «сама пишет».

275

В СССР помимо сахара-песка и сахара-рафинада также выпускался сахар литой (в виде большого цельного куска, «сахарной головы»), кусковой литой (сахарная голова, пиленая на кубики) и кусковой колотый (сахарная голова, расколотая на кусочки)

276

Номер 2 за 1982 год.

277

Вообще-то неправ. Изменение название толуола укладывается в логику мира – здесь изменены имена и названия стран, городов и т. п. А слово «толуол» происходит от названия «толуанский бальзам», который, в свою очередь, назван от города Толу в Колумбии. Изменилось название города – изменилось название толуола.

278

Неточная цитата из песни Владимира Высоцкого «Ой, где был я вчера…»

279

Герой от волнения сыплет цитатами, всплывающими на ум. Эта – из «Сказки о Тройке» братьев Стругацких. «Не он, – сказал Хлебовводов вполголоса. – Не он. И не похож. Надо полагать, совсем другой Бабкин. Однофамилец, надо полагать»

280

В первых числах августа 1957 года дневная температура в Ленинграде была выше 20 градусов Цельсия. Где-то 22–23.

281

По трем причинам. Во-первых, официальным праздником День ВДВ стал только в 2006 году, во-вторых береты у десантников появились только в 1967 году, и в-третьих – голубыми они стали еще через год, в 1968-ом. До этого были малиновыми.

282

Проспекта, дворца и всадника, если кто не понял.

283

В нашем мире в 1914 году, после начала Первой мировой войны, Санкт-Петербург переименовали в Петроград. Как раз на волне антинемецких настроений.

284

Адаптированный отрывок из стихотворения Сергея Михалкова «В музее В.И. Ленина»

285

Цитата из фильма «В бой идут одни «старики»

286

Фамилии из книги Эдуарда Успенского «Пластмассовый дедушка»

287

Герой переделал выражение Фашиста из фильма «Брат 2»: «Свой своему поневоле брат». А про то, что это – «народная фашистская поговорка» решил не добавлять. В аналоге СССР пятидесятых годов шутку не поймут.

288

Название показалось герою похожим на название королевства Агмар из легендариума Толкиена.

289

Майер Майер – герой цикла романов Эда Макбейна о 87 полицейском участке. Отец по фамилии Майер решил пошутить и дал своему сыну имя, совпадающее с фамилией.

290

Зачин – из рассказа Чехова «Ванька», а «Алоизий Могарыч» – из «Мастера и Маргариты» Булгакова. Герой шутит.

291

Анабасис – длительный военный поход по недружественной местности. Но герой, вспоминая будейовицкий анабасис Швейка, использует это слово в значении «долгое странствие без особой цели»

292

Анекдот про неумелую домохозяйку:

– Дорогой, я уже полчаса варю яйца, а они все еще твердые…

– Наверное, их снесла очень старая курица.

293

Распространенный способ хранения продуктов в СССР в зимнее время. А вот откуда его знает герой – не в курсе.

294

Распространенная байка о том, что советские макароны имели диаметр в 7,62 мм, специально для того, чтобы на макаронных станках можно было выпускать патроны для винтовок. Ерунда, конечно, диаметр стандартных макарон по советскому ГОСТУ – от 5 до 7 мм.

295

Процентное содержание соли в тушенке по ГОСТу 1941 года – от 1,5 % до 1,8 %. По современному ГОСТу – от 1 % до 1,5 %. Т. е. тушенка 1950х годов действительно была более соленой.

296

Владимир Левшин «Магистр рассеянных наук». В задачке про бананы каждый из трех человек, живущих в комнате, войдя и обнаружив связку бананов, честно отделял свою треть – не зная, что остальные уже свою долю съели – а одним бананом угощая обезьянку. В итоге в конце обезьянка объелась, а читателю нужно было определить, сколько же бананов съел каждый.

297

Напольный унитаз. Распространенный в СССР и в современном Китае

298

Фамилия образована от французского слова souriant «улыбчивый» и должна без проблем расшифровываться зрителями начала 19 века. Но наш герой французского не знает.

299

До 1950х годов черный цвет считался оптимальным для прочтения написанного мелом, как наиболее контрастный. Однако проведенные исследования показали, что такая контрастность отрицательно влияет на зрение учеников и доски стали делать коричневыми, а с 1970х годов – зелеными, так как зеленый цвет был признан наименее опасным для глаз.

300

Герой, понятное дело, шутит, потому что в мире ОРС нет Марокко. А в нашем мире примерно в описываемые времена не было и марокканской разведки: Марокко было колонией Франции и получило независимость только в 1956 году.

301

Ричард Фейнман, американский физик, участвовавший в разработке атомной бомбы, в своей книге «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!» рассказывает о том, что его письма жене приходили все в черных полосах, которыми военный цензор, прочитывавший письма, вычеркивал то, что, по его мнению, не подлежало разглашению.

302

Нувориш – от французского nouveau riche «новый богатый»

303

Само слово «сноб» – от сокращения «s. nob», т. е. «sine nobilitate», «не имеющий дворянства»

304

Александр Меншиков – сподвижник Петра Первого, вышедший из простого народа, и в детстве торговавший пирогами.

305

Здесь герой путает фамилию. Не Китайцев, а Кутайсов – получивший графский титул камердинер (т. е. личный слуга) Павла Первого.

306

Корч – пень

307

Мушкетерские полки были переименованы в пехотные в 1811 году. Скалозуб, который «с восемьсот девятого служу» успел бы их застать.

308

До морковкина заговенья – выражение известное, но вдруг кто-то не знает. Означает оно «до момента, который никогда не наступит», и пошло от заговенья – последнего дня перед постом, после которого нельзя употреблять скоромную (то есть животную) пищу. Морковка же – еда постная, и есть ее можно всегда, поэтому «морковкино заговенье», т. е. день, после которого нельзя есть морковку, никогда не наступит.

309

Цитата из «Собачьего сердца» Булгакова

310

Джомолунгма, она же Эверест – самая высокая гора Земли. На Западе более распространено название Эверест, в СССР эту гору чаще называли Джомолунгма (потому что название «Эверест» гора получила от англичан, честь королевского геодезиста Джона Эвереста, и считалось неприемлемым, как «колониальное»)

311

Сиблинги – в науке и в английском языке так называют детей от одних родителей, то есть это такое отсутствующее в русском языке слово, которое объединяет братьев и сестер (скажем, слово «родители» объединяет маму и папу, а вот для братьев и сестер – и для дедушек и бабушек тоже – такого единого слова нет). Кстати, двоюродными сиблинги быть не могут, это герой уже откровенно путает.

312

Постановление Совета министров СССР от 21.10.1953 года № 2666–1124 утвердило «Постановление о паспортах» согласно которому любой человек, прибывший куда-то для временного проживания на срок более полутора месяцев, должен был выписаться из постоянного места жительства и прописаться там, где собирается жить.

313

Изобрели институт прописки не в СССР, а еще при Александре Первом (в СССР она только оформилась в привычном нам виде). Но герою сейчас не до исторической точности, он в панике.

314

Намек на известную байку о Ходже Насреддине, который пообещал эмиру научить за 20 лет разговаривать ишака, а на замечание друзей, что это невозможно, сказал, что за двадцать лет кто-нибудь да помрет – или эмир или ишак или сам Ходжа.

315

Монстера – декоративное растение с огромными разрезанными листьями. Популярное в советские времена в учреждениях.

316

Кодекс законов о труде РСФСР 1922 года (действовал до 1974 года) запрещал прим на работу детей младше 16 лет, но нашему герою, по документам, семнадцать.

317

Заготконтора – заготовительная, сами понимаете, контора. Организация, принимавшая от население всё, что это самое население может сдать из того, что нужно государству. Обычно принимало так называемые дары леса: грибы, ягоды, лекарственные растения, но по факту могли принимать что угодно – от пресловутых рогов и копыт до битых патефонных пластинок, рваных калош и консервных банок.

318

«Ну что, по пиву и оформим сделку?» – цитата из рекламного ролика, в котором Мефистофель соблазняет Фауста. Но герой искренне верит, что это – цитата из самого «Фауста». Ни на что не влияет, но забавно.

319

С 1956 года отделы милиции имели двойное подчинение – МВД и исполкомам.

320

Вот тут герой ошибся. «Бригадмил» или бригада содействия милиции – как раз и есть предшественница дружинников. Преобразована в народную дружину в 1958 году.

321

Чистописание в школах отменили примерно с середины семидесятых. С массовым распространением шариковых ручек.

322

Боб, один из героев мультфильма «Монстры против пришельцев». И говорил он буквально следующее: «Мозгов у меня нет, зато есть- идея!». Понятно, героя такая цитата не устроила.

323

Опять ошибка. В пятидесятых годах – до 1961 года – ГАИ не занималась регулировкой уличного движения, это входило в функции ОРУД, отдела регулирования уличного движения. На ГАИ возлагалась функция организации дорожного движения, обоснование установки знаков и нанесения разметки, контроль за техническим состоянием улиц и дорог

324

Николай Первый, если вы не знали

325

Короткая рокировка – в сторону королевского фланга, длинная рокировка – в сторону ферзевого фланга. Элементарно же, правда? Особенно если вы до сих пор не запомнили, где стоит король и где – ферзь.

326

Скорее всего – знакома. Повесть «Малыш и Карлсон, который живет на крыше» написана в 1955 году, а переведена на русский в 1957-ом. Вот только диалог про «не реви» – не из книги, а из мультфильма, который был снят только в 1970 году.

327

В словаре Даля действительно есть слово «Белиберда». Правда, определение ему дано совсем другое, но вы же не рассчитывали, что герой знает словарь Даля наизусть?

328

Они – действительно демоны. Японские. Но герой все равно путает – не там ставит ударение. Японские демоны не они́, а о́ни.

329

Герой пытается примерить на собеседницу образ Эльвиры из фильма 1988 года «Эльвира, повелительница тьмы».

330

В селе есть церковь, в деревне ее нет. Впрочем, в аналоге СССР пятидесятых разница и впрямь невелика.

331

Председатель профкома, то есть профсоюзного комитета – мелкая руководящая должность в системе профсоюзов, генсек, генеральный секретарь – глава партии. Кстати, во время действия книги генсеков в партии быть не должно – в нашем мире должность отменили еще при Сталине.

332

Герой ошибается аж дважды. Во-первых, это не цитата из Сталина, а лозунг, висевший над воротами Соловецкого лагеря. А во-вторых – сам лозунг придуман только в 1988 году, в документальном фильме «Власть соловецкая». Где его почему-то написали в дореволюционной орфографии, с ерами и ятями, хотя их отменили в 1918 году, а Соловецкий лагерь открыли в 1923-ем.

333

Герой вспомнил песню Игоря Николаева «Пять причин». Со словами «Первая причина – это ты».

334

От стереотипной присказки «таки да» или «таки», которую, имитируя еврейский разговор, вставляют в тему и не в тему

335

Сапожниками в СССР пятидесятых очень часто были ассирийцы.

336

Доброе пожелание на арамейском, языке, на котором говорят ассирийцы. По смыслу «Всего доброго», дословно – «Живи вечно»

337

Намек на шутку «Я красил полы в комнате с закрытыми окнами. Но потом пришли фиолетовые гоблины и сказали, что окна лучше открыть».

338

Скотч был изобретен в 1930 году, но до СССР добрался только в конце восьмидесятых.

339

Колготки были придуманы в 1940х годах, но распространение, не только в СССР, но и в мире, получили с середины 1960х

340

С 1993 года в России прописка была отменена. Вместо нее введена регистрация по месту жительства. И, хотя многие путают эти понятия, но разница между ними – принципиальна. Прописка имеет характер РАЗРЕШАЮШИЙ, то есть тебе могут и отказать в прописке. Регистрация же – характер УВЕДОМЛЯЮЩИЙ, ты просто фиксируешь, где теперь живешь.

341

Не справку, а адресный листок убытия. Документ, оформляемый в паспортном столе при убытии человека на другое место жительства.

342

Паспортов у колхозников не было до 1974 года (в смысле – были, просто не у всех и получить паспорт колхознику было тем еще квестом), герой об этом знает, просто забыл на нервах.

343

Прописки у колхозников тоже не было.

344

Фильм «Операция «Ы» и другие приключения Шурика», если кто вдруг забыл.

345

Да так, собственно, и называлось.

346

Примерно так с адресными листками в 1950х и обходились. Требование о составлении третьего листка, который передается гражданину, появилось приблизительно в 1975 году.

347

Да, белые медведи живут на Северном полюсе. Но в этом мире все перевернуто. Герой об этом помнит. А вы?

348

ЦСУ – центральное статистическое управление, но это герой сейчас и сам сообразит.

349

Это действительно слова Маяковского, из поэмы «Хорошо!». Впрочем, точно такая же строчка есть и у Высоцкого, в «Песне о сентиментальном боксере». Так что если вы вспомнили про него – то тоже не ошиблись.

350

ДСП – не только древесно-стружечная плита, ногриф «для служебного пользования». Такие документы еще не секретные, но разница только в том, что за разглашение секретных документов ты получишь срок, а за разглашение документов ДСП тебя просто уволят.

351

Мне и добавить нечего, герой точно вспомнил и автора и название и сюжет вкратце. Могу только дополнить, что главный герой, которого сделали литературным консультантом и который должен был фильтровать графоманов – сам отъявленный графоман, всех задалбывающий своими «гениальными» стихами.

352

Песня «Фантом» группы «Чиж&Со». Да, песня народная, но конкретно эта строчка – все же из варианта «Чижа». Так-то песня народная, годов так 70х, и в первой строчке герой песни может, в зависимости от варианта, и бежать и идти и по проклятой земле, и по чужой и вообще по взлетной полосе.

353

Советские такси в 1950х красили преимущественно в серой гамме. Серая краска дешевле.

354

Первые радиоприемники в советских машинах появились в 193х годах, но на постоянной основе – только в «москвичах» и «волгах» шестидесятых годов. В «Победу» радиоприемники не ставились. Просто потому, что тогдашний радиоприемник – здоровенная гробина, который нужно впихивать в салон еще на стадии конструирования.

355

Вагоны фирменного поезда «Красная стрела» начали красить в красный цвет с 1962 года, до этого были синими.

356

Обелиск «Городу-герою Ленинграду» поставили на площади Восстания только в 1985 году. До этого на этом месте был разбит сквер, который, кстати, можно увидеть в фильме «Приключения итальянцев в России»

357

Башня Городской думы.

358

«Клев на уду» – действительно старое и даже старинное рыбацкое пожелание удачи. Отмечено и в словаре Даля и у Бианки. А «Ни хвоста, ни чешуи» – это просто бездумная переделка охотничьего «Ни пуха, ни пера»

359

Находился в Казанском соре с 1932 по 1991 годы.

360

Семь минут ходьбы, не так уж и много

361

Не сага, а саго – крупа из крахмала, изначально – из крахмала саговой пальмы, но в СССР чаще всего – из картофельного крахмала.

362

Архитектор, понятно, Растрелли, Варфоломей Варфоломеевич, а про «расстрелян» – просто шутка.

363

Знай герой, что Дворцовую площадь все же переименовали – он бы удивился гораздо больше. С 1917 по 1944 год она носила имя Урицкого. Кому пришло в голову в 1944 году вообще переименовывать площади в только-только вышедшем из блокады Ленинграде, да еще возвращать старорежимное название – я не знаю.

364

В советские времена, с 1932 по 1977, площадь была заасфальтирована. Брусчатка на ней появилась позже.

365

Луч прожектора, конечно же

366

Или кто-то, попортив желудок нерегулярным питанием чем попало во время своей железнодорожной эпопеи, наелся жареной и тяжелой пищи…

367

Гостиница «Санкт-Петербург»

368

Бизнес-центр «Петровский форт»

369

Построена в 1970 году.

370

Пироговский музей, он же Хирургический музей имени Н.И. Пирогова. Существовал с 1897 по 1967 годы, снесен для постройки вышеупомянутой гостиницы.

371

Топчан – дощатая кровать

372

Хотя в наше время Буренка – символ коровы вообще, но в деревнях Буренка – стандартное имя для темно-коричневой коровы. Как Рыжуха – для рыжей, Ночка – для черной, а Пеструха – для черно-белой. Хотя, конечно, возможен и приступ креатива и корову назовут, скажем, Субботка.

373

Ничего удивительного. Современные плиты ДСП были изобретены только в 1951 году, а в СССР начали выпускаться и вовсе в конце пятидесяых.

374

Напоминаю, что в данном мире текущий год – 1093-ий.

375

Герой намекает на картину Павла Федотова «Завтрак аристократа», на которой обедневший аристократ стыдливо прячет от внезапных гостей свой завтрак из ломтика черного хлеба

376

Надпись «Две копейки серебром» писали на медных монетах, она означала, что стоимость монеты приравнена к двум копейкам серебряной монетой. Но кто бы такие вещи объяснял в шестом классе.

377

Стихотворение про болтунью Лиду «Болтунья» было написано Агнией Барто, все верно. Только не в пятидесятых, а в 1934 году.

378

Не выжег, конечно, а вытравил.

379

Колготки появились только в шестидесятых, помните?

380

Байка эта кем только не рассказывалась, в том числе и Задорновым. Краткая суть: в колледже студенты выпустили ТРЕХ поросят с написанными на спине номерами «1», «2» и «4». Четвертого поросенка под номером «3» полиция кампуса искала несколько дней.

381

Кок, конечно, то есть – корабельный повар. Прическа у стиляг, в виде взбитого хохла – тоже кок. Омонимы Градей, видимо, еще не проходил. Или проходил, но мимо.

382

Керогаз это, вообще-то. Нагревательный прибор для приготовления пищи, работает на керосине. Как и керосинка и примус, но это – три разные вещи. В керосинке горит керосин на конце фитиля, как в керосиновой лампе, в примусе – керосиновые пары, подаваемые нагнетанием воздуха под давлением как в паяльной лампе, в керогазе – керосиновые пары в смеси с воздухом (поэтом и кероГАЗ), подаваемые испарением с фитиля (сам фитиль при это не горит)

383

Примус при горении действительно сильно шумит, но, как уже было объяснено это – не примус, а керогаз.

384

Намек на сцену из фильма 1986 года «Крокодил Данди», в котором австралийский охотник Данди, с удовольствием ездящий по ушам городской девушке, на вопрос «Сколько времени?» смотрит на солнце и дает точный ответ. Предварительно подсмотрев время на часах у той самой девушки.

385

Первоначальный вариант песни «В Кейптаунском порту», написанный в 1940 году.

386

Картина Маковского «Дети, бегущие от грозы» 1872 года. Репродукция этой картины, понятное дело, они были популярны.

387

Картину Леонардо Да Винчи «Джоконда» украли (если кто не в курсе) в 1911 году и вернули на место только в 1914-ом.

388

Украсть картину Иванова «Явление Христа народу» (герой опять путает) действительно сложновато: ее размеры – пять на семь метров. Размеры «Богатырей», кстати – 30 на 46 см.

389

Уже один раз упоминавшийся анекдот про Раскольникова

390

В нашем мире – сборник детективных рассказов Марка Гроссмана «Капитан идет по следу»

391

Шутливое прозвище службы наружного наблюдения, ведущей слежку за интересующим человеком.

392

Из книжки. Сказка Джеральда Даррелла «Говорящий сверток»

393

Собственно и переводится как «перцовое печенье»

394

Герой немного путает. В сказке норвежского писателя Эгнера Турбёрна «Приключения в лесу Ёлки-на-Горке» действительно пекли перцовое печенье и действительно положили его столько, что отведавший его волк об этом пожалел. Только это случайно получилось: пекарь-новичок, когда клал сахар и перец, перепутал, чего нужно положить килограмм, а чего – щепотку.

395

В период с 1946 по 1961 года в Ленинград работала подпольная студия звукозаписи, которая выпускала очень качественные пластинки, помечая их лейблом «Золотая собака»

396

Как будет сказано чуть ниже – самодельные пластинки часто записывались на старых рентгеновских пленках, отчего такая запись и называлась на жаргоне «на костях», «на ребрах».

397

Студия «Золотая собака» два раза прекращала свою деятельность. По причине ареста и посадки. Но каждый раз после возвращения неугомонный Станислав Филон, организатор студии, продолжал свою деятельность.

398

Среди стиляг были популярны записи Гленна Миллера, Элвиса Пресли, Чака Берри, Дюка Эллингтона… Имена их аналогов в мире ОРС названы, кто из них кто – предлагаю угадать читателям.

399

Студия «Золотая собака» выпускала, в том числе и пластинки с фотографиями. Делая их из тех же рентгеновских снимков, смывая фотоэмульсию вместе с изображением костей, и вклеивая фотографию.

400

В 1950х годах были популярны анекдоты про дуэт сатириков Штепселя и Тарапуньку. Лымарь и Ёрник – их аналоги.

401

21 рубль 20 копеек – стоимость дешевой водки в СССР 1950х годов.

402

Анекдоты про маленького мальчика также были популярны в 1950х и являлись предшественником анекдотов про Вовочку.

403

Несмотря на то, что фильм «Чапаев» был снял в 1934 году, анекдоты про Чапаева и Петьку появились только в шестидесятых, после восстановления фильма в 1963 году и повторного проката.

404

Анекдот.

Австралийский таможенник – въезжающему англичанину:

– Судимости есть?

Англичанин, флегматично:

– Это все еще необходимо для въезда в страну?

405

Человек, чем-то чрезвычайно увлеченный, фанат какой-то узкой темы, как правило – непонятной большинству негиков

406

В конце пятидесятых в СССР был очень популярен фантастический роман Мартынова «Каллисто». Вокруг него действительно образовалось движение, которое можно назвать термином «фэндом»: читатели книги создавали общества поклонников, писали фанфики, создавали энциклопедии мира Каллисто и т. п.

407

Лор – окружение, в котором происходит действие произведения.

408

Сеттинг – вселенная, в которой происходит действие произведения

409

Канон – совокупность всей подтвержденной информации о произведении

410

Неканон – противоречащая канону информация о произведении, которая, тем не менее, может использоваться в производном творчестве.

411

Хэдканон – не противоречащая канону информация о произведении, придуманная самим читателем. С ней можно соглашаться, а можно и нет

412

Именно в конце пятидесятых Стругацкие уже опубликовали свою первую книгу «Страна багровых туч». Герой ошибается. Ну и он забыл про Ефремова, «Туманность Андромеды» которого тоже уже опубликована.

413

Фантастика ближнего прицела действительно стала популярной – или, скорее, рекомендованной к написанию, в начале пятидесятых, но вот в конце пятидесятых отмечен буквальный всплеск интереса к космической фантастике, вызванный полетами в космос. Просто чаще всего космическая фантастика печаталась не в книгах, а в журналах, в которых герой не догадался ее поискать. Ну и еще он не сообразил, что интересные книги в библиотеках не залеживаются, так как быстро расхватываются читателями.

414

В нашем мире – «Тайна «Соленоида» Владимира Цыбизова, типичный образец фантастики ближнего прицела.

415

А, нет, сообразил.

416

Так в книге «Каллисто» говорили каллистяне – смягчая каждую согласную, но оставляя неизменными гласные. «Кьальльисьтьо» – правильно, «Кялистьё» – нет.

417

В СССР в 1947 году была выпущена марка, посвященная падению в этом же году Сихотэ-Алиньского метеорита.

418

Очередная экспедиция на поиски Тунгусского метеорита отправилась в 1958 году, что всколыхнула новую волну интереса к нему.

419

Описание вероятных космонавтов Тунгусского метеорита из фантастического романа Казанцева «Пылающий остров», впервые изданного в 1940 году.

420

Ну, а это наш герой про дроу вспомнил, темных эльфов.

421

Шапокляк – головной убор, складной цилиндр. Похоже, именно его, в сложенном виде, и носит в мультфильме старуха Шапокляк. Хотя это, конечно, может быть и просто шляпка а-ля тридцатые.

422

Экс – сокращение от экспроприация, изъятие денежных средств, нажитых эксплуататорами, в пользу революционного движения. Грабеж, конечно, но красиво назван.

423

Ленинградские номера до 1968 года содержали в себе буквы и до 1976 были шестизначными

424

Буква «З» в телефонных номерах не использовалась, чтобы не путали с тройкой

425

Герой на нервах переврал довольно редкое выражение. Во-первых, арестантов не семь бочек, а сорок, а во-вторых – это выражение употребляется в значении «наобещать, наврать», а никак не «напридумывать»

426

Моторвагонная секция из трех вагонов, один моторный и два прицепных. Собственно, моторный вагон и исполняет роль локомотива.

427

Автоматические двери в электричках появились только в 1957 году

428

Как считает Гугл по запросу «мотоботы»

429

Старое название рыболовецкого траулера. Сейчас так называют только военные корабли, предназначенные для поиска морских мин

430

Из капрона, конечно. Производство капрона в СССР начало в 1948 году.

431

В нашем мире такая нить называется фильдекос – тонкая хлопчатобумажная нить, произведенная по особой технологии. Замена названия обусловлена тем, что фильдекос означает «шотландская нить». А в мире ОРС нет Шотландии.

432

Герой путает с размерами дачного участка для горожанина. Размер земель под личное хозяйство колхозника ограничивался половиной гектара.

433

Закон СССР о сельскохозяйственном налоге от 01.09.1939 года

434

Указ Президиума ВС СССР от 03.06.1943 года

435

Указа Президиума ВС СССР от 13.07.1948 года

436

Закон СССР о сельскохозяйственном налоге от 08.08.1953 года

437

Четверть – мера объема, примерно в три литра

438

Автор понятия не имеет, что за фильм сейчас вспомнил герой

439

Магазин сельского потребительского общества

440

Александр Бушков «Волчья стая». Герой сильно путает обстоятельства истории с участковым, но в его состоянии это объяснимо.

441

Цитата из анекдота:

Узбек женился на хохлушке:

– Давай мы с тобой сразу так договоримся: если я домой прихожу и у меня тюбетейка на правом боку, значит у меня все хорошо, ты мне есть-пить давай, я тебя любить буду, о чем хочешь меня спрашивай, что хочешь – проси. Но если я домой прихожу у меня тюбетейка на левом боку, ты меня ни о чем не спрашивай, только есть-пить давай, и сразу к себе уходи, значит у меня не все хорошо.

Хохлушка ему отвечает:

– Хорошо, милый. Только давай мы и так договоримся – если ты приходишь домой и у меня руки на груди сложены – значит, дома все хорошо, денег много, все есть, дети сыты и я всем довольна. Но если ты приходишь домой и у меня руки в боки, то мне все равно на каком боку у тебя тюбетейка!

442

Скамейка отличается от лавки тем (по крайней мере, в деревенской избе), что лавка приделана к полу или стенам и не двигается. Скамейка же – передвижной предмет мебели.

443

Акваланг действительно изобрел Жак-Ив Кусто, в 1943 году. Но дыхательные аппараты для подводного плавания существовали и до него (основное отличие от акваланга – они были закрытого типа, в то время как акваланг – открытого). Впрочем, герой угадал и в этом мире акваланги были изобретены и использовались до войны.

444

ЭПРОН – Экспедиция подводных работ особого назначения, организация в СССР, с 1923 о 1941 года занимавшаяся подводными работами, как вы сами понимаете, особого назначения.

445

Рота особого назначения Балтийского Флота – все правильно, подводные диверсанты.

446

Была такая татуировка у Николая II – вопрос дискуссионный. Есть фото, где она видна и есть – где ее нет. Но герой считает, что была, его право так думать.

Content

Константин Костин
Зябрики в собственном соку, или Бесконечная история

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Эпилог

Примечания