Загадочные края

1

Заснеженный северный лес дремал, плотно укутанный зимним покровом, лишь по вечерам его тревожил падающий ледяной сетью холод, который заставлял деревья боязливо потрескивать, да ещё время от времени проносились настоящие бури – с ветрами и пургой. Они заставляли море, окружавшее скалы и лес в этих местах почти с трёх полных сторон, беспокойно шуметь, колоть тонкий лёд у берегов и возносить огромные глыбы студеной воды к нижним вершинам гор, а лес – сбрасывать с ветвей хрусткий иней. Здешние края именовали Землёй Фьордов, и в штормовые ночи тут опасно было находиться вне домашнего приюта. К счастью, в этих местах уже более ста лет высился крепкий горд, именовавшийся Свёерхольмом, владение лордов Бергденских – потомков Свёернунда. А где есть укреплённое владение лорда, там всегда нет недостатка в мелких замках, усадьбах, фермах, заимках, деревеньках и целых сёлах подвластных ему людей, стойбищах данников и общих доминах крепостных и рабов, поселённых у самых земель, которые они обрабатывают. Старший Свёернундинг, Сорглан, сын Свеара, по праву считался самым богатым и могущественным лордом во Фьордах, недаром более чем сорок из них так или иначе были ему подвластны. Кроме того, он слыл самым хлебосольным, самым щедрым, потому-то к его владению и торопился теперь сквозь заснеженный лес, погружающийся в ночной сон, небольшой караван – четверо маленьких узких саней на широких полозьях, три повозки, пятнадцать лошадей и около двух десятков человек, если считать и хозяина, и охрану, и рабов, назначенных на продажу.

У высоких дубовых ворот, укреплённых прекрасно выкованным металлом, им пришлось довольно долго ждать, пока сообщат лорду, и он велит слугам развести тяж ёлые створки – уже давно стемнело – когда наконец зашелестели тщательно промазанные петли, промёрзшие люди оживились, надеясь на скорое тепло и еду, и тут уж не разбирали, кто хозяин, а кто раб. Все дружно уцепились за повозки, помогая лошадям завезти их во двор, принялись снимать с них часть поклажи (и товары, конечно, зачем ещё мог их пустить господин, как не надеясь на торг?) да заодно оглядываться, рассматривая богатый аккуратный двор – большинство было здесь впервые.

Двор и в самом деле заслуживал уважения. Тщательно выметенный, умощённый камнем, он свидетельствовал о хозяйственности господ, а обилие выглядывающих на него дверей мастерских намекало на распорядительность лорда и его богатство. Некоторые ещё были открыты, оттуда струился свет, видно было, как подмастерья тщательно прибираются внутри. Слуги, которые открыли для поезжан ворота, теперь торопливо растворяли конюшню и огромный пустой сарай, чтоб туда можно было закатить повозки и занести товар, а купцу уже указали в сторону крыльца огромного трёхэтажного (что было редкостью для здешних мест, признававших лишь одноэтажные дома) жилого строения. Там хозяину каравана следовало побеседовать с господином и объяснить, кто он и откуда.

Прошло несколько минут, и граф в самом деле вышел из дверей, пышущих ласковым теплом натопленного дома, чтоб поприветствовать гостей. Он был высок, но не слишком, очень крепок, хоть и немолод. В его светлых волосах и короткой подстриженной бородке запуталось изрядно седины, но она была незаметна, так же бледна, как изморозь в золотистой соломе. О возрасте лучше всего говорили морщины – возле глаз, у губ, две глубокие борозды на щеках и складка на лбу. Кожа была обветренной, такой, какой она бывает у заматеревших воинов, часто ходящих на кораблях по открытому океану. Только глаза были юны – два тугих сгустка озёрной чистой синевы, они делали суровое лицо лорда по-настоящему красивым. Он был одет очень просто – замшевые штаны, заправленные в хорошие сапоги, полотняная рубашка, плотная шерстяная куртка, широкий плащ, да ещё пояс с мечом и кинжалом, ножны которых не были ничем изукрашены, но то, как он держал голову и как смотрел на окружающих, выдавало в нём привычного к власти человека. Купец, заспешивший подойти ещё ближе, торопливо поклонился ему.

– Приветствия благородному господину. Будет ли в вашем доме место для ночлега мне и моим людям?

– В моём доме хватит места всем. Давненько мы не видели торговцев в наших стенах – больше, чем две полные луны, – голос у Сорглана был звучный, немного хриплый, но весьма глубокий и басовитый. Красивый голос. Голос предводителя. – Бураны и метели, вот что мешало… Моя жена будет рада посмотреть твой товар.

– Я думаю, у меня найдётся чем её заинтересовать.

Купец махнул рукой, и два его работника потащили несколько мягких тюков к дверям в жилые помещения. Ещё одно движение крепкой, совсем не купеческой, скорее уж воинской руки, и третий работник подтолкнул к хозяину две маленькие фигурки, с ног до головы закутанные в плащи – они передвигались с заметным трудом, наверное смертельно озябли.

– Позволь, господин, я расположу в тепле своё самое ценное имущество.

– Да, конечно, – Сорглан повернулся и пошел в дом. – Проходи, торговец.

Купец прошествовал через обширные сени, несколько небольших хозяйственных комнат, и вступил в огромную залу, отапливаемую четырьмя маленькими печами, сложенными из камня так, чтоб служить чем-то средним между печью и камином – и отапливать, и украшать. Залу освещал десяток прекрасно сделанных кедровых факелов (они давали много света и не коптили), кроме того у высокого, изукрашенного резьбой кресла хозяйки на двух высоких скамьях были расставлены большие трёхсвечники с восковыми свечами – госпожа, её служанки и рабыни прилежно шили, вышивали, пряли и плели кружево – каждая занималась своим делом. Стены были завешаны великолепными ткаными гобеленами, а кое-где скрыты деревянными, тонко обструганными, аккуратными панелями. Зала была общей, хоть и не трапезной, и сюда допускались равно женщины и мужчины. Из залы во внутренние жилые и нежилые помещения шли двери, но сейчас почти все они были закрыты.

Купец с наслаждением стащил с плеч меховой плащ и уже во вторую очередь подтолкнул последовавшие за ним озябшие фигурки к ближайшей каменке и сорвал с них верхнюю одежду – что-то в его движении было от жеста фокусника, желающего потешить зрителей необычным зрелищем. Но ничего по-настоящему необычного под широкими полотнищами накидок не обнаружилось – всего лишь две женщины. Одна высокая, крепенькая, крупногрудая и светловолосая, типичная северянка, а вторая маленькая, тоненькая, как былинка, очень гибкая, длиннокосая, её волосы в темноте казались рыже-чёрными, а на свету – русо-золотыми. Именно она, похоже, замёрзла более всех, кроме того, была мертвенно бледна, словно после недавней потери крови, даже не дрожала, как первая, просто молча стояла и смотрела в никуда огромными глазами со странным, непривычным разрезом. Купцу пришлось лишний раз толкнуть её в спину, чтоб она поняла и протянула к огню маленькие белые детские руки.

Сорглан опустился в массивное кресло, поставленное напротив сидения хозяйки, жестом предложил гостю занять место на ближайшей скамье. Жена лорда – почтенная, дородная, хоть и невысокая, ещё довольно красивая женщина, многозначительно кивнула одной из служанок на торговца, замёрзших девушек и двоих спутников купца, которые последовали за ним с тюками. Служанка послушно поднялась, убежала и через некоторое время вернулась с подносом, где стояли миски, полные тёплой кашей с салом, раздала их и исчезла вновь – наверное, позаботиться об остальных гостях.

– Поздорову ли, почтенный торговец? – вежливо осведомился Сорглан. – Хороша ли торговля, хорош ли путь?

– Благодарение Богам, – степенно ответил купец. – Меня зовут Агильс, я направляюсь из Бивары в Минухольм, хозяину которого обещал кое-какие товары и вот ту рабыню, светленькую. Невольница хорошего рода, и потому с ней много проблем. Кроме того, я везу много товаров для Адильхеймского рынка. В основном это красивые вещицы, которые наверняка заинтересуют вашу благородную супругу. Позвольте развернуть?

– Да, – Сорглан обернулся к жене. – Алклета, милая, подойди сюда, чтоб гостю было удобно.

– Благодарю, – заулыбался Агильс и начал развязывать тюки. Оттуда сначала были извлечены драгоценные украшения – мужские и женские, ожерелья, бармы, браслеты, кольца, гривны, несколько диадем, подвески, серьги, колты, пояса и бляшки с дырочками, чтоб пришивать на одежду. Затем появились мотки кружев, тесьмы, множество мелочей вроде шпилек или иголок и, наконец, главные сокровища – ткани. Не простые гладкие или даже браные плотные материи, которые здесь ткали в каждом доме, а драгоценные – шелка, бархат, отрезы парчи, да такой, какой тут прежде и не видывали, ткани, которым женщины Свёерхольма и названия-то не знали. Они искрились, красиво переливались на свету, были приятны наощупь, и леди Алклета, прижав одну такую ткань к груди, растерянно оглянулась на мужа. Этот взгляд удивительно омолодил её, она стала похожа на юную новобрачную, ещё толком не знающую, можно ли просить у супруга столь дорогой подарок, или лучше не стоит. Сорглан ответил ей сдержанной, глубоко ласковой улыбкой.

– Скажи, почтенный, откуда все эти ткани? Таких сюда прежде не привозили.

– Теперь будут часто привозить, – признался Агильс. – Потому я даже недорого возьму. Благородный лорд, верно, слышал о Терре.

– Да, конечно. Это мир, в который наши ведуны недавно открыли пути?

– Да. Этот мир практически погиб в каких-то внутренних междоусобицах и войнах, которые, говорят, там длятся уже больше столетия. В мире никакой власти, почти никто не способен сопротивляться, и хотя дела там обстоят не лучшим образом, там есть чем поживиться. Терра поставляет нам замечательные ткани, украшения, удобную утварь и рабынь. Например, таких, – и указал на маленькую, гибкую невольницу, замершую у огня – она уже съела кашу и молча смотрела в пламя. Следуя любопытными взглядами за жестом Агильса, все невольно посмотрели в её сторону.

Маленькая, статная, болезненно-худая, она производила впечатление нескладного ребёнка, девчонки лет тринадцати-четырнадцати. У неё были маленькие ручки с тоненькими пальцами кружевницы и вообще рукодельницы, тонкая талия, которую наверняка можно было обхватить двумя ладонями, и странные глаза цвета тёмного неба. Она, несомненно, не могла считаться выдающейся красавицей, да и вообще красавицей, наверное, вряд ли, но, приглядевшись к ней, даже Сорглан, который ни разу, с самого дня свадьбы, и не подумал изменить жене, ощутил, как что-то внутри у него сжалось и потянулось к ней. Возможно, здесь сыграла роль её чужеродность, но, скорее всего, и природный шарм, свойственный, как слышал северянин, большинству террианских женщин.

– Куда ты её везешь? – поинтересовался Сорглан.

– В Адильхейм. Там будет большой открытый торг. Эта девчонка дороже других пленниц, потому что помимо смазливой внешности она прекрасно образована, в точности по-терриански, и владеет несколькими ремеслами. Красиво шьёт, вышивает, вяжет кружева, шьёт бисером по ткани и плетёт из него, воспитана, хорошо поёт, танцует. Не только бойко грамотна, но и умеет составлять документы, письма, писать с чужих слов довольно быстро… – купец перевел дух. – Ценная рабыня, полезная.

– Умеет шить бисером? – ахнула Алклета. – В самом деле? И красиво?

– Весьма, госпожа. У меня она немного работала. Сделала два украшения из бисера, очень приятные…

– Господин мой… Мой лорд… – леди молитвенно сложила руки. – Умеет вышивать бисером… И плести… Я так хотела иметь такую мастерицу! Сорглан, купи её…

– Пожалуй, – лорд ещё раз покосился на неподвижную фигурку у камина. Агильс воспрял духом, глаза его оживленно засверкали (неудивительно, потому что будет ли хорош тот купец, что не любит преданно своё дело?). – Прикажи-ка ей встать.

– Эй, Ингрид, встань!

Девушка обернулась и медленно поднялась на ноги. Одета она была по-мужски – в штаны и куртку, на ногах – странной формы сапожки. Повинуясь нетерпеливому жесту хозяина, она вышла на свет, и тут стал заметен ошейник на её тонкой шее.

Сорглан нахмурился.

– Вижу, она непокорна. За что на неё надели ошейник? За побег?

Глаза купца вспыхнули.

– Нет, девушка не пыталась бежать. Она вполне послушна, просто ещё не до конца привыкла. Пыталась сопротивляться, но пара ударов кнутом её быстро научили уму-разуму. Не смотрите, что она выглядит хилой – девчонка мало что выдержала не одну хорошую порку и не померла…

– Ты порол?

– Нет, что вы… Предыдущий хозяин, – Агильс понизил голос, оглядываясь на своих спутников и служанок леди. – Она выдержала не только кнут, но и рудник. Я перекупил её у человека, который забрал девушку с рудника, где она провела полгода. Но это – между нами…

– Разумеется.

– Непростительная расточительность – отправлять такую девочку умирать на серебряные прииски. Она, конечно, с характером, не буду отрицать – дала от ворот поворот моему приказчику, я хлестнул пару раз, чтоб не забывалась, но вообще-то мне нравится, когда мои рабыни хранят целомудрие…

– Ладно. Сколько ты за неё хочешь?

– Две с тремя четвертями марки серебром.

Алклета ахнула.

– Так дорого?

– Я бы дал за неё одну – это золотая цена даже за все её умения, – нахмурился Сорглан.

– Да, но помимо того – как она красива, хорошо сложена, посмотрите, – Агильс схватил рабыню за плечи и стал стягивать с неё куртку. – Она легко сможет стать наложницей одного из ваших сыновей. Девчонка наверняка понравится одному из них, – вслед за курткой на пол полетела оставшаяся одежда – и девушка осталась совершенно обнаженной. Невольница побледнела, она смотрела в сторону, стискивая губы, и, заметив это, Сорглан едва ли не впервые в жизни подумал, что процедура осмотра может быть для продаваемой рабыни неприятной. Кстати, лишнее свидетельство, что девушка недавно в рабстве. Прочие присутствующие в зале мужчины, похоже, не обратили внимание на то, на что обратил внимание их господин, и жадно разглядывали обнажённое тело девушки, вид которого – следовало признать – на самом деле щекотал мужскую страстность.

– Посмотрите, – повторил торговец.

Сорглан же с горьким изумлением увидел, что девчонка так болезненно худа, словно её намеренно морили голодом, но потом вспомнил о руднике и перестал удивляться. Грудь у неё была округлая и мягкая – непонятно, то ли рожала, то ли нет – руки тоненькие, как веточки, вот разве что ноги и бедра имели приличные очертания (и в самом деле, может быть, танцовщица), да и то. На плечах и боках были ещё различимы синяки и кровоподтеки, этого Сорглан не мог одобрить – хозяин Свёерхольма не был жестоким человеком, всегда хорошо кормил своих людей, очень редко их наказывал и не понимал, зачем нужно доводить женщину до такого состояния, даже если она заслужила наказание.

Но в девушке в самом деле есть что-то. А такого пламени в глазах Сорглан не мог припомнить ни у одной из виденных им когда-либо невольниц. Этот огонь заинтересовал его.

– Две марки и ни ногтя больше, – бросил он. – Её ещё откормить нужно, это же очевидно. Такое впечатление, что она при смерти.

– Но, господин…

– Кроме того, девушка очень нежная, и, как думаешь, ты сможешь довезти её до Адильхейма? Она может и по дороге умереть. Две марки.

– Хорошо, милорд, две, – Агильс взял невольницу за плечо и толкнул к Сорглану. – И… Минутку… Три с четвертью за всё остальное.

– Идёт. – Он не стал торговаться. – Сейчас принесут серебро.

Из внутренних помещений появился высокий седобородый крепыш, которого уже нельзя было назвать молодым, но и старым – преждевременно, он принес увесистый сундучок, который хозяин Свёерхольма отпер ключом, висевшим у него на поясе. Мужчины принялись взвешивать на маленьких весах серебро, Алклета же тем временем послала одну из девушек за полотняной рубашкой и велела отдать её новой рабыне. Та быстро оделась, натянув белёное полотно поверх голого тела – больше ничего из старой истрёпанной одежды ей не оставили, только ещё обувь. Девушка оделась, но продолжала стоять на прежнем месте неподвижно, даже не пытаясь выяснить, куда ей теперь идти. На вид хозяйка дала бы ей лет восемнадцать, но террианка держалась уж слишком уверенно, спокойно, с достоинством, необычным для невольницы и просто невозможным для соплячки. В её странных глазах плясали алые блики – отсветы живого огня.

– Подойди сюда, – мягко велела Алклета, и девушка, не торопясь, подошла. – Итак, как тебя зовут?.. Кстати, я слышала, у вас носят совсем другую одежду, а ты оделась уверенно.

– Я привыкла.

Голос у неё оказался приятный – звучный, мелодичный, и при этом лёгкий, он, казалось, мягко повисал в воздухе, вовсе не принуждая себя слушать. Голос женщины, способной стать ласковой женой.

– Хорошо, – хозяйка добродушно рассмеялась. Она была прекрасной парой Сорглану, пусть не так властна, как он – госпожа смягчала строгий нрав супруга своей порой даже излишней мягкостью, а с отяжелевшего от возраста лица смотрели почти совершенно такие же, как у него, глаза, только что более тёплые. – Верхнее платье ты потом сошьёшь себе сама. Так как тебя зовут, я не расслышала?

– Инга.

– А торговец позвал тебя как-то иначе. Как-то так…

– Ингрид.

– Ясно. Назвал тебя так, как ему удобней?.. Ну, понятно. Ну что ж, сейчас Вильд отведёт тебя на кухню, там тебя хорошенько покормят.

– Я сыта.

– Да? А, судя по твоему виду, тебя морили голодом.

– Было по-разному.

– Так пойди и поешь…

– Я не хочу, – Ингрид равнодушно смотрела в стену.

– Отправляйся на кухню, Ингрид, – велел Сорглан, запирая в шкатулку остатки серебра. – Ты ляжешь там, на лавке. Ты выглядишь больно уж нежной, а я не хочу потерять деньги. Браслеты со своим именем я надену на тебя завтра.

Она на миг подняла глаза, холодно взглянула на хозяина и снова потупилась. Сорглан, конечно, сделал вид, что не увидел, но про себя подумал, что за новой рабыней нужен глаз да глаз, и не зря, наверное, на неё надели ошейник. Он отвернулся и махнул ожидавшей девчонке, мол, веди на кухню, как велено. Девчонка потянула новую невольницу за рукав.

Ингрид равнодушно последовала за ней. По неширокому коридору, пронизывающему нижний этаж, мимо короткой лестницы – чтоб скорей распоряжения хозяйки из её покоев достигали подсобного хозяйства – они вдвоём добрались до кухни, тёплой, предусмотренной на зимнее время. Летом кухарки стряпали под навесом во дворе, где и развернуться легче, и убраться. Впрочем, размерами зимняя кухня была не обижена, в гигантской печи крупные уголья ещё рассыпали густо-багровые искры, в рабочем углу горели два светца, а повариха, перебиравшая на полках коробки с приправами, видимо, снаряжала котел к завтрашнему утру. Очевидно, что с утра не слишком-то хочется лишний раз поворачиваться, а готовить надо много, на целую толпищу работников, потому лучше заранее намешать крупу, нарезать мясо и сало, солёные грибы, овощи, что там ещё можно сунуть, а утром, поставив на свежерастопленную печь, залить водой, покидать приготовленную снедь и всё.

Оторвавшись от созерцания своего хозяйства, повариха вопросительно поглядела сперва на Ингрид, а затем, поняв, что тут ничего не узнаешь, на приведшую её служанку, и упёрла руки в бока.

– Вильд, это что, ещё одна помощница хлеб есть?

– Это новая рабыня госпожи Алклеты. Вышивальщица. Но хоть она будет и не при кухне, откормить её надо.

– Её? – повариха смерила Ингрид презрительным взглядом, каким, бывает, здоровый, пышущий силой человек косится на больного. – Эти мощи? Да на неё больше хлеба пойдёт, чем на господина!.. Ладно уж. Сейчас найду чего-нибудь. Садись. – И указала Ингрид на скамью.

– Ещё господин велел её тут у печки спать положить и осторожней с ней, работой не нагружать. Она избалованная и изнеженная, как бы не померла. Она стоила дорого.

– Возиться с ней, – фыркнула повариха и махнула рукой. – Иди, Вильд, я дам ей одеяло. А ты, немощная, ешь. – И поставила перед ней горшочек.

– Я сыта, – мрачно ответила Ингрид.

– Вот как? – дородная женщина запрокинула голову и трубно расхохоталась. – Да она никак обиделась! Но-но, это уже глупость, что-то тебе не по статусу обижаться на подначки, девушка. Хлебом попрекать я тебя не собиралась, он не мой. Ешь!

– Я не обижаюсь на мелочи, – холодно ответила Ингрид. – Я сыта. Меня уже кормили.

Повариха помедлила и убрала горшочек. Улыбка никуда не делась из мельчайших морщинок, окружавших её глаза, и оттого они казались матерински-ласковыми.

– Ладно, раз есть не хочешь, стало быть, не помираешь. Вот тебе одеяло, ложись на этой вот скамье, да придвинь её к боку печки, чтоб теплее было – она будет греть всю ночь. Сейчас полость подстелю.

Полость оказалась козлиная, да ещё и изрядно вытертая, но Ингрид, уставшей только что не смертельно, да еще и разомлевшей в тепле, было все равно. Она перевернула шкуру мехом вниз, растянулась, завернула страдающее тело в шерстяное одеяло и провалилась в сон – глубокий, как бездна, и без следа сновидений.

2

До самого утра Инге все казалось, что она никак не может согреться, но так как спину подпирал стойкий жар печи, и холода быть не могло, она поняла, что это просто сон и, кроме того, свидетельство притаившейся болезни. К утру разболелось горло, потом голова, и все это было в равной степени плохо, потому что не только затрудняло жизнь, но и грозило повторением уже однажды перенесённого абсцесса. Здесь подобные вещи наверняка лечить не умели, а умирать Инга пока не хотела, несмотря ни на что.

Печь едва подостыла к утру, всю ночь сквозь сон Инга, намёрзшаяся во время остановок в лесу, следила за этим, но тепло, касавшееся её лица и рук, не прикрытых одеялом, успокаивало. Ещё не притишая света холодных звезд, в Свёерхольм заглянуло утро, и кухарка, подталкивая в спину зевающую чернавку, появилась возле печи. Инга подумала, села на скамье, поняв, что всё равно проснулась, и тщательно ощупала лимфоузлы. Болеть-то они, конечно, болят, но, кажется, пока не по поводу абсцесса. Глупо было бы помереть от какого-то нарыва, выжив полгода на рудниках, а до того – полгода на подтаскивании камня. Тело сильно ныло, будто избитое, но слабости, которая превращает кости и мышцы в кисель, к счастью не было. А она-то думала – дойдёт и свалится. И уже не встанет. Дошла. Не свалилась. А любую не слишком серьёзную болезнь лечит хорошая еда в сочетании с хорошей работой. Инга нашарила на полу свою разбитую обувь и принялась натягивать её на ноги.

Кухарка, углядев её, миролюбиво помахала мягкой и при этом – видно невооруженным глазом – по-мужски сильной ладонью.

– Да спи уж… Выспись.

Инга спокойно посмотрела на неё, а затем перевела взгляд на пустой дровяной ящик и прислонённые к нему топоры – поменьше и побольше. Первый был ей, вроде, по руке, второй тяжеловат, но оба очень хороши для рубки дров. Нагнувшись, она подхватила тот, что поменьше, и зашлёпала к выходу во двор, на ходу примеривая топорик к руке.

– Эй! – Оглянувшись, Инга увидела искреннюю, совсем необидную и в чем-то матерински-обеспокоенную насмешку. – Да ты топор-то удержишь в руках? В тебе ж душа еле держится!

Девушка пожала плечами и продолжила путь к двери, плотно прикрытой на ночь и для тепла обитой по краям чем-то вроде плотно свалявшейся пакли. Повариха пожала плечами и весело хмыкнула.

– Как бы не покалечилась, – буркнула она, но больше для себя и по привычке говорить сама с собой.

Во дворе было темно, особенно ещё и потому, что у ворот горда горел костёр, мешавший полно воспринимать свет, идущий от снега и сероватого неба. Мороз больно покусывал шею и лицо, а также руки, непривычно не защищённые рукавичками. Инга остановилась и запрокинула голову. Ей редко приходилось вставать так рано по доброй воле, а известно, что когда тебя растолкали, никакие красоты мира не способны войти в сердце и мозг, жаждущий одного только сна.

Напиленные чурки были аккуратно сложены в высокую поленницу, прикрыты сверху широкой плотной крышей, защищающей и от снега, и от дождя, они ещё пахли свежим распилом, сосной и лесом. Недавно уложенная поленница, очевидно, с одного края немного взято, с самого верха. Инга подошла, примерилась. Чурки, конечно, крупноваты под её руку, хорошо хоть уложены аккуратно… Ничего. Если работа не тяжела, она быстро приводит человека в порядок. Девушка выбрала полешко потоньше и поставила его на пень для рубки. Она всегда любила колоть дрова.

Половинки брызнули из-под топора не сразу, пришлось ударить раза три-четыре, углубляя щель. Работа прогнала сон, а чуть позже – и холод, и дурно обутые ноги перестали стыть в сбитом, плохо утоптанном снегу. Инга рубила, пока руки и колени не начали дрожать, а желудок не принялся взывать о наполнении. Возле пня выросла на снегу небольшая кучка, вполне достаточная на одну протопку. Выглянувшая во двор повариха несколько мгновений наблюдала, как хрупкая террианка машет топором, что-то пробурчала себе под нос и крикнула:

– Из одного поленца щепы наколи! Под растопку и лучину.

Девушка равнодушно пожала плечами. Щепу так щепу…

В кухне она разулась у двери и осторожно опустила в ящик у устья печи охапку мелких поленцев с горсткой щепок поверху. Ноги в работе плохо угрелись, жаль. Поглядев на неё, трудно дышащую, повариха нахмурилась и показала на скамью у печи.

– Ну-ка, посиди. Остальные дровишки и Сквен принесет. – Многозначительно покосилась на чернавку. Та, крепенькая, как боровичок, хоть и невысокая, бодро подтянула на ногах меховые пинетки и заспешила на холод. Проводив её взглядом, Инга краем глаза отметила и добротную одежду, и хорошую обувь. Девица, несомненно, была рабыней, причём из последних, но одели её хорошо, тепло. Видимо, здесь рабов приберегали, как любое хорошее имущество. Как обученный, полезный скот. Девушка скривилась.

Она подтянула колени к подбородку, принялась разминать ступни, совсем захолодевшие от прикосновений к ним снега сквозь тонкую подошву. Никогда-то у неё на родине не умели делать толковую обувь! В печи уже вовсю полыхал огонь, раздутый из сохранившихся в глубине угольков, а чуть выше стояли готовые котлы с кашей. Готовкой, конечно, занималась не одна повариха, а пятеро женщин, работавших под её присмотром, она же, придирчиво попробовав по разу чужую стряпню, принялась священнодействовать над яствами, предназначенными для хозяина и хозяйки. Ничего особенно изысканного она для них не готовила, только что брала на этот раз самые лучшие продукты – если молоко, то по жирности почти сливки, если мясо, то обязательно лучшие куски.

Инга тем временем прижалась к тёплым кирпичам и закрыла глаза. Голова болела не так сильно, как могла бы, но ощутимо и неприятно – а кому нравится болеть? Такое полуболезненное состояние выносит из тела всякий интерес к окружающему миру, даже к еде. Девушка хотела только попить чего-нибудь тёплого, но не желала просить.

– Эй, дева, что кукожишься? – спросила повариха так громогласно, как несколько минут до того вопрошала, почему Сквен не озаботилась принести из кладовки соли, хоть ей и было велено. – Нездорова? Болит чего?

Вместо ответа Инга коснулась ладонью горла.

– Ясно, что ты такая молчаливая. Что ж пошла работать, раз нездорова? Не такая уж ты нежная, оказывается. К целительнице пока не пойдём, ни к чему, сама, своими средствами справлюсь. А то вылечишься шибко быстро и начнёшь болтать, как эти хохотушки. – Повариха запрокинула голову и захохотала так, что мелко затряслось всё её дородное тело. – Кроме шуток, иди-ка сюда. Сядь. Потрогай. Не горячо? Нет? Ну, так пей. – И протянула на ладони быстро смешанный из кипятка и трав напиток. Девушка припала к краю губами, с наслаждением втянула в себя горячее. Горло помягчело.

А потом начался день. Кухня наполнилась свободными женщинами, которые готовили кто своим детям, а кто и мужьям – воинам из дружины Сорглана, не все же они ели из общего котла – потом три девчонки принесли в маленьких вёдрах надоенное свежее молоко, и под надзором поварихи, которую, как оказалось, звали очень необычно – Флес, стали снимать свежие сливки, чтоб потом из их части сбить масло. Ингу никто не трогал и не замечал, пока одна из женщин не сунула ей в руки миску с кашей, сваренной на молоке, и кусок хлеба. Будь девушка непривычной, она не смогла бы это есть – каша была солёной, да ещё и жирной. С её точки зрения дикое сочетание, но голод что только ни научит есть. Воротят нос от невкусной еды только слегка приголоженные.

Флес забрала у Инги пустую миску, поколебалась и сказала:

– Воду надо бы принести. Дотащишь?

Не отвечая, девушка встала и взяла два ведра, стоявшие под лавкой.

– Стой! – Повариха заозиралась, вытащила из угла пару свалянных из овечьей шерсти пинеток и кинула ей. – На, не простудись.

Девушка принесла воды, потом аккуратно переложила готовое масло в подходящую для него кринку, потом села чистить рыбу и после долго отмывала руки в едва тёплой воде со стиральным едким мылом домашней варки. За окнами рассвело, развиднелось, начался серенький полузимний-полувесенний день… Весна, ха! В это время на юге уже набухают почки, а пригорки покрывает ярко-жёлтый пух мать-и-мачехи. Инга знала, что в этих местах снег кое-где держится до самого Бельтайна, а тёплые, по-настоящему тёплые дни, когда можно купаться, начинаются с июля, не раньше. За окнами наступал апрель, в лесах по ночам ещё трещали морозы, а днём ветер мог нагнать с юга оттепель.

До обеда Ингу не знали чем занять, Флес посмотрела на её отмякшие немного руки и не стала посылать мыть котлы, не заставила готовить, а посадила на лавке с иголкой и праздничным платьем какой-то маленькой невольницы – ей за подобную жертву пообещали новое, краше старого. Делать-то было практически нечего – подтянуть лямки, ужать грудь – местные наряды выглядели мешковато и шились «на все размеры», сразу чтоб меньше возиться. Повариха всё подгоняла девушку, намекнув, что перед хозяйкой негоже появляться в нижней рубашке, и Инга не стала перешивать, а просто подтянула под себя.

На обед здесь ели наваристую похлебку, которая Инге понравилась куда больше каши, и, наевшись, она почти забыла, что, вроде, приболела. Стало просто хорошо, просто уютно.

– Иди-ка. – Флес, заглянув в уголок кухни, где пристроила террианку, поманила её. – Иди, госпожа зовёт.

По знакомому, всё так же тёмному коридору, и потом по лестнице Инга поднялась в светлую залу поменьше вчерашней, только с одним камином. Теперь там было совсем светло, каждое окно лило внутрь сероватый дневной свет, и были хорошо видны нарядные гобелены по бревенчатым, сопряжённым со знанием дела стенам, красиво набранный пол, немного напоминающий паркет, и добротная, богато покрытая резьбой мебель. Напротив камина в кресле с высокой спинкой сидела хозяйка в тёмно-лиловом платье поверх белоснежной длинной льняной рубашки с великолепной густой вышивкой и что-то шила. Вокруг неё теснились девушки – кто на скамеечках, кто на полу – рукодельничая каждая на свой лад. Рядом с хозяйкой, чуть наклонившись, стоял сам Сорглан, он что-то сказал, она улыбнулась, впрочем, грустно, и тут обратила внимание на Ингу.

– Сорглан, – тихо, но слышно произнесла она и кивнула. – Её привели.

– А? – Господин обернулся и мигом охватил взглядом всю фигурку новой рабыни. – Да, смотри-ка, она и в самом деле красива. Так, прикидываю, должна Бранду понравиться. Или Кануту…

– Ну нет, – рассмеялась Алклета. – Так дело не пойдёт. Начнутся любви, беготня то туда, то сюда, вздохи – и никакой работы.

Им смех, подумала, заранее щетинясь, Инга и зло покосилась на Сорглана. Им смех, а мне?..

– Ладно, – отмахнулся лорд, повернул голову – и буквально за краешек поймал злобу, которую уже предусмотрительно тушили опускающиеся длинные ресницы. Он нахмурился, шагнул к рабыне и взял со столика под правой рукой госпожи два широких простеньких металлических браслета, запиравшихся намертво. Обычно к браслетам невольников одного имения или горда подходил один ключ, который хозяин или хозяйка носили в общей связке, но побеги это совсем не упрощало. – Дай-ка руки, – девушка подала запястья, и их обхватил металл. Сорглан, как мог, затянул браслеты (всё равно они болтались на тощих запястьях) и, уже уходя, коснулся пальцем ошейника. – Пока не сниму. Надо ещё посмотреть, что ты за человек.

От ненавидящего взгляда её удержало умение ставить себя на место других. А что бы она сделала на его месте в той же ситуации? Да то же самое. Наверное…

– Подойди, – прозвучал голос Алклеты.

Инга подошла. Она встала строго и прямо, держа осанку, и смотрела в упор, чего никогда не позволила бы себе никакая другая рабыня, достаточно благоразумная, чтоб зря не злить хозяев. Госпожу прямой и, можно сказать, вызывающий взор совсем не обидел. Она просто не обратила на это внимания. Глаза у неё были ласковые, лучистые, мягкие, они по-матерински огладили Ингу, будто бы предлагая примириться с существующим положением, не таким и плохим, и девушка на пару мгновений затосковала о своей прежней лёгкости и непосредственности. Последние два года немилосердно скрутили её в жгут и налили до краёв ледяной злобой. Ей пришлось усвоить, что уступать ни в коем случае нельзя, даже ласке, силе же – тем более.

– Ну что ж, Ингрид, садись сюда, – Алклета показала место в уголке. – Шить ты умеешь, я слышала.

– Умею.

– Вот, возьми ткань. – Возле Инги положили отрез льняной ткани метра на два. – Сшей себе такое платье, какое тебе привычно. Надеюсь, справишься?

Девушка пожала плечами и даже не стала отвечать. Возле печи она развернула кусок во всю длину, расстелила и задумалась. Выкроек не было, но, интересно, знали ли здесь, что это такое? Неважно. Она перешила на своём веку достаточно платьев, чтоб смочь составить простейший чертёж прямо на ткани, чем и занялась, без слов позаимствовав у соседки уголёк. Головная боль – вот странно – отпустила, после сытного тёплого обеда перестало беспокоить горло, и болезнь, похоже, сдала позиции. Ловко и привычно орудуя углём, Инга расчертила ткань, отделив полукружьями юбку, наметив лиф и рукава, не обращая внимание на удивлённые взгляды окружающих девушек. Её никогда не трогало мнение окружающих, а интерес – тем более, и особенно сейчас.

Ещё десятилетней малышкой она обращала на себя внимание своей гордостью, сперва мягкой, как бы извиняющейся за то, что она есть, затем ледяной. Жизнь не баловала её ещё дома, в том мире, который здесь воспринимался, как иной, для себя же самого и своих жителей во все прежние времена – единственный, но Инга, которую так звали дома, по большому счёту привыкла терпеть голод, нужду, всё что угодно – только не бесчестье. Терпеть его тем не менее приходилось, будь она помоложе, наверняка повадилась бы успокаивать уязвлённую гордость, демонстрируя непослушание по поводу и без повода, что, в общем-то, глупо само по себе. Глупости девушка делать не любила и потому просто замкнулась в себе, поступая так, как считала нужным, не оглядывалась ни на кого. Именно потому и попала на рудник. Впрочем, говоря откровенно, она ожидала худшего. Но это была старая история.

Инга закончила кроить, и в её пальцах засновала игла. Ей приходилось шить одежду и вручную, хотя она, конечно, предпочитала швейные машинки – любые, самые капризные. Но какой толк просить то, о чём здесь даже не имеют представления? Девушка шила крупными стежками, намереваясь потом поверх, за три-четыре вечера наложить нормальные – чтоб носить уже сейчас, а заканчивать – потом. Её раздражал надетый на неё бесформенный балахон.

Она задумалась и потому не заметила, как постепенно стихли разговоры, большинство повернулось в её сторону, пренебрегая собственной работой во имя любопытства, и, наконец, сама хозяйка заинтересовалась, что же вызвало такой интерес. Она поднялась, подошла к Инге и опустила глаза на её подвижные пальцы, на её работу, которую девушка делала, почти не глядя за иглой. В каждом движении чувствовалась привычка.

– Покажи, – произнесла Алклета, и, посмотрев на хозяйку снизу вверх несколько мгновений, Инга повиновалась. – Надень.

Девушка встала, стянула с себя мешковатый полусарафан-полупонёву и накинула льняное платье с неглубоким вырезом, широкими рукавами, которые можно было подобрать шнурками, приталенное платье, стянутое на боках в контраст широкой юбке. Алклета несколько мгновений рассматривала то, что получилось, пощупала, после чего подняла на рабыню оживлённо-обрадованные глаза.

– Так ты умеешь шить такое… такие платья? А мне сможешь сшить?

– Какое?

– Ну, хоть такое же? Сможешь? Только не из льна, а из бархата… шёлка… Сможешь?

– Какое конкретно? – неохотно начала расспрос Инга. Она ничего не могла с собой поделать – ей нравилась эта женщина, и с ней единственной она согласилась бы говорить. Кроме того, госпожа разговаривала с ней вполне по-человечески. С достаточным уважением, не как со своей собственностью.

– В смысле?

– Для чего? Домашнее? Бальное? Для приёма? Просто праздничное?

– Так ты в этом разбираешься? – Алклета рассмеялась, стыдливо прикрывая ладонью лицо. – Господи, так мне несказанно повезло! Интересно, Агильс об этом знал? Не знал, наверняка, иначе выторговал бы две с половиной марки как минимум… Но и сказал бы, что ты на самом деле можешь. Значит, ты умеешь шить те восхитительные платья, в которых южные дамы появляются при дворе?

– Я не знаю, в каких платьях южные дамы появляются при дворе. – Инга пожала плечами. На непозволительную резкость невольницы госпожа снова не обратила внимания.

– Я тебе объясню. – Алклета пустилась в многословное и при этом весьма толковое объяснение, что конкретно было надето на разных женщинах в прошлый сезон, и Инга быстро пришла к выводу, что в модах здесь, в этом мире, царят каноны приблизительно шестнадцатого века её родины – эпоха Ренессанса в Италии, Франции, Англии и, наверное, Испании – то, что будет здесь принято. Она безумно любила такие платья – немного исторические, немного фантазийные, с низко декольтированными лифами, пышными рукавами и ещё более пышными юбками – мечтала не только носить, но и шить. – Так как? – Госпожа с замиранием сердца ждала ответа своей рабыни.

– Я могу.

– Так это прекрасно! – Алклета задумалась, критически рассматривая бледное личико девушки и её худую фигурку. – Тебе, наверное, надо передохнуть пару дней, а потом я прикажу принести ткани, и что там ещё нужно – тонкие иглы, шёлковые нитки, кружева, тесьму – ты всё получишь. Только нашей платьев. Договорились?

– Да.

Госпожа кивнула и вернулась на своё место. А Инга, едва сдерживая сильное сердцебиение, села на лавку. Она опустила голову, успокаиваясь и одновременно пряча от окружающих свои чувства. Она была рада – очень рада, можно сказать, приятно поражена. У графини Свёерхольмской, похоже, не было ни одной мастерицы, чтоб изготовить столь необходимые любой женщине туалеты для официальных приёмов в государевом дворце. Значит, Инга будет ей очень нужна. А тот, кто незаменим либо же сложно заменим, может диктовать свои условия. Пусть попробуют теперь её под кого-нибудь подложить. А если попытаются, то будут пенять на себя.

Алклета, графиня Свёерхольмская, супруга Сорглана, лорда Бергден, с самого утра чувствовала себя не самым лучшим образом.

Её это совсем не удивляло, и такое утро было далеко не первым, женщина уже знала, что теперь день практически потерян, она не сможет ничем заниматься – не то, что шить, даже присмотреть за хозяйством, даже посидеть вечером за столом с мужем… Нет, конечно, сможет, если заставит себя, но заставлять себя очень не хотелось. Да и муж, зная о её периодических недомоганиях, настаивал, чтоб в эти дни она оставалась в постели, то же советовал и лекарь.

Но Алклета всё равно вставала к вечеру, потому что иначе подобные дни, хоть она никому, и в особенности супругу, не говорила об этом, становились для неё мукой. В первую очередь потому, что напоминали о возрасте.

Что греха таить, возраст был уже не маленький, шестой десяток, тот возраст, в котором женщина прочно перестаёт таковой быть и становится… правильно, старухой, потому что теряет возможность рожать. Снимает красивые узкие кованые или плетёные пояса, меняет их на широкие, со шнуровкой, корсажи от низа груди до верха бёдер – такова традиция – и передаёт власть над домом и хозяйством невесткам или дочери… Дочери… Алклета всю жизнь мечтала о дочке, озорной ясноглазой девчонке, которая дала бы ей возможность увидеть в ней себя. Дочка, которую мать стала бы учить вести хозяйство, слушала бы тайны её сердца и тем приобщалась сама к прошедшей для неё юности, потом бы выдала дочь замуж и дождалась от неё внуков.

Конечно, внуки уже есть – от сыновей, двое уже привели в дом невесток, но это совсем не то. Понятное дело, что, как ни хорохорься мужчина, хозяйка в доме всё равно его жена. А значит, если невестка не возлюбит свекровь или просто будет держаться от неё на расстоянии (а что в том удивительного?), то и заступничество сына не поможет – дети будут делать то же, что и их мать. Так что же это за внуки?

Алклета с самого утра не поднималась с постели, так в последнее время случалось всё чаще, и тогда она особенно остро начинала чувствовать своё одиночество. Разумеется, у неё был любимый и любящий муж, но разве супруг – подруга? Потом, у него куча дел, как и у детей, которые так быстро выросли, что… не с чем даже сравнить. Ведь были же такие маленькие, что воспринимались совсем не как новые люди, а как чудесные подарки судьбы, да ещё память о проведённых с мужем ночах… Женщина заулыбалась, вспоминая их совместную молодость. Бурная она была… Разве вот с тех пор нежная, хрупкая душой Алклета привыкла несколько трепетать перед суровым супругом, в юности считавшимся одним из лучших воинов Империи, и со временем не утратившим своей славы. Высокий, крепкий, с удивительно красивыми глазами, очень сильный и телом, и духом, подлинный воин – такой, каким его могли бы представить баллады.

Ухаживать он, конечно, не умел – как любой юноша, проведший свою сознательную жизнь в походах и воинских упражнениях – но так непосредственно и смущённо, с таким видимым трудом сообщил молоденькой дочке мелкого барона о своих чувствах (именно так, как – по рассказам – объяснялся с матерью Алклеты её отец), и был при этом так искренен и привлекателен, что его слова не могли остаться без ответа. Она тогда задумалась именно о нём, а не о тех, кто пел ей о своей любви серенады – в пятнадцать лет Алклета была очень красива и пользовалась успехом у мужчин. Кроме того, как оказалось, молодой Сорглан несколько нарушил обычай и заговорил с девушкой о своей любви прежде, чем заручился согласием её родителей, то есть не желал влиять на её свободное решение, и это покорило впечатлительную девушку. Она поняла, что муж и в семейной жизни будет с ней считаться, а главное – он действительно любит её.

Родителей Алклеты покорил в первую очередь громкий титул жениха, его слава и прекрасная репутация. Сорглан был старшим сыном Свеара, лорда Бергден, графа Свёерхольмского, к тому моменту уже год как покойного. Они дали своё согласие, но окончательно этот вопрос решился несколько позднее, когда кровный недруг Сорглана напал на владения родителей Алклеты и увёз юную невесту к себе – за пару недель до свадьбы. Неизвестно, насколько сильно взбеленился девятнадцатилетний граф, но он, не тратя времени, собрал внушительное войско, с примерной последовательностью настиг врага, пленил его и весьма жестоко прикончил, сполна отомстив за испуг и обиду невесты. Алклета помнила свой тогдашний ужас – в первую очередь перед женихом, так как была уверена, что теперь он от неё, обесчещенной, откажется. Жених не стал обсуждать с ней этот вопрос, только сказал «…за то, что он тебя обидел, я его уже наказал, но если ты считаешь, что недостаточно, то я ему сейчас ещё чего-нибудь сделаю…» и уточнил, не передумала ли она, согласна ли играть свадьбу немедленно. Конечно, она была согласна. Такой всеобъемлющей благодарности ни до, ни после она не испытывала больше ни к кому. Девушка вышла замуж за лорда Свёерхольма, зная, что до самой смерти ей будет спокойно за его плечом, что муж всегда её поймёт и во всём примет её сторону. С ним она ничего не боялась.

Алклета родила мужу восьмерых детей, но вот дочерей – не смогла, и хоть это, казалось, говорило лишь в пользу мужественности Сорглана, он тоже огорчался и мечтал о дочке. Теперь уже – бесплодно. Лекарь давно запретил даме рожать, теперь, посещая жену, Сорглан проявлял большое внимание к выбору дней и средств предосторожности. Но посещал Алклету неизменно и не реже, чем раз в два-три дня, если она чувствовала себя достаточно хорошо. Женщина подумала об этом и жарко покраснела. Большая часть высокородных господ, если около шестидесяти они испытывали тягу к женскому телу, покупали рабынь, брали наложниц из крепостных или свободных, заводили любовниц своего круга, реже – женились на молоденьких. В результате считанные единицы сохраняли, как Сорглан, тягу к своим поблёкшим жёнам. Алклета всё боялась, что ему наскучит возиться с пожилой женщиной, что он просто боится обидеть её вниманием к другой, и сама предлагала супругу купить наложницу, а то и двух (лорда, в свои полные шестьдесят не потерявшего и грана мужской силы, легко хватило бы и на трёх девчонок), но муж лаконично отвечал: «Я люблю тебя…»

Сёстры завидовали Алклете, да она и сама не понимала, чем заслужила такую стойкую и глубокую благосклонность мужа. Разумеется, спорить по этому поводу с супругом было бы смешно.

Потом она задумалась о сыновьях. Старшему, беспутному Скиольду, уже сорок один, а он всё не думает жениться, хотя дети от наложниц у него есть, три сына и две дочки. Сыновей он воспитывает как своих дружинников, в детстве не выделял из числа простой малышни его горда, а о дочерях не заботится совсем. Правда, не стал мешать делать это матери, и Алклета уже выдала обеих за хороших людей. Внучки как-никак, хоть и незаконные, они-то ни в чём не виноваты.

Ещё трое сыновей – Старкад, Гранмар и Кормак – завели женщин, но живут от родителей отдельно, и лишь зимой, отправляясь с мужем к императорскому двору, Алклета видела внуков. Самым плодовитым оказался Кормак, средний сын госпожи Алклеты, он растил пятерых и уже подумывал выдавать замуж единственную дочь. Алклета завидовала невестке, та же свекровь откровенно боялась, при разговорах с мужем говорила о ней только хорошее, но наедине терялась, потупливала взгляд и краснела.

У Старкада не было законной жены, но с двумя рабынями, родившими от него сыновей, он обходился с отменной ласковостью, обеих освободил и предоставил этой паре самой разбираться, как делить управление хозяйством. Они у него жили не хуже, чем могли бы жить жёны, да ими фактически и являлись, обе сразу.

Гранмар в своё время женился на девушке до крайности болезненной, и та, родив одного мальчишку, исчерпала свои возможности. С супругой, младшей дочерью могущественного герцога Бохадертского и – ни много, ни мало – племянницей императора – сын Сорглана не разводился, заботился о ней и растил своё слабенькое чадо. Мальчику недавно исполнилось двенадцать, по сравнению с любым двоюродным братом он выглядел заморышем, но зато унаследовал от матери тонкую, изящную красоту, редкостную наблюдательность и острый ум. Бабушка любила внука взахлёб, он отвечал ей полной взаимностью, но мать и отца любил всё-таки больше и потому гостил в Свёерхольме не так часто, как хотелось Алклете.

Остальные сыновья оставались холостыми, а старший – после Скиольда – и вовсе уже не жил на свете. Атли по прозвищу Весёлый жил под стать прозвищу и так же умер – в схватке посреди пира, после полбочонка на двоих. Кажется, бойцы что-то не поделили. Умерли оба – противник Атли сразу, а сам Весёлый – двумя днями позже, от ран. Родители не успели с ним даже попрощаться, только похоронить. Алклета тогда очень много плакала. А теперь она думала, что один умерший ребёнок из восьми – это совсем не так плохо. Могло быть хуже, например больше половины. А вот если бы ещё дочка…

3

Сначала Ингрид сшила хозяйке пробное платье из самого тонкого льна, который смогли найти – госпожа решила проверить, на самом ли деле её невольница настолько искусна. Платье получилось на славу – глубокий вырез, шнуровка под корсет, пышная юбка со сложными складками, рукава с буфами и низкий пояс. Алклета накинула его и замерла, оглядывая себя с ног до головы. Гладила пояс, юбку, лиф, манжеты, настолько узкие у кисти, что руки женщины казались в них совсем молодыми. А потом подняла голову и с восхищением, которое не сочла нужным скрывать, посмотрела на худенькую бледную мастерицу.

– Да ты и в самом деле чудо… У тебя, гляжу, золотые руки! Скажи, а украсить платье ты сможешь?

Она могла. Не составило большого труда нашить на лиф бисерную искристую розетку, сплетённую простейшим объёмным узором, оторочить вырез кружевом, которое здесь плели многие, и добавить лент. После чего платье было припрятано, и дебелая, полная служанка Алклеты – Хита, доверенное лицо, единственная, ради кого хозяйка иногда снимала с пояса связку ключей – вручила Ингрид большой отрез синего шёлка и передала приказ – сшить такое же платье, а если может, то и лучше. Короче, вопрос фасона и формы был оставлен на усмотрение швеи.

Девушка надолго задумалась над отрезом, перемерила его и теперь уже вольготней замерла, устремив взгляд куда-то вдаль, сквозь то, что можно было увидеть. На самом деле в эти минуты она видела все те сотни платьев, которые ей случалось замечать на картинах, в альбомах, в исторических фильмах или просто придумывать. У неё была неплохая зрительная память на то, что её интересовало, а именно это сейчас и было нужно. Девушка тёрла руки одну об другую, разминала исколотые иголкой пальцы и сама не замечала, что делает. Внутренним взором она видела все эти изысканные, дивные туалеты, которые всегда мечтала хотя бы примерить, где уж там носить…

Алклета велела проследить за тем, чтоб хрупкая и такая нужная рабыня случайно не пострадала. Ей отвели тёплый угол в общей комнате, где она не могла бы простудиться, выдали тёплое одеяло и шерстяную, подбитую мехом одежду и почти не выпускали из дома. Ингу хорошо кормили, хозяйка запретила её бить, даже если у кого-то из свободных появится подозрение, что она этого заслуживает. Ни в коем случае нельзя было повредить ей пальцы. На самом деле рабов в Свёерхольме били исключительно редко. Многие рабыни по своему поведению были неотличимы от свободных и порой вели себя нагловато – их никто не одёргивал. И, разумеется, никто не бил. Ингу, впрочем, этот вопрос не интересовал и не особо обнадёживал. На самом деле она не боялась наказаний. Пусть бьют. Она была не так нежна, как можно было подумать, ей не раз уже доставалось, и оказалось, что удары плетью не так страшны, как считают. Инга была готова терпеть и не собиралась отступать от принятой ею формы поведения. Она не собиралась признавать себя чьей-то там собственностью, с другой стороны и делать вызывающие глупости не хотела. Инга исполняла порученную ей работу без готовности и без возражений. Но положение невольницы угнетало её самим своим фактом.

Девушка вспоминала ароматы полей и лесов – тех, что остались на родине, не здешних, но средней полосы родных краёв, в которой, вроде, нет ничего особенного, но скромная красота так хватает за сердце, что потом её ни за что уже не забыть. Инга вспоминала пронизанный солнечными лучами мрачноватый хвойный лес, колкий скальный излом, искрящийся точками слюды, ласкающих холод озёрной воды, мокрую траву под голыми ступнями, тёплую, нагретую полуднем землю… Так было летом в тех краях, где она родилась и прожила до двадцати одного года. Всё то, что она помнила, было иным, чем здесь, не только потому, что принадлежало иному миру…

Просто и в самом деле сильно различались аромат свободы и кислый смрад рабства. С рабом могут обращаться сколь угодно хорошо – он всё равно остаётся рабом, и ничто его не утешит, если нет воли идти, куда хочешь, и делать, что хочешь, подвластным лишь своей совести. Конечно, большинство местных просто не поняло бы Ингрид, вздумай она говорить о чём-то подобном, и дело здесь было вовсе не в разнице мировоззрения, а в персональных человеческих особенностях. Не всякий соотчич Инги понял бы её, и нельзя было утверждать, что тем самым Инга демонстрировала какое-то преимущество своего сознания. Ей жилось на свете куда как сложней, чем тому, кто умел относился к таким вопросам легче. В своё время, зависящая сначала от родителей, затем – от места учебы или работы, Инга чувствовала подобное сопротивление. Но тогда она, по крайней мере, действительно была в большей степени вольна в себе, чем сейчас. А что такое настоящая свобода? Инга готова была поспорить, что её родной, почти полностью погибший мир давно забыл об этом, похоронил свою свободу в легендах – именно потому они так привлекали молодёжь всех времён и народов. Повзрослев, большинство смирялось и забывало о том зове, который неясно, неотчётливо наполнял их сердца томлением.

Было сшито второе, а потом и третье платье для Алклеты – хозяйка не понукала мастерицу и всё ласковей смотрела на неё, но та не замечала, потому что редко поднимала свой рассеянный взгляд от земли или работы. Замечали, что Ингрид иногда улыбается, но неизменно в себя, видимо, каким-то своим мыслям.

Зима отступала, снег мягчел и лип к рукам и подошвам ботинок и лыж. Всё чаще он оседал, открывая нижнюю влагу, и тем, кто работал на полях, приходилось менять обувь по многу раз в день. Солнце всё чаще, поднатужившись, показывалось из-за облаков, и Инга, глядя на него, испытывала странную тоску.

Кромка моря у берега за несколько дней подчистую освободилась от плавающих льдин, на воду собрались спускать корабли – море кормило, и хоть горд Сорглана не испытывал нужды в еде, ни одна рыбина не пропадала зря и не оказывалась лишней. Ближе к концу зимы лорду приходилось делиться запасами со своими арендаторами и подкармливать крепостных. В море выходили и молодые воины, которых на эту зиму не отправили на службу, либо которым ещё не пришло время этим заниматься. Они похвалялись уловом будто бы друг перед другом, на самом же деле красовались перед девушками. Юноши не делали разницы между свободными и рабынями – все они красивы и могут дать сыновей. На Ингрид тоже поглядывали, но она была холодна, старательно демонстрируя окружающим даже больше льда, чем в ней было. Она и самой себе казалась ледяной. Как снежная королева.

Её выпускали за пределы усадьбы, но велели не уходить далеко, и тогда она брела в ближайший лес. Она карабкалась на скалы, цепляясь за можжевельник и кустики вереска, камни порой срывались вниз из-под ноги, но девушка удерживалась, лёгкая, как фея из волшебной сказки. Конечно, порой и её мизерные сорок с хвостиком живых кило заставляли серьёзно волноваться, например, когда приходилось балансировать на осколке скалы, качающейся под ногами. Но ловкость и спокойное, размеренное, вместе с тем быстрое мышление её неизменно выручали. Инга была приметлива и притом осторожна – она никогда не лезла туда, откуда трудно спуститься. Все-таки на скалолаза ей не приходилось учиться.

Зато на вершине, если интуиция всё же говорила – лезь, она досыта упивалась ветром, бьющим в лицо. Подвижный, иногда по-настоящему бешеный, он пах морем, которое девушка любила с детства, и волей. Той волей, которую нельзя отнять.

Сверху, со скал дом Сорглана был похож на небольшую тёмную детскую поделку из старого дерева. Рядом прозрачными кустиками росли деревья, дальше тянулись заплатки полей – снег там уже начинал таять, хоть держался пока даже на пригорках. Всё потому, что, едва только поле краешком показывало из-под тончающегося грязно-белого покрова хоть уголок своей слежавшейся чёрной щеки, как щедро унавоженная жадная земля принималась вытягивать из воздуха всё доступное тепло. С высоты люди были с трудом различимы, но Инга замечала мельтешение на дворе и с досадой понимала, что надо возвращаться.

Везде ещё лежал снег, по ночам крепко подмораживало, а днём – подтаивало, и на поле до начала страды нужны были руки. Причём совсем не обязательно руки сильные или умелые – просто руки, даже детские тут годились. Но рук нужно было много, и потому однажды вечером Сорглан заглянул в святая святых своей супруги (на самом деле он часто появлялся здесь, например чтоб просто поцеловать жену, и даже рабыням было видно, что между супругами царит редкий мир и согласие), стремительно, по-молодому вошёл и после положенного поцелуя в верхнюю губу сказал мягким, но непререкаемым тоном:

– На поле нужны работники, Алклета. Я назавтра заберу твоих рабынь.

– Забери, – удивилась она. – Тех, что покрепче.

– Нет, всех. Даже Ингрид.

– Ингрид? Да в ней же душа еле держится! Она же помрёт у тебя на поле, запросто! – изумилась хозяйка ещё больше.

– Ничего с ней не будет, это же только на один день. Снег лопатить – не такое уж тяжёлое занятие. На руднике она не померла, от лопаты и подавно не помрёт.

– Да разве от неё будет толк? Возьми тех, что покрепче, они и сделают побольше…

– Твои болтушки? Эти девчонки балованные больше языками работают, чем руками, я прекрасно это знаю. Если выгнать всех, то, глядишь, что-нибудь получится. Ты их распустила совсем. – Впрочем, он не сердился, и жена только заулыбалась в ответ, мол, уж вот такая я есть.

Слыша это краем уха, Ингрид только плечами пожала, да и то – про себя.

А наутро соседка предусмотрительно растолкала её чуть свет, их всех скопом накормили кашей – Ингрид, как всегда, завтракать не стала, только разве припрятала кусок хлеба – посадили на сани, которые ещё свободно ходили по укатанным и промёрзшим дорогам, и довезли до самого места. Управляющий лично расставил девушек вдоль края поля – огромной белой пятины с чёрными проплешинами – показал откуда, как и что копать. Следовавший за управителем слуга вручил каждой по крепкой и очень лёгкой деревянной лопате, и их оставили без надзора.

В своё время Инга много читала о сельском хозяйстве, а чуть меньше двух лет назад по принуждению окунулась в него с головой, и потому знала, зачем нужно это окапывание. По краям поля в начале весны создавался плотный снеговой барьер, он таял медленнее, чем тонкий слой снега в других местах, и исправно задерживал талую воду, когда она норовила с поля, аккуратно окопанного канавами на случай проливного дождя, сбежать в реку и море. Так делали везде, где на зиму ложился снег, а весной сходил, и щедро напитанная влагой земля охотно отдаривала урожаем.

Инга не любила работать на земле. Не потому, что она считала недостойным себя копаться в ней или по какой-то иной заносчивой причине – просто для сельской жизни нужна была вовсе не её комплекция, не её здоровье, не её сила и совсем другие навыки. Кроме того, год назад хлебнув лиха на посадке и уборке местного приземистого сахарного тростника, она стала испытывать прямо-таки ненависть к запаху земли, идущему от ладоней. Тогда её выгнал на поле первый хозяин, уверенный, что тяжёлая работа и плеть надсмотрщика смирит дерзкую и упрямую террианку лучше всего, и после пары месяцев на полях она станет покорна и податлива, как тёплый воск в ладонях. Инга набрасывала и уплотняла снег, стоя по щиколотку в нём, и вспоминала палящую жару на южных плантациях, таких огромных, что границ его не знали даже те, кто на них работал – только управляющий и хозяин. Ей приходилось и вырезать плотные, колкие стебли, и рассыпать их под солнцем, и скатывать в огромные охапки – это было тяжелее всего, и на такой работе она не знала, дотянет ли до вечера.

Плантации, впрочем, благоразумию её не научили, и хозяин, всё ещё надеясь обработать привлекавшую его норовистую террианку, отправил рабыню на строительство храма в соседнем городе, которое частично финансировал. Там ей пришлось ещё хлеще, но зато подготовило к последовавшим вскоре рудникам – без предварительной подготовки она загнулась бы в забоях месяца за три. Её, конечно, не заставляли махать кайлом, но и толкать вагонетки, и просеивать породу в поисках крупинок серебра было тяжело. Очень тяжело.

Инга выжила на чистом упрямстве, да ещё на том, что местные женщины были в большинстве ещё менее выносливы, чем она, и потому с неё спрашивали вполне себе по возможностям, да ещё удивлялись, что она так долго держится. Инга была много более крепкой, чем казалась, потому и здесь, на заснеженном поле взялась за работу уверенней, чем можно было ожидать. Сгребала снег в бугорок, уплотняла его лопатой, снова накидывала сверху. Она копала без остановок, не отдыхая, через некоторое время сбросила истрёпанный полушубок, потом шарф, окутывающий голову, и осталась в плотной суконной курточке. По соседству работала пара девушек помоложе Инги, они ворочали лопатами с прохладцей, болтали и смеялись, не оглядываясь на террианку, и та вдруг ощутила себя в блаженном одиночестве – том, которое уже давно ей не давалось, разве что там, на вершине гор, во время прогулки. Одиночество приятное, когда не ощущаешь ничьих пристальных глаз, следящих за тобой, и волен вести себя так, как хочется.

И тогда Инга запела.

Она не пела очень давно, с тех пор, как оказалась в рабстве в этом мире – не тянуло, не звучала душа, и это было тяжело, потому что музыка когда-то стала неотъемлемой частью её жизни, такой, без которой никак не обойтись. Голос у Инги был замечательный – очень сильный, звучный, приятный, из тех, что заставляют дребезжать стекла и наполняют собой самые огромные залы. Дома, ещё до катастрофы, девушка пела на сцене, а до того – училась извлекать из себя такой звук, чтоб никому не резал ухо и был свободен лететь так далеко, как нужно. По искреннему нежеланию сердца она когда-то отказалась от карьеры певицы, но приобретённое искусство осталось – чуть менее полное, как могло бы, если б Инга решила учиться все пять лет, но достаточное, чтоб удивлять неопытных людей силой и тоном голоса.

Она пела, наполняя воздух вокруг себя дрожью и красотой изысканной мелодии, взятой по памяти из партии оперного хора – «То́ска», песня победы, звучавшая как плач о погибших. Музыка, которую можно было угадать в пении, очищала её сердце и душу и заставляла на время отрешиться от реальности и просто наслаждаться жизнью. Пение доставляло Инге чисто физическое наслаждение – сам процесс, потому что себя она не слышала. Она пела, опираясь на черенок лопаты, полузакрыв глаза, подтаявший снег успел набиться в её обувь, промочить до самой шнуровки, но она не замечала – она пела.

Когда песня закончилась, Инга зябко передёрнула плечами. Как будто стало холодней и безнадёжней, и не было того летящего чувства наслаждения и свободы, которое обычно сопровождало пение, только пустота, звеневшая в наступившем молчании. Она снова была одинока, снова в чужом мире, в чужой власти. Мерзко и блёкло…

Работа закончилась рано, раньше, чем стемнело, то есть до шести вечера (у местных был другой счёт времени, по солнечным четвертям, но Инга не разобралась в нём), их снова собрали сани и отвезли в усадьбу. Девушек ждала всё та же швейная работа, разговоры, песни и весёлое обсуждение прошедшего дня – однообразная работа не располагала к богатству впечатлений, и любое изменение сложившегося уклада в доме такой ласковой и снисходительной хозяйки, как Алклета, воспринималось с удовольствием. Сорглан и не ждал от девушек особенно продуктивной работы и не наказывал за лень.

Инга села в своём уголке возле печи и уставилась в шитьё. Она вспомнила, как весело проходили у неё и её друзей зимние выходы на природу. Здесь природа богаче, ничего не скажешь… Кстати, у Сорглана обширные поля, и довольно хорошо ухоженные, а рабы, обрабатывающие их, которых она видела на краях поля и у инвентаря, на вид крепкие, здоровые, вряд ли они знают голод. Но, опять же, вряд ли графство Сорглана живёт только сельским хозяйством. Ну, ещё наверняка пушниной занимаются, недаром кругом леса, богатые зверем и птицей, а дальше на север уступы гор возносятся к самым облакам, и не все из них неприступны. Там гнездятся гаги и прочие птицы, дающие первосортный пух, и это должно обеспечивать Сорглану хороший доход. А то, что граф богат, Инга легко догадалась – он, не моргнув глазом, покупал жене дорогие ткани у тех торговцев, что торопились на север до распутицы, ловя за хвост последние зимние деньки. Брал, не моргнув глазом, самые дорогие, если только они нравились Алклете. Покупал украшения, нейлоновые воздушные кружева, за которые тоже драли втридорога, как за самый ценный шёлк (но и смотрелись они для здешних мест чуть ли не как творение фей), не скупился на бусы и бисер, который предназначался для вышивок, и вообще свободно распоряжался деньгами. Немалыми деньгами для этого мира.

Она слышала краем уха, что северные правители частенько промышляли так же, как норвежские викинги, и это тоже являлось важной статьёй их доходов. У Сорглана – она слышала – были несколько сыновей, но ни один из них не встречался ей в горде. Значит ли это, что все они в подобных походах? Зимой? Странно…

Инга не замечала, как перешёптываются девушки, поглядывая на неё краем глаза, не видела, как одна из них, наклонившись к уху хозяйки, что-то прошептала. Алклета повернулась к печке и окликнула ласково:

– Ингрид! Тора сказала, ты пела в поле. Это так?

Инга подняла глаза и посмотрела на графиню. Мрачный взгляд встретился с мягкой голубизной её глаз, но нисколько не смягчился. Девушка помолчала, но потом всё же ответила утвердительно. Кивком головы.

– Ты прежде не пела. Тора сказала, твоя песня была очень красивая.

Пожатие плечами в ответ.

– Может, ты споёшь для нас здесь? Мы были бы рады послушать.

– Не могу. Не хочу.

Присутствовавшие в комнате девушки опешили. Подобный ответ был более чем груб, он явно не соответствовал возможному тону разговора между госпожой и невольницей. Ответ «не хочу» обычно навлекал на рабыню наказание даже сам по себе, потому что означал неповиновение, которого не допускали по вполне понятной причине.

Но Алклета, казалось, отнеслась к случившемуся спокойно. Она с тоном примирения улыбнулась.

– Но почему же?

– Не поётся. – И девушка прочно замолчала.

Она ждала наказания, однако последствий не было. Графиня сделала вид, что в её тоне вовсе и не было вызова.

…Она и позднее промолчала, чтоб, ни дай Бог, супруг и позже не решил всё же наказать строптивую девицу. И действительно – свою работу она делает хорошо, быстро, красиво, а в душу зачем лезть? Говорят, террианки плохо переносят неволю, наверное, в этом утверждении стороннего торговца больше истины, чем ей думалось сперва.

4

А потом пришла весна, осел и потемнел снег, обнажилась жирная, прекрасно удобренная почва на полях. В горде кипела обычная предлетняя суета – перебирали зерно, семена, остатки сена и ячменя, чинили инвентарь, до которого за зиму не дошли руки, а рукодельницы оставляли на время сложную изощрённую работу и шили самую простую одежду для страды, готовили обувь. Только Инга и ещё несколько девушек продолжали обшивать госпожу, решившую, раз уж представилась такая возможность, полностью обновить свой гардероб. Потому глаз Инги почти не достигала вся эта оживленность, она так и сидела в своём уголке, склонившись над шитьем, а в свободное время разгуливала по окрестным лесам, прореженным обильными, однако вполне упорядоченными вырубками. В горы пока лазить было опасно, скалы стали скользкими, отовсюду прорывались ручьи-однодневки, да и по руслам тех рек, что просыпались только на весну и осень, ходить было уже нельзя – поток мог пойти в любую минуту.

Вскрывались из-подо льда реки, а на деревьях набухали почки, и лес теперь казался не мёртвым переплетением корявых серо-чёрных прутьев, а бледно-зелёным, тончайшим кружевом на фоне изредка проясняющегося неба. Этим весна живо отличалась от осени, и тем была много её радостней, многообещающе. Между деревьев снег держался долго, но и он тоже постепенно сходил, открывая неперепревшую за зиму палую листву, а где оставался, там слёживался в корку, которая тончала изо дня в день. На прогретых пригорках проклёвывались сквозь остатки пожухшей травы молодые побеги и готовились к появлению на свет жёлтые цветки мать-и-мачехи – вестники поздней весны. Приближался Бельтан, и к нему с воодушевлением готовились, понятно, не только свободные. К прочим весенним заботам женщин прибавилась ещё одна – просмотреть припасы, продумать угощение и начать готовить его – приятные предпраздничные хлопоты. Кроме того, следовало достать нарядные одежды и украшения, привести их в порядок, может, сшить что-то новое. Особенно важно это было для молодёжи, потому что в течение всей весны и лета, более всего, конечно, в праздники, молодые люди, созревшие для женитьбы, внимательнейшим образом присматривались к девушкам, к их нарядам, говорящим о достатке семьи и искусстве рукодельницы, будущей хозяйки, и девушки не обходили вниманием наряд предполагаемого жениха – одежда о многом говорит, верно же?

В здешних местах, как и везде, было принято приводить невест из дальних мест, чужих деревень или даже стран. Здесь видна была забота о свежести крови (любой инцест карался сурово), традиция, уходящая корнями в те времена, когда горизонты на глазах замкнуто живущего рода начинали расширяться, и пришелец из отдаленной деревни уже перестал казаться опасным чужаком. Отошёл в прошлое обычай блюсти в замкнутости своё сообщество, и праздники, собиравшие тех, кто желал повеселиться, со всей округи, стали и возможным местом первых смотрин. Для такой цели дом господина этих земель годился лучше всего.

В горд Сорглана стали съезжаться семьи подвластных ему фермеров (они платили дань, но были лично независимы, считались людьми графа Бергденского и знали, что при необходимости он защитит их силой своего оружия) – те, кто жил поближе или готов был затратить время и силы на путешествие к поместью сюзерена. Это были, как правило, похожие один на другого крепкие дюжие мужики с такими же плотно сбитыми жёнами, способными ворочать тяжесть лишь чуть меньшую, чем их мужья, с выводком сыновей и дочерей и теми работниками, которых считали нужным прихватить. Они привозили с собой остатки зимней дани – мороженое мясо, убоину, изделия своих рук – от тканей и пряжи до деревянных ложек и оружия, откованного либо собственноручно, либо усилиями своих кузнецов. И, конечно, меха. Везли снедь для себя, хотя и знали, что в доме Сорглана они не будут голодать. Везли праздничные одежды и серебряные украшения, а изредка и золото. Приезжали многие, поскольку так и следовало ожидать, что в усадьбе лорда соберётся самое большое общество и будет больше всего веселья. Места хватало всем. Пусть не каждому своему мелкому вассалу лорд мог предоставить отдельные покои, но в большинстве это был народ неприхотливый и охотно поселялся на несколько дней в мастерских и подсобных помещениях. А кто-то квартировал и в ближайших деревнях, в усадьбу приезжал лишь на сами празднования и пиршества.

На Бельтан Алклета пожелала сшить себе какое-нибудь особенное платье, но не из тех, что носили при императорском дворе, а вроде местных деревенских нарядов, какие привыкла носить сама, только украшенное побогаче. Одно платье расшивали цветными нитками в десять пар рук, чтоб успеть, а потом оно было передано Инге – дополнить богатую плотную вышивку ещё и бисером. Хозяйка осталась довольна и пообещала, что будет отпускать Ингу прогуляться, да заодно и освободит от работы на три дня празднования, тем более что срочных дел не было. Девушка сдержанно поблагодарила, хотя на самом деле была очень довольна – хоть какой-то перерыв в изнурительной работе. Изнурительной не потому, что тяжёлой, а потому, что однообразной.

Алклета позвала к себе Ингу с платьем, пожелав, чтоб именно она помогала ей одеваться, но сама не столько любовалась на оконченную работу, сколько поглядывала на мастерицу. Инга чувствовала, что, кажется, чем-то заинтересовала хозяйку. Может быть, с тех пор, как разговаривала с ней с резкостью, непозволительной для невольницы. Может, она беспокоит госпожу, заставляет себя опасаться? Та её выходка осталась без ответа, и прочие рабыни и служанки решили, что Ингрид – любимица госпожи. Но что-то сомнительно. Инга и сама иногда задумывалась, к чему может привести её дурацкая вызывающая выходка.

На обрядовое празднование Бельтана чужачку из другого мира, конечно, не позвали, а в другое место она не пошла и с удовольствием осталась в опустевшем горде прислушиваться к доносящимся издали звукам необычной музыки и голосам. Кажется, там пели.

Все праздники в Империи, особенно на севере – она уже знала – были по сути своей крайне демократичны. Туда допускали всех, даже тех, кто, возможно, не разделял религиозные взгляды хозяев (таких было немного, поскольку в этом мире царили по большей части очень сходные религии), без различия, раб ты или свободный, богатый или бедный. Торжества в сельских областях приурочивались в основном к лунным или годовым изменениям и были плотно завязаны на природном цикле. Да и не странно – люди эти жили землей, и её щедрость определяла всё. Так Бельтан был праздником вступления в новый рабочий год, и грядущее лето надо было должным образом встретить и заклясть на хороший урожай. Это делали, как ни странно, не жрецы или иные священнослужители, а певцы и музыканты.

На её родине – Инга помнила – слову тоже когда-то уделялось важное место в жизни человека, и приписывалась сакральная власть. «Слово есть величайшая власть над судьбой и духом…» – так это понималось в более позднее время. Здесь же, где цивилизация ещё не нанесла налёта критичности и цинизма на традиции и общее миропонимание, слово было для слушающих его ещё более важным, главное, чтоб оно было складно и звучало так, чтоб сжималось в сладкой муке сердце. Здесь тоже верили, что человек – подобие Бога, так что если сказанное или спетое слово трогает душу человека, то разве не тронет оно Божество? А что трогает больше, чем песня, сложенная с вдохновением и искусством? Потому и считали, что те, кто слагает песни, более всех угоден Богам, и именно они должны просить за всех.

Так что на каждый праздник поместья знатных господ, могущих себе позволить собирать на праздник своих вассалов да ещё содержать рядом святилище, стремились заполучить к себе хорошего певца. Угодив хозяевам песнями, музыкант в дни праздника мог рассчитывать не только на щедрое угощение и внимание к своей персоне, но и на солидное денежное вознаграждение, так что этот слой общества, как правило, не бедствовал.

В этот год к Сорглану забрели сразу двое, и в роще, посвящённой Богам, они по очереди просили Всевышних о милости и снисхождении, стараясь, чтоб голоса звучали покрасивее, а музыка – позавлекательней. Потом же, когда все вернулись в усадьбу и заполнили собой огромный пиршественный зал (все ещё и не поместились, так что фермерам победней пришлось устраиваться у костров во дворе, они, правда, не жаловались), певцы принялись забавлять народ песнями другого рода, так что стены и крыша чуть не тряслись от хохота. Развеселившиеся и хмельные мужчины и женщины уплетали угощения, которые готовились тут же на печах и кострах запыхавшимися усталыми служанками, кружками черпали ячменное пиво, обнимались и то и дело вываливались на улицу танцевать под звуки самых нехитрых музыкальных инструментов.

Большую часть прислуги отпустили веселиться, и они затерялись среди самых бедных крестьян Сорглана, не гнушавшихся их обществом. А Инге всё это было малоинтересно. С помощью своей неразговорчивости и мрачности она возвела надёжную преграду между собой и остальными, и отношения с другими девчонками в усадьбе у неё складывались трудно. Или, точнее, никак. А подавляющее большинство людей терпеть не может, когда кто-то выделяется из общей массы. Здесь Ингу многие недолюбливали. А ей было всё равно.

У себя на родине она тоже праздновала Бельтан, хотя там это было сродни требам Богу Огня или чему-то в этом роде. Но следует признать, что в свете религиозной веротерпимости, обвалившейся на родину Инги после долгих десятилетий жестокого преследования абсолютно всех религий, никто там не удивился бы и поклонению, к примеру, духам предков или идолам. Возникали и более сложные смеси взглядов. Неудивительно – людям хочется веровать в существованиие высшей силы, и чем сильнее им мешаешь, тем изобретательнее они настаивают на своём.

Инга сбежала из усадьбы, стараясь не обратить на себя внимания – не потому, что задумала что-то особенное, а по привычке. Не хотелось, чтоб кто-то сбил её настрой.

За месяц она исходила все ближние окрестности и уже знала, что совсем недалеко от поместья, в стороне от троп, ведущих в ближайшие деревни, есть небольшое озеро. Оно настолько мало, что кажется и не озером, а маленьким прудиком, вырытым кем-то неизвестно для чего. Там Инге было уютно. Обрывистые высокие берега постепенно осыпались в воду, так что кое-где образовались подходы к воде, мощные ветви деревьев смыкались над тёмной зеркальной гладью, здесь царили покой и безветрие.

Близилось лето, и ночи становились всё светлее. Для того чтоб не споткнуться о затаившуюся корягу, было ещё, конечно, темновато, но в целом разглядеть, куда идёшь, уже было можно. Стараясь ступать как можно неслышнее (сама не зная, зачем), Инга добралась до своего любимого местечка на берегу озерца и замерла.

А место выглядело волшебно. Вода была темна и налита прохладой, но небо над озером, проглядывающее в просветы меж ветвей, казалось на диво светлым. От воды, уже неделя как окончательно вскрывшейся ото льда, поднимался едва различимый туман, он же наползал из леса со стороны моря. Что-то чудилось в воздухе – то ли аромат пробуждения и возрождения, то ли привкус волшебства, в который тут верили абсолютно все. И Инге захотелось станцевать один из тех старинных танцев, которые ей как-то показала подруга, любительница подобной экзотики.

Инга была прекрасно сложена для танца и знала это. Её гибкое и ловкое от природы тело было к тому же как следует натренировано в своё время, и это ещё чувствовалось в её жестах, движениях, в её легком летящем шаге. Нужно было только снять тяжёлую обувь. Когда-то она танцевала не хуже, чем пела, и по старой памяти мускулы время от времени требовали напряжения. Теперь она, ещё и умудрившись перехватить в усадьбе пива, дала себе волю. Она танцевала, упоённая свежестью воздуха и воспрянувшей силой мышц, которые ещё полгода назад не могли бы извлечь из себя ничего подобного всем этим переливчатым, гибким и сильным движениям. Она танцевала, вспоминая свои прежние опыты, все танцы, виденные ранее, и уступая всем собственным желаниям. Она не могла видеть себя со стороны, и это успокаивало – даже если что-то сделано не слишком красиво, это не испортит ей настроения.

А потом невдалеке под чьей-то ногой треснул валежник, и Инга мгновенно прервала танец. Она стояла, прислушиваясь, и ощущала на грани слуха, что поблизости кто-то есть. Наверное, здорово выпив, парочки принялись расползаться по лесу, чтоб добиться уединения – в усадьбе-то народу больше, чем нужно. Так что, наверное, стоит возвращаться. В темноте забираться глубже в лес Инга не решалась.

Возвращалась она понуро, медленно. Возвращаться не хотелось. В те минуты, когда танцевала, она существовала только для себя одной, она никому ничем не была обязана, никому ничего не должна, никому не принадлежала. Может, её в тот момент и вовсе не было на этом свете, а было лишь тело, и дух наслаждался полной свободой. Она скакала по пригоркам, перепрыгивала через маленькие буреломы, а сама думала. Вот так складывается жизнь, что сначала ты находишься в тисках одного закона, который настолько определяет твою жизнь, настолько пристально и завистливо надзирает за каждым шагом, что невозможно чувствовать себя свободным, а потом – другого, который, конечно, не лезет тебе в душу, зато очень жёстко сковывает тело. И с ним уже не совладать путём переговоров или махинаций – он слишком прям для этого.

Она раздумывала, даже когда уже вошла в ворота усадьбы, и остановилась не тогда, когда почувствовала взгляды окружающих – она их не почувствовала – а когда ей банально загородили проход. Инга подняла голову – перед ней с мрачным и угрожающим видом стоял крупный высоченный мужчина с огромными ладонями пахаря, по сторонам от него – ещё двое, а чуть в сторонке – одна из служанок госпожи Алклеты, крепкая рослая женщина с недобрыми глазами. Все четверо смотрели на неё зло, настороженно – и с опаской. С опаской? Инга оглянулась – со всех сторон подходили и останавливались в некотором отдалении мужчины и женщины, в отдалении, но кругом, словно бы стремясь к тому, чтоб отрезать ей пути к отступлению.

– Вайль, – произнес рослый пахарь.

– Что? – переспросила Инга.

– Вайль!

– Я не поняла. – Она пожала плечами и попыталась обойти его. Окружающие ещё чуть сдвинулись, так, чтоб стало уж совсем ясно – они никуда её не отпустят. Инга вопросительно огляделась и заметила, что все стараются избегать её взгляда. Уводят глаза. Лица, впрочем, от этого не становятся ласковей. Скорее, жёстче.

– Ты – вайль! – служанка Алклеты было выступила вперед, обвиняюще тыкая пальцем, но стоило Инге взглянуть в её сторону, как опасливо отступила опять. – Я видела… Я слышала, как ты поешь, и видела, как танцуешь – так человек не может! Ты вайль, проклятая нелюдь! Я видела!

– Я такой же человек, как и ты, – негромко произнесла Инга, но тут же, слегка сжав губы, с раздражением добавила. – Почти такой же…

– Да вы посмотрите на её взгляд! – завизжала служанка (кажется, её звали Эдна, так припомнилось Инге). – Это же сглаз! Она меня пытается зачаровать! Вот подгадил нашей госпоже южный торговец! Чудовище ей подсунул за её же деньги!

– Бред какой! – вырвалось у девушки, но, оглядевшись, она не увидела и следа поддержки на лицах присутствующих. Они были все согласны с Эдной, все ей верили.

– Пусть коснётся железа, – прогудел стоящий поблизости немолодой мужчина. – Вайль не вынесет железа.

Рослый пахарь резким жестом выдернул нож и ткнул в сторону Инги.

– Касайся! – велел он.

Она пожала плечами и осторожно, чтоб не порезаться, взялась за лезвие. Оно было холодным и чуть влажным – похоже, ножны были подогнаны дурно.

На лицах окружающих появилось выражение удивления, на некоторых – разочарования.

– Может, она и не вайль? – неуверенно проговорил один из крестьян (толпа всё разрасталась, из-за широких, размашистых плеч появлялись любопытствующее-испуганные лица, шум праздника постепенно затихал). – И глаза у неё, глядите-ка, не зелёные, а голубые… Или серые… Плохо видно.

– Но я же видела, как она танцевала! – запротестовала Эдна. – И пела. Пела она только на поле, а в доме сказала, что не может.

– Но не в лесу же пела…

– И в лесу!

– Но железа она коснулась. Значит, не вайль.

– Значит, она альв! Альв из лесных, или из горных, или ещё из каких! – Видимо, желание оказаться правой перебило в Эдне страх, и она пробилась вперед. – Кем же ещё она может быть?

В толпе заворчали, и Инга поняла, что это предположение нашло отклик. Что-то это не сулило ей ничего хорошего – она чувствовала. А что может сулить, не могла догадаться. Не знала.

– Она не такая, как все, – согласился кто-то. – Что-то с ней не так.

– Она террианка, – напомнил стоящий неподалеку дружинник Сорглана – немолодой и, видимо, порассудительней прочих.

– Чужая, это верно, – согласился пахарь, убирая нож в ножны. – Ну, чего ты молчишь, а?

– Я не альв, – мрачно ответила Инга. – Я человек. – Её начинало трясти. От страха.

– А чем докажешь?

– А чем я могу доказать? Во мне всё такое же, как в вас – кровь, мясо, жилы… Кишки… я так же ем и так же сплю.

– Но ты пела! И танцевала!

– А разве вы не поёте и не танцуете?

– Ты делала это в лесу! Так поступают только нелюди!

– Я ваших обычаев не знаю.

– Ты видишь, она ничего не может возразить. – Эдна обвиняюще ткнула в Ингу пальцем. – Проверьте её железом – и увидите.

– Вы же только что проверяли… – Инга показала на всё ещё стоящего перед ней пахаря.

– А-а! – Эдна подскочила поближе и схватила её за локоть. – То было холодное. Альвов проверяют калёным.

Инга смертельно побледнела. И эта белизна, разлившаяся по её лицу, отозвалась одобрительным ворчанием в толпе.

– Верно! – крикнул кто-то издалека, предвкушая потеху. – Пусть проверят её! Так будем знать точно. Несите чего-нибудь подходящего! Эй, ребяты…

– Что здесь происходит?

Сорглан прошёл сквозь толпу как нож сквозь масло. Вернее, как ледокол, перед которым расступаются льды. Все замолчали, предоставляя Эдне, видимо, затеявшей всё дело, отвечать на его вопрос. И она принялась говорить, захлебываясь словами от торопливости и желания убедить господина в своей правоте. Сорглан слушал сдержанно, не задавая вопросов, и Инга поняла, что только от него зависит, будут ли делать с ней то, что задумали, или нет. Она смотрела на него с надеждой, впервые, пожалуй, и едва удерживалась от того, чтоб попросить о защите.

Но господин слушал спокойно, не слишком удивляясь, не спеша посмеяться над смехотворным предположением, и она подумала, что граф ведь тоже человек этого мира, этих предрассудков. Её взгляд снова стал мрачным и замкнутым. Она привыкла рассчитывать на худшее и теперь лишь внутренне стиснула зубы. Она сама, собственными своими силами ничего изменить не сможет, в том-то и суть её положения, что хозяин может делать с ней всё что ему взбредёт в голову, а значит, можно валяться на земле, орать и умываться слезами – толку не будет. Так какой тогда смысл? Самоуважение же на дороге не валяется, его лучше не терять.

Сорглан выслушал Эдну, обвёл взглядом толпу и остановил его на побледневшем лице Ингрид. Подумал.

– Что ж, она и в самом деле похожа на альву. Но разве в нашем доме она принесла кому-то вред? Кто-нибудь пострадал от непонятных причин?

– Да как же? – громогласно ахнула Эдна. – Да вспомните, господин, разве не ухудшилось здоровье у госпожи Алклеты с тех пор, как она тут появилась?!

«Так, – подумала Инга, сжимая губы и глядя на помрачневшее лицо лорда. – Вот мне и конец. Обвинение в наведении порчи на хозяйку, насколько я понимаю. Так… Испытанием не отделаюсь…»

– Да, – кратко сказал Сорглан. – Проводите.

– Несите кочергу! – крикнул приободрившийся пахарь. – Пусть возьмётся!

– Ну нет! – уже собравшийся уходить граф снова повернулся и посмотрел на Ингу. – Не к ладони. Если она – не альва, то её руки будут нужны госпоже. Приложите к предплечью – этого вполне достаточно. Или нет, даже лучше к боку.

– Да какое же может быть сомнение? – запротестовали в толпе.

– Сомнение может быть всегда, – отрезал Сорглан. Повёл взглядом вокруг, выбрал двух своих людей и кивнул на Ингу. – Возьмите её. Подержите.

У локтей Инги сомкнулись жёсткие кольца мужских рук, не ожесточённых, но крепких. Вырваться сможет только бык, но не девчонка. Она, впрочем, и не пыталась. Только отвернула голову, когда приподняли край рубашки, обнажая рёбра, и поднесли рдеющий кончик железного прута – накалённого, конечно, не до яркой красноты, а так, слегка светящегося – закусила губы и сдержала дыхание.

Сначала было не больно, потом накрыло так, что почернело перед глазами, и несколько бесконечных долей мгновения после она пыталась сдержать вопль. Тот все-таки прорвался парой секунд позже долгим мучительным стоном, Инга напряглась до последней мышцы тела и запрокинула голову. Немного помогло то, что в ней сидела по крайней мере одна полная кружка пива, что слегка ослабило боль. Но слишком уж слегка. Ещё мгновение – и острым страданием отозвалось всё тело, от пяток до головы. Только уже краем сознания она услышала свой сдавленный крик, а потом что-то ударило её по другому боку и бедру. Как оказалось, земля, на которую она, отпущенная, свалилась.

Инга, не шевелясь, лежала на влажной земле, уткнувшись в неё лицом, а окружающие молча смотрели, и вокруг почти минуту царило молчание.

– Значит, не альва, – сдержанно произнес Сорглан. – Помогите ей встать.

Те же, кто держал Ингу, уже более уверенно вздёрнули её на ноги, заставили на них удержаться. Она замотала головой, чувствуя слёзы, наполнившие глаза. Ей это было бы неприятно, если бы она могла как-то отреагировать на текущие по щекам слёзы иначе, чем простой констатацией факта на грани сознания. Ноги её не держали, всё плыло перед глазами. «Кажется, я должна упасть в обморок… – подумала она, но вяло. – А лучше бы просто сдохнуть». И уже не видела, как Сорглан, посмотрев на пытающегося удержать Ингрид в вертикальном положении воина, сделал ему знак, по которому тот без возражений подхватил девушку на руки, чтоб отнести её в дом, и отвернулся.

Инга пришла в себя довольно скоро, на удивление. Только пять дней она лежала, не вставая, температурила и порой бредила, да ещё стонала от боли, не давая спать соседкам, так что в первую же ночь её перенесли в кухню, на то место, на котором ей довелось ночевать в первый раз. Возле неё в эти дни и ночи кто-то сидел – девушка всё-таки замечала, что кто-то поит её, кормит и вообще оказывает всю помощь, необходимую лежачей больной. Но ещё был кто-то, кто лечил её – это она тоже заметила.

В первый раз было чертовски больно, и, наверное, тогда она снова потеряла сознание, потому что в памяти не отложилось почти ничего. Потом уже приходилось легче, даже повязки отлеплялись от ожога сравнительно легко, боль стала выносимой, и Инга разобрала склонявшееся над ней лицо – всё в морщинках, мелких, будто бы прочерченных резцом ювелира – но ещё довольно молодое. Женское. Замечательными в нём были глаза – серые, большие, в чём-то страшноватые, с необычным зрачком, который почему-то казался овальным.

Инга встала с лавки на пятый день; это было больно, и без посторонней помощи не очень-то получилось. Руку ей предложила девчонка, сидевшая неподалеку с горшочком сушёных ягод – похоже, её одновременно заставляли сидеть у постели больной террианки и делать какую-то работу. Девчонка смотрела на Ингу с любопытством и симпатией.

– Ты как? – спросила она и не удержалась полюбопытствовать. – Больно было?

– Не помню, – буркнула девушка. – Попить можно?

– Сейчас принесу.

Лекарку Инге все-таки довелось разглядеть внимательней – она пришла последний раз посетить пациентку и оставить несколько советов. Это оказалась женщина лет сорока на вид, высокая, статная, удивительно красивая, хотя красота её была очень необычной, для кого-то, наверное, и отталкивающей. Она немного походила на хищную птицу – из-за острого с горбинкой носа и пронзительного взгляда, да ещё резких черт лица.

Женщина ловко размотала повязку, почти не причинив боли, осмотрела, приблизив лицо к Ингиным рёбрам так близко, словно хотела клюнуть, удовлетворенно вздохнула и принялась накладывать на ожог резко пахнущую мазь бурого цвета. Инга старалась не смотреть в ту сторону, она не хотела знать, как ожог выглядит. Наверняка неприятное зрелище.

– Вот, – сказала целительница. – Уже лучше. Через месяц он уже совсем не будет тебе досаждать. А пока придётся потерпеть. Будешь мазать мазью, которую я дам, и ещё пить отвар трав – тоже дам, уже смешанный в соответствующих пропорциях. Следи, чтоб не мокло, если случится что-то подобное, скажи, тебя отведут ко мне. Ещё я оставлю повязок – чистых повязок, по-настоящему чистых, следи, чтоб не запачкать их. Корочек не касайся, они должны отойти сами. И двигайся этот месяц осторожнее, не береди. Не спи на этом боку, – она вдруг улыбнулась, отчего лицо стало ещё хищней, и сказала негромко. – Не огорчайся. Меня тоже дважды принимали за альву, и не без оснований. Мать говорила, во мне есть доля альвийской крови. По отцу, – тихо рассмеялась. – Люди боятся альвов. Ну, ничего. Тебя проверили, будут теперь доверять. А раны заживают.

И ушла.

Несколько дней Инга, шипя иногда от боли, осторожно бродила по коридорам усадьбы либо же лежала в своём закутке в общей комнате, куда её снова перевели, как только она перестала стонать по ночам. Её не трогали, не гнали работать, видно, давали прийти в себя. Служанки же при встрече смотрели уже не равнодушно, а с любопытством. Для них – со злостью подумала Инга – случившееся было скорей развлечением.

В первый же день, как девушка вернулась в швейную, как она её назвала, комнату, туда же зашёл Сорглан. Он поцеловал супругу, огляделся и прямиком направился в сторону Инги. Та машинально съёжилась.

– Ингрид, – произнёс граф, глядя сверху вниз с некоторым расположением во взгляде. – Тебя неправо заподозрили в деянии, которого ты не совершала. Я приношу тебе извинения за то, что нам пришлось сделать. – У девушки отвисла нижняя челюсть. – Я прошу тебя понять, что альвы порой бывают не менее зловредны, чем всякая нечисть, не менее жестоки и изобретательны. Хуже всего, что люди не в состоянии понять причин их поступков. Встречи с ними опасны, и потому мы должны были убедиться, то ты – такая же, как мы. Ещё раз извини. – Он нагнулся, вынул что-то из пояса и надел ей на левое предплечье витой серебряный браслет.

Вокруг ахнули и зашевелились, пытаясь взглянуть на подарок господина. А граф, кивнув Инге, отвернулся и пошёл к выходу.

– Разве кровь рабыни стоит серебра? – Девушка даже не поняла, почему и как у неё вырвался этот вопрос. В нём не было ехидства, которое можно было бы ожидать. Звучало как простой вопрос. Её хозяин задержался в дверях, посмотрел в её сторону и ответил, хотя ответа она не ждала:

– Серебра стоит моя ошибка. – И вышел.

5

Инга уже через пару недель привыкла к слегка болезненным ощущениям слева, в частности потому, что они стали совсем слабыми. Её не подгоняли, не нагружали работой и не выводили в поля, хотя начинался сев, и рук, конечно, снова не хватало. Она чувствовала, что, кажется, начинает привыкать к этой жизни. В конце концов, здесь было много лучше, чем у первого её хозяина, норовившего завалить её на ближайшую ровную поверхность, лучше, конечно, чем на полях, на строительстве храма и тем более на руднике.

Госпожа Алклета стала к ней на время ещё более снисходительной, если это только было возможно. У неё уже накопился вполне приличный гардероб для зимней поездки ко двору, Инга дошивала теперь самое затейливое платье со множеством вставок и декоративных складок, а в этой работе, как считала госпожа, не следовало торопиться. Инга и не торопилась. Она помногу гуляла и частенько (скрываясь в лесу, чтоб отдохнуть от назойливых глаз) разминалась, постанывая от боли. Она знала, что если забросит занятия, пожалеет себя, то никогда уже не сможет делать то, на что ещё совсем недавно была способна. Потерять форму очень легко, восстановить же – неимоверно сложно. И она заставляла себя, хотя и не знала, зачем ей это теперь нужно. После случившегося ни танцевать, ни петь ей уже не хотелось.

Но зато рана заживала очень быстро, и с каждым разом становилось всё легче. А в первую неделю ей не удавалось удержаться от слёз. Потому она и стремилась скрыться с глаз долой. Чертовски неприятно голосить на виду у всех.

Снег окончательно сошёл, потеплело, кроны зазеленели, и крестьяне торопились закончить сев, ведь когда сквозь листву можно уже будет смотреть на солнце, сеять поздно. С другой стороны, нельзя начинать слишком рано, иначе зерно помёрзнет в земле. Они сеяли и молились потихоньку, чтоб не было сильных дождей в начале лета.

Стволы были ещё голы, лес просматривался на просвет порой более, чем на километр, зато землю у корней украшал плотный покров весенних цветов – белых и жёлтых. Среди них встречались и другие цвета, но реже, они терялись на общем фоне. Инга бродила по этим роскошным коврам с осторожностью, не желая ни мять, ни рвать эти цветы. Известное дело, как быстро они вянут в руке, становятся похожи на грязные тряпочки. А здесь, вживую, заросли эти были воистину восхитительны.

Ещё весна. Только ещё весна. За стенами усадьбы по ночам было холодно, приходилось топить печи не только чтоб готовить, но и чтоб обогревать. Зато днём иногда можно раздеться до рубашки и в удовольствие постоять под влажным ветром, веющим с моря.

В первых числах июня (здесь он назывался как-то иначе, и исчисление было другое, но Инга пользовалась привычными ей цифрами и названиями) к поместью подошли по морю два больших корабля, живо напоминающих старинные деревянные одномачтовые суда, только побольше, румов на двадцать пять каждый, с жилыми надстройками у мачты и на корме, с более вместительным трюмом. Впрочем, может быть, они на глаз специалиста и не напоминали древние долблёнки, Инга не была корабелом, и, понятно, видела такие только на картинках. Воины не стали мельтешить, из чего девушка заключила, что это не враги. А потом увидела спешащую из поместья госпожу Алклету, опирающуюся на руку Сорглана (она в этот день опять чувствовала себя нехорошо), и догадалась, что прибыл один из сыновей господина.

Так оно и оказалось. Прислушиваясь к разговорам старожилов, Инга узнала, что вот этот высоченный крепыш в кое-где посеребрённых доспехах – Бранд по прозвищу Мощный, шестой сын Сорглана. Голос у него, распоряжающегося на корабле, был звучный, хоть и хриплый, слышимый очень далеко, а смех – раскатистый и басовитый. Он улыбался, глядя на мать, ждущую на берегу. Алклета не плакала, хотя можно было угадать, что ей этого хочется. От счастья.

С кораблей стали сносить тюки и связки всевозможного добра, все с любопытством разглядывали привезённое, даже слуги, которым из всех этих богатств не должно было перепасть ничего. «Хлеба и зрелищ…» – снисходительно подумала Инга и, отвернувшись, заспешила в дом. Не только потому, что ей не хотелось уподобляться зевакам, готовым развлекаться даже зрелищами чужого богатства, но и потому, что она помнила слова Сорглана, сказанные во второй вечер после того, как он её купил. «Бранду должна понравиться. Или Кануту…» – Ей совсем не хотелось ненароком понравиться Бранду, а потому лучше ему вообще на глаза не попадаться.

Всю ночь в поместье шло веселье по случаю благополучного возвращения господсткого сына из зимнего похода. Пытаясь заснуть в своём углу, Инга с досадой и поневоле слушала звенящие вдали крики, взрывы хохота и злилась. Хорошо им – думала она – спи, когда хочешь, пей, когда хочешь, не надо рано вставать, и потом весь день работать. Заснула она только под утро, наверное, всего за пару часов до того, как её должны были будить, и потому на следующий день чувствовала себя мерзко.

– Ингрид! – позвала её, заглянув в общую комнату, Хита. – Сюда иди. Госпожа зовёт.

«Надо же, – подумала Инга. – Сама Хита. С чего это?»

Госпожа Алклета не вставала с постели. Она лежала, бледная, на покрытом толстым покрывалом ложе, и дышала тяжеловато. Болезненная бледность лица сделала глаза ещё больше и ярче, чем они были, скрыла морщины, в общем омолодила. Но и одновременно состарила, потому что женщина прекрасно понимала, что с ней и о чём это говорит.

Графиня ласково улыбнулась вошедшей девушке.

– Ингрид? Как ты быстро… Как твой ожог?

– Спасибо, хорошо.

– Прекрасно… Иди, Хита, последи за девушками. – Полная служанка заботливо укрыла госпожу одеялом, что-то неразборчиво проворчала в адрес Инги и вышла. – Покажи мне то платье, которое ты сейчас шьешь.

Несколько удивлённая просьбой девушка сходила на своё рабочее место, принесла немного недошитое бальное одеяние и развернула перед хозяйкой.

Женщина несколько минут с удовольствием разглядывала его, а потом осторожно сползла с постели, словно боялась потревожить рану. Она протянула за платьем руки, Инга, немного помедлив, подала и, соприкоснувшись ладонями, заметила, как они у Алклеты холодны и влажны. «Господи, да она, похоже, сердечница…» – с сожалением подумала Инга. Госпожу Алклету было жалко.

– Очень красивое, – похвалила графиня. Приложила платье к себе и огляделась. – Красивое, – погрустнела. – Только не по возрасту оно мне. Слишком яркое.

– Ничего подобного, – неожиданно для самой себя и вместе с тем прохладно, словно бы вынужденно, произнесла Инга. – Если женщине яркие цвета шли в молодости, они пойдут ей и в зрелости.

– Скорее уж в старости. Ты не бойся сказать мне правду…

– Старость – состояние души, а не тела. Старость приходит тогда, когда женщина перестаёт заботиться о своей внешности. О вас этого не скажешь.

Алклета покраснела и провела рукой по красиво причёсанным волосам.

– Такое платье больше пошло бы тебе, – тихо сказала, почти прошептала она. – Ты очень красивая девочка. Сколько тебе лет?

– По местным меркам прилично. Больше двадцати.

– Давно в неволе?

– Три года.

– Тяжело было?

– По-всякому.

– Понимаю.

– В самом деле?

Глаза Инги вспыхнули, и она отвернулась. Но тон был ровный, поэтому Алклета совсем не обиделась. Она посмотрела на девушку с грустью и по-прежнему мягко. Можно было подумать, что по-другому она смотреть не умеет.

– Я действительно тебя понимаю. Я как-то была в плену. Правда, только два месяца. Сложно сказать, что по сути своей неприятней – плен или рабство. Можно сказать, это одно и то же, – она вздохнула и посмотрела в пол. – А родные-то у тебя остались?

– Нет.

Они обе несколько мгновений молчали, одинаково пристально разглядывая шитьё на платье, словно ни разу ничего подобного не видели.

– Будь добра, – наконец сказала Алклета. – Как закончишь это платье, сшей ещё одно. Вот к этому ожерелью.

Инга взглянула на сапфировое колье в глубине выложенной изнутри бархатом шкатулке. Тёмные сапфиры в серебре – как это красиво!

– Сын подарил, – слабо улыбнулась счастливая мать. – Вчера. Он просил непременно надеть на балу в императорском дворце. Сможешь сшить?

– Конечно, – пробормотала Инга, борясь с углубляющейся симпатией к этой женщине. – Мне идти?

– Иди… Нет, подожди. Не сочти за труд спуститься в молочную и узнать, закончили девушки сбивать масло, или нет. Если закончили, пусть кто-нибудь поднимется и скажет, сколько, я дам свои распоряжения.

– Конечно. Сейчас.

Она не торопилась, но спустилась вниз почти бегом – в частности чтоб проверить, насколько она уже может бегать по лестницам. В боку покалывало, тянуло, но, в общем, было терпимо. Хотя и приходилось следить, чтоб не позволить себе резких движений. Пока рано.

Девушки в молочной уже закончили сбивать масло, они угостили Ингу молоком и посетовали ей на продолжающуюся в трапезной пьянку – друг другу жаловаться на одно и то же было уже скучно. Веселье же действительно было в разгаре, неутомимые мореходы, обрадованные возвращением в родные края, приправляли радость огромным количеством снеди, и, конечно, обмывали её титаническими объёмами пива. Служанки и кухарки сбились с ног, но возмущаться решались только в своём кругу. Да и то не вполне всерьёз, потому что подобный финал похода был привычен и традиционен. Инга вежливо выслушала сетования, поддакнула и отправилась в обратный путь, на этот раз через двор, прогуляться немного – служанка же с докладом Алклете умчалась много раньше неё.

Инга уже подходила к лестнице на верхнюю галерею, когда на неё из дверей выкатился молодой парень в замшевой одежде – видимо, один из спутников Бранда, сына Сорглана, потому что пивом от него пахло, как от бочки. Он уставился на неё ярыми хмельными глазами и схватил за предплечье.

– О, какая курочка… Иди сюда, красотка, познакомимся.

Инга рванулась, но парень держал крепко. Он, конечно, набрался, но при всём том был воином и мог справиться с женщиной даже в подпитии.

– Отпусти! – сквозь зубы бросила девушка.

– Не трепыхайся, девка. Тебе со мной понравится, пошли-ка…

Инга не стала ждать, пока её повалят, и, мало раздумывая, ударила ногой.

Пинок пришёлся в аккурат туда, куда следовало. Несмотря на хмель, молодой воин боль чувствовал, он взвыл – больше от неожиданности – и выпустил её руку. Девушка отскочила, не давая схватить себя вновь, а по пальцам, которые потянулись к ней, ударила своей рукой – не больно, но прозрачно намекая на свои намерения.

– А-ах, потаскуха!..

Звучало это угрожающе. Думать было некогда. Инга снова отскочила, огляделась, прыгнула в сторону лестницы и прихватила из кучи гладких оструганных палок довольно длинный прочный шест – заготовку под какое-то сельскохозяйственное изделие. Взяла на изготовку и даже крутанула разок, чтоб привыкла ладонь.

Он бросился к ней, хохоча (мол, дичь захотела посопротивляться), но тут же получил шестом по ноге и ещё по руке, тоже малоприятно, так как довольно сильно. Девушка снова отбежала и начала пятиться полукругом, радуясь, что ожог почти не даёт о себе знать. Парень заспешил за ней, тоже очень ловко, дёрнул рукой обманным движением, а другой попытался схватить шест. Инга среагировала на эту попытку машинально, шагнула к противнику, ткнула его концом палки в диафрагму, вместо того чтоб, как он ожидал, стукнуть по предплечью, и тут же отбежала, молясь, чтоб не налететь спиной на кого-нибудь. Если она упадёт, вскочить вовремя, возможно, и не удастся, парень очень быстр, несмотря на хмель и бессонную ночь.

Молодой воин не отступал, но жертва упрямо ускользала от него, последовательно награждая ударами и тычками зачастую по довольно чувствительным местам. Он начинал злиться, но самое главное, что девчонка не испугалась, не потеряла голову, а вместо этого действовала вполне уверенно, словно драка была для неё обычным делом. Она была, конечно, совсем слабенькой, потому что худощавой, он справился бы с ней мигом, но девица упрямо не давалась в руки. Она уходила от него лёгким и ловким шагом танцовщицы, да ещё успевала махать своей палкой.

Злость противника Инга почувствовала тоже и поняла, что путь назад отрезан. Теперь можно бросить шест, сдаться – этим она добьётся только того, что её изобьют до полусмерти, а может, и до смерти. Он и так её изобьет, потому что с воином ей не сладить. Но хоть, может, оттянуть этот момент. Она перестала думать о последствиях. Хоть и не обучаясь правилам драки, Инга понимала, что во время поединка думать о посторонних вещах вредно для здоровья.

– Сучка! – выкрикнул обозлённый парень, немного отскочил назад и выхватил из ножен меч.

Инга затаила дыхание.

Против меча не спасет танцевальное прошлое. Не спасут и забавы четырёхлетней давности, когда она и её приятели брали деревяшки с поперечинами и изображали средневековые поединки. Именно изображали. Немного можно было вынести из тех забав.

Однако и сдаваться поздно. Она сосредоточилась. Пусть меч, но его обладатель выпил, и, может, это сыграет хоть какую-то роль.

Молодой воин, обнаживши клинок, стал осторожней, в его движениях чувствовался навык, и Инга завертелась по кругу, выгадывая возможность ударить. Дура она была раньше, что не стала бить так, чтоб не встал, раньше, пока, может быть, была возможность утихомирить задиру надолго. Но что уж теперь. Она без страха парировала его выпады шестом – палка была крепкой. Раз, потом ещё попыталась ударить по пальцам – не вышло, да она и не слишком рассчитывала. Боль в боку уже начала отдаваться по всему телу (девушка не заметила, когда стала двигаться в полной мере свободно, не обращая внимания на последствия ожога), но адреналина выделилось уже предостаточно, чтоб почти не обращать на неё внимания. Сосредоточённая, она всё же краем глаза замечала, как вокруг них собирается небольшая толпа. «Хлеба и зрелищ!» – вот что снова пришло в голову. Стоящие вокруг в большинстве были воинами, у них в крови сидела привычка молчать во время поединка, и потому ни советов, ни подначек слышно не было.

Теперь Инге пришлось совсем плохо – из-за толпы она потеряла возможность свободно передвигаться по двору и принуждена была вертеться на строго отчерченном пространстве. Её противник заметил это и попытался притиснуть её спиной к кому-нибудь. С трудом, но девушка сумела ускользнуть, чудом избежала выпада…

– Прекратить!

Голос, прозвучавший совсем рядом, заставил молодого воина буквально застыть на месте. Потом обернуться. Да и не мог он не повиноваться приказу господина Сорглана, произнесённому таким тоном. Этот тон прошёлся неприятной дрожью и по спине Инги, но в отличие от противника она своё «оружие» не опустила. Мало ли что.

Граф подошел и, сдвинув брови, поглядел на парня. Тот едва различимо побледнел.

– Я запретил обнажать оружие в стенах моего горда, – сказал он с ледяным спокойствием. Его взгляд тоже морозил, и недавний противник Инги совсем потерял уверенность в себе. – Если подобное повторится ещё раз, ты лишишься правой руки, Хальд.

– Господин, я…

– Обнажать же оружие против женщины вдвойне позорно! – лорд не повышал голоса, но молодой воин побагровел. – Иди. Я решу, что с тобой делать.

Сорглан перевел тяжёлый взгляд на Ингу, и только тут она вспомнила о своём положении. Кажется, в любой стране вооружённое сопротивление невольника свободному карается смертной казнью… Она поджала губы. Ей уже надоело бояться.

– Следуй за мной, Ингрид, – приказал лорд. – Да палку свою положи-ка на место…

Она проследовала за графом сквозь толпу, пялящуюся на неё, как на диковинку. Их можно понять, не так уж часто девица, да ещё рабыня дерётся с воином и при этом остаётся жива. Разговоров должно было хватить до следующего праздника.

– Ты на удивление последовательно будоражишь мой горд уже не первый раз, – сказал, усмехаясь, Сорглан, устраиваясь в кресле в своей комнате. Инга осталась стоять. – У тебя настоящий талант создавать себе проблемы.

– Да. Так и есть.

– Кто учил тебя сражаться?

Комната была небольшая, но уютная. Небольшая печка пряталась в углу, она не топилась с ранней весны – Инга слышала, что господин не затрудняется спать в прохладе, которую большинство людей назвало бы холодрыгой. Кровать – узкая жёсткая скамья, застеленная пушистой волчьей шкурой – стояла у окна, рядом – сундук и ещё один у другой стены. Больше всего места занимало всевозможное оружие: часть висела на стенах на роскошных коврах приятной гаммы, часть лежала на подставках.

– Так кто учил тебя сражаться? – повторил граф, внимательно её разглядывая.

– Даже не знаю, что вам ответить, – осторожно начала девушка. – Меня никто не учил.

– Никто? Ах да, ты же прекрасно танцуешь. Но и оружие держала в руках, верно?

– Держать? Случалось. Но только держать.

Сорглан пошевелился в глубоком кресле.

– Что не поделили?

– Я шла мимо. Он мною заинтересовался. Я отказала и стала вырываться.

– Понятно. Ты хорошо двигаешься. Видно воспитание. Из какой ты семьи?

Из какой семьи? Ах да, в этом мире происхождение считается самым главным критерием оценки человека. Их, наверное, можно понять. Семья создаёт и формирует личность, и однажды сформированного человека неимоверно сложно изменить. Но что можно ответить на подобный вопрос? Правда будет элементарно непонятна, потому что Сорглану ничего не скажет такая профессия её отца, как программист, и такая профессия матери, как инженер. Да и не сто́ит, наверное, говорить правду. Надо ответить так, чтоб это принесло ей максимальную выгоду. Инга почувствовала, что граф наверняка задаёт этот вопрос для того, чтоб решить, что теперь с ней делать, потому что случившееся нельзя было оставлять без последствий как для Хальда, так и для неё. И проверить её слова он всё равно не сможет. Она покосилась на оружие и решилась:

– Из знатной.

– Я так и понял, – граф улыбнулся. – Происхождение всегда чувствуется. Подойди сюда.

Не понимая, она к нему шагнула, тогда Сорглан достал из пояса маленький ключик и вскрыл замок ошейника. Потом снял с неё и браслеты. Инга, поражённая, схватилась за горло, не веря тому, что случилось.

– Я даю тебе свободу, Ингрид. Здесь, конечно, свидетелей нет, но сейчас мы с тобой поднимемся в покои моей супруги, и там я повторю свои слова…

– Спасибо… – прошептала она.

– Видят Боги, ты совсем не соответствуешь положению невольницы. Но я не хотел бы, чтоб ты ушла отсюда, да к тому же у тебя нет денег, и даже летом добираться до ближайшего города, искать там работу и жильё слишком сложно и опасно. Ты можешь снова попасть в рабство. Я предлагаю тебе остаться на моей земле, но теперь уже в качестве служанки моей жены. Ремесленницы. Думаю, Алклета будет рада. А ты?

– Спасибо. – Инга взяла себя в руки, только густой румянец и блеск глаз выдавали, какое смятение царит у неё в душе. – Конечно, не против. Благодарю, да.

– Тогда пойдём.

Новость, казалось, совсем не удивила господу, она только улыбнулась и заметила, что сама хотела просить мужа о том же. По такому случаю Алклета поднялась с постели и сама отвела Ингу в швейную, чтоб повторить там решение супруга.

Инге казалось, что она сейчас взлетит – так легко и радостно было на душе. И даже, наверное, не просто радостно, потому что неоднократное выделение адреналина накалило её чувства до предела, почти добела, хотелось броситься бежать, крича на бегу какую-нибудь глупость, прыгать, смеяться, словом, растрачивать энергию самыми неожиданными способами. Она уселась в своём углу, принялась за шитье, но работа не шла. Инга поглядывала вокруг себя искрящимися глазами, потому что мир словно бы прояснился, солнце засияло ярче, а воздух стал ещё кристальней.

Окна по случаю тёплого времени были открыты, и потому в комнате пахло не шерстью, льном и мылом, как всегда, а тёплой влагой, перепаханной землёй и юной зеленью. С моря доносился едва слышный шум прибоя, успокаивающий и приятный. Ещё было видно небо, его чистая голубизна слепила глаза.

– Тебе следовало бы подумать о том, чтоб сшить себе более подходящую одежду, – бледновато улыбнулась Алклета, усаживаясь в своё кресло.

– Думаю, мне пока и так хорошо. – Инга отложила недошитое платье. – Со временем… Скажите, вот тот музыкальный инструмент, который висит на стене – что это?

– Инфа́л. Ты умеешь на нём играть?

– Он шестиструнный, как гитара. Можно посмотреть?

– Посмотри, – Алклета ласково следила за тем, как девушка сняла со стены инструмент и принялась его изучать. – Может, сыграешь? Я, кстати, ни разу не слышала, как звучит инфал. Здесь на нём никто не умеет играть.

– Тогда, если не секрет, зачем он вам?

– Однажды мне его привёз сын. В подарок. Из похода. Он богато украшен и красив, правда?

– Да. – Инга бросила взгляд на изящные инкрустации перламутром, серебром, мелким жемчугом и хрусталём. – Очень красиво.

– Так сыграешь?

– Попробую. Только перенастрою. Позволите?

– Конечно.

Инга села на своё место и принялась подкручивать колки. Ей безумно захотелось петь, но кого это удивит? В сходных обстоятельствах, наверное, у каждого начинает петь душа.

Инфал звучал красиво, мягко и переливчато, можно сказать, нечто среднее между гитарой и лютней, разбавленное инностью чужого инструмента. Помучившись с неудобными, чисто декоративными колками, Инга всё же подстроила его, как гитару, на которой худо-бедно умела играть, зная штук шесть аккордов – этого обычно хватало. Потом опробовала, перебирая те самые известные ей аккорды в разных комбинациях – Алклета и многие присутствующие служанки слушали со всем вниманием.

– Как красиво, – похвалила графиня. – Ты замечательно играешь.

– Честно говоря, не умею играть как следует, – призналась девушка. – Но голосом постараюсь скрыть этот факт, если, конечно, вы захотите меня слушать.

Алклета снова улыбнулась, на этот раз с приятным для неё удивлением.

– Хочешь спеть? Наконец-то. Мы будем только рады! Пожалуйста.

– О любви? – проницательно огляделась Инга. – Естественно…

Она запела – не слишком громко, это всё-таки была комната, а не поле, не лес. Прежде, в компании сверстников ей случалось слышать и запомнить немало прекрасных песен, сочинённых либо ими, либо ещё кем-то, но всегда толково и с чувством. Её раздражали популярные песенки, по своему содержанию напоминающие кретинический лепет, и она признавала лишь те музыкальные произведения, где текст и мелодия находились в гармонии, соответствовали друг другу идеально. Либо те, текстов которых она не понимала (например, на иностранном для неё языке), тогда подбор слов, зачастую идиотский, не резал слух.

Выбранная ею песня была о любви и верности (язык, на котором она была написана, воспринимался местными как понятный, только слегка искажённый – это в своё время здорово удивляло Ингу: получается, не так уж далеки друг от друга их миры), а текст, переведённый с замечательным профессионализмом и чувством слова, пришёл ещё из позапрошлого века.В нём чувствовалась древность и верность традициям. Для Бергдена это было как раз то что нужно.

Алклета слушала, и по щеке её бежала слеза за слезой. В этом она не являлась исключением – зашмыгала носами добрая половина присутствующих, а другая половина принялась вытирать глаза. Рассчитанная на избалованное общество, песня тронула их сердца по-настоящему, так, как не рассчитывал её создатель. Инга, оторвавшись от инфала, в изумлении оглядывалась – она, само собой, тоже не ждала подобной реакции. Она привыкла к совсем другой публике и другим запросам.

– Ишь ты, – не выдержав, запричитала её соседка – молоденькая пухленькая девушка с россыпью веснушек не только по лицу, но и по рукам, пальцам и даже маленьким ладным ушкам. – Буду, мол, с ним – и всё тут. И всё равно, какой он… Любит, значит. Вот как любит!

– Так надо любить мужа, девки! – поучающе произнесла Хита, краем глаза поглядывая на оживившуюся хозяйку (она не спускала с неё глаз с тех пор, как та появилась в комнате, дожидаясь, когда потребуется её помощь). – Не хвостом крутить и капризничать, а любить! Впрочем, вам говорить без толку…

– Вот это голоси́на, – буркнула ещё одна служанка, снова взяв в руки шитье. – Ну и голосина у тебя, Ингрид! На вид в чём только душа держится, а голосина – о-го-го!

– Красивый голос…

– Чего раньше-то молчала? Жалко, что ли, было?

Инга посмурнела и глянула в сторону окна. Там, выписывая в небе кренделя, заливалась щебетом какая-то птичка.

– Не моглось…

– Спой ещё чего-нибудь, – попросила Алклета. Она порозовела лицом, помолодела и, похоже, чувствовала себя заметно лучше, чем с утра. Даже вынула из шкатулки вышивание (госпожа расшивала себе наголовник – золотом, серебром, мелкими рубинами, агатами и жемчугом), игла засновала в её пальцах, хотя женщина лишь изредка поглядывала вниз. – Споёшь?

Инга спела ещё, потом ещё и ещё. Она знала очень много песен, самых разных: и шутливых, и грустных, душещипательных, от которых даже её соотечественников пробивала слеза, и боевитых, и протяжных, прекрасных в своей монотонности либо напевности. Её слушали так, как не слушали никогда в жизни, а известно, как на людей действует подобное внимание. Инга разошлась, лицо её вспыхнуло и стало на редкость приятным, таким, какое оно бывает у только что влюбившейся девушки. И, конечно, увлечённым. Она пела, наслаждаясь этим процессом после столь долгого молчания, и была вдвойне счастлива.

В очередной раз закончив песню и подняв голову от струн, она увидела стоящего в дверях Сорглана – он прислонился к притолоке, открыв обзор тем, кто толпился сзади, и неотрывно смотрел на девушку. Взгляд у него был грустный и сосредоточенный, и Инга даже как-то поневоле оценила его мужскую привлекательность. Он выглядел лучше, чем его супруга, сохранившая заметную долю девичьей красоты, пусть она и сильно располнела после восьми родов. Да это и понятно, мужчина долго остаётся молодым, особенно если он воин. Даже если ему уже шестьдесят.

Инга смутилась под его взглядом, опустила глаза, покраснела и сняла пальцы со струн.

– Пой, пой, – успокоил Сорглан. – Я хочу послушать. Ты не против?

Понятно, что скорее он спрашивал у жены. Но та промолчала.

– Конечно, нет, – рискнула ответить за неё Инга. Но всё-таки оглянулась на Алклету. – Наверное, вам не слишком интересны песни о любви. Что-нибудь… М-м… Что-нибудь героическое?

– На твоё усмотрение.

Она спела пару песен и собралась было предложить ещё одну, но граф, вопросительно взглянув в окно и затем на жену, предложил:

– Мне думается, уже время ужина, да и Ингрид, я думаю, притомилась. Не так ли?

– Да-а…

– Мы поужинаем, и, если ты, Ингрид, будешь в настроении, с благодарностью послушаем ещё. Бранд и его люди, кажется, как раз закончили пить. Очень вовремя.

Из углов комнаты донеслись сдавленные смешки.

Сорглан посторонился, выпуская из комнаты девушек, которые заспешили помогать накрывать на стол. Инга тоже встала, откложила на скамью инструмент, направилась к выходу – он задержал её, взял за подбородок, приподнял лицо и всмотрелся, словно никогда прежде не видел.

– Птице не пелось в неволе? – усмехнулся он.

Инга покраснела.

– Разве это смешно, господин?

– Нет, – спокойно подтвердил Сорглан. – Жаль, я не слышал тебя прежде. Ты получила бы свободу несколько раньше, я думаю, например, в обмен на удачную песню благодарения на Бельтан. Жаль.

– Жаль. – Она покраснела ещё жарче.

Он отпустил её и, улыбаясь одними глазами, сделал приглашающий жест. Инга проскользнула в дверной проём, низко нагнув голову, и потому не видела, какими взглядами обменялись Сорглан и Алклета.

6

Инга ожидала, что в её жизни сразу многое изменится, но на самом деле в первые дни перемена статуса не была так уж заметна. Разве что теперь свободные – воины, фермеры, доверенные слуги – не проходили мимо неё как мимо пустого места, а приветствовали словами, иногда и кивками. Хотя, возможно, это было в большей степени связано с её пением. Теперь она пела часто и помногу, практически каждый день. Не требовалось каждый раз придумывать, что спеть новенького – местные, как дети, были готовы бесконечно слушать одно и то же, лишь бы им нравилось. А песни, которые помнила и пела Инга, им очень нравились.

Иногда она уходила гулять – теперь ей не требовалось для этого разрешение госпожи. В лесу было ещё влажновато, не стоило идти туда в местных летних башмаках, чем-то средним между мокасинами и сандалиями, только в сапогах. Сапоги здесь шили как-то хитро, ещё и пропитывали чем-то вроде жира, так, чтоб не промокали. И они действительно не промокали, почти как самые настоящие резиновые.

А вот если лезть в горы, то стоило надевать другие сапожки – с голенищами пониже, плотнее подгоняемые к ноге посредством ремешков и пряжек, с тонкой подошвой, шершавой и плотной. В них юноши, промышлявшие птичий пух и яйца, рисковали забираться на самые головокружительные высоты, на самые неприступные с первого взгляда скалы. Инге весной уже довелось попробовать омлет из яиц гаги, правда, ничего особенного в этом блюде она не нашла. Обычный омлет.

Всё вокруг зеленело, потихоньку наливалась трава на полях, пробивались ростки ячменя и ржи – пшеницу здесь не сеяли, предпочитали покупать, так выходило дешевле. Всё цвело, хотя тёплых, по-настоящему тёплых дней пока ещё было маловато. Иногда холодало, моросил неприятный мелкий дождик, приходилось натягивать вязанные из козьей шерсти фуфайки, а то и суконные куртки. Что ж, пасмурная погода у моря – это нормально. Ясных, по-настоящему ясных, без единого облачка дней здесь бывало около тридцати в год.

Зато здесь всегда пахло морем, которое Инга очень любила, и влажной хвоёй. И, конечно, всем тем, чем только может пахнуть лесистая местность. Чистоту воздуха, казалось, можно было ощутить не только лёгкими, но и языком – то же ощущение, когда смакуешь чистейшую горную воду из какого-нибудь ручья, к которому человеку ещё не доводилось приближаться.

Инга не могла, само собой, за столь короткое время научиться чувствовать себя в лесу как дома, она не знала его обычаев и порядков, не смогла бы там выжить без посторонней помощи, но всегда ощущала себя в окружении природы более комфортно, чем в городе, где выросла. Это было странно, может быть, но позволило ей быстрее приспособиться к здешней натуральной жизни.

Местные леса были низкорослы, бедны – всё из-за скальной почвы – понятное дело, и мало какими дарами леса здесь можно было разжиться. Но обыватели Бергдена не жаловались. Кое-чем даже пренебрегали, например некоторыми вполне съедобными грибами. Зато рыба, всякого рода морские животные, моллюски и даже водоросли пользовались вниманием. Тем, кто был победней, мясо обычно давала охота, побогаче – домашние стада. Здесь не отказывались ни от какого мяса, даже конины или тюленины. Последняя сама по себе была отвратительна на вкус, но некоторые женщины, живущие в горде, прекрасно умели готовить из нее вполне съедобные блюда, за то короткое время, что Инга жила тут, ей случалось пробовать. Понятное дело, весной даже в столь богатом горде, как Соргланов, продукты подходили к концу, и привередничать не приходилось. На севере умели даже змей готовить очень даже вкусно.

Через несколько дней почти свободной жизни (на самом деле действительно свободной, потому что Инга не столько работала, сколько бродила по окрестностям) на неё возложили новую обязанность – носить госпоже в комнату завтрак. Алклета снова занемогла, и Хита сбивалась с ног, пытаясь за всем приглядеть сама, а потому в нужный момент не оказалась под рукой. Повариха же не могла отойти от печи, потому что наступило время заготовок (пока работали только с ревенём и щавелем), а за работницами приходилось присматривать. Хмуро оглядевшись, она махнула рукой Инге и показала на поднос.

– Отнеси хозяйке. Сама видишь, больше некому.

Инга взяла завтрак и осторожно зашагала по лестнице.

Алклета бледно улыбнулась ей со своей постели. Она не вставала и даже не причесалась, что с ней случалось редко. На еду посмотрела равнодушно.

– Ты ела сегодня? – спросила она, наблюдая, как Инга расставляет на столе тарелочки, мисочки и чашечки со всевозможными лакомыми вещами.

– Немножко.

– Поешь со мной?

– Тут на одного человека, госпожа.

– Ничего подобного. Флес, кажется, считает, что я ем столько же, сколько муж. Кроме того, у меня нет аппетита. Так как, присядешь, поешь?

– Я сыта, госпожа.

– Ну, пожалуйста…

Инга огляделась, подтащила к накрытому столику скамеечку и взяла себе немного мяса, тушённого с грибами.

Алклета ломала нежную, ещё теплую лепёшку и искоса наблюдала за ней.

– У тебя на родине, наверное, едят совсем другие вещи.

– Само собой.

– А какие?

Инга пожала плечами.

– Например, салаты. Мелко порезанная зелень, залитая либо маслом, либо сметаной. Много овощей. Картофель.

– Картофель и мы едим. Хотя его совсем недавно завезли. Откуда-то издалека. Он на удивление принялся.

– Вы едите его только в супах, похлебках… У меня же на родине с ним чего только ни делают. Самое любимое блюдо – жареная картошка либо приготовленная во фритюре.

– А это что такое?

– В большом количестве масла.

– А-а… А ещё?

– Слишком много перечислять. – Инга приподняла брови. – Я могла бы кое-что приготовить на пробу, только мне нужна подходящая посуда. Лучше всего сковородка или вок. Я похожие не видела в кухне.

– Что не видела?

– Сковороду. Тонкий слой железа, стойкого в огне, загнутый с краев.

– Не знаю такого. Надо спросить кузнеца. Наверное, он сможет сделать. Он делает замечательные доспехи, так что…

– Может, попробовать пожарить картофель на латном нагруднике? – пошутила Инга.

Алклета рассмеялась.

– Спроси кузнеца сама, – сказала она, когда смех отпустил. – Интересно было бы попробовать, что едят в другом мире.

– При одном условии.

– Да?

– Вы тоже попробуете, госпожа. И будете есть, если понравится.

Графиня бледно улыбнулась.

– Постараюсь. Но ты же видишь…

– Знаете, госпожа, когда человек живёт долго-долго и не болеет? – спросила, поднимаясь, Инга. – Знаете, что нужно делать?

– Нет. А что?

– По-настоящему хотеть жить. Верить. И быть спокойным… Можно идти?

– Можно, конечно. Если хочешь.

Инга стала приносить Алклете завтраки каждое утро. Иногда женщина настаивала, чтоб иноземка завтракала с ней. Они обсуждали всякую всячину, которая могла бы быть интересна графине – террианские моды, образ жизни, кухню, традиции. Порой, если Алклета чувствовала себя плохо, она просила Ингу и ещё пару-тройку девушек шить рядом с ней, случалось, оставляла при себе только Ингу. Тогда девушка брала инфал, к которому уже привыкла, и пела самые различные песни. В основном о любви. Два раза получалось так, что между двумя женщинами столь разных возрастов начинались откровенные разговоры «за жизнь». О себе Инга говорила неохотно, зато прекрасно слушала, и графиня даже не заметила, как принялась подробно рассказывать о своей жизни. Даже о том, о чём в свое время рассказала только мужу.

– Он тогда захватил меня в плен, – самым спокойным голосом, чтоб не заболело сердце, заговорила Алклета. В конце концов, прошло уже много времени, и боль воспоминаний притупилась. – Я пробыла у него почти два месяца. Сама понимаешь, что в плену делают с молодыми девушками. Кроме того, он ненавидел моего мужа… То есть, тогда ещё только жениха. До него он добраться не мог, Сорглан с восемнадцати лет считался одним из лучших мечей Империи, и отряд у него всегда был лучшим. Потому всю ненависть перенёс на меня. Я тогда этого понять не могла и только плакала.

– Он вас изнасиловал?

– Не однажды. – Лицо Алклеты пошло пятнами. – И не только он. Приказывал своим людям делать это со мной, а вообще-то им и приказывать было не нужно, достаточно разрешения. Теперь можно вспомнить всё это спокойно, а тогда я хотела повеситься. Я была уверена, что ни один нормальный мужчина теперь не посмотрит на меня иначе, как с отвращением. Но Сорглан дал мне понять, что это его нисколько не волнует. Представляешь?

– Это говорит только о том, что, во-первых, он совершенно нормальный мужчина, а во-вторых, он любит вас.

Румянец женщины стал ещё гуще.

– Да. Он не отказался жениться на мне и тут же женился, хотя у меня уже были подозрения… Ну, насчёт ребёнка. К сожалению, это оказалось правдой, Скиольд родился чуть больше чем через семь месяцев.

– Может быть, он просто родился раньше времени? – предположила Инга.

– Нет, Ингрид. – Женщина грустно покачала головой. – К сожалению, Скиольд нисколько не похож на Сорглана, хоть супруг мой и признал его наследником. Мой старший сын, к сожалению, очень напоминает своего отца. Я имею в виду того, кто на самом деле является его отцом.

– Понимаю. Но господин Сорглан признал его.

– Не признай он Скиольда, ему пришлось бы заявить, что я родила ребёнка от кого-то другого. Это сделало бы невозможным наш брак.

– Понятно. Ваш первенец в походе? Ещё не вернулся?

– Он живёт отдельно. Понимаешь, Сорглан и Скиольд… Как бы это сказать, плохо уживаются друг с другом. Мой муж дал ему небольшое поместье. Там Скиольд и живёт. Он и сейчас, наверное, там.

– Но вы видитесь, да?

– Конечно. Иногда. Я же мать. Каким бы ни был ребёнок, мать всё равно его любит. – Графиня грустно улыбнулась. – Даже если ребёнку уже за сорок.

Инга отвела взгляд. Они ещё немного побеседовали, но уже о вещах вполне нейтральных, и девушка отправилась в швейную – она хотела всё-таки поскорей закончить уже начатое платье хозяйки, чтоб приступить к шитью собственного. Госпожа так и не вышла из своей комнаты до самого вечера, и потому Инге пришлось относить ей и обед, и ужин. А потом возвращать поварихе еду почти нетронутой.

Инге было грустно. Как-то незаметно, но теперь уже наверняка, она умудрилась привязаться к графине. Её невозможно было не любить, настолько это был мягкий, приятный человек, добрая и удивительно милая женщина. Девушка поймала себя на том, как думает с досадой, что у неё-то такой матери не было. Мать Инги была тяжёлым, властным, неуживчивым человеком, не умевшим признавать свои ошибки и проявлять любовь. Дочь её, конечно, любила, потому что нельзя не любить мать, но, сколько помнила себя, находилась с ней в постоянном конфликте. Так её и запомнила – строгой невозмутимой женщиной с плотно сжатыми губами, с непроницаемыми глазами, прячущими всякие слабости и чувства. А Инге всегда хотелось любви.

Вряд ли Алклета была идеальным человеком, но в ней было то, что делает общение уютным.

Инга стояла на террасе, открытой морю, и думала о бывшей хозяйке, а теперь просто госпоже поместья.

– Любуешься?

Сорглан подошёл беззвучно, как кот или привидение. Она оглянулась.

– Любуюсь, конечно.

– Закатом?

Небо, наполовину залитое всеми оттенками красного и золотого, было великолепно, но девушка отрицательно покачала головой и показала вниз, во двор, уже почти утонувший в тени. Там, кружа вокруг небольшого костерка, размахивали мечами два молодых рослых Сорглановых дружинника.

– Дракой.

Граф лениво покосился вниз.

– Это не драка. Это так. Тренировка.

– Вот именно, – согласилась Инга. – В бою насмерть слишком много… функциональности, я бы так сказала. Того, что направлено на убийство. А это – просто красиво. Как танец, как творчество…

– Философствуешь, – хмыкнул Сорглан.

– Почти, – она улыбнулась. – Вы даже не знаете, насколько близки к истине относительно меня. Я философ по профессии.

– Разве это может быть профессией?

– Может. Легко. Когда это в первую очередь знание того, о чём говорили предшественники. Но то, что говорила я, это не философия.

– А что же тогда?

– Мировосприятие. Нет, это не одно и то же. Вот, к примеру, взгляните на свой меч.

Сорглан послушно посмотрел на левое бедро, на витую строгую рукоять с простой гардой.

– Видите?

– Что?

– Он украшен. Хоть скромно, но всё же. Вы когда-нибудь видели, чтоб люди украшали, к примеру, молоток? Или пилу? Или лопату? Никогда. А оружие – сколько угодно. Получается, что в почёте орудия убийства и в опале то, что творит.

Мужчина задумался, ещё раз посмотрел на рукоять своего меча, потом вынул его из ножен и погладил клинок.

– Мечи украшают не потому, что ими убивают, а потому что меч – символ достоинства мужчины.

– Достоинство мужчины, – уверенно ответила Инга, – не в том, чтоб лихо раскраивать черепа противников. Вам, я думаю, это известно как никому.

Она ожидала, что граф нахмурится, а может и рассердится, но он даже не спешил отвечать. Только смотрел очень внимательно, со странным выражением. Взгляд у него был пронзительный.

Интересный мужчина.

– Ты наслушалась россказней или тебе что-то рассказывала Алклета?

Инга смутилась и покраснела, уже немного жалея, что всё-таки взялась напоминать лорду о прошлом.

– Госпожа сама захотела пооткровенничать.

– Странно. Она никому раньше не рассказывала. Да, ты права, я и сам считаю, что более достойным является не тот мужчина, кто лучше раскраивает черепа и больше насилует. – Он отвернулся и какое-то время молча разглядывал небо, ставшее уже слегка матовым. – Да, немного существует женщин, умеющих наслаждаться красотой боя. Но посмотреть – ладно, больше удивляет, что ты в них лезешь. Это странно, тебе, вроде, не по комплекции – тоненькая, хилая. Но ладно. Раз так, могу поучить тебя сражаться.

– Меня? Вы? – изумилась Инга.

– Тебя. Ты не хочешь?

– Конечно, хочу. Но… Вы будете тратить на меня своё время?

– Раз предложил, значит буду. Что тебя смущает? Мой титул?

– Скорее то, что мне предлагает учиться у него первый меч Империи.

– Ну уж, первый, – польщённо улыбнулся Сорглан. – Алклета преувеличила. Так что? Попробуешь? Может, и охота пройдёт.

Инга, едва только не дрожа, кивнула. Граф огляделся, заметил спешащего куда-то мимо них молодого воина из младшей дружины, забрал у него меч и протянул девушке. Она несмело взялась за рукоять.

– Он, конечно, тебе тяжеловат, чуть позже подберём что-нибудь более подходящее. Примерь к руке. Как?

– Тяжеловат.

– Возьмись второй рукой за навершие. Это полутораручный хват. Теперь должно быть удобней.

– Да, удобней.

– Вижу. Тебе нужен лёгкий полуторный меч, в котором лёгкость будет уравнена длиной. Если не сможешь подобрать из готового оружия, то закажи кузнецу, я оплачу. Нападай.

Она сделал мгновенный выпад, хоть и не ожидала, что такой опытный воин, как господин Бергдена позволит застать себя врасплох. Металл заскрежетал о металл – Сорглан в один миг поставил скользящий блок. Ингу занесло вперёд и вбок, она завертелась, пытаясь сохранить равновесие, и почти тут же получила несильный, но крепкий шлепок пониже спины – мечом плашмя.

Он слегка отступил и встал в позицию. Инга закружила вокруг него, ища уязвимое место, хотя и не знала точно, как оно должно выглядеть, и бывает ли оно вообще у таких умелых бойцов. Попыталась атаковать раз, другой – бесплодно. Первую попытку граф свёл на нет жёстким блоком, от которого заныли её пальцы, после второй отмашки меч вырвался из девичьей руки и отлетел к стене. Инга охнула и чуть согнулась, прижимая к себе правую руку. На мгновение ей даже показалось, что пальцы сломаны. Но граф был слишком опытен и умел, чтоб причинить ей настоящий вред.

– Возьми, – велел он. – Ты же ловкая, быстрая, используй этот свой козырь против окостеневшего старика. Ну?

Она попыталась, и теперь её атаки больше напоминали танец. Девушка кружила вокруг Сорглана, делая выпад за выпадом, уходя от его меча за пределы досягаемости и вновь сближаясь. В боку запульсировала боль, разбуженная резкими движениями.

Мужчине, видимо, наконец надоело, он неожиданно для Инги шагнул вперёд и атаковал, коротко и уверенно, так, чтоб выпад сложно было уловить. Она успела, пусть и с трудом, отскочила и, тяжело дыша, прислонилась к столбику, поддерживающему крышу галереи. Очень хотелось попросить передышки, но она этого не сделала. Из чистой гордости.

– Ладно. – Сорглан опустил оружие. – Неплохо. Ну согласен – для девочки это даже отлично. Ты в хорошей форме. Ожог не болит?

– Что же отличного? – задыхаясь, проговорила Инга. Ноги у неё подкашивались – Что хорошего?

– Ты недовольна? – удивился он. – Или ты в самом деле верила, что сможешь меня задеть?

– Нет, я понимаю, что вы могли бы убить меня самое большее со второго выпада.

– Не мог бы. Обезоружить и связать – мог, но не убить. Женщин я не убиваю. Никогда.

– Я гипотетически.

– Как?

– Н-н… В принципе.

– А-а… Да и так. Ты подвижна, возможно, мне пришлось бы за тобой погоняться. Так что не со второго.

– С третьего.

– Ха-ха-ха! Ну, ладно, похвалил, теперь буду указывать недостатки. Не понимаю, почему в поединке ты делаешь попытки бить по мечу, а не по мне? Разве ты мой меч стремишься убить? Мой меч тебе опасен только в моей руке. Следовательно, и цель твоя – я, а не клинок. Далее – что ты так цепляешься за рукоять? Это же не весло и не лопата. Это меч. Рука должна держать его легко, свободно, он должен порхать в ладони, быть слит с ней, но только… Как бы это объяснить…

– Органично.

– Как?

– Ну, то есть… Быть естественным продолжением руки.

– Во-от, понимаешь, а не делаешь. Надёжно, но легко. И ещё. Ты прекрасно двигаешься, но при этом постоянно находишься правым боком к противнику. Само по себе это может быть выигрышно, и даже очень, но ты не следишь за тем, чтоб прикрывать себе спину. Спина совсем не защищена, потому что ты постоянно отводишь меч влево. Но, впрочем, этим мы займёмся постепенно. Если не надоест. Ожог болит?

– Слегка.

– Надо трудить. А то так никогда и не перестанет болеть. И завтра с утра пробегись-ка вдоль ограды. Засиделась.

– Вдоль стены? Да я же свалюсь!

– Полежишь и дальше побежишь. Но лучше не падать. Ладно, иди. Поздно уже, солнце село.

Инге отвели небольшую комнатку на втором этаже неподалёку от покоев хозяйки. Чтоб согреть её в холодные дни, приходилось открывать дверь в соседнее помещение, где была небольшая печка, но в таком же положении находились обитатели остальных комнат на этаже – как правило семьи офицеров и лучших воинов Сорглана, наиболее приближённых к нему. Зато комнату она ни с кем не делила и смогла разместить там не только кровать, табурет и два сундучка, но и стол, за которым шила, плела из бисера и писала. Алклета отдала Инге небольшой гобелен с изображением восхода на море, чтоб можно было повесить на стену, да ещё она сама выпросила два льняных отреза – на окна. Штор здесь не знали, никто ими не пользовался, а ей без них было слишком неприютно. И холодно.

Подходящего меча в арсенале в самом деле не оказалось, и кузнец, для начала скроив презирающую физиономию, чуть позже взялся отковать клинок необходимого веса и размера. Получилось у него посредственно, однако Инга была довольна и такому. Мастера-оружейника можно было понять – на севере в основном пользовались прямыми и тяжёлыми мечами с широким лезвием длиной примерно в руку. Девушка же потребовала совсем узкий, длинный и лёгкий клинок с непривычным балансом по основанию гарды (опытным путём, перепробовав в руке десятки мечей, поняла, что так ей будет проще), да ещё и достаточно прочный, чтоб держал форму и не погнулся. Если бы не приказ господина, кузнец просто прогнал бы Ингу с её запросами.

Сорглан, взвесив в руке получившийся меч и помахав им немного, пожал плечами. И пообещал, что при случае можно будет поискать чего-нибудь более прочное и удобное на рынках Адильхейма или где-нибудь южнее. На первое время годился и такой.

Господин на удивление серьёзно и сурово подошёл к обучению девушки. Каждое утро он заставлял её бегать, потом – тренироваться с оружием, пока ещё держали ноги, и только тогда допускал до спарринга с кем-нибудь из старших воинов или занимался сам. Этим день не кончался, и Инге приходилось ещё упражняться с луком, пока перед глазами не начинали плясать зелёные круги.

Будто на измор брал.

– Ты совсем не даёшь девушке шить, – упрекнула как-то Сорглана Алклета.

– А ты думаешь только о себе, – парировал он. – Девчонка у тебя скоро в лавку врастёт. Она же молодая, ей надо двигаться. Пусть занимается, пока не надоест.

Конечно, хрупкость и тонкость фигуры Инги эти тренировки не могли изменить, но очень скоро, когда прошло первое потрясение от столь серьёзных нагрузок, и тело втянулось в установленный графом ритм (на самом деле, довольно щадящий, если сравнивать с молодыми ребятами, которые тоже тут тренировались), она почувствовала себя намного лучше. Шрам от ожога реже давал о себе знать, дыхание заметно выровнялось и наладилось. Бегала она, конечно, всё ещё плохо, но уже лучше, чем в самый первый день. Она была молода и быстро привыкала. И отказываться от тренировок не спешила.

Учась управляться с мечом, отыскивать, чувствовать уязвимые места противника и прикрывать свои, девушка, конечно, понимала, что ей никогда не сравняться с мужчинами, и ещё хорошо будет, если она научится биться вровень с самыми бестолковыми. Но ей надоело бояться. Меч давал ей ощущение уверенности, и это укрепляло душу. Легче было смотреть в завтра.

Всё, на что она надеялась – это спокойствие и уверенность в себе.

7

Раннее лето красиво почти в любом месте мира. Здесь же скалы, облитые свежей зеленью и цветами, скромными и очень милыми в своей скромности, леса, покрывающие нижнюю часть гор и межгорья, жёлтые побережья и море именно теперь даже тому, кто здесь не вырос, могли представиться уютными. Любителям роскоши и буйства природы, конечно, на севере особо не на что бросить глаз, но Инга, которая сама выросла в средней полосе, успела полюбить местную скудную прелесть. Особенно великолепно было море, в ясные дни такое синее, каким не бывает даже небо. Она очень любила смотреть на него с вершины какой-нибудь невысокой, доступной её неумелости скалы. Только вот пронизывающий ветер трудно было выносить. Всё-таки здесь бывало холодновато даже летом. Инга была только рада этому. Она не любила зной.

Леса кишели зверьём. Не говоря уж о белках, которых девушка видела и дома, ей повезло заметить и лису, и соболя (линяющего, правда), и горностая, и куницу, и таких пушных зверюшек, о которых ей не доводилось слышать. Они боялись человека, не подбегали близко, но вдалеке мелькали, дразнясь блестящими пушистыми боками. Как-то раз Инга наткнулась в чаще на оленя. Он объедал молодую поросль и сперва не обратил на девушку ни малейшего внимания, а она замерла, разглядывая его от копыт до кончиков рогов, ветвистых и, наверное, очень тяжёлых. Стояла неподвижно, дыша настолько беззвучно, насколько это было возможно, но он почуял и повернул величавую голову в её сторону. Они немного постояли, разглядывая друг друга с одинаковым любопытством, а потом олень спокойно развернулся к ней задом и пошёл в чащу. Наверное, он понял, что человек на него не охотится.

Насколько здешние леса богаты зверьём, Инга оценила и немного позже, когда Сорглан приказал слугам вытащить на солнце и перетряхнуть меха, предназначенные на продажу. Десятеро крепких мужиков таскали и разворачивали тюки с раннего утра и до самого полудня. Они заняли мехами весь двор, все примыкающие ко двору галереи и немного пространства за воротами. Инга пошла просто поглазеть, потому что её не звали помогать. Но зрелище того стоило. Меха почти всех мыслимых цветов, кроме разве что синего и зелёного, искрились на солнце вовсю, и только тогда девушка поняла, что такое настоящий мех, каким он должен быть и за что ценится.

Потом появились первые купеческие корабли. Они шли как правило по трое – по четверо, иногда больше, с охраной и снаряжением, достойным походного. Но раз появились, значит, вскрылись ото льда даже самые северные мысы, и действительно наступило лето.

Купцы всегда заглядывали к самым знатным и богатым землевладельцам, потому что надеялись, и не без основания, продать им всякие диковинки подороже, чем на рынке, где конкуренция была куда серьезнёй. А господам, которые не собирались отплывать в ближайший город, это было удобно, они охотно принимали купцов и платили им за своё удобство.

А предлагали купцы самые разнообразные вещи – от оружия и украшений до бумаги и тканей. Немало вещей было явно террианского происхождения. Инга, тоже допущенная к товарам, с интересом рылась в материях, посуде и вещицах, назначение которых знала прекрасно в отличие от местных и даже самих продавцов. В этих завалах «диковин» можно было увидеть всё что угодно, даже радиодетали или мелкие электроприборы, которые всё равно становились здесь бесполезны, но за счёт своего внешнего вида были сочтены милыми безделушками. Такими же считались и изделия террианской полиграфии – журналы, плакаты и календари. У очередного купца, похвалявшегося тем, что везёт он исключительно «иномирянские цацки», она выудила из груды несколько журналов мод.

– Это книжки, в которых терриане изображали своих женщин, – увидев это, прокомментировал продавец. – По ним, я так понимаю, можно было заказать понравившуюся женщину. Там и цены указаны. Вот, циферки рядом. – И никак не мог понять, почему Инга залилась таким диким хохотом.

– Вы не могли бы купить? – отсмеявшись, спросила она Сорглана. – Если не дорого, конечно.

– Зачем тебе? – улыбнулся он. – Любоваться на соотечественниц?

– Нисколько. Это журналы, где изображена модная одежда. В каждом журнале есть схемы, по которым можно шить. Мне будет легче разнообразить гардероб вашей жены.

Оскорблённый купец надулся и больше не комментировал продаваемые диковины. За него это делала Инга. Она быстро разобрала завал вещиц непонятного для местных назначения, дала несколько советов Алклете и отговорила графа покупать своей жене красивую искрящуюся ткань на платье, объяснив, что назначение её – висеть на окне, и сшить из неё что-нибудь путное невозможно. Также отсоветовала приобретать предлагаемые купцом кинжалы, привезённые из её родного мира.

– Поверьте, – сказала она. – У вас куют куда более долговечные клинки.

– Он не кажется мне слишком хрупким, – Сорглан вертел в руках изукрашенный кинжал с маленькой, почти отсутствующей гардой.

– Вещь, предназначенная для висения на стене. Ну, хотите, проделаем эксперимент. Купите его и попробуйте сломать. Увидите, чего он стоит. – Она поморщилась от звука, с которым лопнул клинок в сильных пальцах мужчины, но тут же едва не рассмеялась выражению его лица. – Вот видите.

– Так что же, в вашем мире не умеют делать хорошее оружие? – полюбопытствовал граф, отойдя от первого изумления.

– Умеют, конечно. Но всякий раз следует тщательнейше проверить его, прежде чем доверять ему свою жизнь. Мечи, привезенные с Терры, вообще не следует трогать – это всё бутафория, за редким исключением. А среди ножей попадаются интересные, достойные внимания экземпляры. Например, булат.

– Понятно… Не волнуйтесь, почтенный, я, разумеется, оплачу сломанный клинок. А ты, Инга, выбери и себе чего-нибудь, я оплачу.

– Я уже выбрала, вот эти журналы.

– Это не столько себе, сколько, я понимаю, а моей жене. Выбери что-нибудь себе.

Инга выбрала, конечно. Вообще, на привозимые вещи явно террианского происхождения она смотрела с грустью, как вспоминают своё прошлое, которого не вернуть, в котором было много плохого, но и немало хорошего. Теперь, когда жизнь её устоялась, она бы не хотела вернуть всё назад. Но воспоминание о некоторых моментах прежней жизни отзывалось в душе тоской.

...

– Выше бери, – прикрикнул на Ингу Соргланов офицер.

Она опустила лук и повернула к нему голову.

Лук был великолепный. Композитный, собранный из более чем двадцати элементов, он был тяжеловат для неё, но зато стрелял на сто пятьдесят, а то и двести шагов – конечно, в руке умелого лучника. Инге не удавалось настолько натянуть его, не хватало сил, да и никогда не хватит, можно было догадаться. Холодный и гладкий наощупь (за счёт покрывающих дерево тонких пластинок рога) он был приятен в руке, и она послушно стреляла из него, хотя знала, что он ей ни в коей мере не соответствует. «Привыкнешь к более тяжёлому – сможешь стрелять из лёгкого с удобством», – объяснял граф. Она была с ним согласна, но тренировки давались ей тяжело, понятное дело. К счастью, упорства Инге было не занимать.

– Выше бери! – сердито повторил старик.

– Но почему? Я же попаду.

– А посмотрим. Стреляй.

Она снова подняла лук и плавно оттянула тетиву. Помня наставления, Инга не пыталась оттягивать её, держась за пяточку стрелы, а приспособилась так, чтоб тянуть именно за жилку, стрелу только придерживать. Если это удавалось, то стрела летела ровно и не сбивалась с прицела.

Тетива болезненно щёлкнула по запястью, по плотному рукаву куртки, и почти одновременно – мишень была расположена довольно близко – Инга услышала удар наконечника по дереву. Она присмотрелась и пожала плечами.

– Вот, как видите. Попала.

– Потому что в самый последний момент взяла выше. А если ты спускаешь стрелу за стрелой, то так у тебя не получится. Будешь мазать.

– Но я же не собираюсь участвовать в боях…

– А зачем ты учишься? В турнирах участвовать? Так там в номинации «стрельба из лука» полагается показывать в первую очередь скорострельность. Если лучник мажет мимо цели, то это не лучник, это дерьмо собачье. Вопрос в том, насколько далеко он попадает и насколько много стрел может выпустить в минуту. Ясно? И что ты в таком случае сможешь сделать – со своими-то двумя стрелами за час?

Инга кивнула и вновь прицелилась, на этот раз стараясь следовать рекомендациям наставника. Получалось так себе. Девушка уже поняла, что стать бойуом ей точно не светит. Но к чему огорчаться? Ей нравился сам процесс.

На террасе появился господин. Несколько минут он молча наблюдал за занятиями, а потом стал спускаться по лестнице во двор. Приметив это, старик-офицер мотнул головой и ворчливо велел Инге:

– А ну, покажи-ка графу, чему я тебя обучил! Хотя, признаться, показывать-то нечего.

Она выпустила подряд четыре стрелы и оглянулась. Сорглан уже подошёл и теперь стоял у неё за спиной, разглядывая мишень. Следовало признать, что стрелы всё-таки легли неплохо. Кучно.

– Хорошо, – сказал он. – Верно, Остри?

– Плохо, – возразил старик. – Плохо держит, медленно спускает, медленно меняет стрелы на тетиве.

– Но в пятнадцати шагах стреляет довольно точно.

– Было б чем гордится. Стреляет точно. Да она и должна стрелять точно, раз учится стрелять.

– Вот именно. Она только учится. Тренируется меньше месяца. Для человека, ни разу до того не видевшего настоящего лука, неплохо. – Господин ободряюще улыбнулся ей. – Иди за мной.

Инга вздохнула, положила лук и зашагала к лестнице вслед за графом. Уставшие ноги гудели, руки ныли, и вообще хотелось прилечь, отдохнуть.

– Не обижайся на Остри, – сказал Сорглан, когда они отошли подальше. – Он всегда хочет как лучше.

– Я понимаю, – она вздохнула. – Но я и не хочу быть лучником. Я просто хочу немножко уметь.

– Конечно. Но лучше уметь побольше. Может и пригодиться. – Они отошли по галерее за угол строения, где она кончалась и оставалась лишь небольшая укромная площадка. Сюда редко кто заглядывал. – Ты устала?

– Немного. То есть, что я говорю – устала, конечно. Очень. Зверски.

– Хочешь прекратить?

– Нет. Не хочу. – Инга смотрела в сторону моря. Отсюда его было не видно из-за крон довольно рослых деревьев, покрывающих уступ широкого скального холма с плоской вершиной, на которой стояло поместье. – Не хочу прекращать. Но, может, слегка сбросить обороты?

– Что?

– Ну… Перейти на более щадящий режим?

– Может быть. Хотя я бы не советовал. Поверь, скоро ты втянешься, и тебе станет легче. А иначе ты ничему не научишься. Знаешь, как меня учил мой отец? О, он меня не щадил. Иногда я думал, что лягу и умру, и только упрямство заставляло меня вставать и снова брать меч. Порой к концу дня у меня так болели мышцы, что хотелось выть или зарезать кого-нибудь от досады, что мне так тяжело. Иногда тренировка превращалась в пытку, и вначале я даже опускался до того, чтоб попросить пощады. Кстати, совершенно бесплодно. Потому я перестал просить и тренировался столько, сколько говорили. Только это сделало меня воином. Такие тренировки или убивают, или помогают добиться результата. А ты не умрёшь, это мы уже знаем. Раз пережила все свои приключения, то и учение переживёшь.

– Но меня оно не сделает бойцом. Я женщина, причём весьма субтильная… Э-э, то есть нежная… Хрупкая. Толку с меня большого всё равно не будет.

– Это не так. Пойми, что любой человек может добиться желаемого, всё зависит только от того, сколько он работает.

– Я знаю. Может, я просто ленива? Может, я просто не могу работать?

– Можешь. И упорства в тебе достаточно. Я вижу. Ты всё можешь. Только нужно поверить в себя. И не жалеть своё тело… Если, конечно, ты в самом деле хочешь продолжать. Так-то решай, я не настаиваю… Но я не о том хотел поговорить.

– Да?

– Я хотел задать тебе пару вопросов.

– Да?

– Скажи, твои родители, они… Живы?

– Нет.

– Погибли?

– Да.

– Ты это видела?

– Я их видела после катастрофы. От них мало что осталось. Но я узнала. Родители всё-таки.

– Понятно. – Сорглан мрачно сдвинул брови. – В таком случае… Скажи, что бы ты ответила, если б я предложил тебя удочерить?

Инга вопросительно подняла брови.

– Видишь ли, – продолжил граф. – Ты очень нравишься Алклете. Она всегда мечтала о дочери. О такой, как ты. Мне ты тоже нравишься. Если честно, то я тоже всегда хотел дочь. Но у меня только сыновья. Как говорят друзья, я слишком мужчина. Глупость, конечно. Впрочем, это не самое главное. Главное, что ты нам нравишься, и мы с женой хотели бы иметь такую дочь, как ты. Мы хотим тебя удочерить. Что скажешь?

Он замолчал. Она молчала тоже, разглядывая раскачиваемые ветром кроны дерев.

Он не торопил.

– Вы хотите удочерить меня? Бывшую рабыню?

– Какое это имеет значение? – искренне удивился Сорглан.

– Вы ничего обо мне не знаете.

– Мне кажется, я знаю достаточно, чтоб полюбить тебя, как дочь. Что же я не знаю?

– Ну, например, то, что я очень своевольна.

– Это я знаю, – захохотал лорд. – Это мне в тебе нравится. Честно говорю.

– Вы уверены, что это всегда хорошо? Меня, к примеру, не так-то просто будет выдать замуж. Я могу просто-напросто сказать на церемонии «нет». Или, например, сбежать.

– Думаю, мы столкуемся. Кроме того, я далёк от мысли выдавать тебя замуж насильно. Это неправильно, вот как я считаю. И запирать тебя в женских покоях не буду, обещаю. Так как?

– Я очень сложный человек.

– Я тоже. А кто из нас прост?

Она глубоко вздохнула и кивнула головой.

– Раз так, то я считаю за честь подобное предложение. Я тоже всегда хотела, чтоб у меня были такие отец и мать, как вы с госпожой Алклетой.

Сорглан шагнул к ней и осторожно обнял за плечи, прижал к груди.

– Пойдём, обрадуем маму. Она очень волнуется, согласишься ли ты, или нет.

Алклета, узнав, просто разрыдалась.

В тот же вечер о решении лорда в поместье узнали все. Граф приказал не тянуть с обрядом, и потому пиво не было поставлено специально для такого случая, как и прочее угощение, а собрано со всех кладовых. Инге спешно сшили наряд из тех, что на севере носили знатные девушки, спешно подготовили многое другое из того, что могло понадобиться на обряде.

В первый раз Инга (теперь уже скорее Ингрид, а не Инга, особенно после согласия стать дочерью Бергденского графа) увидела, что такое святилище в здешних местах – укромный уголок посвящённой богам рощи, где несколько гигантских стволов срослись где-то в середине своего роста, образовав подобие залы с несколькими высоченными входами-выходами, укутанными вереском и можжевельником. Внутри лежал большой камень, на котором горело три свечи – одна большая, чистого белого воска, две другие поменьше, желтоватые. Неподалёку протекал ручей, его было слышно из святилища, так что за происходящим там наблюдали все силы природы – земля, вода, огонь, камень, лес, ветер и свет. И, конечно, металл, но его не держали в святилище, а приносили с собой – всё это Сорглан шёпотом объяснил Ингрид и после того рассказал, что она должна делать.

Обряд оказался несложен. Ингрид раздели до тоненькой нижней рубашки из отбелённого льна, доходящей до щиколоток и посадили на землю. Высокий темноволосый священнослужитель во всём багряном с большой серебряной пикторалью на груди налил господе Алклете на ладони немного козьего молока, она поднесла руки к губам Ингрид, и та осторожно выпила, не позволив и капле пролиться на землю. Потом поближе подошёл Сорглан с ржаной лепешкой в руках, отломил и протянул девушке. Она съела, после чего граф поднял её с земли, прижал к груди, и она стала его дочерью.

Потом подошёл Бранд – единственный из сыновей Сорглана, присутствовавший в поместье. Он хлопнул Ингрид по спине так, что она едва не подавилась ржаной лепешкой, и во всеуслышанье признал сестрой. И только после этого Ингрид позволили надеть новый наряд – верхнюю короткую – до середины бедра – рубашку, густо расшитую белой и красной ниткой, широкую юбку, кожаные башмачки и отороченный мехом плащ. Сорглан надел ей на палец золотое кольцо с изображением чайки – символом рода бергденских лордов – а жрецу передал два серебряных украшения как дар за совершение обряда. Как объяснили Ингрид, основной обряд был проведён раньше, когда жрец в багряном (а это цвет крови, следовательно, и родства) сообщал силам природы о появлении в роду Свёернундингов нового человека. Девушку заставили поднести руки к огню – достаточно близко, чтоб хорошо ощущать идущее от него тепло – а, возвращаясь в поместье, три раза переступить через ручей.

– Это не совсем обряд усыновления, – сказал граф. – То же самое делали и с моими новорожденными сыновьями. Только что хлебом не кормили, не по возрасту. И не поили пивом на празднике закрепления родства. А тебя – будем поить. Как ты относишься к пиву?

– Прекрасно, – рассмеялась Ингрид.

В пиршественном зале усадьбы её посадили между отцом и матерью, и старый слуга Сорглана, который был виночерпием ещё его отца, всё подливал ей пива в кружку – здесь женщинам пить пиво было вполне прилично – иногда предлагал вина. Вино было прекрасное, ароматное и выдержанное, такого Ингрид ещё не доводилось пить. Она с удовольствием смаковала его, а ещё старалась отдавать должное и специально приготовленным угощениям, немного странным на её вкус, но приятным. Хорошо ещё, что аппетит позволил ей перепробовать каждое.

Больше всего на столе было всевозможных блюд из рыбы, речной и морской, других морепродуктов, много даров леса – по такому случаю охотники поместья приволокли свежезабитого кабана и олениху (мясо последней Ингрид не понравилось, несмотря на старательное и долгое приготовление оно осталось жёстким). Разнообразие птицы – охота на неё началась уже полтора месяца назад, когда птичьи стаи начали возвращаться с юга. Красовались пироги – самые разные, и пшеничные, из привозной муки, и ржаные, с самой разной начинкой. Были и заморские лакомства, привезённые купцами – сласти, копчёности, фрукты вроде зимних дынь, способные выдержать долгий путь по земле, а затем по морю.

Ингрид упорно пробовала всего, но понемногу – где уж ей было сравняться в ёмкости желудка с северными воителями, которые способны были съесть поистине титаническое на взгляд непривычного человека количество пищи и затем отправиться плясать.

Где-то в середине пира, когда первый голод был утолён, и присутствующие стали есть медленно и разборчиво, наслаждаясь вкусом, новоявленной дочери Сорглана принесли инфал.

– Сыграешь? – спросил граф, отрываясь от кабаньей ноги.

– Почему нет? – Ингрид попробовала струны. – Что-нибудь весёлое?

Она знала и весёлые песни, рассчитанные на всё тех же привередливых её соотечественников. Юмор был тонкий, и сперва в зале царило недоумённое молчание, но затем стены и потолок затряслись от хохота. Гости и домочадцы Сорглана, даже воины, наслушавшиеся за свою жизнь много смешных неприличностей и получившие к ним иммунитет, да и сам Сорглан, сползали под столы в изнеможении и только всхлипывали там, не имея сил смеяться. Не то чтобы слова песни, которую Ингрид решила исполнить, были столь уж неприличны, просто намёки получились такими тонкими и вместе с тем прозрачными, что вызвали бурю гомерического хохота. Когда она закончила петь и играть, ещё минут пятнадцать большинство ни слова не могло сказать. Отсмеявшись же, все запросили повторения, и в результате Ингрид пришлось повторить эту песню семь раз подряд. Её отпустили лишь тогда, когда она вполне серьёзно запросила пощады.

Один из приближённых Сорглана, вытащив из-под лавки странный инструмент, похожий немного на смесь волынки и окарины (основные материалы, пошедшие на него – кожа, глина и дерево), заиграл что-то простенькое, бойкое. Часть мужчин помоложе полезли из-за столов – танцевать, потянулись и женщины. Вынесли ещё пива, и уже хмельные люди продолжили хмелеть, не зная удержу, как это часто бывает на пирах. Впрочем, Ингрид ещё ни разу не видела здесь упившихся до неподвижности. Видимо, они всё-таки умели держать себя в руках, либо же были более стойки к алкоголю, чем её соотечественники.

Она незаметно исчезла из залы сквозь дверь, ведущую на галерею, спустилась во двор, а оттуда – к причалам, села на небольшом возвышении, на нагревшуюся за день землю, в ароматную траву, и стала смотреть на закат, заливший багрянцем, желтовато-белым и червонным вполовину неба. Она чувствовала себя счастливой – впервые за два с лишним года.

8

Лес одуряюще пах.

Ветер, приходящий с моря, разбавлял этот строгий живой аромат запахом соли и влаги, но больше всего среди деревьев пахло, конечно, смолой, зеленью, тёплой землёй и целой гаммой чего-то ещё, сливающегося в единое целое. Солнце золотило листву и проливалось на землю бледными струями света, разрисовывая лесной покров, состоящий из сухой хвои, листьев и веточек, самыми причудливыми узорами.

Канут наслаждался всем, что видел здесь, обонял и ощущал. Он за свою жизнь повидал много различных лесов – и южные дебри, па́рящие под лучами безжалостно-жгучего солнца, и леса средней полосы, видел пустыни, альпийские луга у подножия гор, где паслись неисчислимые табуны, видел степи и тайгу, сквозь которую не продраться ни человеку, ни свету. Но больше всего на свете он любил леса, в которых вырос – северные, бедноватые, низкорослые леса. Они возвращали ему силу и лелеяли, как может лелеять младенца мать.

Именно потому он, как всегда, приказал своим кораблям пристать к берегу, сам отправился домой прямиком, через горный хребет, а корабли отправил в обход – сначала долго на север, а потом долго на юг и затем на восток, следуя прихотливым изгибам полуострова, изрезанного фьордами. Корабли шли под парусами и иногда на вёслах, но путь прямиком был куда короче, и потому Канут, никуда не торопившийся, всегда добирался до места быстрее, чем его люди. И то дело, если забыть об огромном количестве всяких заливов и фьордов, разрисовавших линию берега, Свёерхольм, центр графства Бергден, находился в глубине огромного залива меж двумя полуостровами. Тот, что располагался западнее, был куда длиннее восточного и почти касался своим крайним мысом вечных льдов, а именно его приходилось огибать тем, кто отправлялся в походы, или возвращался из них. Путь был долгим, а Кануту не терпелось почувствовать себя дома. Он и был дома в этих лесах, ведь они входили в Бергден, а значит, принадлежали его отцу.

С собой он взял немного еды и оружие, даже лук, хотя не собирался охотиться, и не стал. При желании в лесу можно было прожить с одним только поясным ножом, найти пропитание и защититься от голодного зверья. Хуже было со встречными людьми, они могли оказаться куда опасней дикого кабана или медведя, но Канут был воином и людей не опасался. Кроме того, меч был при нём. Только доспех он оставил на корабле. А так… Ножа, плаща и «огненного мешочка» в коротких походах через лес ему хватало.

Он знал, что уже близок к горду – и по приметам, потому что земли на три дня пути вокруг дома знал наизусть, и каким-то чутьём, которое присуще скорее животным, чем людям. Но не торопился, хоть ему и очень хотелось увидеть мать, отца, возможно братьев… Невольно Канут поморщился. Да, братьев, но только не Скиольда. Его Кануту видеть не хотелось…

Он шёл, бесшумно ступая по старой, неперепревшей хвое, и отдыхал.

Внезапный звук заставил его затаиться и пойти осторожней. Молодой человек пригнулся и для неопытного глаза стал почти неразличим в мешанине ветвей, даже когда двигался – богатый опыт охотника. Последние метры он преодолел, уже даже не совсем ступая, а будто бы переливаясь из шага в шаг, замер за стволом и молодой порослью и осторожно выглянул.

Сразу за чертой дерев развернулась небольшая полянка, изогнутая серпом, противоположный край которой был совсем близок, меньше чем в десятке шагов. Возле него, вскинув лук, замерла девушка в мужской одежде, сшитой явно на неё, не мешковатой, наоборот, удобно сидящей. Сразу видно, какая стройненькая. Она стояла в профиль к Кануту, но он сразу оценил, какая она тоненькая и гибкая – совсем не похожа на северных женщин, массивных и дородных. Эта больше напоминала стебелёк цветка. Южанку. И красивая. Будто воплощённая родная земля.

Девушка держала в вытянутой руке красиво изогнутый маленький лук – себе под стать. Потом опустила его и наклонила головку, на которой удобно лежала коса, сложенная кольцом. Волосы золотились. Наверное, они у неё длинные, ниже пояса. Беззвучно передвинувшись правее на несколько шагов – за другой ствол – Канут разглядел и её лицо – хоть не такое уж поразительное, как почудилось в первый момент, но красивое, приятно своеобразное. Даже на расстоянии молодой человек чувствовал исходящее от нее обаяние. Он замер и присел на корточки так, чтоб не издать ни звука, не попасть на глаза и чтоб видеть насколько можно много. Он уже понял, что ему посчастливилось увидеть одну из хозяек леса, альву, представительницу Старшего Народа.

Девушка шагнула назад, и под её ногой треснула ветка. Теперь она выглядела до удивления материальной. Снова плавно подняла лук, прищурилась. Он немного выглянул из-за ствола, чтоб посмотреть, на кого охотится эта странная гостья, и разглядел на ветвях дерева, стоящего в отдалении, крупную птицу. Усмехнулся и ещё немного выдвинулся вперёд, всё так же бесшумно.

– Не попадёшь, – сказал он.

Девица отреагировала мгновенно. Резкий разворот, и вот уже стрела (солидная стрела, на крупную птицу, с десятка шагов человека положит наверняка) смотрит ему в грудь.

Канут застыл, улыбаясь и разводя руками, чтоб показать, что оружие от них далеко. Он опасался нервного движения – очевидно, что с пяти шагов она попадёт – но поверх стрелы на него смотрели совершенно спокойные глаза. Мужчина присмотрелся. Зрачки её глаз были круглые, обычные, совершенно человеческие.

– Не надо, – сказал он. – Я не причиню вам вреда.

Она медленно опустила лук, но недостаточно, чтоб не вскинуть его мгновенно, и стрелу оставила на тетиве.

– Я не причиню вам вреда, – повторил Канут.

– А зачем было говорить под руку? – спросила она. Голос звучный и очень живой. Человеческий. Ему ещё не доводилось слышать такого приятного. Кто же она на самом деле?

– Извините. Но я просто захотел поправить вам прицел. Вы неверно взяли.

– Я взяла правильно. И, пожалуй, доказала бы вам.

– Докажите.

– Не могу. – Она наконец-то улыбнулась и сняла стрелу с тетивы. – Птица улетела.

– А зачем, если не секрет, вы на неё охотились? Вага не слишком вкусна. – Канут вышел на свет.

– Мне сказали, у неё отличные перья.

– Для стрел они жестковаты.

– Мне не для стрел.

Он подошёл ещё на шаг. Девица смотрела на него без страха, спокойно, и он все никак не мог решить, альва она или такой же человек, как он. Красота, в первую минуту бросившаяся ему в глаза, оказалась не такой уж бесспорной, но черты тонкие, а взгляд так и вовсе огонь. Канут понимал, что девушка не пытается его увлечь – он знал, как представительницы прекрасной половины человечества пытаются обольстить и какими при этом становятся – но увлекался сам всё больше и больше.

– Кто вы? – потребовал он. – Вы альва? Хозяйка леса?

Девушка посмотрела на него до крайности мрачно.

– Снова здорово, – вздохнула она. – Почему все стремятся увидеть во мне нелюдя? Хочу вас разочаровать – меня уже проверяли на принадлежность к людской расе. Показать ожог?

– Сурово! – признал мужчина. – Прошу прощения. Но вы так… Так необычны. Да ещё и в такой странной одежде.

– Чем она странная? Или, по-вашему, я должна скакать верхом в юбке? Это не очень удобно, а в некоторые моменты и не слишком прилично.

Канут расхохотался. Он любил девушек, которые умели свободно себя вести, при этом не подпуская к себе ни на шаг.

– Ладно, признаю́. Говорите вы как человек. Разве что очень непривычный. Но, может, всё-таки назовётесь? Меня, к примеру, зовут Канутом.

– Ингрид, – спокойно, без соблюдения обычаев и произнесения традиционных слов, представилась она.

– Ингрид, – повторил он. – Красиво. Я мешаю тебе охотиться?

– Нет. Я не охотилась, я гуляла. И уже собираюсь домой.

– Где ты живёшь?

– Там. – Она махнула рукой в сторону поместья. – А тебе куда?

– Нам по дороге. Где твой конь?

Ингрид кивнула в сторону зарослей ежевики, и, обойдя их, Канут в самом деле обнаружил привязанную к дереву кобылку-трёхлетку. Узда была простая, ременная, да и лошадь простенькая, но далеко не каждый фермер мог позволить себе иметь верховую лошадь, и молодой боец задумался, кто же она может быть. Богатых фермеров в округе было всё-таки немало. Или лошадь она просто одолжила? Кто знает.

Он подвёл ей кобылку, и девушка ловко, хоть и без заметной привычки вскарабкалась в седло. В седле девица смотрелась неплохо. Он видел в своей жизни много стройных изящных женщин, со многими развлекался в постели, случалось, и брал силой, если такие попадали к нему в плен, но в этой ему по-прежнему чудилось что-то особенное.

– Ну. – Он улыбнулся и протянул руку. – Не против, если я возьмусь за стремя?

– В чём проблема? – Ингрид нагнулась и погладила лошадь по шее. – Глен вынослива. Если умеешь держаться без стремян, то садись позади меня. Насколько я поняла, нам по пути?

Он вспрыгнул на спину лошади одним махом и устроился поудобней. Девушка пустила кобылку, недовольную двойным грузом, лёгкой трусцой.

– Прекрасно сидишь верхом, – похвалил он, не зная, о чём ещё заговорить.

– Чёрта с два. Я делаю это шестой раз в жизни. Веришь?

– Нет.

– А зря. Я сказала правду. Катаюсь верхом только месяц.

– А почему? Раньше было не на ком?

– Раньше слишком сильно болел бок. Ожог.

– Проверяли железом?

– Всё как положено. Накалённым.

– Очень сурово. Но, с другой стороны, я понимаю тех, кто это делал. Не пойми превратно, ты так похожа на альву…

– Сперва мне заявили, что я вайль. – Она рассмеялась.

– Вайль? – Он прикрыл глаза и вдохнул её аромат. Волосы, которые почти касались его лица, пахли одуряюще. – Нет, на вайль-то как раз не похожа. Они очень лесные, если можно так сказать. Холодные, пахнут ключевой водой и зеленью. И в глазах у них… Два замёрзших озерца.

Она чему-то тихо рассмеялась.

– Когда меня приняли за вайль, я, наверное, как раз была такая. Хорошо сказано – два замёрзших озерца. Ты, наверное, поэт.

Он нахмурился.

– У тебя было какое-то горе?

– Ну… Я бы сказала, это сейчас мне хорошо. А тогда… Так скажем, не очень. Ну, попробовали меня железом – холодным, я имею в виду. А так как результата не было, то стали проверять горячим. – Она снова тихо рассмеялась. – Жаль, я была не в том состоянии, чтоб видеть лица. Думаю, они были интересные.

Канут молчал и осторожно касался носом её волос. Они были пушистые и щекотные. Мягкие, наверное, если расплести косу.

– Скажи, – произнес он осторожно, – как отец позволяет тебе носить такую одежду? Очень необычно. В прежние времена, говорят, за подобные вольности наказывали. Вплоть до изгнания. Конечно, сейчас не прежние времена, но…

Она оглянулась и с любопытством; улыбка была в её глазах.

– Тебя шокирует мой наряд?

– Нет. Нравится.

– Мой отец очень демократичен. Он и не то мне позволяет.

– А что, например?

– Упражняться с оружием.

– Да? – Канут оживился. – И тебе нравится?

– Само собой. Иначе б не занималась.

– А какие мечи предпочитаешь?

– Себе под стать, конечно. Длинные, лёгкие, с полуторной рукоятью и прямой гардой. С балансировкой по основанию черена. Ну как? Проверил?

– Разбираешься, – признал он. – И получается?

– Хреново получается, по правде говоря.

– Как?

– Ну, очень плохо.

Они посмеялись.

Лес поредел, сменился подлеском, потом гущу папоротников и кустарника прорезали тропинки, и Канут с Ингрид выехали на открытое пространство, откуда уже видны были и ухоженные поля, и сама усадьба вдалеке. Слева кое-где выглядывали из-за деревьев ухоженные домики фермеров, но девушка не направила кобылку в их сторону, а продолжила путь прямо к главному дому поместья, и он подумал, что она хочет поставить лошадь на конюшне Сорглана, возможно, временно живёт в горде, а значит, её родители гостят там. Может, по делам, может, подвозили остатки дани или улаживали ещё какие-нибудь дела. «Тем лучше», – решил он.

Ингрид остановила лошадь неподалёку от ворот, на дороге, у края небольшого луга, начинавшегося почти прямо от стены, осторожно спешилась, чтоб не задеть его ногой. Он тоже спрыгнул на землю и положил руку на спину кобылки, почти рядом с рукой девушки.

– Теперь тебе на конюшню? – спросил он.

– Да.

– Эгей! – донеслось с поля.

Канут оглянулся и увидел отца – тот брёл почти по пояс в траве, густой, яркой, уже давно готовой к сенокосу. Сорглан был одет в домотканую, неокрашенную рубашку, перепоясанную простым ремнём с ножом в ножнах, такие же штаны, и настолько напоминал простого работника из своего же поместья, что его мог спутать кто угодно, разве что не домочадцы и не те, кто знал его в лицо. Граф шёл к ним и улыбался, и Канут приветственно поднял руку, понимая, что его увидели. Девушка тоже повернула голову в сторону луга и заулыбалась – улыбка красила её необычайно. Только теперь Канут понял, чем же она показалась ему так знакома, кого напомнила – мать. Девушка была похожа на Алклету, самую лучшую женщину, которую он знал, и всё-таки в чём-то отличалась от госпожи Бергдена. В этой девушке было то, чего недоставало Алклете. И ещё, кажется, многое из того, что Канут всегда втайне мечтал увидеть в женщинах. Он, наконец, отчётливо понял, чего же хочет, и потому схватил её за руку.

– Ингрид!

– А? – она повернула к нему голову. – Что?

– Скажи мне, кто твой отец. Где я смогу найти его, чтоб попросить тебя в жёны?

Улыбка мгновенно сбежала с её лица, девушка сжала губы и стала очень серьёзной. Строго и внимательно она посмотрела ему в лицо.

– Не думаю, что отец легко отдаст меня, да и я… Я очень сомневаюсь, что скажу «да». Очень. Скорее я уверена в обратном.

– И всё же. – Его совершенно не смутили её слова. Любые обычаи и традиции требовали, чтоб девушка в первый раз отказала. Кроме того, возможно, она таким образом указала, что ему следует и её непременно спросить. Конечно же, она совершенно права – с раскаяньем подумал Канут. – И всё же? Могу я узнать его имя и как его найти? Я всё-таки попытаюсь.

Она пожала плечами.

– Пожалуйста. Мой отец – господин Сорглан, граф Бергденский. А где его найти? Да вон он, идёт сюда.

– Что?

Кануту показалось, что земля и всё, что есть на ней, вдруг заскользило прочь, оставляя его в пустоте. Зелень, желтизна цветов, пронзительная синева неба – всё на миг смешалось в единое пятно и расплылось перед глазами. Он глотнул и с натугой улыбнулся.

– Ты шутишь?

Она посмотрела на него с искренним недоумением.

– Шучу? Нисколько. Я что, совсем не похожа на дочь графа? – И усмехнулась.

– Я знаю господина Сорглана, – проговорил он. – У него нет дочери.

– Не было, – поправила она. – Теперь есть. Он меня удочерил.

Канут побелел и сжал губы. А отец уже подошёл совсем близко, радостно фыркнул и схватил сына за плечо.

– Хей, Канут, припозднился же ты нынче. Мы давно тебя ждали. – Он улыбнулся Ингрид, кивнул ей. – Уже познакомились?

– Да. – Она вежливо перевела взгляд с Сорглана на Канута. – Мы познакомились в лесу, и я подвезла молодого человека. Он сказал, ему сюда.

– Молодого человека, – расхохотался лорд. – Теперь, девочка моя, не зови его так. Это твой брат, мой почти что младший сын, Канут. А это, Канут, твоя сестра, Ингрид. Кое-кто её уже называет Мореглазой. Сестрёнка, понял, сынок?

– Да, – выдавил он, едва справляясь с непослушными губами. – Уже понял.

9

Он вышел на террасу, обращённую к морю, и увидел её. За спиной у него постепенно затихали звуки пира, устроенного в честь его возвращения (корабли его прибыли только теперь, спустя три дня, потому и праздник был устроен позже). Мысли Канута были далеки от празднования.

Она стояла к нему спиной и смотрела на небо, по которому постепенно разливался багрец вечерней зари. Кажется, можно привыкнуть ко всему, даже к сжимающей сердце красоте, но закат, как и восход, тем чарующ, что никогда не бывает двух совершенно одинаковых, они всегда разнятся и всегда прекрасны по-разному. И море, на этот раз тёмно-бронзовое, послушно повторяло в себе небесное разнообразие. Волны качали пришвартованные к пристани корабли, и небрежно отбелённые паруса в свете засыпающего солнца казались алыми.

Не зная, что сказать, он тоже посмотрел на небо и море.

– Красиво, – произнес, лишь бы что сказать.

– У меня на родине есть легенда об алых парусах, – сказала Ингрид, разглядывая корабли.

– О каких?

– Об алых. Как эти.

– И что же за легенда?

– Одной девушке предсказали, что когда-нибудь к ней приплывёт прекрасный принц на корабле с алыми парусами. Над ней смеялись, но однажды её увидел один красивый и очень богатый молодой человек. Девушка ему понравилась, он понял, что встретил женщину своей мечты, и тут же от какого-то жителя той деревни услышал, во что она верит. Он отправился в лавку, купил алой материи, приказал сшить алые паруса и приплыл к ней на этом корабле. И тогда они поженились… Алые паруса – это символ сбывшейся прекрасной мечты.

Пока она говорила, Канут смотрел на неё, но, услышав последнюю фразу, перевел взгляд на свои корабли. Паруса матово пламенели, и это казалось волшебным даром уходящего дня.

– Вот как? – заинтересованно произнес он. – Разумный подход был у того молодого богача. Но ему повезло. Это было слишком просто.

– Это только легенда, – вздохнула Ингрид. – Им обоим повезло. Большинство женщин, ожидающих прекрасных принцев на кораблях с алыми парусами, умирают старыми девами.

– А большинство принцев женятся неудачно. Если бы свою мечту я мог осуществить так же. Просто пойдя и купив алой материи на паруса, – мрачно сказал Канут.

– Говорю: это же легенда. В жизни всё куда сложней. А часто и попросту невозможно. В жизни мечта, как правило, сбывается либо слишком поздно, либо слишком буквально, а в результате не так.

– У тебя мечта выйти замуж за принца? – глупо спросил он.

– Нет. Но столь же невыполнимая. Даже более, – поправилась она. – Более, чем эта, учитывая мой нынешний статус.

– Да, отец сказал…

Она оттолкнула его пристальным взглядом, готовым перейти в лёгкое презрение.

– Тебя уязвляет, что твоя сестра – террианка? Или бывшая рабыня?

– Нисколько. Меня не это уязвляет.

– А что?

– Что ты вообще моя сестра.

Она посерьезнела и осторожно коснулась его руки.

– Не надо.

Канут присмотрелся – в глазах Ингрид было сочувствие, и ничего более.

– Не буду, – терпеливо согласился он. – Я не составлю тебе проблемы, обещаю.

Они ещё какое-то время стояли рядом, разглядывая закат, хотя обоим стало совершенно неинтересно им любоваться, и оба не замечали прелести этого дикого буйства красок. А потом из дверей выглянул слегка хмельной Сорглан и махнул рукой:

– Ингрид! Канут! Где вы пропали? Идите сюда. Ингрид, споёшь?

Девушка покорно повернулась к отцу.

– Что спеть? – спросила она.

– Что-нибудь новенькое. А?

– Новенькое? – Она задумалась.

Пробные аккорды инфала заставили зал притихнуть, потому что большинство знало уже, чего ожидать от Ингрид. Замолчал Бранд, который, стоило только брату вернуться с террасы, принялся обсуждать с ним военные вопросы, хотя у Канута не было ни малейшего желания о чём-либо подобном сейчас говорить. Кануту хотелось убраться подальше, вглубь леса, привалиться лбом к какой-нибудь кочке и лежать так, пока не отпустит оцепенение. А отпустит ли оно хоть когда-нибудь – сложно сказать. Не хотелось ни думать, ни делать, ни видеть. Не хотелось жить.

Но он был мужчиной. Он не мог позволить себе выносить свои переживания на всеобщее обозрение, если же учесть причину его тоски, то вообще нельзя было позволить, чтоб хоть кто-нибудь узнал. Его не поймёт даже отец, который всегда всё понимал.

Ингрид настроила инструмент и задумалась. Было у неё несколько своих песен, то есть не совсем своих – просто чужие стихи, положенные ею на музыку. Ей казалось – крайне неудачно, но ничего другого «нового» в запасе не было. Оставалось уповать на непритязательность публики и качество стихов, которые ей самой казались великолепными.

В тёмном небе над рекою светит тёмная луна.

На серебряном каноэ я плыву, сжимая лук,

У меня в колчане стрелы из железа и огня,

Эти стрелы, словно птицы, жаждут вырваться из рук.

Я их делал на закате у подножья Серых Скал,

Я их делал на рассвете, омывая их волшбой,

Из небесного железа наконечники ковал,

Сотни выжженных деревьев я оставил за собой.

Сделал древки из омелы, чтоб разили и богов,

Чтоб в полёте не свернули стрелы чёрные мои,

Сделал пламя опереньем, пламя адовых костров

И вложил в те стрелы души, чтоб врага они нашли.

На серебряном каноэ я плыву, и чёрный лук

У меня в руках, натянут, и стрела на тетиве.

В небе звёзды, словно листья, издают чуть слышный звук –

Так звучат удары капель по серебряной траве.

Я на вас охочусь, звёзды, вы же слышите меня.

Не мечитесь, не дрожите, не бегите от судьбы.

И уже в полёте птицы из железа и огня,

И почти совсем не слышно звона чёрной тетивы.

Я плыву в своём каноэ, собирая по пути

Свои гаснущие стрелы и осколки сбитых звезд.

Я даю дорогу солнцу, чтоб могло оно взойти…

Я плыву. Чернеет небо, и глаза слепы от слез.

Голос Ингрид дрожал, и не потому, что стихи казались ей настолько красивыми, так уж хватающими за душу, просто слишком много было связано с тем временем, когда она услышала их впервые. И, может быть, потому же задрожали голоса у тех, кто дослушал её до конца и заговорил потом.

– Ещё, – просили присутствующие. – Ещё.

Один только Канут молчал. Он разглядывал стоящее перед ним пустое блюдо, и ему почему-то было ещё хуже, чем раньше. Он не поднимал глаз, не смотрел на названную сестру, потому что в полутьме залы она казалась ему ещё красивей, чем несколько дней назад, в лесу.

Когда Ингрид закончила, никто ничего ей не сказал – так повелось с тех пор, как она стала им петь. Песни были столь необычны и чужеродны, но при этом красивы, так сжимали сердца и тревожили дух, что всякий раз толком и не приходило в голову – что бы такое сказать. Люди в поместье не привыкли досконально разбирать слова песни, оценивать качество стиха или мелодии – они чувствовали лишь общее состояние и его воспринимали. Они не были избалованы великолепием и всевластием искусства, принимали самые незатейливые произведения, даже скорее поделки, с благосклонностью, а Ингрид пела песни на стихи самые незаурядные, обычно выбирала поэтов уровня общепризнанных, то, что лучше всего звучало. Исключения делала, но вкус на стихи помогал ей оставаться на достойном уровне. Мелодии она тоже позволяла себе «таскать» у классиков – всё равно никто не узнает, что она совершила плагиат. Легко прослыть великим певцом, если опираешься на такую базу.

– Ещё…

– Устала, – Ингрид, извиняясь, заулыбалась, отложила инфал. – Простите. Потом.

– Канут! – окликнула Алклета.

Он поднял голову и посмотрел на сестру. Она спокойно, очень ровно улыбалась, и эта улыбка, подобно потоку холодной воды, заставила его встряхнуться и взять себя в руки.

– Да, мам?

– Ты должен что-нибудь подарить Ингрид. Конечно, ты не знал, что теперь у тебя есть сестра, но ты должен хоть что-нибудь подарить. А ещё расскажи, куда ты плавал. Нам всем интересно.

– Разумеется. – Он встал, обстоятельно соображая, с чего же начать и что делать потом. – Расскажу и подарю.

Матери он привёз и уже подарил служанку – маленькую, пухленькую, с тонкими пальчиками кружевницы и талантами портнихи. Испуг, заморозивший её с самой первой минуты плена, никак не оттаивал, она шарахалась от всех бойцов Канута, словно они были демонами во плоти, и её, видимо, не особо успокоило, что с ней-то ничего страшного так и не произошло. Этот страх Канута устраивал. Девчонка увидит, как хорошо хозяйка обращается с нею и будет это ещё больше ценить, а значит, поведёт себя почтительно и исполнительно.

Подарки, конечно, этим не исчерпывались.

По распоряжению Канута его бойцы затащили сундуки прямо в залу. Канут распоряжался уверенно, показал, куда что поставить, и сразу стал очень похож на Сорглана, когда тот управлялся с хозяйством или поднимался на боевой корабль. Алклета любовалась им. Ни на одного из сыновей, рождённых ею от любимого мужа, она не могла пожаловаться, но этот особенно напоминал ей супруга в юности. Единственное огорчало, что в свои двадцать восемь он не был женат. У его отца в этом возрасте уже бегало пятеро детей.

– Где ты ходил в этот раз, Канут? – окликнул сына Сорглан, кивая слуге, чтоб тот снова наполнил его бокал.

– В этот раз, – молодой воин покосился на Ингрид, – мне удалось выбраться на своих кораблях в другой мир. Я был не один, конечно. Три отряда объединились, получилось девять кораблей.

– Так куда же вы вышли? – изумились присутствующие. Ингрид поджала губы. Она уже поняла.

– На Терру.

Все заохали, а вот Сорглан заинтересованно подался вперёд.

– Рассказывай.

– Да что рассказывать. Людей мы там встретили мало, все прячутся, так что наловить пленников на Терре – этот надо постараться. Но зато с ними сравнительно легко, они довольно тихие в своём большинстве. – Канут снова взглянул на Ингрид, на этот раз бесстрастно. Она смотрела очень холодно. Но слушала молча. – Там огромные, полуразрушенные города. Я видел дома высотой более, чем десяти этажей. Все они из камня. Некоторые из кирпича. Но более всего интересны их лавки. Там можно найти всё что душе будет угодно. Нам повезло, что в их лавках оказалось много еды, приготовленной для долгого хранения – закрытой в стеклянных и железных банках. К концу пути туда у нас кончилось продовольствие, так что эти их запасы нас выручили. Доставать из железных банок еду, конечно, сложно, но зато она не портится и на вкус почти как свежеприготовленная.

Сын графа наклонился и открыл один из сундуков.

– Я не знал, конечно, что у меня теперь есть сестра. – Канут выпрямился, держа в руках красивый футляр. – Конечно, лучше было бы подарить какой-нибудь музыкальный инструмент. Если б я знал, что у тебя такой дивный голос, что ты так дивно поешь, поискал бы. Поэтому только это. – И он протянул ей футляр.

Ингрид осторожно взяла подарок и открыла его.

Изнутри футляр был выстлан синим бархатом, и в мягких складках уютно лежало изящное колье с искристыми камнями. На них упало лишь несколько пятен света, но они мгновенно собрали его в себе и вернули такой чистой, дивной красотой, что девушка, не являясь знатоком, всё же что-то заподозрила. Она вынула ожерелье из футляра, подошла к окну и царапнула одним камнем по привозному оконному стеклу. Все с любопытством наблюдали за её манипуляциями.

– Господи! – вырвалось у девушки. – Что ты привез?

– Что?

– Это же, кажется, бриллианты! Настоящие! Ого!

– А что такое?

– Ладно. – Она махнула рукой и рассмеялась. – Я не смогу объяснить…

– Нет, ты объясни!

– Бриллианты – едва ли не самые дорогие драгоценные камни в наших краях. Они самые красивые и тяжелее всех поддаются обработке. Взгляните. – И подала украшение матери.

– Да, красивые. А искрятся как! – признал Сорглан, котрый тоже захотел взглянуть. – Говоришь, бриллианты?

– Откуда, Канут?

Молодой человек пожал плечами.

– Мы взяли место, где в подвалах было много золота и несколько подобных вещиц. Моим спутникам эти штучки не показались ценными, а я взял их, потому что решил – красивые. У меня есть ещё несколько. Привёз с собой. Я решил, что матери они понравятся.

– Ещё бы!

– Там был ещё крупный жемчуг. – Он вынул длинную низку и протянул матери. – Вот это, сразу видно, стоящая вещь. Тебе, мама.

Алклета, смущенно улыбаясь, примерила подарок. Навскидку, издалека, Ингрид прикинула, что жемчуг этот, должно быть, самого высокого качества, крупный, ровный и идеально круглый. Видно, что не речной, а морской. Графине Бергдена жемчуг шёл не слишком – перлы терялись на её коже, покрытой лёгким загаром от солнца и времени. Канута это смущало мало. Он с удовольствием смотрел на матушку, а потом подошёл поближе и бросил на стол перед нею и новоявленной сестрой пригоршню украшений, скомканных так, словно это была никуда не годная бижутерия. На самом же деле, нагнувшись, тем чутьём, которое довольно часто отличает женщин, Ингрид смогла определить, что это, должно быть, подлинные произведения ювелирного искусства из драгоценных металлов и камней. А также понять, что подобной поистине штучной работы не столько даже мастеров, сколько художников она никогда ещё не видела.

Она аккуратно сдёрнула с матери платок – чёрный бархат, расшитый по кайме серебром и бисером – расстелила его на столе и разложила украшения. Присутствующие в зале сгрудились – так было принято, чтоб сильные мира сего тешили приближённых видом своего богатства. Девушка рассматривала украшения, поглаживая их слегка и поворачивая, чтоб посмотреть пробу. Не то чтоб она действительно разбиралась, просто когда-то прочитала пару книг о драгоценных камнях. А ещё, понятно, понимала в том, что видела, чуть лучше, чем смог бы бергденец, не опытный увелир и не знакомый с традициями и привычками её родины.

– Я бы сказала, что всё это очень достойные камни. – Она разогнулась и подвинула платок с украшениями поближе к матери. – Довольно крупные. Не могу оценить караты на глаз, но рискну утверждать, что по нашим ценам здесь лежит целое состояние. Золото хорошей пробы. Драгоценности достойные, тебе не стыдно их носить, мама.

– Дарю, – Канут пожал плечами. – Мам, тебе они нравятся?

– Мне нравится вот это, – леди Алклета взяла самое маленькое украшение и попыталась пристроить его на запястье. – Остальное бери ты, дочка.

– Ну нет. – Девушка решительно взяла инициативу в свои руки и, перемерив матери все, что лежало на платке, выбрала за неё. – Вот это всё тебе по-настоящему идёт, и было бы стыдно их у тебя забрать. Правда, Канут?

– Правда, – согласился он. – Маме идёт. У тебя хороший вкус.

Отцу он подарил огромный меч, который на поверку оказался довольно лёгким и удобным в руке. Ингрид рассмотрела незатёртые неровности металла возле гарды и догадалась, что вещь эта в некотором смысле самопальная, хотя, судя по качеству закалки, которым принялись восхищаться находящиеся в зале воины, красоте и аккуратности исполнения, клинок породили на свет искусные руки, самые современные технологии и инструменты. Она не выдержала, подошла, почтительно взвесила меч в руке – действительно, очень удобный. Но при этом явно прочный.

– Не пойму, что за металл, – проворчал Сорглан и обернулся к дочери. – Знаешь?

– Куда мне. Я же не металлург.

– Прекрасный металл, – заметил Канут. – Я этим клинком разделал в кашу свою старую кольчугу. При этом совсем не умаялся, и не пришлось потом править лезвие. Он гибкий, но при этом на редкость крепкий. Я не думал, что такое можно изготовить. И это не сплав железа и стали. Я вижу.

– Это может быть экспериментальный металл, – сказала Ингрид. – И если это так, то у тебя, папа, с заточкой будут проблемы.

Сорглан ухнул, махнул мечом и расколол надвое тяжёлый металлический кувшин. Осмотрел клинок и остался доволен.

– А говорила, что у вас оружие делать не умеют.

– В любом правиле есть исключения, – улыбнулась она и оглянула на брата.

Канут смотрел очень мрачно. Кстати, на Бранда он по первому впечатлению был похож мало – старший оказался весёлым и очень лёгким в общении человеком. Он непринуждённо принял то, что у него теперь есть сестра, обращался с ней ласково, не гнушался пошутить, шутливо пихнуть в бок, чтоб заработать такую же шутливую оплеуху, и вообще был доволен прибавлением в семье. Бранд выглядел лет на двадцать пять, хотя ему уже должно было исполниться тридцать два, был по-мужски красив и, наверное, мог бы привлечь внимание Ингрид. В какой-нибудь другой жизни.

Старший брат интересовался сестрой только в пределах семейных отношений, выражал удовольствие её красотой, умом, образованностью и тем, что она учится владеть оружием, помог подобрать меч, кинжал и лук, поскольку, оказывается, являлся настоящим знатоком того, другого и третьего – словом, оставался очень приятным и недокучливым родственником.

Канут же вёл себя совсем иначе, и, догадываясь о причинах неловкости, которую он испытывал в её обществе, Ингрид постоянно смущалась. Однако, если у неё и были опасения насчёт его планов в отношении неё, то они быстро развеялись – брат вовсе не собирался подвергать сомнениям правомерность и правильность обряда либо же позволять себе что-либо лишнее, да ещё против её воли. Девушка не ограничивала своё общение с Канутом, да и смысл ей от него прятаться – в пространстве поместья и семьи это было бы бессмысленно и потому глупо.

Но женщине вовсе не нужно обладать исключительным умом и наблюдательностью, чтоб почувствовать к себе симпатию со стороны мужчины – это присуще её полу. И признаки этой склонности постоянно мозолили ей глаза, а опыт общения с людьми заставлял её чувствовать почти все оттенки его ощущений. Это напрягало.

Канут раздарил часть того, что привёз, остальное же попросил отнести к себе. Ещё предстоял делёж добычи с его дружиной, но там он не предвидел проблем. Золота было захвачено достаточно, чтоб бойцы Канута могли позволить себе приятный и разнообразный отдых в Адильхольме, куда многие из них отправлялись на зиму, если не уходили в поход. На вопрос матери, намерен ли Канут и следующую зиму провести вдали от дома, он, покосившись на сестру, ответил отрицательно, чем – это было заметно – сильно обрадовал обоих родителей.

– Очень хорошо, – прогудел Сорглан. – Значит, эту зиму ты с нами проведёшь при дворе?

– Да, отец.

– При дворе? – переспросила удивлённая Ингрид.

– Да. – Отец обернулся к дочери и пожал плечами. – Лучше всего, конечно, было бы проводить при дворе каждую зиму, только дела этого мне не позволяют. Но на этот раз мы наверняка отбудем на весь зимний сезон, поскольку помимо прочего я должен представить тебя ко двору и сообщить о твоём существовании государю. Наш род на особом счету у его величества… Кстати, сколько тебе лет?

Она расхохоталась.

– Забыла своевременно сообщить. Мне двадцать четыре.

– В самом деле? – удивился Сорглан. – Я бы дал не больше двадцати. Тем более тебя необходимо представить ко двору. Это, собственно, следовало сделать ещё восемь лет назад. – И со снисходительной улыбкой порадовался смеху семьи. – Изволь до октября подготовить себе достойный гардероб, тем более что теперь у тебя будет помощница, если, конечно, твоя мама согласится поделиться своей новой служанкой.

Алклета заверила, что непременно так и поступит.

Закончив с подарками, все разошлись, потому что было уже поздновато, солнце почти скрылось за горизонтом, да и хотелось рассмотреть подарки поближе – и Ингрид, и Сорглану, и даже Алклете, хотя она не переставала повторять, что уже слишком стара для подобных даров. Кануту удалось перехватить сестру возле лестницы, пока никто не обращал на них внимания.

– Мне обмолвились, что ты собираешься завтра на охоту, верно?

– Не совсем. – Она охотно остановилась, оперлась рукой на поручень лестницы. – Хочу погулять. Но если по дороге встретится что-нибудь интересное и толковое, я это что-то с удовольствием пристрелю. Если смогу

– А кто с тобой ещё пойдёт?

– Никто.

– Нет, так нельзя. Отвыкай от подобного. Во-первых, это неприлично, а во-вторых попросту опасно. Сейчас время медведей, можешь наткнуться на какого-нибудь бурого. Позволь, я пойду с тобой. Мне тоже хочется побродить по лесу.

– Я не против, нисколько. – Ингрид улыбнулась. – Увидимся утром. – И пошла к себе.

Канут прошёл в свою комнату и встал у стены, прислонившись к ней лбом. Голова болела. Наверное, от пива – многовато выпил.

10

Потянулись летние дни. Ингрид, если не шила у себя в комнате или в общей, гуляла по окрестным лесам – иногда с луком, иногда просто так. Её сопровождал либо кто-то из людей Сорглана, либо Канут. После того как вытащенные на берег корабли осмотрели, просмолили, проконопатили и вообще привели в порядок, ему по большому счёту нечего было больше делать. Прежде он и по собственному желанию уходил на охоту, часто на несколько дней, теперь же была лишняя причина. Ингрид не решалась ночевать в лесу – ночи здесь бывали сырыми и пронзительно-холодными – и Канут соглашался, что с таким слабым здоровьем, как у неё, не стоит рисковать.

В один из первых дней отец рассказал ему историю приёмной дочери в общих чертах, насколько знал сам. Слушать это было неприятно. Конечно, он знал, что рабыням приходится нелегко, с ними по зрелому размышлению можно делать абсолютно всё что угодно, и только желание или нежелание хозяина определяет, будет она жить спокойно или мучиться, а это никакая не гарантия. Он представлял и сам во время набегов, после победы да с хорошей порции спиртного позволял себе лишнего с пленницами. Прежде его это не трогало. Теперь же он представил, что было с Ингрид, и его представления о допустимом начали меняться. Разум говорил, что если бы она умерла в рабстве, то он бы об этом не узнал, и ничто в его душе не шевельнулось бы, но представлять себе такой исход было неуютно и холодно. Ведь теперь-то он её знал.

Он смотрел ей в спину, когда она шла впереди него по узкой лесной стежке, любовался её ровной спиной, перетекающей в тонкую талию, а потом в широкие округлые бедра той плавной линией, лучше которой нет и которая вызывает в теле мужчины волну жара. Он видел её узкие плечи, длинную тонкую шею и с грустью понимал, насколько всё это хрупко. Прежде ему не приходило в голову бояться смерти, теперь же он боялся, что смерть может вдруг прийти к ней. Он сам не знал, почему стал бояться этого, но факт вался фактом. Точно так же, с такой же силой он боялся, что Ингрид выйдет за кого-нибудь замуж. Ему казалось, он тут же убьёт того, кто получит её согласие на брак, не сможет себя сдержать.

Он боялся того, что сможет отнять у него её время. Или всю её.

Ингрид всегда одевалась в лес одинаково – серая рубашка, плотные льняные штаны, низкие сапожки и суконная куртка. Когда она целилась, то слегка откидывала голову, и шея казалась ещё длиннее, чем она была. Кстати, Канут оценил, что стреляла она неплохо. Почти всегда попадала и очень хорошо реагировала на изменения обстановки.

Несколько раз он брал небольшую лодку и вывозил сестру в море. Он хорошо знал все особенности течений и приливов-отливов, умел держать лодку на волнах самого разнообразного характера и величины и потому не опасался выгребать так далеко, что земли становилось почти не видно. Он грёб сильно и мощно, лодка почти летела по воде. Когда они плыли от берега, Канут всегда использовал отлив, когда наоборот – прилив, и потому времени уходило не так много, как если бы грести взялась Ингрид. Хотя она тоже прилично управлялась с лодкой, научилась ещё на родине.

Иногда они выходили в море на крохотной парусной лодочке, принадлежащей Сорглану – прогулочная игрушка, на которой с парусом мог справиться один человек. Её Ингрид любила больше гребной.

– Скажи, а чем ты занималась дома? – спросил он у неё как-то, когда от берега осталась вдали лишь ломаная туманная линия.

– Училась. – Она сидела у самого борта, свесив босые ноги, и их обдавали холодные брызги. Погода была солнечная и очень тёплая. Пекло́.

– А чему?

– Философии.

– Чему?

– Профессия – философ. Я её уже почти получила. Оставался один курс.

– Что за профессия такая?

– Бывают и такие, Канут. Философия у нас – это буквально завалы книг, где изложена история развития человеческой мысли. Мысли наших мудрецов. Кто-то должен во всём этом разбираться.

– И сколько надо учиться, чтоб стать таким… философом?

– Пять лет.

– Так долго?

– Но книг-то много. Все надо прочитать и понять. Дело непростое.

– И верно. – Канут смотрел на линию горизонта. – Тебе нравилось?

– Да.

– И много книг ты прочитала за свою жизнь?

– Я не считала. Может, пару тысяч. Может, больше. Нет, наверное, больше.

– У вас на Терре так много книг?

– У нас на Терре их столько, что никакому человеку не хватит жизни прочесть их все. Причём я имею в виду умные книги, а не те, что печатаются миллионами, чтоб развлекать самых необразованных. Так называемое чтиво. И не специальную учебную литературу, которой тоже титаническое количество.

– Зачем же вам нужно столько книг, если их все равно нельзя все прочитать?

– Людей тоже много. Одни прочтут одну часть, другие – другую.

– Странно. В жизни же столько всяких дел надо сделать. Когда же ещё столько книг читать?

– Читают у нас на Терре хоть и не все, но многие. Средних размеров домашняя библиотека – это от двухсот до пятисот книг. Иногда больше. У нас нет ни одной семьи, где не было бы в доме ни одной книги…

– А как называется та книга, о которой ты мне говорила?

– Какая?

– Та, где о девушке, богатом парне и красных парусах.

– О… «Алые паруса».

– Так и называется?

– Да. Это повесть. Небольшое произведение.

Они замолчали и какое-то время смотрели на беспокойную зелёную с синевой воду и прозрачно-хрустальное небо.

– Может, назад? – осторожно спросила Ингрид.

– Давай. – Он встал, поймал одной рукой канат и стал делать поворот. Она накрепко вцепилась в какой-то выступ, чтоб не полететь за борт.

Ветер подул сбоку, и Канут без промедления поймал его в паруса; едва не черпая бортом, яхта перешла из поворота в стремительный прямолинейный бег.

– Обратно пойдём галсами? – уточнила Ингрид.

– Нет. – Он смотрел в открытый океан. – Ветер сейчас переменится. Держись.

Она вцепилась крепче. Кораблик тряхнуло. Канут что-то делал с парусами, а что – она не могла понять, потому что видела яхточку второй раз в жизни. Ей нравились корабли – и самые маленькие парусники, и огромные, на солидную команду. Только парусники она и любила, да ещё немного – парусно-гребные суда, те, что существовали в её мире только как антиквариат, память о прошлом. Она очень любила всё, что связано с морем, но при этом, живя на берегу морского залива, едва умела плавать и почти ничего не знала о кораблях. Да и видела их по большей части на картинках. Такое невозможно в мире, где она теперь жила, но сплошь и рядом бывало там, где выросла.

Ингрид подняла голову. Её брат вел яхту к небольшому островку, покрытому густой зеленью. Сбоку проплывали выступы рифов, выглядывающие из воды, но он совсем не обращал на них внимания, словно их не было.

– Канут! – окликнула она с беспокойством. Он обернулся.

– Что?

– Рифы.

– Я вижу. Не волнуйся. Осадка у этой посудины совсем мала, так что мы пройдём.

– Но зачем?

– Этот островок очень интересный. Я хочу тебе кое-что показать.

– Но как мы сойдём на берег? Лодки у нас нет, а мокнуть я не хочу.

– Я тебе помогу. Ты не намокнешь, не бойся.

Он завёл яхту в миниатюрную заводь, куда обрывались крутые, почти отвесные скальные берега, мастерски завернул и провёл кораблик впритирку к берегу. Резко сбросил парус и швырнул канат о скалу – не как придётся, а с понятием, чтоб зацепить его за выступ скалы. Ингрид поняла, что он вымеряет и прикидывает, как бы это поудачней сделать.

– Готово. – Канут оглянулся и указал на едва различимые в скальном массиве уступы. – Лезь. Я подстрахую снизу.

– Нет нужды. – Девушка пристально оглядывала скалу. – Эти ступени вырубила человеческая рука, верно?

– Да.

– В таком случае на человека они и рассчитаны. – Она скинула плащ и уцепилась за камень.

Карабкаться наверх оказалось и в самом деле очень удобно. Ингрид живо оказалась наверху. Она отошла от края, обернулась и замерла, любуясь морем, таким ясным и ярким, почти неотличимым от неба, даже полоса горизонта размывалась в сиянии этой пронзительно-чистой лазури.

Несколькими мгновениями позже по лестнице вскарабкался и Канут, он тащил в зубах небольшой тючок, связанный из пакета с провизией и её плаща.

– Держи, – протянул он. – Накинь лучше. Здесь ветренно, ещё простудишься.

– Спасибо.

Бесплодная скала менее чем в сотне шагов вглубь переходила в плодородную (насколько это возможно, конечно) землю, покрытую ковром трав и цветов, очень свежих и ярких, словно не дикорастущих, а вполне себе культурных. Дальше начинался лесок, невысокий, как все леса на севере, но густой и очень уютный на вид. Ветер клонил купы деревьев, и по тёмной листве шли волны, как по морю.

– А что здесь?

– Увидишь. – Он закинул на плечо уменьшившийся в размерах тючок. – Идём.

Она последовала за ним по едва различимой тропинке, протоптанной, видимо, очень давно. Мимо потянулись деревья, на вид старые, хоть и не шибко вымахавшие в высоту или ширину. Между стволами то тут, то там виднелись покатые бока больших камней, и где-то через сотню-другую шагов Ингрид пришло в голову, что они лежат в слишком правильном порядке, а значит, их принесли люди.

А ещё через сотню метров путешественники вдруг вышли на открытое пространство.

Лесок остался позади, а впереди лежала зеленеющая свежей травой лощинка. Лес окружал её с двух сторон, с двух других она обрывалась в море. Если повернуться налево, то море было видно во всей своей красоте, прямо же, видимо, был залив, и виднелся противоположный его берег, тоже покрытый лесом. Зелень отрезала от обрыва узкая кромка камня.

Посреди лощинки стояли высокие менгиры, расположенные кругом, почти ровным и непорушенным временем. Посередине отчерченного стоячими камнями круга лежал плоский валун, видимо, служивший алтарём, и на нём лежало что-то, при ближайшем рассмотрении оказавшееся охапкой сухих цветов, придавленных камнем.

– Что это?

Ингрид сделала ещё несколько шагов и оказалась на краю круга. Дальше она шагнуть не решилась.

Канут спустил с плеча тючок.

– Это древнее святилище. Здесь поклонялись Матери-Земле те, кто жил тут до нас, до моего предка Свёернунда, который привёл сюда своих людей и осел на этих берегах, заложил этот горд. Он построил святилище, которое ты видела, в роще Десяти Дубов, по традициям, которые существовали на его родине. Местные ушли отсюда, когда он доказал им, что сильнее, но, понятное дело, своё святилище они забрать не смогли. А я иногда прихожу сюда. Мне здесь чудится какая-то сила. – Он вошёл в круг и положил на алтарь кусок свежего ячменного хлеба. – Недаром, наверное, иннинги здесь отправляли свои требы.

Она тоже вошла в круг, оглядываясь скорее с любопытством, а не с благоговением.

– Похоже на Стоунхендж. Только очень маленький.

– А что это? – заинтересовался Канут.

– Круг камней у меня на родине. Такой, знаешь… Высоченные менгиры и такие же, только лежащие поверху. Они соединяют вершины каждой пары камней. Очень древнее друидское святилище.

– Тоже круг? Судя по всему, мы похожи.

– Похожи наши культуры. Но это и неудивительно. Там, где есть солнце, податель тепла и света, там круг будет священным символом.

– А ведь верно. Я об этом не думал. – Он помолчал. – Можно, я принесу твой инфал?

– Зачем?

– Спой здесь чего-нибудь. Я тебя прошу.

– Здесь?

– Да. Ну, прошу.

– Ладно. – Ингрид с недоумением пожала плечами.

Канут исчез, и она осталась наедине с небом, зеленеющей землёй и нагретыми солнцем камнями, в которых была заключена чья-то глубокая вера. Ингрид осторожно положила руку на алтарь – он был тёплый и шершавый. Девушка не чувствовала себя неуютно, даже наоборот – её вдруг посетило чувство правильности происходящего, словно появиться здесь было самым разумным решением в её жизни, и теперь всё должно было пойти хорошо.

Она неожиданно для себя, не опуская рук с алтаря, горячо произнесла в пространство:

– Господи! Сделай так, чтоб произошло невозможное! Сделай так, чтоб он оказался жив. Сделай так, чтоб мы встретились…

Канут вернулся, неся в руке музыкальный инструмент, и хотя так быстро обернуться он мог, только если бы бежал всю дорогу, дыхание его было ровным и спокойным.

– Вот. – Протянул ей инфал и сел на землю.

Ингрид тоже устроилась в траве, прислонившись спиной к камню, пристроила на ногах инструмент и заиграла.

Она не думала, что из своих песен выбрать – всё случилось само собой, и она запела одну из тех песен, что написала на чужие стихи еще дома. Очень давно.

Словно ветер, лишённый покоя,

Человек, переставший быть прежним,

Я уйду, не простившись с тобою,

И останется только надежда.

Я уйду, неприкаянный странник.

Я уйду незаметно для взора.

Я уйду, обречённый изгнанью

И с собой унесу своё горе.

Буду помнить тебя на чужбине

Каждый миг моей жизни недлинной.

Я умру, но любовь не погибнет.

Я умру, прошептав твоё имя.

Я уйду. Ты истаешь в разлуке,

Ты умрёшь, чтоб не помнить, не видеть.

Обрекли нас обоих на муки,

Обрекли нас обоих на гибель.

Мы уйдём – и любовь не исчезнет,

Не растает морскою волною.

Мы умрём, но не после, а прежде…

Я уйду. Но останусь с тобою.

Она опустила голову и заплакала. Она не посмотрела на Канута, и потому не видела, что он тоже плачет, недоумевая, не понимая, почему. Она совсем не думала о брате, а только о том, встречу с кем только недавно вымаливала у неведомого Бога, о том, кто написал эти стихи, словно прозревал будущее. Но если прозревал – горько думала она – то почему ничего не сделал? Или хоть бы сказал, хоть намекнул… Не зря, наверное, говорят, что стихи появляются на свет сами собой, как появляется ребёнок, и тот, кто написал, не властен над ними.

Она всё-таки подняла глаза, стараясь незаметно отереть слезы, и натолкнулась на впившийся в неё взгляд Канута. Брат смотрел, и, похоже, не мог оторваться, и уже был не в состоянии смириться с невозможностью осуществить свои желания.

– Я тебя люблю, – сказал он.

Ингрид несколько мгновений держала его взгляд, но потом всё-таки отвернулась.

– Не надо. Пожалуйста…

– Я люблю тебя! – перебил он. – Что с этим сделаешь? Почти сразу, как тебя увидел, я понял, что ты женщина, о которой я всегда мечтал. Только с тобой я мог бы прожить свою жизнь…

– Мы брат и сестра!

– Нет! – Он вскочил и, повернувшись к ней спиной, прижался к одному из менгиров. – Нет. Мы родились от разных родителей, и наш брак не был бы кровосмешением.

– Но был проведён обряд, и я стала твоей сестрой. Это же ваши традиции, а не мои, и тебе следует уважать их более, чем их уважаю я. – Она старалась говорить спокойно, он же не скрывал злости.

– Я уважаю обряд. – Сказал он тише. – Я не могу его не уважать. Да приплыви я чуть раньше, ты всё равно стала бы моим родителям дочерью, но при этом была бы и моей женой!

– С чего ты взял?

Канут обернулся и несколько мгновений вопросительно разглядывал Ингрид.

– Ты пошла бы за меня замуж? – спросил он после довольно долгого молчания.

– Нет.

– Ты это говоришь теперь.

– Нет! – Она встала, опираясь рукой на камень. – И ты забываешь, Канут, что я не твоя соотечественница. Женщины в моём мире привыкли сами решать, за кого им выходить замуж, и не идти на поводу у мужчин…

– Ингрид. – Он заговорил тихо, сдержанно, и она послушно замолчала. – Я знаю, что смог бы добиться твоей любви. Но теперь… Теперь всё это бессмысленно. Я люблю тебя, но мне не за что бороться. Ты не можешь быть моей женой.

– Даже если бы я не была твоей сестрой, я не вышла бы за тебя, поверь. Ты прекрасный человек, но… Но я люблю тебя не как мужчину, а как брата, как друга. Как просто хорошего парня. Не надо, Канут. – Она подошла и положила руку на его запястье. – Не надо, прошу тебя, усложнять наши отношения. Если говорить цинично, как это принято на Терре, то я никогда не буду спать с тобой. Смирись с этим.

– Это не главное, – возразил он. – Я мечтаю не об этом. Я хочу, чтоб ты меня любила.

– Я люблю тебя, брат.

– Это не то.

Он смотрел на море, а она – в другую сторону, потому что ей было нестерпимо неудобно, и хотелось прервать всё это. Не было сил видеть его глаза – глаза сильного человека, которого скрутило нечто более сильное – любовь, которая подчиняет самых непреклонных с вкрадчивой лёгкостью. Она слишком хорошо понимала, что Канут и в самом деле испытывает нечто очень серьёзное, не то, что можно описать пустым словом словом «увлечение». Ей было жалко его, но она ничем не могла ему помочь. В сердце у неё был другой.

– Прости, – сокрушённо произнесла она, совершенно искренне раскаиваясь, что способна была вызвать столь глубокое чувство. Ей в самом деле было очень тяжело.

– Нет. Это ты прости. – Канут посмотрел на её ладонь, накрывшую его запястье. – Прости меня. Я не должен был взваливать на тебя мои проблемы. Я больше не заговорю об этом. Клянусь. Ты будешь со мной как прежде?

– Конечно. Мне очень приятно с тобой общаться.

Он осторожно снял её руку и скрыл в своих ладонях с нежностью, которую нельзя было ожидать от мужчины, посвятившего свою жизнь войне. Поднёс к своим губам и поцеловал он её руки так, как христианин мог бы целовать святыню своей веры, а потом поднял глаза и посмотрел со смесью тоски и восхищения.

– Ты прекрасна. Боги, как ты прекрасна, Ингрид!

Она смущённо потянула руку из его ладоней.

– Спасибо.

– Да… Но, боюсь, нам надо возвращаться, чтоб успеть с приливом.

Ингрид кивнула и зашагала за ним по едва различимой в зарослях папоротника тропинке.

11

Близился август, а вместе с ним и сбор урожая. Уже теперь приготовления к зиме оставляли женщинам поместья совсем мало времени на сон и шитьё. Совместные посиделки госпожи и швей в верхней комнате прекратились, потому что руки теперь требовались куда настойчивей, чем весной. Земля, с любовью ухоженная и удобренная, щедро отдаривала за ласку урожаем, который приходилось заготавливать.

У Ингрид теперь тоже было мало времени – она заменяла мать и была вынуждена следить за всем, что происходит в поместье. Присмотра требовали и те женщины, которые варили варенье, делали соленья, сушили и вялили, и те, которые, к примеру, снимали сливки, сметану, сбивали масло. И дело было не в том, что кто-то из них мог забрать себе что-то предназначенное к хранению или быть небрежен, просто постоянно возникало множество вопросов – что и как делать, куда ставить – и эти вопросы требовали беготни, личного присутствия и принятия сотен решений.

Ингрид в действительности нравились эти хлопоты. Иногда она и сама принималась за дело, что-то готовила, взбивала, варила. Она научила девушек готовить сгущённое молоко – и так, и с сахаром – и теперь могла угощать домочадцев сливочным кремом и блинными тортами, такими, которые делались у неё на родине. Помимо того она ввела в обиход кухни множество других блюд, например картофель, птицу или рыбу, приготовленные во фритюре или жареные, также лакомства вроде пиццы, которая была для здешних мужчин угощением на один зуб, или всевозможные салаты.

Кроме того, в залив всё чаще заглядывали корабли купцов, и это понятно – они торопились распродать то, что было в трюмах, чтоб успеть сделать ещё один рейс на юг. Ингрид с удовольствием копалась в привозном террианском барахле, покупала журналы, книги, разную мелочёвку, и это кроме тканей, кружев и тесьмы. Она обзавелась отрезами портьерной ткани, сшила занавески, и это новшество так понравилось Алклете, что она позволила дочери повесить такие же во всех остальных жилых помещениях. Сорглан сперва изобразил недовольство и спросил с ехидцей:

– Тебе не кажется, Ингрид, что это всё лишняя стирка? Будешь отрывать от работы служанок, у которых и так много забот.

– Конечно. – Она передёрнула плечами. – А ещё можно одеться в шкуры, их вообще стирать не надо, так будет намного проще.

Сорглан нахмурился, но в следующий момент не выдержал и рассмеялся. Больше он не пытался возражать, тем более что по большому счёту причина казалась ему пустяковой. Комнаты со шторами действительно выглядели куда уютней, это он вынужден был признать, и убранство комнат – дело женское, мужчинам неприлично было вмешиваться в их решения.

А в следующий раз к пристани подошли три больших крутобоких торговых корабля, следовавших прямо с границы Терры. На этот раз купец вёз совсем мало товара, который может интересовать женщин, всего несколько рулонов парчи, в основном его трюмы были загружены, как он выразился, железом, да ещё было несколько рабов-мужчин. К Сорглану он зашёл в основном за водой и припасами, а ещё починиться, поскольку ему не повезло попасть в шторм. Граф без колебаний пригласил купца отдохнуть несколько дней у него.

Рабам тоже позволили сойти с кораблей, они мгновенно повалились на землю, наслаждаясь её твердостью. Ингрид подмигнула девушкам, которые были с ними, мол, несите им воды и чего-нибудь поесть, а сама, вроде бы разглядывая узор на тканях, посматривала в их сторону – легко было догадаться, что всё это её бывшие соотечественники, даже по одежде понятно.

– Ингрид, что это? – спросила Алклета дочь, и, повернув голову, она увидела в руках у матери небольшой кухонный комбайн (всё, что было в трюмах, повытаскали наружу, чтоб просушить – купец не хотел, чтоб что-то испортилось – и среди разрозненных деталей и обломков оказалось несколько предметов бытовой техники, частей чего-то, напоминающего станки, и ещё много чего).

– Это одна очень полезная штука. Полезная на кухне.

– Так, может, купим?

– А зачем? Она у нас работать не будет. Она не механическая.

– Какая?

– Ну, в смысле, не на ручной тяге.

– А какая она ещё бывает? – изумилась графиня.

Один из рабов с трудом сел. Заметно, что он борется с дурнотой.

– Мы, кажется, соотечественники, – произнес он, глядя на Ингрид.

Она кивнула и посмотрела вопросительно.

Мужчина был потрёпанный, вялый, измученный, видно, что чувствует себя отвратительно. Лет ему на вид можно было дать не больше тридцати, если присмотреться, а если не присматриваться, то и все сорок пять. Но что привлекло внимание девушки – на измазанном лице, помеченном первыми морщинами, выразительно горели ярко-синие пытливые глаза, умные и полные значения. Он явно не дурак.

– Привет. Ты откуда? – уточнила девушка. Он назвал. – Серьёзно? Моя мать там родилась.

– Вот как… Тебе, я вижу, повезло больше.

– Это только теперь я в выигрыше. Раньше было по-другому. Как тебя зовут?

– Олег. Но местные упорно называют меня Хельгом.

– Оно и понятно. Привыкай, это местный аналог… Пап! Купи этого человека, пожалуйста…

– Земляки? – уточнил, подходя, Сорглан. – Ну, пожалуй… Сколько хочешь вот за того?

Купец глянул сперва на графа, затем – на его дочь.

– Недорого возьму. Хоть он силён и молод.

– Силён, – ухмыльнулся Сорглан и по привычке принялся торговаться.

Спорили они недолго. Ингрид же стояла возле соотечественника, наливала ему молока и не сомневалась, что отец всё уладит. Мужчина, с наслаждением глотая молоко и кусочки хлеба, рассказывал, что он был одинок, ни жены, ни детей не завёл, да и не стремился.

– А что так?

– Чтоб жену завести, надо потратить уйму времени – знакомиться, ухаживать, жениться, привыкать к ней… Да как ещё притрешься, неизвестно. Времени всегда было жалко. Понимаешь, мне подошла бы такая жена, которая ничего не требует, не злится, когда я обращаю на неё мало внимания. Теперь таких не бывает.

– Так на что же тебе времени не жалко? – рассмеялась Ингрид.

Он посмотрел серьёзно.

– На работу.

– А кем ты работал?

– Я техник. Инженер. Но вообще я на работе чинил и налаживал всё, что под руку попадется. – Он огляделся и показал в сторону груды поломанного барахла. – Большую часть из этого я мог бы легко починить.

– Какой толк. – Девушка улыбнулась. – Здесь нет электричества.

– Можно сорганизовать. Насколько я понимаю, в этих краях сильные ветра и есть горные реки, да?

– Да. – Она заинтересованно подняла бровь. – Можешь собрать генератор?

– Могу попробовать. Правда, мне понадобится большая часть того, что тут есть.

– А откуда ты знаешь, что тут есть? Ты смотрел?

– Я видел, что они грузили. Так что?

Ингрид пришлось попотеть, уговаривая отца, но когда Сорглан, морщась, всё же дал разрешение, они вдвоем с Олегом (теперь уже скорее Хельгом) перерыли всю груду, из которой он извлёк целую кучу разных деталей и кусков. Граф только головой качал, но то, что было выбрано, оплатил.

– Здесь всё, что нужно?

– Не всё, но остальное, надеюсь, я смогу сделать сам, если, конечно, здесь есть из чего.

– Зачем тебе нужно всё это железо, Ингрид? – недовольно спросил Сорглан, когда торговец, получив серебро, в приподнятом настроении отправился по своим делам.

– Не мне. Хельг обещал, что сможет кое-что сконструировать из всего этого. Кое-что очень полезное. Отец, а часто купцы будут теперь возить подобные вещи с моей родины? Я бы хотела обзавестись швейной машинкой. Полезная штука.

– Объясни купцу, что ты хочешь. – Сорглан пожал плечами. – И если сделаешь это понятно, то в следующий раз он подвезёт в точности то, что тебе требуется. Теперь с Терры будут таскать всё что под руку попадется. Всё можно будет здесь приспособить.

Ингрид отправилась объяснять и получила заверения, что на следующий раз заказ непременно будет выполнен. По мере возможности, конечно. Но уж в своих людях торговец не сомневается, эти что хочешь из-под земли достанут за звонкую-то монету.

А ветер теперь всё чаще нагонял с моря туманы. Воздух по утрам был кристальным и холодным, таким чистым, что дальние горы были видны ясно, будто находишься вблизи. Вода становилась холодней, и во всём чувствовалось приближение осени. Оно и понятно, в северных широтах есть, пожалуй, только один по-настоящему летний месяц – июль. Июнь на севере – ещё весна, а август – уже осень. И хотя кроны деревьев ещё упрямо зеленели, все, кто имел отношения к земле и её щедротам, удвоили усилия, чтоб успеть заготовить на зиму побольше провизии.

Во дворе усадьбы варилось варенье. Женщины использовали все печи, которые были в их распоряжении, чтоб уставить их большими котлами со сладким варевом. По распоряжению Алклеты были вскрыты кладовые, где хранились мешки тростникового сахара, накопленные за зиму (сахар купцы привозили только зимой, и первейшей задачей графини было рассчитать, сколько же его понадобится летом). Готовое варенье переливалось в небольшие бочонки, а особенно ценное и вкусное, например вишнёвое – в банки, тоже привозные, как и сахар. Каждый день делались всяческие соленья, и, понятно, ставились наливки.

Иногда Алклета отпускала дочь погулять, освобождая её от необходимости бегать и за всем смотреть, и тогда Ингрид шла в лес либо же брала лошадь и ехала в горы. Почти всегда в этих поездках её сопровождал Канут. Он ревниво следил за её безопасностью, ещё пуще, чем сам Сорглан. Их обученные лошадки ловко карабкались по уступам, чутьём своим находя такой путь, чтоб не сорваться, если же совсем не знали, куда ступить, то останавливались, и тогда дальше уже люди шли сами.

Ингрид любила забираться на скалы, нависающие над морем, и стоять, смотреть в лазурную, а иногда и тревожно-свинцовую даль – это зрелище её успокаивало. Она любовалась морем, а стоящий рядом и немного сзади Канут любовался ею, хоть и старался этого не показать.

Он вообще теперь держался поближе к сестре. Если она куда-то ехала, то он старался следовать за ней, даже если поездка была чисто деловая, хозяйственная, а такие Канут прежде терпеть не мог. Если она, скажем, участвовала в приготовлении варенья, то и он крутился где-нибудь поблизости, норовя сунуть палец в сироп, чем вызывал уйму ласковых шуток со стороны служанок, которые пытались привлечь его внимание. Ингрид всё это забавляло, она не возражала ещё и по той причине, что с ним было много веселее. Канут был прекрасным собеседником, он оживлял обстановку весёлыми и захватывающими дух рассказами о своих походах и тех диковинах, которые ему доводилось видеть вдали от дома; сестра его старалась не отставать и в свою очередь рассказывала то, что ей случилось вычитать в книгах.

Но больше всего ему, конечно, нравились поездки. Если леди Алклета отпускала дочь, то с утра Канут седлал двух лошадей, выводил их из конюшни и ждал. Ингрид появлялась с небольшим свёртком провизии, который был упакован так, чтоб без уталкивания влезть в плоскую седельную сумку, и они ехали в горы, в лес или просто по берегу. Потом находили удобное местечко, которое устраивало обоих – Канута из соображений комфорта и тепла, а его сестру – с точки зрения красоты окружающей природы – устраивались на расстеленных плащах, болтали и угощались.

– Мне отец рассказал, как тебя весной проверяли железом, – сказал он однажды. – И ты мне упоминала об этом в нашу первую встречу. Расскажешь подробнее?

– О чём? – Она прыснула. – Я думаю, ты не раз видел, как человека прижигают железом, и как это выглядит.

– Я о другом. Почему тебя заподозрили в инности? Ты что-то сделала?

Ингрид стала очень серьёзной. Она огляделась – с того места, где они сидели, было видно море, а с другой стороны шумели низкорослые кривые деревья, примостившиеся на почти голой скале. По небу бежали тучки – они не внушали опасения, были светлыми, без признаков дождя – но то и дело они скрывали солнце, и тогда становилось холодновато ещё и потому, что дул пронизывающий влажный ветер, поэтому плащ Ингрид не скидывала. Наоборот, поплотнее в него закуталась и иногда ёжилась.

– Ну как тебе сказать… Был Бельтан. У нас на родине этот праздник тоже празднуется.

– Да? А как? – оживился Канут.

– Не знаю, как он праздновался раньше. Но теперь те, кто о нём помнит, празднует его как придётся. Мы с друзьями выезжали в лес на ночь равноденствия.

– И жгли костры?

– Понятное дело, иначе же в лесу в это время можно просто околеть. – Она рассмеялась. – Так вот на этот Бельтан я решила немного пройтись по лесу. И нашла одно местечко – маленькое озерцо, и на его берегу ещё дерево растёт, такое развесистое.

– Знаю. Уютное место.

– Да. А ты ведь помнишь, Бельтан – такое время, когда в воздухе что-то есть… Такое, необычное, древнее…

– Да, конечно.

– Вот мне и захотелось потанцевать. Я и потанцевала. А это увидела одна из девушек поместья.

– Эта та, которая теперь тебя избегает? Она уверена, что ты будешь мстить.

– Ну и дура. Я не настолько мелочна. Плевать мне и на неё, и на её неприязнь ко мне. Я тогда и не подумала, что меня кто-то может видеть. И тем более не подумала, что в моём танце можно увидеть что-то угрожающее.

– Не думаю, будто она увидела что-то особенное. Просто на Бельтан в лесу танцуют только жрицы. И альвы. Люди опасаются леса и в Бельтан, и в Самайн…

– В Самайн особенно.

– А, знаешь. А ты же не жрица. Вот она и перепугалась. Да и вообще… И что ты танцевала?

– Я импровизировала. – Ингрид вынула из сумки фляжку с пивом, глотнула. – Хочешь?

– Давай… А ты не покажешь, как танцуешь?

– Зачем? – довольно глупо спросила она и покраснела. – В смысле…

– Что?

– Понимаешь, я если и танцую, то для себя. Я же не профессиональный танцор.

– Я тоже, так что ругать не буду. Зачем стесняться?

– Хороший вопрос. Может затем, что так уж обстоят дела? Стесняться – это нормально.

Они помолчали.

– Не обижайся, – сказал он. – Мне и вправду очень интересно.

– Да? – Ингрид снова покраснела. – Ну ладно. Давай. Только не жди чего-то особенного. Я танцую плохо.

Она встала, отложила флягу. В ней гуляло спиртное, немного, но достаточно, чтоб решиться на подобную дерзость. Всё, в чём был лёгкий градус, очень хорошо развязывало и заставляло забыть о стеснении, с хорошей порции пива ей хотелось показать себя, подвигаться, посмеяться и побеситься.

Ингрид начала танец с сильным ощущением скованности, но постепенно забыла о зрителе. Тело просило движения, и под мелодию, которую она напевала для себя, чтоб обрисовать ритм, всё это пошло свободней и легче. Как всегда, она следовала своим желаниям, не особенно обдумывая, как и куда, и потому результат был наилучшим для неё самой. Почти в каждой женщине дремлет танцовщица, её только нужно разбудить и дать ей волю, и тогда ни один мужчина не сможет оторвать от неё глаз.

Закончив песню, Ингрид остановилась, сильно смущённая, и украдкой поглядела на брата.

Он смотрел на неё, очарованный. Глаза его сияли, способные спорить цветом и яркостью с самими небесами, и в этот момент она оценила его привлекательность и красоту духа, которая не может отразиться во взоре, если её нет. В этот миг, если бы её сердце не было занято, она уступила бы его желанию, не без основания надеясь, что сможет полюбить его в будущем. Да и если посмотреть объективно – такого мужчину легко любить. Он молод, умён, красив, внимателен. Не один раз уже она видела, как он бьется – этот человек был воином от Бога, телом и душой, и за его спиной можно было бы спокойно и уверенно прожить жизнь.

Канут очень напоминал отца, на которого и теперь женщины поглядывали очень благосклонно, покорённые не только его внешностью, славой, всяческими достоинствами и мужественностью, но и преданностью однажды избранной женщине. Ингрид стало особенно жалко его сына, безнадёжно в неё влюблённого, потому что у Канута всё равно не было никаких шансов, и только за то она могла уверенно спрятаться, что он оставался её братом – по местным законам родство полнокровное.

– Это было прекрасно, – сказал он.

– Спасибо, – сердясь на себя за несвоевременные мысли, Ингрид села на расстеленный краем плащ и закуталась другим краем, хотя необходимости в этом не было – от танца она очень здорово разогрелась. Но – вот что показалось ей удивительным – совсем не устала и не запыхалась. Сказались тренировки с оружием.

– Но я понимаю, почему твой танец показался Эдне нечеловеческим. Он очень… необычный. Чужой слишком.

– Но и я чужая. Я террианка, неужели ты ожидал, что я буду танцевать вашу калтану или идрен? На худой конец уж могла бы станцевать то, что похоже на ваши танцы – джигу, рил, польку. Но они танцуются не в одиночку. – Она с натугой рассмеялась, потому что на самом-то деле ей было очень приятно, но она не привыкла это показывать.

– А как называется танец, который ты танцевала?

– Никак. Я же сказала – это импровизация. То есть я придумывала на ходу.

– В самом деле? – Он восхитился. – Чем больше я тебя узнаю, тем больше удивляюсь. Ко всему ты ещё и танцевать умеешь. Если бы Агильс знал обо всем, что тебе под силу, он содрал бы с отца куда больше.

– Всё, что я знаю, входит в обычное образование наших женщин.

– Понятно тогда, почему все у нас так ценят террианок. Я сперва удивлялся, считал, что это временное увлечение тем, что ново. – Он усмехнулся и помотал головой. – Теперь понимаю. Ваши женщины воплощают в себе мечты большинства наших мужчин.

– А знаешь, в чём тут дело?

– В чём?

– Наши женщины умеют быть таинственными. Им в этом помогает и то, что они иномирянки. Мужчинам всегда нравится недосказанность в женщинах.

– Пожалуй, – медленно, словно оценивая произносимое, ответил Канут. – Но мне ты кажешься совершенством.

– Это не так. У меня уйма недостатков. Я приятна вот так, на некотором расстоянии. Но если я завожу с мужчиной близкие отношения, то требую его себе без остатка. Все его мысли, все его чувства. Всю его душу.

– Но это же естественно. Иначе и быть не может…

– Ты не прав. Ты просто не знаешь, что это такое. Представь себе, если твоя женщина читает твои мысли, если её невозможно обмануть даже в малости, если она понимает тебя лучше, чем ты сам способен понять себя.

– Ты так можешь? – Он разглядывал её с недоверием.

– А ты сам подумай, если в течение нескольких лет две души существуют едино. Женщины в большинстве своём привычны копаться в своих чувствах, и если они делают то же с душой своего мужчины, то быстро узнают его, как самих себя.

– Я никогда не думал об этом, – признался Канут. – Но, знаешь, мне не жалко будет отдать любимой свою душу. И я никогда не солгал бы ей, никогда бы ничего не скрыл. Зачем? Я мечтал бы быть с ней единым.

Ингрид отвела взгляд. Но и молодой человек ощутил некоторый неуют и, чтоб разрядить атмосферу, снял с седла и протянул сестре инфал.

– Сыграешь?

Она ухватилась за музыкальный инструмент, как за палочку-выручалочку, позволяющую спрятать глаза и не видеть в свою очередь его глаз. Жёсткая опора струн, уже не режущих загрубевшие подушечки пальцев, как всегда успокоила её, а мелодия, сама собой выбравшаяся из множества возможных, избавила от необходимости снова ощущать себя виноватой. Ингрид спела положенное ею на музыку знаменитое у неё на родине любовное стихотворение, а потом, поразмыслив, что-то шутливое. Канут посмеялся, но, когда она закончила, не просил повторить, а вместо этого схватил за запястье и предложил:

– Научи меня так танцевать.

– Тебя? – изумилась она. – Как?

– Ты называла какие-то танцы, которые надо танцевать вместе, я запомнил – джига, рил… А ещё ты могла бы научить меня так придумывать танцы, как ты. Мы бы придумывали вместе.

– Не знаю. – Она задумалась. – Я не умею учить.

– Ну, просто показываешь, а я повторяю. Считаешь, не смогу?

– Почему же. – Ингрид встала, уже захваченная идеей. – Ты прекрасно сражаешься, так что наверняка сможешь и танцевать. Но для того, что обучать тебя импровизировать, я должна буду обучить тебя вальсу, а я не уверена, что смогу. Но можно попробовать. Что же касается джиги, то это проще простого. Повторяй.

Шотландскую джигу Канут освоил мгновенно, что в общем неудивительно, потому как с момента своего появления она была рассчитана на самых неискушённых танцоров. А вот с вальсом оказалось сложнее, и весь остаток дня Ингрид, и сама-то знавшая только женскую специфику движений, пыталась объяснить ему, как надо двигаться. Канут старался, но ему очень мешало то, что контакт тел в этом танце оказался слишком тесным для него, и он постоянно отвлекался.

– Ладно, – произнесла наконец расстроенная Ингрид. – Потом попробуем ещё. Может, я всё-таки смогу тебе показать более понятно.

– Какой странный танец. Очень сложный.

– Так только вначале кажется. Опять же, вначале его очень тяжело танцевать. Зато как красиво со стороны, ты не представляешь. Понятное дело, не представляешь. Ты же не видел никогда.

Ингрид удалось добиться своего только через пару дней, когда она решила попробовать поучить брата под собственное пение, поскольку других возможностей обеспечить музыку у неё не было. Канут наконец понял, что от него требуется, и провёл сестру в вальсе через всю лесную полянку, на которой они уединились.

– Отпусти! – рассмеялась она. – Ну, молодец, молодец! Очень хорошо.

– Ты обещала поучить меня импровизациям.

– Боюсь, что пока не смогу. Как видишь, нужна музыка.

– Так напой!

– Пения недостаточно. В нашей музыке есть спецэффекты, которые очень сильно воздействуют на человека, вот они-то и вызывали во мне желание танцевать. Я их помню, но ты-то никогда ничего подобного не слышал. Следующему купцу я закажу привезти магнитофон. И кассеты. И вот тогда-то и можно будет.

– Но это долго!

– А ты умеешь терпеть?

Канут хмыкнул.

Если от работы и прогулок у Ингрид оставалось время, то она непременно заглядывала в мастерскую Хельга – небольшое помещение, выделенное ему на самом верхнем этаже главного дома, светлое и тёплое, что немаловажно, поскольку мужчина сильно мерз. Хельг разобрал и очистил всё, что тогда выбрал из большой груды, и теперь монтировал какую-то установку, которая должна была обеспечить поместье Сорглана электричеством. Работа шла медленно, потому что части необходимых элементов не оказалось вообще, кроме того, требовалась уйма всевозможных изолирующих материалов, а резины здесь, понятно, не производили. Какие-то детали он сумел найти в груде барахла, которое привезли ещё двое купцов, какие-то, объединив усилия с местным кузнецом, изготовил сам. Но что удивило Ингрид больше всего – в вещах, привезённых последним торговцем, они вдвоём обнаружили небольшой жидкокристаллический монитор. Хельг настоял купить его, хотя она и недоумевала, зачем.

– Он наверняка поломан и разлажен совершенно, – сказала она, сокрушенно разглядывая оборванные провода.

– Не обязательно. Его везли в коробке, да ещё и обернутым в тряпки, посмотри. А если он просто разлажен, то, возможно, я смогу его наладить. Мало ли…

– Ты уверен? Такая техника…

– Конечно, всё зависит от того, что именно разладилось, – поправился Хельг. – Но ты же понимаешь, что на свете всё бывает. В любом случае, детали, на которые я смогу его разобрать, могут мне пригодиться.

– Господи, да на какие детали можно разобрать жидкокристаллический монитор? – охнула Ингрид, однако купила. Сорглан тоже не возражал. Он и сам заинтересовался процессом изготовления «чужеземной технической штуки», как он выразился, гордясь новым освоенным словом.

Кроме того, Хельг обзавёлся несколькими бытовыми приборами и по мере надобности выковыривал из них те элементы, которые мог использовать в своей махине.

– Не волнуйся, – успокоил он. – Эти штуковины торговцы возят часто, их привлекает внешний дизайн. Я тебе их заново соберу. Может, конечно, работать будут немного похуже, но будут.

– А корпуса куда денем? Они не нужны, но не стоит их выбрасывать, наверное, и засорять тут всё вокруг…

– Всё пригодится. Вот он, тот самый изоляционный материал, которого мне не хватало. Надеюсь, мне удастся сделать всё правильно. Хотя, конечно, неплохо бы тебе прикупить опытного электрика.

– Это наверняка нужно ехать на большой рынок. Вряд ли нам на заказ завезут электрика. Они и не знают, кто это такой.

– Ладно, попробую справиться сам.

Делая заказы, Ингрид всякий раз приходилось объяснять не только как выглядит, какие особые приметы имеет и как называется заказанная вещь, но и как её надо везти. Немного выручало то, что она умела рисовать и могла изобразить предмет во всех подробностях, как, например, пришлось делать, растолковывая, что такое лампочки и патрон к ним. Ещё сложнее было растолковать, что такое компакт-диски и особенно – почему их нельзя извлекать из коробок. Жажда исследователя охватила её, и теперь она копалась в привозимых с Терры вещицах даже больше из чувства азарта. Так она откопала большой маникюрный набор, исправный (как определил Хельг) фен, красивую настольную лампу, аппарат для измерения давления со стетоскопом и сменной «грушей», сломанный эпилятор и уйму других вещиц, которые, по зрелому размышлению, нетрудно было пристроить к делу.

Тем более что усилия Хельга наконец увенчались успехом, и он с гордостью показал Ингрид некое громоздкое сооружение с большими размашистыми крыльями и уймой сопутствующей аппаратуры, столь же неуклюжей.

– Вот. Осталось только доставить на вершину какой-нибудь горы.

– А ты уверен, что оно будет работать?

– Конечно, уверен! Я такие делал ещё когда в школе учился. Поменьше размерами, конечно, и мощностью, но всё работало. Я только не ручаюсь, что эта штука выдержит зимние холода, но конструкцию можно будет потом улучшить. Я освоюсь, и тогда, наверное, смогу обеспечить хладостойкость. Ну что, опробуем?

Ингрид попросила отца отрядить десяток крепких местных мужиков, и с помощью трёх подвод и мускульной силы ветряк был доставлен на выбранную вершину неподалёку от поместья, поскольку Хельг предупредил, что первое время придётся разбирать конструкцию перед каждым штормом, так что надо быть поближе к ней. Он убрал скрепу, толкнул крыло, и оно тут же пошло крутиться без его участия, потому что в этих краях ветер дул всегда, только время от времени менял направление. Хельг проверил конструкцию в работающем состоянии, после чего организовал последнюю проверку, которая тоже дала положительный результат – включённая «в сеть» лампочка зажглась.

– Теперь дело за малым, – сказал он, разгибаясь. – Протянуть провода и поставить стабилизатор напряжения. И батареи. Для начала мне нужны невысокие столбы и помощь нескольких человек. А для дальнейшего у меня есть идея заключить провода в деревянные или даже каменные трубы. Тогда их можно будет не снимать перед бурей.

– Немыслимо перед каждым штормом снимать все провода! – резковато произнесла Ингрид. – Шторма здесь случаются постоянно. Делайте сразу так, как решили. Пока в дерево, а потом можно будет и в камень. А как же стабилизаторы?

– Сделаем. Не бойся.

Хорошо засушенные и обработанные тонкие стволики деревьев раскололи вдоль, вынули небольшую часть сердцевины, скрепили торцами, а затем и половинки с половинками, после того как проложили провода. Стволики слегка подняли, уложив на подходящие по размеру и форме камни, чтоб дерево продержалось подольше в первозданном виде. Внутри поместья Хельг сам провёл провода (их как раз по заказу Ингрид привезли в конце августа – разрозненные куски, вырванные с мясом из стен, даже несколько мотков, подобранных на разрушенной системе высоковольтной передачи). Кусков привезли достаточно, чтоб на месте Хельг мог выбирать подходящие. И в тот же день, когда он закончил свою грандиозную работу, Ингрид с удовольствием показала матери, что такое кухонный комбайн. Перепуганная Алклета сперва не решалась приблизиться к столь громко воющему агрегату, но потом совладала с собой и даже согласилась подержать в руках пластиковый кувшинчик. Впрочем, качество работы она оценила сразу.

– Не могу поверить! – воскликнула графиня, изучая готовый крем. – Так быстро и так хорошо! Да, я вижу, что в этих приспособлениях есть смысл. Они нам пригодятся.

– Конечно, мама, – согласилась Ингрид и пошла обучать работе с агрегатом кухонных работниц. Самой смелой среди них оказалась, как ни странно, самая молодая, она и была приставлена к этой работе после некоторого обучения и, гордая, принялась шинковать, мельчить и взбивать.

В конце августа неожиданно быстро вернулся тот купец, которому Ингрид заказывала швейную машинку. Он предупредил, когда отплывал, что сможет вернуться нескоро, так как планировал ещё одну торговую поездку, и Ингрид не ждала его раньше октября.

Торговец объяснил, что неожиданно для себя нашел ещё один проход в мир Терры и обнаружил там уйму различных коробок с чужеземными машинами, но не смог с гарантией определить, которую из них госпожа заказывала, а потому привёз несколько разных, на выбор. Изумленная Ингрид обнаружила среди привезённого не только швейную машинку необычного для неё, очень компактного дизайна, но и телевизор со встроенным видеомагнитофоном, довезённый в целости благодаря тому, что его не извлекали из упаковки, маленький пылесос, большой профессиональный миксер с титаническим количеством режимов, миниатюрный аэрогриль, игрушечную собаку, которая умела бегать, прыгать, лаять, махать хвостом и поднимать ножку, и коробку моющих средств.

Сорглан, который, увидев в работе расхваленные дочерью приборы, проникся глубоким уважением к террианской технике, без возражений купил всё привезённое (чем довёл торговца до экстаза) и немедленно потребовал провести демонстрацию. Дочь, разобравшись в инструкции к миксеру, приготовила ему алкогольный коктейль из нескольких компонентов, после чего граф, довольный, пошёл по своим делам, уверившись, что женщины в его семье занимаются исключительно полезными и важными делами и толк в этих делах знают.

Ингрид смешило почти благоговейное изумление и трепет, которые жители поместья испытывали перед вторгнувшейся в их жизнь техникой, но и сама она теперь напоминала ребёнка своей увлечённостью новой игрушкой. Она, прежде глубоко ненавидевшая и презиравшая цивилизацию, обнаружила с некоторым удивлением и недовольством, как тяжело обходиться без её даров. Теперь её мечтой была не буколическая жизнь на лоне природы и, конечно, не прежняя, а такая, которая бы совмещала в себе достоинства их обеих.

И теперь её мечта была близка к осуществлению. Она, после долгих объяснений, груды расчерченных схем и собственных усилий, смогла сорганизовать нечто, похожее на душ, и теперь с помощью двух служанок, подливавших в большой бак горячей воды, могла нежиться под искусственным дождиком. Она научила местных готовить те блюда, которые обожала, и сумела приохотить к ним местных. Она сумела найти растение, похожее по свойствам на иван-чай, и теперь, показав, как обрабатывать сорванные листья, наслаждалась поутру и вечерами чёрным чаем, отличающимся от настоящего лишь оттенками вкуса, в которых она всё равно не разбиралась. И ей гораздо больше нравилось взбивать крем миксером, резать лук в кухонном комбайне, жарить мясо на тефлоновой сковороде и отмывать руки после готовки нормальным мылом, а не тем, что местные варили сами. А ещё она мучительно страдала без привычной ей музыки.

Компьютер Хельг собрал куда быстрей, чем генератор и ветряк. Монитор оказался исправен, только что исходящие провода пришлось впаять напрямую в видеовыходы, так как разъёмы оказались грубо оторваны. Собрал он его, конечно, в основном из деталей от разных компьютеров, но ему было из чего выбирать, и потому части подошли друг другу, как кусочки одного пазла. Процессор оказался хорошим, винчестер ёмким, и от предыдущего хозяина там сохранилась не только операционная система и все сопутствующие программы, но и несколько игр и даже фильмов, к сожалению, не очень хорошего пошиба. Ингрид безжалостно их уничтожила.

Обнадёживало то, что кое-кто уже начал привозить диски. Это были когда чисто музыкальные, когда музыкально-компьютерные, когда только компьютерные, но все они могли так или иначе пригодиться. И когда наконец Ингрид смогла запустить через компьютер и приспособленные к нему колонки от музыкального центра (торговец почему-то привёз только колонки) свою любимую песню певицы Лорин, она почувствовала себя по-настоящему счастливой.

– Ну вот, теперь я могу поучить тебя танцевать, – улыбаясь, сказала она Кануту, а тот, ошеломлённый непривычной музыкой, казалось, даже не услышал её слов.

– Клянусь чем угодно! – вырвалось у него. – Это что-то… Это… Эту музыку нельзя слышать смертным! Она слишком прекрасна.

– Тебе это только кажется. И знаешь, почему? Потому что наша музыка рассчитана на пресыщенных людей. И потому создатели нашей музыки используют любую возможность, чтоб воздействовать на чувства слушателя как можно глубже. – Она улыбнулась. – Ты привыкнешь. Ну как? Хочется потанцевать?

– Да, – выдохнул он, не отрывая глаз от сестры. – Только включи ещё раз.

Она подошла, и он обнял её за плечи. Они танцевали вместе так, как танцуют молодые люди, совсем не умеющие танцевать – просто переступая с места на место, не расцепляя условных объятий. Канут наслаждался музыкой, подобной которой он никогда не слышал, и даже не замечал, как его руки скользили по её спине. Но она заметила, отстранилась, и постепенно они перешли на вальс, такой, каким они его освоили под её пение.

– Я научу тебя, – сказала Ингрид, когда музыка прекратилась. – Мы будем с тобой танцевать те танцы, которым меня когда-то учили. Думаю, тебе понравится.

12

Август закончился, и начался сентябрь, который почти сразу же принёс дожди и даже шторма. Хельг, умаявшийся постоянно бегать на гору снимать крылья с ветряка, а потом надевать обратно, придумал складное крыло, которое становилось большим для обычных дней и маленьким, совсем маленьким для бурь. Складывать концы крыльев было куда проще.

Море постоянно меняло свой цвет, оно уже не отражало небо, как летом, казалось, теперь оно жило собственной жизнью, какой-то таинственной и необъяснимой.

– Да это просто ветер сменился! – усмехался Канут её удивлению, но Ингрид казалось, что тут причина куда серьёзней, чем просто ветер.

Она забиралась на скалы, которые нависали над морем, и подолгу смотрела на сморщенную волнами, безбрежную гладь, тёмно-серую не в пример светло-серым облакам. Не всегда случалось так, что Канут сопровождал её, потому что теперь, с приближением холодного времени года, у него появилось много работы. Надо было проследить за всеми хозяйственными приготовлениями к зиме, и эта обязанность легла на сыновей графа. Женщины следили только за тем, что происходило внутри дома либо в пределах огородов, мужчины же – за всем остальным. Свободные крестьяне и слуги одинаково торопились снять урожай с полей, потому что в любую минуту могла налететь непогода и, возможно, свести на нет все их летние усилия. Но и слишком рано собирать урожай не следовало, всё-таки надо было дать зерну достоять на стебле. Потому-то каждая осень заставляла местных земледельцев гадать – пора, не пора – и спешить с полевыми работами насколько это было возможно.

В этот раз осень оказалась ласкова. Пока не было больших бурь, непогод, зерно без потерь удалось свезти в амбары, и теперь все работники спешили закончить с уборкой других полей – с картофелем, например, со льном, с коноплёй. Они трудились даже под дождём, почти не обращая внимания на льющийся с неба холодный поток, под которым промокала любая одежда, и любая обувь начёрпывала воды. Собранное с окрестных полей свозили прямо в поместье, где сушили по необходимости в огромных крепких овинах, рассчитанных на работу в любое время суток при любой погоде. Алклета объяснила, что поздней осенью в них обрабатывают лён, коноплю, шерсть, бывает, что там трудятся ткачихи, а зимой на втором, отпливаемом этаже Сорглан даже селит гостей, прибывающих на праздники, и приказывает хранить всяческую хозяйственную утварь.

Несмотря на загруженность работой, у Ингрид и Канута иногда выпадали деньки, когда она могла поучить его танцам. И если не всегда удавалось заниматься этим на улице из-за плохих погодных условий, то уж среди обширных хозяйственных построек отца они всегда могли отыскать себе сухое местечко. Так оно и случалось чаще всего, потому что, хоть и не шторма, но сильные дожди или ветра случались часто, и именно в это время у обоих бывала возможность побыть наедине.

То есть, конечно, уединение это было очень условным, и очень скоро Ингрид уяснила себе, что в поместье ничего нельзя сохранить втайне. Здесь жили слишком тесно. Уяснила она это себе не каким-нибудь особенно неприятным образом, а по лицу и словам матери, которая решила с ней поговорить.

– Ингрид, – осторожно начала она. – Послушай… Тебе нравится Канут?

– Да, мама, – согласилась девушка. – Он интересный собеседник, хороший парень.

– Я хочу указать тебе на то, что он теперь твой брат. – Госпожа явно не хотела обидеть дочь, потому старалась выбирать самые мягкие слова и выражения. Но в её глазах видно было беспокойство. – Конечно, у вас разные матери, разные отцы, и хоть это природно так, но теперь, после свершения обряда, он стал тебе полнокровным братом. Может быть, для тебя, дочери иного мира, наши традиции и не значат так много, как для нас, но…

– Мам, поверь, я отношусь к вашим обычаям, как к своим, и в полной мере их уважаю.

– Но тогда… Тогда почему?

– Что почему?

– Ты… Ты хочешь выйти за Канута?

– С чего ты взяла?

Некоторое время они смотрели друг другу в глаза – глаза Ингрид были почти равнодушны, Алклета же переживала всею собой.

– Если ты хочешь спросить, – медленно начала девушка, – сплю ли я с Канутом, то нет. И никогда не буду.

Графиня покраснела.

– Я не так…

– Ты ведь это хотела спросить?

– Да, – прошептала Алклета, в этот раз бледнея.

– Я говорю правду. – Ингрид давила безжалостно и бесстрастно. – Я не сплю с ним и не собираюсь.

– Но тогда почему?

– Что почему? Почему я с ним общаюсь? Да только потому, что мне нравится с ним общаться, и ничего более! Почему дружеские отношения между мужчиной и женщиной тут же пытаются перетрактовать как интимные?

– Потому что не бывает дружбы между мужчиной и женщиной.

– Прости, но ты мыслишь мужскими категориями. Возможно, мужчина не может ограничиться только дружбой с женщиной, но женщина-то может, и очень даже легко. И что тогда остаётся делать мужчине? Разве что брать силой. Но ты веришь, что Канут никогда такого не сделает?

– Он любит тебя, – тихо произнесла Алклета.

– Я знаю.

– Знаешь? И мучаешь его? Если он никогда не станет твоим мужем, то зачем? Зачем ты его поощряешь?

– А теперь представь, что я перестану с ним разговаривать, видеться – думаешь, ему от этого будет лучше? Ты считаешь, что любовь – это только постель? А я так не считаю, я уверена, что любовь – это в первую очередь общение. Видеть того, кого любишь, говорить с ним, быть с ним – это лучше, чем не видеть и не быть. А без постели может обойтись не только женщина, но и мужчина. В крайнем случае Канут сам решит свои проблемы, например заведёт подружку. А через годик-другой он вообще успокоится и перестанет думать, что любит меня. Я просто не вижу другого пути. Он же просто увлёкся, это же не настоящая вечная любовь!

– Но если ты будешь дальше с ним общаться так же тесно, это может очень сильно попортить тебе репутацию. Пойдут слухи, очень скоро пойдут… Уже, считай, пошли. И тогда у тебя будут проблемы.

– С чем?

– С замужеством.

Ингрид рассмеялась.

– Поверь, мама, меня это волнует в последнюю очередь.

– Но почему?

– Потому что я не собираюсь замуж.

– Как? – Алклета выглядела потрясенной. – Совсем?

– Да.

– Но, доченька. Я понимаю, конечно, что тебе многое пришлось пережить, твои отношения с мужчинами были трудными? – Ингрид молча кивнула. – Я тебя понимаю. Первое время у меня тоже не было сил спокойно смотреть на мужчин, и Сорглан, понимая это, даже не трогал меня после случившегося почти целый год. Но потом я успокоилась. Мне помогла его любовь. Ведь может так случиться, что ты встретишь того, кого полюбишь. И тогда ты всё же решишься выйти замуж.

– Хорошо, тогда пока́ не собираюсь замуж.

– Но может случиться, что ты встретишь того, кого полюбишь, и именно сплетни помешают вам пожениться.

– Тот, кто будет любить меня, не поверит сплетням. Он поверит только моим словам. А зачем мне в мужья тот, кто не будет меня любить?

Алклета вздохнула. В глазах её было усталое «Какие же вы, дети, наивные существа».

– Ну что ж… Похоже, я не смогу тебя убедить вести себя благоразумно.

– Я считаю ниже своего достоинства обращать внимание на сплетни.

Графиня ещё раз вздохнула и больше ничего не сказала. Она не отличалась твёрдостью и жёсткостью характера, чтоб добиваться желаемого любой ценой. Кроме того, она очень любила свою дочь, уже теперь относилась к ней так, как будто сама её вырастить, долгожданную и бесценную, такую, какую всегда хотела родить. Она не находила в себе сил что-либо ей запрещать, и этот спор был для неё мучителен. Кроме того, она поняла, что не сможет переубедить Ингрид, потому что та явно была глубоко уверена в своей правоте. Да и, если подойти к вопросу бесстрастно, чего было опасаться, в самом деле? Склонности к инцесту Алклета в дочери не видела – Ингрид говорила о Кануте спокойно и общалась с ним безмятежно.

В это же время примерно такой же по содержанию разговор происходил у Сорглана с Канутом, но в том было отличие, что отец семейства обладал необходимой твёрдостью и знал – лучше сейчас отсечь с решительностью, чтоб потом было легче. Подход хирурга и воина, на который трудно решиться, но который в сфере человеческих отношений является самым выигрышным.

Впрочем, Канут не отпирался.

– Ты понимаешь, что ты говоришь? – резко осведомился Сорглан, услышав его признание.

– Прекрасно.

– Ты говоришь о любви к собственной сестре!

– Я знаю.

– Ты понимаешь, как это выглядит и что означает?

Канут промолчал.

– Ты мужчина, – подумав, напомнил граф. – Ты должен взять себя в руки.

– Я держу себя в руках.

– Ты должен справиться с этим чувством.

– Не могу. Не могу, отец. Я знаю, что она предназначена мне, и только её я могу любить.

– Ты говоришь как зелёный юнец!

– Я говорю правду.

Сын был достоин отца и не хуже него умел быть твёрдым. Он смотрел в глаза Сорглана с уважением, но и с осознанием своей правоты. Он как бы говорил взглядом «Я таков, каков я есть. Прими – или отрекись, но я останусь прежним, какой бы выбор ты ни сделал». И отцу стало жалко сына. Не так-то сложно было понять его чувства, достаточно поставить себя на сыновнее место. Что бы было, подумал Сорглан, узнай я, что Алклета – моя сестра?

Он положил руку Кануту на плечо и прижал к себе.

– Бедняга, – произнёс он негромко, но в этом одном слове было всё – и любовь, и понимание, и остальные чувства, которые могли бы хоть немного утешить и поддержать. – Тяжело же тебе придётся, когда Ингрид будет выходить замуж.

Канут стиснул зубы.

– Я хочу, чтоб она была счастлива.

На этом разговор и закончился. Ни Ингрид, ни Канут не узнали, о чём говорили супруги между собой, но больше вопросов к бедовым детям у них не возникало.

...

Во владения графа Бергденского стали съезжаться гости – не только подвластные богатые фермеры и вассалы, но и господа столь же знатные, может, лишь менее богатые. Прибыл граф Ардаута, граф Эунмора, граф Атлейский и его ближайший друг – повелитель Ронхилла, тоже граф. Прибыло несколько баронов из Галада, а это уже не ближний свет. Сорглан всех принимал радушно, а Алклета, сама Алклета, по такому случаю заставила себя чувствовать себя получше и размещала знатных гостей, заботясь, чтоб каждому было уютно. Кроме того, надо было устроить и слуг всех приезжих, служанок их жён и их багаж. Этим уже занималась Хита. А служанки рангом пониже сбивались с ног, стремясь не только накормить и обслужить гостей, но и приготовить достаточно яств для праздничного стола.

Каждое утро граф и его кормчий – оба они прекрасно умели предсказывать погоду – выходили на берег залива и смотрели в небо. Они ждали признаков хорошей погоды на грядущий день, а тем временем женщины поставили вариться пиво, мололи муку на пироги и готовились разом испечь, сварить, поджарить и подать столько всякой еды, чтоб даже прожорливые мужчины не смогли съесть всего – такова была традиция. Ингрид и сама заразилась этим стремлением; как многие женщины, она очень любила собирать праздничный стол и теперь торопилась всё подготовить, чтоб угощение включало не только традиционные блюда, но и те, что она сама успела ввести в обиход.

Наконец граф с уверенностью заявил, что следующий день будет солнечным и последующий тоже, и на кухне закипела работа. Туда спустились даже супруги и дочери лордов, поскольку всё та же традиция требовала, чтоб в готовке принимали участия абсолютно все представительницы женского пола, исключая тех, что лежат в колыбелях или от старости уже не спускаются с постели. Конечно, графини и баронессы не потрошили птицу или рыбу, не чистили картошку, но вот готовить различнейшие лакомства, от засахаренных фруктов и орехов, сваренных в меду с загустевшими сливками, до напитков, впролне могли.

Молодые и не очень молодые женщины увлечённо сплетничали и с любопытством поглядывали на нового члена семьи Свёернундингов, на новоявленную дочь графа, которая, пачкая пальцы в креме, намазывала коржи для торта. Тортов она планировала сделать не меньше трёх десятков, но ожидала, что и этого будет мало. Так что ей предстояло много забот. Кроме того, надо было всё приготовить для полусотни пицц, поскольку в поместье Сорглана мужчины единодушно решили, что это наилучшая закуска к пиву. Ещё следовало учесть, что подавать все эти пиццы предстояло разом, в самом начале пиршества, горячими, только что из печи.

Да ещё жареный картофель – граф велел дочери, чтоб его приготовили к жареному на вертеле кабану, да на всех, и не трудился прикидывать, сколько же картофелин для этого придётся почистить, нарезать и зажарить. Поэтому, презрев неизбежный испуг и дальнейшие назойливые расспросы, Ингрид распорядилась включить кухонный комбайн, оба (второй Хельг специально к празднику собрал из обломков).

К счастью, леди Алклета блестяще справилась с объяснениями, и намного лучше, чем могла бы сама Ингрид, потому что пользовалась словами, которые были отлично понятны местным. Под конеу графиня сослалась на «чужеземное ведовство», и всё встало на свои места. С помощью кухонного комбайна дело пошло куда быстрей. Девушки восхищённо щебетали, видя, как быстро машина превращает овощи в ровненько порезанное месиво, и интересовались, где можно достать такое же приспособление. Ингрид пришлось объяснять про электричество.

Рано утром, когда чистое небо омыло своей синевой весь окружающий мир, и море заискрилось и засияло почти как летом, на просторный двор перед домом вынесли столы, скамьи, а потом и огромный котёл с пивом. Чтоб сдвинуть его с места, понадобились усилия десяти крепких мужчин. Котёл подволокли к специально вырытой для этой нужды яме и установили в неё. Теперь оттуда легко было черпать. Женщины вытащили и расставили на столах пятьдесят огромных горячих пицц с грибами, луком и маринованным мясом, и гости принялись рассаживаться у стола, пока ещё чинно и без лишнего шума.

Традиций, связанных с землей, погодой и урожаем, была уйма, новый урожай чествовали и в начале лета, когда он только завязывался, и ранней осенью, когда его убирали, и на пике зимы, когда уже начинали потихоньку готовиться к следующему году. Но осеннее чествование Матери-Земли было, пожалуй, самым важным. На этот праздник приглашали певцов и музыкантов с тем, чтоб своими лучшими песнями они обеспечили крестьянам следующий благополучный год. На этот раз Сорглан и не пытался залучить к себе исполнителей получше. Он вполне уверился в искусстве своей дочери, о чём и предупредил её накануне. Ингрид сперва опешила, а затем пообещала всё-таки развлечь гостей и домочадцев какими-нибудь новенькими песнями, которые имеют отношение к урожаю.

Постепенно, сперва неуверенно, потом всё ярче и ярче разгоралось веселье. Гости пробовали необычные яства, напитки (граф купил у приезжих купцов и южное вино этого мира, и несколько ящиков с бутылками террианского, которое ему посоветовала дочь), коктейли – уж этого-то никто из них ещё не пил – и громко болтали друг с другом. На празднике не принято было беседовать о том, что ешь, хотя на стол подавалось всё самое лучшее и порой незнакомое. А потому гости просто наслаждались необычным, но приятным вкусом приготовленных под надзором Ингрид кушаний и с любопытством ждали, чем ещё им предложат полакомиться.

А служанки вынесли огромные миски, где, мелко нарезанные, были перемешаны листья салата, овечий сыр и сочные овощи с уксусной приправой – самое то под прекрасное ячменное пиво, которое умели варить в поместье Сорглана. Принесли запечённое с луком и сыром мясо, рыбу во всех видах, мясные пироги и соленья. Теперь всё чаще поднимались огромные кружки, куда, по прикидкам Ингрид, влезать должно было не меньше полутора литров, гости начали громогласно подшучивать друг над другом, уже мало внимания обращали на титулы или их отсутствие. Алклета кивнула, и из кухни понесли новые блюда с новыми лакомствами, на этот раз более традиционными – дичь, птица и рыба, приготовленные различными способами.

Ингрид принесли инфал, и она, отвлекшись от кусочка маринованной индейки, взяла инструмент в руки.

– О чём спеть? – спросила она отца. Большинство гостей и домочадцев притихли, так как душа, оживившаяся в насытившемся теле, и в самом деле жаждала развлечений.

– Весёленькое! – велел граф. – Спой то, что пела в позапрошлый раз, после обряда закрепления родства.

– Пожалуйста. – Ингрид пожала плечами и начала играть.

Гости отреагировали так же, как тогда Сорглан и его люди. Сперва они начали переглядываться в недоумении, но через время хохот пробрал их до нутра, как пробирает дрожь. Смеялись и те, кто уже слышал эту песню не раз. Какая разница, если хочется повеселиться, а стихи такие смешные? Кто-то сполз под стол и там всхлипывал от смеха, кто-то распластался по столу, словом, графы и бароны наравне с простыми дружинниками Сорглана, да и сам Сорглан веселились от души.

Прослушав ещё несколько песен, от самых весёлых до самых лиричных, Ингрид позволили передохнуть, что она использовала вовсю и начала лакомиться жареными голубями, которых специально для праздничных трапез выращивали в усадьбе, и гусём с привозным черносливом и грецкими орехами. Слуга её отца всё подливал ей пива (женщинам было неприлично пить из огромных кружек, и им ставили небольшие стеклянные бокалы, которые приходилось постоянно наполнять), и вскоре Ингрид почувствовала себя почти так же бодро, как и остальные. А сложно ли развлекать других, если сам хочешь веселиться?

Некоторое время спустя пир прервался, потому что, конечно, можно пить и есть непрерывно несколько суток, но это вряд ли по-настоящему приятно. Потому столы были оставлены, и несколько человек, хорошо умеющих играть на местных музыкальных инструментах, принялись наигрывать танцевальные мелодии, а гости вперемежку с людьми Сорглана и даже слугами пошли танцевать. Такова была традиция, что в эти два дня все свободные становились более или менее равны, и порой можно было видеть, как простой дружинник танцует с дочерью графа, а сам граф – с какой-нибудь кухонной работницей.

Даже одеты все были примерно одинаково, потому что традиция требовала облачаться в наряды, освящённые временем, и даже у самых бедных они были, как правило, искусно изукрашены. Мужчины в таких случаях надевали рубашки и куртки, обильно расшитые ниткой, замшевые штаны и сапоги из нерпичьей кожи, тоже в вышивке. Традиционная одежда женщин тоже была проста – длинная рубашка, юбка, плотный корсаж и такие же, как у мужчин, сапоги, только меньшего размера. Для Ингрид подходящий наряд начали шить ещё до того, как провели обряд усыновления, но закончили только теперь – тогда ей пришлось надеть старые одежды матери, которая сохранила их, хотя и не могла уже больше в них влезать, после восьми-то родов.

Не такое-то простое дело было шить и украшать подобные одеяния, и десять вышивальщиц Алклеты работали почти каждый день, хотя их руки были очень нужны на кухне. Рубашку вышили густым узором у ворота, по подолу, рукавам возле запястий и локтей и по всем швам – в основном синим, зелёным, белым и немного красным цветами. Тёмно-синяя юбка и корсаж были расшиты так же, потому что синий и зелёный в сочетании были цветами Свёернундингов, а красный и белый – традиционными для женских одеяний. Ингрид чувствовала себя слегка неуютно в новой одежде, плотной от вышивки. Кроме того, мать дала дочери ожерелье, тяжёлые серьги и браслеты, выполненные из массивного серебра с плохо обработанными кусками коралла, в небрежности огранки которых было своё очарование – родовые украшения, ценные больше своей древностью.

Канут подошёл и потянул Ингрид танцевать. Она пошла, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь из виденного на прошлом празднике, потому что, конечно, не умела танцевать местные танцы. Но Сорглан перехватил её на полдороги.

– Дочка, заведи-ка свою адскую штучку, которая умеет играть музыку. Потанцуем под неё.

– Отец, а ты уверен, что меня не обвинят в колдовстве? – рассудительно уточнила Ингрид. – Не хотелось бы пугать гостей.

– Ты уже демонстрировала им одну, ту, которая режет овощи. Если они не испугались её диких воплей, то уж той, что издаёт куда более приятные звуки, тем более не испугаются. И потом, надо же похвастаться трофеями. Давай.

Ингрид послушно пошла налаживать компьютер. Канут последовал за нею, хоть и не думал, что сможет помочь. Вот только всё оказалось иначе, чем он думал, и сестра с ходу сунула ему в руки стопку дисков.

– Держи. Сейчас поставим им танцевальную музыку.

– У тебя есть?

– Тут всё есть. Даже то, что я никогда не буду слушать. Давай сюда. – Она отобрала у Канута диски, быстро перебрала их и сунула один из них в отверстие. – Пойдём?

– Ты потанцуешь со мной?

– Пожалуйста. Но только то, что я знаю.

– Джигу? – Он улыбнулся.

Сначала танцевали, иногда подходя к столам, чтоб подкрепиться немного, потом снова ели и пили. Ингрид включила приятную лирическую музыку, только музыку, без слов, но её уже почти не воспринимали. Ещё не опустилась темнота, когда Сорглан, посмотрев в побледневшее личико дочери, шепнул ей:

– Если хочешь, можешь уйти. Никто этого уже не заметит. Устала, да?

– Я уйду. Я действительно устала.

Она тихонько вышла из-за стола и только уже поднявшись на внешнюю террасу – своё любимое место, заметила, что Канут снова последовал за ней.

– Ты-то чего? – удивилась она немного наигранно. – Тебе-то наверняка интересней за столом.

– Вовсе нет. На своём веку я присутствовал уже на стольких пирах, что это стало скучно. Мне интересней с тобой.

Она, отвернувшись, смотрела на солнце, клонящееся к закату, уже потемневшее, медное, как начищенный таз, в котором отражается свет.

– Это уже становится нарочитым.

– Нисколько. – Канут пожал плечами. – Ты боишься за свою репутацию? Напрасно. Бранд, например, давно ушёл. Он уже час как в постели у своей наложницы. Ему подарили новую наложницу. Граф Ардаутский подарил, его друг. Они как-то ходили вместе в походы.

– Но ты-то не с наложницей. Ты со мной.

– Ты думаешь, кто-нибудь следил, куда я ушёл? Мне граф Ардаута тоже подарил наложницу. Так что…

– А что ты будешь с ней делать? – заинтересовалась Ингрид.

– Ты, никак, ревнуешь? – обрадовался Канут. У него появилась уверенность, что если не ухаживанием, то уж ревностью-то наверняка можно добиться любви почти любой женщины.

– Нет. Просто мне интересно. Ты же её не выбирал, а откуда графу Ардаута знать твой вкус? Или тебе, в общем-то, всё равно, лишь бы красивая женщина?

– Не всё равно, конечно. Хотя она девочка красивая. Я подумаю, – дразнил он.

Но интерес Ингрид уже пропал. Она равнодушно кивнула.

– Был один товарищ, который хотел сделать меня своей наложницей. Не повезло ему.

– А что так? Не сошёлся в цене с торговцем?

– Почему? Он меня купил. И даже уговаривал. Но я отбивалась. Один раз даже случилось ударить его. Короче, ему довольно быстро надоело.

– И что было дальше?

– Он отправил меня работать на поля в поместье своего господина. Наверное, думал, что я предпочту с ним спать.

– И как?

– Никак. Потом я попала на строительство храма в Митабеле, подтаскивала камень. А потом на рудники. Тяжело было, конечно.

– Но не смирилась? – Канут восхищённо смотрел на сестру.

– Спать с мужчиной, если не хочешь, очень противно, – холодно ответила Ингрид. – Особенно если не просто лежать бревном, а проявлять инициативу. Или когда мужчина спит с тобой не так, как предназначено природой…

Канут неожиданно покраснел. Она мельком взглянула на него и пожала плечами.

– Так бывает очень часто. В другом случае я б, наверное, смирилась. Но было настолько противно, что не хотелось ничего. Даже жить. – Некоторое время она молча смотрела на чёткую, прорисованную закатом линию горизонта. – Извини. Это всё потому, что я очень пьяна, и мне хочется пооткровенничать.

Он мягко обнял её за плечи.

– Пойдём на берег? Или куда-нибудь ещё?

– На берег. Посмотреть корабли. У гостей папы такие красивые корабли…

Они и в самом деле стоили того, чтоб на них полюбоваться. Большие, больше обычных местных парусников, на которых было принято ходить в походы, они служили своим хозяевам чем-то вроде небольших замков, способных плавать по морю и нести к чужим берегам и господина с семьёй, и их домочадцев, и все необходимые богатства и скарб. Понятное дело, что на праздники и в гостях господам требовалось много скарба. Паруса каждого из кораблей были окрашены в блёклые цвета в зависимости от личной или семейной приверженности их владельцев. Блёклыми паруса были лишь потому, что соль и вода не щадили никаких красок. Даже такие, они были зримым свидетельством роскоши, поскольку паруса вообще дорого красить. Потому то и окрашивали только паруса флагманов либо личных яхт.

– Нравятся? – спросил Канут, взглядом знатока окидывая корабли гостей.

– Нравятся. Но вообще-то я предпочитаю маленькие. Вроде боевых. Маленькие опасные хищники. Или прогулочные. Они изящны, как женщина.

– Не любая женщина изящна, как прогулочная маленькая яхта. Видел я, скажем, яхту герцога Кольдеронского – не маленькая, но какая красивая! Глаз не отвести!

– Герцог Кольдеронский?

– Наследник его величества. Наследный принц, как правило, носит титул герцога, и ему в лен отдаётся Кольдерон. Нынешний принц – приёмный сын императора. Он же и военный лорд.

– Приёмный сын – и тем не менее наследует трон?

– У императора нет детей. Он был женат на леди Альенор, графине Хальдхейма, почти что нашей соотечественнице (Хальдхейм недалеко, в двадцати морских переходах от западной оконечности мыса Вейд). Императрица не сумела родить ему ребёнка. Она умерла довольно давно, четырнадцать лет назад. И с тех пор император так и не женился. Так что, кроме герцога, наследников у него нет. И, кстати, это умный политический ход. Так ни один знатный род империи не получил особых преимуществ. Герцог – не из нашей знати.

– Ясно. И у него красивая яхта?

– Очень. Говорят, у герцога прекрасный вкус, и яхту, и замок строили под его надзором и по его указаниям. – Канут дернул плечом. – Только и есть у герцога, что яхта и замок. И власть. Нет ни семьи, ни жены, и даже наложниц, говорят, нет. Хотя сын есть.

– Сын? Если нет женщины?

– Мало ли от кого. Главное, что есть, всё остальное неважно. Нельзя будущему королю без наследника. А раз наследник есть, то отсутствие у него жены не так страшно.

– Наверняка потом женится, – успокоила Ингрид. – На какой-нибудь принцессе.

– Уж наверное, – он сбросил с плеч плащ. – Замерзла?

Закутал её и ненадолго задержал на её плечах свои руки. От него исходило тепло и кисловатый запах пива. Она не отодвигалась, потому что продрогла под пронизывающим влажным морским ветром. Стояла и смотрела на корабли так неподвижно, словно хотела запечатлеть их в своей памяти навсегда.

13

На следующий день пир начался не с самого утра, потому что гости стягивались к столам постепенно, небольшими группами. Первыми поднялись женщины, меньше пившие и евшие накануне, да те мужчины, которые ушли с пира раньше. Бранд появился во дворе почти одновременно с сестрой в сопровождении молоденькой, рдеющей то ли от смущения, то ли от счастья рабыни. Она была маленькая, щуплая, зато большеглазая, стройная и густоволосая, похожая на диковинный цветок. Чуть позже вышел Канут, мрачный, невыспавшийся, зато в свежей рубашке, расшитой поверх сине-зелёной тесьмы серебряной нитью и мелким речным жемчугом.

Ингрид, чтоб развлечь женщин, принесла инфал и предложила каждой, которая умеет, спеть и сыграть по песне, по кругу, а потом снова. Идею подхватили, и женщины принялись веселиться на свой лад, проливая слёзы над судьбами балладных героев. Ингрид знала мало баллад, но в одной из привезённых книг оказалось несколько длинных стихотворений, которые вполне могли сойти за баллады, а положить на чью-нибудь музыку, чуть-чуть её перекроив, уже найденные стихи не так и сложно. Она пела, играя своим сильным, приятным сопрано, и от души наслаждалась и собой, своим умением, и ясным, солнечным утром. Солнечное, оно было зябковато, как все осенние утра в этих широтах, но на традиционный наряд Ингрид накинула короткий плащ-манто, подбитый беличьим мехом, что было вполне в пределах традиций, и чувствовала себя отлично.

Позже вышли мужчины, и все вместе гости и семья Сорглана со своими приближёнными отправились на поле, чтоб отблагодарить землю за урожай. В этот день святилищем являлась сама земля, уставшая от трудов, подобно только что родившей женщине, и лучше всего благодарить её было там, где недавно собрали урожай ржи. На колкой стерне Алклета раскинула свежесотканное браное полотенце с красно-белым узором поверх сине-зелёного, сверху каждый пришедший бросил по колоску и что-нибудь ещё – лепешку, немного мёда, завёрнутого в листок, яблоко, горсть запоздалых ягод, орехов, или даже кусочек сырого мяса (ничего, обработанного огнём, кроме хлеба, не позволялось). Потом отошли, и Сорглан, вставший впереди всех, заговорил на языке, который Ингрид с трудом понимала, и то только после пояснений матери – старый язык, существовавший до Свёернундингов:

– Всех питающая и всех растящая, всеприсутствующая и всепрощающая, Матушка наша, Мать-Земля, взгляни на нас, детей своих, малых, несмышлёных…

Он говорил долго, что-то о жизни и о смерти, о жизни, вечной через возрождение, через гармонию – это были очень древние слова и оттого очень чистые, без страстей и наигранности. Слова, идущие из самого сердца, но при этом освящённые временем.

Мужчина закончил, и тогда Бранд с необычно серьёзным лицом поднёс ему большую серебряную чашу с пивом. Сорглан взял и щедро плеснул на землю с поклоном, который немедленно повторили все остальные, который, как и слова молитвы, как бы отдался в них. И, когда чаша опустела, граф протянул её присутствующим. Сперва Ингрид не поняла, зачем, но увидев, как и женщины, и мужчины стали снимать с себя когда одно серебряное украшение, когда два, тоже потянулась что-нибудь снять. Алклета придержала её за руку, хотя другой рукой сама спешно освобождалась от роскошного серебряного браслета с подвесками-сапфирами. Ингрид замерла в растерянности. Что она, по правде-то говоря, знает об их традициях?

Сорглан поставил полную до краев чашу на землю и посмотрел на дочь. Ингрид стало не по себе, но отец уже манил её, и пришлось выйти немного вперёд, взять у него из рук инфал, который ему передал Канут.

– Играй, – сказал граф, глядя холодно, но вместе с тем требовательно. – И пой.

Ингрид пробил холодный пот, потом жар, но инфал она взяла и сразу же, пристроив на груди, принялась играть, толком ещё даже не зная, что же выбрать. Надо было подобрать что-нибудь подходящее, и притом очень быстро.

Но, конечно, очень быстро придумать что-то из головы нельзя, и потому она запела то, что помнила – песню, которую кто-то из её соотечественников сделал из баллады о добром ячмене, превращающемся в хлеб, а потом и в пиво. Ингрид когда-то слышала её и смутно запомнила мелодию, само же стихотворение можно было найти в любом сборнике. Когда-то она его нашла и выучила, не думая, что может пригодиться. И вот, пригодилось.

Она пела, но механически, а думала тем временем о своей жизни. Думала о том, что по большей части ей всегда везло. Был случай в детстве, когда её чуть не задавила машина. Она могла умереть, и очень даже запросто, но не умерла. Повезло. Потом её выгнали из школы после девятого класса. Неудача? А вот и нет. Из-за того, что она перешла в другую школу, получше, смогла поступить практически без подготовки в институт, в тот, в который хотела. Она ещё перед экзаменами решила, что если не поступит с первого раза, то будет пытаться поступить в другой, пониже уровнем, чтоб уж наверняка. Поступила, и на первом же курсе встретила свою первую любовь.

Выходит, она встретила первую любовь потому, что после девятого класса вылетела из школы. Так, выходит?.. Конечно, её первая любовь, как это обычно бывает, ничем хорошим не закончилась, но несмотря на все мучения после того, как они расстались, эту любовь Ингрид не променяла бы на самую благополучную жизнь без любви. Бесцветная, без вкуса и запаха, без страстей и бешеного, восторженного счастья жизнь для неё ничего не стоила. Она должна была чувствовать, чтоб знать, что живет, и потому недостаток чувств восполняла через литературу либо воспоминания. Опыт оказался для неё бесценным, тем более что вторая любовь, спокойная и размеренная, полная нежности и уважения, вполне заменила безумство чувств первого раза.

И теперь вот ей снова повезло. Она опять свободна, новоявленные родители любят её куда больше, чем любили настоящие, слишком занятые работой и друг другом. И жизнь здесь полна впечатлений, по крайней мере пока. А там, где не хватает живого крепкого плеча, можно подставить воспоминания.

Значит, она счастлива.

Ингрид закончила песню и подняла голову. На неё смотрели кто с одобрением, кто с надеждой, а Сорглан – гордо, как будто он действительно сам вырастил её такой.

– Ещё. – Отец кивнул, и она спела пару песен, тоже более или менее подходящих. Теперь точность соответствия была не столь важна, главное – первый раз, это она почувствовала.

Последней она спела забавную песенку, потому что решила, что можно. Слушатели посмеялись, и торжественная обстановка слегка разрядилась. Вернее, она плавно перетекла в праздничную, гости и домочадцы Сорглана запереглядывались, соглашаясь между собой, что можно бы подумать о возвращении к столам. Граф Бергденский, видимо, решил так же, он нагнулся, поднял с земли чашу, наполненную украшениями, и протянул её дочери.

– Возьми.

Она приняла и тихо уточнила:

– Куда нести?

– Домой или куда хочешь. Забирай.

– Это мне? – удивилась она и тут же вспомнила обычаи. Конечно, в этом обряде она вместе с отцом сыграла роль жреца. Только у отца была роль, которая не вознаграждается, а она делала то, за что традиция требует заплатить.

Ингрид взяла и понесла чашу к горду, как святое причастие. Невозможно было смотреть на все эти украшения, как на обычные драгоценности. Это была жертва, дар во имя Земли, всеобщей Матери, которую здесь многие почитали высшей силой мира. Она же, если смотреть глазами местных, только что просила Мать об урожае следующего года и была к ней на этот день ближе всех. Потому-то ей и полагался дар. Ингрид знала, что этой миской серебряных изделий дело не ограничится.

Возвращались, веселясь, и даже уже немолодые дурачились, как дети. Перед лицом высшей силы они все чувствовали себя детьми в равной степени, и многим, очень многим только этот день возвращал ненадолго безвозвратно утраченную молодость. Бесшабашное веселье – это Ингрид знала – тоже входило в число положенных обрядовых действий. Вечером их ещё ждали танцы при свете костров и факелов, и Алклета уже успела показать дочери, что и как надо танцевать, пообещав, что она тоже будет участвовать.

Во дворе опять ждали столы, полные еды – жареное, варёное, тушёное, копчёное мясо, рыба в любых видах, даже сырая, чуть присоленная, тонкими стружками, перемешанная с салатом, чесночные соусы, паштеты, рагу в огромных мисках, а на сладкое – стопки медовых лепёшек. Принесли и врыли новый котёл пива, и веселье закипело с новой силой. Ингрид снова пела, хмельная, что-то тягуче-чувствительное, задумчивое, потом весёлое и, расшалившись, даже что-то неприличное. Мужчины от хохота сползали на землю, женщины краснели, но тоже смеялись. Никто не упрекал, потому что в такие дни всё было можно.

Девушки поглядывали на молодых людей, а молодые люди – на девушек. Как и везде, после праздника осеннего урожая часто игрались свадьбы, а во время праздника, в самый последний, третий день делались предложения. Насколько знала Ингрид, Сорглан свою ненаглядную Алклету попросил у её родителей тоже во время этого праздника. Нетрудно было догадаться, что и на этот раз осенью будет сыграно множество свадеб – как следствие нынешних знакомств. Хотя решать будут, конечно, родители.

А ночью пошли танцевать. Алклета вывела всех на берег, на вершину плоской и низкой скалы недалёко от пристаней, но так, чтоб их было не видно, а были только небо, лес, камень и поросшая вереском земля. Танцевать должны были не все, только девушки, нарядившиеся на этот раз в широкие длинные – до щиколоток – рубахи из самого тонкого льняного полотна, которое можно было изготовить, и короткие тонкие складчатые юбки, стянутые на бёдрах шарфами. Мужчины развели пять огромных костров, расположив их полукругом, как бы отрезав выбранное место от остального мира, воткнули в землю тридцать четыре факела, да ещё, конечно, раздали девушкам свечи – толстые и плотные, прекрасного белого воска.

Ингрид дрожала на ветру, словно ей и в самом деле было холодно, хотя как раз холода она и не ощущала. Её грело выпитое спиртное да возбуждение, присутствующее здесь везде и словно бы пропитавшее воздух. Ветер, тянущийся от леса, пах им, словно веселились не только люди, но и сама природа. Так что, если уж судить строго, Ингрид дрожала от того же, от чего все – от предвкушения. Этот танец на берегу будто обещал ей что-то.

Громко и тоскливо запела флейта, а затем, изливаясь неземной грустью, вступила свирель. Был ещё инфал, и не один, звучали и другие инструменты, но только флейту и свирель Ингрид слышала и воспринимала отдельно. Музыканты прятались во тьме, их было не видно ослеплённым кострами и факелами, и потому казалось, что музыку доносит ветер из самых глубин леса, из самого сердца Земли. Музыка была не особенно красивая, но древняя, глубокая, полная какого-то таинственного смысла.

Алклета говорила Ингрид: несмотря на то, что существуют некоторые традиционные формы этого танца, танцуют его, в общем-то, как придётся, как запросит душа. По крайней мере, после начальной фигуры, когда девушки кружились, стараясь сохранять ровный овал и не позволить погаснуть своей свече, они были вполне спободны в выборе следующих шагов. И когда Сорглан подвёл её к краю этого овала, поджёг ей свечу с помощью кремня и огнива (на это, к изумлению Ингрид, ушло куда меньше времени, чем она ожидала; может, так только в умелых руках?), первые моменты она больше всего боялась погасить огонек. Но местные свечи оказались не то что какая-нибудь ерундовая тоненькая дешёвка – огонёк был ярким и устойчивым, он не клонился от каждого малейшего движения. И уже через пару мгновений она почувствовала себя увереннее.

Девушки сошлись скользящим танцевальным шагом в правильный круг, затем снова разошлись, поводя руками в длинных, широких, словно крылья, рукавах, и завертелись, оберегая огоньки от встречи с льном своей одежды. Со стороны это, должно быть, выглядело очень красиво – длинные распущенные волосы, белые рубашки со скудной (по сравнению с тем, что было прежде) вышивкой, широкие летящие рукава и маленькие колеблющиеся огоньки.

Ингрид танцевала, думая о том, как это всё странно. Вот она, чужеземка, иной крови, чем они, и не слишком-то признающая их традиции, в любом случае, относящаяся к ним с прохладцей, совсем иного воспитания, иной цивилизации – но ей доверено играть в их таинствах одну из главнейших ролей. И ещё завтра – отец предупредил – придётся спеть что-нибудь сильное, посвящённое Всеобщей Матери, и от этого – они верят – будет многое зависеть. Но она-то пела не потому, что верила, а потому, что просили. Не будет ли от этого хуже?

Она танцевала, свободная от мысли, что на неё кто-то смотрит, и потому её движения были красивы и непринуждённы. Да и другие девушки, прекрасно сложенные и развитые северянки, знающие любую работу, время от времени ходящие охотиться в одиночку, в полутьме смотрелись волшебно прекрасными женщинами. И когда ритм танца убыстрился, присутствующие принялись помогать танцовщицам, отбивая такт ладонями и вскрикивая всякий раз, как круг мелодии завершался. Ингрид пьянили эти крики, и она танцевала, забыв обо всём, кроме того, что она красива, и что надо следить за свечой.

– Ха! – вскричали зрители, и слитный хлопок множества ладоней будто бы по своей воле оборвал мелодию. Девушки застыли на мгновение, а затем медленно опустились на землю – Ингрид, следя из-под ресниц за соседкой, делала в точности то же, что и она. Установили свечи в истоптанной, уже тронутой осень траве, и снова поднялись.

Сорглан заговорил – теперь, раз Алклеты не было рядом, дочь не понимала ни слова, но это снова был тот язык, старый и звучный, похожий на песню. Граф проговорил, как пропел, какую-то длинную фразу, и со всех, кто танцевал или просто видел это, слетела их неподвижность. Видя сияющие в смущенных улыбках лица и слыша разговоры, Ингрид поняла, что обряд завершён.

Гости потянулись к дому.

– Ты прекрасно танцевала, – сказал, подойдя, Сорглан. – Ты настоящее дитя Свёернундингов. Я горжусь тобой.

– Спасибо. – Она, уставшая, улыбалась.

Вернулись в поместье, и тогда-то, опять же по традиции, гостям были вынесены лакомства. В разряд лакомств в древние, скудные на кулинарные выдумки времена входили такие угощения, как селёдка, свиной окорок, колбасы (на самом деле очень вкусные), творог, который здесь называли сыром, и, конечно, всё, что относится к разряду сладкого. Служанки выносили из кухонных дверей блюда с грудами ореховых и ягодных лепёшек на меду, со сдобой и мелкими слоёными пирожками – огромное новшество. Тащили и солёные пироги – с мясом, с рыбой, с капустой, картофелем и овощами, несли тонкие хрустящие кусочки овсяного печенья, рецепт которого позаимствовали у тех местных жителей, что были здесь до Свёернундингов. И, конечно, те торты, с которыми Ингрид так долго возилась перед праздником.

Гости оживились. Они не были голодны, и потому именно лакомились, смаковали прекрасно приготовленные блюда, как раз и предназначенные для того, чтоб щекотать вкус. Ингрид тоже. Она обычно ела совсем мало, ровно столько, сколько нужно телу, но теперь не могла удержаться – уж больно вкусные вещи были расставлены вокруг. Парой дней накануне она ещё воротила нос то от того, то от другого блюда, потому что, к примеру, не любила фасоли и не переносила мяса морских животных, да и не любую рыбу. Но теперь было совсем другое дело, и всё выглядело в точности на её вкус. Конечно, можно было пробовать всего совсем понемногу, только чтоб познакомиться с блюдом, и так Ингрид и делала, но разнообразие несколько подавляло, и, даже просто пробуя, она объелась.

Запивали всё это подогретым вином, ликёрами со льдом и даже пивом, хотя на женский вкус это было нечто вроде мяса с вареньем – совершенно несочетаемые вещи. Конечно, прежде в этих краях и даже южнее не пили ничего, кроме пива и браги, ещё южнее – сидра и медовух, а вино делали только в областях, где рос виноград. Дело и теперь обстояло примерно так же, но зато не было отбоя от купцов, желающих везти вино на север, а с севера в свою очередь – тамошние товары. Вино на севере охотно покупали, и северные женщины благородного происхождения, которые могли себе позволить пить привозные напитки, быстро оценили их достоинства. Вино тут же вошло в моду, если можно было выразиться так о крае света, где моды в традиционном понимании не существовало. Здесь одевались одинаково, что знатные, что чёрная кость, разнилось только качество ткани и обилие отделки, хотя к королевскому двору шились совсем другие наряды. Столица располагалась на полпути к знойному югу, и мода на наряды зарождалась именно там.

Ингрид снова включила компьютер, зарядив на сей раз мелодии кантри-группы, но потом, уступая настояниям, спела сама, из того же репертуара, песню, которую знала. За два месяца она уже окончательно отучилась стесняться – привычка блистать приходит быстро – и вполне поверила, что её искусство не дарит ничего, кроме удовольствия. Тем более что пела она и в самом деле неплохо. И если пока ещё оставалось некоторое сомнение в том, как будет принята та или иная песня, то в себе она уже не сомневалась нисколько. Но сейчас не думала ни о чём – песня была написана в соответствующем стиле.

– Прекрасно! – заявил барон из Холхейма, местечка в Галаде. Он тоже аплодировал, как и все, что не мешало ему говорить, потому что голосина у него оказалась могучая. – По-настоящему прекрасно. Твоя дочь, Сорглан, не только прекрасна и искусна во всяких женских умениях, как я вижу, но и одарена Великой Матерью сверх меры. И половины было бы достаточно.

– Я рад, что всё это досталось одной моей дочери, – рассмеялся граф Бергденский.

– Тебя можно понять, – барон встал. – Клянусь своим мечом, завидно иметь такую дочь. Равно и такую жену.

Ингрид насторожилась, и пальцы, сжимающие гриф инфала, мгновенно стали влажными.

– Тебе бы всё женщины! – крикнул кто-то с другого конца стола.

– А вот и нет! – с достоинством возразил барон.

– Как ты можешь судить, ты же не женат!

– Я могу представить. Но, Сорглан, мы отвлеклись. Я к тому, что негоже, чтоб такая девушка, как она, оставалась бесплодной. И земля, и женщина должны плодоносить. Отдай её мне в жёны, и от меня она родит много сильных сыновей и прекрасных дочерей. Я не женат, как уже отметил лорд Ронхилла, и это начинает меня тяготить. Что скажешь, Сорглан?

– Как-то странно тебе просить в жёны дочь графа! – поднялся ещё один из гостей. – Что ты сможешь ей дать? Бесконечную заботу о твоём скудном хозяйстве? – Он повернулся к хозяину. – Сорглан, я богат, ты это знаешь. Я дам твоей дочери не только достаток, но и титул графини. Отдашь ли ты её мне в жёны?

– Вопрос не в титуле, – невозмутимо, словно только и ждал подобного предложения, ответил Сорглан. Он нисколько не удивился и словно был даже не против выдать свою дочь замуж, а вот Алклета забеспокоилась и жалобно посмотрела на него. Граф не обратил внимания. – Вопрос в любви.

– Твоя дочь прекрасна! – сказал граф. – Я люблю её.

– И я! – вскричал барон, сделавший предложение первым. – Пусть я не так богат, как ты, Ардаут, но я дам госпоже Ингрид любовь, на которую ты неспособен.

– Что скажешь, Сорглан? – продолжал давить граф Ардаутский.

Ингрид как опустила глаза на скатерть, так и не поднимала их. Злясь на себя и на отца, и на всех, кто теперь просил её руки, она уже жалела, что согласилась стать дочерью графа. Только раз подняла глаза, взглянула на Канута – он, сжав зубы, смотрел на барона из Холхейма, словно целился в него из лука.

Сорглан пожал плечами под прицелом множества глаз.

– Я скажу, что выдам дочь замуж только с её согласия. Так что пусть она выбирает.

– Но, Сорглан, разве так делается? – разочарованно протянул упорный барон.

– Я сказал.

– Госпожа Ингрид! – окликнул граф Ардаута. – Госпожа Ингрид!

Она подняла глаза и холодно посмотрела на него.

– Госпожа Ингрид, – настаивал гость. – Что вы скажете?

Она молчала.

– Я согласен, – произнёс кто-то еще из знатных гостей, а кто – Ингрид не разглядела. – Я согласен, дочь Бергдена – девушка, которую любой мужчина с удовольствием сделает своей женой. Но раз право выбирать дано девушке, то, мне кажется, круг претендентов следует расширить. Я тоже с готовностью взял бы её в жены. Может, госпожа Ингрид предпочтёт более молодого, чем вы, граф, мужа? – Встал, и теперь она его узнала – старший сын графа Атлейского.

– И я, я тоже…

– Я бы тоже попробовал!

Поднялось с мест ещё несколько молодых людей – оба младших сына графа Эунморского, богатый барон из южного Галада и ещё двое – она не разобрала. Только из чистого интереса подсчитала – восемь человек. Да Канут, который, казалось, ещё чуть-чуть – и тоже сейчас подскочит.

Подсчитала – и снова опустила глаза. Только этого не хватало. Да что же такое – то одно, то другое…

– Что скажешь, Ингрид? – спросил Сорглан.

Ещё несколько мгновений она молчала, а на неё смотрели – женихи с ожиданием, их отцы и матери испытующе, а прочие девушки – с опасением. Какое-то время она не могла заставить себя отвечать, будто хотела поверить, что всё это только сон, но проснуться не получалось. Потому она встала и взглянула на ожидающих ответа молодых и не очень молодых мужчин.

– Право, ваши предложения, – она неуловимо улыбнулась, – ваши предложения – это большая честь для меня, одной, удостоившейся стольких благосклонных взглядов. Поверьте мне, такой чести я не заслуживаю, поскольку мои достоинства не столь уж велики. Но, само собой, это предложение также и большая неожиданность, потому я просто не знаю, что сказать.

На память очень вовремя пришла формулировка отказа из одного романа, и Ингрид на какое-то мгновение поверила, что этого будет достаточно.

Увы, она сильно просчиталась. Народ здесь жил всё больше прямолинейный, о дипломатии пока не имел ни малейшего представления, и даже Сорглан, привыкший к изысканному и не всегда понятному стилю разговора дочери, принял её слова за чистую монету.

– О своих достоинствах предоставь судить нам, мужчинам, – улыбнулся он, решив, что дочь на самом деле желает выйти замуж за кого-то из присутствующих, но просто растерялась, не зная традиций, или стесняется. – Ты слишком скромна. Что же касается ответа, то тебе достаточно просто выбрать.

Она помолчала, потом снова неторопливо оглядела присутствующих и, пожав плечами, ответила.

– Хорошо, отвечу просто. Предложения эти, повторяю, большая честь для меня, но, извиняясь заранее, я вынуждена все их отклонить.

Сперва за столом было тихо, но затем кто-то удивленно заговорил о том, что ничего не понимает, потом ещё кто-то, и, наконец, все начали говорить вразнобой, но одновременно, и за столом воцарился беспорядочный шум. Через пару минут граф Ардаутский, самый старший и невозмутимый, призвал всех к тишине.

– Непонятно, – сообщил он. – Вы отказываете всем?

– Да, уважаемый.

– Сорглан, девушка не может жить одна! – Он снова обратился к её отцу. – Твоя дочь должна кого-то из нас выбрать.

– Я же сказал, что выбирать будет она! Своего решения я не изменю.

– Госпожа Ингрид, почему так?

Она снова упрямо смотрела на скатерть, как будто надеялась разглядеть там что-нибудь интересное. Ей было тягостно.

– Простите, – сказала она наконец. – Я вынуждена отказать всем вам потому, что я замужем.

Если бы на поляну перед поместьем упала граната, её действие не изумило бы присутствующих настолько глубоко. Изумлёнными выглядели даже Сорглан с Алклетой, и это убедило всех, что даже отец и мать ничего не знают о браке дочери. Это в свою очередь породило в душах тех, кто захотел породниться с влиятельным родом Свёернундингов, некоторую надежду – раз так, то брак может оказаться недействительным, если родители девушки не давали своего согласия, и тогда может попытаться кто-нибудь ещё.

– И кто же ваш муж? – не теряя присутствия духа, осведомился Ардаут.

– Вы его не знаете.

– Но где же он? Он здесь? – Граф оглядел дружинников Сорглана, изумлённых не меньше других.

– Нет. – Ингрид мрачно дернула плечом. – Я не знаю, где он и даже жив ли – тоже не знаю.

– Как так?

– Мы поженились пять лет назад. Это было ещё на моей исторической родине. На Терре. Катастрофа разлучила нас. Но факт остаётся фактом.

– Но как вы можете знать, жив ли он? И даже если жив, вы же можете никогда больше не встретиться!

– Да.

– Как же тогда его можно считать вашим мужем? – граф Ардаутский довольно откинул голову назад.

Ингрид посмотрела на него испытующе.

– Скажите, а если б это случилось с вами, вы хотели бы, чтоб ваша жена, будучи с вами разлучена, тут же выскочила замуж за другого?

Мужчина посмурнел.

– Я утверждаю, – уже уверенней, почувствовав свою правоту, провозгласила она, – что я – замужняя женщина, и покуда я не получу доказательств, что муж мой мёртв, буду считаться таковой!

– Но разве то, что он не приходит за вами, не достаточное доказательство? – ввернул кто-то из молодых сыновей баронов из Галада.

– Нет, – ответила она снисходительно, будто прощая юноше глупость за его молодость. – Что если он, например, в плену? Разве от этого он перестаёт быть моим мужем? – Она посмотрела, извиняясь, но и как бы с улыбкой. – Простите, но в этом случае от меня ничего не зависит. Повторяю ещё раз, что я чувствую себя чрезвычайно польщённой, получив столько предложений, но вынуждена ответить отказом по причинам, которые от меня никак не зависят.

Какая-то из девушек, Ингрид не разглядела, очень слышно вздохнула с облегчением. Дочь Сорглана сдержала улыбку, боясь оскорбить присутствующих, которым только что отказала.

– Вы угодны Великой Матери, – упорствовал граф, хотя тот же Холхеймский барон, к примеру, уже уступил, видимо, уважая в дочери Сорглана такую преданность мужу. – Вам не подобает прожить всю жизнь, ожидая мужчину, который наверняка не придёт, потому что погиб! Неужели воля самой Матери-Земли для вас не будет ничего значить?

– Вряд ли она будет отдавать мне приказ лично. – Ответ был дан невозмутимо.

– Воля Матери – это любовь, которая приходит к женщине.

– Если будет любовь, то это совсем другое дело. – Ингрид смотрела исподлобья. – Но, пока я люблю мужа, пусть его и нет со мной. Если полюблю другого, то, может статься, снова выйду замуж. Пока же… – Она отвернулась. – Извините.

...

– Мне очень жаль.

Ингрид, хоть и стояла спиной к двери, не только почувствовала, что кто-то пришёл, но и поняла, что это мать. Алклета подошла тихо, почти совсем беззвучно, словно боялась потревожить дочь, занятую своими мыслями. На самом деле Ингрид не была занята никакими особенными мыслями. Она вспоминала.

– Чего жаль? – тихо спросила графиня.

– Жаль, что так все получилось. Я разочаровала вас?

– Вовсе нет. Но… Неужели так велико твое нежелание выходить замуж? Или дело всё-таки в Кануте?

Она развернулась и посмотрела на мать и с любопытством, и с некоторой обидой.

– Но почему во всех моих поступках тебе чудится тень Канута? Поверь, я действую так, как хочу сама. В вопросе моего замужества мнение Канута интересует меня в последнюю очередь.

– Скажи. – Алклета собралась с духом. – Значит ли, что ты выдумала всю эту историю про мужа?

– Нет. – Дочь снова отвернулась и теперь рассматривала дальнюю неровную кромку леса. – Не значит. Я не привыкла лгать в таких вопросах.

– Значит, ты замужем?

– Да.

– Боже мой!.. Боже… Бедная моя девочка!

– Почему?

– Тебя с ним разлучили? – допытывалась мать. – Он теперь раб?

– Не знаю. Когда мы с ним сбежали из города, то отправились в леса, на берег большого озера, на север. Надеялись, что приткнёмся где-нибудь вместе, но сбились с дороги и попали в место, которое было нам незнакомо. Правда, берег того большого озера, по которому теперь частенько ходят ваши корабли, оказался рядом, а недалеко был проход в этот мир. Мы обо всём этом не знали. Муж отправился в ближайшую деревеньку, и ребёнка тоже взял с собой…

– Какого ребёнка?

– Нашего. – Глаза Ингрид блестели, словно налитые слезами, хоть она и не собиралась плакать. – Нашего сына.

– У тебя был сын?

– Был. Я тогда осталась на стоянке, перекладывала вещи. Вылетели из-за деревьев и скрутили меня. И увели на корабль. А потом продали в каком-то городе по вашу сторону. А что с мужем, не знаю. Они даже вещей не тронули, только топор забрали и котелок. Может, торопились?

– Бедная моя. – Алклета обняла дочь, прижала к себе. – Бедняга. Досталось тебе… Думаешь, они живы?

– Мама! – Ингрид взглянула матери в глаза, и слёзы все-таки брызнули. Вечно-то у неё глаза на мокром месте… – И ты ведь мать, ну скажи, забыла бы ты о своём ребёнке только потому, что не видела его почти три года?

– Я и о муже бы не забыла. Я тебя понимаю. Если даришь мужчине ребёнка, то как его забудешь?

– Да и если не даришь. Мам, ведь я его люблю! Как я могу предать пусть даже и его память, выйдя за другого? Это просто невозможно!

– Я же сказала, что понимаю тебя. Я, сказать по правде, за себя-то рада, я так не хочу с тобой расставаться, отдавать тебя куда-то… Я же просто думала – ну как женщине без мужа? И Сорглан только рад будет. Но я надеюсь, ты всё же встретишь того, кого полюбишь. Нельзя же всю жизнь жить только воспоминаниями.

– Можно, мама, – глядя под ноги, возразила дочь. – Очень даже можно. Но я не буду себя заставлять. Если полюблю кого-нибудь, выйду за него. Только я не думаю, что так будет.

– Всё может быть, – возразила Алклета.

14

Осень шла к своему завершению, хотя до Самайна, который считался началом зимы, было ещё прилично времени. Но в семье Сорглана, как и в других благородных семьях северных областей, было принято справлять Самайн при дворе, чему была вполне понятная причина – только до Самайна можно было обогнуть мыс Вейд, вдававшийся глубоко в северные воды и быстро обледеневавший. А огибать его приходилось в любом случае, если корабль шёл на запад или направлялся к югу.

В поместье начались сборы, служанки паковали гардеробы графини и её дочери, одеяния графа можно было уложить куда быстрей, зато он всегда брал с собой доспехи и оружие, которым умел владеть, это добавляло головной боли его слуге и оруженосцу. Канут тоже стал собираться ко двору, и тут обнаружили, что у него нет практически ни одного приличного одеяния, а это уже была забота новой швеи Алклеты и самой Ингрид, поскольку у профессиональной портнихи оказалось туговато с идеями, и графская дочь сама придумывала и рисовала для брата одежды. По рисункам Нина (так звали соотечественницу Ингрид) шила без напряжения. Она немного отошла, перестала панически бояться местных и даже иногда смеялась. Улыбка у неё была очень приятная, ласковая; когда она улыбалась, на щеках играли ямочки. Только при Кануте она никогда не улыбалась и вообще, кажется, ненавидела его.

С тех пор как швейная машинка оказалась в рабочем состоянии, на одно одеяние, которое прежде требовало не одной недели, тратилось дня два-три, не больше, если не считать отделку. Нина нашила Ингрид платьев по её наброскам, одела графа, исправила те платья графини, в которых Ингрид что-либо напортачила, и теперь торопилась закончить наряды для того, кого так ненавидела, потому что при дворе не будет швейной машинки, так как не будет электричества, а кому охота делать лишнюю работу? Для него она не так усердствовала, как для Ингрид или Алклеты, к которым искренне привязалась, шила ровно настолько хорошо, чтоб не было нареканий. Кануту же было совершенно всё равно, чего на него напялят, потому что терпел нарядную одежду лишь ради приличий.

Большинство гостей тогда отбыли сразу после праздника, на следующий же день, кроме графа Ардаутского, который решил плыть ко двору императора вместе с Соргланом. Он неназойливо, со знанием дела ухаживал за Ингрид, и граф Бергденский вынужден был в разговоре с дочерью констатировать, что гость ею не на шутку увлёкся.

– Ну и что? – равнодушно спросила Ингрид. – Ты хочешь, чтоб я вышла за него замуж?

– А ты – хочешь?

– Нет.

На этом разговор был закончен и больше не возобновлялся.

Госпожа Алклета торопилась закончить дела в поместье, чтоб можно было спокойно отплыть, Сорглан тоже нажимал на работников, чтоб обмолоченный хлеб скорей свозили в амбары, хотя он оставлял на хозяйстве сына, Бранда, и вполне доверял ему. Но кому незнакомо это желание всё сделать самому? Граф любил сам приглядывать за хозяйством. А Ингрид заботилась в первую очередь о сборах, потому что нужно было уложить уйму вещей. Она брала с собой и Нину, и Хельга, а тот, отбирая детали, торопливо собирал маленький генератор, надеясь на месте приспособить его к чему-нибудь полезному.

– В конце концов, – сказал он, – почему бы твоему отцу не купить кого-нибудь, чтоб вертел небольшую турбинку, когда понадобится? Электричество же будет нужно не постоянно, уж как-нибудь обойдёмся без освещения, а?

– Ты прав, – согласилась Ингрид. – Я тогда возьму с собой машинку. И фен.

– Давай. Лёгкую турбинку собрать не так сложно.

Сорглан снаряжал три корабля, да Канут ещё обязался последить за двумя большими судами, на которые предполагалось погрузить меха и прочие ценные вещи для продажи. Граф серьёзно поиздержался за лето, когда Алклета и Ингрид скупали террианские товары, и теперь собирался привести в порядок своё материальное положение, для этого кое-что из накоплений предстояло сбыть через знакомых купцов. Все наличные меха на два судна, понятно, не влезли бы ни при каких условиях, и потому взяты были только самые ценные – соболя, чёрно-бурые лисы, горностаи, куницы и нежный, ласкающий мех снежных котов – изящных северных созданий размером с маленькую рысь, щеголяющих роскошными, очень тёплыми и на диво красивыми шубками. Кроме того, Сорглан велел поднять на борт один сундук серебра из личных запасов – на всякий случай, поскольку в столице продавалось всё что душе угодно, и всё хотелось купить. Теперь же у него была дочь, которую ему нравилось баловать. Он уже признал, что дочь не расточительна (все эти траты на непонятные железки объяснились и оказались тратами во имя семейного блага), и ему хотелось накупить ей всего, что пожелает. Но не так легко тратить деньги на берегу северного залива и в непроходимых лесах.

Наконец собрались, в трюм загрузили огромные сундуки с платьем, утварью, драпировками и коврами, небольшие ларцы с украшениями и длинные сундучки, предназначенные под оружие. Остаток места заняли припасы, поскольку с собой брались и варенья, и соленья, и даже копчёности в количествах достаточных, чтоб лакомиться всю зиму. Сорглан выбрал тех дружинников – немного, не больше двухсот – кто должен был идти с ним. Предполагалось, что этого хватит, коль скоро местные корабли ходили не только на вёслах, но и под парусами. Взяли слуг – горничную госпожи Алклеты, маленькую хохотушку Эльгинн, которая должна была прислуживать Ингрид, слугу Сорглана и оруженосцев отца и сына. Остальные слуги должны были обеспечить комфорт на новом месте.

Ясным осенним утром они все наконец-то взошли на борт Соргланова флагмана, гребцы сели на вёсла – отходить от пристани на парусах не всегда удобно, редко когда удаётся сделать это с лёгкостью – и берег начал таять вдали. Ингрид стояла на корме и смотрела назад, на горы, медленно становящиеся из серых голубыми. Она куталась от пронизывающего ветра в плотный суконный плащ, подбитый шерстяным полотном, но не уходила. Ей казалось почему-то, что в туман уходит какая-то часть её жизни – во многом счастливая, в чём-то горестная, но дорогая для неё. Она пыталась понять свои ощущения, чтоб сообразить, что навело её на эту мысль, но не смогла. Может, по какой-то причине она никогда больше не увидит это место, это ли она предчувствует? Нет, не это, должно быть. Но что тогда? Она отмахнулась от этих мыслей. Наверное, снова глупость какая-нибудь, дурацкая женская чувствительность. Желание во всём видеть символ. Не стоит обращать внимание.

К дочери подошёл Сорглан. Махнул рукой в сторону горизонта.

– Хорошо идём, верно? К завтрашнему вечеру подойдём к Соно́ре.

– А что это?

– Остров у входа во фьорд Грена. В Грене у меня живёт троюродный брат, у него заночуем.

– А где заночуем сегодня?

– У одного голого островка. Он единственный позволяет к себе пристать, и там всегда останавливаются. – Он рассмеялся. – Не волнуйся. Я этот путь знаю как собственный горд, не будет такой ночи, когда ты ляжешь спать голодной.

– Я этого не боюсь. Я могу и всухомятку есть. Но лучше, конечно, тёплое.

– Само собой. – Он поднял голову и глубоко вдохнул. Казалось, он на глазах молодеет, палуба корабля вернула его в те времена, когда он вёл войны и ходил в походы. Ингрид слышала, что во времена его молодости положение Империи было неустойчиво, и приходилось много воевать. – Хорошо идём. Верно?

– Я в этом не разбираюсь. – Она смущённо улыбалась.

Сорглан улыбнулся в ответ и направился обратно, на нос. Он отдавал какие-то распоряжения, но, не зная ни одного местного морского термина, его дочь понимала только местоимения и предлоги. И мало интересовалась, потому что всё равно нельзя постичь премудрость управления кораблём за одно-единственное путешествие, кроме того, не хотелось кого-либо отвлекать от дела. Ингрид спустилась с кормы и прошла к мачте – там слуги раскинули низенький, но при этом широкий шатёр, сшитый из шкур морских котиков и подбитый волчьим мехом – там женщины могли проводить дневное время. На флагмане были каюты, убранные уютно, снабжённые всем необходимым, так что там можно было ночевать, но уж больно тесные. Их было всего три – для графа и супруги и по одной Кануту и Ингрид. Все остальное внутреннее помещение занимал вместительный трюм и то, что можно было сравнить с кубриком за неимением более подходящего аналога – там спали бойцы, свободные от гребли и дозора, если приходилось ночевать не на земле, а на борту. Приближённые слуги ночевали с хозяевами (только своего Сорглан каждую ночь прогонял в общее помещение), остальные – где придётся.

Эльгинн оказалась приятной собеседницей и компаньонкой, она не надоедала госпоже своим обществом, умея почувствовать, когда стоит удалиться. Она, в недавнем прошлом простая служанка, очень ценила своё новое положение и больше всего боялась, что ею останутся недовольны. В жизни ей приходилось по-всякому, когда плохо, когда и очень плохо, а особенную неприязнь она питала к мужчинам. При одной мысли, что кто-то из них приберёт её к рукам, она смертельно бледнела и не могла сдержать нервную дрожь. Ингрид обстоятельно рассказала ей историю своих злоключений, пообещала, что не даст в обиду ни одному мужчине, и поняла, что сможет пользоваться её доверием. Эльгинн льнула к ней, чувствуя понимание и сочувствие, которое необходимо каждому.

Теперь Ингрид нечего было делать. Она либо читала, пристроившись в шатре, либо смотрела на море и проплывающий мимо берег. Иногда брала инфал, играла и пела, и гребцы в такие часы гребли почему-то дружней и веселей. Песни ей приходили на ум всё больше раздумчивые и медлительные, наверное потому, что ритм их лучше всего подходил к ритму движений весел. Она пела негромко, пока ближайшие гребцы не начинали оглядываться и просить погромче, чтоб всем было слышно, и тогда пение её перекрывало плеск воды.

Горячее они ели дважды в сутки – утром, перед отплытием, и вечером, пристав к берегу, но в течение дня Ингрид могла подогреть себе воды для чая на небольшой жаровенке, всегда полной рдеющих углей – Эльгинн следила за этим. Перекусить же можно было чем угодно, что нашлось бы в трюме – Ингрид брала хлеб, копчёное мясо или рыбу и мёд, который прекрасно умел утолять голод. Она ложилась на мягкие шкуры в шатре и иногда незаметно засыпала над своим импровизированным обедом, а потом так же незаметно просыпалась, догадываясь, что спала, только по застывшему чаю.

Путешествие было довольно однообразным, но Ингрид не скучала, потому что всегда могла заняться если не чтением, то вышиванием, шитьём или ещё каким-нибудь чисто женским делом. Алклета с тревогой наблюдала за дочерью, но с каждым днём все более убеждалась, что и в этой жизни она чувствует себя вполне комфортно.

– Эти переходы по морю требуют много времени и довольно скучны, – сказала она ей как-то.

– Мне всегда мечталось путешествовать по морю, – беззаботно отозвалась Ингрид. – Разве это скучно? Такое море, такое небо…

– Да уж, – заулыбалась графиня.

Вторую ночь они ночевали в гостях у троюродного брата Сорглана, носящего баронский титул и находящегося в вассальных отношениях с братом. Баронство было маленькое, как выражался сам его владелец – «На одной ножке стоять!», но зато ему принадлежали небольшие копи, где добывалась медь. Он принял Сорглана и его семью радушно, посетовал, что не может вместе с ними отправиться ко двору, и снабдил ещё кой-какой провизией на дорожку. На десятую ночь дошли до северной оконечности мыса Вейд, а ещё через пару дней пристали к берегу у входа во фьорд самого западного вассала Сорглана и дальше уже следовало мимо чужих земель. Граф не думал, что на него может кто-нибудь напасть, но доспехи и оружие были на всякий случай подняты из трюма в хозяйскую каюту, где всё это добро ещё раз просмотрели и привели в готовность. Чем дальше на юг, тем граф внимательней разглядывал горизонт – мало ли что.

Потом мимо замелькали береговые селенья – чем южнее, тем больше и чаще – горы стали пониже и слегка отступили от береговой линии. То и дело открывались широкие треугольные (основанием к морю) долины, где уже облетала разноцветная листва, и глаз радовали ладные домики, окружённые плодовыми садами. Начали встречаться и города – неплохо укреплённые с моря и защищённые стенами с суши. Сорглан называл Ингрид каждый встречающийся городок и обещал, что по пути назад, в Бергден, они непременно побывают в каждом.

– Не теперь, – даже пояснил. – Иначе не успеем до праздника к императорскому двору.

– Да я понимаю. – Помолчав, она добавила: – Когда-то у нас верили, что в этот период года нельзя находиться в море.

– Почему? – заинтересовался граф.

– Ну… Древнее зло, оно…

– Глупости, – нетерпеливо перебил Сорглан. – Древнее зло может настичь где угодно – и на море, и на суше. Неважно, где ты находишься. Но нас ждёт большое празднество во дворце. Ты, конечно, хочешь попасть на него?

– Мне любопытно.

Корабли прибавили ходу, теперь всё чаще они шли и на вёслах, и под парусами. В самом деле лёг первый снег, потянуло морозцем, и моряки тревожно смотрели в небо по ночам, высчитывая день полнолуния.

– Успеваем, – сказал наконец граф. – Даже с небольшим опережением. У нас будет дня три. Ты рада, милая? – И прижал к себе жену.

– Понятное дело. – Она мягко освободилась от его объятий – не потому, что не хотела обниматься, а потому, что вокруг было много народу. – Будет куда удобней неторопливо разобрать одежду, а не нестись, сломя голову, во всём нечищеном и мятом представляться ко двору.

– Вот что я ещё не купила! – внезапно вскричала Ингрид. – Утюг нам нужен! Утюг!

Столица предстала перед её зачарованным взглядом ранним утром морозного дня, когда в воздухе висела тончайшая ледяно-обжигающая водная взвесь, которой тяжко было бы дышать любому, кто не привык. Домики и крупные строения в туманной рассветной дымке были словно белокаменные, а царящий над густо застроенным городом замок с готическими башенками и высоченным шпилем донжона напоминал волшебные чертоги.

Указав в его сторону рукой, Сорглан сказал:

– Там императорский дворец. Величественно, правда?

– Красиво. А где мы будем жить? У тебя в столице есть дом, или ты будешь снимать?

– Вот ещё. Мы остановимся во дворце – привилегия родственников императора… Ну, сойди вниз. Мы пристаём.

Места у пристаней было немного, и потому к одной из них подошёл только флагман. Остальные корабли должны были пристроиться уже один к одному, как отдельные звенья в цепи, а суда с грузом на продажу Канут повёл совсем к другой, к торговой пристани, которая не была защищена и лежала как бы за чертой города, зато была рассчитана на очень большое количество крупных кораблей. Пока сбрасывали парус и убирали снасти, Ингрид следила за сборами. Алклета с некоторым замешательством оглядела её – для удобства дочь была одета по-мужски, в лён, сукно и шерсть, да ещё кожаные сапоги.

– Может, переоденешься? – спросила графиня. – Всё-таки столица. Я приготовила тебе бархатное платье.

– Мам, как ты представляешь я буду спускаться в платье со шлейфом по сходням? – прыснула Ингрид. – Ничего со столицей не случится, если я доберусь до дворца в таком виде.

– Но это не очень прилично… – Алклета пыталась подобрать подходящие слова, которыми можно уломать своенравную дочь. – А со сходней тебя снесёт отец, если ты опасаешься.

– Не надо. Я могу спуститься и сама. Но только в таком виде. Ну, мам, ничего не случится, если я немножко нарушу традиции. Меня тут всё равно никто не знает, позора не получится.

– Как хочешь, – со вздохом согласилась графиня. Подобное окончание споров матери и дочери уже входило у них в привычку.

Сходни были установлены, и первым на пристань сошёл граф. Его поприветствовал чиновник, а какой – Ингрид не разобрала. Они о чём-то переговорили, после этого чиновник ушёл куда-то, а Сорглан махнул своим. Девушка спустилась по сходням (это была всего лишь узкая толстая доска), стараясь не попасть ногой на неустойчивую часть, и спрыгнула на пристань. Пристань была гранитная, сложенная из гигантских блоков, незнамо как доставленных и обработанных, хотя кое-где камень дополняло дерево – там, видимо, где основную часть причала всё-таки решили расширить.

Вокруг сновали люди, они что-то несли, искали кого-то или бежали по своим загадочным делам, их было много – солдат в замшевых рубашках, на которые надевался доспех, гребцов с купеческих судов, мелких торговцев, грузчиков и попрошаек. Ингрид оглядывалась не так, как Алклета – уверенно, привычная к мельтешению больших городов. Графиня же, выросшая и по большей части жившая на приволье Бергденского графства, чувствовала себя здесь очень неуверенно. Дочь взяла её за локоть.

– Сейчас будет экипаж, – подойдя, сказал Сорглан. – Хотя ты, Ингрид, кажется, можешь ехать верхом.

– Да.

– Накинь плащ. Простынешь. Алклета, милая, ты проследи за разгрузкой багажа – его отвезут чуть позднее, так что деньги и драгоценности надо взять с собой.

– Я возьму. – Графиня послушно повернулась к кораблю, с которого уже несли сундуки и футляры. Ингрид присоединилась к ней, следя, чтоб платья, оружие и ценные вещи ставили в центр груды, откуда их трудней утянуть. Разгрузка продолжалась довольно долго, не меньше двух часов, и за это время на пристани выросла огромная куча скарба.

Расталкивая толпу, подошли четыре факельщика, которым предстояло сопровождать экипаж, предназначенный для семьи графа Бергдена – они размахивали незажжёнными факелами, как символами своего статуса, и заодно импровизированным оружием. Старший из них, видимо, отвечавший за встречу, низко поклонился Сорглану, затем посигналил рукой – и к нему подвели трёх прекрасных коней с густыми, длинными, свободно заплетёнными гривами и хвостами, лоснящихся и явно породистых. Белый, чёрный и серый в яблоках. Они изгибали шеи, наверное, пытаясь избавиться от узды, но не зло, а изящно. Ингрид залюбовалась благородными животными, подошла поближе, чтоб погладить белого, как и полагается, сбоку – она как-то читала, что именно так и следует.

– Его величество приказал привести этих трёх коней, – сказал факельщик, – на случай, если кто-либо из вашей семьи, граф, захочет проехаться до замка верхом. И если кони придутся вам по вкусу, то император велел вам взять их в дар.

– Я благодарю его величество, – слегка поклонившись, ответил Сорглан. – Его кони прекрасны, и я никак не могу отказаться от такого подарка. – Он оглянулся. – Ингрид? Ну как, ты решила всё же ехать верхом?

– Да. – Она подошла ещё ближе, ощупала седло и легко поднялась на спину белого. Тот немного забеспокоился, затанцевал, выгибая шею, будто пытаясь дотянуться до неё, пощупать губами её сапог. Натяжением узды Ингрид попыталась смирить коня и подвести его поближе к отцу. Не сразу, но получилось. – Ну, как?

– Ты прекрасно смотришься. – Граф без напряжения сел верхом после того, как помог жене подняться в экипаж. Алклета по случаю прибытия в столицу нарядилась в новое бархатное платье и потому при всём желании не смогла бы ехать в мужском седле.

Дверцы экипажа плотно прикрыли, и все они поехали по улицам города в сторону императорского дворца, сопровождаемые десятью воинами из личной гвардии императора – эти ждали у выезда с пристани. Ингрид пристроилась за отцом, и потому конём ей не нужно было управлять – он шёл сам такой гладкой рысью, которой она ещё не видела. Она ехала и разглядывала сопровождающих – бойцы были облачены в одинаковые доспехи и одинаковые чёрные нарамники поверх них, расшитые багряным – цвет императорской власти. Лица были почти неразличимы под шлемами – даже нащёчники и стрела меняют черты почти неузнаваемо, не нужно и забрала. Судя по комплекции, воины были отборные, все высокие, мощные и широкоплечие.

Город был большой, Сорглан объяснил дочери, что он продолжается и по другую сторону огромного то ли холма, то ли уже целой горы, только пологой. Домики в этой части городка были всё больше трёх-, четырёх-, иногда пятиэтажные, основания и первый этаж сложены из камня, а остальные этажи – из дерева. Встречались и дома, облицованные каменными плитами до самой крыши, но эти принадлежали людям богатым. Семейство следовало по улицам, где селились в основном состоятельные горожане, а потому было чем полюбоваться по пути. И богачи, и те, кто всё же считал деньги, старались украшать свои жилища – кто резными деревянными наличниками, а кто и каменным кружевом, вышедшим из-под руки настоящего мастера. Встречались барельефы, вделанные в стены, и даже скульптуры, но куда реже, стояли они в нишах и изображали, видимо, почитаемых богов.

Попались по дороге и два храма – небольшие, ладные, в стиле, смешивающем романский и готический. Эта строгость и монолитность строения, притом воздушная лёгкость украшений, окон и дверей, внушала уважение и очаровывала.

Замок оказался возведён в лучших традициях подобных построек – три круга стен и, наконец, заключённый в каменный овал целый парк, изобилующий красивыми павильонами, которые были построены значительно позже, чем стены или дворец. Маленький кортеж прошёл через трое ворот, потом по дороге, опоясывающей парк, и остановился у широкой каменной лестницы, ведущей к парадному входу.

Ингрид неловко спешилась. Она оглядывалась, любуясь необычной для неё, немного напоминающей готическую, архитектурой, плавными линиями строений и их деталей. Дворец был пятиэтажным, с двумя крыльями, с изящными колоннами и стрельчатыми окнами, хотя на фасадах можно было видеть и прямоугольные, и квадратные, и даже круглые. Парадный фасад, обращённый к парку, был слегка вогнут, лестница полукруглая, а над пятым этажом возносились в небо шпили нескольких небольших башенок.

– Красиво? – спросил, подойдя, Сорглан.

– Очень.

– Не цепляйся за узду, коня заберут. Идём.

Ингрид поспешила за отцом к ступеням, она боялась потеряться. Сорглан же держался непринуждённо, он помог супруге выбраться из экипажа, где с ней ехали обе горничные (им помогли выйти слуги, которые подбежали забрать лошадей).

– Идём, – повторил граф. – Ты устала, Алклета?

– Немного. Ничего…

– Ингрид?

– Я-то нет. С чего мне уставать? Вот поспать бы я не отказалась.

Граф рассмеялся.

– Мы почти на месте. Надеюсь, нам приготовили те же покои?

Им навстречу вышел немолодой – лет пятидесяти на вид – человек в чёрном одеянии с одним тонким красным кантом – немного мрачноватый, задумчивый, но одновременно до странного величественный – и коротко кивнул.

– Его величество будет рад видеть вас сегодня вечером на балу.

– Сегодня бал? – охнула графиня.

– Да, миледи. – Он перевёл взгляд своих странных, удлинённых глаз на Ингрид. Взгляд оказался очень сильным, выворачивающим душу, и она не стала пытаться выдержать его, отвела глаза. – Приветствую вас здесь от имени моего господина, императора.

– Благодарю, Альдар, – Сорглан вежливо кивнул.

– Рад тебя видеть, Сорглан. Прошу вас. – Альдар развернулся и пошёл ко входу.

– Кто он? – тихонько спросила Ингрид.

– Официально всего лишь распорядитель. Он стал им после того, как потерял возможность сражаться. Он один из ближайших друзей императора и боевой сподвижник его отца. Я бился под его началом ещё когда был семнадцатилетним юнцом, а потом мы ходили в бой вместе.

– Да уж, на распорядителя он не слишком похож. – Ингрид покачала головой. – А почему он больше не может сражаться?

– Его не однажды ранили, а последний раз повредили сухожилие на правой руке. Ты, конечно, не заметила, но он ею почти не владеет. Да, это не такая уж беда для военачальника, но и возраст давал о себе знать. Ему почти семьдесят.

– Сколько? – изумилась Ингрид. – Я бы дала ему лет пятьдесят. – И покраснела, потому что Альдар обернулся, кривовато усмехаясь, вполне ясно давая понять, что по крайней мере часть сказанного слышал.

Покои, выделенные графу Бергденскому, состояли из семи разноразмерных комнат, одну из них, совсем крохотную, зато угловую и с балкончиком, выделили Ингрид. Обстановки было немного – кровать с балдахином, стол, два лёгких кресла, сундук для одежды – но зато обилие гобеленов могло поразить кого угодно. Это были и тканые, и вышитые полотнища с искусно выведенными узорами и картинами, самыми разнообразными, на все вкусы. Ковров не было, и потому гобелены застилали пол, укрывали стены, а не только висели в оконных проёмах, как здесь было принято.

Эльгинн поспешила за госпожой, она приняла от неё плащ, стянула с её ног сапоги и убежала, чтоб разузнать, что да как. А Ингрид повалилась на мягкую постель, прикрытую шёлковым одеялом, и задремала – она не любила тек рано вставать, как пришлось в этот день.

15

После полудня принесли обед – паштеты, популярный у местных суп с овечьим сыром, гуся и жареную свинину в каком-то замысловатом, очень вкусном соусе. Обедали в общей гостиной, где слуги, едва разыскав одну из скатертей, наспех накрыли стол. С императорского стола предложили также вино – пряное, сладкое и густое – но Алклета и Ингрид предпочли самодельный чай, а Сорглан обошёлся без того и другого. Канут не пришёл, задержался на грузовых кораблях, да его и не ждали раньше вечера. Ингрид жевала паштет с хлебом и думала, каково ему, бедняге, без обеда и на ветру. Но дело надо было делать, и теперь от Канута зависело, насколько хорошо будут сохранены богатства Бергдена. Впрочем, Сорглан безоговорочно доверял сыну.

После обеда слуги принесли несколько сундуков с платьями, и Алклета открыла их своим ключом, висящим в связке на поясе. Нужно было всё вынуть, пересмотреть и по возможности разгладить – здесь это делали деревянной планкой, приспособленной к ручке и, конечно, делали плохо. Графиня должна была также подобрать одеяния для мужа и сына, а это тоже было нелегко. Всё, что было привезено, вытряхнули прямо на пол, на чистые гобелены, на столы и сундуки. Сорглан, чтоб не смущать женщин и не мешаться в дело, в котором ничего не хотел понимать, ушёл куда-то – он планировал вернуться перед самым балом и надеть то, что подберёт ему жена. Он никогда не спорил, что надеть.

– Хоть ванну прими, пап! – закричала ему вслед Ингрид, но он ничего не ответил.

Они перебрали все платья, привезённые с собой, и распределили, что когда надевать. На этот бал Ингрид выбрала голубое с белым – оно шло ей, и можно было надеяться, что первое впечатление, произведённое ею, будет вполне благоприятным. Она почему-то волновалась о том, что подумают о ней при дворе, должно быть, потому, что была террианкой. Конечно, родство через обряд было для местных не менее священно, чем кровное. Но всё равно…

Прежде чем наряжаться в платье, следовало, как оказалось, натянуть на себя уйму одёжек – глубоко декольтированный корсаж со сборками и три холщовые юбки с оборками из тонкого льна – они должны были держать объём юбки – хуже, чем кринолин, совсем не так пышно. Но кому нужна особенная пышность? Она чертовски неудобна и красива очень условно.

Ингрид помогла матери облачиться в алое платье, сама затянула на ней все шнурки и ремешки, которые нужно было затягивать горничной, усадила делать прическу. Она легко расчесала её пушистые, истончившиеся со временем волосы и позволила Эльгинн, которая это умела, завить их с помощью нагретого стержня. Алклета сидела молчаливо и смирно, доверяя дочери. Ей было, в общем-то всё равно, что сделают с её волосами, потому что считала себя слишком старой для вычурных причёсок. Она считала, что волосы можно просто убрать под вуаль и не возиться с ними.

Но её дочь думала иначе. Из сундука со своими платьями она извлекла небольшой сундучок и достала оттуда тщательно припрятанные, собранные с трудом всевозможные косметические средства – фиксирующий гель, разные кремы, помаду, пудру и множество маленьких красивых плоских коробочек. Косметику купцы везли сюда как ароматические вещества, поскольку вся она была ароматизирована, а о настоящей косметике здесь пока ещё не знали. Кроме того, коробочки были красивые, а выковыривать из них плотно пригнанные ванночки с сухими тенями и румянами торговцы считали излишним, а часто даже и не успевали посмотреть, что же они прихватили. Ингрид скупала всё, что ей попадалось, из подобных средств, поскольку не знала, удастся ли купцам раздобыть что-то получше. Заказ на всякий случай оставила.

Она развернула мать лицом к свету и принялась осторожно наносить крем. Пользоваться косметикой она умела ровно настолько, насколько любая её современница, но этого было вполне достаточно, чтоб подчеркнуть красоту Алклеты, которая постепенно уходила в глубину взгляда, но всё ещё была заметна. После крема настал черёд пудры, придавшей коже гладкость, которой уже не было, и замаскировавшей часть морщин, а это разом омолодило графиню лет на пять. Ингрид припудрила также шею и грудь матери, ту её часть, которая была видна в вырезе декольте, и снова вернулась к лицу. Она не рисовала его, как было принято в средние века у неё на родине, на маске белил, покрывающих лицо, а действовала по привычному сценарию. Да и работать было легко – всего лишь подчеркнуть бледной помадой линию губ, немного расплывшуюся, но обворожительную тридцать лет назад, всего лишь провести чёрные линии по верхнему веку, глазам добавить выразительности с помощью синеватых теней – в тон платью – всего лишь вернуть на щёки румянец, который притушило время. После этого Ингрид аккуратно уложила завитые локоны и украсила причёску тонким ободком диадемы.

Она сдёрнула платок, прикрывающий бело-золотые кружева и тёмно-синий бархат на груди матери, и залюбовалась результатом. Графиня выглядела не больше чем на сорок пять лет, и было бы меньше, если б она не смотрела так испуганно снизу вверх. Её красота впервые за много лет вернулась в черты – та красота, что способна была покорять молодых и старых в годы её юности.

– Встань, мама. Может, потуже затянуть нижний корсаж? Он плотный, и это не будет заметно.

– Затяни, если хочешь. Но я не понимаю, зачем ты так возишься. И что ты так долго делала с моим лицом?

– Подожди. Повернись. – Ингрид распустила шнуровку верхнего платья и затянула талию нижнего. – Не туго?

– Хорошо. Можно и сильней.

– Не надо. Вот так хорошо. – Она зашнуровала платье, ещё раз критически оглядела мать со всех сторон и вздохнула. – Ну, я не профессиональный визажист, сделала что могла. – И принесла большое зеркало.

Долгие минуты Алклета рассматривала себя, не отрываясь и не произнося ни слова, и Ингрид испугалась, что сделала что-то не так.

– Ты хочешь сказать, – тихо и медленно произнесла графиня, – что это я?

– Да, мам.

Ещё несколько мгновений тишины.

– Да, это я, – прошептала Алклета. – Это я. Но такой я была много лет назад. Боги Всемогущие, как ты это сделала?

Ингрид вздохнула с облегчением.

– Это просто. Я тебя потом научу. Нравится? Вот и хорошо. Поторопимся, отец, наверное, уже оделся и ждёт нас.

– А ты?

– Да мне-то теперь совсем просто подготовиться! – Она уже была наряжена в нижнее платье – бледно-голубое, гладкое, с минимумом отделки – и теперь принялась торопливо натягивать поверх белое, из тонкой вуали, расшитой кружевом и серебряным шнуром. Эльгинн, подбежав, принялась помогать.

Причёску уложили быстро, куда сложней было укрепить в волосах розетки, и пока Эльгинн трудилась над этим, Ингрид, пользуясь маленьким круглым зеркальцем в пудренице, быстро наложила косметику – совсем чуть-чуть, незаметно, только на глаза. Она считала, что достаточно хороша, и раскрашивать ей себя не нужно.

Всё то время, которое ушло у Ингрид на своё лицо и причёску, госпожа Алклета рассматривала себя в зеркале и не могла оторваться. Только один раз оглянулась, когда дочь тоже взялась за косметику, проследила за ловкими, привычными движениями, наносящими краску на веки, и опять отвернулась. Своя внешность занимала её больше.

Один взгляд в отнятое у матери зеркало, пара движений по складкам, и всё, туалет завершён.

– Идём, мам.

Графиня с трудом оторвалась от созерцания своего лица, подобрала юбки и последовала за Ингрид, нервно оправляя локоны. Она чувствовала себя так, словно это был первый в её жизни бал.

Сорглан ждал в гостиной. Он уже успел натянуть сине-зелёный камзол поверх свежей рубашки и даже причесался, хотя считал всю эту возню с внешностью излишней. Естественней всего ему была самая простая одежда, но и в такой, нарядной, он держался уверенно и с должным достоинством в противоположность тем баронам, которые в шелках и бархате напоминают коров под седлом.

Он обернулся и замер. К нему шла его жена, но такая молодая, такая прекрасная, какой он уже почти её не помнил. Он любил Алклету такой, какой она была, и такой, какой стала, но её лицо, дышащее красотой, напомнило ему собственную молодость, а она была ему дорога, как всякому человеку. Алклета рдела под восхищённым взглядом мужа и становилась всё красивее – ничто так не красит женщину, как любовь. Сорглан потянул к жене руки.

– Алклета, милая… – Он деланно нахмурился, покосился на дочь, улыбающуюся во весь рот. – Сегодня ночью, пожалуй, вам следует ждать меня к себе, графиня.

Алклета покраснела.

– Да, милорд.

– Теперь же… Идёмте, наконец. Невежливо опаздывать.

Ингрид, подбирая юбки, последовала за отцом и матерью. Только теперь она приметила меч на боку у отца – не его боевой, тяжёлый, с простой, почти ничем не украшенной рукоятью, а лёгкий, с красивой узорной гардой и крупным зелёным камнем, вставленным в перекрестье. «Дуэльный», – догадалась Ингрид. При императорском дворе было запрещено боевое оружие за исключением особенных случаев, либо дворян, имеющих особые привилегии, но дуэли разрешались и совершались исключительно на таком вот лёгком оружии, который давал больше шансов сохранить жизнь. Конечно, бывали здесь и поединки (различия между дуэлями и поединками Сорглан втолковывал дочери довольно долго, но всё, что она поняла – поединки предпринимались по поводам куда более серьёзным, чем дуэли), и на боевом, тяжёлом оружии, но исключительно за пределами замка.

Они прошли множеством коридоров и роскошных зал, залитых светом множества свечей, и вступили в огромную залу – в высоту не менее трёх обычных этажей, украшенную колоннами и арками. Стены были выложены белым мрамором и украшены коваными серебряными накладками со вставками из хрусталя – красота, которой Ингрид не ожидала здесь увидеть. Она оглядывалась, любуясь изысканностью и очарованием интерьера, но отец тянул её за собой, и она пошла, продолжая вертеть головой.

Пол был выложен мраморными плитами всех оттенков белого и светло-серого, а потолок отделан то ли хрусталём, то ли хорошо отшлифованным гранёным стеклом, он отражал свет свечей, и потолок переливался. Огромные стрельчатые окна были забраны изящными коваными решётками и закрыты затейливо вырезанным стеклом. Мебели было мало, только низенькие столики чёрного дерева, заставленные блюдами с закусками и бокалами вина, и небольшие креслица, расставленные возле стен. Ещё Ингрид углядела в противоположном конце лестницу, ведущую, видимо, на одну из галерей. В зале топилось три камина из четырёх, и, может быть, потому было довольно тепло.

Вдоль стен ходили люди в роскошных одеяниях, блистающих вышивками и драгоценностями, многие приветствовали графа Бергденского короткими поклонами, но он, не останавливаясь, прошёл мимо всех и преклонил колено перед креслом в дальнем от входа краю залы. Здесь всё было залито светом нескольких десятков больших свечей и согрето самым великолепным камином.

В кресле сидел немолодой мужчина в чёрном бархате с алыми вставками, с тяжёлым серебряным обручем на голове. На подошедшего Сорглана он посмотрел ласково и приветливо.

– Ну-ну! Поднимись, граф. Рад тебя видеть. Признаться, меня очень обрадовало сообщение, что ты собираешься прибыть на Самайн.

– Благодарю вас, ваше величество.

– Надеюсь, ты не сочтёшь за труд завтра же прибыть ко мне на приватную аудиенцию? – император Гве́снер Ги́ад улыбнулся. – Боюсь, что мне будет нужен твой совет и помощь. Лорд Риган – прекрасный военачальник, но и ему бывает нужен совет и поддержка опытного человека.

Сорглан нахмурился.

– Надеюсь, речь идёт не о войне?

– На наших южных границах снова неспокойно, приходится отражать нападения, сильные, но неорганизованные. Все мы не хотели бы, чтоб началась война, и герцог старается её избежать. Но для этого нужно создать на юге непроходимый заслон.

– Мой опыт и мой меч всецело в распоряжении вашего величества. Как всегда.

– Ты оказал мне много услуг, Сорглан. Но, похоже, твоя жизнь до конца твоих дней будет принадлежать более империи, чем твоей семье. – Как ни странно, в устах императора все эти возвышенные слова звучали совершенно естественно.

Он выглядел лет на пятьдесят пять – шестьдесят. Чёрные с проседью волосы сильно поредели, но, похоже, прежде были очень густыми, а тело немного расплылось. Годы брали своё. Он был красив – мужчины в отличие от женщин, в которых привлекает, как правило, юность полураспустившегося бутона, красивы по большей части своей зрелостью, опытом и силой. Император явно не злоупотреблял наслаждениями, которые преждевременно превращают мужчин в слюнявых стариков, в молодости вёл жизнь воина, и хотя уже не мог вести людей в бой, выглядел крепким.

– Позвольте, ваше величество, представить вам мою дочь, даму Ингрид, – тем временем произнёс Сорглан и, взяв дочь за руку, подвёл её поближе.

Ингрид, немного смутившись, присела в реверансе.

На Ингрид император посмотрел любезно, но совершенно равнодушно, и она легко это поняла, потому что по правую его руку на низеньком сиденье грациозно пристроилась белокурая красавица в воздушных шелках. Ей не нужна была косметика, чтоб явить глазам свою красоту – она одним взглядом могла бы свести с ума любого мужчину. Её огромные зелёные глаза на миг поднялись на дочь графа, и в чарующей глубине её взгляда она прочла высокомерную любезность. Ингрид слегка отвернулась, недоумевая, почему эта женщина, похожая на дивное произведение искусства, так ей не понравилась.

– Мне приятно, – ответил правитель. – У тебя прелестная дочь. Похожа на твою жену. Думаю, не будет недостатка в претендентах на её руку. Особенно если окажется, что она такая же чудесная хозяйка.

– Не могу пожаловаться, ваше величество, – сдержанно рассмеялся граф.

– Вы танцуете, леди Ингрид?

– Да, ваше величество, в меру своих способностей.

– Тогда, думаю, вы не будете скучать. Как вам нравится в моём дворце?

– Ваш дворец просто восхитителен. Никак не хуже, а может и лучше, чем те дворцы и замки, которые я видела у себя на родине.

– На родине? – Император казался обескураженным, хотя, вероятнее всего, он просто удивился.

– Она по рождению террианка, ваше величество, – подсказал Сорглан.

– Вот как? – На этот раз правитель взглянул на девушку с большим интересом. – Вы бывали при дворе у себя на родине?

– Я немного путешествовала, – уклончиво ответила Ингрид. – Мне случалось бывать во дворцах и, поверьте, в них были сосредоточены все великие достижения нашего мира, вся красота, которая когда-либо создавалась у нас руками людей. Я прежде думала, что наших мастеров нельзя превзойти. Я ошибалась. – Она сделала ещё один реверанс.

Император любезно улыбнулся и кивнул ей с симпатией.

– Я рад был бы услышать ваш рассказ о том, как строят и украшают помещения на Терре. Знаете ли, архитектура – это то, чем я люблю заполнять свой досуг… Но, конечно, позже, – спохватился он. – Теперь же – объявляю бал.

Ингрид снова склонилась перед императором, когда же подняла голову, то поймала на себе ненавидящий взгляд – так смотрела белокурая красавица, сидящая по правую руку властителя.

Сорглан быстро отвёл дочь в сторону, к высокому окну, возле которого на инкрустированном перламутром столике стояли закуски и вино. Ингрид поправила на груди кружева и огляделась. Большинство женщин были одеты слишком скромно на её вкус (по крайней мере, она совсем иначе представляла себе балы при королевском дворе) – простые гладкие юбки, строгие корсажи, разве что украшения и вышивка поражали воображение и сделаны были действительно искусно и красиво. Кажется, её воздушное одеяние привлекало внимание. Не сочтут ли его вызывающим?

– Переволновалась? – спросил отец, подавая ей бокал с вином.

– Нет. С чего ты взял?

– Как тебе сказать… Ты была очень скована в конце. Не волнуйся, его величество предпочитает запросто беседовать с семьями близко знакомых ему людей. Знаешь, редкий пример человека, умеющего ценить услуги. Его отец тоже был такой.

– Вы с императором родственники?

– Дальние. Я – внук Свавильда, он был сыном старшей сестры императора Э́дена Ги́ада. Были и более ранние семейные связи. Наш род уже несколько поколений служит императорам дома Гиадов. Я всю юность провоевал под началом его военных лордов.

– А сам чего же?

– Что?.. А-а. Стать военным лордом? Мог бы. Но не захотел. Не хотел на годы покидать мою Алклету. Сама понимаешь, статус потребовал бы моего постоянного присутствия во всех угрожаемых местах. Немыслимо возить с собой беременную жену. – Он оглянулся, ища глазами графиню, и она, занятая разговором с кем-то, улыбнулась ему в ответ. – Я и без того был достаточно отмечен.

– Многим не хватает и императорской короны, – улыбнулась Ингрид.

– Я не из тех. Власть, конечно, прекрасная штука, но превращать всю жизнь в стремление ко всё большей власти? Всё равно, что, умирая с голоду, копить золото. Глупо, верно? Золото существует для того, чтоб его тратить. Как и власть.

– Я согласна. Отец, а кто эта женщина возле императора?

– Красивая? – Сорглан с любопытством посмотрел на дочь. – Это любовница правителя, Сиана, леди Гивалди. Из небогатых дворян. Говорят, рассчитывает выйти за него замуж. Совершенно напрасно.

– Ты и это знаешь?

– Нетрудно догадаться хотя бы по тому, как он на неё смотрит. Если бы император любил её, он бы давно на ней женился.

– У неё могут от него родиться дети.

– Не думаю, что это поможет. Во-первых, раз они не женаты, всё будет зависеть от того, захочет ли государь провести церемонию принятия ребёнка в семью. Но даже если решит, старшим сыном Гвеснера всё равно будет считаться герцог Кольдеронский, так что у неё нет надежды превратиться в государыню-мать.

– А яд на что? – Ингрид улыбалась. – Или вооружённый переворот?

Сорглан презрительно фыркнул.

– Кишка тонка у семейства Гивалди идти на Ригана Кольдеронского. Он уже показал себя сильным и умелым военачальником. Рад буду повоевать под его началом, если не будет другого выбора, если начнётся война… Ну, ладно, тебе всё это наверняка неинтересно, иди, веселись. – И он подтолкнул дочь в спину.

Ингрид сделала несколько шагов и остановилась в недоумении. Она здесь никого не знала и не представляла себе, как тут полагается знакомиться. Наверняка не стоит подходить к первой попавшейся девушке, хлопать её по плечу и говорить «Хай, старушка. Поболтаем?» Не так поймут. Но и вариант с «Давай познакомимся!» тоже вряд ли подойдёт. В каком-то историческом романе – смутно припомнила Ингрид – говорилось, что незнакомых молодых людей и девушек полагалось сначала представлять…

Не обращая внимания на её замешательство, к ней широким шагом подошёл молодой человек с длинными густыми русыми волосами – вот что первое бросилось ей в глаза.

– Сударыня. – Он, слегка склонившись, поцеловал её руку, одновременно присмотрелся к гербу на кольце. – О! Леди-чайка? Я не знал, что у графа Бергденского есть дочь.

– Теперь есть, – пояснила Ингрид.

– Понятно. – Он проницательно смотрел на неё. – Прекрасная леди-чайка. Позвольте представить вам мою сестру, леди Вандеру, дочь графа Ойновельского. – Тут к ним подошла девушка, почти девочка (лет пятнадцать на вид), милая и улыбчивая. – А я, соответственно, сын и наследник графа Ойновельского Хлодар.

– Очень приятно.

– В самом деле? – изумился он.

– Это форма вежливости. Но я рада пообщаться. Меня зовут Ингрид.

– Какое красивое имя…

– Уже познакомились?

Ингрид обернулась и увидела Канута, чертовски хорошо выглядящего в церемонной и притом роскошной одежде. Прежде она не обращала внимания, насколько у него тонкая талия, теперь же стройность и ладность его фигуры были подчёркнуты как надо.

Он кивнул Хлодару и поклонился его сестре.

– Госпожа Вандера… А ты, никак, вздумал поухаживать за моей сестрой?

– Возражения? – Сын графа Ойновельского вздернул голову.

– Отойдём?

– Да вы что? – ахнула Ингрид, но Вандера перехватила её за руку и потянула за собой.

– Всё в порядке, – шепнула девушка, улыбаясь.

Растерянная Ингрид следила за тем, как двое напыжившихся молодых людей отошли к стене, несколько мгновений стояли друг перед другом с видом до крайности оскорблённым, словно вот-вот схватятся за мечи. А затем вдруг обнялись. Дочь графа Бергденского какое-то время с недоумением наблюдала, как они хлопают друг друга по спине, а затем, пожав плечами, отвернулась. Она отказывалась понимать этих мужчин.

– Они всегда так, – объяснила Вандера. – Шутят. Они друзья, многие годы вместе ходят в походы, а в детстве друг друга лупили. Мне мама рассказывала.

Ингрид снова пожала плечами.

– Ясно. Традиция встречи. Чего тут не понять. Сударыня, скажите…

– Ой, зовите меня просто Вандера.

– Тогда и вы меня по имени, хорошо?

– С радостью… Повар императора прекрасно готовит креветок. Не хотите попробовать, сравнить с бергденскими? Их обычно ставят вот на том столе.

– С удовольствием.

– Так чем я смогу вам помочь?

– Я здесь никого не знаю. Не знаю, как здесь принято себя вести. Честно говоря, я ожидала чего-то более чопорного и заранее боялась.

Вандера посмотрела на собеседницу с недоумением и дернула плечом.

– Понимаю. Но это же не официальная церемония. Здесь веселятся. Уверена, родители пояснят вам, как вести себя на церемониальном приёме. А здесь – танцы. Не стоит напиваться – это дурной тон – и вести себя чересчур вульгарно. Но подобного поведения скорее можно ожидать от мужчины… У вас великолепное платье. Я восхищена. Вы шьёте у собственной портнихи?

– Это платье я шила сама. – Ингрид увидела в глазах девушки изумление, которое почти моментально сменилось одобрением, и улыбнулась. – Здесь так не принято?

– Ну что вы. Я знаю, что на севере все дамы шьют сами. Мне очень нравится! Просто восхитительно.

– Ну, наверное, стоит признаться, что в мелочах мне помогали.

– Всё равно… Как вам креветки?

– Повар явно мастер своего дела. Вкусно. Да и остальные блюда…

– Советую вам попробовать всё. Вы же ещё не были при дворе, верно?

– Да. Первый раз.

– Восхитительно! Великолепно! Вам понравится. Только следите за тем, кто приглашает вас танцевать. Вы красивы, знатны, так что у вас не будет недостатка в кавалерах. Принято быть разборчивой.

– Да, я знаю, не более двух танцев с одним кавалером, если я не собираюсь за него замуж.

– Да? – изумилась Вандера. – С чего вы взяли?

– У меня на родине так принято.

Дочь графа Ойновельского слушала ее с глубочайшим интересом.

– Вы расскажете мне о своем мире? Я сгораю от любопытства.

Сперва Ингрид долго рассказывала о Терре – она уже привыкла к подобным вопросам и больше не терялась, не размышляла несколько минут на тему, с чего же начинать. Рассказ был уже привычным, она вносила в него небольшие изменения для того, чтоб самой не соскучиться. Потом Вандера с удовольствием стала рассказывать об Ойно́веле, где родилась и выросла, о небольшом южном графстве, главное богатство которого составляли виноградники. Девушка рассказывала о сборе урожая, когда все от мала до велика выходили на виноградники, и деревни пустели, потому что у трудяг не было никакого резона делать длинные концы, тащиться обратно в деревню, чтоб утром опять плестись на работу. В Ойновеле был прекрасный климат, и осенью сборщики спали прямо на земле. А потом собранный виноград давили или сушили – примерно в равных частях – и успешно торговали вином и изюмом.

Но Вандера жаловалась, что в последнее время доходы заметно упали, слишком много денег ушло на снаряжение флота, который разбили практически наголову, а чтоб выплатить отступного, пришлось залезть в долги…

– Ваш отец с кем-то воевал?

– Да, довольно давно. Меня тогда ещё не было на свете, а Хлодар только родился. Отец воевал с графом Варнским. Тогда землевладельцы часто затевали войны между собой, потому что император не мог всё это прекратить, у него были более важные дела.

– Что может быть важнее усобицы?

Вандера с недоумением пожала плечами.

– Не совсем понимаю, о чём вы. Лорды всегда ссорились и будут ссориться. Правда, теперь отношения чаще выясняются в поединках, а если и бывают столкновения, то небольшие. Император запрещает войны.

– И он прав.

– Ну, не знаю, мне кажется, даже императору не следует лезть в дела высших лордов, – понизив голос, с раздражением ответила девушка, и в её устах эта фраза прозвучала комично. Ингрид легко догадалась, что она просто повторяет чужие слова, возможно, своего брата или отца.

– Усобица подрывает силы страны, так что прямая обязанность императора, который печётся о государстве и её силе, запрещать усобицу. Но, мне кажется, это не самая приятная тема для беседы, – поспешила сказать она, заметив недоумение в глазах собеседницы.

– Да, конечно, – Вандера кивнула с готовностью.

Как она рассказала, дела их семьи шли не самым лучшим образом, пока брат Вандеры не вошёл в возраст мужчины и не начал ходить в походы. Это быстро поправило финансовое положение. А ещё Ингрид узнала, что у Вандеры было ещё семь сестёр и три брата, но ни один из них не выжил, все умирали в младенчестве. Ингрид искренне посочувствовала и задумалась о том, как повезло её приёмной матери, родившей восемь раз и вырастившей всех. А то, что один из сыновей погиб… Судьба.

Потом к Вандере подошли её подруги, она познакомила их с Ингрид, и началась обычная женская болтовня о платьях, лентах, отделках и фасонах. Дочь Сорглана кое-что порассказала о том, что носили на Терре, в частности о мини-юбках, которые открывали ноги практически по всей длине, и не смогла ответить на ошеломлённый вопрос, зачем же они такие нужны. Только и смогла ляпнуть, что есть же ещё кое-что кроме ног. Услышав, девушки все как одна зарумянились.

Объявили танцы, и музыканты, расположившиеся на небольшом балкончике, прикрытом от взглядов ажурным деревянным экраном, принялись наигрывать что-то мелодичное и сдержанно-громкое. Музыка была столь неназойлива, что можно было разобрать аккомпанирующий ей шелест шелков и плотного бархата, а также звон старинных украшений.

Едва зазвучала музыка, к Ингрид быстрым шагом подошёл Канут и предложил руку – он всего на пару шагов опередил Хлодара, направлявшегося к дочери Сорглана с тем же намерением.

Ингрид подала брату руку и, старательно повторяя выученные движения в такт мелодии, негромко спросила:

– Сколько раз за вечер я могу станцевать с тобой, не давая повода к сплетням?

– Сколько хочешь. Другое дело, что с братьями обычно танцуют те девушки, которых не приглашают кавалеры. Но ты можешь сделать вид, что стесняешься.

– Если ты думаешь, что мой вечер принадлежит тебе, – несколько суховато ответила Ингрид, – то ты ошибаешься. Просто я собираюсь танцевать с тобой в случае, когда не буду уверена в том, что точно знаю танец.

– Всегда пожалуйста.

– А почему бы тебе не поискать здесь девушку, которая тебе понравится? – Ингрид постаралась улыбнуться как можно непринуждённей. – Мама была бы в восторге, если б ты на ком-нибудь женился.

Канут ответил спокойным серьёзным взглядом.

– Я ни на ком не женюсь.

– Почему?

– Потому что.

– Не зарекайся, – предостерегла она. – Может, ты рано или поздно пожалеешь мать. Брак же бывает не только по любви.

– Что ж, возможно.

Канут подхватил сестру и закрутил её уверенно, следуя не другим парам, а лишь своим ощущениям; Ингрид покорно приняла его главенство. Она не особо-то наслаждалась танцем, потому что больше всего боялась поступить как-нибудь не так, и больше следила за движениями других танцующих, старалась их повторять.

– Как тебе Вандера? – спросил он.

– Приятная девушка.

– Не особенно умная.

– Она достаточно умна для своего возраста и в пределах своих интересов. Не все же в возрасте пятнадцати лет занимаются самопознанием.

– Само… Чем?

– Познают себя.

– А зачем этим заниматься? – Канут даже немного притормозил. – Разве не естественно, что человек знает себя?

– Ты можешь поручиться, что знаешь себя? Разве не бывает так, что ты радуешься, гневаешься или огорчаешься – и сам не понимаешь, почему? – Он задумался. – Ну вот, ты понял.

– Нет, конечно, я понял, что ты имеешь в виду… Но зачем это нужно, я не понимаю. Я всегда знаю, почему огорчаюсь или радуюсь.

– Всегда?

– Всегда.

– Так не бывает. Наверное, ты просто не задаёшься вопросом, почему. Я же задаюсь, и мне не всё равно. В первую очередь потому, что люди чертовски между собой похожи, и если поймёшь, почему поступаешь так, а не иначе, начнёшь понимать и даже предвидеть поступки других. Это бывает полезно. Да и себя полезно держать в руках – это вторая причина.

– Хорошо, допустим, ты меня убедила. – Он рассмеялся.

– Вандера кажется тебе глупенькой потому, что не умеет интересоваться тем, что интересно тебе. Она никогда не будет интересоваться этим, вот и всё. Так что…

– Прискорбно.

– Зато она многое понимает в том, что нужно женщине. Она будет хорошей женой и матерью.

– Не старайся, я всё равно на ней не женюсь, даже если захочу породниться с Хлодаром.

– Если ты захочешь породниться с Хлодаром, у тебя не будет другого способа.

Канут снова рассмеялся, и до самого конца танца (а они здесь оказались чертовски длинны, более получаса на один) они молчали. После заключительной фигуры брат церемонно поклонился сестре и отвёл её к одному из кресел, поставленных у ближайшей стены, к тому, где сидела их мать. Рядом было и свободное место, так что Ингрид с удовольствием опустилась на сиденье и расслабилась. Брат ещё раз откланялся и исчез.

– Ну, как тебе? – спросила Алклета.

– Хорошо. Занятно.

– Устала?

– Не так устала, сколько запыхалась.

– Мало тебя отец гонял!

Ингрид рассмеялась и приняла от слуги бокал с чем-то красным.

По залу дефилировали разодетые гости, а сам зал, где слуги начали зажигать дополнительные свечи в стенных шандалах, заискрился сотнями и тысячами инкрустаций, на которых теперь играл живой огонь. Ингрид призналась самой себе, что электрический свет не идёт ни в какое сравнение со свечным. Заискрились и надетые на гостях украшения, и нашитые на одежду драгоценные камни, и стразы из тех, что были привезены с Терры. Легко можно было отличить бижутерию с родины Ингрид от грубоватых литых украшений, изготовленных здесь, и её смешило до слёз соседство, к примеру, золотого аграфа с крупными рубинами и жемчугом и грошового ожерельица с блеском, бросающего на одежду яркие разноцветные искры целыми горстями. Здесь пока ещё не умели отличить привозное дешёвое украшение от дорогого. Ингрид погладила бриллиантовое ожерелье в вырезе декольте. Уж она-то это могла.

Заиграла музыка – не та, что звучала в промежутках, а явно танцевальная, и к Ингрид подошёл незнакомый молодой человек, одетый со всей доступной роскошью – дорогие ткани, обилие украшений, целые каскады кружев. Во всём этом был стиль, несомненно, но не тот, который привлекал её в мужчинах. Она с раздражением подумала, что мужчине просто не пристало изображать из себя рождественскую ёлку.

– Добрый день, миледи Бергден… Сударыня… – Он согнулся в галантном поклоне. – Позвольте пригласить вас.

Ингрид посмотрела на мать.

– Это граф Ирген из Эмора, – улыбнувшись, сказала Алклета. – Добрый день, граф.

Она кивнула дочери, и Ингрид подала ему руку.

Граф прекрасно танцевал, это пришлось признать. Она держалась за его руку, неуверенная в себе, поэтому доверившаяся его опыту, и жёсткие нейлоновые кружева на его манжете щекотали её запястье. Она подумала, что домотканые кружева были бы наощупь куда приятней, и тихонько рассмеялась.

– У вас хорошее настроение? – неожиданно спросил Ирген.

– Вы не любите, когда у женщины хорошее настроение?

– Наоборот. Так редко слышишь искренний женский смех. Как правило, женщины смеются только шуткам, но как-то натужно.

– Наверное, хотят доставить удовольствие тому, кто неудачно шутит? – предположила Ингрид.

– Почему же неудачно?

– Если шутка удачная, то нет речи о натужном смехе – смеёшься все равно, хочешь ты того или нет.

– Как это «если не хочешь»? Не хочешь – не смеёшься.

Ингрид подумала и рассказала какой-то анекдот – из тех, что должны быть понятны даже человеку, незнакомому со спецификой жизни на её родине, да при этом вполне приличный.

Граф захохотал и смеялся не менее минуты.

– Да, – признал он, отсмеявшись. – И в самом деле. Я понял, что вы имели в виду.

Ещё несколько минут они болтали о всякой ерунде – немного о погоде, немного о лошадях. Ирген выяснил, что она практически ничего не понимает в лошадях, и предложил преподать несколько практических уроков.

– Даже не знаю, – с сомнением ответила она, – как на это посмотрят мои родители и брат.

– Что ж. – Граф чему-то улыбнулся. – Если ваш брат согласится нас сопровождать, я буду рад.

«Ну наконец-то хоть один мужчина, который не хочет, похоже, затащить меня в свою постель», – с облегчением подумала Ингрид.

«Ну наконец-то хоть одна женщина, которая не пытается меня на себе женить», – подумал Ирген.

16

С бала вернулись лишь под утро и тут же повалились спать. Ингрид совсем отвыкла бодрствовать ночами и освобождалась от одежды со стоном – так ей хотелось лечь. Если бы не Эльгинн, она так и легла бы в корсаже и нижних юбках. Кроме того, она выпила, и теперь её тянуло в сон с утроенной силой. Как горничная стаскивала с неё белье, девушка уже не запомнила.

Зато утро у Ингрид началось лишь тогда, когда начало темнеть. Эльгинн принесла ей обед и помогла сесть в кровати.

– Болит голова? – сочувственно спросила она.

– Немного. Не столько на спиртное, сколько на такой вот дневной сон, – помотала головой. – Чувствую себя будто пострадавшая.

– Почему?

– Меня будто здорово избили. – Она задумчиво посмотрела в потолок. – Но этого быть не может, значит, нечего было столько пить и плясать. Теперь пожинаю плоды. Ясно?

– Не всё, госпожа.

– А что неясно?

– Чем я могла бы помочь?

– Уф, ничем…

После завтрака Ингрид не меньше получаса решала, чем бы ей заняться, и под конец решила сходить в город. Отца в покоях не оказалось, зато была мать, она сидела в кресле с высокой спинкой и что-то вышивала.

– Как ты после вчерашнего? – сочувственно спросила она.

– Теперь уже почти хорошо. А ты?

– Я не очень. – Алклета поморщилась и прикоснулась к левой стороне груди. – Побаливает немного. Даже не знаю, с чего это.

– Ты переутомилась, мам. Я постараюсь купить тебе хорошего террианского врача, наверняка он справится с твоим сердцем и заставит его работать как часы.

– Что такое часы? – наивно поинтересовалась графиня.

– Да я так. Это просто идиома.

– Что такое идиома?

– Устоявшееся выражение… Мам, я хочу съездить в город.

– Отец занят, Канут тоже.

– При чём тут Канут? Я просто хочу в город, одна, а не с Канутом.

– В город без сопровождения? – Алклета повысила голос. – Немыслимо, Ингрид. И не думай. Нужно послать хотя бы за парой воинов из гвардии. Тебе полагается хоть небольшая, но свита. И охрана. И не спорь, пожалуйста.

– Я не спорю. – Дочь пожала плечами. – Пусть будет гвардия. И Эльгинн.

– И несколько наших людей, – добавила Алклета.

– Да зачем тогда ещё и гвардия?

– Для престижа.

Ингрид пожала плечами. Им виднее.

Она вернулась в свою комнату и попросила Эльгинн помочь ей одеться. Горничная принесла атласное белое платье.

– Нет, ты не поняла, я еду в город. Верхом.

– Амазонку?

– Нет, конечно. Замшевые штаны и куртку. И всё, что к этому полагается.

Дочь графа натянула свежую рубашку и запихнула себя в мягкую светлую замшу. Кроме того, стоило подумать о согреве, о чём-нибудь шерстяном. Для того чтоб найти что-нибудь свежее, надо было перелопатить сундуки.

– Есть ваш меховой плащ, – принесла горничная.

– Ну давай. – Ингрид завернулась, надеясь, что не замерзнет. – Ну, и что дальше?

– Сейчас узнаю, подготовили ли коня.

Когда Эльгинн прибежала, Ингрид уже собрала кошелек и, немного поразмыслив, пристегнула к поясу нож. Ей совсем не хотелось, чтоб в городе пришлось пустить эту железку в ход, да это и не понадобится, даже если на неё нападут, ведь рядом будут сопровождающие. Но тяжесть на бедре как-то улучшала настроение. Приятно было время от времени ощутить запястьем рукоять и почувствовать зримо исполнившееся желание. Поэтому она носила нож не за бедром, как все, а спереди. И, конечно, не раз тренировалась вынимать его из ножен из такого положения, и знала, что может это.

Когда Ингрид вышла на улицу, в примораживающий вечер, десятеро верхами уже ждали её там, и белоснежный конь, подаренный её отцу императором, уже осёдланный, пытался вырвать узду из рук слуги-мальчишки. Среди этих десяти были двое в цветах императора, они держались впереди, а остальные, в доспехах, но без шлемов, натянули поверх мехов сине-зелёные нарамники с вышитой чайкой, так что эскорт получился внушительный и узнаваемый.

Один из гвардейцев спешился и взялся за стремя белого коня, а другую руку подал Ингрид.

– Вы быстро, сударыня.

– Рада, что не заставила вас ждать. – Она с трудом поднялась в седло и взглянула на бойца – из-под шапки его глаза смотрели очень строго. По значкам на плаще и нарамнике она узнала в нём офицера и удивилась. – Вам велели меня сопровождать? Но, я думаю, пары обычных гвардейцев было бы более чем достаточно. На меня никто не собирается нападать.

– Его величество ясно распорядился насчёт семьи графа Бергденского и велел оказывать ему всё возможное почтение.

Ингрид стало стыдно, что из-за её блажи офицер отдыхающей смены должен трястись в седле, чтоб сопровождать её в город – мысль, которая ни за что не пришла бы в голову уроженцу благородного семейства этого мира. Она даже подумала, не отказаться ли от поездки, но теперь это было уже неудобно, и она решила просто всё сделать побыстрее. Кроме того, у неё есть объяснение перед собой – матери нужен врач.

– Что ж… – Ингрид приняла поводья. – Едем.

Жизнь и в замке, и за пределами, как оказалось, кипела, и она вспомнила, что до праздника остаётся всего ничего. Слуги сновали туда-сюда, мелькали люди в доспехах и просто неопределённые личности, возможно, поставщики. Страшно даже подумать, сколько всего понадобится двору для празднования, одной только еды целые горы. А ведь предстоит не один пир, их будет много.

Камни подъездной дороги были покрыты пятнами снега, но только по краям – дорога здесь крутовата, так что если снег не сходил сам, его счищали. Подкованные копыта коней звонко цокали по камню, и Ингрид вспомнились исторические фильмы – прежде ей, конечно, не приходило в голову, что она когда-нибудь сможет проехаться верхом по булыжной мостовой в сопровождении вооружённой мечами охраны.

Они проехали через ворота и оказались в кишащем людьми городе – праздники приходили не только к вельможам, у горожан, понятное дело, тоже была уйма неотложных дел. Эльгинн, потрясённая, вертела головой, едва только не вылетая из седла – она, как и Алклета, прежде редко видела столько людей сразу. На кортеж Ингрид глазели, как и на всё, что хоть немного стоило того – здесь было маловато постоянных развлечений, и народ развлекался чем мог, ловил любую возможность. «Хлеба и зрелищ!» – подумала она и тут же вспомнила, что отец рассказывал ей о проводящихся три раза в год смертельных боях где-то недалеко от столицы – и как часть религиозной церемонии, и как зрелище для народа.

Что ж, мир мало чем отличается от её родины в полной исторической перспективе.

Она остановила коня (охрана остановилась тоже, они невозмутимо ждали знака ехать дальше) и огляделась. Здесь, среди окружённых коваными решётками и садиками роскошных особняков знати и торговой элиты, можно было увидеть кого угодно – спешащих домой пешеходов, зевак, торговок, разносчиков, попрошаек, нищих и воришек, а иногда и знатного человека, по какой-то блажи вместе с охраной пробирающегося через толпу пешком. Ещё раз оглянувшись по сторонам, Ингрид поманила пальцем какого-то мальчишку, одетого очень бедно, но опрятно, и совсем не похожего на воришку.

Мальчишка, робея и опасливо косясь на безучастную охрану, подошёл.

– Ты хорошо знаешь город? – спросила она.

– Да, госпожа. Всё знаю.

– Хочешь заработать?

– Конечно, госпожа. Что надо делать?

– Садись на коня к моей служанке. Будешь показывать, куда ехать. – Мальчишка с трудом вскарабкался на седло и пристроился впереди Эльгинн. – Перво-наперво туда, где продаются всякие косметические средства.

– Что продаётся, госпожа? – не понял мальчишка.

– Господи… Ну, духи, средства для рук…

– А, понял. – Он ободрился. – Вот туда.

Мальчишка оказался толков или же понял, что от того, насколько чётко он будет вести, зависит оплата. Очень быстро они нашли нужную лавку – небольшую, но благоухающую на весь квартал и залитую светом свечей. Ингрид слезла с седла и вместе с Эльгинн и двумя телохранителями зашла внутрь – остальные остались снаружи.

Здесь было много всего, но искала она в первую очередь террианские косметические средства. Они действительно здесь отыскались – кремы, румяна в порошке и уйма флакончиков с духами, туалетной водой и одеколоном – вперемешку. Резким жестом она велела торговцу отвязаться и сгребла все, что показалось ей полезным – очень немногое, поскольку соразмерять соотношение количества и крепости духов она не умела, а потому их избегала.

Воины, ждавшие снаружи, были до крайности изумлены, насколько быстро она вышла из лавки, поскольку определённо были уверены, что застряли в этом переулке надолго. Ингрид погрузила покупки на запасного коня.

– На рынок! – велела она мальчику.

– На какую его часть? – озадачился он.

– Туда, где продают рабов. Рабов с Терры. Знаешь, где это?

– Само собой. Вот туда надо ехать.

Улочки в этой части города были узковаты, едва умещалось три всадника рядом, потому сопровождающие вытянулись в цепочку по два, а встречающиеся по дороге прохожие жались к стенам. Боясь кого-нибудь из них сшибить, Ингрид поехала шагом, зная, что за ней повторят все остальные. Она оглядывалась, рассматривая деревянные украшения на окнах и под самыми крышами, а иногда и заглядывала в окна, поскольку они были лишены такой защиты, как занавески. Там шла немудрёная жизнь, почти такая же, как у неё на родине – что-то готовилось, кто-то рыдал от боли или обиды, играли дети, женщины делали домашнюю работу, сплетничали (это было видно даже по их лицам, не нужно и слушать), мужчины отдыхали от дневной работы или ругались с жёнами. Всё было как везде, человеческая жизнь вертелась в круговороте жизнь – любовь – ненависть – смерть, и всё было неизменно, как тысячелетия до и тысячелетия спустя.

Завернув за угол маленького, обшарпанного храма и проехав небольшим переулком, они снова выбрались на простор широких улиц – путь действительно оказался кратким, и Ингрид благосклонно кивнула мальчишке. Тот задорно и довольно усмехнулся. Дома здесь были выше, доходило до шести этажей, и каждый этаж ступенькой нависал над предыдущим – земля в городе была дорога. Было также много складов – крепких, сбитых либо из толстенных бревен, либо даже сложенных из камня.

А дальше закипела такая дикая солянка из людей и животных, что Ингрид даже на миг забеспокоилась – ей показалось, что тут на лошадях нипочём не проберешься. Но офицер из императорской гвардии взял инициативу в свои руки и просто ломанулся сквозь толпу, помогая себе зычным голосом. Тот, кто не хотел быть затоптанным, отскочил, по остальным – Ингрид поняла – плакали только домашние, и жаловаться никто не будет. Звучало это ужасно, но так уж было.

На рынке продавали всё, что только можно пожелать. Дочь графа остановилась у тех рядов, где торговали бижутерией, в основном местной, и даже что-то купила себе, покорённая наивной простотой изделия, потом там, где продавали оружие – тут уж заинтересовались все, кроме Эльгинн. Мужчины со знанием дела гладили клинки, не забывая и о работе, он поглядывали по сторонам. Ингрид же любовалась, не отвлекаясь ни на что.

Здесь продавались мечи любой формы – прямые, изогнутые, утяжелённые к концу, сбалансированные в точности по гарде либо же на пол-ладони, а то и на ладонь ниже. Один такой она покрутила в руке, чуть не уронила и, рассмеявшись, положила обратно. Её больше всего занимали лёгкие клинки с узким лезвием – не шире двух пальцев – и притом с долом по всей длине, что прибавляло прочности и убавляло веса. Её можно было понять – не обладающая сколько-нибудь значительной силой, она была ловкой и подвижной, а этими преимуществами нельзя было пренебрегать.

Торговец, поняв, чего хочется богатой покупательнице, подозвал слуг, и они натащили из запасников столько прекрасных мечей, что Ингрид, собиравшаяся только посмотреть, не устояла и купила целых два, надеясь, что хоть один-то окажется хорош. Офицер же, глянув на её покупки, пожал плечами.

– Оба хороши. Этот торговец дрянью не торгует.

– Что радует, – пробормотала она.

Возле рядов с тканями она не стала останавливаться, только приметила, какую красоту там можно купить, и решила съездить на следующий день, с матерью.

А потом потянулись ряды палаток. Рабов редко держали на морозе, поскольку в этом случае пришлось бы одевать их тепло, а это стоило денег. По нынешним временам, когда в столице стало тесно от рабов, привезённых с Терры, их часто выставляли прямо на улице, бросив какое-нибудь тряпьё. Ингрид шла мимо рядов стынущих на снегу людей, и её терзала жалость. Но что она могла сделать – у её отца просто не хватило бы денег купить всех, кто тут продавался, а завтра ведь привезут ещё. Да и куда их всех девать.

К счастью, снаружи держали немногих, только тех, у кого была своя тёплая одежда или кто выглядел достаточно крепким. Дочь Сорглана подходила к каждой небольшой группе и спрашивала:

– Среди вас есть врач?

– Нет, – отвечали ей, с завистью глядя на хорошую одежду и меховой плащ. – Может, внутри есть…

Она шла дальше, оскальзываясь на сбившемся в лёд снеге, а её коня вели в поводу за ней. Мелькали лица – небритые, мятые, измученные, часто она узнавала соотечественников, но испуганно отводила глаза – если она приведёт целую толпу рабов, то куда они их денут? Их и разместить-то будет негде. Но если её попросят – она знала – не устоит и купит. Но никто не просил. Большинство, наверное, от холода, усталости и растерянности погрузилось в состояние глубокого ступора.

– Среди вас есть врач?

– Есть. – Немолодого щуплого мужчину била дрожь. Он пытался завернуться в рваный кусок шерстяной ткани, но толку от этого было мало. – Я врач.

– Мне нужен кардиолог.

– Нет, я не кардиолог. Я хирург. – Он посмотрел на неё пустыми глазами. – Не знаю, есть ли здесь кардиологи.

– У моей матери больное сердце. Вы сможете что-нибудь для неё сделать?

– Не знаю, – честно ответил он. – Я же не знаю, что с вашей матерью. Да ещё и без лекарств, без хорошей диагностики… Не знаю.

Она посмотрела на него – он уже отчаялся. Здешняя жизнь явно была ему не по плечу. И теперь, ради того чтоб быть честным, он терял, может быть, единственную надежду на приличную жизнь. Ингрид вздохнула и достала кошелек.

– Сколько? – спросила она торговца.

Столковались быстро, и она пошла дальше, не теряя надежды разыскать нужного специалиста. Вместо кардиолога ей предложили специалиста по лечебному массажу. Впрочем, отказаться от покупки массажиста она также не смогла, но не из жалости, а по причинам практическим. Раздумывая, как бы убедить маму согласиться на массаж, она села в седло и предложила возвращаться. Стоит, наверное, заехать сюда попозже. А пока сгодится и хирург. Он, в конце концов, оканчивал медицинский институт и должен что-то уметь. Уж он, даст бог, поможет при приступе, пусть даже и без лекарств. Она подала мальчишке-гиду полновесную серебряную монету, выслушала его благодарности и отправилась назад.

В дворцовых покоях её встретил недовольный отец.

– Ты могла бы немного подождать меня. Или Канута, он тоже вернулся. Не подобает девушке твоего происхождения ездить по столице одной.

– Одной? – ахнула Ингрид. – Да со мной была целая толпа народу! Охрана, да к тому же служанка.

– Слава Богам, что ты не собралась туда без сопровождения. Но в следующий раз чтоб подобное не повторялось. Мать слишком тебе потакает.

– Отец, я вполне могу обойтись без нянек, – раздраженно начала она, но в следующий момент её перекинули через отцовское колено, да так быстро, что девушка успела только неразличимо пискнуть.

Сорглан пару раз хлопнул её пониже спины.

– Смотри мне, чтоб больше не пререкалась, дочка! Договорились? Есть вопросы, которые не обсуждаются. Вопрос безопасности из них. Поняла?

– Отпусти!

– Я пока ещё глава твоей семьи, твой отец. Делай как положено, или мне придётся тебя запирать. Ладно?

– Ну ёлки, отпусти! – взвизгнула Ингрид, барахтаясь, как жук, перевёрнутый на спину. – Ну пожалуйста.

Сорглан ещё раз шлепнул её и поставил на ноги.

– Ладно?

– Да что ж такое!..

– Не слышу, ладно?

– Да зачем это всё нужно, я же соображаю что делаю…

– Так как, ладно ли?

– Ну хорошо, хорошо!

– Вот и прекрасно. – Он почесал подбородок указательным пальцем. – Иди ужинать.

И подмигнул ей. И в самом деле, в этой возне было больше забавы, чем назидания.

После ужина Ингрид упросила мать позволить врачу осмотреть её, и хирург, отогревшийся у камина, переодетый в сменную одёжку слуги Сорглана, наевшийся наконец и подкрепившийся горячим чаем, принялся выслушивать сердце красной от смущения женщины. Он также воспользовался принесённым Ингрид тонометром и, выйдя от Алклеты, только пожал плечами.

– Она уже немолода, – сказал он. – Сколько ей?

– Пятьдесят шесть.

– Понятно. Сердце пошаливает, нужно бы провести нормальную диагностику: электрокардио, эхо, узи, подобрать лечение, но я, право, теряюсь… Кроме того, давление высоковато. Вы не знаете, у неё всегда такое было?

– Откуда мне знать? Я обзавелась этим прибором в конце лета, а с ней знакома всего полгода.

– С вашей матерью? – непонимающе переспросил он.

– Она мне приёмная мать. Но разве это так существенно?

– Нет. Состояние женщины внушает обеспокоенность, это я могу понять.

– Господи…

– Я сделаю что смогу, но вам нужно будет поискать лекарства. На этом рынке, кажется, всё можно купить. А если не будет, то нужно как-нибудь… Заказать или отправить кого-то. Женщине нужно полноценное питание, поменьше жирного, побольше овощей и фруктов, а в первую очередь – полный покой. Никаких треволнений. И лучше вам, конечно, обзавестись специалистом. Поищите, должен встретиться хоть один.

– Разумеется, я постараюсь. И вам трудоустройство обещаю. – Она улыбнулась. – В мире, где мужики кромсают друг друга мечами и прочими режущими предметами, хирург всегда будет нужен.

– Это даёт мне надежду.

Он шутил, но чувствовал себя явно не лучшим образом. Покосившись на пот, выступивший у него на лбу, она с опаской спросила:

– А вы случайно не больны?

Он провёл рукой по щеке.

– Насколько я понимаю, температура есть.

– В таком случае идите ложитесь. Эльгинн покажет вам, где… Эльгинн, устрой… Э-э, как вас зовут?

– Валентин Михайлович.

– Знаете, забудьте здесь о своём отчестве, вас не будут понимать. И учтите, что очень скоро вам подберут имя в местном духе.

– Я уже понял. – Он попытался улыбнуться, но толком не смог, и девушка поняла, что ему на самом деле худо.

Следующий день Ингрид провела в покоях – попеременно у матери и у себя. У себя она расшивала бисером маленькую сумочку, которая должна была подойти к её бальному платью и послужить косметичкой (она лелеяла надежду, что сможет ввести подобные вещицы в обиход), а у матери разбирала наряды. Хельг громко гремел своими инструментами в соседней маленькой комнатке, отведённой под спальню слугам, и это служило поводом для множества шуток. Он обещал непременно наладить турбинку к вечеру, но работа, похоже, затягивалась.

Ингрид хотелось снова поехать в город, но и Канут, и Сорглан были заняты делами, а она не решалась их сердить. В конце концов, оставался ещё один день, и, если на рынке продаётся хоть что-нибудь подходящее, она сможет купить это и день спустя, перед самым балом. Кроме того, как она поняла по объяснениям матери, Самайн и в королевском дворце встречали в традиционных одеждах, и в расчёт не шло даже то, что гости были из самых разных областей, где чтили свои традиции и носили очень разные наряды.

– Сможешь увидеть много всего интересного, – пообещала дочери Алклета. – Когда-то империя представляла собой с десяток мелких государств.

– А раньше – с сотню различных племен. Да?

– Говоришь о незапамятных временах? – Графиня рассмеялась. – Я бы сказала – с тысячу. Ты плохо себе представляешь размеры империи.

– Совершенно верно. Но интересно будет посмотреть.

По этому случаю снова были вынуты жёсткие от вышивки рубахи и шерстяные юбки – и то, и другое, слава всем Богам, гладить было не нужно. Ингрид перебирала складки и думала о том, что этот мир, хоть и похожий на её родину, всё же развивается, кажется, куда мудрее. Здесь традиции не считаются стыдным пережитком, и, пусть в виде обрядов, но соблюдаются аккуратно, и даже в императорском дворце можно увидеть знать, совершенно серьёзно носящую национальные костюмы.

Вечером пришёл Канут – усталый, грязный и голодный – он принёс Ингрид леденцов и несколько собольих шкурок.

– Это самые лучшие, с голубым оттенком.

– На манто? – обрадовалась она.

– Что такое манто?

– Такая накидка на бальное платье.

– Я, конечно, мало что понимаю в женских нарядах, тебе решать. Отец сказал, что ты хочешь поехать в город.

– Уже поздно. – Она подошла и отодвинула гобелен, прикрывающий окно. У всех этих гобеленов было самое практическое значение – они сдерживали холод и сквозняки, идущие от больших окон с плохо пригнанными стеклами. Днём гобелены снимали, чтоб снова повесить, когда наступала темнота, словом, они заменяли шторы и были пусть менее удобны, зато, наверное, куда функциональнее – за счёт своей плотности.

За окном лежал заснеженный парк, а над ним кромка стены – и небо, усыпанное звёздами, как крыло бабочки – пыльцой. У самой стены дворца горели костры (их не решались жечь в парке), Ингрид едва понимала их смысл, но, наверное, он был. Огонь высвечивал ближайшие деревья, покрытые белым от корней до кончиков веток, и на тёмно-синем фоне они были особенно красивы. Огонь танцевал, а потому можно было подумать, что ветки шевелятся.

Канут подошёл и встал у неё за спиной так близко, что она чувствовала его дыхание на своих волосах.

– Не вздумай, – произнесла она тихо.

– Что?

– Меня обнимать.

– Я не коснулся тебя.

– Но собирался.

– Нет.

– Значит, очень хотел.

Он долго молчал.

– Ты говоришь об этом так уверенно, словно и не предполагаешь, что ошиблась, – произнес очень спокойно.

– Я знаю, что права. Не обижайся, но твоё желание просто щекотало мне кожу. Я предпочла сказать.

– Ты опасная женщина. – Прозвучало это со смешком.

– Может, этот факт примирит тебя с действительностью. – Она разглядывала заснеженные деревья, жалея, что не может это всё запечатлеть на бумаге – для этого нужен особый талант.

– Я и так уже смирился.

Они ещё немного постояли в проёме окна, пока Ингрид не начала продрогать. Она обняла себя за плечи.

– Так что, поедем завтра? – спросила она брата.

– Поедем, что ж. Тебе нужны украшения и ткани на платье.

– Иронизируешь? Мне нужен утюг.

– А что это?

– Предмет, с помощью которого одежду можно погладить.

– Зачем?

– Как зачем? – Ингрид опешила. – Ну… Ну, чтоб она была гладкой. Зачем ещё?

Канут внезапно наклонился, поцеловал её в шею и стремительно вышел. Она обернулась, посмотрела ему вслед, прижимая руку к шее там, где он её поцеловал. А потом отпустила гобелен и села за стол, к своему вышиванию. Если мать или отец узнают, они будут очень недовольны, и Кануту предстоит неприятный разговор. Что ж, значит, не узнают.

Она укладывала бисеринку к бисеринке и любовалась тем, как они искрятся на шёлке. Ей доставляла удовольствие эта неторопливая работа, которая оставляла простор для мыслей. Можно было поразмышлять о чём-нибудь, помечтать, а можно позвать Нину и попросить её почитать. Нина уже пообещала, что научит Эльгинн читать, но пока сама охотно развлекала госпожу и её дочь, тем более что читала она отменно. Ингрид нравилось слушать свои любимые произведения в её исполнении тогда, когда сама не могла читать, например в минуты занятия рукоделием.

Зашла Алклета и подсела полюбоваться вышивкой, а заодно и послушать чтение. Она читала плохо, по складам и только местную скоропись, которая употреблялась для официальных документов, но слушать чтение любила.

17

Следующее утро было последним утром перед Самайном. Суета наполнила дворец до крыш едва ли не с первых петухов, да такая жаркая, что Ингрид, какую бы нелюбовь она ни питала к ранним подъёмам, была вынуждена встать до света. Эльгинн тоже суетилась, хоть и старалась делать это потише, бегала служанка Алклеты, а слуги и оруженосцы отца и брата гремели чем-то металлическим. Неужели в самом деле перебирали оружие и доспехи? На черта это потребовалось перед праздником?

Ингрид встала, принялась натягивать одежду – ту, в которой обычно ездила верхом. По местным меркам мужская одежда на женщине была не особо-то прилична, но допускалась, если в том была необходимость. Осталось закутаться в тёплый плащ и спрятать на теле кошелёк. Вообще-то здесь было принято носить кошелёк на поясе, но дочь Сорглана предпочитала приспосабливать деньги на шее, откуда их труднее украсть. Мешочек с парой горстей серебра тяжеловат, тонкий ремешок натирал кожу, но лучше уж принять меры предосторожности и потерпеть, чем потом сожалеть о потере.

Постучавшись в косяк (ещё одно нововведение Ингрид, которая терпеть не могла, когда к ней вламывались без предупреждения), вошёл Канут – он тоже оделся, но, как заметила сестра, до непривычного роскошно. В окно (а его больше не закрывал сдвинутый в сторону гобелен) целыми потоками вливался солнечный свет, и под его прикосновениями мех, которым была оторочена суконная, крытая шёлком куртка, искрился, словно драгоценность.

– Что это ты так разоделся? – спросила Ингрид, затягивая ремень.

– Чтоб не брать большого эскорта. Возьмём пару сопровождающих, но каждый должен понимать, что мы – знатные люди.

– А зачем нужно, чтоб это все понимали?

– Нужно. Кроме того, никому не придёт в голову дурная мысль на тебя напасть, если рядом будет такое разодетое чучело, как я.

– Тогда зачем тебе это? – Она показала на рукоять его меча – тяжёлого, не дуэльного, боевого.

– Ты что, думаешь, я могу выйти из дома без оружия? Вот своё оружие оставь. Присутствие подобной вещицы на поясе у женщины наводит на мысль, что за неё некому постоять.

– Может быть я, конечно, женщина благоразумная, но не настолько. Всю жизнь мечтала таскать на поясе что-нибудь железное, боевое.

– Тогда возьми секиру, – благожелательно посоветовал Канут. – Или протазан. А лучше всего дубину – она выглядит очень солидно.

– Дошутишься у меня! – пригрозила Ингрид.

Эскорта и в самом деле не было. Ингрид пожалела и не взяла с собой служанку, у которой было много дел – приготовить и привести в должный вид наряды госпожи, почистить старинные украшения, обувь, кроме того, помочь служанке Алклеты, да и себя не забыть – Самайн слуги справляли не хуже, чем господа, даже, пожалуй, веселее и свободней. Зато брата и сестру ждали два осёдланных коня – белый и чёрный, из тех трёх, подаренных. Ингрид не удержалась, подошла и погладила благородное животное по вороной холке – мерин фыркнул, потянулся к её ладони мягкими губами.

– Красавец.

– Да уж… Смотри, аккуратнее, – Канут сел в седло. – У императора всё должно быть лучшим, это понятно – лучшие женщины, лучшие лошади, лучшие драгоценности.

– Да уж как водится. В путь?

Перво-наперво Ингрид, будто бы желая испытать стойкость брата, потянула его в лавки, где продавались ткани. Она копалась в отрезах, болтала с торговцем о достоинствах каждой материи, а он со стоическим терпением подпирал стену и не говорил не слова, даже не намекал, насколько ему всё это скучно. За что и был вознаграждён посещением павильона оружейников – гигантского массивного строения на привилегированной окраине рынка, где изготавливали любое оружие на заказ. Теперь пришёл черёд Ингрид скучать, поскольку разговор быстро перешёл на вопросы ей непонятные и неинтересные. Правда она быстро нашла выход, и один из оружейников – молодой рябоватый парень, взиравший на неё с искренним восхищением – принялся развлекать девушку разговором о кинжалах и стилетах, а это было уже кое-что.

– Куда теперь? – спросил Канут, когда они всё же выбрались наружу.

– Туда, где можно купить всякие террианские штучки. Знаешь, где это?

– Легко узнать. – Он вынул из пояса монетку и кинул её первому попавшемуся оборванцу. Достал вторую. – Эй, любезный, где тут торгуют купцы, возящие всякие иномирянские диковинки?

Способ оказался безошибочным, и уже через пять минут, которые понадобились, чтоб пробраться сквозь толпу, Ингрид копалась в наваленном на прилавки добре. Здесь валялось грудами то, что хоть немного заинтересовало находников, всё больше мелкое, вроде берестяной шкатулки или красивого пузырька из-под витаминов. Нашла там Ингрид и кое-какие полные пузырьки и коробки и, не разбираясь, отложила в сторону, хотя зачем бы, скажем, ей был нужен инсулин? Торговцы, сгребавшие всё что под руку попадётся, не имели представления о террианских лекарствах и гнались в первую очередь за внешним видом. Для уверенности они подозвала продавца.

– Ты грамотный? – Ничего не смогла с собой поделать, заговорила с ним высокомерно и была немедленно обнадёжена низким поклоном.

– Да, моя госпожа.

– Мне нужно вот это. – Она подала ему кусок грубой бумаги, где Валентин выписал разборчиво и чётко латинские и русские названия необходимых лекарств. – Очень нужно. Хорошо заплачу.

Ингрид обернулась к брату и взяла у него кошелёк. Высыпала на прилавок с полтора десятка крупных серебряных монет. Глаза у торговца оценивающе сузились.

– Я заплачу в пять раз больше, когда привезешь, – сказала она, глядя ему в глаза. – А если сумеешь раздобыть за месяц или раньше, то в десять раз больше. Ну как? Возьмёшься?

– Само собой, благородная госпожа. Я снаряжаю корабль в конце недели. Надеюсь, что мы вернёмся к концу месяца, мне и самому это выгодно. В десять раз больше, говорите? Постараюсь, постараюсь, само собой.

– Всё это можно найти в магазинчиках, над входом в которые написано «Аптека» и стоит такой вот знак. – На обороте бумажки она нарисовала аптекарский символ.

– Постараюсь, как же. – Он сгрёб монеты с прилавка. – Могу ли я предложить вам ещё что-нибудь?

– Непременно, – согласилась суховато (Канут уже объяснил ей, как нужно держаться, чтоб тебя боялись и уважали). – Я сделаю обширный заказ, но сперва, конечно, посмотрю, что у тебя можно найти сейчас.

– Само собой. Эй! – он окликнул слугу. – Проводи госпожу в запасники.

А дальше Ингрид и Канут азартно копались в террианском добре, время от времени поглядывать на небо, чтоб ни в коем случае не опоздать. В конце концов она откопала себе утюг, небольшой магнитофон и уйму всякой мелочи вроде тефлоновых сковородок и столовых принадлежностей. Удалось среди груды насыпанных, как чечевица, компакт-дисков найти несколько хороших фильмов. Со вздохом восторга Ингрид выудила их из груды. Канут лишь с любопытством поднял бровь.

– Ещё какая-то приятная музыка?

– Нет. Не музыка. Хотя вещь тоже приятная. Тебе понравится… Я беру всё это. Сколько возьмёшь за доставку?

– Поторопимся! – сказал Канут. – Уже скоро начнёт смеркаться.

– Вижу. Уже иду.

Повсюду в городе гуляли, из трактиров и корчемных домов доносились радостные крики, смех и иногда крики спорящих – хоть скандалить и мешали, но у хмельных людей без споров не всегда обходится. На улицу из дверей прямо под копыта коней вываливались хмельные горожане, и те, кто ещё только допивал свою порцию пива, сидра или эля. Праздник в городе шёл полным ходом, нищие заканчивали трудовой день – по случаю Самайна им подавали особенно щедро – а встречавшиеся по дороге верховые в роскошных одеждах знати торопились домой либо к государеву замку. День подошёл к своему завершению, и скоро должно было начаться чествование ночи полнолуния.

Самайн считался переломным моментом от осени к зиме, когда засыпает природа и хранящие человека силы, а враждебные ему существа, также отдыхающие зимой, торопятся натешиться. Считалось, что в ночь Самайна легко можно встретить в лесу альву (если, конечно, рискнёшь покинуть дом), или подземных трудяг-гномов, а если, встретив, угостишь их вкусным пивом, сваренным из ячменя этого урожая, то можешь рассчитывать на щедрый подарок, например меч, скованный из истинного железа. С другой стороны, не было ничего опасней – по поверьям, конечно – чем вот такая попытка. Человек в эту ночь был беззащитен перед властью иного, волшебного мира, не помогали ни обереги, ни заклинания, только сила собственного духа и смекалка. А настоящие герои – это признавали даже самые отчаянные юнцы – встречаются редко.

Чтоб закрыться от враждебных или просто непонятных человеку сил, горожане вывешивали из окон полотенца с вытканными на них священными символами, укладывали под порог мечи, у кого были, а у кого не было – просто кухонные ножи. Выставляли на улице у дверей или калиток корчажки с молодым пивом или – самые щедрые, самые богатые – с вином, а кроме того блюдца с угощением – с пирожками, печеньем, сдобой. Лакомились этим обычно городские нищие, но угощение всё равно выставлялось будто бы для нелюдей и духов.

Канут и Ингрид спешили по улочкам города обратно к замку; она перебирала в памяти те украшения, которые надо не забыть надеть, а он думал, что рискнул бы отправиться на всю ночь Самайна в горы, надеясь встретить альва из Властных, понравиться ему либо же оказать услугу – и выпросить себе любовь Ингрид и возможность жениться на ней. Чтоб стала она, например, не его сестрой, а, скажем, сестрой Хлодара, или какой-нибудь посторонней женщиной. Или, к примеру, чтоб ему довелось купить её на рынке – размечтался Канут – освободить и жениться. Хотя – тут же охолодила его мысль – Ингрид, похоже, из таких, что благодарность не так уж легко заставит её любить. Ингрид – с характером.

В покоях их уже ждали отец и мать, и, понятно, слуги с приготовленной одеждой. До самого утра надлежало ходить в одеждах, освященных временем и традициями.

Ингрид влезла в расшитую рубашку, зашнуровала корсаж и затянула юбку – Алклета была уже наряжена и с охотой помогала дочери, хотя это могла бы делать и Эльгинн. Ещё перед отъездом хозяйка выделила горничной хорошего льняного полотна и шерсти, и девушка справилась за время путешествия – расшила рубашку так, как было принято у неё на родине. Так что теперь Эльгинн красовалась новым нарядом, и Алклета отпустила её – праздновать вместе с другими слугами.

Когда Ингрид затянула на талии кованый пояс и приспособила на место другие украшения, мать бросила ей шубу, отделанную мехом выдры – дорогим и на диво красивым.

– Мы выходим на улицу? – удивилась дочь.

– Выходим. Надевай меховые сапожки, я тебе приготовила.

Подмораживало. Влажный холодный воздух покусывал лицо и у многих заставлял слезиться глаза. Деревья и декоративные кусты парка стояли заснеженные, они белели на фоне тёмно-синего неба, хотя их почти ничто не освещало. Придворные и знатные гости императора красовались роскошными мехами, одеяния же их, как и у семьи графа Бергденского, были сшиты строго в соответствии с обычаями.

Здесь были те, кто вёл свое происхождение от кочевых племён – и мужчины, и женщины носили кожаные штаны, удобные для сидения в седле, и шерстяные рубашки (длина зависела от пола и возраста), украшенные нашитыми шнурами из конского волоса. Были потомки земледельческих племен в разнообразных крашеных тканях, расшитых… Чем только ни расшитых – и бусами, и бисером, и мелкими полудрагоценными камешками, и речным жемчугом, и лентами-косоплётками. Были люди в тканой одежде, пушистой от густо нашитого меха, и Ингрид поняла, что их предки были в первую очередь охотниками. Были те, чья одежда вообще поставила её в тупик – она не смогла определить материал. Самым последним вышел государь, закутанный в меха чёрных соболей – Ингрид уже научилась различать. Он неспешно повернулся, сделал знак рукой – и вокруг погасли все огни.

Тьма не была бессветной – снег освещал не хуже, чем полумрак перед рассветом, и Ингрид видела всё, что творилось кругом. Вперёд вышел высокий худой мужчина, одетый во что-то белое – на груди у него лежала серебряная большая пиктораль с загадочным символом – легко можно было узнать жреца той же веры, что и священнослужитель в Бергденском святилище, проводивший обряд усыновления. Он резко воздел руки к небу и принялся что-то громко возглашать – всё тот же язык, которого Ингрид не понимала без хотя бы частичного перевода, Алклета же не решалась что-либо ей подсказать. Голос у жреца оказался звучный, чистый, хоть и низковатый, но он разносился так далеко, что его слышали не только графы и бароны, но и слуги, сгрудившиеся поодаль.

Внезапно откуда-то из глубины ночного полумрака зазвучал высокий то ли женский, то ли детский голос – сперва слов было не разобрать, но потом Ингрид поняла, что это песня-обращение детей к родителям – Богам. Постепенно в кружево затейливой мелодии вплёлся ещё один голос, ещё один – и уже не меньше десятка пели о красоте мира, о своей благодарности за дарованное. Песня была так проста и вместе с тем так красива, что без труда увлекала сердца, и при была она древней, рождённой умом и талантом всех предыдущих поколений, потому столь совершенная.

То здесь, то там среди придворных находились те, кто тоже желал присоединиться к этому хору, и они начинали напевать, не слишком громко, но от души. Ингрид прислушалась – мелодия, хоть и сложная, была подчинена строгой последовательности, и, после двух повторений без труда подхватив её, она тоже запела, без слов, поскольку не знала их, но звучно, так как была уверена в себе. Раньше она здесь не пела, да ещё столько незнакомого народу вокруг, Ингрид жарко покраснела. Но никто не обращал внимания ни на достоинства её пения, ни на недостатки, и это немного успокоило.

Смолкло пение, и снова прозвучал голос жреца – он вскинул ладони над головой так, что откинулись к плечам широкие рукава, открыв тонкие, изящные, как у женщины, руки. Слова, проговариваемые чётко и звучно, были немного похожи на слова латинского языка, и Ингрид на короткий миг вообразила, что находится на странной католической службе, может быть, самых первых лет христианства. Небо наливалось густой, почти чёрной синевой, высыпали звёзды, блёклые в соседстве с взошедшей полной луной, и белоснежные силуэты заснеженных деревьев тоже казались голубоватыми.

Махнув рукавами, как странными крыльями, жрец выкрикнул что-то, и внезапно в самой середине парка вспыхнул огонь – один из приготовленных костров был зажжён в ту самую минуту, которая и была предусмотрена традицией. Это стало самым началом действа, и в следующие минуты костры стали загораться цепочкой по спирали, приближаясь всё ближе и ближе к стенам дворца.

– Слава пламени животворящему! – крикнул жрец уже вполне понятно.

– Слава пламени животворящему! – повторили за ним все присутствующие от императора до последнего слуги.

– Слава пламени животворящему, хранящему, оберегающему, дару небесному, сыну Солнца и отцу предначальному, родителю нашему! Чествуйте, чествуйте!

И все ликующе закричали, потому что обряд, от благополучного хода которого зависело общее благосостояние в будущем году, завершился должным образом. В темноте прозвучали первые аккорды танцевальной музыки – где-то там надёжно были спрятаны музыканты. Так что казалось, будто сама ночь рождает мелодию. Знатные господа вперемежку со своими слугами бросились к кострам, похватали горящие головни – и началось веселье.

По поверьям, если что и могло отогнать зло, то только огонь или искренняя радость, а в сочетании – особенно. Потому-то праздник и требовал того и другого. Во время праздников, словно возвращая ныне живущих в былые времена, ненадолго стирались грани между знатью и простолюдинами, и граф не гнушался входить в «танец круга», держа за руку служанку. Только рабы не допускались на эти общие праздники, глубокой чертой отделённые от свободных. Эта традиция тоже пришла из глубины времён, поскольку изначально рабами делали только чужаков.

Но невольники всё-таки появились чуть позже, принесли огромные подносы с лакомствами и кувшинами тёмного до черноты пива и коричневого ликёра. На первом месте среди угощений были всевозможные копчения, мясо и рыба в соусах, тёмных от различных приправ и пряностей, ржаное печенье и мясо морских моллюсков. Ингрид пристроилась за один из столов, расставленных вблизи костров, и принялась пробовать все, что там было. Повар императора был подлинным мастером своего дела – оторваться сама она не смогла.

Но через некоторое время к ней подскочил Канут и, не слушая возражений, потащил сестру танцевать.

– Давай, Ингрид, поесть всегда успеешь!

– Тебе бы поголодать как следует, по другому бы говорил, – проворчала она, пристраиваясь к цепочке танцующих.

– Не думаю. Танцуй же, Ингрид!

– Да ты, никак, выпил!

Он только рассмеялся и завертел сестру в задорной пляске. У неё скоро закружилась голова, стали отниматься ноги, Канут же был неутомим, и она припомнила его рассказы о боях в чужих землях, когда порой приходилось бежать, не снимая доспехов, да ещё с грузом на плечах, от полудня до заката, когда случалось биться, по несколько часов не опуская меча. Она слабо верила его словам, полагая, что это простое хвастовство, но теперь засомневалась – а вдруг это правда? Уж больно неутомим он был.

Сейчас её совсем не коробило то, что брат её, что уж там крутить-вертеть, промышлял грабежами на чужой земле – может быть потому, что не видела его «в деле» и не представляла, на какие проделки он способен. Что ж, и в жестоком прошлом её родины, и в не менее кровавом настоящем жертвы, которые несли люди, уже мало кого удивляли, едва ужасали – срабатывала защитная реакция, произошло привыкание. Ингрид уже довольно спокойно воспринимала и собственные злоключения, ну и понятно, ведь они остались в прошлом, да и для неё всё закончилось хорошо. И вообще, огромному числу других её соотечественников досталось куда больнее.

Задумавшись об этом теперь, она быстро вернулась мыслями к брату и посмотрела на него с любопытством и недоумением. Он танцевал, веселясь от души, синие глаза его горели восторгом. Она вспомнила, как они наполнялись восхищением при взгляде на неё. Она не могла поверить, что этот ласковый и приятный в общении молодой человек мог убивать детей, насиловать женщин без разбора и пытать мужчин ради горстки золота. Она просто не могла в это поверить. Оставалось представить себе местных находников иными, чем у неё на родине, хотя разум и твердил, что это маловероятно.

Она выкинула из головы непрошеные мысли и отдалась веселью.

Танцевали до восхода. Угощения и напитки на столах не убывали, рабы же неслышно появлялись из темноты и расставляли блюда с новыми изысками – для них праздник был, как правило, более тяжёлым, чем будни, временем. Ингрид уже почти привыкла не замечать их. С подноса одного из них она взяла бокал и осторожно пригубила, даже не посмотрев – привычка к хорошей жизни формируется быстро.

Усталость постепенно брала своё, хотелось спать. Ингрид огляделась – веселье было в самом разгаре. Она поставила бокал и потихоньку исчезла – на это никто не обратил внимание.

…

Праздники при дворе шли своим чередом, и повседневная жизнь от них не отставала. Каждое утро Ингрид, одетая в одну тонкую шёлковую ночную рубашку, сползала с кровати, отдёргивала гобелен, прикрывающий окно, и смотрела. Иногда светило солнце, но это было редко, как правило утро встречало её хмуровато либо же совсем хмуро. Дотянувшись до столика у кровати, дочь Сорглана сбрасывала на пол бронзовый диск с укреплёнными в серединке бубенцами, и на звон приходила Эльгинн.

Горничная вообще-то спала в одной комнате с Ингрид, на низенькой постели у стены, но вставала намного раньше и уходила заниматься своими делами. Надо было стирать и приводить в порядок свою одежду и наряды Ингрид, заботиться о завтраке, помогать горничной госпожи Алклеты прибираться в покоях и управляться с сотней других мелких дел. Теперь, после того как был приобретён утюг, на Эльгинн ещё была возложена обязанность гладить всё, начиная с тончайшего белья и заканчивая суконными штанами и куртками графа и его сына. Эльгинн, как ни странно, нравилось это занятие, может, потому, что в этом случае на неё не сгружали другой работы. Да и электрический утюг был в разы легче, чем местные, кованые, которые полагалось набивать углями.

Ей вообще очень нравилось у Ингрид, с её точки зрения это была госпожа, о которой можно только мечтать – она не только ни разу не ударила горничную, но и не повышала голоса, разговаривала исключительно дружески и даже с подчёркнутым уважением. Наверное, именно поэтому Эльгинн так восхищалась своей хозяйкой, а ещё, может, потому, что та знала так много всего и много всего умела.

Горничная приходила и помогала Ингрид одеться в домашнее платье, после чего несла завтрак, состоящий, как правило, из холодных остатков ужина или вчерашнего угощения на пиру и горячего чая, как Ингрид любила. Бал, если и начинался, то вечером, когда небо темнело, а в покоях зажигали свечи. Балы и пиры были похожи друг на друга, устраивались, как правило, через каждые пять дней. Всё остальное время придворные развлекались как могли. Часто устраивалась охота, но на неё Ингрид не ездила – она не видела ни малейшего смысла нестись верхом в толпе, в таких условиях не то что зверя – даже сам лес вряд ли разглядишь.

Правда, в поедании добытой дичины она участвовала охотно – способности императорского повара были поразительны. Конечно, он у повелителя работал не один, и вернее было бы говорить о штате поваров, но вдаваться в подробности не имело смысла, угощайся себе да и всё.

Всё остальное время Ингрид проводила в своей комнате либо же в комнатке Хельга, где он, закончив мастерить турбинку, конструировал что-то ещё. Его объяснений она не поняла, но прониклась тем, что это приспособление, если удастся его доделать, облегчит процедуру получения и сохранения энергии. На одной ручной турбинке можно было бы даже пустить магнитофон, но Ингрид было жалко того, кому придётся турбинку крутить.

Из приобретённого на рынке террианского добра Ингрид и Хельг сумели собрать компьютер получше. Отдельные части в столицу были привезены упакованными, торговцы, сгребавшие что под руку попадётся, не озаботились выпотрошить монитор из коробки, по опыту уже зная, что в подобных коробках обычно находятся полезные вещи, которые в крайнем случае всегда можно перелить в первоклассный металл. Ингрид скупала всё, что могло быть полезно, приобрела даже большую газонокосилку, которую можно было переоборудовать в жатку, о чём она и предупредила родителей.

– Лучше всего было бы, разумеется, приобрести комбайн, но, боюсь, твой дрэки его не довезёт до Бергдена! – смеялась она.

– Что за комбайн? – нахмурился Сорглан. – И как ты назвала мой корабль?

Хирург, купленный тогда ради небольшой консультации, выздоровел, и очень скоро ему пришлось продемонстрировать свои навыки – один из бойцов Сорглана, напившись, подрался в трактире, всё закончилось поножовщиной, и Валентин, ругаясь, оперировал его самым подходящим из предложенных ножей, а потом зашивал подручными средствами. Сорглан с уважением отозвался о результате, после этого случая освободил врача, и тот с охотой согласился остаться у графа в свите – идти ему всё равно было некуда.

Он присматривал и за графиней, потому что нужный специалист Ингрид всё не попадался. Алклета согласилась послушать его рассуждения об особенностях её заболевания, поддалась настояниям дочери и, смирившись, согласилась выполнять предписания. Диета и режим дня скоро помогли, и графиня заметно приободрилась. Теперь она будто бы точно знала, что всё будет хорошо. Это действовало лучше всяких лекарств.

Дней через десять после Самайна Ингрид, бродившая по рынку, случайно наткнулась на новую партию рабов-терриан, которых загоняли в небольшую палатку. Длинные пальцы, особая осанка, жесты… Ингрид они показались интересными, и, зайдя следом, она стала расспрашивать.

Оказалось верно – это были музыканты. Запросили за них немного – продавцу они представлялись второсортным товаром: слабые, щуплые, какие-то нелепые в большинстве своём, а если и обладали какими-то физическими данными, то неразвитые. Поэтому дочь графа легко уложилась в наличную сумму и купила почти всех.

– Боги Всемогущие! – ахнула, увидев полтора десятка зябнущих мужчин, Алклета. – Зачем тебе столько?

– Мам, ты всё увидишь сама. Для начала нужно их всех накормить и согреть, а то кто будет тебе своё умение демонстрировать в таком состоянии. И ещё надо съездить в город кое-что купить. Дай денег, мам…

К вечеру, приведя купленных музыкантов в некоторое подобие порядка, Ингрид раздала им приобретённые на рынке инструменты – те, которые удалось найти. Она с трудом могла объясниться с ними, поскольку они оказались иностранцами, разговаривали на языке, который девушка не знала. Только с тремя она худо-бедно нашла общий язык. Но и с этими разговор мог вестись только о самых простых вещах.

Общение облегчало то, что по рассказам очевидцев на родине и теперь по обращению, жестам и немногим понятым фразам эти ребята вполне осознали своё нынешнее положение и очень-очень хотел договориться. Для них возможность заниматься привычным делом была огромным счастьем. Плотно поев, согревшись и твёрдо осознав, что никто пока не собирается гнать их рубить лес или таскать камни (а ведь именно эту участь им уже пообещали), они взялись за инструменты с желанием и готовностью. Всё, чего они хотели – доказать молодой женщине, что она не зря потратила деньги.

При первых звуках оркестровой партии (Ингрид, несмотря на умение и любовь петь в том числе и оперные партии, совершенно в классической музыке не разбиралась и звучащий кусок не узнала) Алклета прижала ладонь к горлу. Живая музыка так же отличается от самой лучшей звучащей формулы, которая вырабатывается с помощью магнитных импульсов, накладываемых на композицию полимеров в форме длинной коричневой ленточки, как аромат цветущей на корню розы – от изысканных французских духов. Кто-то, конечно, предпочитает запахи, полученные путём химических реакций, но таких людей всё-таки не большинство. Алклета была в этом смысле совершенно нормальным естественным человеком с тягой к тому, что несёт в себе божественную искру души. Искусство, а не ремесло.

Музыка жила под их руками. Это было то, что хотел бы услышать композитор, о чём он грезил, а не то, что придумывается ради денежной выгоды. Да здесь такого и не знали. Здесь музыка и песни пока ещё рождались от души, и потому никто не смог бы понять создателей классических произведений лучше местных. Вместе с этой музыкой пело сердце, и те, кто не привык задумываться, делал это впервые в своей жизни.

– Боги всемогущие, какая красота!.. – проговорила Алклета, когда они закончили. – Ты должна приказать им, чтоб они играли перед императором и двором! Ты должна сделать так, чтоб они показали всё, на что способны.

– Ну не пойду же я к императору с предложением: давайте, мол, мои музыканты перед вами поиграют!

– Я скажу Сорглану. – Она загорелась этой идеей. – Теперь я понимаю, насколько интересен ваш мир, если там умеют делать такие вещи и придумывать такие песни… И музыку. Это красивей всего, что я когда-либо слышала.

Ингрид пожала плечами и взглянула на музыкантов, которые тревожно дожидались её суждения – они, понятно, не понимали ни слова и очень волновались, удалось ли им угодить, или же нет, и жестокие испытания продлятся.

Она как могла успокоила их, подбирая те слова, которые могли хоть отчасти передать восхищение графини. Те трое перевели её слова остальным, и все музыканты с облегчением заулыбались. Поблагодарив за прекрасное исполнение, Ингрид отпустила их отдыхать и села у ног матери. Алклета опустила руку на её голову и погладила со всей доступной ей нежностью.

– Тебе здесь нравится, доченька?

– Мне тут нравится потому, что мы здесь временно. Я, на самом деле, предпочитаю Бергден, там привольнее. Но и попутешествовать не откажусь. Я люблю смотреть новые места. По дороге сюда видела несколько очень приятных.

– Уверена, отец не откажется заглянуть туда на обратном пути. Если, конечно, ты весной отправишься с нами.

– А что такое? – нахмурилась Ингрид, испытующе глядя на мать снизу вверх.

– Ну. – Алклета слабо улыбнулась. – Здесь так много привлекательных и богатых молодых людей… Быть может, тебе встретится какой-нибудь…

– Я же сказала!

– Я помню. Но ты оставила себе путь к отступлению, это я тоже помню. Что если тебе встретится тот, кого ты полюбишь?

– Пока я никого подобного не видела, – сердито ответила Ингрид.

– Но всякое может быть!

– Ты хочешь поскорей выдать меня замуж?

– Я хочу, чтоб ты была счастлива, а счастье женщины связано с семьёй. Женщине нужна любовь…

– У меня она есть! – Ингрид встала. – Другая мне не нужна.

– Не сердись! – Алклета потянула к дочери руки. – Не уходи.

Дочь вернулась, обняла мать.

– Я не сержусь, мама. Как я могу сердиться. Я тебя очень люблю.

Обняв Ингрид за шею, Алклета заплакала. Эти слёзы были для неё облегчением и счастьем.

18

Если нечего было делать, Ингрид ходила гулять в парк либо поднималась в огромную дворцовую библиотеку. Она занимала целый корпус – дальний, явно нежилой, обустроенный ровно настолько, чтоб крыши не текли и стены держали тепло, исходящее от печей. Широкие залы с низкими потолками были уставлены стеллажами и сундуками, где хранились бумажные книги и просто стопки листов, переложенные холстиной, котрая была пропитана чем-то пахучим. Пергаментные книги стояли на специальных, очень прочных стеллажах, потому что были очень тяжелы и велики – в половину человеческого роста. Ингрид не удавалось хотя бы приподнять такую книгу (их к тому же оковывали металлом по переплёту), и она просила помощи. При библиотеке специально для перетаскивания книг жили два крепких слуги, они и носили ей эти томищи со стеллажей на пюпитр и обратно.

На пергаменте были запечатлены сказания о богах и героях, легенды, космогонические и философские учения, звучавшие очень оригинально, научные труды и даже поэтические сочинения. Ингрид увлечённо листала приятные наощупь, исписанные вручную листы и, хоть и с трудом, разбирала витиеватый стиль местной книгописи, но наслаждалась также и самим процессом. К слову здесь относились с почтением, и в текстах не было никакой «воды», всё строго по делу. Язык был конкретен и чёток.

Помимо бумажных и пергаментных книг здесь были папирусы, когда отдельными листами, свёрнутыми в трубки, когда сшитые или сколотые вместе. Были книги на шёлке, тонком льняном полотне, были даже такие, где буквы не написали, а вышили. Ингрид любовалась изящным шитьём на холсте и сукне, заключённом в деревянные переплеты и сохранившимся в прекрасном состоянии – сразу видно, как внимательному за ними ухаживали.

Кроме того, она нашла тексты, выгравированные на тонких металлических пластинах, но эти были на неведомых ей языках, привезены издалека – легко догадаться – и к ним девушка испытала исключительно эстетический интерес. Ингрид перебирала пластины из стопки в стопку, иногда просила у библиотекаря пояснений. Он и сам не знал языка, на котором они были начертаны, но зато представлял, о чём они – с чужих слов – и всегда был готов похвастаться своими знаниями. Она слушала его внимательно, но почти сразу забывала, о чём он ей говорил. Её интересовали те тексты, которые она могла прочесть сама.

А библиотека, конечно, по местным меркам была очень богатая – больше тридцати тысяч разнообразных произведений. В ответ на осторожный вопрос молодой дочери графа библиотекарь пояснил, что этому собранию положил начало ещё прапрадед нынешнего императора и пожелал, чтоб в императорской библиотеке можно было найти любую книгу, когда-либо написанную на земле, или же хотя бы её копию. Теперь, когда в обиход было пущено книгопечатанье…

– В самом деле? – изумилась она. – А давно?

– Уж десять лет миновало.

– И как?

Библиотекарь рассказывал охотно. Да, теперь изготавливать копии книг намного легче, ничего не скажешь. Теперь государь может позволить себе копировать любую книгу, которую хочет. Потому-то здесь их и собрано так много. К сожалению, исполнить желание Ви́рана Гиада, похоже, невозможно, уж слишком много стран и мест, куда не всегда удаётся добраться кораблям или караванам. Но, быть может, настанет день, когда императорская библиотека соберёт все книги мира по одному экземпляру.

– Несомненно, такой день наступит, – живо согласилась Ингрид, и довольный библиотекарь приказал принести ей первопечатные книги – не такие дорогие, конечно, как пергаментные, но тоже ценные, потому что император обязательно покупал самый первый экземпляр, вышедший из рук печатников.

Печатали книги, как убедилась Ингрид, на плотной крепкой бумаге, которую не вдруг удалось бы порвать даже с умыслом, и очень чётко, тремя основными красками – чёрной, тёмно-жёлтой, голубой – и огромным количеством дополнительных, которые шли на оформление миниатюр. Как узнала Ингрид, частота употребления краски зависела от её стоимости, то есть от сложности добычи. Чёрная делалась из сажи, тёмно-жёлтая – из какого-то растения, которое террианка, конечно, по названию не узнала, нетускнеющую же голубую получали из особой «синей» глины, добываемой на юге. Она была недорога по сравнению с пурпурной, извлекаемой из моллюсков, либо же, того менее, с ярко-зёленой, которая готовилась из тонко намолотого малахита.

Миниатюры, те, что изготавливались вручную, а не печатались на станках, были не менее дороги, чем рукописные тексты, и в библиотеке императора оказалось несколько больших альбомов с такими вот миниатюрами, написанными не как иллюстрации к тексту, а ради самих себя. Ингрид просматривала их с особым интересом. Она очень любила живопись и огорчалась, что здесь было не принято писать картины на холстах или досках – только книжные миниатюры и фрески, но эти встречались редко.

– Не понимаю, что ты находишь интересного в этом занятии? – сердито спросил как-то Канут. – Пыльно, скучно…

– Мне не скучно, а тебя не заставляю.

– Давай я тебя лучше отведу в один славный трактир, я же знаю, ты любишь хорошее пиво. Посидим, людей посмотрим, дадим на себя полюбоваться…

Она обернулась, посмотрела на него и рассмеялась.

– Непременно. Только умойся сперва, ладно? А то чтоб на грязь любоваться, не нужно перед собой видеть сына графа Бергденского.

Канут дернул плечом.

– Ты помешана на мытье. Дай тебе волю, ты заставляла бы рабов топить для меня баню два раза за неделю.

– Братец, милый, у меня на родине у мужчин и женщин принято одинаково – мыться каждый день!

– Да? – сперва не поверил он. Когда же поверил, только глянул с глубоким осознанием своего превосходства и махнул рукой. – Варвары…

На этот раз он оделся так, что его нельзя было отличить от обычного воина из северных областей империи – шерстяная куртка, подбитая мехом, кожаные штаны, потёртые о скамью корабля, и сапоги из кожи нерпы – крепкие, непромокаемые, но, главное, теплые. Он же проследил, чтоб среди разношёрстной публики, посещающей увеселительные заведения имперской столицы, его сестра не слишком выделялась (в трактирах не в новинку были женщины в мужской одежде). Посоветовал взять с собой нож и кинжал.

– Ты думаешь, мне придётся отбиваться от кого-нибудь?

– Нет. Но на этот раз кинжал будет нелишним дополнением. На нас, если мы оба будем вооружены, нападут с меньшей вероятностью, чем на меня одного при оружии. Да и кинжал тебе идёт. Это факт. Если б ты им ещё и владела!..

– Ах, ты!.. – вскрикнула обиженная Ингрид и, выдернув клинок из ножен, кинулась на брата.

Мгновенным, гибким, в чём-то змеиным движением Канут ушёл от броска и через секунду оказался у неё за спиной. Она вскрикнула, чувствуя, что пол уходит у неё из-под ног, а потом оказалась на его колене лицом вниз. Кинжал уже был в его руке.

– Отпусти! – запищала она, дергаясь и в то же время боясь упасть.

– Как ты себя ведешь? – Канут аккуратно сбросил клинок на ковёр. – Учти, я старший брат и могу тебя наказать.

– Только попробуй! – И тут же охнула от шлепка пониже спины. – Вот весь в папу.

– Конечно. В кого мне ещё быть.

– Да отпусти же, плохая шутка!

Он аккуратно поставил её на ноги. Ингрид оправила одежду и недовольно покосилась на брата.

– Что, думаешь, сила есть – ума не надо?

Он пожал плечами.

– Зря ты так обо мне думаешь. И если я сильней тебя, разве я в этом виноват?

– Ладно, – Она ещё раз взглянула на него, уже мягче, и улыбнулась. – Так идём или нет?

Место ей понравилось. Это была одна из портовых таверн, но чистенькая, без любителей подраться ради самого процесса. Улица, на которой она стояла, упиралась в пристань, и прямо в приоткрытое окно рвался свежий аромат моря. Дома в этой части города стояли тесно, но этажи не нависали друг над другом, потому что здесь было мало жилых домов, всё больше склады или рабочие помещения купцов. Таверн тоже было много, едва ли на не каждом углу – те, кто добывал золото в походах либо зарабатывал его в команде какого-нибудь торговца, охотно тратились в питейных заведениях.

Ингрид и Канут оставили лошадей в небольшой платной конюшне на соседней улице и пришли сюда пешком. Она оглядывалась с любопытством, и ей очень понравились массивные деревянные столы – большие, с толстыми ножками и перекладинами для упора, не вдруг поднимешь – скамьи, тоже деревянные, отполированные почти до блеска жилистыми задницами завсегдатаев, и стойка с красивыми резными столбиками. В помещении было два камина, там пылал огонь, и на небольших решётчатых жаровенках, поставленных сбоку, жарилось мясо. Канут потянул носом.

– О, прекрасно, – повеселел он. – Сегодня готовит сам хозяин. Тебе понравится, как у него получается мясо с дымком. Закажи непременно.

– Непременно, – рассмеялась Ингрид.

Хозяин, похоже, не так давно расширил заведение, прикупил ещё одно помещение по соседству и прорезал туда проход. Двери ещё не было, можно было заглянуть. Ингрид покрутила головой и направилась туда, потому что за каждым столом в первом зале кто-то сидел, и не все из них казались ей безопасными.

В новом зале вкусно пахло свежим распилом, стружками, хотя тщательную уборку сделали. В уголке двое плотников заканчивали накладывать последнюю панель – простенькую, но гладко оструганную, сбитую из тонких дубовых досок. В остальном же интерьер был уже почти закончен – стояли такие же столы, скамьи, тянулась из соседнего помещения стойка, на всеобщее обозрение были выставлены маленькие бочонки с пивом.

– Хочешь устроиться здесь? – спросил Канут. – Давай лучше в том зале сядем. Там мяском пахнет, а здесь и камин не зажжён.

– Но там всё занято!

– Сгоню.

– Не надо, ведь нехорошо…

– Хорошо-хорошо! – отмахивался Канут. – Я вежливо сгоню.

Он и в самом деле подошёл к двум каким-то молодым парням, по виду мореходам-гребцам, наклонился, что-то сказал, они переглянулись, встали, забрали свои кружки и ушли в новый зал. А к облюбованному Канутом столу уже спешила служанка с тряпкой и скатертью в руках. Её подталкивал в спину хозяин – пожилой, на удивление жилистый мужчина в сером переднике, имеющий, как все трактирщики, особое чутьё на деньги.

Девушка, ловко орудуя тряпкой, смахнула со стола всё лишнее и застелила потемневшую от времени столешницу чистым ароматным льном. Куска ткани не хватило на весь стол, и он лёг поперёк, так, чтоб красиво свисали концы, украшенные кистями.

Канут уселся напротив Ингрид, снял с пояса меч с ножнами, положил рядом и благосклонно взглянул на хозяина таверны.

– Ну, здоров, вижу, здоров, как всегда, старый плут! Давай, пива нам, самого лучшего, чёрного, ватемского стаута. Или ты, сестрёнка, хочешь чего-нибудь другого?

– Я верю, что в пиве ты разбираешься лучше меня, – сказала она. – Доверяю.

– Ладно. Значит, пива. Пока по две кружки. Потом мяса. Твоего, лучшего. К нему овощей давай, которые ты делаешь к пиву – хрусткие такие.

– С маслом, – предположил хозяин, глядя на Канута так, как мог бы глядеть отец на выросшего сына – и чуть свысока, и вместе с тем с гордостью и нежностью.

– Тебе виднее. Рыбы копчёной давай, окорока, маринованных угрей и солёного сыра. И ещё чего там полагается… Сам сообразишь.

– Сию минуту, – хозяин покивал и ушёл, подгоняя помощницу, чтоб живо несла пиво и рыбы к нему.

– Здесь уютно, – улыбаясь, сказал Канут. – Кормят вкусно. Тебе понравится.

Ингрид кивнула, сама же больше оглядывалась по сторонам, чем думала об угощении.

Здесь можно было увидеть самый разношерстный люд. В углу, самом тёмном и неуютном, сидела пара каких-то обтрёпанных людей и жадно поглощала похлебку, больше, кроме пары кусков серого хлеба, перед ними не было ничего. У входа устроилось пятеро сумрачного вида субъектов, скорее всего наёмников, они, судя по количеству кружек и блюд перед ними, гуляли, правда, очень уж тихо для наемников. За соседним столом сидело трое небогатых купцов, бравших куски горячего, только с огня, мяса с одного большого блюда, а через стол, у одного из окон, лакомились пивом шестеро солдат из отрядов охраны города – не так престижно, как в гвардии императора, само собой, но тоже достойно. На всех, кроме Канута, они поглядывали свысока.

Работница почти бегом вернулась с кухни и поставила перед Ингрид глиняное, тонкой работы блюдо с ломтиками окорока, нарезанными до прозрачности, кусочками копчёной рыбы, кружочками маринованного угря и парой веточек зелени (её, наверное, выращивали на окнах в тех длинных ящиках, которые дочь Сорглана приметила краем глаза). Рядом появилась сначала одна деревянная кружка чёрного пива с шапкой плотной сероватой пены, а затем и другая. Ингрид потянулась, погладила пальцем ручку, вырезанную в виде грифона со сложенными крыльями. Канут тем временем уже тянул горькое, густое пиво, закусывая тающим на языке окороком. Кормили здесь и в самом деле вкусно. В ближайшем камине уже шипело на раскалённой жаровенке предназначенное им мясо, трактирщик поворачивал его и поливал чем-то душистым, уксусным. У Ингрид потекли слюнки.

То и дело открывалась дверь и кто-то входил, но на них и Канут, и Ингрид обращали совсем мало внимания. Сперва это были несколько галдящих юнцов то ли мастеровых, то ли студентов победнее, но с деньгами, что бросалось в глаза, потом ещё трое наёмников, которые присоединились к компании у двери, а потом двое молодых, скромно одетых мужчин, при оружии, но как-то совсем не похожих на буянов. Один из них прямиком направился к камину, второй огляделся, присмотрелся к Кануту и размашисто направился в его сторону. Ингрид, которая сидела лицом к двери и первая это увидела, с любопытством смотрела, что будет дальше.

Подойдя поближе, незнакомец с размаху хлопнул Канута между лопатками.

– Привет!

Канут развернулся, упустив на блюдо огрызок мяса, и подскочил:

– Да ё… Гранмар? Ну, ты… Привет, привет! Садись-ка сюда. Ты один?

– Халльфреда не узнал? – Новопришедший расплылся в улыбке.

– Я его не видел, – Канут оглянулся. Человек, который наклонился над камином, чтоб согреть ладони, махнул ему рукой. – Теперь вижу. Когда прибыли?

– Да сегодня утром. С отцом и матерью я пока не говорил. Но когда мне сказали, что ты в городе, я сразу понял, что здесь. – Гранмар перевёл взгляд на Ингрид. – Да ещё и не один. Со своей подругой?

– Нет. – Канут посмурнел. – Познакомься. Это Ингрид. Наша сестра.

«Гранмар по прозвищу Летун!» – осенило её. Конечно, это же один из сыновей Сорглана и Алклеты. Кажется, пятый. Значит, он её брат. Ингрид с любопытством посмотрела на нового родственника.

Брат был на вид молод, и хоть она знала, что ему уже тридцать четыре, решила бы, что он примерно её ровесник. Светловолосый, он смотрел на мир глазами Алклеты, такими же и по цвету, и по форме. Сходства добавляли длинные, совсем девичьи ресницы и такой же высокий, как у матери, лоб. Остальное же представляло собой изощрённую смесь черт обоих родителей. Гранмар был довольно красив, а уж обаяние его Ингрид почувствовала сразу. Он был весёлым, и, должно быть, лёгкой болтовней, умением вовремя пошутить и не обидеться на чужую шутку, без труда завоёвывал друзей. А как известно, мужчину привлекательным чаще всего делает не внешность, а характер. Характер в сыне Сорглана чувствовался не хуже, чем в самом Сорглане.

Гранмар взглянул на Ингрид с недоумением.

– Какая такая сестра? Откуда у нас появилась сестра?

Подошёл второй, как поняла Ингрид, самый младший брат, Халльфред Рассказчик, если она всё правильно запомнила, по годам младше её на два года. Он выглядел мрачным и нелюдимым и на неё посмотрел с откровенной неприязнью.

– Теперь есть, – ответил Канут, допивая пиво из первой кружки. – Отец и мать решили её удочерить.

– Подожди. Так скоропостижно? – На этот раз Гранмар посмотрел на Ингрид с бо́льшим любопытством. – Из-за чего? Была какая-то причина?

– Только та, насколько я понял, что матери так захотелось.

– Похоже, ты пришлась ей сильно по душе, – сказал он, улыбаясь.

– Похоже, – улыбнулась она в ответ.

– Что ж, будем знакомы. При рождении меня назвали Гранмаром, а потом такие остряки, как мой братец, – он кивнул на Канута, – назвали меня Летуном, мол, я нигде не задерживаюсь надолго, как птица перелётная. Ну, Летун и Летун, мне всё равно.

– А ещё потому, что и на одном месте сидя, постоянно носишься туда-сюда, – добавил Канут. – Но, в сущности, он прекрасный малый.

– А это наш общий младший брат Халльфред. – Младший сын Сорглана мрачно посмотрел на брата и отвернулся. – Его называют Рассказчиком за обходительность и приятность в общении. Сама видишь… Не обращай на него внимания. Он всегда такой.

– Как можно, – усмехнулась Ингрид, отправляя в рот кружочек угря. – Никак не думала, что познакомлюсь с новыми братьями в таверне под пиво.

– Я, положим, вообще не думал, что, зайдя в таверну, обнаружу там сестру, – расхохотался Гранмар. – Эй, хозяин, пива для нас всех. Э, да тащи сюда сразу бочонок, чтоб нам тебя не ждать всякий раз. Надо же отметить приобретение нового родственника! Вернее, родственницы. Ты откуда взялась-то, сестрёнка?

– Я родом с Терры, – ответила Ингрид. – Меня сюда привезли в качестве трофея.

– Брат привез? – Гранмар покосился на Канута. Тот что-то пробурчал с набитым ртом.

– Нет. Я стала дочерью Сорглана прежде, чем познакомилась с Канутом.

– Ясно. Расскажи-ка мне о Терре. Туда стоит идти в поход?

– И ты правда думаешь, чсто я посоветую тебе туда отправляться грабить?

– А почему нет? Да ладно, а если назвать это не грабежом, а спасением оставшегося?

Ингрид, то и дело глотая пиво, принялась по уже привычному кругу повторять свой рассказ о родном мире. Она всеми силами старалась выразить мысль, что отправляться на Терру за приключениями нет смысла, что лучше оставить купцам поездки в те края, а самому отправляться искать славы куда-нибудь ещё.

Принесли бочонок, и умелым ударом в верхнее донышко хозяин таверны расколол его и вынул половинки из мгновенно вспенившегося дегтярно-чёрного напитка. Халльфред и Гранмар принялись черпать пиво огромными кружками, приказали принести окорок и рыбу, только большими кусками. Ингрид краем глаза смотрела, как младший брат рвёт желтоватыми, как слоновая кость, зубами куски копчёного мяса, и не могла понять его к себе отношения. Она как-то мгновенно робела при малейших признаках неприязни и начинала копаться в себе, пытаясь понять, в чём виновата.

Теперь Халльфред совсем не обращал на неё внимания, и дочь Сорглана постепенно забыла о его недовольстве, погрузилась в беседу о Терре. Она вела её с Гранмаром, который туда не ходил, и с Канутом, который был там, но видел мало, и этот разговор захватил всех троих. Ингрид разговаривала, а сама вспоминала о залитых солнцем лиственных лесах, о домиках, натыканных в пригородах, и о самом городе, сером и неопрятном в непогоду и ярком, красивом в солнечные дни. Вспоминала родной городской дом, который последний раз ремонтировали ещё до её рождения, двор-колодец, соседние дворы, больше похожие на помойку, парк через два квартала, где щуплые редкие деревья, подобно болезненным от рождения детям, чахли в городском смоге. Вспомнила то лето, когда на юге городской области горели торфяники, и город заволок удушливый вездесущий дым, густой, как туман. Она тогда как раз должна была родить, и этот дым раздражал её несказуемо.

Внезапно, когда она уже почти забыла о существовании Рассказчика, он нагнулся к ней, схватил её за руку и поднёс к глазам надетый на безымянный палец перстень с родовым гербом. Ингрид замолчала.

Закончив изучать перстень, Халльфред отпустил руку. Он был полон иронии.

– Вижу, герб полный. В отношении тебя родители провели полный обряд, верно я понимаю?

– Да. – Она вспылила, хоть внешне и осталась спокойной. Только губы слегка побелели. – А почему бы нет? Есть возражения?

Он лениво потянулся, не спуская с неё глаз – оценивающих и холодных.

– Да вот гадаю, зачем отцу понадобилось брать в семью ещё одного, когда у него и без того много детей, есть кому оставить наследство. Тем более девушку, да ещё в столь… недетском, я бы сказал, возрасте. С ребёнком хоть повозиться можно, а с тобой… Только замуж выдать.

Ингрид, побледневшая от негодования, молча смотрела на Халльфреда. В эту минуту она его ненавидела. Но вспышка быстро прошла.

– Ну так поинтересуйся у отца сам, – проговорила она медленно. – Обряд он провёл. Собираешься оспаривать?

– Нет. Но прежде чем тебя удочерять, отцу следовало бы всё же если не поинтересоваться мнением своих сыновей, то хоть поставить всех в известность.

– Интересно, а ты спрашивал, можно ли тебе рождаться на свет, у своих братьев, матери и отца, прежде чем выбраться наружу?

Фыркнул Гранмар, что прозвучало очень громко, поскольку на некоторое время за столом воцарилось молчание, и девушка даже взглянула на Канута в опасении, не произнесла ли чего непоправимого. Халльфред молча смотрел на неё, а потом вдруг медленно и несколько неуверенно, словно сомневался, стоит ли, расхохотался. В глазах его появилась тень веселья, и он вдруг стал очень красивым молодым человеком, никак не хуже Канута или собственного отца.

– Понял, понял, согласен. Не буду подвергать сомнению наше родство. Думаю, не ошибусь, если предположу, что в тебе отца привлекла твоя наглость.

– Кого хочешь оттолкнёт от тебя твоя грубость, – проворчал Канут. – Разве так положено говорить с сестрой? Пей, Халльфред. Знаешь, Ингрид, когда он пьян, то совсем другой – разговорчивый, весёлый. То ли дело…

– Потому я больше и не собираюсь напиваться, – отрезал Халльфред. – Я не шут, чтоб развлекать общество! А ты пей, если хочешь.

Удивительно, но он и в самом деле слегка повеселел и стал поглядывать на Ингрид с намёком на симпатию. Она же расслабилась. Судя по всему, на деле брат не испытывал к ней каких-либо злых чувств, просто такой вот он по натуре – осторожный, недоверчивый. Может быть, под хмельком он умел потешить окружающих складными беседами, потому его и прозвали Рассказчиком. Но, судя по всему, сам Халльфред был от своего прозвища не в восторге. Странно, но, само похоже, бывают такие люди, которым вовсе не нравится быть душой общества.

Ингрид очень понравился Гранмар, да и Халльфред, если посмотреть, был ничем не плох. Подумаешь, мрачный. Люди бывают разные.

Она смаковала пиво, оставляющее на языке едва заметный привкус дымка, но не того, раздражающего, который тянуло с торфяников на город, а приятного, ароматного. Запах сжигаемых в парке листьев, или, может быть, ольховый дымок коптильни. Она пила и думала, что ей удивительно повезло с семьей.

19

В бальном зале среди колонн, инкрустированных хрусталём на серебряной основе, звучала музыка. Она росла, подобно цветку, щедро рассыпающему свой аромат вокруг себя, и очарование её, отражаясь от стен и потолка, становилось всё больше. Это была сложная композиция из звучания множества инструментов, но их тонкие отдельные ниточки образовывали единое полотно, неповторимое и дивное в своей красоте. И оно, это полотно, искрясь всем богатством своих цветов и оттенков, разворачивалось перед глазами поражённых людей, никогда прежде не переживавших ничего подобного. Их восторг, их преклонение и восхищение придавали силы тем, кто оживил эту мелодию, и они всё играли и играли без конца, не зная усталости. Почти все, кто был в зале, слушали одинаково – от императора до последнего барона. Не так, как могли бы слушать музыку бывшие соотечественники Ингрид – здесь на текучие гармоничные звуки только что не молились.

Кого хочешь приободрит такое отношение.

Ингрид стояла позади всех. Она за свою такую недолгую жизнь слышала мелодии не менее прекрасные, и хотя ей редко случалось внимать столь виртуозному и вдохновенному исполнению, в нюансах она почти не разбиралась и просто слушала. Она смотрела так, словно была здесь совсем ни при чём, словно не она, приведя сюда этих музыкантов, подарила (косвенно, конечно) слушателям эту красоту. Ингрид больше занимала реакция окружающих, в частности государя.

Когда мелодия иссякла, пианист из оркестра (пианино не было, и потому он исполнял обязанности дирижёра) тревожно обернулся к Ингрид. Она подошла к нему, успокаивающе кивая головой, и как могла постаралась убедить, что у людей вокруг просто нет слов, они поражены и очарованы. Импровизированный дирижёр заулыбался. Комплименты любому приятны, особенно человеку искусства.

Император вздохнул, поманил Ингрид пальцем, и с окружающих как будто спало заклятие неподвижности – они зашевелились и заговорили вполголоса, обмениваясь впечатлениями. Гвеснер Гиад же был, казалось, по-прежнему погружён в свои ощущения. Он заговорил с дочерью графа Бергденского не сразу после того, как она поднялась из реверанса.

– Просто прекрасно, – вздохнул он снова. – Не могу даже передать свои чувства. Скажите, это ваши прежние соотечественники, они из того мира, где вы родились?

– Примерно так, ваше величество, – почтительно ответила Ингрид. – Их родина от моей была на другом конце Терры. Мы с трудом понимаем друг друга.

– Вот как? Удивительно. Но играют они просто божественно. Скажите, вы не уступите мне своих музыкантов? Меня беспокоит, что такие люди находятся в рабстве, я считаю, им немедленно следует даровать свободу. После чего их ждёт достойное место в моём дворце. Что скажете, Ингрид?

– Я полностью с вами согласна, ваше величество, и, если позволите, хотела бы в таком случае подарить их вам от чистого сердца.

– Приму с благодарностью. – Император рассмеялся утробным приглушённым смехом. – Дар, достойный дочери графа Бергденского. Но у вас прекрасный вкус, моя сударыня, вы, как я вижу, выбираете лучших музыкантов, лучшие украшения. – Ингрид смущённо прикрыла в глубоком вырезе бриллиантовое ожерелье, бросающее тысячи разноцветных искр на тёмно-синюю парчу. – Даже лучшие платья. Вы имеете большой успех при моём дворе, я уже об этом слышал.

– Вы очень добры, ваше величество.

– Вовсе нет. Я говорю правду. Я рад убедиться в том, что вы очень похожи на свою мать. – Он снова рассмеялся. – Я хорошо помню, как обворожительна была Алклета тридцать лет назад. Она и сейчас прекрасна. Когда-то я даже завидовал Сорглану. – Он испытующе посмотрел на девушку. – Надеюсь, вы задержитесь у меня в гостях?

– Я не знаю планов отца, это будет решать он.

– Разумеется. Вы уж не спешите выходить замуж, Ингрид. Так приятно видеть столь обворожительную девушку свободной. – Он снова рассмеялся.

– Не буду спешить, ваше величество.

Ещё полчаса она потратила на то, чтоб растолковать музыкантам, что теперь с ними будет. Ей далеко не сразу удалось объяснить, насколько завиднее прежнего станет их положение. Она попросила их изобразить всю возможную радость. Играть во дворце императора наверняка было бы для них честью и раньше, когда они не считались чужой собственностью. Теперь же свобода и эта честь давались им в руки без особого труда с их стороны (игра, как уже поняла их бывшая хозяйка, не представлялась музыкантам трудом, это был, скорее, их образ жизни, образ мысли и возможность чувствовать).

Упарившись объясняться с музыкантами, она отошла в сторону, немного растерянная. Внимание и комплименты императора не могли не задеть чувствительную струнку в её душе, но, прежде такая незаметная, она не могла быстро привыкнуть к мысли, что в глазах света стал значима и за счёт родства с графом Бергдена, но за счёт того, что вокруг почему-то посчитали привлекательностью. Не слишком она красива, ну, может быть, кто-то мог решить, что она мила, правильно сложена. Да, красивая одежда, украшения и косметика способны превратить заурядную хорошенькую девушку в произведение искусства, но ведь у Ингрид нет опыта. Или даже того, что имеется пока, хватает? Удивительно…

– Ингрид! – позвал её отец, и она подошла. – Ингрид, спой.

– Что?

– Что хочешь. Лучше всего что-нибудь красивое и изысканное. Что-нибудь подходящее для двора.

– Но… Как, прямо здесь, сейчас?

– Конечно.

– Пап, но… Ты думаешь, его величеству интересно слушать мое пение? Я же не… Я не так уж хорошо пою.

– Ладно тебе скромничать. Спой, а эти… Музыканты пусть тебе подыграют.

– Но это невозможно! В любом случае, мы же не репетировали.

– Глупости. Ты прекрасно поёшь, а они – прекрасно играют.

– Отец, но зачем это? – Она посмотрела на него и кивнула своим мыслям. – Ясно, ты хочешь похвастаться.

– Ну, зачем так? – Сорглан лукаво улыбнулся, и подобная улыбка на лице мужественном и твёрдом была почти потешна. – Я просто хочу поделиться со всеми тем, что они прежде не слышали. Ну, и похвастаться тоже, ладно. Иди, договорись с музыкантами, а я предложу императору тебя послушать. Он согласится, конечно. – И граф отправился к возвышению.

Красная и смущённая, не чуя под собой ног и, кажется, даже покачиваясь от смущения, она подошла к дирижёру, смотревшему на неё ласково, благодарно, но и немного беспокойно. Что же можно предложить здешней публике? Понятно, что в сложившихся обстоятельствах придётся выбирать только из классических произведений. Что же? Оперную арию? Кантату? Кусочек оратории? Арсенал известных ей классических произведений, да ещё к тому же настолько широко распространённых, чтоб музыкантам не потребовались ноты, был крайне ограничен.

Итак, необходимо сыграть без подготовки, да ещё в качестве аккомпанемента некое классическое произведение, хотя, может быть, и не придётся. Дирижёр, вникая в смысл, кивнул головой. Да, он, конечно, понимает. А какие произведения известны уважаемой даме? Честно говоря, с этим оперным произведением он не дружен. Какая часть? Хоровая партия почти в самом конце? Нет, её он помнит плохо. Что ещё?

Другие музыканты тоже подключились, и в конце концов выбрали религиозную ораторию, которая, конечно, по этой причине была более известна, чем остальные. Может ли девушка её исполнить? В самом деле? Чудесно.

Сорглан издали кивнул головой, и Ингрид поняла, что петь придётся. Её ладони взмокли, но она постаралась сохранить невозмутимый вид, хотя её настроение здорово подпортил скучающий вид императора, который, похоже, только усилием воли сохранял на лице вежливое выражение.

Гвеснеру и в самом деле было не особо-то интересно. Он знал цену всем этим графским дочкам – их умение петь не уходит дальше миленького щебета, на который можно обращать внимание только тогда, когда нет ничего более интересного, либо же когда ты увлечён этой щебетуньей, и всё, что она делает, кажется тебе прелестным. Император не хотел смазать впечатление от божественной музыки, но и Сорглана, старого друга, оставшегося ему верным даже тогда, когда сама жизнь Гвеснера висела на волоске, не хотелось огорчать. Он понимал, что граф, очарованный дочерью (красивой, умной – нельзя не признать) воспринимает её исключительно в розовом цвете и, конечно, считает её способности из ряда вон выходящими. Но императору-то Ингрид была никем. Так что речь шла о простой любезности, если уж Сорглану так хочется, чтоб его дочь послушал сам государь, он её послушает.

– Но, милый, – шепнула ему сидящая справа Сиана – она не упускала ни одной возможности подчеркнуть существующие между ними отношения. – Неужели ты позволишь этой девице петь? Сам видишь, она не сможет выдавить из себя хоть что-то больше писка. Она слишком крохотная. А твои гости заслуживают лучшего.

– Я понимаю, Сиана. Но и Сорглана огорчать не хочется. Пусть девочка потешится, это никому не во вред.

Сиана, грациозно кивнув, немного успокоилась – она была ревнива ко всему, что могло бы хоть частично отнять у неё внимание Гвеснера. Но благодарность старому другу и сподвижнику, верному слуге – это чувства совсем другого рода. Они безопасны.

Ингрид вышла на середину зала. Она выглядела такой хрупкой и маленькой на мраморных плитах пола, такой растерянной, поэтому никто из присутствующих не ожидал от неё ничего особенного… Тёмно-синяя парча платья лежала красивыми складками, и в этом наряде девушка походила на дорогую изысканную игрушку. Может быть, поэтому многие мужчины смотрели на неё благосклонно – она привлекательна, знатна, богата, в меру умна, то есть вполне годится в жёны благородному человеку.

Но тут заиграла музыка, дивная, мягкая, ненастойчиво, но властно заставляющая устремиться в небеса внутренним взором, и дочь Сорглана мгновенно преобразилась. Пропала всякая неуверенность, глаза вспыхнули и стали ещё выразительнее, чем были, а взгляд – вдохновенным, что необычайно её красило и прибавляло шарма её привлекательности. Здешние мужчины таких слов, само собой, не знали, но почти все с охотой продолжали смотреть.

Слегка подняв голову, она запела, и сильный красивый голос, богатый и оттенками, и тонами, отразившись от стен и потолка, стал ещё сильней. Он, казалось, звучит не столько в воздухе, сколько в сознании присутствующих, совсем не раздражал его высокий, очень высокий тембр, и воздух, дрожащий под его напором, дрожал естественно. Невозможно было поверить, что столь щуплое тело смогло дать жизнь такой звучной мелодии.

Гвеснер подался вперед, и Сиана заметила на его лице непонятное ей выражение, с которым он не смотрел ещё ни на одну женщину, и даже на неё не смотрел. В сердце леди Гивалди мгновенно зазвучала тревожная нота, и, привыкшая видеть во всем опасность для себя, она мгновенно вообразила, что это тот самый признак, который представляет для неё опасность. Она решила, что император увлёкся этой девчонкой.

Действительность же была далека от ревнивых раздумий придворной красотки. Да, император был очарован до глубины души, и даже не столько очарован, сколько поражён. Как? Она, такая маленькая и незаметная, если не считать роскоши, которая её окружает по праву родства, так органична священному искусству, которое поднимает любого человека на уровень величайших жрецов культа Богини? Разве такое возможно? Но если да, то такая девица может быть очень полезной. Одни только её песни убедят кого угодно, что благосклонность богов непременно осветит его двор.

А ещё он просто наслаждался тем, что слышал, впитывал эту музыку и это пение – всё без остатка.

Ингрид закончила петь и неуверенно покосилась на отца – на глазах у Сорглана стояли слезы, которые он стирал тыльной стороной ладони, не скрывая своего смущения. Он не плакал уже многие годы и удивился, что это с ним случилось. Алклета же лила слезы, не стесняясь, и не она одна. У Ингрид отлегло от сердца. Она взглянула на правителя.

А тот смотрел и первые мгновения даже не знал, что сказать или сделать. Только теперь он заметил, что она мила – как-то очень необычно, диковато, и разрез её глаз так же странен, как у Ригана, террианца по рождению… Да, она же тоже террианка, она говорила, и то же говорил Сорглан. Она красива, это можно признать, очень странная, но удивительная женщина. Сорглан говорил, что она очень образованна, умна, и библиотекарь, который периодически приходил к нему с докладом о том, как идут дела с пополнением хранилища, помнится, спрашивал разрешение на то, чтоб показать дочери графа Бергденского все книги, которые есть во дворце. Именно ей…

Забавно.

На мгновение император всерьёз стал решать, не желает ли он сделать её своей любовницей. Жениться – пожалуй нет, давать так много преимуществ семейству Свёернундингов нельзя, там слишком уж много мужчин, причём мужчин боевитых. Но приблизить дочь Сорглана можно. Она чем-то покорила его, может быть, этим своим пением – инстинктивно Гвеснеру захотелось как ценнейшее произведение искусства запереть её голос в своей сокровищнице, чтоб только по его разрешению он появлялся оттуда. Она становилась так хороша и недоступна, когда пела, это могло вскружить голову. Да и других достоинств у девушки хватает. Это редко встречается в женщинах при дворе.

Но в следующее мгновение он вспомнил о старомодных взглядах Сорглана. Пожалуй, предложение взять его единственную дочь в любовницы может оскорбить графа, а ссориться с ним не нужно. Нет, не стоит. Да и если Ингрид ему родит мальчика, которого он признает, по северным меркам она многими будет признаваться почти что его женой. Так какой смысл идти на этот шаг? Император ещё подумал. Нет, всё же не стоит. Надо, пожалуй, немного сблизиться с дамой Ингрид и посмотреть, как пойдёт дальше. Может быть, девушка поселится при дворе и захочет петь в столичном храме.

Гвеснер встал с кресла, в котором сидел, и подошёл к дочери графа Бергденского. Он смотрел на неё с таким одобрением, что она покраснела.

– Великолепно, моя дорогая. На вас печать благословения богов, Ингрид, – произнёс он торжественно. – Вы одарены сверх меры, а значит, нам полезно будет чаще слушать ваше пение.

– Вы слишком добры, ваше величество. – Дочь Сорглана машинально присела в реверансе, когда же поднялась, вновь наткнулась на ненавидящий взгляд Сианы, как на острие меча, и поняла, что нажила себе врага.

Этот взгляд потряс её слишком сильно, и даже после бала она никак не могла забыть о нём. Она ворочалась в постели, силясь заснуть, но в голову лезли всякие малоприятные мысли. Она думала сначала о Сиане и о том, как та красива, как хорошо, со вкусом одета, как хорошо на её голове смотрелась бы корона, стань она женой императора, а потом о себе, о своём муже, который, должно быть, уже успел истлеть в земле. Нет, она не поверит в это, по крайней мере пока ей не покажут его могилу. А могилу ей не покажут, потому что, даже если его зарыли, то наверняка как попало. А мёртвым она тем более не могла его представить. Она слишком хорошо помнила его живым.

Ингрид представляла себе его голос, его фигуру. Теперь ему было бы уже двадцать шесть, а ещё скоро его день рождения. Будет двадцать семь. Нельзя представить себе, что он изменился. Она вспоминала множество мелочей, связанных с ним – как он резким движением головы отбрасывал назад волосы, как спокойно и даже холодно, едва улыбаясь, сделал ей предложение – он всегда был очень сдержан – как медленно, неторопливо обдумывал каждое слово, когда говорил. Он был особенным, а для неё – самым лучшим. Главное же состояло в том, что он любил её – так, как никто никогда не любил, как редко кто умеет. Он умел любить глубоко, полно, абсолютно преданно, но при этом с неизменным чувством собственного достоинства. Она очень уважала его, пожалуй, даже больше, чем любила. Но и любила больше, чем какого-либо иного мужчину в мире. Только с ним она умела быть по-настоящему счастливой.

Ингрид вспоминала его и плакала, даже не замечая, что плачет. Заснуть она смогла только под утро, даже не заметив, что заснула, и проснулась, не заметив, что спала, потому что нисколько не отдохнула, голова нещадно болела, а глаза слипались. И настроение, понятно, было далеко от лучезарного. Когда Ингрид не высыпалась или когда у неё что-то болело, она чувствовала озлобление и сердилась на весь мир, когда же случалось и то, и другое – в особенности.

Эльгинн принесла ей завтрак и непроизвольно вжала голову в плечи, заметив, что госпожа в дурном настроении. Но Ингрид как всегда поблагодарила её за завтрак и принялась заталкивать в себя еду, не обращая ни на что внимания. Горничная вздохнула с облегчением.

– Что намечено на сегодня? – спросила Ингрид, отставляя поднос с недоеденным завтраком.

– Ничего, госпожа. Только вот Канут, ваш брат, велел спросить, не хотите ли вы с ним проехаться в город. Велел спросить вас и передать ему ответ раньше полудня, потому что иначе он уедет сам.

– Передай ему, что я согласна. – Ингрид поморщилась и приложила пальцы к виску. – Сбегай к Валентину и попроси у него для меня анальгин, если он у него есть.

– Конечно.

Ингрид оделась и вышла в гостиную. Канут уже ждал там, он сидел в глубоком кресле, обитом бархатом, пачкал дорогую ткань грязью, в которой была его куртка, и листал книгу, забытую на столике ещё позапрошлым вечером – её так и не убрали. Когда сестра вошла, он встал.

– Решила всё-таки ехать? – Он оглядел её с ног до головы. – Прекрасно выглядишь.

– Издеваешься? – раздражённо спросила она. – Это после попойки и потанцульки? Ужас… Куда ты хочешь меня везти?

Канут пожал плечами.

– В порт. Хотел показать тебе склады. У меня там дела, но по соседству пару дней назад выгрузили целую груду террианского хлама. Я думал, тебе интересно будет взглянуть.

– Можно подумать, меня только террианский хлам и интересует, – проворчала Ингрид.

Он посмотрел на неё с недоумением.

– Ну, там есть и несколько других интересных складов – с тканями, например, с мехами.

Она, впрочем, уже устыдилась своей резкости и ласково кивнула.

– Да, Канут, конечно, поедем. С удовольствием взгляну и на ткани, и на меха, и на террианское барахло.

В порту, где всегда, даже по ночам, кипела жизнь, Ингрид любила бывать здесь. Хоть и уставшая от многолюдства своего родного мира, она иногда скучала – не по нему, а по прошлому, и эта часть столицы живо напоминала ей некоторые районы города, где она выросла. Надо признать, впрочем, что обычно только рынок мог сравниться по обилию людей с центром её родного мегаполиса, но по рынку Ингрид уже привыкла перемещаться исключительно верхом, поскольку это намного удобней и быстрей – большинство людей не любит, когда их давят, и потому спешат отойти с дороги.

Порт же представлял собой деловую часть города. Здесь хранились товары, здесь их разгружали, переносили, продавали и покупали большими партиями, здесь заключались разного рода сделки, здесь торговали всем чем угодно, в том числе из-под полы. Здесь можно было жить, не выходя за пределы восьми огромных кварталов – есть, пить, ночевать, работать и развлекаться, а потом покинуть город на любом из ожидающих у пристани кораблей, не побывав ни во дворце, ни на рынке, ни в пригородах, ни на тех улицах, где стояли особняки знати и богачей.

В портовой части города не имели значения титулы и знатность – только деньги, и тот, кто мог заплатить, пользовался уважением и всеми благами жизни.

Сперва Канут отвёз Ингрид на склад мехов – один из множества – и пока она бродила между огромными стопками полностью или частично обработанных шкурок, он улаживал какие-то дела с хозяином склада. Ингрид слышала, что запасы отца, которые он привёз в столицу, дали хороший доход, и большую часть мехов удалось продать даже дороже, чем ожидалось, но не знала, с кем и как договаривались Сорглан и Канут – её в эти дела не посвящали, да и интересно ей не было. Она краем глаза следила за братом – он разговаривал с хозяином склада спокойно, должно быть, о торге речь не шла – но и пушистый товар разглядывала с интересом. Гладила шелковистый мех, подставляла под лучи солнца, падающие в окошки, любовалась переливами, но, в общем-то, отнеслась равнодушно. Неплохо, конечно, закутаться в меха, но для этого ей нужно не покупать их, а просто попросить у отца.

Подошёл улыбающийся Канут.

– Как, интересно? – он кивнул на стопки мехов.

– Не особо. Ну, как дела? – спросила она.

– Хорошо. Пойдём на другой склад?

– Пожалуйста…

Террианское барахло оказалось богато и разнообразно. Проще было перечислить всё, что там было, чем перебрать, потому что большую часть ещё даже не вынули из коробок. Торговец, который привёз всё это, заблаговременно обзавёлся двумя террианами и потому очень неплохо разбирался в том, чем владел. Видимо, стараниями своих помощников с Терры он привёз довольно много лекарств, и Ингрид обзавелась не только повседневно необходимыми средствами, но и витаминами, одноразовыми шприцами и много чем ещё.

– Ну, куда теперь? – спросила она, когда вышла на свежий воздух, пахнущий не пылью и затхлостью, как внутри, а чем-то живым, пусть и, возможно, нечистотами, либо животными, не слишком-то следящими за чистотой улиц.

– Теперь куда хочешь. Можем ткани посмотреть, можем ещё чего-нибудь.

– А свежепривезённые рабы тут есть?

– Конечно. Кого хочешь посмотреть? Терриан?

– Возможно. Я хочу танцовщицу.

– Зачем тебе танцовщица? – удивился он.

– А для чего, как ты думаешь, существуют танцовщицы? – с лёгким раздражением спросила Ингрид.

Канут неожиданно слегка покраснел.

– Э-э…

– Понятно. Нет, они мне не для того. Как это ни странно, но танцовщицы мне нужны для того, чтобы… Ну, никогда не догадаешься! Для того чтоб они танцевали!

– Издеваешься?

– Как ты догадался?

Брат довольно усмехнулся.

Рабынь, привезённых с далекого юга, держали в крепком строении, возведённом из больших брёвен. Внутри было хорошо натоплено, и дочь графа Бергденского сбросила с плеч лёгонький короткий полушубок, который подхватил услужливый толстый слуга с висящими щеками и проворными руками, маленькими, как у женщины.

К благородным посетителям поспешил сам купец, он, видно, с первого взгляда узнал Канута, поклонился ему, потом ещё ниже – Ингрид. Это подчёркнутое уважение к спутнице мужчины было своего рода особым жестом уважения ему. Сын Сорглана, наклонившись к уху торговца, что-то сказал, тот, заулыбавшись, помахал рукой, и двое его помощников стали выводить девушек. Для Ингрид же ещё один принёс кресло, чтоб знатная покупательница не испытывала какого-либо неудобства.

Ингрид с любопытством разглядывала крохотных, во многом похожих одна на другую девушек, которые старались двигаться грациозно и изысканно, а на предполагаемых покупателей и вовсе не оглядываться. Хотя, конечно, украдкой посматривали и на разодетую в дорогие ткани и меха молодую женщину, и на её вроде бы скромного спутника – попробуй совладай с любопытством и беспокойством в такой ситуации. Девицы все были смугловатые, черноволосые, ярко накрашенные и разодетые в тонкие, мягкие ткани, вкрадчиво подчёркивающие достоинства их фигур. Среди них было немало красивых, двигались они так, что приятно было посмотреть, с дивной грацией, когда же, выстроившись полукругом, начали танец, Ингрид и вовсе не смогла оторвать глаз. Вот что значит настоящее искусство.

– Госпоже понравилось? – спросил торговец.

– Ещё как. Скажите, каково минимальное количество девушек, чтоб они могли танцевать этот танец?

– Э-э… минимальное? Три, пожалуй, но это будет совсем бедно. Лучше-то, пожалуй, пять.

– Хорошо. – Она встала и прошлась вдоль ряда. – Эту, этих, этих и вон ту, только доставьте их так, чтоб они не простудились. Они же южанки?

– Да, моя госпожа, – с удовольствием ответил торговец.

Канут критически оглядел пятерых выбранных девушек.

– Красивые, – признал он. – Только зачем тебе такие красотки?

– Люблю всё красивое.

Ингрид накинула на плечи полушубок, и купец приказал принести три бокала – вином, как правило, отмечалась любая более или менее крупная сделка. Вино оказалось пряным, густым и сладким – тоже южное, как угадала дочь Сорглана. Хорошее вино.

Она вернула бокал слуге, но, повернувшись к Кануту, чтоб предложить уже ехать, заметила его остановившийся холодный взгляд, устремлённый куда-то мимо неё.

– Что случилось?

– Тьма тебя побери, – выругался он, явно не сестре адресуясь.

Ингрид обернулась, но не заметила ничего особенного, разве что к ним довольно развязной походкой направлялся вооружённый, небрежно одетый мужчина лет сорока, довольно красивый, прекрасно сложенный, немного расслабленный – так ей показалось.

Он подошёл, окинул Ингрид оценивающим взглядом, высокомерно кивнул Кануту.

– Ну, привет, братец. Надо же, и ты сюда ходишь… Ну что, рад встрече?

– Ни в малейшей степени, – сквозь зубы проговорил Канут, глядя на человека, назвавшего его братом… Да, с ненавистью, убедилась Ингрид, и ей стало не по себе.

Впрочем, подошедший ни взглядом, ни выражением лица не смутился, только расхохотался, закинув голову и показывая желтоватые, крепкие зубы.

– Ладно, не кипятись, братец. Да ты, я вижу, не один. Со своей дамой? – И нагловато оценил Ингрид взглядом. Та негодующе покраснела, чувствуя, что закипает. – Ничего, ничего. Сойдёт. Даже хороша.

– Что, так плохо с дамами, что приходится на братовых засматриваться? – едва сдерживая рвущееся раздражение, осведомилась она.

– Заткнись! – холодно и резко вторил ей Канут. Его глаза залились ледяным светом. – Это Ингрид, наша сестра, которую отец и мать удочерили по полному обряду. Изволь это запомнить. Ингрид, это Скиольд, который, к сожалению, является нашим братом.

– Сестра? – уточнил с недоумением Скиольд и ещё раз оглядел Ингрид с головы до ног. – Чего это матери в голову взбрело?

– Нет у меня желания с тобой говорить, – бросил Канут. – Идём, Ингрид.

– Нет, постой. – Скиольд схватил названную сестру за локоть, и она почувствовала, как сильны его пальцы. – Отвечай. Что, матери приспичило с кем-то поиграть? Так завела бы собачку или же на худой конец рабыню. Рабыни хотя бы умеют тихо себя вести. А ты воспитанием явно не отличаешься…

– Отпусти! – дернулась Ингрид, пытаясь высвободить руку из его хватки. Захотелось сказать что-нибудь обидное, злое, чтоб задеть хоть немного. Но что-то внутреннее останавливало, и для первого раза ответ она слегка смягчила. – У меня хотя бы язык как положено придержан – за середину, два конца болтаются.

– Даже не сомневаюсь, уже заметил. Язык как помело. Стояла бы, молчала.

– Не стоит так завидовать.

– Я предпочитаю работать мечом, а не языком, – фыркнул Скиольд, ослабляя хватку.

– Оно и видно! Руками, а не головой. Сила есть – ума не надо, да и нет, – отпарировала она, наконец вырвалась и схватилась за седло. Косясь на брата, Канут помог ей сесть верхом. – Едем?

– Едем, – согласился он. – Видеть его не могу.

Скиольд проводил их внимательным взглядом.

20

До конца дня Ингрид находилась под впечатлением этой встречи и даже когда легла спать, думала о старшем брате, хотя и не могла понять, почему. Хамства она за свою жизнь встречала много. Может быть, дело было в том, кто таков ей Скиольд? Внезапно она приподнялась на постели, опираясь на локоть. Отец ещё силен, но ему уже шестьдесят, а для средних веков это солидный возраст. Как все, Сорглан смертен. И если он умрёт, его графство, по идее, должен унаследовать этот хам. И тогда она окажется в его власти, если прежде того не выйдет замуж, а она не выйдет…

Нет, не так. Канут не зависит от отца, хоть и живёт в его поместье, да и наверняка ему будет что-нибудь завещано. Он наверняка возьмёт её к себе. Всё лучше, чем быть безродной вольноотпущенницей в доме Скиольда. Кроме того, Сорглан, как обмолвился Канут, думает лишить старшенького права наследовать графство и изыскивает пути к тому.

– Он опасен, – объяснил брат, когда они отъехали подальше от Скиольда и остановились на крохотной живописной площади у старого молчащего фонтана. – Он жесток, любит убивать и вообще куражиться, как только возможно. Всякий раз, как до меня доходят слухи о его «подвигах», я радуюсь, что он мне всего лишь сводный брат. Ты ведь знаешь эту историю?

– Знаю, – мрачно ответила она. – Мать рассказала.

– Да? Она тебе доверяет.

– Просто я её дочь… Скиольд на самом деле производит впечатление опасного человека. Я его боюсь.

– Зря. Не бойся. Он не посмеет причинить тебе вред. Ты всё-таки не какая-нибудь крестьянка или рабыня.

– Да уж. Скажи, а чем он вообще занимается?

– Скиольд? Ходит в походы. Набрал себе кучу всякого отребья и грабит кого попало на границах империи. Без оглядки. Он иначе не может. Но не волнуйся. После пары выходок в столице он больше не вхож во дворец.

Теперь Ингрид, перебирая в памяти слова брата, думала, что Алклете, наверное, очень тяжело со старшим сыном. Вряд ли он должным образом ведёт себя с ней, да и умеет ли вообще быть уважительным – это ещё вопрос.

Впрочем, его дело. И дело её матери. Ингрид знала, что та любит своего непутёвого старшего сына и не может не любить, потому что родила его и растила, а вот Сорглан относится к наследнику неласково. Сорглан и Скиольд не ужились в одном доме, и отец отделался от него, подарив небольшое поместье на восемнадцатилетие – уже тогда тот, кто считался первенцем графа Бергдена, был невыносим.

Всё утро Ингрид провела в библиотеке, а потом отправилась на ипподром, потому что почувствовала, что постепенно врастает в кресло. Попробуй сохранить форму, если ты постоянно сидишь над книгами или над вышиванием. Это, конечно, увлекательно, но надо же разнообразить нагрузку. Она была захвачена своими мыслями, потому не обратила внимания даже на присланный заказ – пятерых танцовщиц, которых ей привезли утром. Ингрид равнодушно оглядела их и отправила в свободную комнату – устроиться, привести себя в порядок, а потом и поесть при кухне. Эльгинн вполне поняла, что нужно сделать, и взялась устроить новых служанок, тем более что после освобождения пятнадцати музыкантов место для новых слуг появилось. Горничная пообещала госпоже, что сможет устроить южанок как следует и проследит, чтоб они не замерзли, не голодали, и их не обижали.

Ипподром располагался за пределами замка, и на него можно было попасть как через главные ворота, так и через боковую калитку. Последняя была удобней, да и путь короче. Ипподром существовал, само собой, для того, чтоб там можно было позаниматься верховой ездой, но, решив, что места удобней нет, император Роан, батюшка нынешнего, повелел устроить там же и площадку для занятий с оружием, для стрельбы из лука и арбалета и все прочие тренировочные площадки, которые полагалось. Там можно было всласть размяться, и Ингрид оценила достоинства придумки. Она любила сначала поездить верхом, а потом сразу же понапрягать руки, которые в процессе верховой езды почти не требовались.

Зимние площадки находились под крышей, чтоб махать мечом можно было с удобством, но при необходимости тонкая деревянная стенка, выходящая на площадки летние, где одновременно происходили и дуэли, без труда сдвигалась в сторону. Нередко Ингрид наблюдала за тем, как молодые сыновья графов или баронов, раздевшись по пояс, начинали валять друг друга в снегу – они особенно усердствовали, когда она смотрела в их сторону. И не потому, что кто-то из них увлекался ею, а просто потому, что заинтересованный женский взгляд действует на мужчину, как глоток крепкого вина. Кроме того, многие бойцы считали полезным заниматься фехтованием в снегу, чтоб приучить себя непринуждённо двигаться в любых обстоятельствах. Дочь Сорглана считала, что ей так напрягаться излишне, и тренировалась только в зимней части площадки.

Ещё она обязательно стреляла в цель из тугого тренировочного лука, а уже потом брала обструганную деревяшку подходящего веса и крутилась с ней, целясь в какой-то столб, который не мог сопротивляться. Можно было попросить кого-нибудь из солдат отдыхающей смены, служивших при ипподроме и тренировочных площадках, чтоб те сыграли роль её противника, они б не отказали. Но как-то не хотелось. Особенно сейчас. Тело было вялым, как и ум, слишком загруженный размышлениями, хода которых она почти не отслеживала – что-то о муже, о друзьях, о матери, потом о Скиольде и снова о матери… Преодолев неприятную расслабленность, она позвала одного из знакомцев, разминавшегося поблизости, и попросила о спарринге на шестах. Молодой человек бился очень осторожно и минут через десять одержал над нею верх, а помогая встать, многажды спросил, не сделал ли больно.

Ингрид успокоила его. Гордость не позволила бы ей признаться, даже если бы ей как следует прилетело. Сама ж напросилась.

Но хотя бы настроение улучшилось. Так что она направилась обратно и была довольна жизнью и собой ровно до того момента, пока, войдя в калитку замковой стены, не наткнулась на Скиольда. Тот, небрежно прислонившись к грубо отёсанным камням, смотрел в её сторону с выражением, сперва ею не понятым. Хорошее настроение мгновенно улетучилось, ему на смену пришло насторожённое внимание.

Он встал у неё на дороге так, чтоб его нельзя было обойти.

– Хороший денёк. Куда бежишь?

– К себе. Позволишь пройти?

– С удовольствием тебя задержу.

– А в чём дело?

– Да вот… Вижу, ты за словом в кошелёк не лезешь, – расхохотался Скиольд.

– Есть такое свойство. Отойди пожалуйста. – Мужчина не сдвинулся с места. – Так… Надеюсь, ты не собрался меня бить? – спокойно произнесла Ингрид. Она вполне взяла себя в руки.

– Да что ты, такой красавице, как ты, можно простить резкие слова. По крайней мере, в начале. Это даже мило. – Он протянул руку и провёл жёстким, заскорузлым то ли от весла, то ли от меча пальцем по её щеке, нежной, как у ребёнка. У Канута были такие же пальцы, но их прикосновение Ингрид ощущала иначе. Скиольд сейчас касался её, как приглянувшейся ему вещи.

Дочь Сорглана резко отпрянула от его руки и машинально вскинула голову.

– Не трогай, пожалуйста. – Хотела сказать мягко, но получилось с откровенным раздражением. – И, пожалуйта, не забывай, я всё-таки твоя сестра.

– Да ладно! Это ж чушь. Ты пришлая. Кстати, а на ипподроме что делала? Свидание у тебя, что ли, посреди дня?

– Тренировалась.

– В чём? Ты потешная… Слушай, ты ж, похоже, чахнешь без мужского внимания. Давай прогуляемся вместе, пообщаемся. Тебе понравится!

– Прости, не интересно.

– Да брось. Ты не пробовала.

– У меня стойкое ощущение, что интеллектуальный уровень у тебя скромный, так что общение с тобой меня не привлекает.

– Инте… Что?

– Речь об уме. Настраивать всех вокруг против себя, включая членов семьи – не самая умная стратегия.

Внезапно побелев от ярости, Скиольд протянул было к ней руку, схватил за локоть и сжал до синяков, но остановился. Применять силу к дочери графа, пусть даже и своей сестре, на территории замка неблагоразумно. Но по его глазам Ингрид легко поняла, что он собирается ей отплатить и способен делать это без каких-либо сдержек, как только ему представится возможность. Её пробила лёгкая дрожь, но не страха, впрочем, а от возмущения – кровь кипела в ней, в голове всплывали всё новые и новые обидные слова и выражения.

– Ты ведь договоришься до нехорошего! – процедил он сквозь зубы, отпустив наконец её руку.

– Ох, одни угрозы… – Она встряхнула головой и заспешила прочь, чтоб не наслушаться ещё чего-нибудь такого, что окончательно испортит ей день.

Она так спешила, что не смотрела вокруг и едва не толкнула плечом леди Сиану, проходившую по узкой аллейке между двух рядов подстриженных кустиков. Но Сиана-то её заметила и, между прочим, даже уловила часть разговора между Скиольдом и Ингрид, потому что обладала прекрасным слухом. Она увидела их с высокого крылечка, от самой двери, и немного задержалась там, потом пошла по аллейке с независимым видом, уверенная, что дочери Сорглана не придёт в голову, что их слышали.

Ингрид же просто её не заметила. Сиана бы ни в коем случае не стала её приветствовать, разве что язвительно, но, незамеченная, почувствовала себя уязвлённой. Не заметить, и кого – её? Наверняка эта Ингрид просто демонстрирует своё высокомерное и презрительное отношение. Что же тут может быть ещё?

Лелея обиду, Сиана прошла несколько шагов и тут уткнулась взглядом в разъяренного Скиольда, который по-прежнему смотрел вслед сестре. Она мгновенно припомнила всё, что было ею услышано и, подумав, вкрадчиво зашагала к нему.

В тот момент, когда Сиана решила для себя, что Ингрид является её потенциальной соперницей, она возненавидела дочь Сорглана (надменную, слишком гордую девицу, да ещё и дрянного происхождения, ведь она удочерена, а сама-то небось родилась на мусорной куче, и ещё смеет из себя строить даму). Всё её в ней раздражало, при этом ещё император проявлял к Ингрид слишком много интереса, и желание если не отомстить, то хотя бы удалить её от двора, порождённое страхом за своё положение, затмило мысли Сианы. Она была молода, склонна к авантюрам, интригам, но при этом не давала себе труда поразмыслить, чем это может быть для неё опасно. И в тот момент, как она увидела раздосадованного Скиольда, в её прелестной головке созрел план.

– Она будто бы была не слишком любезна, верно же? – сказала Сиана, подойдя почти вплотную к Скиольду.

Наследник графа Бергденского перевёл налитый кровью взгляд на девушку. Неприятный это был взгляд. Как грубое прикосновение. Как угроза.

– Что вам-то до этого?

– Мне показалась, она вам понравилась, эта Ингрид, дочь Сорглана.

– И что с того?

– Мне кажется, девицу вроде неё не следует уговаривать – собственный характер помешает ей согласиться, даже если она того хочет. Таких разумнее похищать.

Скиольд с любопытством посмотрел на Сиану.

– И с чего это вам, интересно, так хочется, чтоб я её увёз силой?

– Да мне-то всё равно, только она явно не против. – Леди Гивалди старалась сохранять на лице легкомысленное выражение. – Это-то меня и заинтересовало. Она так ведёт себя… будто провоцирует. И в самом деле провоцирует, уж я знаю женщин. Должно быть, мечтает, чтоб её похитили.

– Даже если так… Её похитишь! Я знаю, Сорглан не слишком-то благоволит мне, меня попросту не пропустят в её комнату.

– Если вы будете со мной, то пропустят, конечно же…

– Хм… И с чего это вы так стремитесь мне помочь?

– Ну, может быть, я хочу сделать вам приятное. – Она обворожительно улыбнулась.

Сиана не успела даже пискнуть, как оказалась притиснута к холодному камню замковой стены, прижата жёсткой то ли от меча, то ли от весла рукой, под тяжестью которой не могла и шевельнуться. Скиольд нагнулся к ней так, что его глаза оказались вровень с её глазами, и положил другую ладонь на её горло.

– Послушай, киса, ты мне мозги не пудри этими «приятностями»! Ну-ка, говори мне правду. Хочешь за что-то отомстить моей сестричке? Или как?

– Я… – Сиана попыталась сделать вид, что всё в порядке, но страх пробивался из-под маски равнодушия, как свет в неплотно прикрытое окно. Она быстро поняла, что лучше не кривить душой. – Я терпеть не могу эту наглую девку со всем её возвышенным писком! Она строит глазки не только графам и баронам, но и императору. Дрянь!

Скиольд рассмеялся, приглушая голос, и убрал от неё руки. Дрожа от пережитого напряжения, леди Гивалди принялась поправлять одежду и причёску.

– Всё с тобой ясно, девочка. Мне это понятней, чем какие-то «приятности». Договоримся, идёт? Я увожу её отсюда и, уверяю, сюда она не вернется. Подходит? А ты мне поможешь. Меня больше не пускают во дворец, разве что сюда. Проведёшь меня в её комнатку и потом обратно. И можешь дальше крутить императором, сколько вздумается, пока он не присмотрит себе ещё одно смазливое личико.

– Не смейте со мной так разговаривать! – срывающимся голосом прошептала Сиана. – И так себя вести. Насчёт остального я согласна. Я вас проведу. Только не слишком много людей. Не больше пяти.

– Само собой. Трое. Думаешь, этого не хватит, чтоб завернуть в одеяло одну девчонку?

– И никакой крови.

– Никакой. Обещаю, мои мальчики в случае чего обойдутся дубинкой по черепу.

Сиану передёрнуло.

– Когда? – жёстко спросил Скиольд и тут же снова приблизил своё лицо к её. – Не вздумай меня обмануть! Найду хоть на дне моря.

– Оставьте свои угрозы при себе!.. Через три дня. Будет бал, и все, в том числе охрана, утомятся, потеряют бдительность под утро. В пять утра, у этой калитки. И чтоб тихо!

…

Бал на этот раз оказался необычным и очень понравился Ингрид. Происходил он не в бальной зале, а на огромной террасе, застеклённой от пола до потолка – новшество, которым Гвеснеру срочно хотелось похвастаться. Молодёжь, только увидав эту красоту, тут же сбилась в стайки. Все любовались видом, открывшимся на заснеженный парк, который освещали несколько десятков костров. Те, кто постарше, вдобавок предались и ещё одному приятному занятию – подсчёту, во сколько эта роскошь обошлась.

Ингрид, которой случалось видеть стены, выполненные из цельного стекла от пола до потолка, а не так, как тут, кусочками, посматривала на чужое удивление снисходительно, сама же больше любовалась необычными, удивительными по красоте фресками, украшающими стены. Краски были пастельные, приглушённые, очень мягкие, а картины в основном изображали море. В том углу по сморщенной волнами воде скользят несколько нарядных кораблей под белоснежными парусами, в другом какие-то странные существа, похожие на помесь дельфинов, людей и улиток, резвятся в прибое, там изображена жизнь морского дна, там – рыбаки, одетые подозрительно роскошно, тянут сети. Ещё Ингрид заинтересовало расставленное кое-где оружие, не сложенное в декоративные композиции, а просто укреплённое в подставках.

– Вам нравится?

Ингрид обернулась и поприветствовал подошедшего императора подходящим поклоном.

– Эти фрески писал подлинный мастер своего дела, ваше величество.

– Маловато понимаю в живописи, – признал Гвеснер, разглядывая рыбу, изображённую бьющейся в ячее. – Но краски приятные. Эти картины были написаны ещё при моем деде, императоре Ромаллене Гиаде. Он любил живопись, собирал миниатюры… Вам интересно?

– Очень, ваше величество. Мне интересно всё, что связано с историей империи.

– Любите историю? Кхе…

– Да, государь.

– И философию. Я знаю, мне говорил библиотекарь. Он сказал, что вы необычайно образованны.

– Я образованна ровно настолько, насколько это прилично на моей родине, ваше величество.

– Вот уж не поверю в вашу заурядность! Мне так понравилось, что вы интересуетесь философией! Это знак подлинного ума.

– Философия – это основа всякого знания. – Ингрид пожала плечами. – В том числе о мире и о человеке.

– Я думаю, беседа с вами доставит мне удовольствие. Боюсь, сейчас не время вести серьёзные беседы, но в недалеком будущем надеюсь насладиться таковой.

– Почту за честь, ваше величество.

Император отошёл к своему креслу и, проследив за ним взглядом, что требовали элементарные правила местной вежливости, Ингрид снова наткнулась на острый, неотвязный взгляд Сианы. Впрочем, к её реакциям на себя уже привыкла. Ей не приходило в голову, что этот взгляд может быть признаком чего-то серьёзного.

На балах за Ингрид куртуазно ухаживали многие, и в этот раз не меньше, чем обычно. Она как всегда охотно танцевала, блистала своими любимыми бриллиантами, которые её стараниями постепенно входили в моду, и одета была со своей обычной тщательностью. В этих обстоятельствах ей легко было чувствовать себя неотразимой. Свежее платье, удачно подобранные украшения и причёска улучшают настроение женщины никак не меньше, чем всеобщее внимание.

Она ушла из бального зала вместе с родителями, но, вернувшись в свою комнату, не легла спать сразу. Она была почти одна (спящую Эльгинн можно было не принимать в расчёт, поскольку даже её дыхания не было слышно), и ощущение полного одиночества было ей приятно больше, чем обычно. Ингрид не стала будить горничную и разделась сама, накинула на голое тело тонкую льняную рубашку, в которой обычно спала. Но и теперь не легла, а завернулась в пеньюар и села к столу. Придвинула книгу, погрузилась в чтение. Спать не хотелось, хотя уже было, наверное, около пяти часов утра.

Распахнулась дверь, Ингрид, удивлённая, обернулась и увидела Скиольда. В первое мгновение она не могла понять, откуда он взялся, и вообще – не кажется ли ей. Ему же было достаточно сделать три больших шага. Почуяв неладное, девушка вскрикнула, но жёсткая, как копыто, ладонь Скиольда мгновенно зажала ей рот.

Вскинулась Эльгинн, но тут же упала обратно под ударом дубинки. Воин, сопровождавший Скиольда, постарался ударить как можно нежнее, чтоб не оставить слишком заметных следов. Было очевидно, что для хрупкой девушки и столь мягкая «ласка» окажется достаточной. Мужчина – рослый, массивный, но при этом передвигался он как кошка – алчно посмотрел на полуодетое лакомое тело, с которого сползло одеяло. Вот только предводитель тут же дал ему понять, что для развлечений нет времени.

Скиольд привычными движениями завернул Ингрид руки за спину и кивнул второму сопровождающему связать пленницу. После этого завязал ей рот и завернул в сдёрнутое с постели покрывало, чтоб ни звука не пробилось сквозь плотную браную ткань. Ингрид только и успела увидеть, как упала её горничная и как, выскользнув из-за мужских спин, обворожительно и торжествующе улыбнулась дочери Сорглана Сиана Гивалди. А в следующий миг её лицо залепила пыльная ткань, и почти остановилось дыхание.

Наследник графа Бергденского взвалил сестру на плечо.

– Уходим, – бросил он. – Быстро… Э, а ты куда, девочка?

– Я же довела вас до её комнаты! – возмутилась любовница императора, разворачиваясь от двери. – Что вам ещё надо?

– А отвести нас обратно? Или ты думаешь, я стану рисковать? Давай, веди, малышка, и если мы попадёмся, мало тебе не покажется.

– И что ты в этом случае сможешь мне сделать? – Сиана презрительно дёрнула плечиком.

– Не я, а император. Как ты думаешь, во что обходится похищение девицы благородного рода? Так что в твоих интересах, чтоб никто не узнал, куда она делась.

Леди Гивалди думала недолго. Говорят, Сорглан любит свою дочь и наверняка захочет мстить, если узнает, а месть такого человека, как граф Бергдена, может перевесить её влияние. Она скрипнула зубами.

– Идём. Только быстро.

По пути туда ей встретился только один охранник, но его она под каким-то предлогом (уже сама не помнила, под каким) отослала с пути. Не попались им ни слуги, ни рабы, ни гвардейцы, что, впрочем, понятно, поскольку она провела Скиольда коридором для слуг, прорезающим дворец по всей длине. Они и нужны были, чтоб прислуга могла добираться до своих господ как можно быстрее. Очевидно, почему не встретились слуги – они небось смертельно устали после бала и теперь спали без задних ног в покоях господ или своих каморках. Ясно, почему не было гвардии или охраны – что им делать в коридоре для слуг. То, что не случилось рабов, удача, потому что они-то могли попасться где угодно и когда угодно, так как всегда найдётся лорд или леди, которых мучает бессонница и которым приспичило чего-нибудь съесть, выпить или выяснить. Сиана пожала плечиками и про себя рассеянно поблагодарила Богиню. Удачно.

На обратной дороге всё прошло гладко. Леди Гивалди забежала вперёд, чтоб посмотреть, чист ли путь, но охранник, отправленный ею по поручению, ещё не вернулся. Основной же пост располагался немного дальше. Они наконец добрались до бойницы, выходящей на поле у ипподрома, и Скиольд привязал свою жертву к верёвке, которую тут же аккуратно принялся вытравливать наружу. Через пару минут, поскольку он делал это быстро, торопясь, подёргивания ремня дали понять, что посылка принята. Он выглянул. Его люди, которые ждали в заснеженных зарослях у самой стены, махали руками, мол, вылезай.

Скиольд ловко протиснулся в бойницу, перебросил массивное, но всё ещё подвижное тело через край и принялся скользить вниз, придерживая верёвку затянутыми в кожаные перчатки руками. За ним скользили оставшиеся трое. Когда они достигли земли, Сиана, боясь сломать ноготь, не развязала, а перетёрла кинжальчиком узел, сбросила кусочки верёвки вниз и бросилась прочь. Дело сделано.

Скиольд перекинул гобеленовое плотное покрывало через плечо и, не сильно заботясь удобством пленницы, потащил её прочь от стены. Теперь надо было скорее оказаться на пристани и не попасться на глаза ни одному из гвардейцев или солдат, прогуливающихся по верхнему гребню – хоть и ночь на дворе, снег разгоняет тьму, и тёмные силуэты можно разглядеть. Он тащил свою ношу и думал о том, как ловко всё получилось. Спасая свою прелестную шкурку, любовница императора наверняка придумает что-нибудь убедительное для ушей повелителя, и её слова докажут ему, что дело не в каком-нибудь там похищении. Только вот горничная… Ну, быть может, и это удастся объяснить. Ведь все знают, что наследник Сорглана не имеет хода во дворец.

Скиольд выругался. Ну ничего. Когда он станет графом (а этого недолго ждать, старику уже шестьдесят и хоть он крепок, случиться может всякое), его будут принимать везде. Дадут ему прекрасную и знатную девушку в жены, и уж он наведёт в графстве порядок. Тогда братьям придётся покориться ему.

У узкой и обрывистой дороги вниз ждали лошади. Десяток Скиольда расселся по сёдлам, пленницу положили поперёк лошадиной спины, и коней погнали вниз, заботясь лишь о том, чтоб ни один не полетел с откоса и не сломал шею себе и седоку. Сам Скиольд берёг сестру. Не для того он её похищал, чтоб она тут померла.

Корабль ждал своего хозяина и его людей с уже подготовленными, только не натянутыми парусами. Может, кого и удивило бы, что боевая ладья графского наследника отбывает так рано, но только не там, где утренние часы считались самыми дорогими. В пять утра купеческая часть порта кипела, как вода в котле, и на Скиольда с сопровождением и ношей никто не посмотрел. Взойдя на палубу своего «Кашалота», он передал добычу другу, отдал все необходимые распоряжения и остался на носу, вдыхая свежий морозный воздух. Он очень любил море.

Корабль развернул паруса насколько возможно – ветер дул с берега – и понёсся вдаль, переламывая под днищем редкие льдинки, которые нагнало из речушек. Студёные брызги замерзали на парусах и телах, но бывалые моряки не обращали на это внимания, все они были детьми моря, и если не слишком добры к земле и тому, что там находили, то волнам никогда не причиняли вреда. Бьющий им в лицо ветер заставлял кипеть кровь ещё почище, чем женская красота или пиво.

Скиольд приказал держать курс на север, туда, где было его небольшое владение, купленное отцом. «Чтоб отвязаться!» – зло подумал сорокалетний мужчина и поскрёб короткую бородку.

К нему подошёл Игга, один из доверенных, не особо сильный телом, зато соображал бойко.

– У ребят кровь гуляет, – сказал он. – Мы мало стояли в городе, они не успел утолить свою жажду. Может, зайдём в одно из селений на побережье Венды?

– Ты дурак, – огрызнулся Скиольд. – Нападать на сёла так близко от столицы? Гвардия мигом добежит.

– Я слышал, что герцог Риган вместе со всеми войсками императора далеко отсюда. Не добежит. Да и некому будет бежать, ты же умеешь так. Пепелище ничего никому не скажет.

– Могут догадаться. Слушай, мы не в пустыне, отыщется тот, кто видел или слышал что-нибудь. А у императора долгая память. Я не хочу, чтоб меня гоняли, как рыбу в заводи. Тем более сейчас не стоит светиться. Мы отойдём немного дальше, завернём к Хальдвегру и там поиграем, так скажи моим ребятам. Но это погодя, а сначала доберёмся до наших земель.

– Мы остановимся там?

– Ненадолго, Игга. И, пожалуй, я отдам своим людям одно сельцо, всего три двора, но больших – они не уплатили мне осенью, и это уже не первый раз. Урок будет полезен и всем остальным.

– Думаю, их это успокоит. – И Игга косолапо отправился прочь.

Скиольд вывел «Кашалота» в открытое море и только тогда решил спуститься в свою каютку. Там он сытно позавтракал – съел большой кусок мяса, зажаренного на решётке жаровни, несколько лепёшек с салом, жирной каши, той же, которую приготовили и для его людей – и только тогда распорядился притащить пленницу.

Всё это время она провела в другой каютке, нагретой углями в жаровне достаточно, чтоб не замёрзнуть практически раздетой женщине. Кроме того, ей кинули одеяло, но рук не развязали, так что под ткань ей пришлось подползать и заворачиваться в неё, помогая себе не столько руками и ногами, сколько зубами, спасибо хоть вынули кляп. Она немного поспала, понимая, что раз такова ситуация и уж ничего не сделаешь, надо набраться новых сил и сохранить старые. Вот только связанные руки быстро затекли, и назойливая боль не дала выспаться. Ингрид старалась успокоиться, пока не станет ясно, что же её ждёт, и ей даже почти удалось. Усталой, ей было не до страха.

Когда за ней пришли и отвели к Скиольду, он как раз заканчивал трапезу. Мясо закончилось, каша тоже, а последнюю лепёшку он доедал, запивая пивом из кружки. Он весело взглянул на Ингрид, проследил, как с неё стянули одеяло, и приказал:

– Развяжи ей руки.

Руки развязали, и всё время, пока Ингрид, постанывая, разминала и растирала затёкшие запястья, он терпеливо ждал. Допивал пиво.

Более или менее восстановив кровообращение, девушка подняла на Скиольда гневные глаза. Сейчас её так трясло от ярости, что даже стылого влажного сквозняка от двери она не особенно и чувствовала.

– Ну? – резко спросила она. – Объяснишь, что всё это значит?

Он молча разглядывал её, как рассматривают вещицу на базаре или ездового коня.

– Ты и в самом деле ничего, – проговорил он наконец. – Мне не показалось. На рынке я за тебя заплатил бы полторы марки. Может, и две. В зависимости от настроения.

Ингрид вздохнула и поправила на себе пеньюар. Скиольд как-то краем сознания с удивлением подумал, что девица, кажется, чувствует себя в этой прозрачной тряпочке так же уверенно, как и в длинном платье с закрытой грудью и шеей. Эта уверенность его забавляла, и он наслаждался чувством абсолютной власти над добычей. Ведь сейчас он мог сделать с ней всё что угодно. А потому пока решил ничего не делать, чтоб продлить сладостное ощущение.

– Так что? Объяснишься или как? Какого черта ты это сделал?

– Зачем тебя увёз? – Он лениво потянулся в массивном кресле. – Да захотелось. Ты мне понравилась. Почему же нет? Если хочется.

Ингрид повела плечами, и этот жест напомнил ему движения Сианы. Леди Гивалди ему не понравилась, хотя он и не отказался бы разок опрокинуть её в тёмном уголке. Эта была немного другая, но какое-то сходство девиц его развлекло ещё на несколько мгновений. Раз так, и эта должна поддаться страху, как та. Прекрасно. Сиану – он уверен – удалось бы согнуть очень быстро. Это он прочёл в её взгляде.

– Ты, кажется, забыл об одной мелочи, – мягко (но в этой мягкости была насмешка) напомнила Ингрид. – О том, что я твоя сестра.

– Сестра? – Скиольд изобразил удивление. – Ты? С чего это? Моя мать тебя не рожала, а уж что касается отца… Не старайся. Все эти разговоры на меня влияния не окажут.

– Ты же понимаешь, что отец плохо воспримет твою выходку.

– Сорглан-то? Сорглан мне ничего не сделает, даже если узнает. Он под каблуком у моей матушки, а уж она-то не решится причинить мне хоть малейший вред. Она меня любит намного больше, чем могла бы любить тебя, уж поверь. Но он не узнает. Может, решит, что ты сбежала с любовником. – Он расхохотался. – Самая логичная мысль.

Ингрид слегка побледнела, но сохранила присутствие духа. Она всегда предпочитала контроль разума над своим сознанием власти чувств, и теперь не видела смысла забавлять похитителя зрелищем своего страха или истерики. Возможно, потом, когда ей не удастся справиться с собой. Но об этом не хотелось думать. А пока надо понять, чего он от неё хочет и что задумал.

– Всё тайное рано или поздно становится явным. Отец тебе не простит.

– Мне плевать на мнение Сорглана.

– А, да, конечно, ты же знаешь, кто твой настоящий отец. – И тут его перекосило. Глаза зло сверкнули. С запозданием девушка сообразила, что её слова – прямой намёк на его незаконнорожденность. Пожалуй, не стоит так сходу. – Ну хорошо, – нервно добавила она. – Он решит, что я сбежала с любовником, но тебе-то я зачем?

Скиольд медленно встал и снова потянулся с ленцой, не сводя с неё глаз. Теперь уже ожесточённых.

– А зачем вообще нужна женщина? – Ингрид прищурилась и сжала губы. – Женщина нужна для любви. А ты, раз считаешь себя моей сестрой, разве не должна меня любить? Я очень рад буду твоей приязни. Нам лучше поладить, верно? И я забуду те дерзости, которые ты наговорила мне при нашей последней встрече.

– Не могу сказать, что моё мнение о тебе хоть немного изменилось.

– Ну вот. Зачем же так всё портить. Давай-ка лучше по-доброму. По любви.

Скиольд схватил её за плечи и потянул её к себе. От него пахло потом, морем, пивом и дымом. Он дышал как дикий зверь, и это почему-то было отвратительно. Но даже если бы теоретически такой мужчина мог бы понравиться Ингрид, в подобных обстоятельствах она всё равно бы отбивалась до последнего. Какое-то абсолютно рефлекторное было действие, получилось само собой.

Он перехватил её руки и сжал запястья.

– Так, понятно, – сказал он с удивительным спокойствием, и это спокойствие было страшнее открытой ярости. – Добрых сестринских чувств тут нет. Ладно. Будем говорить по-другому.

Скиольд притиснул её к себе, перехватил оба её запястья одной рукой. Она попыталась его ударить, но тут же получила оплеуху. Скиольд, способный ударом кулака расколоть человеческий череп, ударил едва-едва, только затем, чтоб жертва ненадолго ошалела. У Ингрид подкосились ноги, голова закружилась, и она почти не сопротивлялась, пока мужчина укладывал её на койку и срывал остатки одежды, а потом прижал локтем и коленом, и тогда уже было поздно. Девушка попыталась дёрнуться, но куда там. Свободной рукой он уже принялся поглаживать её грудь, белую и чистую, именно такую, какая нравилась северянам.

– Прекрасная кожа, – пробормотал Скиольд. – Нежная. Этим-то мне и нравятся знатные девицы – они следят за собой. Уймись уже. Ты себе же хуже сделаешь.

– Убери руки!

– То есть не уймёшься. Ну и в чём смысл?.. Тебя мой отец вообще воспитывал? – Он поднялся, отпустил добычу, и Ингрид мгновенно откатилась к стене, попыталась завернуться в небрежно брошенное одеяло. Он и на это не обратил внимания, начал расстёгивать ремень. – Значит, я воспитаю. Как старший брат. В любую бабу ум вбивается через задницу. – Нагнулся, схватил её за локоть, грубо дёрнул на себя и опрокинул лицом вниз. – Вот же дура.

21

Ещё не побелело небо, затянутое тонкой плёнкой облаков, ещё горели костры по периметру замковых стен, когда проснувшегося рано Сорглана (он вообще предпочитал не залёживаться) обеспокоили жалобные крики, звучащие где-то рядом. Он скинул ноги с постели, жестом успокоила вскинувшуюся Алклету, которая до этой минуты спокойно спала, и, едва выглянув в коридор, увидел, как в гостиную двое слуг выносят Эльгинн. Она, судя по мутному взгляду и беспорядочным движениям, пребывала в каком-то странном состоянии и, кажется, делала усилия, чтоб вновь не потерять сознание.

Девушка очухалась только теперь, и состояние было такое тяжкое, что больше всего ей хотелось снова закрыть глаза и пару дней полежать, не шевелясь. Но с натугой вспомнила о том, что произошло, и преданность победила – Эльгинн с трудом закричала. Крик получился лишь чуть сильнее стона, но на её счастье в гостиной уже работали две служанки и любезничающий с ними оруженосец графа, они встревожились, заглянули в комнату дочери Сорглана и вынесли тяжело дышащую Эльгинн. А потом, заметив, что в комнате нет леди Ингрид, заметались, не зная, что делать и кого звать.

– Что случилось? – жёстко спросил Сорглан, глядя на слуг, но больше всего – на пострадавшую.

За Эльгинн ответила горничная госпожи Алклеты.

– Исчезла госпожа Ингрид, мой господин.

– Что значит исчезла?

– Посмотрите.

Сорглан ещё раз взглянул на Эльгинн.

– Вызовите ей врача. – И вошёл в комнату дочери.

По первому взгляду здесь ничего не изменилось. На столе лежала раскрытая на середине книга, у кровати валялось небрежно сброшенное бальное платье и туфельки, а на краю стола – украшения. Но что более всего насторожило лорда – постель не была смята, на неё явно сегодня не ложились. И ещё – было снято и куда-то делось гобеленовое покрывало, а судя по виду Эльгинн, она не могла его снять и куда-нибудь спрятать. Сорглан методично обыскал комнату. Не нашлось ни записки, ни покрывала. Все платья, находившиеся в комнате, он вывалил на пол и приказал позвать Нину, лучше всех знакомую с гардеробом его дочери.

– Что из платьев пропало? – спросил он, показав пальцем на кучу. Нина нагнулась, долго рылась и наконец выпрямилась, пожимая плечами.

– Ничего. Нет только ночной рубашки из светло-синего льна и пеньюара. Что же касается нижнего белья, то…

– Это меня не интересует, – оборвал граф. – Ты уверена, что ни одно платье не пропало? Ответишь головой!

Нина посмотрела опасливо.

– Кажется, нет. Кажется, всё на месте. Я могу ещё раз посмотреть.

– Посмотри. – Граф заглянул в шкатулку, где хранились драгоценности. Призвал на помощь свою память и сделал вывод, что отсюда тоже ничего не пропало.

Он вышел в гостиную, где Эльгинн осматривал Валентин. Он осторожно обминал ей виски, вслушиваясь в стоны, попросил помочь поставить на ноги и, поскольку простоять несколько минут она не смогла, поймал и уложил обратно на диван. После этого взял у прибежавшей горничной графини маленький ювелирный молоточек и толстую спицу. Недоумевая, зачем нужны эти предметы, девушка немного отошла в сторонку. Валентин не успел удовлетворить её любопытство – он увидел графа и выпрямился.

– Ну? – спросил лорд.

– Могу на самом деле и не проверять, – ответил, крутя в пальцах спицу, хирург. – И так вижу. Ушиб головного мозга. Удар нанесён каким-то тупым орудием вроде палки или дубинки, довольно сильно. Сомневаюсь, что есть ли повреждения черепа, если и есть, но небольшие. Жить будет. То есть, конечно, если смогу найти необходимые лекарства и если обойдётся без водянки.

– Короче, на неё напали. Говорить может?

– Могу, господин, – простонала Эльгинн, прикрывая глаза от света. Валентин заметил это и попросил убрать светильник.

– Лучше не надо, – сказал он. – Девушке нужен покой.

– Нет, нет… Я должна… Господин…

Сорглан подошёл, нагнулся к служанке, прикоснулся к её лбу.

– Говори, девочка, – ласково попросил он. – Что произошло? Где Ингрид?

– Её украли, – прошептала изнемогающая от головной боли Эльгинн.

– Кто?

– Господин Скиольд.

– Кто?!

Сорглан резко выпрямился, но тут же взял себя в руки и снова нагнулся к пострадавшей. Та в изнеможении прикрыла глаза – смотреть было больно.

– Рассказывай.

– Они вошли… То ли четверо, то ли трое… Господин Скиольд подошёл к госпоже Ингрид и схватил её. Я…

– Но почему же мы ничего не слышали? Почему она не кричала? Почему не кричала ты?

– Я проснулась, когда госпожа уже была в комнате, она успела сама раздеться и читала книгу. Она сидела у стола… Я побоялась помешать и попыталась снова заснуть… Они вошли, сперва я не подумала плохого, потому что госпожа… Она была спокойна. Но потом она вскрикнула… И я поняла, что что-то не так… Я… Простите меня, господин, я должна была закричать, но я стала вставать вместо этого… Меня ударили по голове. Простите меня, господин. – И она заплакала.

Сорглан растерянно провёл ладонью по лицу. Он обернулся и увидел, как в гостиную вошла Алклета, запахивающая тяжёлый парчовый пеньюар, вполне приличный, чтоб в нём появляться за пределами спальни, и Канут, встревоженный общим переполохом. Сорглан только посмотрел на них и ничего не сказал. За него всё рассказала горничная графини.

Алклета вскрикнула.

– Расскажи подробней, кого ты видела? – продолжил расспрашивать граф. Все замолчали, чтоб слышать ответы как можно яснее.

– Я видела господина Скиольда.

– Ты уверена, что это был Скиольд?

– Да, господин.

– Как он был одет?

– В тёплой куртке, – принялась вспоминать девушка. – Может быть, на нём была кольчуга, а может, нет. Я не разглядела. Кажется, были такие кожаные… На плечах…

– Оплечья, – подсказал Сорглан. Он впервые за много лет чувствовал настоящую растерянность.

– Да, господин. У него был с собой короткий меч. И нож. С ним были двое… Или трое. Не помню. Я их не знаю…

– Ясно.

– И ещё была леди Гивалди.

Присутствующие – все без изъятия – переглянулись.

– Ты уверена? – настойчиво принялся выспрашивать граф Бергденский.

– Нет, господин, – жалобно ответила Эльгинн. – Но, кажется, это была она. Леди Сиана Гивалди. Или какая-то другая благородная женщина, на неё похожая. По бальному одетая. – Девушка коснулась лба. – Я не понимаю… Что со мной… Мысли мешаются, но почему-то я уверена, что это была леди Сиана.

– Ей нужно отдохнуть, – настойчиво прервал допрос Валентин. – Девушка очень слаба.

– Да, конечно. – Сорглан выпрямился, и лицо у него стало очень холодным. – Унесите её в свободную комнату и устройте там. Обеспечьте ей должный уход. А вы, – он обращался к врачу исключительно на «вы» демонстрируя особое уважение к мастеру-целителю, – найдите нужные лекарства, сколько бы они нм стоили. Я заплачу́.

Он обернулся, пряча растерянность – постыдную слабость, которая внезапно охватила его – и посмотрел на жену и сына. Он видел, что Алклета, сотрясаемая крупной дрожью, отказывается верить услышанному, Канут же наоборот, поверил с первого звука. Сорглан знал, что его двадцативосьмилетний сын ненавидит Скиольда, и знал, в чём была причина этой враждебности, а потому никогда не вмешивался в их отношения, раз уж пока вражда не доходит до оружия.

– Мерзавец, – прошипел Канут, как только слуги немного отошли, так, чтоб не слышать его слов. – Ублюдок…

– Придержи язык! – резко оборвал Сорглан сына и потянулся к жене.

Впрочем, Алклета на вырвавшийся у сына эпитет не обратила внимания. Она, перепуганная известием об исчезновении дочери, жалобно смотрела на мужа.

– Что же произошло, милый? – в замешательстве она назвала мужа так, как уже многие годы называла, лишь будучи с ним наедине. – Что случилось?

– То, что Ингрид похитили, очевидно. Всё же остальное, то есть сведения о Скиольде и леди Гивалди, следует десять раз проверить, прежде чем опираться на них как факт.

– Интересно, кто по-твоему ещё способен на подобное? – бросил Канут. – Выходка в стиле Скиольда.

– Ты не любишь брата и потому приписываешь ему все смертные грехи.

– Нет нужды ему что-либо приписывать, отец. Что же касается Ингрид, то я уверен, что Эльгинн не солгала. Послушай. – И сын рассказал отцу всё о первой встрече сестры со старшим братом. – Он слишком откровенно смотрел на неё.

– Это немыслимо! – взорвалась Алклета. – Одно дело взгляд, который попросту мог тебе почудиться, другое же – обвинение в подобном поступке. Скиольд не похитил бы сестру. Собственную сестру!

В противоположность жене Сорглан отнёсся к рассказу Канута со всей серьёзностью. Он понимал, что Скиольд – человек непредсказуемый, а инстинкт зверя, повелевающий ему брать то, в чём он, по своему мнению, испытывает нужду, проглядывал в нём и раньше. Кроме того, строго говоря, Ингрид всё-таки не кровная его сестра, на обряде он не присутствовал и мог бы отговориться этим… Но всё же поступок до крайности мерзкий, а потому не следует спешить с обвинениями кого бы то ни было, пусть и человека, который раньше вёл себя неблаговидно.

– Я повторяю, всё необходимо проверить. Канут, отправляйся и опроси всех наших слуг – может, кто-нибудь что-нибудь слышал. Отправь в порт людей и посмотри, на месте ли корабль Скиольда. Я же пойду побеседую с Альдаром.

Альдар, как только ему сообщили, что граф желает с ним говорить, и что он очень обеспокоен, немедленно принял Сорглана в своих покоях. Выходец из низов (отец его был младшим офицером гвардии императора, а мать – рабыней-южанкой), он, к концу жизни добившийся и титула, и славы, и всеобщего уважения, сохранил привязанность к друзьям юности, многие из которых выдвинулись в жизни только благодаря ему, и к тем, кто воевал под его командованием в самом начале его карьеры. Сорглан был из тех, к кому Альдар чувствовал помимо всего прочего глубочайшее уважение.

И более того – юный граф Бергденский был, наверное, единственным офицером благородного происхождения, кто не только не гнушался своим командиром, но и откровенно считал ниже своего достоинства вообще помнить о его «родословной» и отсутствии образования. Читать Альдар научился уже только к тридцати годам, а великосветских манер не обрёл до сих пор, да и не стремился. Он умел держаться с достоинством и считал, что этого достаточно.

Альдар волей императора носил титул графа впридачу к баронскому титулу, полученному пятнадцать лет назад. Графом он стал после победы в битве при Эмвеле, где решалась судьба короны и жизни Гвеснера, и в ходе которой Альдар был искалечен. Эмвел стал последним местечком, которое он в своей жизни брал силой. Достойный финал военной карьеры. Теперь Альдар мог бы жить в собственных владениях, но предпочёл остаться при дворе и принять на себя довольно тяжёлые, ответственные обязанности. Теперь на него уже не косились, да и привязанность к нему императора была настолько искренней и глубокой, что никто не решался бы его задевать.

Гвеснер обладал редким для правителей качеством – он умел быть благодарным.

Теперь, пользуясь вниманием придворной знати, Альдар особенно стал ценить тех, кто уважал его просто так, за его дар полководца, за его ум и характер, а не за любовь правителя. И потому он был так расположен к Сорглану. Вместе они рука об руку провоевали два десятилетия и хорошо знали друг другу цену. Сорглана Альдар признавал равным себе по качествам ума и души.

Он внимательно выслушал всё, что сказал ему друг, покусал губу и, не говоря ни слова, приказал привести начальника стражи. Несколько минут – и необходимые распоряжения были отданы. Старший офицер охраны замка отправлен разбираться, кто и где стоял на часах в прошлую ночь, младший управитель помчался опрашивать слуг, кто и где мог видеть что-нибудь необычное, а его заместитель занялся рабами.

– Ты совершенно прав, Сорглан, – сказал Альдар, когда отдал все распоряжения. – Перво-наперво надлежит собрать все сведения. Это займет, наверное, полдня, не меньше, а может и сутки, но оно стоит того. Паниковать же и вовсе не надо, по крайней мере пока. Так служанка твоей дочери сказала, что это Скиольд?

– Я поостерёгся бы кого-либо обвинять, пока не получу доказательств, – осторожно ответил граф Бергденский.

– Разумеется, но я хотел бы видеть перед собой все составные части головоломки. Что тебе сказала эта… Как её, Эльгинн?

– Да. Она сказала немного. Что видела Скиольда, с ним то ли двое, то ли трое и… И ещё она утверждает, что видела там же Сиану Гивалди.

– В самом деле? – Альдар выпрямился, испытующе глядя на Сорглана. – Я могу поговорить с этой служанкой?

– Чуть позже, думаю, – с сомнением произнес граф Бергденский. – По крайней мере, пока она в мутном состоянии. Её очень здорово ударили по голове, чудо, что она жива. Может, позже.

– Хорошо, поговорим позже. Ситуация становится интересной. Чертовски интересной. Ты хочешь сказать, что, возможно, семейство Гивалди подкапывается под тебя?

– Не думаю. Зачем им это? Думаю, Эльгинн просто показалось.

– Возможно. Что ж, надо немного подождать. Может, пойдёшь отдохнешь? Поверь, я справлюсь и сам. Не хочешь? Тебя можно понять, конечно. Ты, я думаю, надеешься, что и твой сын горничной тоже показался?

– По правде говоря, да, – признал Сорглан.

Но первые же результаты допросов опрокинули эти надежды графа Бергденского. Один из охранников, молодой гвардеец, рассказал, что несколькими днями до того он заметил у задней калитки Скиольда и остановился посмотреть, что он будет делать, поскольку знал, что во дворец его пускать не велено. Он видел, как Скиольд заступил дорогу госпоже Ингрид, видел, что разговаривали они, судя по жестам, на повышенных тонах, что наследник Сорглана тянул к сестре руки, а она их отбросила. И ещё что потом, когда дочь графа ушла, со Скиольдом о чём-то разговаривала Сиана Гивалди, и беседа тоже была несколько странная, но закончилась, судя по всему, в обстановке обоюдного согласия.

– Чем же странная? – спросил Альдар.

Молодой человек смутился, хоть и постарался этого не показать.

– Он прижимал её к стене.

– Ты хочешь сказать, что между ними, возможно, существуют близкие отношения? Это ты хочешь предположить?

– Не могу ничего утверждать. – Молодой гвардеец посмотрел на Сорглана. – Я тогда задержался ещё и потому, что мне показалось, будто жесты сына графа Бергденского выглядят угрожающими.

– По отношению к леди Ингрид?

– И к ней, и к леди Гивалди. Ещё раз повторю: может, мне показалось, я стоял далеко.

Альдар посмотрел на друга, но тот только пожал плечами.

– Дочь не рассказала мне об этом их разговоре. Я ничего не знаю.

Вызванный следующим гвардеец рассказал, что находился в ночь похищения у наружной стены, у бойницы. К нему подошла леди Сиана и отослала под неким довольно значимым предлогом. Что за предлог, Альдар не стал спрашивать, поскольку, как сказал офицер охраны, гвардеец в тот момент был не на посту.

Приведённый затем невольник графини Атлейской (которая перед сном отправила его за лечебной настойкой) рассказал, что видел в коридорчике для слуг четырёх вооружённых мужчин и красиво одетую знатную женщину, в которой не мог не узнать известную всему двору любовницу императора. Тогда он решил не вылезать на глаза от греха подальше. Пересидел в закутке.

– Кто были эти мужчины? – спросил Альдар, многозначительно покосившись на Сорглана, который невольно напрягся перед перспективой узнать правду от свидетеля.

Раб наморщил лоб, вспоминая.

– Троих я не знаю, господин. Один был мне знаком, он когда-то служил барону Две́ера, был им выгнан и ушёл на службу к сыну графа Бергденского, – короткий поклон в соответствующую сторону. – Бивер его зовут, этого воина.

– А ещё один, известный тебе?

– Кажется, это был господин Скиольд, наследник графа Бергденского, – ещё один поклон туда же. – Но я не совсем уверен, я видел его только раз в жизни. На нём была очень простая зимняя куртка, такие носят обычные мореходы, поэтому я мог и спутать. Вот только он был при мече и нёс на плече огромный длинный свёрток. Что-то, завернутое в плотную ткань.

Альдар оживился.

– Это «что-то» было похоже на человеческое тело?

Раб снова наморщил лоб.

– Да пожалуй что похоже, господин. Тело либо подростка, либо женщины. Маленькое. Но кто это, видно не было. Ткань закрывала всё.

Сорглан, бледный, молчал. Альдар жестом отпустил раба.

Последним заглянул Канут и сообщил, что ни корабля Скиольда, ни самого Скиольда в городе нет.

Альдар и Сорглан сидели за столом весь день и всю ночь, не прерываясь практически ни на минуту, даже во время еды продолжали обсуждения или опросы. Но всё больше и больше обязанность разговаривать и уточнять ложилась на Альдара. Сорглан же сидел, опустив голову на руку, и плечи его бессильно поникли.

Ни одно из последовавших свидетельств не опровергло уже выясненное. Один из гвардейцев, стоявший на посту на верхнем гребне стены, видел небольшую конную группу людей, удалявшихся от замка по дороге в порт, но поскольку они удалялись, и не было тревоги, не стал поднимать шум, только запомнил. В конце концов, заместитель Альдара расстарался и отправил бойцов в порт с приказом найти тех, кто мог видеть Скиольда и рассмотреть его внимательно.

Доставленный десяток свидетелей привозили и допрашивали отдельно друг от друга, так, чтоб не могли сговориться. И они всё равно рассказали одно и то же – да, Скиольд, в куртке, верхом, при мече, да, нёс на плече или вёз в седле большой свёрток ткани размером с человека, скорее всего женщину. Один из свидетелей смог даже примерно описать ткань, и это описание совпало с тем, как выглядело пропавшее покрывало.

Сорглан от свидетельства к свидетельству становился безучастнее, но уже не бледнел, вполне держал себя в руках. Альдар же, глубоко захваченный задачей, стал более жёстким и внимательным, он пытался поймать говоривших на противоречиях, и когда это не удавалось, удовлетворённо кивал головой. Он в запале видел теперь в проблеме суровую головоломку, решить которую – дело его чести. Такое происшествие в королевском замке – пятно на чести государя. Его величество за такую оплошность охраны может и головы с плеч посшибать.

– Что думаешь? – спросил он Сорглана, когда поток свидетелей иссяк и картина стала прозрачна, словно тонкий речной лед.

– Значит, Эльгинн не ошиблась, – медленно проговорил граф и сильнее обхватил виски пальцами.

Альдар в первый момент даже и не сообразил, в чём дело, и потому взирал на собеседника отстранённо, с лёгким удивлением. Потом вспомнил, что речь идёт о его дочери. Нахмурился.

– Думаешь, это всё плохо кончится?

– Ты же имел дело с моим наследником. Знаешь, на что он способен.

– Но с сестрой…

– Он не присутствовал на обряде.

– И что же? Решение главы семьи есть решение главы семьи. «Отсутствовал» – не оправдание.

– Но, возможно, повод. – Сорглан опустил руки на столешницу жестом резким и почти вызывающим. – Послушай, у Скиольда, насколько я знаю, почти три тысячи человек, а у меня – двести. Что мне делать, может, посоветуешь?

Альдар прекрасно владел собой и главным своим достоинством почитал умение прятать истинные мысли и чувства. Он настолько привык это делать, что маска невозмутимости и непроницаемости у него срослась с лицом. Даже его домашние не всегда знали, что он думает и чувствует, пока он не начинал говорить. Так что теперь, даже удивившись до предела, не показал этого. Только поразмыслил пару мгновений над тем, что услышал, и осторожно спросил:

– А ты не хочешь сперва поговорить с сыном?

Сорглан медленно поднял голову, посмотрел в глаза старого боевого товарища, и тот увидел в них глубоко спрятанную боль.

– О чём, ты считаешь, я должен с ним говорить? – Альдар приподнял бровь, но граф Бергденский не стал дожидаться его осторожных вопросов. – Как ты думаешь, Альдар, он знает, что так делать нельзя? Как ты думаешь, он маленький мальчишка, не имеющий представления о том, что допустимо, а что преступно, как следует поступать, а что делать не следует? Нет, мне не о чем с ним говорить, если он атаковал члена моей семьи. И подходить к нему я буду как к обычному противнику. А это придётся делать. Я сомневаюсь, что он просто захотел покатать мою дочь на своём корабле.

– В таком случае, – поразмыслив, ответил Альдар, – тебе следует обратиться к императору. И нет сомнений, что он поможет. Дело-то ведь в том, что времени в обрез, правильно?

22

К его величеству Сорглана допустили так же легко, как и к Альдару. Император успел пообедать, поработать и ожидал графа Бергденского в своём рабочем кабинете, куда перебрался из секретариата. Он был сдержан, но лицо Сорглана его насторожило. С графом на приватную аудиенцию пришла его супруга, которой уже показали часть доказательств вины её старшего сына, заплаканная и ослабевшая под этим ударом, и Альдар, готовый предъявить все собранные доказательства.

Гвеснер обвёл их взглядом и, давая понять, что разговор будет серьёзный, жестами прогнал из кабинета всех слуг, кроме своего секретаря, которого ценил за умение молчать и быстро, разумно выполнять приказы.

– Ну, рассказывай, – предложил повелитель, плотнее усаживаясь в кресле. – Как это стряслось? С утра во дворце серьёзный переполох, что-то уже должны были выяснить.

И Сорглан изложил всё, что удалось узнать, не умолчав и о роли леди Сианы во всей этой истории. Лицо императора от фразы к фразе всё больше мрачнело, но Гвеснер не хуже своих подчинённых умел владеть собой. Кроме того, сдержанность была близка его характеру.

– Что ж, – сказал он, выслушав рассказ графа Бергденского во всех подробностях до конца, и приглашающее взглянул на Альдара. Тот коротким кивком подтвердил, что ему добавлять нечего. – Стало быть, дело серьёзное. Кстати, насколько я понял, этот молодой смутьян, он… Твой сын, не так ли?

– Мой наследник, государь.

– И, поговаривают… Не сочти обидой, он, говорят, не твоей крови, верно?

– Это неважно, повелитель, – холодно ответил граф. – Даже сейчас.

– Пожалуй… Пожалуй, да, Сорглан. Но раз так, то что же ты хочешь от меня? Ситуация семейная. Тебе нужен мой суд? Помощь?

– Помощь, государь. У меня только двести человек, а у Скиольда – три тысячи. Я умоляю ваше величество…

– Нет нужды! – прервал Гвеснер. – Ты столько сделал для меня, так долго и преданно помогал всем чем мог, что я буду рад ответить. Но ты уверен, что хочешь разрешить семейную проблему силами гвардии?

– Боюсь, у меня нет выбора.

– Что ж… Решать тебе. Я, раз ты так желаешь, пойду тебе навстречу. Буквально сегодня днём с юга вернулся лорд Риган. Он и займётся твоим… хм… Этим смутьяном. Фрейм! – обернулся он к секретарю. – Попроси герцога Кольдеронского прийти ко мне. Немедленно!

Воцарилась тишина, которую прерывали только сдерживаемые изо всех сил рыдания, рвавшиеся из груди Алклеты. Бледный Сорглан пытался успокоить жену, поглаживая её по плечу, и не понимал, что и сам находится в тяжком состоянии. За эти полдня он будто постарел на десяток лет.

Ждать пришлось недолго, и вскоре за дверью послышались шаги. В комнату, отстраняя с пути секретаря императора, вошёл молодой мужчина с тяжёлым боевым мечом на поясе – привилегия военного лорда Империи. Он обвёл взглядом комнату, всех присутствующих, и преклонил колено перед Гвеснером. Это движение было немного нарочитым, но, в общем, этикет подобное позволял.

Риган выглядел лет на тридцать, на небритом лице лежала тень усталости, глаза – потемневшие, с красноватыми от проступивших кровеносных сосудов белками – смотрели твёрдо, но можно было догадаться, что за последние дни и ночи он почти не спал. Сорглана поразил его взгляд – не давящий, как у Альдара, но тоже глубокий, испытующий, словно бы увидеть собеседника насквозь – и непривычный разрез глаз. В Ригане читалась чистая террианская кровь, которую местные уже научились различать на глаз.

Наследник императора был красив, пусть и необычно – яркие глаза, высокий чистый лоб, чёткий рисунок губ и длинные густые тёмные волосы, привольно лежащие на плечах – влюбчивым девицам повод для восторгов. В каждой черте придирчивый человек мог бы отыскать признаки отдалённой женскости, всё же вместе в совокупности было вполне мужским. Жёсткость сковывала его лицо – она читалась в очертаниях подбородка и обострённых скул. Молодой герцог был одет во всё чёрное, только по вороту и манжетам вился алый кант, указывающий на его принадлежность к императорскому дому.

– Встань, Риган, – велел император. – Рад тебя видеть в добром здравии.

– Мне передали, вы звали меня, ваше величество. – В присутствии посторонних герцог никогда не обращался к приёмному отцу на «ты».

– Да. Но не по поводу южных дел. Отчёты подождут. Появилась одна проблема, которая требует твоего немедленного вмешательства. – Герцог ничего не сказал и даже никак не изменился в лице, но Гвеснер торопливо поднял руку. – Я понимаю, что ты только что прибыл, но, боюсь, тебе придется снова отправиться в поход.

– Что произошло?

– Небольшое, почти семейное дело. Однако… – Государь пожевал губами.

– Мои люди устали, – медленно, тщательнейшим образом подбирая слова, ответил он. – Мы были в пути последний месяц и нигде не отдыхали хотя бы полную ночь. Те, кто прибыл со мной, измотаны до предела, большая же часть даже ещё не подтянулась…

– Я понимаю, Риган, но дело не терпит отлагательства, уж ты мне поверь. Вот граф Бергденский; в позапрошлую ночь некий Скиольд похитил его единственную дочь, леди Ингрид. Граф сам не может ничего сделать, поскольку у него слишком мало воинов, и он просил моей помощи. Я не могу ему отказать. – В тоне императора появились примирительные нотки – Гвеснер, покорённый умом приёмного сына, испытывал к нему большое уважение. – Он всегда был предан мне и оказал уйму услуг, а два его сына – если помнишь, Гранмар и Кормак – были со мной при Эмвеле. И сейчас ему требуется срочная помощь.

– Вам нет нужды просить, ваше величество, – ответил Риган. – Вы можете приказывать.

– Я не хочу приказывать, Риган.

– Я выполню ваше желание. – У Сорглана отлегло от сердца. – Кто этот человек, который похитил девушку? Что-нибудь о нём известно?

На некоторое время в комнате сгустилось молчание. Герцог переводил глаза с императора на графа и обратно. Взгляд у него был непроницаемый, а терпение, явно, безграничное.

– Это мой старший сын, – с тяжёлым сердцем ответил Сорглан.

– А девушка – ваша дочь? И вы боитесь, что с ней случится что-нибудь плохое?

– Я не боюсь этого. Я в этом уверен. – Граф встал, и голос его зазвенел металлом. – У Скиольда нет ничего святого, и поведение у него, как у человека вне законов, понравилось – взял. Скиольд опасен.

– Вы обращаетесь ко мне за помощью, но вы понимаете, что, если этот человек будет найден, то обезопасить его, возможно, придётся самым простым способом?

– Понимаю. Я отрекаюсь от него. Он мне не сын.

– Что ж… – произнёс император. – Двух свидетелей достаточно. Я слышал твои слова.

В углу, прижавшись к спинке кресла лицом, исступленно и сдавленно рыдала Алклета.

Риган пожал плечами.

– Расскажите мне всё, что знаете о нём – куда он мог направиться, где обычно обитает, где бывает, сколько у него людей.

Сорглан начал говорить. Он старался не слушать затихающих всхлипов жены и не смотреть в её сторону, но между ними после стольких лет совместной жизни уже воздвиглась неразрывная связь. Граф Бергденский вполне осознавал, что Алклета плачет не о том Скиольде, которого наверняка тоже не могла простить, а о том, которого кормила грудью и который цеплялся за её шею, когда был ребёнком. Он знал, что жена рыдает, снедаемая помимо того и ужасом за дочь, потому что знает, во что превратился её малыш и на что он способен.

Риган развернул на столе огромную, очень подробную карту и жестом пригласил Сорглана подойти поближе.

– Вы должны мне помочь.

Сорглан нагнулся над картой. Она была сделана прекрасно – ярко, чётко и очень наглядно. Материалом для неё послужила самая лучшая бумага из тех, которые изготавливались в соседнем государстве. Кто-то называл ту страну Вельхией, кто Вельдландом, уроженцы же её именовали свою родину Миром. Это была страна, окружённая плотным кольцом горных хребтов, сквозь которые только лет двести назад стали искать и даже кое-где прорубать проходы. Вельхия была страной, богатой пряностями, золотом, драгоценными камнями, ценной древесиной и великолепной бумагой, и охотно торговала со всем светом. Легенды же вельхийские гласили, что их страна – это единственное место во всей вселенной, где живут люди. Первоначальные контакты с ними это здорово затрудняло.

Граф отстранённо удивился, почему всё это ему вспомнилось. Странное время для того чтоб заниматься страноведением. Мыслями и взглядом он снова вернулся к полотну драгоценной цветастой бумаги.

Карта изображала земли фьордов и области более южные, до самой столицы. Сорглан уже что-то слышал об этих знаменитых новых картах, но сам такую видел впервые.

– Вот Бергден. – Риган обвёл пальцем. – Где находится поместье этого Скиольда?

Сорглан ткнул. Герцог измерил расстояние здесь и там, так и эдак, взглянул на уголок карты, где был указан масштаб, что-то подсчитал в уме и дёрнул плечом.

– Пятеро суток как минимум. Это при сильном попутном ветре и хорошей скорости гребли во время затиший. И при отсутствии непредвиденных факторов. Скорее семь-десять. На это буду ориентироваться. На месте мне нужны будут люди, способные биться, а не полумертвые от усталости тряпки. Нужна будет остановка. Кроме того, у меня сейчас нет нужного количества бойцов, со мной в столицу прибыли только триста человек.

– Надо ждать? – спросил император. – Или тебе хватит той части столичной стражи, которую можно забрать?

– Ваше величество, я не хотел бы забирать отсюда ни одного человека. Столица всегда должна быть хорошо защищена. Что касается тех, кто доберётся до столицы через три дня, они будут измотаны. Им нужны хотя бы три дня на восстановление, нельзя требовать от людей невозможного. – Риган обвёл взглядом находящихся в комнате. Он думал. – Это дело срочное, люди нужны будут на краткое время. Ваше величество, мне кажется, осмысленно взять для этого дворцовый гарнизон и гарнизоны окрестных замков. Через три дня в моём распоряжении будет где-то две с половиной – три тысячи, а ещё через четыре – уже пять. Как раз нужное количество.

– Дело действительно срочное, – согласился Сорглан. – Мне кажется, трёх тысяч гвардейцев, коль уж о них идёт речь, вполне достаточно для захвата поместья Скиольда. Он обычный ярл, и ничего, кроме личной дружины, у него нет.

Риган посмотрел на него холодно.

– Пять тысяч, – повторил он. – На восьми больших кораблях. Повелитель?

– Действуй, Риган, ты в этом деле уже разбираешься лучше меня. Гарнизоны так гарнизоны.

– Я с вашего позволения отдам приказ, ваше величество. Теперь же позвольте мне идти.

– Конечно. Мне ждать тебя на ужин?

– Нет, государь. Простите, я очень устал. – Он коротко поклонился и вышел.

– Как видишь, Сорглан, – услышал он за спиной голос Гвеснера. – Твоё дело в надёжных руках.

Риган вызвал своих заместителей, кратко объяснил им, что нужно сделать, и, глядя им вслед, подумал, до чего же он устал и до чего же ему не хочется никуда плыть ближайшие полгода. «Убью гада!» – с раздражением, близким к холодной ярости, подумал он о бывшем наследнике графа Бергденского. По крайней мере, в сложившейся ситуации легко найти виноватого.

…

Риган прошёл дворцовыми переходами в своё крыло, где ему был выделен десяток разномастных комнат. Вообще-то он имел в столице большой дом, а немного поодаль – старинный особняк, укреплённый, как настоящий замок. Но сейчас слишком устал, хотелось поскорей добраться до постели. Любой постели, и неважно, где она стоит. Тело буквально ломило от желания лечь и растянуться на чистой простыне. Герцог добрался до своих покоев и, сбросив одежду, повалился на кровать. Слуга, который спешил за господином, помог ему стянуть сапоги, укрыл его одеялом и, прихватив одежду, на цыпочках вышел из комнаты.

Риган проснулся только на следующий день к полудню и долго лежал, отходя от беспросветного омута почти суточного сна. Он умел месяцами обходиться толком без отдыха, но зато потом непременно должен был обеспечить своему телу возмещение, и лучше всего столь же длительное, как и напряжение. Теперь же, после такого долгого и глубокого сна, предстояло срочно браться за работу, а ведь так хотелось порасслабляться хоть несколько деньков и ночей.

На звон диска с бубенчиком прибежал слуга, выслушал распоряжение и отправил одного из своих помощников на кухню. Через полчаса оттуда доставили горячий плотный завтрак и большой кофейник (прекрасный кофе уже почти сто лет доставляли из Вельхии, только варили немного иначе). Герцог улёгся на бок, пристроил поднос поудобнее и, заедая горячий ароматный напиток копчёным мясом и булочками с вареньем, начал заново, на свежую голову обдумывать ситуацию.

Дело по первому взгляду кажется не таким уж сложным. Троекратного превосходства сил нет, но его и не нужно, поскольку вряд ли его бойцов ожидают серьёзные укрепления, которые придётся всерьёз штурмовать. Пожалуй, стоит пообщаться с графом, чью дочь увезли, посоветоваться с Альдаром, но так-то и его собственного опыта должно хватить, чтоб должным образом противостоять этому Скиольду. Человек он, без сомнений, опасный, но не в этом главная проблема. Главная проблема состоит в том, что цель его – не наказать мерзавца, хотя и это тоже, а освободить девицу живой и по возможности невредимой. Если она, конечно, к моменту вызволения будет жива. Хотелось надеяться, что это удастся, иначе зачем вся нынешняя спешка?

Герцог потянулся разок, другой, потом всё же встал и начал надевать свежую одежду, которую для него разложили на кресле. Он предпочитал обходиться своими силами в этом деле, поэтому слуга даже не пытался предложить помощь.

До сапог дело не дошло – распахнулась дверь, и в спальню влетел крепенький мальчишка лет четырёх-пяти на вид, одетый в комбинезончик и рубашку без ворота, словом, в такую одежду, которая удобнее всего для игр. Он подскочил к Ригану, подпрыгнул и повис у него на шее.

– Папка! – крикнул, цепляясь за отца изо всех сил. – Папка, наконец-то! Я так ждал, а мне сказали, что ты приплыл, и я тут же попросил Го, чтоб он меня привёз, и он привёз. Мне все говорили, что ты спишь, спишь, и я тогда стал играть с Конрадом и Эдом, а потом мы немножко подрались. Ну, как бы в шутку.

– Ну, и кто победил? – улыбаясь, спросил Риган.

Мальчик немного погрустнел.

– Конрад. Он сильнее. Но он и старше, ему уже шесть.

– А тебе вот-вот стукнет пять. Ты не должен сдаваться.

– Я и не сдамся! – уверенно вскрикнул мальчик. – Я ему ещё покажу, где раки летают!

Риган расхохотался. Сын смотрел на него сосредоточенно, но и непонимающе.

– Чего, пап? Ну чего?

– Раки не летают. Они ползают.

– А что такое раки? – Отец, как мог, объяснил. Сын выслушал внимательно, но тут же возразил: – Но я же слышал, ты говорил – покажу ему, где раки летают! Ты так говорил о Го.

– Во-первых, я говорил «покажу, где раки зимуют», а во-вторых, я так говорил в шутку. Надеюсь, ты не сказал Го, что я ему что-то там буду показывать, И́вар?

– Сказал, – смутился мальчик. – Но он ответил, что никогда не видел, чтоб раки летали, и с удовольствием посмотрит…

Риган снова расхохотался и спустил Ивара на пол. Тот немедленно залез на отцовскую постель со сбитыми простынями и одеялом и принялся жевать последнюю оставшуюся булочку.

– Пап, а где раки зимуют? – спросил мальчик, отрываясь от булочки.

– Не знаю, – рассеянно ответил герцог. Он как раз наклонился над картой, расстеленной на столе.

– Не знаешь? – изумился сын. – А зачем тогда говоришь? Как же ты покажешь?

– Это идиома такая.

– А что такое идиома?

– Устоявшееся выражение.

– Пап. – Ивар оставил булочку, подбежал к отцу и прижался к его бедру. – Пап, когда мы поедем домой? Я скучаю по Виге и по пони…

Риган опустил руку и погладил сына по голове, по взъерошенным золотисто-русым волосам. Мальчик доверчиво смотрел на него снизу вверх.

– У меня есть ещё одно дело. Закончу его – и поедем.

– А что за дело?

– Один нехороший человек похитил девушку. Её надо выручить.

– Ты будешь спасать девушку? – Ивар смотрел на отца с восхищением. – Ты будешь биться?

– Придётся.

– Здорово! – Он подпрыгнул и снова обнял отца. – Ты самый лучший папа на свете! Самый смелый и самый сильный! – И побежал хвастаться приятелям, что его отец снова будет совершать нечто героическое.

Риган посмотрел вслед сыну с нежностью и тоской.

Над его столом в кабинете, куда он прошёл из спальни, висел большой портрет, выполненный с редким искусством, но несколько неуверенно, поскольку делался мастером не с натуры, а с крохотной чёрно-белой фотографии, сохранившейся у герцога после всех перипетий. Не с первого раза художнику удалось подобрать удовлетворивший Ригана оттенок волос, а уж над глазами он бился несколько недель, пока герцог не сказал наконец: «Ладно, оставь, лучше всё равно не будет». С портрета смотрела молодая женщина лет восемнадцати-двадцати, немного грустная, немного лукавая и очень усталая. Волосы вились тонкими кудряшками надо лбом, остальные же, большая часть, были стянуты в косу. Под глазами лежали лёгкие тени, щёки впали, а губы едва заметно улыбались. На красивых ровных ключицах лежало чёрное ожерелье, а рядом, дразня взгляд, выглядывала родинка, особенно заметная на белоснежной коже. И всё. Её можно было назвать красивой, но самое главное, что заметный шарм, дарованный далеко не каждой женщине Терры и редко какой – здесь, проглядывал сквозь наносную усталость.

Риган смотрел на портрет, пока пришедший издалека шум не отвлёк его. Он провёл рукой по лицу, сел за стол, но первые несколько минут думал не о деле, а о жене, пропавшей три года назад… Больше уже, почти четыре. Хоть портрет сохранился. Хоть что-то можно показать сыну.

23

Риган встретился с императором Гвеснером в самый сложный момент государевой жизни. Младший брат его отца, устав ждать своей очереди на трон, поднял бунт против племянника, мотивируя это тем, что имеет больше прав на престол и может дать империи наследника, а племянник – нет. Гвеснер бежал из столицы с маленьким отрядом телохранителей, но и этого оказалось мало – и имеющийся отряд таял с каждой милей, отсчитанной копытами их коней.

Под конец император остался один. Он скакал на север, надеясь сам не зная на что, а его настигали три десятка воинов – то, что осталось от большого отряда, отправленного дядюшкой про его голову. Гвеснер погонял усталую лошадь, уже слыша за спиной стук копыт, когда вылетел из-за леса на небольшую группу молодых крепких ребят, устроивших привал у костра. Опасаясь попасть на тех, кто уже предан его сопернику, Гвеснер промчался мимо них, и тут-то пала его лошадь.

Риган помнил, как он грохнулся о землю и остался лежать, наполовину оглушённый. Кто это, он тогда, понятно, не знал, не знали и его друзья, с которыми Риган встретился сразу после того, как через врата перебрался в этот мир из Терры. Парней было немного, всего человек пятнадцать, зато им удалось вооружиться. Кое-что они принесли в империю из родного мира, а часть нашли на корабле бандитов, которые явились пограбить Терру, но внезапно столкнулись с сопротивлением. Находники привыкли к тому, что им не сопротивляются, и растерялись.

На одинокого всадника терриане сперва обратили мало внимания, но когда вслед за ним из-за леса вынырнул отряд бойцов и устремился прямо на костёр, друзья Ригана решили, что эта толпа им угрожает. Кто схватился за копья, кто вскинул луки, с которыми упражнялись ещё дома, и сразу покосили половину. Когда нападающие моментально переключили внимание с одинокого императора на его незнамо откуда взявшихся защитников, добрались до пеших терриан, их осталась лишь половина, и встретились они с достойным противником. Самое главное, что ребята, которые уже встречались в этом мире с местными бандитами, пасовать не захотели и почти без потерь справились с уставшей от погони гвардией бунтаря-герцога.

И очень сильно удивились, когда узнали, что спасли не кого-нибудь, а местного императора, и тем самым включились в местную войну.

Всё это показалось террианской молодёжи восхитительным приключением. К мысли о смерти они относились легкомысленно и быстро согласились помочь правителю добраться до его войск. Позднее они участвовали в битве при Эмвеле, решающем сражении, где встретились преданные Гвеснеру войска с войском его дяди, почти все уцелели и были одарены землями, где спокойно поселились.

Риган же особенно приглянулся императору. Они много общались, и в этом молодом мужчине правитель разглядел перспективного военного и умного человека. В сражении при Эвмеле Риган командовал небольшим отрядом. Он сам не знал, чем так полюбился своему нынешнему приёмному отцу. Гвеснер попросил его остаться при нём и дальше не отпускал от себя. Он казнил своего дядю, бывшего военного лорда империи, и освободившийся после его смерти титул герцога Кольдеронского даровал Ригану. Чуть позже был проведён и полный церемониал усыновления в присутствии всех значимых аристократов империи. Тем самым император признал Ригана своим наследником, а тот сперва этого и не понял. Государь тоже пришёлся ему по вкусу чисто по-человечески, и он согласился стать его сыном. Вовсе не потому, что мечтал о короне, просто стосковался по тесным семейным отношениям – он рано лишился матери, отца и вовсе не знал. До женитьбы друзья были единственной его семьёй.

Он и сейчас поддерживал с ними отношения, но уже не такие, как прежде. Женившись, он окунулся в супружескую жизнь с головой. Теперь, когда у него остался только сын, он не смог снова сблизиться с друзьями. Трудно было понять, почему. Обязанности военного лорда империи отнимали много времени, но это было не причиной, а объяснением. Тем не менее, он с готовностью помог друзьям, образно говоря, закрепить статус – обзавестись гербом и местом в мире.

Поразмыслив, ребята образовали нечто вроде клана, объявив, что находятся друг с другом в названном родстве. Добрая половина их поспешила обзавестись жёнами из числа местных благородных дам, кое-кто, как глава новосозданного клана Эбер Вартиан, даже и детьми. Трое служили вместе с Риганом: один в качестве заместителя, двое других – боевыми офицерами. Им рано или поздно будут даны земельные владения, так император обычно награждал верных ему старших офицеров за непорочную службу.

Особенно легко это стало после Эмвела, где легла едва ли не половина всей имперской знати, и земли тех из них, кто служил дяде Гвеснера, император отобрал у бунтовщиков и вернул себе. А значит, мог теперь свободно распределять. Таким образом, между прочим, получил собственное поместье и сын графа Бергденского Гранмар.

Риган вдруг вспомнил его. Да, конечно, они встречались, и молодой офицер очень понравился будущему герцогу. Он был весёлым, в любой ситуации готов был сострить, причём с большим вкусом, а в бою держался на удивление упорно и через любые препятствия рвался к цели. Потом они с Риганом и Эбером Вартианом вместе пили после боя. Ещё за столом тогда был брат Гранмара, Кормак, по случаю победы одаренный графством. Гвеснер даровал бы графство и Гранмару, но тот был женат на единственной дочери герцога Бохадертского, должен был унаследовать это герцогство, так зачем ему ещё и графство?

Император рассудил разумно. Риган вспомнил и Кормака. Мрачный, неприветливый, но надёжный. В бою он вёл себя, как крестьянин на поле – вот эту делянку вспахать, а эту – переборонить, и торопиться некуда, кто торопится, тот делает дважды.

Но взять с собой, наверное, стоит всё-таки Гранмара, если окажется, что он знает, как укреплено поместье этого ярла Скиольда. Во-первых, он старше, а во-вторых… Ригану кажется, что так правильно.

К концу рабочего дня, то есть где-то часам к трём ночи, план был почти закончен. Риган ничего не писал и почти ничего не чертил, он предпочитал всё держать в голове. Кроме того, в нынешнем случае не было ничего сложного, поскольку окончательный план придётся создавать экспромтом, прямо во время сражения. Слишком много всплывёт неизвестных сейчас факторов. В любом случае, всё, что он смог сделать один, он сделал, а различные обсуждения, споры и совещания – это уже днём. Герцог с чистой совестью повалился спать, приказав не будить себя раньше полудня.

Если, конечно, раньше назначенного времени кто-нибудь не явится по делам.

В кабинет герцога один за другим приходили заместители с докладами о том, как из ближайших замков извлекаются гарнизоны. Первые сотни регулярной армии империи, только что прибывшие в столицу вслед за главнокомандующим, были размещены в казармах, где им обещали сутки отдыха и дальнейшее размещение по постам в городе и императорском дворце, поскольку свою элитную гвардию император всё-таки посоветовал взять. И бойцы хорошие, и опыт им не помешает, пусть попробуют себя в реальном бою.

Риган подумал о той симпатии, которую его величество испытывает к графу Бергдена. Легко догадаться, что на подобный шаг даже и под таким весомым предлогом ради кого-нибудь другого он вряд ли бы пошёл. А значит, девчонку, так глупо попавшую в переделку, следует непременно выручать, хотя бы ради императора.

Бес (на Терре его звали иначе, но и местное имя тоже не прилепилось; парень и сам легче отзывался на прозвище) сообщил, что корабли пригнаны на военные верфи, и их как раз осматривают, приводят в порядок, перебирают такелаж, словом, готовят к предстоящей погоне и бою.

– Ну и хорошо, – сказал Риган. – Как ты думаешь, когда мы сможем отплыть?

– Дней через пять. Кстати, рельефная карта готова.

– Где она?

– В холле поставили.

– Прекрасно. Попроси ко мне Гранмара, сына графа Бергденского.

– Свёернундинга?

– Да.

– Сию секунду.

Рельефная карта представляла собой подробную схему нужного участка имперской или какой-либо ещё хорошо известной картографам территории, выполненная с помощью песка и глины на огромном столе. Горы и низменности, как и прочие подробности пейзажа, были выполнены объёмно, представляли собой местность как бы с высоты птичьего полёта. Приученному уроками географии в школе к нормальным плоским картам герцогу достаточно было обычной схемы, но местные в большинстве своём плохо умели, либо совсем не умели читать знаки с листа, и для них приходилось организовывать такие вот карты.

Риган оглядел плод трудов своего картографа. За два дня он сумел найти знающих людей и обеспечил максимально возможное сходство карты с местностью. Искусно вылепленные горы плотно примыкали к морской глубине, и только в одном месте отступали, образуя небольшую долинку в форме треугольника на берегу глубокого залива – нечто среднее между простым заливом и фьордом. Словом, залив, который удобно защищать, если ярлу придёт в голову такая идея. Треугольник долины располагался острым углом вглубь гор, которые здесь слегка понижались. С гор текли две реки, но вряд ли их русла достаточно удобны для марша, разве что они сезонные. Поблизости от этой долины располагалось ещё несколько, и только одна из них имела выход к морю, остальные были внутренними. Картограф отметил там небольшие деревеньки. Видимо, отсюда ярл получает доход, если не считать прибыли от грабежей.

– Господин герцог. – В холл вступил граф Бергденский в сопровождении трёх сыновей – Канута, Гранмара и Кормака. – Доброго вам дня.

– Приветствую вас, граф. Добрый день. – Риган коротко, в пределах вежливого обхождения, поклонился сыновьям Сорглана. – Взгляните.

Сорглан подошёл, наклонился над картой. Рассматривал её не меньше десяти минут, после чего взял с установленного на треножнике подноса кусок размятой тёплой глины.

– Усадьба Скиольда располагается здесь. – Он довольно ловко вылепил что-то вроде домика. – Рядом, вот с этой стороны – три лодочных сарая, а дальше, вглубь – хозяйственные постройки. Причал – вот здесь. Он совсем маленький. Большой корабль к нему подойти не сможет.

– На какое расстояние он сумеет приблизиться к берегу? – уточнил внимательно слушавший Риган.

– На пару перестрелов. Вот здесь мелко. А здесь, если мне память не изменяет, рифы, но не острые, маленькие. Моя яхта как-то на них наткнулась, но обошлось без пробоин. С другой стороны, она лёгкая.

– Как укреплена усадьба?

– Раньше никак не была укреплена. На скалах у горла залива находились наблюдатели, но оттуда не так уж сложно метать камни при помощи самых простых приспособлений.

– Откуда конкретно?

– Отсюда. Кораблям, правда, не придётся проходить впритирку к скалам, проход довольно широкий.

Риган задумчиво изучал карту.

– У ярла нет возле поместья никаких стационарных метательных приспособлений вроде катапульт?

– Мои сведения сильно устарели, поскольку я не имел оттуда сведений почти шесть лет.

– А где катапульты можно поставить?

– Да почти где угодно.

– Понимаю. Напасть с земли на усадьбу возможно? И где можно высадиться по соседству?

– Если высадить десант на небольших лодках, то легко можно пристать здесь. И ещё здесь. – Смочив руки в подставленном слугой тазу с водой, Сорглан взял второй кусок глины и принялся вылеплять рифы за пределами залива. Потом присыпал всё вылепленное песком. – Они не видны во время прилива.

– Разница между приливом и отливом велика?

– Нет, совсем невелика. Небольшая лодка может подойти к причалу и в отлив, большая не подойдёт и в прилив.

– Средних размеров торговый корабль подойдёт?

– Нагруженный? Нет. Пустой – в зависимости от осадки. Наши, северные, проходят.

Риган кивнул и, погладив гладко выбритый подбородок, принялся разглядывать получившуюся схему. К карте подошли и его кормчие – они больше интересовались подробностями морского рельефа, так как битвы их почти не касались. Подтянулись также старшие офицеры – они командовали кораблями и должны были знать подробности плана, чтоб действовать в соответствии с ним. Герцог посторонился, чтоб дать им возможность всё детально рассмотреть. Каждого из них он подбирал сам, всех их он отлично понимал, давно нашёл общий язык. Каждому доверял в достаточной степени, чтоб дозволить им значительную инициативу.

– Что ж, – произнес Риган. – Выступаем через четыре дня на пятый, рано утром, к тому времени каждый из вас, господа, обязан привести свой корабль и команду в полную готовность. Теперь прошу ко мне на совещание.

– Милорд, – Сорглан окликнул Ригана и даже сделал к нему шаг, немного потеснив Беса. – Я прошу вас включить меня и моих людей в команду одного из ваших кораблей.

Несколько долгих секунд герцог изучал лицо старого графа. Он, конечно, знал, что Сорглан в своё время прославился как прекрасный воин и военачальник. Сыновья, говорят, от него не отстают.

– Вы же не хотите, милорд, – медленно произнёс он, – чтоб старший сын вашей супруги погиб от руки одного из ваших сыновей. Или от вашей. Я возьму с собой одного из ваших сыновей с тем, чтоб он помог мне в случае необходимости сориентироваться в поместье и опознать девушку. Но только одного. Кого-то из старших. Кого вы можете посоветовать?

– Гранмара. Или Кормака, – подумав, ответил граф. Он признал доводы герцога разумными, а потому решил не спорить. – Оба они жили там какое-то время. Правда, давно.

– Гранмара, – выбрал Риган. Летун, помрачневший после известия о пропаже сестры настолько, что его не тянуло даже шутить, коротко кивнул и ушёл куда-то. Наверное, распоряжаться о том, чтоб подготовили его снаряжение. А может, готовить его самостоятельно.

– Возьмите и меня! – Вперёд дёрнулся Канут. Он кипел от негодования и ненависти уже не первый день, желание свернуть Скиольду шею порой становилось невыносимым. Канут многое бы отдал за то, чтоб первым добраться до сводного брата, и не мог хотя бы не попытаться.

Риган перевёл на него взгляд и смотрел долго, испытующе. Казалось, он видел то, о чём думает один из младших сыновей Сорглана, и ему это не понравилось.

– Нет, – коротко ответил он. – Мы с вашим отцом приняли решение.

– Возьмите! – настаивал Канут. – У меня большой опыт. И потом, я неплохо знаю Скиольда. Мы с ним сталкивались. Вы должны меня взять, это, в конце концов, моя сестра!

Герцог взглянул в его сторону ещё раз, теперь казалось, будто это взгляд немного свысока, хотя Канут был старше его больше чем на год.

– Не подобает, – медленно и чётко ответил Риган, – сыну графа Бергденского становиться братоубийцей.

Слова и в особенности тон его были подобны холодному душу. Но Канут упёрся. Он не собирался так быстро сдаваться.

– Какой он мне брат! Мой отец отрёкся от него.

– Ваша мать его родила. Разве вы не уважаете её?

Сын графа Сорглана и леди Алклеты нахмурился, смутился и отступил. Он отвернулся, пытаясь скрыть своё смущение, но смысла-то не было – Риган больше не обращал на него внимания. С этого момента Канут неосознанно и неконтролируемо начал испытывать к герцогу неприязнь, с которой не смог, да и не попытался справиться позднее. Но Ригана, как всегда, это не слишком-то интересовало. Он кивнул своим людям, и они окружили стол с картой плотным кольцом, чтоб высказать своё мнение и сформировать план в мельчайших деталях. Сорглан понял, что он тут лишний, и ушёл вслед за Гранмаром, уводя за собой безразличного на вид Кормака и Канута, кипящего от возмущения.

24

Скиольд чувствовал себя в своём поместье, как правитель небольшой, но надёжно защищённой и полностью ему преданной страны. Он мог творить у себя всё что ему вздумается, и это ему чертовски нравилось. Ему нравилась власть над крестьянами и рабами его поместья, нравилось, что его люди в большинстве своём преданы ему полностью. И это понятно, ведь многих из них он прикрывал от закона. Некоторые даже были приговорены к смерти, больше они не могли появляться ни в столице, ни в каком-либо из крупных городов, даже как сопровождение Скиольда, только идти с ним в походы или жить в пределах его владений. Виновны они были в самых различных преступлениях, кто в убийстве, кто в насилии над женщиной, кто в грабеже. Но все эти бойцы, в том числе и те, кто не был ни к чему приговорён, представляли собой внешне пёстрое, а по сути единое общество, накрепко сбитое совместными боями, пьянками, одинаковым нравом и замашками.

На берегу кипела работа – бойцы Скиольда, если их можно было так назвать, возились с кораблями, обновляли такелаж, борта, дно, перебирали паруса. На глубоком месте залива стояли два небольших грузовых корабля – их привели только утром, и их трюмы были наполнены собранной с деревень податью, которую взяли натурой: зерно, вяленое и солёное мясо, рыба, овощи, дичина, сотканное крестьянками полотно, шкурки, кожи и всякая мелочь. Кроме того, с прочим грузом наверняка привезли одного-другого ребёнка тех неудачливых родителей, кто не смог собрать удовлетворяющий господина выкуп. Ярл предпочитал получать в дани девушек, молоденьких и более или менее привлекательных, он сперва наслаждался ими сам, потом делился с кем-нибудь из офицеров на недельку-другую и только потом продавал на ближайшем рынке. До сих пор непокорные среди крестьянок ему не попадались, всё, на что они были способны – это стонать и кричать в первые пару раз. Потом становились шёлковыми.

Ярл улыбнулся своим мыслям. Пожалуй, если на этот раз привезли парочку, то можно потребовать обеих сразу. Пара тычков – и девчонки сделают всё что он скажет.

Скиольд пинком прогнал с дороги немолодую рабыню, тащившую огромный котёл, и, поднявшись по лестнице на второй, жилой, этаж, вошёл в свою спальню.

– Ну что? Не передумала?

Ингрид сидела на полу недалеко от окна. Она была привязана за руки к кольцу, врезанному в стену, и с трудом могла пошевелиться. Плечи и локти давно ныли, ног она почти не чувствовала. На ней была только изодранная рубашка (уже не тонкая льняная, а простая, грубая, вроде тех, которые носят служанки, занятые чёрной работой), в прорехи была видна кожа, а заодно и многие синяки и кровоподтёки. Кое-где Соргланов ремень разрезал кожу, кровь запеклась. Девушка сначала боялась, что раны могут загноиться. Потом перестала.

Она почти изнемогла. Запавшие щёки и тени под глазами говорили, что если она и спала последние дни, то совсем немного. Её мало кормили и почти не давали отдыха, вполне резонно надеясь, что это окажется непосильным для изнеженной благородной девушки. Это и в самом деле оказалось бы непосильно, будь она с самого начала избалованной дамой. Но она знавала и другую жизнь. Конечно за последний год успела привыкнуть к хорошему, но опереться ей было на что.

Скиольд подошёл и слегка пошевелил её ногой. Она уже почти не отреагировала, потому что привыкла к подобному обращению. Она вообще быстро ко всему привыкала. Кроме того, пинок был не сильный и почти не отдался в измученном теле. Он не попал по больному боку. В смысле, наверное просто и не целил.

Ингрид трудно было понять, сколько прошло времени. Может, пара недель, может, месяц. Может, год. Нет, для года слишком мало происшествий. За это время ей пришлось посидеть в мокрой холодной камере – образце подобных заведений в лучшем виде – терпеть побои и издевательства, голод, жажду и даже бессонницу, но недолго, кажется, всего пару суток. Скиольд определённо не представлял, на что способна продолжительная бессонница, и за это Ингрид благодарила бога всякий раз, как вспоминала об этом. Обычную боль не так уж сложно терпеть. Главное всегда помнить, что сильная боль не может быть продолжительной, что рано или поздно наступает бесчувствие, надо только чуть-чуть потерпеть. Гораздо тяжелее вынести тонко рассчитанные издевательства в сочетании с голодом и равнодушием мучителей, которые не испытывают к тебе ненависти, просто у них работа такая.

Скиольд умел куражиться над пленными, у него явно был богатый опыт такого рода занятий, но пока Ингрид удавалось сносить всё это почти без ущерба для своего разума. Она стала более безучастной, уже не мечтала о том, чтоб вымыться, как следует поесть и согреться. Её тело потеряло часть своей уязвимости, но всё равно оставалось обузой.

Она ещё верила в то, что её спасут, хотя Скиольд и говорил, что никто не узнает о похищении, что решат, будто она бежала. Постепенно доходило, что найти её в этом мире не так-то и легко. Но даже если её найдут, не случится ли это слишком поздно? Если Скиольд будет продвигаться вперёд такими темпами, от неё скоро ничего не останется.

Скиольд протянул руку и неторопливо распутал верёвку. Ингрид тяжело повалилась на пол.

– Что с тобой? – притворно удивился он. – Никак плохо себя чувствуешь?

– Ты плохо на меня действуешь.

Пинок. Посильнее прежнего, кроме того, не по ноге, а в живот, она даже задохнулась и несколько минут пыталась продышаться.

– Испытываешь моё терпение, девочка.

– Я тебе не девочка.

– Ага, знаю. – Он грубо усмехнулся. Ингрид лишь устало прикрыла глаза. – Давай, поднимайся. Не верю, что ты такая уж обессиленная. Раз можешь дерзить, значит, сил хватает. Встала, я сказал! – Она лишь слабо шевельнула руками. – Нарываешься.

– Мне всё равно, что ты думаешь.

Он подхватил её с пола и опрокинул на кровать. От удара о вроде бы мягкий тюфяк она застонала. Больно. Похоже, в одном из рёбер трещина. Переломов-то она не смогла найти, но слишком было тяжко. И дышать трудно.

– Я узнал, что ты, оказывается, была рабыней. – Он вырос над ней, как конник над пехотинцем, и пленница зажмурилась. – И долго. Ну надо же! И что же хозяева тебя не научили, как следует себя вести?

– Тяжело им пришлось, – выдохнула девушка. – Как и тебе.

Скиольд расхохотался.

– Тяжело? Ты шутишь. Я ещё за тебя и не брался. Зачем? Торопиться нам некуда, времени полно. Мне даже интересно, надолго ли хватит твоей дурости. По моему опыту девицы при должном обращении быстро умнеют.

– Твоё понимание ума не делает тебе чести.

– Что ты несёшь? Болтаешь, словно что-то разбираешься в жизни, а на деле на твоём месте любая деревенская баба уже давно бы замолчала в тряпку. Догадалась бы, что не стоит напрашиваться на порку… А? Как насчёт хорошей порки? А потом тебя поставят к столбу до вечера. Сразу желание болтать пропадёт… Что, задумалась? И правильно. С рабынями, да ещё вздорными, только так и следует обходиться.

– Я не рабыня. – Она нервно облизала губы.

– А захочу, так будешь. Думаешь, так уж сложно – надеть на тебя ошейник? А потом продать. Правда, дорого за тебя не дадут. Теперь уже ты стоишь сущую ерунду.

– А твой поступок – он того стоит? Что ты получишь, забив меня до смерти? Сейчас ты покуражишься, потом придётся отвечать. Это разве того стоит?

Скиольд дёрнул её к себе и пальцами сжал её щёки, будто хотел смять её лицо наподобие куска влажной глины. Ингрид попыталась сопротивляться, но какое там. У неё и раньше-то не хватало сил отбиться от него, а сейчас остатки того, что было, её покинули, а тело стало слишком уязвимым. Всякая мысль о сопротивлении из её головы улетучилась.

– Знаешь, мне сперва было жаль твоего тела, – сказал он. – Восхитительная кожа, прекрасные округлости где надо. Конечно, будь ты полнее, выглядело бы лучше, но и так сойдёт. И всё же я добьюсь своего, даже если придётся разрезать тебя на кусочки. Поняла? Ты и в самом деле хочешь, чтоб тебя пытали? – Она замотала головой. – Ну вот. Я хочу, чтоб ты осознала: или будет по-моему, или никак. Давай, начни вести себя прилично. Ты ведь любишь меня, девочка?

– Ты просто ублюдок.

Пинок. Сильный. Больно. Очень больно. Даже перед глазами потемнело.

– Давай поговорим о происхождении каждого из нас, давай. И о твоём в особенности.

Тут он ослабил хватку.

Ингрид не знала, зачем она вообще пошевелилась. Может быть, чтоб улечься поудобней, найти положение, в котором не будет болеть проклятое ребро. Может быть, затем, чтоб попытаться уползти. Она уже плохо соображала, что и зачем делает. Но в итоге получилось так, что, собравшись и поджав ноги, она с силой распрямила их и попала Скиольду прямо в пах.

Этого он не ожидал. Он согнулся, уткнулся головой в край кровати, и потому вой получился приглушённым. Ингрид попыталась скатиться с постели, но лихое движение не получилось, и на пол она перебиралась с грацией беременной бегемотихи, едва шевелясь, чтоб не разбередить слишком сильно ушибы и раны и не отключиться. Обошла кровать, прицелилась, попыталась посильнее пнуть Скиольда в шею, чтоб наверняка, но он, воин до мозга костей, даже корчась от боли, сумел так прикрыть уязвимые точки тела, что вряд ли у неё получилось бы хоть что-то путное. Даже если б повезло. Она попыталась ещё и ещё раз, но удобный момент был упущен, и её пленитель, взяв себя в руки, хоть и с трудом, но приподнялся.

Он схватил её за ногу, дёрнул, и молодая женщина полетела на пол. Удар вышиб дыхание и обжёг тело болью изнутри. Ингрид свернулась клубочком, и очень своевременно, поскольку на неё обрушились удары. Кривясь от боли, пригибаясь, Скиольд принялся избивать её, и даже умудрялся делать это так, чтоб ненароком не пришибить пленницу вовсе.

Ингрид едва стонала, тесно прижималась к полу; ярл наконец успокоился и встал над нею, тяжело дыша.

– Тварь. Грязная шлюха. Ладно. – Он выдохнул. – Зачем тебя жалеть. Вообразила себя невесть какой ценностью, и только потому, что решила, будто моя мать на самом деле тебя любит? За одно это я тебя сотру в мелкий песок. С огромной радостью. – Он ещё раз пнул названную сестру. – Никто и никогда не оспорит её любовь ко мне, ясно? – Выглянув из комнаты, Сорглан позвал одного из тех пожилых воинов, которые раньше ходили с ним в походы, а теперь присматривали за хозяйством. – Возьми её. Во двор и в колодки.

– До утра? – усмехнулся, разглядывая почти обнажённое девичье тело, крепкий шестидесятилетний старик, одноглазый и без левой кисти.

– Давай до утра.

– Можно, ярл?

– Нет, – отрезал Скиольд. – Перебьёшься.

Ингрид вытащили из комнаты.

Скиольд, как только смог, налил себе пива, чтоб заглушить остатки болезненных ощущений, а потом пошёл посмотреть, что на этот раз привезли его люди – припасы и меха как раз выгружали с кораблей. Их было маловато, но на ту скромную сумму, которую ярл выручал со своего хозяйства, он мог жить сам и кормить своих людей, а богатства добывал другими способами.

Скиольд приказал распаковать тюки и принялся перебирать искрящиеся меха грубыми узловатыми пальцами. Лицо его помягчело и стало почти нежным – он испытывал особенную тягу к «мягкому золоту». Да и само золото он любил едва ли не больше, чем женщин – те вызывали у него только временную тягу, а потом презрение. Красивые игрушки, необходимые мужчине, чтоб получить наслаждение и сбросить напряжение, не более того. Золото же – это овеществлённая власть. Та, которую можно подержать в руках и запереть в сундуке.

Продукты он велел перенести в кладовые и поставил двоих доверенных людей, чтоб проследили за этим. Не углядишь за рабами – и, смотришь, пол-окорока пропало, а окорок – это не та еда, которая подобает слугам. Полотно же – льняное, конопляное и шерстяное, скатанное в тугие валики – он велел нести туда же, где будут храниться меха. Всё, что сделано человеческими руками, можно продать и превратить в золото или серебро.

С корабля в конце концов спустили и перепуганных девушек, и даже не двух – сразу трёх. Крестьяне Скиольда, стремительно бедневшие, всё чаще были вынуждены откупаться своими детьми, и с меньшим сопротивлением отдавали дочерей, потому что их ведь полагалось обеспечивать приданым, а в результате добро уходило в чужую семью. Каждый же следующий сын – опора хозяйству, лишняя пара рук, которая всегда пригодится. Единственная проблема, с которой уже успели столкнуться подвластные Скиольду деревни, заключалась в том, что молодым мужчинам перестало хватать невест, а из других поместий и соседних баронств в земли ярла дочерей мало какой полоумный отдавал.

Ярл оглядел девушек со всех сторон. Одна полненькая, помятая, другая тощая, совсем некрасивая, а вот третья ничего себе. Маленькая, ладная, хоть и не красавица, но очень-очень… За неё можно будет взять цену. Скиольд показал, чтоб девчонок повернули так и эдак. И дело тут было не только в том, чтоб всё до мелочи рассмотреть. Вчерашние крестьянки сразу должны понять своё новое положение.

Скиольд взял за плечо некрасивую девицу и насильно повернул боком. Плоская как доска, смотреть противно.

– Разве нельзя было найти что-нибудь получше? – недовольно спросил он того из своих людей, который возглавлял отряд, ходивший собирать подати в нынешнем году.

– У той семьи больше ничего и не было. Сын этим летом свалился с дерева, других дочерей нет. Я решил, что лучше это, чем ничего. – Боец равнодушно смотрел на крестьянскую девушку. – Да она крепкая и здоровая, а таких охотно покупают. Всё умеет что положено.

– Ладно, – пробурчал ярл. – Новости есть?

– От кого? – удивился его собеседник. – Все новости ты узнаёшь первым.

– Мало ли. От Сорглана, например.

– От графа? Разве он не в столице?

– Да в столице, в столице. Я просто спросил. Мало ли. – Скиольд снова посмотрел на девиц. – Ладно, пусть идут работают. Скажи на кухне, чтоб выбрали из них самую умелую. Заодно и посмотрим, что они могут. И предупреди: будут плохо работать, станут развлекать моих парней.

Скиольд обошёл будущих рабынь и поднялся на дощатый причал, на ту его часть, которую пока не занимали остатки дани. Он хмуро смотрел в серую воду, аккуратно отражающую облака, которые всё норовили затянуть небо, и думал о человеке, которого до двадцати лет считал отцом.

Сорглан всегда внушал ему трепет, и хотя возмужавший Скиольд старался давить это чувство в себе, остатки пиетета никуда не делись. Во-первых, граф был воином, как говорили, одним из лучших среди воинов империи, и мог бы добиться высокого поста, если б только хотел. Он не проиграл почти ни одной битвы. Только, как говорили, подвела его удача в паре мелких сражений, но и там он смог всё повернуть так, что эти поражения не лишили его армии и в итоге привели к победам. Во-вторых, граф был графом и имел огромное влияние в своих владениях и при дворе. Император относился к нему доверительно, а это многого стоило. В собственных же землях его власть почти ничем не была ограничена. Ещё и потому, что повиновались ему с радостью.

Старший сын Алклеты всегда завидовал своему отчиму, но больше всего на свете хотел бы быть на его месте. Он слегка презирал его за то, что тот провозгласил своим наследником чужого сына в угоду жене, что так снисходителен к рабам и слугам. Но нельзя было не признать, конечно, что он справлялся с ними, и отлично справлялся. Его люди по доброй воле шли за ним в огонь и воду, не оглядываясь, жена была покорна, несмотря на то, что количество поблажек, делаемых ей мужем, достигла, с точки зрения Скиольда, запредельного, недопустимого числа.

Ярл знал, что отчим никогда не бил его мать, ни разу не толкнул, не замахнулся, не оскорблял. Скиольд считал, что это глупость, но приходилось признать, что, несмотря на такое попустительно, жена не только не обманывала его, но и уважала, и любила, и слушалась. То же самое и с рабами. Этому Скиольд тоже завидовал, как и взгляду отчима, который почти всегда, когда они жили вместе, заставлял его прикусить язык. Сорглан был сильным человеком.

И, несмотря на свою внешнюю самоуверенность, ярл всё-таки боялся, что граф Бергденский явится сюда за приёмной дочерью. Скиольд не думал, что отчим действительно привязан к девчонке, скорее пойдёт на принцип. И он сомневался, что Сорглан посмеет что-то ему сделать, был уверен, что дальше разговора дело не пойдёт. Но этот разговор обещает стать чертовски неприятным. Ярл, не признававший никаких авторитетов, кроме себя, даже себе отказывался признаться, что отчим оставался для него каким-никаким, но авторитетом.

Мужчина смотрел в воду у причала, а сам всё думал о родителях. Об обоих. Он и не догадывался, что всё-таки по-своему сильно любит мать. И очень болезненно её ревнует.

Но себя, конечно, он любил больше.

– Эй! – вынырнув из глубин переживаний и размышлений, окликнул своих людей, которые толпились у вытащенного на берег корабля. – Скоро будете готовы?

– Вот-вот, ярл, – откликнулся один из них, весёлый, нахальный; он много себе позволял, потому что был побратимом Скиольда. Звали его Стейн. Ярлу нравилось его воображение и упорство – лучше него никто не мог вести допрос пленных.

– Отлично. Соберётесь – и завтра же с утра выступайте. Сельцо нужно научить уму-разуму на сотню лет вперёд. И если найдётся более или менее приемлемая молодёжь, изволь проследить, чтоб её ещё можно было продать. Ты меня понял?

– Постараюсь, ярл, – усмехнулся Стейн. Ему было лет двадцать пять, не больше, а жизненного опыта и ярости к удовольствиям хватило бы на двух сверстников. Он упёрся плечом в днище корабля, как и все остальные. Бойцы спускали судно на воду и работали в полную силу.

25

А тем временем за несколько десятков миль оттуда корабли герцога уже шли под всеми парусами в сторону многострадального поместья. Восемь больших кораблей по внешнему виду напоминали старинные парусники, но построены были совершенно по-другому, чем это делали в древности на Терре. Они были куда больше среднего гребного судна и даже парусного гиганта – большой боевой корабль герцога принял на борт больше шестисот воинов, провизию, запас воды, и ещё осталось место для всяких мелочей, без которых сложно вести войну. Был на каждом корабле и лекарь с помощником и со всем нужным скарбом, а на флагмане поместились даже два – военный врач Ригана, прекрасный травник, и Валентин, хирург, которого Сорглан по такому случаю настойчиво предложил герцогу. Помимо того с флотилией шли несколько маленьких кораблей сопровождения и быстроходный корабль-разведчик.

Наследник императорского престола, одетый в потрёпанную чёрную замшевую одежду, а не в мундир, своим видом ничем не отличался от своих людей. А рядовые гвардейцы выглядели даже наряднее его.

Флагман принял чуть больше воинов, чем предполагалось сначала; на борту стало тесновато, но всё необходимое кое-как разместили. На корабле имелись три помещения, поднятые над трюмом – каюта герцога, запасная каюта, в которой разместили Гранмара и трёх старших офицеров, и что-то вроде закрытого камбуза, где имелась небольшая печка. Так что горячая еда готовилась по необходимости, а не только по вечерам, и кораблю для этого не нужно было приставать к берегу. Каждое судно Ригана было оборудовано подобным камбузом. Так что эскадра и по этой причине передвигалась куда быстрее, чем можно было ожидать.

В своей каюте герцог приказал разместить на большом столе подробную карту и каждый день отмечал на ней путь, пройденный флотилией, чтоб случайно не пропустить какую-нибудь важную мелочь. Офицеры Ригана обязательно раз в день собирались у него на флагмане (перебирались сюда со своих кораблей), но ненадолго – лишь сверить данные и обсудить их. Герцог снова не высыпался, а потому был хмур, замкнут и неразговорчив.

Часто он поднимался на нос корабля и подолгу стоял там, кутаясь в тёплый, на меху, плащ. Он упрямо мёрз под пронизывающим северным ветром, но вообще-то, хотя умел терпеть холод, всегда предпочитал ему тепло. Он не смотрел на скользящую мимо землю, окованную горными хребтами, а только на воду, которая плавно качала его корабли.

– Если будем идти с такой скоростью, то подойдём к нужной нам долине завтра к вечеру, – сказал молодой офицер, подойдя к Ригану на расстояние трёх шагов, чтоб не слишком сильно помешать, если герцог занят какими-то важными мыслями.

Офицера звали Хедаль, он был гардландцем, северянином из земель, лежавших далеко на западе, одним из немногих друзей герцога, родившихся не на Терре. Два с половиной года назад Риган купил его на рынке, и с тех пор двадцатидвухлетний молодой человек, оказавшийся на деле очень хорошим воином, который попал в плен и, соответственно, в рабство после неудачного поединка, держался рядом с Риганом. Он был предан ему, как пёс.

– Вряд ли стоит начинать штурм вечером. Граф сказал, там обеспечено наблюдение за морем. Ночью тяжело предугадать, что противник может для нас приготовить.

– Задержать эскадру? – Хедаль выглядел озадаченным.

– Нет нужды. У нас будет задача, которая естественным образом задержит корабли. На подходах к долине нужно попытаться захватить кого-нибудь, более или менее знающего о том, что происходит в поместье. Скажем, какого-нибудь рыбака или местного жителя. Снабжается же эта усадьба хоть как-то!

– Разумеется.

– Кроме того, бойцы должны идти в бой отдохнувшими.

– У вас элитная гвардия. Они подготовлены так, что могут и без отдыха идти в какое угодно сражение.

– Они тоже люди. Отдохнувшие, они способны на большее.

Хедаль замолчал и какое-то время просто стоял рядом. Он прежде не любил моря, но ради Ригана, который охотнее всего передвигался именно на кораблях, заставил себя полюбить. Волны, ложившиеся по обе стороны от борта, были всех оттенков монохрома, от белого до чёрного – небо с утра затянуло облачной хмарью. С камбуза запахло вкусным – кашей, копчёным мясом и салом. Готовили обед.

– Счёт может идти на часы, – напомнил Хедаль. – Разве наша цель – не спасение девицы?

– На первом месте, конечно, жизнь и свобода леди Бергденской. Но она может быть уже мертва, от неё уже могли избавиться, передать или продать кому-нибудь… Могло случиться что угодно. Так что сейчас самое главное – совершить суд над ярлом или по крайней мере обезопасить от него людей. Леди Бергденской нисколько не поможет наша совместная гибель.

– Я понимаю. Может быть, выслать вперёд корабль-разведчик?

– Вышли. Не помешает.

– После обеда?

– Сейчас.

Хедаль ушёл. Вскоре подошёл поближе и тот самый разведчик – лёгкое маленькое парусно-вёсельное судёнышко, выкрашенное в серо-голубой цвет, который позволял ему совершенно потеряться на фоне воды. Паруса у него были того же оттенка, а древесина, пошедшая на корпус – самая лёгкая и надёжная из существующих в мире, из того, что подходило на постройку корабля. Кораблик небольшой, человек на сорок, он обошёлся герцогу в огромную сумму, но зато ни один корабль, ни маленький, ни большой, не смог бы его догнать. Столь быстроходного судна на верфях империи прежде не создавали.

Герцог молча любовался изящными движениями корабля, с маху развившего впечатляющую скорость и очень быстро канувшего в береговой дымке. Ещё то было в нём хорошо, что осадка получилась минимальная, и судно могло очень близко подходить к берегу.

Риган любил свои корабли, ценил своих людей, но и к тем отрядам, которые ему давали на время, как теперь, умел относиться бережно. Он признавал за собой недостаток знаний, опыта, зачастую и выдумки, но умел учитывать это и всегда слушал чужие советы. Любые – лишь бы они были дельными. Он держал при себе тех офицеров, которые не только блистали идеями, но и раз за разом подтверждали результатами, что идеи у них – ходкие, не бредовые. А наиболее удачные мысли получались из сочетания идей.

Разведывательный корабль вернулся неожиданно быстро, вильнул и пошёл бок о бок с флагманом как раз у самого носа, чтоб не попасть под вёсельный размах. Юстэ́ль, молодая женщина из Риктагела, где женщин обучали воевать наравне с мужчинами, прекрасный офицер, которую Риган совсем не зря использовал в разведке, встала во весь рост и подошла к борту.

– Мой герцог… – Она говорила с лёгким акцентом, а потому старалась произносить слова медленно и разборчиво, чтоб в любом случае быть понятой.

– Что случилось, Юстэль?

– Там. – Она махнула рукой в направлении берега. – За грядой рифов есть долина. В долине деревня. Она уже принадлежит ярлу…

– И что же?

– Там сейчас воины. Стоит один корабль. Дымки́, крики. Словом, резня.

Риган нахмурился. Юстэль внимательно следила за выражением его лица.

– Позвольте, мой герцог.

– Что?

– Мы на этом корабле притворно атакуем их, а потом выманим бандитов на основные силы. Позволите, мой герцог?

– Уверена, что вам удастся их выманить?

– Уверена.

– Действуй.

Кораблик снова канул в дымку, и Хедалю, который подошёл за разъяснениями, герцог пересказал разговор, а потом кивнул вслед.

– Действуй. Думаю, хватит двух кораблей.

– Я возьму три, если позволите. Нам же они нужны живыми, верно?

– Именно так.

Хедаль снова ушёл, а Риган остался на носу флагмана. Задача была слишком проста, и здесь не требовалось его вмешательство.

Выйдя из-за гряды рифов на глубокое место, через некоторое время Хедаль (а он сразу же перебрался с флагмана на первое подошедшее поближе судно; теперь у него это стало получаться намного быстрее и легче) и в самом деле увидел, как за неторопливо удирающим разведчиком гонится приземистый боевой корабль. Воины явно надеялись на богатую и лёгкую добычу, они на полной скорости вышли из-за скал – и оказались в окружении. Один корабль так и остался ждать неподвижно – он перекрыл путь вдоль берега, единственное глубокое место – второй немного сдвинулся и отрезал противника от глубины, а третий обошёл его с тыла. Пыл воинов ярла мгновенно испарился. Они ещё попытались сманеврировать, но куда более мощный корабль Хедаля (он перебрался на «Единорога») отобрал у него ветер, а «Фаластар» перекрыл путь к отступлению.

– Оружие бросай! – набрав в грудь побольше воздуха, от души рявкнул Хедаль – голос у него был неслабый. – Живо!

– Брошу, если обещаешь оставить нам жизнь и свободу! – ответили со Скиольдова корабля.

– Переговоров не будет, – ответил Хедаль. – Или сдаётесь – или всех перестреляю. – И сделал жест рукой. Над бортом поднялись бойцы Ригана – все в полном доспехе, на этот раз вооружённые кто луками, а кто арбалетами.

– Повозишься с нами. Многих потеряешь!

– Сомневаюсь.

– Да и на земле наши ещё есть!

– Возьмём и их. Хватит болтать! Последняя возможность сдаться!

Стейн (а говорил он) оглядел своих. Нет, они не хотели драться. Может, кто-нибудь таил мысль выбраться живым, быть отпущенным восвояси или даже откупиться – мало ли. Стяги кораблей, которые их окружили, несли знаки императора, а всем здесь было известно, как опасно сражаться с людьми императора. Простой смертью не отделаешься.

– Идёт. – Стейн швырнул на палубу свой меч и принялся стаскивать доспех.

Его первым подняли на борт «Единорога». Корабли флотилии герцога неторопливо загружали в трюмы трофейное оружие и пленников – их не связывали, но запирали. Стейна же, признав в нём предводителя этого небольшого горе-воинства, Хедаль повёл на нос корабля. Судно плавно разворачивалось обратно, туда, где ждал флагман «Крылатый». Он задал пленнику только два вопроса:

– Кому служишь?

– Ярлу Скиольду.

Хедаль смотрел на него бесстрастно.

– А село чего громили? Разве оно не принадлежит ярлу?

– По его же приказу. Лоботрясы не заплатили подать.

Больше офицер Ригана с ним не разговаривал. Он видел, как из трюма корабля вытащили нескольких девушек – перепуганных, избитых, едва одетых – и приказал отвести их в каюту, чтоб потом лекарь мог осмотреть их всех вместе. Легко было догадаться, что скоро врач понадобится и на земле. Наверняка люди ярла погуляли в деревеньке на славу, а коль скоро Сорглан отрешил от себя сына, земли он вернёт себе, и, конечно, захочет получить не только горы, реки и пашни, но и крестьян.

Хедаль по опыту знал, что Риган относится к мародерству и насилию над мирными жителями не лучше его самого, который видел разгул находников в родной деревне из самой непосредственной близи и относился к подобным развлечениям соответственно. Тут он был волен действовать, руководствуясь личными убеждениями. Поэтому теперь перебрался на борт другого корабля, который нацелился продолжить путь к берегу, и уже оттуда крикнул, чтоб шли к герцогу, везли ему пленных и вообще действовали в соответствии с приказами.

Большую часть добычи, в том числе и крестьян, предназначенных, видимо, на продажу, люди ярла пока оставили на берегу под охраной нескольких своих. Эти, когда увидели выдвинувшиеся на них из-за мыса хищные носы больших боевых кораблей, бросились бежать, но Хедаль был начеку, он подогнал корабли поближе, и беглецов тут же обстреляли, кого-то уложили, а кого-то в итоге отловили. Часть бойцов герцога даже в доспехе были быстроходны. Впрочем, если они кого-то упустили – не страшно. По разъяснениям графа Хедаль помнил, что из долины трудно куда-то деться, но если вдруг головорезы и знают перевалы, они не поспеют в поместье Скиольда быстрее кораблей Ригана.

На берегу, проверяя, все ли ярловы люди пойманы или отогнаны, он вынужден был наблюдать картины, которые, не будь он уже, к сожалению, к подобным привычен, вогнали бы его в шок. Многие женщины, брошенные насильниками со вспоротыми животами, ещё дышали, но большинство из них лекарем, который осмотрел каждую, были признаны безнадёжными, и им просто дали наркотик. Большая часть крестьян, видимо, не оказала сопротивления, их каратели либо оставили на продажу, либо решили использовать для развлечения. Только поэтому часть их была ещё жива.

Тех из них, кого посадили на кол, не стали пытаться спасти, потому что это было бессмысленно, но остальных, к примеру приколоченных гвоздями к собственным заборам, осторожно сняли, и лекарь занялся ими. Он не позволил прикончить и того, кого пытали огнём, успев суеверно утвердиться в несомненном могуществе террианского врача. Валентин вёз с собой огромный сундук лекарств и медицинского инвентаря, собранного со всего рынка, и он смог убедить собратьев по профессии, что зачастую спасти можно даже совершенно безнадёжного на вид человека. Во всяком случае, стоит попытаться. Прибавляло уверенности и то, что личный травник герцога немного владел магией, кстати, самого герцога лечил тоже он.

Добро, сволочённое со всей деревни на пристань, Хедаль приказал не трогать, только отнести в какой-нибудь из домов. Перепуганных девушек и молодых парней, присовокуплённых Стейном к добыче, отпустил ухаживать за пострадавшими соплеменниками и посоветовал успокоить их.

– Больше ничего подобного не случится. Все вы переходите под руку графа Бергденского, он не даст вас в обиду.

Жители деревни были слишком запуганы, чтоб как-то отреагировать на обещания. Но паники больше не было.

Оставив в деревне десяток воинов, Хедаль приказал возвращаться.

Риган ждал его, всё так же стоя на носу «Крылатого», можно было подумать, что он не двинулся с места с того момента, как отправил Хедаля в деревеньку. Он выслушал довольно подробный рассказ друга и пожал плечами.

– Это говорит только о том, что граф нисколько не ошибся в отношении своего сына. Жаль только, что это произошло слишком поздно. В любом случае, из-за этой вынужденной остановки завтра к вечеру мы к поместью ещё не поспеем. Прикажи бойцам отдыхать. Всем, кто не на вёслах. Пусть гребцы стараются в меру, берегут силы. Ветер хороший.

– Да, милорд. Вы… Вы будете допрашивать захваченных людей Скиольда?

– Зачем мне этим заниматься? Юстэль и Дио справятся намного лучше меня. – Риган зябко повёл плечами и, повернувшись, ушёл к себе в каюту.

Восемь больших кораблей выстроились в боевой порядок и заскользили по холодной серой воде. Разведчик шёл впереди всех.

…

Когда Ингрид вынули из колодок, установленных в крытом дворе, и позволили повалиться на землю, которая пахла немного металлом, немного кровью и мочой, а немного – навозом, она испытала сильнейшее в мире наслаждение. Тот момент, когда сознание её обвалилось в сон, стал самым желанным. Проспала она, может быть, пару мгновений, пока её не пнули в бок, заставив прийти в себя. Несколько раз попытались поставить на ноги, но ничего не получилось, и тогда её просто отволокли в одну из каморок первого подвального этажа. В тот момент, когда её уронили на тощую охапку соломы, брошенную у стены, она второй раз испытала столь же сильное наслаждение. Это была почти свобода.

На этот раз её разбудили лишь время спустя. Разбудили довольно мягко – потрясли за плечо. Ингрид проснулась и подняла голову.

Разбудил её один из старых воинов, следивших за порядком в Скиольдовой тюрьме. Он заглянул в её глаза. Во взгляде не было никаких особенных чувств, чисто технический интерес. В двух шагах от него Ингрид увидела Скиольда.

– Пришла в себя.

– Да сам вижу… Ну как? Понравилось?

Никакого ответа. Она устало опустила голову на руки, но не решилась снова засыпать. Хоть, честно-то говоря, не слишком ей хотелось слушать, что он скажет.

– Одумалась?

«Дурак! – мысленно вздохнула Ингрид. – Спроси ты у меня это, пока я ещё там стояла, обмерзая, я б тебе что хочешь пообещала, лишь бы вынули. А теперь я ещё подержусь. А там посмотрим…» Но так ничего и не сказала. Какая-то оцепенелая внешняя и внутренняя неподвижность снизошла на неё. Не шевелиться, не говорить, не думать… Почти что не быть. Может быть, это и есть смерть? Должно быть, она умирает… Ингрид подумала об этом и забыла.

Скиольд подошёл, пнул её, но не сильно, скорее по привычке, взял за плечо и тряхнул, как трясут, схватив за шкирку, нашкодившего котёнка. Она висела в его руке безвольно и практически не обратила на его действия внимания.

– Зря делаешь вид, что тебе всё равно. Чего ты дожидаешься? Чуда? Чуда не будет. Но я могу устать от твоих капризов. Последний шанс. Проси прощения, умоляй о нём, и я могу пожалеть. Прикажу тебя отмыть, полечить и накормить. Нормально, а не этой бурдой. – Скиольд занёс ногу и опрокинул поставленную рядом миску. Мутноватая вода со следами каких-то разварившихся овощей разлилась по полу.

Ингрид приподняла голову и посмотрела на него. Хотела что-то сказать, а, может, согласиться, но только уронила голову обратно.

– Так что? Повторить экзекуцию?

Внезапно распахнулась дверь, и в камеру заглянул боец – совсем молоденький и слегка схожий лицом со Скиольдом. О том, что ярл является его отцом, парень не знал.

– Ярл…

– Что такое? – недовольно спросил Скиольд.

– Только что приплыл ялик. Двое наших были в Крохотке…

– Ну так что?

– Они говорят, сюда идёт несколько боевых кораблей. Идут вдоль берега, мимо рифов, но рельеф знают. Наших посекли в деревеньке, куда вы отправляли за данью…

– Что?! – Ярл развернулся к двери. – Сколько кораблей?

– Они сказали – то ли семь, то ли восемь. Больших.

– Сколько?! – Он резко провел по лицу. – Откуда столько может быть… Чей стяг – они видели? Неужели чайка…

– Нет. Стяг императорский.

Скиольд сильно укусил себя за сустав указательного пальца. Его лицо перекосилось, но даже знающий его человек решил бы, что дело в ярости. Потому-то о нём говорили, что он не знает страха.

Развернувшись, он схватил Ингрид за волосы и рванул. Застонав, она встала на колени и испуганно посмотрела в глаза своего мучителя. Вообще-то она избегала смотреть ему в глаза, потому что совершенно терялась под давлением его взгляда, в котором читала настоящую, прежде не встречавшуюся ею в других людях жестокость. Скиольд был из тех, кому нравилось причинять боль, а Ингрид умела это понять.

– Думаешь, они за тобой приплыли? И не думай. А если и так – ты им не достанешься, учти. Я заберу твою жизнь, а тушку пусть везут Сорглану. Ну, так что? Думай, девочка. Последний раз спрашиваю. Ну? Отвечай!

– Иди к черту, – едва справляясь с непослушными губами, ответила она. В душе всколыхнулась надежда, хоть и довольно вяло – Ингрид уже плохо слышала, с трудом могла видеть и почти ничего не чувствовала. Даже радости.

Скиольд схватил её за горло.

– Ну, ты выбрала. Идём, Гру.

Наотмашь ударил её по лицу ладонью, развернулся и выбежал. Было не до упрямой девицы, каждая минута на счету.

– Живо! – приказал он. – Собрать всех воинов, кто есть в поместье! Корабли на воду. Гру, мои ключи!

Распорядитель, доверенное лицо, вполне способный заменять Скиольда в его отсутствие, поспешил за ключами. Старик, он был очень бодр и скор, и умел, когда надо, вертеться очень быстро. Мгновение – и усадьба кипела, к берегу один за другим неслись воины, кто уже при доспехе, кто только нёс его в руках вместе с оружием. Корабли один за другим сталкивали на воду, и Скиольд гордо отметил свою предусмотрительность. На борт несли только самое необходимое – запас еды, питья, оружие, стрелы, одеяла. И ещё…

Взяв у Гру ключи, Скиольд отпер тайник в оружейной (выдолбленный в скальном основании, на которое одним боком опиралось строение) и приказал троим рабам нести находящиеся там сундуки на свой корабль. Тщательно запер снова, проследил за тем, как золото было уложено в его каютке, после чего приказал отвести всех троих рабов в сторону и прикончить. Его бойцы сделали это ножами. Мечи даже не стал доставать. Марать их, вот ещё.

Сбор занял не больше двух часов. Оглядев своё готовое к выходу воинство, Скиольд обернулся к распорядителю и велел:

– Гру, позови на выбор двоих парней побесполезнее и скажи им, чтоб прихватили на конюшне вожжи. Идём-ка.

Они спустились на этаж, всё в ту же камеру, и, нагнувшись над Ингрид, он снова посмотрел ей в глаза. Ингрид испуганно глядела на него и молчала.

– Выбрал парней? Ладно, пойдёт. Значит, так – берите её. Тащите вон туда, привяжите к бревну и бейте, пока не перестанет дышать. Поняли? Пока не перестанет дышать! – повторил он, глядя на пленницу, может, надеясь, что она взмолится о пощаде, или желая увидеть весь её ужас. Она съежилась под его взглядом, но, казалось, уже не особо-то и понимала, что он говорит.

Скиольд повернулся к приведённым воинам и кивнул, мол, начинайте. Старший из ребят – лет двадцати, не больше – с некоторым недоумением посмотрел на ярла (он, в отличие от других сыновей Скиольда, хорошо знал, кто его отец), но приказу подчинился. Второй же сразу нагнулся, подхватил пленную и поволок в соседнее помещение. Он был не слишком сообразителен и предпочитал делать то, что приказывают. Зачем самому рассуждать? Вокруг всегда найдётся кто поумнее.

Когда на Ингрид обрушились удары, она сперва сдавленно закричала, попыталась выдернуть руки из петель, которыми её примотали к большим ко́злам. Скиольд смотрел не больше минуты, потом развернулся и заспешил наружу. Во дворе завыл рог, командуя отплытие, а парни всё били, и их не звали тоже отплывать. Потом молодая женщина замолчала, только едва вздрагивала. Потом перестала вздрагивать…

– Слушай, а чего мы стараемся? – сын Скиольда (о чём сам Скиольд напрочь забыл) бросил обрывок ременной упряжи. – Ярл приказал, сам смылся, а мы отдувайся? Да ты знаешь, кто она?

– Ну? – Второй тоже перестал сечь и посмотрел на приятеля, почёсывая подбородок указательным пальцем.

– Графская дочь, как я слышал!

– Ну?!

– Нам за неё головы оторвут. Он приказал – и уплыл, а нас оставил, так? Так, по мне, ну его, ярла, с его приказами. Побили – и хватит. Скажем, не стали выполнять приказ, а? Может, нас за это не тронут. Или вообще скажем, что не мы. Ничего не знаем, и всё.

– Ну…

Второй бросил вожжи в угол и, не оборачиваясь на пленницу, выбежал наружу вслед за приятелем. Они бегом преодолели расстояние от подвального этажа до ворот, потом по усыпанной мелкими скальными обломками, покрытой сбитым снегом земле к пристани – последний боевой корабль ярла выходил из залива, ещё несколько минут – и он скроется за первым мысом. Бурунчики по бортам говорили о том, что Скиольд посадил на вёсла всех, кого мог. Он спешил.

Молодые воины переглянулись. Они почти сразу поняли, что вряд ли их наберётся два десятка для защиты поместья. Для защиты? Но разве ярл приказал защищать? Нет, он приказал жечь. Жечь всё. Жечь?

– Ребята! – окликнул оставшихся сын ярла. – А зачем так сразу и жечь? Там же внутри осталась уйма добра! И наложницы ярла, а они гладкие бабы… Раз уж такой расклад, то грех всем этим не попользоваться. А уж потом и сжечь. А?

Его слова нашли отклик в сердцах оставленных на произвол судьбы находников, которые привыкли грабить и своих, и чужих. Взбудораженные опасностью и близостью богатства, они одновременно и почти безмолвно кинулись в покои Скиольда и его ближайших соратников. Что ж не пограбить то, что всё равно обречено на гибель?

А в устье залива уже входил серый корабль-разведчик. Но с берега его никто не увидел.

26

Уже на подходе к нужному заливу, который Риган сам для себя ради удобства назвал бухтой, корабль-разведчик просигналил о чём-то необычном, а парой минут позже герцог и сам увидел выходящие из-за мыса боевые корабли, которые живенько развернулись и заспешили в противоположную сторону, прочь от его флотилии. Хедаль, который находился поблизости, избавил Ригана от необходимости делать очевидные распоряжения, сам махнул наблюдателю и мигом доставил ответ – одиннадцать малых и средних кораблей, флаги на них те, которые описывал граф Бергденский, те, под которыми ходит интересующих их субъект.

– То есть это флотилия Скиольда? – уточнил Риган.

– Судя по всему, милорд.

– Одиннадцать кораблей? Сколько на них может поместиться людей? Приблизительно?

– От двух до трёх с половиной тысяч, милорд, – быстро подсчитал Хедаль.

– То есть все. Или большая часть. Прекрасно. Хедаль, бери «Фаластар» и отправляйся на берег. Захвати поместье, оставь там небольшой гарнизон и отправляйся на соединение с нами. Местных не обижать. Людей Скиольда по возможности брать живыми. Нет возможности – кладите на месте. Не церемониться.

– Если леди Бергденская окажется в горде?

– Оказать необходимую медицинскую помощь и переправить на корабль. Если же вы обнаружите только её тело… Тоже переправить на корабль.

– Да, милорд. Разрешите взять с собой лекаря, которого одолжил вам граф Бергденский?

– Бери. И Гранмара, сына графа Бергденского, бери с собой.

Для Хедаля и двух офицеров, которые должны были помогать ему, спустили ялик, и семь огромных боевых кораблей, предводительствуемые массивным, но быстрым в погоне флагманом рванулись вслед за Скиольдом.

На «Фаластаре» было триста воинов из элитной гвардии императора, остальные – из гарнизонов трёх маленьких прибрежных замков, где размещали молодых солдат отдыхающих подразделений регулярной армии под водительством опытных, уже зачастую отошедших от дел офицеров. Там, в замках, чтоб ребята не скучали, их тренировали всё время, не занятое сном, едой и караулом, так что материал был прекрасный, не хуже того, что герцог использовал в небольших стычках на юге, откуда последний раз вернулся. Хедаль знал, что эти воины тоже могли бы считаться элитной гвардией, и уж во всяком случае высококачественным войском. Только опыта им не хватало, а в остальном всё отлично – и выучка, и дисциплина. Это вам не резервисты, которые думают только о своём наделе и спотыкаются о мечи. Это армия.

Корабль остановился на глубоком месте, после чего лодки принялись курсировать между берегом и «Фаластаром», высаживая десант. Не обращая внимания на то, что сопротивление как таковое отсутствовало, солдаты действовали строго так, как их учили, и за считанные минуты захватили берег, распахнутые ворота поместья, прочесали нежилые строения на берегу и взялись за жилые в кольце стен. Они не обращали ни малейшего внимания на женщин и тех мужчин, у которых не было в руках ничего напоминающего оружия, бойцов же, беспорядочно рассыпавшихся по внутренним помещениям, брали без труда. У большинства руки в критический момент оказались заняты узлами с добром, так что и меч-то вовремя выхватить было нечем, а некоторые даже не заметили, как были оглушены, потому что занимались отбивающимися женщинами ярла.

Сын Скиольда сразу заметил чужих воинов, направляющихся к дверям, и остался стоять, даже не пытаясь вынуть оружие. Когда его увидели, покладисто и торопливо поднял руки, показывая, что они пусты, и затараторил:

– Постойте, постойте, я сдаюсь! Ярл приказал нам добить пленную, ту, которая дочка графа, но мы этого не стали делать. Вы понимаете? Понимаете, о чём я?

– Где она? – жёстко спросил выступивший из-за спин авангарда Хедаль. По левую руку от него появился Гранмар. – Где леди Бергденская?

– Я покажу. Только не надо ничего делать. Мы ей ничего не делали.

– Веди. Эй! – Офицер окликнул одного из своих. – Позовите Соргланова лекаря. Веди, быстро!

Когда Хедаль нагнулся над Ингрид, он сперва подумал, что пришёл поздно. И только, с трудом нащупав бьющуюся жилку у неё на шее, понял, что женщина жива. Он разрезал верёвки, осторожно положил её на пол, на солому – по одежде ничего нельзя было понять, лохмотья были самые что ни на есть простенькие, но это, понятно, не показатель. Осмотрел руки – нежные, но с пятнышками мозолей, что неудивительно, поскольку на севере, это всем известно, работают даже графини. Кожа не обветренная, а волосы – те самые, которые ему описывали, длинные, густые, русые. Сейчас они свалялись, но тут-то понятно. Сколько она уже в плену…

Друг герцога вопросительно взглянул на Гранмара. Молодой сын лорда был привычен ко всяким зрелищам, но сейчас лицо его посерело.

– Это она? – уточнил Хедаль.

– Она, – глухо ответил сын Сорглана. – Хотя в таком истерзанном виде женщины похожи одна на другую. Дай я подложу под неё плащ.

– Подожди, не трогай. Сперва лекарь пусть глянет. Сейчас вспомнил, что не стоит зря шевелить пострадавших.

Услышав шаги, Хедаль обернулся, посторонился и мрачно взглянул на вошедшего Валентина.

– Вы её знали, верно? И теперь узнаете, даже такой?

Хирург нагнулся, вгляделся и стиснул зубы.

– Так, живо! Её нужно в тепло и на свет, чтоб я нормально видел. Нужны носилки…

– Это она? – одёрнул Хедаль.

– Да она, она. Но давайте не будет тянуть.

– Она жива? Её можно спасти?

– Да, можно. Её нужно перенести куда-нибудь отсюда. Быстрее. Но очень осторожно, не на руках.

– Перенести на корабль! – приказал Хедаль.

– Не на корабль! Куда-нибудь здесь, в чистую комнату… Я сперва должен её осмотреть.

Хедаль холодно смерил Валентина взглядом.

– Герцог приказал перенести девицу на корабль. Там безопасней. А если её можно переносить отсюда в комнату, то можно и на корабль.

Хирург, пощупав молодую бесчувственную женщину на предмет сломанных костей, отступился. Он всегда готов был спорить в случаях, когда чувствовал свою власть, теперь же, под давлением чужой глубочайшей уверенности в себе, стушевался. Гранмар осторожно поднял Ингрид на руки, завернул её в два плаща и понёс к выходу, сопровождаемый Хедалем. Ещё тот мимоходом кивнул сопровождающим на сына ярла, все ещё отирающегося поблизости:

– Возьмите его. Герцог решит его судьбу.

Дочь Сорглана осторожно доставили на ялик, и всю дорогу к кораблю Гранмар держал сестру на руках, как ребёнка, и почти испуганно смотрел в неподвижное, будто бы постаревшее лицо. С «Фаластара» специально для неё спустили грузовую люльку, постелив на грубые доски пару толстых одеял, подняли со всей осторожностью, хоть она и не чувствовала ничего, и отнесли в каюту, неприбранную, неподготовленную, но зато снабжённую кроватью и всем необходимым. Следом потащили жаровню, полную горячих углей, и целую стопку чистого полотна. Валентин, покачивая головой, нырнул в каюту вслед за Гранмаром, затем грубо выставил его прочь, плотно закрыл дверь. Только ещё разок выглянул, позвал юнгу, отдал кучу распоряжений и снова скрылся. Туда поволокли тёплую воду, дополнительные тряпки, вино.

Хедаль выделил сотню, приказал занять поместье и приказал разворачивать корабль. В небольшом заливе ладный, но массивный, очень большой боевой корабль сразу стал казаться неуклюжим. Но тем не менее развернули его быстро – на вёслах – и распустили паруса ещё на выходе из залива. «Фаластар» был не быстроходней, чем «Крылатый» или другие корабли флотилии, но всё же надеялся догнать своих раньше, чем начнётся бой.

Риган же гнал свою флотилию вслед Скиольду. Корабли ярла были заметно меньше, чем у преследовавшего его герцога, а потому чуть быстроходнее, так что кольдеронцу пришлось посадить на вёсла всех, кого только было можно. А ещё паруса растянуть во всю ширь. Риган не особенно беспокоился, смогут ли его бойцы сражаться после того, как поработают вёслами. Они как следует отдохнули прошлой ночью, да и были из тех, кто специально натренирован тяжко работать, а потом эффективно сражаться. Кроме того, Скиольд тоже посадил своих людей на вёсла, а значит, они находятся в равном положении.

Стоя на носу флагмана, Риган напряжённо следил, как вдали маячат корабли противника. Дистанция, похоже, сокращается. Он развернулся и подал сигнал своему кормчему. Тот передал прави́ло своему помощнику и подошёл.

– Можно ещё что-нибудь сделать?

Кормчий поднял голову и потянул носом. Он оценивал ветер.

– Можно добавить парус. Те, что есть, уже и так растянуты. Темп гребли можно пока и снизить, я считаю, наши корабли медленно набирают темп, но они это делают. Пусть бойцы отдохнут.

– Делай.

– Мы их догоним. Не позже, чем к вечеру.

– Мне надо раньше.

– Постараюсь, – просто ответил кормчий и вернулся на своё место.

Добавили парус. То же самое сделали и на других кораблях. Флотилия растянулась в цепочку, чтоб не отнимать друг у друга ветер, да заодно и чтоб лучше отслеживать маневры противника. Герцог ещё раз на глаз оценил расстояние между противником и своими судами и спустился в свою каюту. Начал облачаться в доспех.

Пока он был строен и гибок, но не массивен телом, и потому надевал только кольчугу с дополнительным усилением. Он считал, что этого достаточно. Кузнец императора смог составить ему такую, чтоб телу было в ней настолько вольготно, насколько это может быть в десяти килограммах металла. Был к этой кольчуге и нагрудник, но Риган надевал его тогда, когда ждал серьёзной тяжёлой сшибки и только на земле. Облегченный доспех на корабле – ещё одна надежда, что, упав за борт, ты сможешь продержаться, пока тебя вытащат.

Будь то летняя жара или зимняя стужа – под кольчугу всегда надевались две рубахи, льняная и замшевая (последняя туго шнуровалась по телу, чтоб складки выделанной кожи не натирали в бою), и больше ничего. Сверху, само собой, можно было накидывать что плащ, что шубу, но только до боя, а уж в бою грелись движением. Герцог опоясался поясом с мечом, накинул плащ, прихватил лук и вышел на палубу. Расстояние между флотилиями ещё немного уменьшилось.

– Мы хорошо идём, мой герцог, – сказал Авдэ, один из офицеров императорской гвардии. Он был примерно ровесником Ригана, но казался старше из-за шрамов, уродовавших лицо – один поперёк лба, второй на щеке, третий – через губу и подбородок.

– Вижу. Нагоним?

– Должны. Если не случится ничего непредвиденного.

– А если случится?

– Будем искать другое решение. Думаю, ярл знает эти места лучше нас. Нам не удастся запереть его где-нибудь и навязать ему бой.

– Навяжем, когда догоним. Прикажи готовить луки и арбалеты. Наблюдатель, есть что-нибудь новое?

– Нагоняем!

– Гинор, передай на «Единорог» и «Чайку» приказ приготовиться к обходу.

– Хочешь замкнуть его в кольцо? – спросил Авдэ.

– Я его замкну, – спокойно ответил Риган.

Корабли довольно быстро сблизились на расстояние выстрела из лука, и тогда, посадив на вёсла свежих гребцов, «Единорог» и «Чайка», шедшие самыми крайними в цепи, стали замыкать дугу, как это бывает на облавной охоте. На кораблях Скиольда же постепенно сбрасывали темп, поскольку три или четыре команды были вынуждены грести без смены, а скорость эскадры, как известно, определяется скоростью самого тихоходного корабля. Риган ещё питал слабую надежду на то, что ярл решит бросить тормозящие его суда и таким образом ещё сильней ослабит себя, но нисколько не огорчился, когда этого не произошло. Сбившись ещё плотней, корабли Скиольда развернулись для нападения, надеясь, быть может, победить.

А может, устрашить.

Флотилия герцога довольно живо, хоть по меркам наземных битв это выглядело величаво, неторопливо, замкнула противника в кольцо.

– Кто вы такие? – крикнул, поднимаясь над бортом, Скиольд. Облачённый в кованый доспех, с огромным щитом, в высоком шлеме он напоминал небольшую скалу. – Что вам, чёрт побери, надо?

– Я – герцог Кольдеронский, – крикнул Риган. Его голос, вроде бы глухой и низкий, прозвучал ясно и легко перекрыл расстояние от «Кашалота» до «Крылатого». – Возможность апеллировать к суду императора ты получишь только в том случае, если немедленно выдашь мне дочь графа Бергденского. Живую.

– Девчонка мертва! – крикнул в ответ Скиольд.

Риган незаметно укусил нижнюю губу.

– В таком случае, – ответил он спокойно, – можешь не сдаваться. Атакуйте, – приказал он своим.

И на корабли Скиольда обрушился поток стрел.

Люди ярла недолго пребывали в растерянности и почти сразу ответили таким же. Но боевые корабли герцога были выше, а потому с них оказалось намного удобней выкашивать палубы противника. Воины императора не тратили стрелы попусту, они умели со ста шагов попадать в щель доспеха, а из арбалета пробивали кольчугу, ну, и теперь не торопились. Те, кто недавно сидел на веслах, теперь затягивал потуже ремешки снятых на время гребли кольчуг, а остальные, кто пока держал вёсла в руках, прятались за навешанными щитами. Стреляла свободная смена – не более пятидесяти человек – но этого было вполне достаточно.

Риган поспешно спустился с простреливаемой площадки на носу и теперь быстро обсудил ситуацию со своими офицерами. Главное, чего он требовал во всех подобных случаях – синхронность действий, иначе зачем ещё иметь численное превосходство?

– Мы и так их задавим! – убеждал самый старший из офицеров – пятидесятилетний берлеец, эмигрант, сбежавший из соседней с империей страны и поступивший на военную службу в армию Гвеснера. Опытный мореход, за его плечами было много десятков выигранных битв. Но иногда увлекался, водился за ним такой грешок.

– Я требую, чтоб вы обошлись минимумом потерь! – категорически заявил Риган. – Вот что самое главное! Берегите людей. – И жестом отпустил всех расходиться по местам, отдал приказ идти на сближение.

Он наблюдал бой, отчасти отстранясь – те, кому он доверил командование кораблями и их экипажами, были, пожалуй, опытнее его самого и куда лучше знали, как и что следует делать. Корабли императорской флотилии стиснули противника в тесное кольцо и, обменявшись залпами стрел, а позже и дротиков, перешли к схватке на палубах кораблей.

На свои корабли воины императора, понятно, людей Скиольда не пустили, но зато охотно и довольно настойчиво принялись занимать их корабли. Уже через полчаса они перенесли туда схватку и стали теснить бандитов. Риган бесстрастно наблюдал, как то один, то другой Скиольдов головорез в полном доспехе летел за борт и камнем шёл ко дну. Если же за борт падал кто-либо из воинов герцога, ему немедленно скидывали что-нибудь деревянное или верёвочное – продержаться до момента, когда до него дойдут руки.

Да и тренированы они были так, что многие могли держаться на плаву, не снимая кольчуги и не выпуская из рук меча, а шлюпки, мелькая то тут, то там, подбирали таких. Бой кипел вовсю, и в мешанине сражающихся, раненых, умирающих и даже перекатывающихся врукопашную трудно было что-нибудь понять. Неопытный человек наверняка бы засомневался, кто побеждает, а кто проигрывает, но герцог, видевший не одно морское сражение, понимал, что побеждает он.

Он ещё немного подождал, а потом сбросил плащ и, пробежав по борту, спрыгнул на палубу «Кашалота», ту её часть, которую уже очистили от противника. За ним последовал Авдэ и четверо воинов, остававшихся с герцогом, официально не названных так, но всё равно по сути являвшихся его телохранителями в этом бою. Так уж было решено.

Вынув меч, герцог направился туда, где ещё кипела, но уже затухала схватка, и где возвышалась закованной в железо башней фигура Скиольда, который уже понял, что проиграл, но пока не готов был с этим согласиться.

Они быстро оказались почти лицом к лицу, и все как-то само собой расступились, на время прервав бой – люди Ригана сделали это потому, что готовы были дать ему возможность поговорить с обречёнными, а люди ярла ухватились за возможность, поскольку устали и хотели хоть минутку, чтоб перехватить дух.

– Где тело девушки? – спросил Риган без выражения.

– Бросил в горде. – Скиольд попытался стереть с лица кровь, но как это было сделать рукой, затянутой в боевую перчатку. Чисто машинальный жест, бессмысленный. – Учти, мой отец отомстит за меня.

– Человек, чью дочь ты убил, от тебя отрёкся, – равнодушно ответил герцог.

– Это невозможно! – рявкнул Скиольд, и растерянность впервые пробилась сквозь маску уверенности на его лице.

Вместо ответа Риган поднял меч.

Скиольд бросился на него без предупреждения, хоть, наверное, предупреждение в сложившейся ситуации и не подразумевалось. Герцог легко, по-змеиному ушёл от прямого удара и тут же сделал знак своим держаться в стороне. Все отступили назад – поединок был святым правом любого предводителя, хотя Авдэ и кусал ногти, прикидывая, как будет оправдываться перед императором, если герцога ранят, или, не дай боги, убьют…

Риган по-настоящему тренировался владеть мечом не более четырёх полных лет, до того упражнялся лишь время от времени и не всерьёз, а так, больше чтоб держать себя в форме. Но, во-первых, у него были хорошие учителя, а во-вторых, парадоксальность иных его идей и быстрота реакции были как бы запасным козырем в колоде – с ним очень сложно было биться тем, кто привык к стандартам местных приёмов. Скиольду сперва показалось, что он легко справится с герцогом, но тот уходил от всех атак, утекал, словно вода, а, может, даже пользовался какой-то террианской магией, он же, говорят, террианец.

Эта мысль, поразившая ярла, заставила его пропустить удар, и Риган чувствительно прошёлся по его ноге – ведь, должно быть, герцог именно потому взялся за это дело, что девчонка – его соотечественница. А значит, у посланца императора появляется личный расчёт. Отскочив немного назад, Скиольд огляделся – их плотным кольцом окружали люди в цветах императора и бесстрастно наблюдали за поединком. И бывший наследник графа Бергденского понял, что он совершенно беззащитен.

Он понял, что может, конечно, убить герцога Ригана и даже десяток его людей (вот это уже вряд ли) – однако его это не спасёт. Рано или поздно его скрутят, привезут в столицу, и тогда… Если отчим от него отказался, значит, с ним не будут церемониться. С отпрыска благородного рода, от которого отрёкся родитель, снимался титул и право считаться дворянином. Значит, с ним поступят, как с разбойником, бандитом, да ещё к тому же и с убийцей наследника престола (император, говорят, очень привязан к герцогу). И получается, что это будет даже не просто смерть, а нечто… Нечто совершенно чудовищное.

Возможно, ещё был выход – воззвать к Сорглану, к его защите, или к матери – уж она-то… Но отрезвление не дало Скиольду уверовать в лучшее. Он убил Ингрид – и как бы Скиольд ни убеждал себя и названную сестру, что матушка любит его больше, на деле он ощущал, что изуверского убийства члена семьи ему не простят ни мать, ни отчим. Тем более отчим. А смерти Ригана не простит император.

Скиольд вовсе не собирался умирать в пытках. А потому, стремительно и напористо атаковав герцога и заставив его отскочить на пару шагов, сам отпрыгнул от него, защищаясь мечом от возможного удара, подбежал к борту и вскочил на самый край, на узкую доску. Задержался на мгновение.

Ему стало мучительно жалко своей жизни, такой нескладной и буйной, полной неиспользованных возможностей. Жаль было своего тела, такого сильного, неуязвимого – за двадцать лет, проведённых в походах, он получил лишь два более или менее серьёзных ранения, оставивших следы, остальные были сущей ерундой. Тела, так умевшего наслаждаться и женщинами, и вином, и вкусной едой, и бешенством битвы. Жаль было всего себя – того, кого он любил больше всех на свете.

Скиольд ещё раз взглянул на тех, кому суждено было пережить его, и прыгнул вниз. Невыносимое желание жить опалило его огнём, или, может, это уже была вода, по-зимнему холодная. Он извернулся в своём доспехе, как огромная неуклюжая рыбина, но тут же начал уходить под воду.

Авдэ подошёл к краю, внимательно посмотрел вниз и пожал плечами:

– Жаль. Такой хороший был доспех. – Но тут же обернулся к Ригану. – Вы не ранены, мой герцог?

– Нет. – Риган тоже подошёл к краю, глянул вниз и перехватил меч, чтоб вложить его обратно в ножны. – Что ж, он избавил нас от уймы неудобств. – Мужчина обвел взглядом стоящих вокруг. – Если остальные сдадутся, я обещаю им справедливый императорский суд. Мне не нужны их жизни. Авдэ, сообщи им всем.

Герцог повернулся и, уже не оглядываясь, направился к борту «Крылатого», возвышающемуся над «Кашалотом». На душе было отвратительно. Оставалось ждать «Фаластар», они наверняка привезут тело, и тогда можно будет возвращаться. Риган протянул руку, и его подняли на борт флагмана, плотно притянутого к «Кашалоту» мощными крючьями.

– Милорд! – окликнул его с «Кашалота» ещё один гвардейский офицер. – Люди Скиольда сдались. Их на флагман?

– Нет. На «Единорога», где почти пустой трюм. Что ещё?

– В каюте Скиольда обнаружили сундуки. Полные золота. Куда их?

– На флагман, само собой. Сколько золота?

– Сложно сказать. Но много. Четыре сундука.

– Авдэ, просчитай, сколько стоила вся эта операция, включая снабжение войск и выемку их из мест дислокации. Отсчитай соответствующую сумму, остальное я опечатаю, и, чтоб мне больше к этому не возвращаться, по прибытии в столицу передашь Сорглану. Сумма на издержки пойдёт в казну, я прослежу за этим. Раненых на «Чайку» и на «Лань».

– На «Драконе» есть место.

– И туда. Возвращаемся.

– Милорд! – крикнул наблюдатель, снова взобравшийся в «воронье гнездо» на мачте. – Сигнал, «Фаластар» возвращается!

– Хорошо, – Риган провел рукой по лицу. – Устал, – прошептал он самому себе.

Но боец, стоящий рядом, услышал. Посмотрел с пониманием.

– Отдохните, командир. Всё же закончилось благополучно.

– Нет. Надо закончить. – Он приказал снимать крючья и разворачиваться навстречу «Фаластару». А тот уже подходил. Фрагман неторопливо направился к нему – таким образом, чтоб удобно сблизиться бортами.

Однако с «Фаластара» спустили ялик, которым воспользовались Хедаль и Гранмар. Значит, можно было и не сближаться. Риган обернулся к кормчему – тот понял. Расстояние было уже совсем маленьким, так что Хедаль и Гранмар скоро оказались на борту «Крылатого».

Риган устало смотрел на друга.

– Привезли тело? – спросил он.

– Тело? – не понял Хедаль. – Чьё?

– Девушки.

– Тело? Ну, она пока жива. Она у меня на «Фаластаре», с ней сейчас Соргланов лекарь. Положение тяжёлое, но шанс есть.

– Жива? – переспросил Риган. – Скиольд сказал, что она мертва.

– Да, я понимаю. Он отдал приказ её убить. Не сразу, а так. Он велел забить её до смерти, насколько я понял из показаний его головорезов. Но те приказ выполнять не стали.

– Это почему? – заинтересовался герцог. – Не успели?

– По правде говоря, успели бы. Она уже в очень плохом состоянии. Успела бы умереть. Я ещё и сейчас не уверен, что госпожа будет жить. Но лекарь сказал, что постарается и что надежда есть. Насколько я понял, эти двое то ли испугались последствий, то ли захотели пограбить…

– То ли и то, и другое, – добавил Риган.

– Да, конечно. Скорее так. Я привёз обоих. Чтоб вы решили их судьбу.

– Да зачем я. Пусть граф решает. – Он ещё раз провёл ладонью по лицу. – Хорошо, что девушка жива. Пусть для неё сделают всё возможное. Я пришлю и моего врача, когда он разберётся с первыми ранеными. Хедаль, ты голоден?

– Само собой, милорд.

– Гранмар, ты, наверное, тоже. Идёмте поедим, а то я, например, последний раз ел утром. Бес, пни коков, чтоб приготовили побольше еды и накормили солдат. И скажи им, что выпивка будет только на берегу. Кого увижу пьяным, накажу. Возвращаемся.

Флотилия разомкнула кольцо, развернулась и с меньшей скоростью, чем прежде, но всё же бодро заскользила обратно. Часть воинов пересадили на трофейные корабли, и теперь за громадами больших боевых судов кое-как спешили маленькие.

27

Риган прохаживался по палубе своего флагмана, кутаясь в толстый суконный плащ, подбитый мехом. Снова чудовищно похолодало, с неба сыпали влажные снежные хлопья, и ткань постепенно промокала, а мех сваливался в тонкие мокрые сосульки. Но пока плащ ещё не промок насквозь, герцог оставался на палубе. Дел у него, в общем, не было никаких, основные дела начнутся на берегу, и потому он вполне сносно выспался, отдохнул и с нетерпением ждал, когда же вдали покажутся столичные башни. Дело было сделано легко, потерь немного, большинство раненых должно выкарабкаться, а самое главное – смутьян мертв и больше не может угрожать ничьему покою, девушка спасена. Валентин сказал, что она уже точно не умирает и даже постепенно идёт на поправку.

Только от него Риган узнал, что спасённая его войском девица на самом деле приёмная дочь Сорглана, но для него этот факт был разве что любопытным дополнением. Он и по собственному опыту знал, как важно здесь усыновление, проведённый по всем правилам обряд. Имела значения не кровь, а то, как к девушке относились граф и его супруга. Они считают её своей дочерью, они волновались за неё неподдельно, так что и их радость, что она спасена и выжила, будет неподдельная, само собой.

Герцог ещё раз прошёлся по палубе от носа до кормы и обратно. Надо бы с ней поговорить. Хотя бы пару слов, раз она, вроде бы, пришла в себя. Долг вежливости.

Он подошёл к кормчему и указал на «Фаластар», идущий слева. Тот обменялся сигналами с соседом, и корабли начали сближаться. В какой-то момент по сходящимся бортам подтянули, перекинули друг другу швартовы, стянули корабли и установили узкую доску, по которой можно было перебраться с корабля на корабль. Риган вспрыгнул на доску и, ловко балансируя руками, перебрался на борт «Фаластара». Его встретил Хедаль.

– Что-то случилось? – уточнил он на всякий случай.

– Нет. Ничего. Думаю, мне надо переговорить с дочерью графа, пока мы не добрались до столицы. Как она?

– Хорошо. Держится, лечение переносит терпеливо. Говорить может. Но не встаёт, само собой. На берег придётся спускать на носилках.

– Кстати, когда мы прибудем?

– Завтра утром. Уже вот-вот.

– Ну и отлично. Устал?

– Нет. Бывало намного хуже. – Хедаль тихо рассмеялся. – Честно говоря, немного жалею, что не имел возможности прикончить этого ублюдка. Я бы с удовольствием.

– Так это и не я сделал. Он сам. И чем это он тебе-то не угодил?

– Да хотя бы тем, что его люди учудили в деревне. Ты-то не видел. Сходную картину я помню по своей родной деревне. – Он потемнел лицом. Несмотря на то что прошло уже много времени, рана кровоточила по-прежнему. – Я живо вспомнил маму, сестёр… Да и сам. Если б не ты, я б до сих пор рубил руду или крутил ворот какой-нибудь, если б ещё не подох.

– Ладно, Хедаль…

– И в поместье тоже. Ты же знаешь, что он оставил восемь своих наложниц с маленькими детьми, мол, хватайте, кто какую хочет? Да и рабыни у него мне кое-что порассказали, как он любил развлекаться. Хорошо ему, что он утонул, я б ему кишки-то повымотал… Ненавижу таких, как он!

– Он всё-таки сын графа Бергденского, Хедаль. Не стал бы ты всё это делать, я б не дал.

– Да ладно. Потом сказать, что он погиб в бою, и делов…

Риган расхохотался.

– Ты быстро учишься. Далеко пойдёшь. Ладно. Проводи меня к девице.

У входа в каюту герцог сбросил промокший плащ, отдал его слуге, который вышел от дочери графа Бергденского с пустой мисочкой, и смахнул с лица капли растаявшего снега.

– Как она? – уточнил он и у слуги.

– Поела, господин, – доложил тот. – Чувствует себя, вроде, получше. Не спит.

– Вот и отлично.

Герцог, пригнувшись, вошёл в низкую дверку и осторожно прикрыл её за собой. За поскрипывающими стенами каютки продолжался серый, но ещё светлый пасмурный вечер, а здесь даже несмотря на подвешенный на длинной цепи светильник было темновато, видимо, чтоб свет не раздражал больную. Окно было мутное, лишь чуть протёртое от соли, в каютке сильно пахло смесью лекарственных запахов и свежим бульоном.

Было тесновато. Большая каюта была так загромождена вещами и всем, что требовалось для офицерских совещаний, что её не смогли разгрести для пострадавшей. Поэтому поместили спасённую в маленькой каютке, выкинув оттуда всё, что врач посчитал лишним. То есть почти всё, кроме мебели. Теперь здесь остались только кровать, крохотный столик и скамейка, подставленная к кровати для удобства, чтоб можно было ставить и класть туда всё то, что могло понадобиться больной – подниматься она, понятно, не могла.

Была, конечно, и массивная жаровня, полная углей, которая распространяла вокруг упоительное сухое тепло, так что в каюте можно было бы и догола раздеться. Среди всяческих вещей на кораблях флотилии нашли и притащили сюда всё самое лучшее, потому стены были закрыты тремя большими гобеленами, а кровать застелена пушистым одеялом, которое герцог пожертвовал из своих запасов.

Под одеялом едва угадывалось тело молодой женщины. Она лежала на спине, но отвернувшись от двери и прикрыв глаза. Поверх одеяла она положила одну руку – хрупкая белая кисть, бессильная и неподвижная, была на удивление трогательна. По подушке рассыпались густые волосы, цвета которых Риган сперва не разобрал.

– Миледи, – негромко позвал он и шагнул поближе, отводя рукой с дороги висящий на уровне груди светильник. Каютка была такая маленькая, что от двери до кровати пришлось бы сделать не больше двух семенящих шагов.

Она слегка, едва заметно вздрогнула и медленно повернула голову на звук.

– Я – герцог Кольдеронский. Как вы себя… – начал он и осёкся.

На него смотрели глаза цвета тёмного неба, огромные на похудевшем лице с острыми скулами и несколько крупноватой нижней челюстью. Полные, чётких очертаний губы, нос с небольшой, почти незаметной горбинкой, впалые щёки, высокий лоб, обрамлённый крупно вьющимися волосами. Глаза…

– Инга, – выдохнул он. Смотрел, не веря, но больно сжавшееся сердце не позволяло думать, что это просто маара, видение… Это лицо, так похожее на то, которое снилось ему ночами, после чего он просыпался и плакал, глаза, смотревшие на него с фотографии, бережно хранимой, как самая большая драгоценность. Он смотрел, не находя в себе сил произнести хоть слово, будто боялся, что видение рассеется. И потому увидел тот момент, когда её глаза расширились, вспыхнув узнаванием, и стали ещё больше, ещё яснее. – Господи, Инга…

– Слава? Ростислав?! – Она попыталась подняться, но мужчина, сделав ещё один шаг, прижал руки к её груди, не дал шевельнуться. – Славушка?!

– Инга… Тише, тише… Ты? – Он потянулся немедленно обнять, но вспомнил, что молодая женщина изранена, и просто, изо всех сил сдерживаясь, со всей бережностью сжал в ладони её руку. – Девочка моя.

Она на мгновение отвернулась от него, потом повернулась снова; в уголках её глаз набухли и заскользили по щекам прозрачные капли. Он прижал к губам её руку, целуя каждый палец и ладошку, маленькую и нежную, как у ребёнка. Они смотрели друг на друга, не имея сил оторваться или что-то сказать, и ещё не до конца веря.

Потом заклятье молчание спало.

– Я, наверное, сплю, – пробормотала Ингрид.

– Тогда и я сплю. – Риган тоже плакал, даже этого не замечая. – Но главное, что мы с тобой в одном сне. Девочка моя. – И всё же обнял её, очень осторожно. Ингрид вздрогнула, застонала сквозь зубы. – Прости. Прости, родная. Ложись, вот так. Тебе, конечно, ещё нельзя двигаться. – Он посмотрел на её бледное лицо, на повязку, едва видимую в маленьком вырезе рубашки, и лицо его стало жестоким. – Значит, это ты… Значит, именно тебя эта мразь… Да, ему повезло, что он погиб. Я бы сейчас с удовольствием с ним побеседовал. По методу Хедаля…

– Скиольд мертв? – тихо спросила Ингрид.

– Да, Инга, да, сердце моё, все в порядке…

– Ингрид.

– Что? Ах, да. Ты теперь Ингрид. Дочь графа Бергденского. Дочь графа?

– Приёмная.

– Я так и понял. Господи, мне и в голову не пришло, что это можешь быть ты. Я даже не знал, что граф взял в приёмные дочери террианку.

– Так уж получилось. Слава…

– Риган. Теперь меня зовут Риган.

Они оба рассмеялись, он – лучась от счастья, которого в одночасье стало так много, что оно, казалось, не помещается внутри и изливается наружу, а она – слабо, потому что чувствовала сильную дурноту. Да и себя почти не чувствовала. К счастью, потому что в теле ещё оставалось слишком много страдания. Риган почувствовал это и припал к её руке, осторожно перебирая её пальцы.

– Тише, тише, не шевелись. Как ты? Как ты, солнце моё, скажи, как себя чувствуешь?

– Немного лучше. Но такая слабость…

– Что с тобой было после того, как нас раскидало? Расскажи мне.

– Сперва ты, – попросила Ингрид. – У меня мысли мешаются. Мне всё кажется, что это только видится.

Он пожал плечами.

– Со мной-то всё было хорошо. Я тогда вернулся из леса, обнаружил, что тебя нет, заметался… И наткнулся на своих приятелей. На Эбера сотоварищи. Помнишь его?

– Его? Да.

– Дальше мы шли вместе: через переход, потом по землям империи. Повстречались с императором Гвеснером и случайно спасли ему жизнь.

– Случайно?

– Поверь, совершенно случайно. После этого бились под Эмвелом с его дядей, победили и дальше уже устраивались в этой жизни под покровительством Гвеснера. Я стал военным лордом, а через какое-то время император утвердил моё право на наследование (должен тебе сказать, что титул военного лорда, как правило, носит у них наследник престола, хотя бывает и иначе) и усыновил меня. Сложно сказать, чем я ему так понравился. Я уже привык. А малыш-то давно тут обжился. Он, понятно, и не знает другой жизни. Теперь он Ивар. Я его так назвал, подумал, что больше всего будет похоже на изначальное имя.

– Малыш? Ванюша? Он жив? – Она снова заскребла руками, попыталась приподняться.

– Жив, – успокоил Риган, настойчиво укладывая Ингрид обратно. – С ним всё в порядке. Скоро пять исполнится. Слава Богу, на этот день рождения я смогу подарить ему маму. Пожалуйста, не двигайся. Вот сейчас, если с тобой что-нибудь случится, это будет уже слишком. Пожалуйста, дай врачам тебя вылечить.

Ингрид уступила. Потом с трудом шевельнула рукой, прижала пальцы Ригана к своему лицу.

– Милый. Ты жив. А я решила, что ты погиб, и что я больше тебя не увижу. И сына тоже.

– А я боялся, что не увижу тебя.

– Мы оба ошиблись. Какая радость… Наверное, ты тут давно женат?

– Давно женат, конечно. На тебе.

– Значит, любовниц должно быть выше крыши. – Она попыталась сотворить суровое выражение лица, но улыбка, приправленная слезами радости, упорно пробивалась.

Риган же остался серьёзным.

– Ни одной. Зачем мне кто-то кроме тебя?

– Ни одной?

– Конечно.

– А если бы ты меня не нашёл? Так и остался бы один? – Ингрид смотрела испытующе – и влюблённо. Ригану легко было верить.

– Не один. Ведь у меня есть сын. И ты. – Он наклонился и нежно поцеловал её в губы. – Любовь моя… – Риган поискал глазами, сдвинул оставленный на скамейке стакан с водой и присел. – Так расскажи мне, что с тобой было?

Она немного помолчала, потом отвела глаза и осторожно приложила пальцы к плечу. Должно быть, что-то заныло.

– У меня история обычная. Как у всех. Тогда меня захватили работорговцы, э… Риган. Увезли и продали на ближайшем рынке уже в этом мире.

– Кто они были?

– Да кто же их знает. Я уж точно не узнаю. Был рынок, потом я попала к какому-то мелкому дворянину в его загородное поместье. Там был управляющий, и у него возник ко мне интерес. Как к террианке, если верно понимаю. Ему не понравилось, что я отбиваюсь, и он захотел меня проучить…

– Как его зовут? – мрачно осведомился герцог.

– Зачем тебе? – удивилась она. Присмотрелась и приподняла бровь. – Будешь мстить? Он, между прочим, не из империи. Я тогда была южнее.

– Это неважно. Ты не представляешь, на что способна тайная служба империи.

– Но с точки зрения местных законов он не сделал ничего такого. Я была рабыней…

– Да мне плевать! – Риган вскочил. – Он тронул мою жену! Он тебя бил. Ведь бил?

– Бил.

– Этого достаточно. Так, что было дальше? – Он снова сел.

– Потом управляющий решил не напрягаться и отправил меня ненадолго на плантации. Он думал, этого хватит. Ну, ошибся слегка. Потом я попала на строительство храма, а оттуда, поскольку после всего этого разбила управляющему лицо, была сочтена неисправимой и продана на рудники.

Риган сузил глаза.

– Он у меня потаскает навоз. И руду порубит. Я тебе обещаю.

– Я пробыла на руднике полгода, – продолжила Ингрид, наблюдая за тем, как меняется его лицо. – Потом меня… списали и продали какому-то купцу. Насколько я поняла, выручку охранники положили себе в карман.

– Так всегда и делается.

– Да. Меня повезли на север и там продали Сорглану. Я какое-то время шила и вышивала графине платья, а потом граф меня освободил. Потом удочерил. Потом привёз в столицу. Про Скиольда рассказывать?

– Врач мне говорил. Я представляю в общих чертах. – Риган поморщился. – Ещё раз повторяю: ему повезло, что он уже мертв.

– Врач не говорил тебе, я не беременна? – с беспокойством уточнила Ингрид.

– Я узнаю. Непременно. – Он снова нагнулся над ней и погладил её по лицу. – Милая… Это же такое счастье, что ты жива! Только, пожалуйста, не сдавайся, выздоравливай всем тварям назло… Ну всё, раз так, я отвезу тебя к себе. Кстати, ты увидишь и сына. Он в моём особняке. Вымахал уже. Дерётся.

Она не ответила на его улыбку.

– Есть одна сложность.

– Да? – Он тоже стал серьёзнее и посмотрел на жену с тревогой.

– По местным законам я тебе не жена. Я была рабыней, а брак рабыни автоматически расторгается, даже если не считать того, что наш брак заключён не по местным законам.

– Меня сейчас мало волнуют местные брачные законы.

– Но меня они волнуют. Я уважаю своего отца и мать и не хочу их огорчать. Ты бы не мог… Тебе придётся…

– Что?

– Тебе придётся ко мне посвататься и жениться снова. А пока отвезти меня отцу. – Она смотрела на него с тревогой. – Не обижайся, пожалуйста.

– На что обижаться? Без проблем. – Риган улыбнулся. – Я посватаюсь к тебе. Надеюсь, ты дашь своё согласие?

Ингрид спрятала лицо в ладонях и рассмеялась.

– Нет, откажу. Чего ещё ты можешь ожидать?

– Милорд. – В дверь постучались, и внутрь решительно заглянул врач. – Леди надо отдыхать. Она ещё не в том состоянии, чтоб так долго давать показания. Вы её утомили, я боюсь.

– Да. – Риган встал. – Конечно. Тебе надо поспать. Отдохни, потом я зайду ещё. Хорошо?

– Я буду ждать, – прошептала побледневшая от усталости Ингрид и закрыла глаза.

Герцог вышел на палубу, покачиваясь от счастья. Ему казалось, он не идёт, а летит, и пасмурный, уже гаснущий вечер показался ему прекрасен, как никогда.

Он остановился у борта и вдохнул влажный, полный мельчайших брызг ветер, горьковатый и солёный на вкус. Солдаты вперемежку с гвардейцами сидели на веслах, они тоже хотели поскорее прибыть на место, и насквозь промоченные брызгами куртки раз за разом плотно обтягивали спины и плечи и снова морщились неровными складками. Это должно было быть не очень приятно, но никто не обращал внимания. Наверное, всех грели мысли о близости дома или хотя бы сухой и тёплой казармы. Вёсла взлетали ровно и почти все одновременно – такова была привычка, что в единый ритм гребцы включались одновременно и точно. Промокшие паруса выгибались гигантскими буграми над головой, они тоже, должно быть, спешили домой. Усталость Ригана оставила, и теперь он смотрел вокруг с изумлённой радостью совершенно счастливого человека. Теперь у него было вдвойне ради чего жить.

То есть нет, конечно, не совершенно счастливого. В эйфорию тут же вторглось беспокойство и начало подтачивать. А что если Инга всё-таки не выдержит всего того, что с ней сделали? Что если, только вернувшись в его жизнь, она снова её покинет? У мужчины появилось огромное желание вернуться туда, где Скиольд бросился в воду, вытащить его со дна моря и убить ещё раз. Или несколько раз. Герцог выждал, когда врач выйдет из каюты его жены, перехватил его и принялся выяснять: действительно ли пострадавшая выживет? Что можно сделать, чтоб увеличить шанс? Может быть, нужно больше тепла? Или какая-то особая еда? Пусть врач требует всё, что нужно, его люди это добудут. Медик с трудом его убедил, что пока причин для беспокойства нет.

Риган немного успокоился.

Ночью он почти не спал, но к утру чувствовал себя бодрым и свежим. Вскочил рано и успел покормить Ингрид завтраком прежде, чем из тумана выплыл край каменной дамбы и показался столичный порт. Врач сильно удивился желанию герцога помочь пациентке с завтраком, но Риган без церемоний выставил его за дверь и с замиранием сердца следил, как любимая осторожно пьёт густой бульон с ложечки, которую он подносил к её губам. Она была ещё очень бледна, но взгляд обрёл живость, и это означало, что с ней всё будет в порядке. Может быть, не скоро, но будет.

– Как ты спала? – спросил он её, отставляя пустую мисочку.

– Хорошо. – Глаза Ингрид на мгновение заискрились чисто женским лукавством. – И, будь добр, всё-таки пусти сюда врача. Окружающие совсем не поймут, если ты будешь великодушно помогать мне в моментах интимной гигиены.

– Имею право, – улыбнулся он.

– Вот женишься – и будешь иметь право! Иди, пожалуйста.

Герцог улыбнулся, поцеловал её осторожно и вышел. Вместо него в каюту шмыгнула сиделка – одна из рабынь Скиольда, захваченная из его поместья на обратном пути, поскольку на кораблях Ингрид и Юстэль были единственными женщинами, а от офицера разведки не приходилось ожидать, что она будет работать кем-то вроде больничной нянечки.

Туман медленно расступался и редел, рассеиваемый ветерком и постепенно разгорающимся днём. Уже проступили силуэты башен, возведённых на дамбе, и скал, окружающих город. Риган стоял на носу флагмана и следил, как его корабль входит в гавань, а за ним, выстроившись цепочкой, тянутся остальные суда, только разведчик бежал сбоку, но, впрочем, он мог протиснуться почти куда угодно.

Несколько воинов, знакомых с оснасткой, раздевшись до рубах и льняных штанов, сбрасывали паруса, сворачивали такелаж. В гавань входили уже на одних вёслах, так было куда точней и не было опасности во что-нибудь случайно влететь. Конечно, герцог Кольдеронский мог потребовать, чтоб для него освободили большой кусок пристани, и это бы сделали без споров. Но Риган старался не нарушать установления даже там, где это было вполне допустимо. Он следил, как легко развернулся флагман, словно был лишь небольшой рыбачьей лодочкой, и прошёл впритирку к молу. Совсем немного, даже не ткнул носом соседнее судно, и тут же с борта полетели швартовы, их поймали те, кто ждал на пристани.

Поодаль цепочкой вытянулись гвардейцы в чёрной с красным форме – из той резервной парадной сотни, которую император оставил себе – а почти у самого края мола Риган разглядел Сорглана. Непонятно, как он узнал, что корабли герцога подошли к столице. Должно быть, попросил, чтоб расставленные на ближайших скалах наблюдатели сообщали об этом и ему. Удивительно, как они разглядели флотилию в тумане. Значит, что-то разглядели.

Сорглан давно узнал, что к порту подходит «Крылатый», и был рад, что поспел к швартовке. Теперь он спешил к сходням, которые устанавливали со всей тщательностью. Герцог распорядился, чтоб графу помогли подняться на борт.

– Рад вас приветствовать, граф.

– Герцог? – произнёс Сорглан, едва только подошёл на такое расстояние, чтоб его можно было услышать без напряжения. Он сильно осунулся за те три недели, пока флотилия отсутствовала.

Риган коротко ему поклонился – со всем уважением к его возрасту и заслугам.

– Всё благополучно, милорд. Я привёз вашу дочь.

Граф слышимо вздохнул с облегчением. Чувствовалось, что ему хотелось бы закрыть глаза и дать выход тому напряжению, которое так долго его держало. Но приличия требовали соблюдать себя.

– Да славится Богиня-мать и все те, кто хранит наших женщин… Ингрид здорова?

– Она поправится, – уклончиво ответил Риган.

Сорглан посмотрел ему в глаза и быстро отвёл свой взгляд. Да и что тут было не понять?

– Скиольд?

– Мёртв.

– Вы?

– Нет. Он сам. – Граф непонимающе приподнял бровь, и герцог пояснил. – Не пожелал сдаваться в плен, прыгнул с борта в воду. Утонул.

– Ясно. Что ж…

– В поместье остались восемь его наложниц, у каждой – хотя бы по одному ребёнку, две беременных. Я пока их не беспокоил, оставил на месте. И их судьбу, и судьбу слуг Скиольда вы решите сами. Судьбу его людей решит император и его военные судьи. Да, ещё. – Риган увидел вытаскиваемые из его каюты сундуки и указал на них. – Это золото Скиольда. Всё за вычетом расходов на эту кампанию принадлежит вам. Забирайте.

– Не надо. – Граф смотрел в палубу. – Пусть его раздадут вашим людям. Как лишнюю премию. Пусть разделят.

– Они будут вам благодарны, – сдержанно поблагодарил герцог.

– Я могу забрать дочь?

– Вы обеспечили транспорт? Лучше всего медицинский. Она не сможет идти.

– У меня большой экипаж.

– Тогда прошу вас. – Риган махнул рукой. – Сейчас «Фаластар» пришвартуют к «Крылатому», прошу вас немного подождать… Хедаль! Проводи графа Бергденского к дочери. – И, ещё раз поклонившись Сорглану, спустился на берег. Дела с портовыми и военными чинами улаживал, как правило, его заместитель. Он же обсуждал самое главное с государем, которому одному считался подвластным.

Хедаль отвёл графа в каюту и сперва хотел остаться на случай, если знатному посетителю что-либо понадобится. Но когда увидел, как пожилой воин с гремящей, так и не потускневшей славой, плачет, прижимая к себе хрупкую молодую женщину, которая борется с приступом тошноты и следами недомогания на лице, но пытается держаться бодро, смутился и поспешно вышел ждать снаружи.

Правда, Сорглан решил особо не задерживаться в гостях. Да и он был немногословен.

– Слава всем богам, ты жива, моё дитя, – проговорил он сквозь слёзы. – Мама будет счастлива. Она проплакала почти всё время.

– Как она? – слабо спросила Ингрид.

– Болеет. Но ты исцелишь её одним своим видом. Я в этом уверен.

– Она очень горюет? – спросила очень осторожно. – Я имею в виду, о Скиольде.

– Нет. Почти не горюет. За тебя она боялась куда больше, чем за него. Она ведь понимает. – Граф устало опустил голову. – Она уже смирилась с его смертью.

– Разве она знает? Уже?

– Она догадывалась, как и я. Твоя мама сумела признать, что Скиольд опасен, и иного пути нет. Хотя, конечно, эта рана будет кровоточить долго. Ну ладно. Вижу, ты плохо себя чувствуешь. Поедем. – Он уверенно стянул с себя плащ, завернул в него дочку и осторожно поднял на руки. Рабыня, которая ухаживала за Ингрид, тут же подскочила, поправила края плаща и натянула на голые ноги Ингрид шерстяные носки. Сорглан поудобней пристроил дочь на руках, так, чтоб она не сильно страдала, и понёс наружу.

Их действительно ждал экипаж, дверцы его уже распахнули и помогли графу занести внутрь больную. Плотно затворили дверки, и экипаж покатился по улицам города, неторопливо, выбирая самые ровные участки дороги, чтоб не растрясти Ингрид. А она прижалась к отцу и задремала, будто бы обессиленная этой встречей. На самом же деле её постоянно тянуло в сон, и это было одним из признаков благополучного выздоровления.

На корабле сворачивали паруса, но не аккуратно, так, как хранили, а кое-как, просто чтоб не мешались под ногами. Их ещё предстояло просушить. Хедаль благополучно обговорил со смотрителем порта то время, которое боевые корабли будут стоять у общего причала (вернее, не обговорил даже, а просто поставил в известность и попросил содействия, в котором смотритель не мог отказать), принял посланных рабочих и расставил их по местам. Потом отправил солдат и офицеров в казармы – их перемещениями должны были заняться позже – и теперь просто ходил по палубе, наблюдая за работой. Работы было очень много, после любого путешествия корабли нуждались в уходе.

Ещё краем глаза Хедаль посматривал на рабыню, бегающую туда-сюда с бельём, которое надо было постирать, и с посудой, которую надо было помыть.

– Эй! – окликнул он её. – Ты вообще ела?

– Нет, господин. – Девушка выглядела испуганной. – Я работаю, господин.

– Девочка, у всех здесь много работы, о тебе могут просто не вспомнить. – Хедаль, улыбаясь, покачал головой. – Надо научиться самой о себе заботиться. Например, забежать на кухню и перехватить чего-нибудь. – Настроение у него было лучезарное, хотелось с кем-нибудь поговорить, а девушка была так мила…

Она же, услышав его слова, пугливо опустила глаза. Раньше на неё обращали внимание только затем, чтоб наказать.

– Что вы, господин! В доме прежнего моего господина за это жестоко наказывали, за то, чтоб на кухне себе самой что-нибудь посмотреть… Воровство, мол.

– Ты теперь не у Скиольда, – успокоил он, но уже без улыбки, потому что припомнил рассказы крестьянок о том, что делали с ними ярл и его люди, и в памяти опять всплыли картины родного разорённого села. – Ты теперь у нормального хозяина будешь. Тебя не будут просто так обижать… – Он пригляделся с сочувствием и спросил. – И тебе досталось, верно?

– Как можно жаловаться, господин…

– Не хочешь вспоминать? Ну и правильно. Так пойдём, поедим вместе, я тоже сегодня ещё не ел.

– Вместе? – Она испуганно посмотрела на Хедаля. – С вами, господин?

– Да. А что? – Он рассмеялся. – Брезгуешь? Или боишься?

Девушка мучительно покраснела.

– Что вы, господин!.. Но я – рабыня, а вы – такой большой господин…

– Я тоже был рабом, девочка. Да. Риган меня купил и дал мне свободу, и вот теперь я большой господин. Но с тех пор я не слишком-то сильно изменился. Идём.

Сам он почти не ел, только смотрел, как она, жадно отламывая от горячей лепешки и черпая кашу из миски, утоляет голод, видимо, накопившийся не за один месяц. Было что-то особенно трогательное в том, чтоб кормить проголодавшегося зверька, или ребёнка, или девушку… Повар принёс то, что осталось на кухне, и накрыл стол довольно щедро. В этот день он не готовил на всю ораву, рассчитывая, что их покормят уже в казармах, а только на всякий случай подготовил угощение в расчёте на герцога и старших офицеров. Но те ушли, не тронув своего завтрака.

Потому теперь Хедаль и его спутница ели нежную копчёную рыбу, ветчину, нарезанную на тонкие лепестки, кашу с грибами, бульон (правда, из солонины, но даже на вкус Хедаля великолепный, а уж о голодной рабыне что говорить), а на десерт – фрукты, чуть привядшие, но ещё вполне сочные.

– Сыта? – Хедаль положил подбородок на сложенные ладони.

– Да, спасибо, господин. – Она вытерла миску куском лепешки и растерянно посмотрела на яблоки. – Это тоже мне?

– Да, ешь. Сколько тебе лет?

– Двадцать, господин.

– Ты на мою невесту очень похожа. – Он разглядывал её свеженькое, хоть и поникшее от усталости личико. – Только немного старше.

– У вас есть невеста, господин? – Вежливо поинтересовалась она, думая, что, должно быть, господину просто хочется поговорить о своей жизни.

– Была. Её убили. Уже довольно давно убили. У меня на глазах. – Девушка испуганно посмотрела на Хедаля, а он мрачно разглядывал стоящую перед ним миску и не поднимал глаз. – И всю мою семью тоже – мать, трёх сестер… Отца убили, брата маленького бросили в канаву… – Он сжал кулак. – Ладно. Это так.

– Вы её любили?

– Невесту? Я её почти не знал. Мы с ней не были знакомы до того случая. Отец меня сговорил, ты же знаешь, так принято…

– Я думала, так принято делать только с девушками. – Она немного осмелела.

– Ну как же. Не только. Её как раз привели в тот день, чтоб со мной познакомилась. Только один раз перед свадьбой поговорить. И тут-то на нашу деревню и налетели.

Он поднял голову. Девочка смотрела на него с ужасом – и с пониманием. И именно это понимание пронзило до самого дна его сердце. Наверное, это было то, чего он так хотел всю свою жизнь – понимания. И именно от женщины, потому что Риган, к примеру, умел показать, что он сопереживает тебе, и видно было, что слушает рассказ не просто из вежливости. Потом Хедаль узнал, что у Ригана пропала жена, и понял, что они, в общем, несмотря на разницу в положении, похожи. Теперь то же самое чувство он видел в женских глазах. Конечно, где уж благополучным девчонкам из хороших семей, откуда он уже не раз и не два мог получить жену с приличным приданым, понять его, битого всеми ветрами? Его может понять только та, которую и саму валяло и душило.

– Как тебя зовут?

– Бригида, – испуганно ответила девушка.

– Что ты скажешь, Бригида, если я предложу тебе стать моей женой?

Девушка ошеломлённо смотрела на Хедаля.

– Я? Но… Но, господин, я же рабыня…

– Это неважно. Я выкуплю тебя. Теперь ты принадлежишь Сорглану, он вряд ли мне откажет. С чего бы ему отказать?

– Но, господин, я… – Она покраснела. – Я уже далеко не девушка, и…

– Тоже неважно. Для семейной жизни важно не то, что в первый раз, а то, что потом.

– Но… зачем вам жениться? – пролепетала растерянно. – Вы же можете меня просто купить, и…

– Я хочу, чтоб с твоей стороны было согласие. Только тогда семейная жизнь будет хороша и дети вырастут счастливыми. – Он терпеливо повторил. – Будь моей женой, Бригида. Я тебя не обижу. И не думай, даже если ты откажешь, я тебя всё равно выкуплю! Пристрою где-нибудь. Хоть в замке герцога или даже у себя. У меня ведь есть дом. Ты не будешь нуждаться. Я хочу, чтоб ты действительно захотела стать моей. Тебе нужно время?

– Нет. – Внезапно Бригида очень твёрдо взглянула на него. – Я согласна. Я стану вам хорошей женой.

Он встал и привлёк её к себе. Поцеловал в самую гущину волос на затылке.

– Мы будем счастливы, – сказал он негромко. – Это я тебе обещаю.

28

Император позвал к себе Ригана через неделю после возвращения флотилии – раньше и сам-то герцог не смог бы выкроить время. Нужно было проследить за размещением людей, за возвращение гарнизонов в крепости, за ремонтом кораблей, да и отдохнуть. Даже Ивар знал, что после рейда папу неделю не стоит теребить, это всё равно бессмысленно.

Всё это время Риган ни разу не видел Ингрид, только и оставалось ему, что осведомляться о её здоровье. Помимо разнообразных мероприятий, завершающих поход, ему пришлось быстренько съездить на ближайший рубеж, принять и сопроводить высоких послов соседнего государства. В посольстве прибыл старший брат правящего князя Велицы, потому и встречать его должен был самый высокородный после императора дворянин.

Кроме того, Хедаль, который прежде жил только делами и войной, внезапно обратился к патрону с просьбой посредничать между ним и графом Бергденским в переговорах о покупке какой-то рабыни. Пришлось долго уговаривать Хедаля, что для этого не нужно даже лично встречаться с графом, достаточно послать слугу с золотом. Ну, если Хедаль не уверен в себе, герцог готов лично подписать его письмо и оставить оттиск своей печати. Хоть это и будет лютым перебором.

Всё сложилось так, как предсказывал Риган, слуга вернулся от Сорглана с выписанной по всем правилам купчей. А через день герцогу пришлось присутствовать на свадьбе друга с этой самой рабыней… То есть уже не рабыней. Разве он мог отказать?

Так что до кабинета Гвеснера Риган добрался ровно через семь дней.

– Проходи! – обрадовался император и потянулся обнять приёмного сына. Через его плечо герцог заметил сидящую в глубоком кресле изящную Сиану Гивалди – лицо у неё было слегка недоумённое. Герцог вспомнил ходящие по дворцу сплетни (пришлось слышать их от болтавших в соседней комнате слуг), что повелитель уже почти месяц не призывал к себе фаворитку, и наверняка речь идёт о немилости. Леди подняла на герцога своё тонкое изысканное лицо и улыбнулась, неловко спрятав за улыбкой ненависть. Похоже, именно Ригана она подозревала в случившемся.

«Знала бы ты, что бы я с тобой сделал, если б не категорический государев запрет», – подумал он с ожесточением.

– Ваше величество. – Герцог попытался поклониться, но император не позволил.

– Брось эти церемонии. Мы в достаточно приватной обстановке. Садись. Как съездил?

– Всё благополучно, государь. – Риган снял с пояса меч, положил его на столик и небрежно, очень холодно кивнул Сиане. – Леди… – После чего сел в глубокое, удобное кресло.

– Расскажешь сейчас, – сказал Гвеснер. – Вот только покончим с одним делом. – И обернулся к леди Гивалди, которая заметно занервничала от его интонации. – Сиана, расскажи-ка мне о твоей роли в исчезновении леди Бергденской.

Сиана сделала удивленные глаза, и, надо признать, довольно убедительно. Личико её при этом стало очень милым, его портило только лёгкое беспокойство, скрывающееся в самой глубине взора.

Но на Гвеснера все эти уловки не оказали ни малейшего воздействия. Он смотрел на свою любовницу всё так же отстраненно и холодно, с бесстрастной любезностью, которая въелась в кожу и кости человека, выросшего при дворе. Недаром завуалированные и скорее подразумевающиеся, чем выраженные правила истинно светского человека говорили, что жену можно бить, но грубо разговаривать с ней – упаси Боги!

– Моя роль? Боги всевеликие, кто вам сказал что-либо подобное, ваше величество? Ведь это абсурд, ну зачем мне могло понадобиться что-то подобное?

Гвеснер немного помолчал, с любопытством разглядывая Сиану. Под его взглядом она внезапно залилась краской, затем сразу же побледнела.

– Ты не желаешь признаваться? – участливо спросил он. – Нет, я не буду добиваться твоего признания. Нет нужды. В любом случае твоя судьба уже решена, и я сообщу об этом твоему отцу. Завтра же ты отправишься в родовое поместье Гивалди, я передал твоим служанкам приказ собирать твои вещи. И я запрещаю тебе впредь появляться при моём дворе. Даже если ты выйдешь замуж.

– Ваше величество. – Сиана задохнулась, вскочила и тут же села обратно. – Это клевета, государь! Это ложь! Прошу вас…

– Ну хватит. – Гвеснер поморщился. – Утомляет. Ты можешь идти, Сиана. Твой экипаж подадут к боковому крыльцу завтра на восходе. Тебе не стоит медлить.

– Государь…

– Сиана, довольно! Я не намерен терпеть при моем дворе какие-либо интриги, и меня не интересует, зачем ты это сделала. Если сейчас ты уберёшься с глаз моих долой, в знак моего хорошего отношения к тебе я обещаю, что улажу этот скандал между родом Свёернундингов и Гивалди. Сможешь успокоить своего отца. Если же будешь упрямиться, я дам Сорглану возможность подать в суд. Поняла? Ступай!

Сиана хотела ещё что-то сказать, но наткнулась на взгляд императора, как на кончик ножа, втянула воздух сквозь плотно стиснутые губы и вышла, прямо, как всегда, идеально держа спину.

– Ну вот. – Гвеснер обернулся к Ригану и заулыбался. – Теперь всё. Что там с посольством?

Герцог обстоятельно изложил все необходимые подробности, изредка косясь на дверь, куда ушла Сиана. Нетрудно догадаться, что если род Гивалди был его врагом прежде, то теперь эта неприязнь наверняка углубится и расцветёт пышным цветом. Все говорили, что если бы не приёмный сын, император женился бы на Сиане хотя бы в надежде получить наследника. Вряд ли её семью убедит то соображение, что, реши Гвеснер жениться по расчёту, он выбрал бы семейство, от союза с которым будет хоть какая-то выгода, а то и заключил бы брак с дочкой кого-нибудь из соседних правителей. Сиана нужна была ему для строго определённых нужд.

Ну что ж. Если Гивалди рискнут вздыбить на него шерсть, он сумеет добраться до горла этой надменной мрази. Пусть и не так, как Ингрид, но она будет страдать. Этим герцог себя успокоил и завершил свой рассказ.

– Ясно, – ответил император. – Что ж. Назначу, пожалуй, на завтра вручение верительных грамот, а приватную аудиенцию – на послезавтра, что их мариновать? Тем более это старший брат князя… Вот чудаки, ну где это ещё видано – наследовать трон не по старшинству, а как попало? Запутаться просто.

– У них какая-то своя сетка наследования. Какой-то другой принцип вычисления преимуществ, – заметил герцог.

– Да я помню. Но в этой их сетке не смог разобраться. Да это и не нужно. – Гвеснер рассмеялся. – Как насчёт лёгкого винца?

– Пожалуй. – Риган подождал, пока вызванные звоном колокольчика слуги расставляли на столе хрустальные графины, чаши с водой, бокалы и закуски, налил императору и себе и только тогда пригубил. – Хорошо.

– Точно. – Гвеснер опустил бокал и промокнул губы салфеткой. – Ну как, рейд был успешен? Да, я слышал, мало потерь, да ещё и деньги…

– Его светлость граф Бергденский возместил расходы из денег своего… Этого Скиольда, а остаток просил раздать как премию. Бойцы и офицеры очень благодарны.

– Вот именно это я и имел в виду. Вполне в духе Сорглана. Я ему многим обязан, знаешь… Когда меня гнали на север люди моего дяди, он, оказывается, со своей дружиной спешил мне на помощь и даже почти успел. Он всегда был мне предан… Я слышал, его дочь очень сильно пострадала.

– Да. – Риган поджал губы. – Ей досталось… Ваше величество, я хотел бы…

– Риган, прекрати меня так называть, когда мы наедине! – сердито прервал император. – Называй по имени или хоть «отец». Привыкни наконец! Твоя официальность меня обижает.

– Да, отец. – Герцог улыбнулся. – Прости. Я хотел бы с тобой поговорить.

– Отлично. Давно мы с тобой не говорили по душам.

– Я хочу просить тебя… Просить тебя сыграть роль свата.

– О! Ты собрался жениться? – Гвеснер вскочил, топнул ногой и тут же уселся обратно. – Ну и отлично. Давно пора. Если и не мать Ивару, то тебе-то жена нужна, и ещё как! Но, надеюсь, ты выбрал осмотрительно. Кто эта счастливица? Кого хочешь сватать?

– Леди Ингрид, дочь Сорглана, графа Бергденского.

– Серьёзно? – радость императора слегка приуменьшилась. – Ты решил жениться на спасённой девице? Романтично, ничего не скажешь. Но ты уверен, что поступок разумный? Это породнит тебя с влиятельным северным родом. Конечно, они всегда были нам лояльны и раньше никогда не лезли в политику. Но всякое случается.

– Я об этом не думал. Я считаю, любым поползновениям влезть во власть всегда можно воспрепятствовать.

– Не думал? Странно. Ты что же, любишь её? И это не только благородство и запал? Ты уверен?

– Да, уверен.

– Да? Мм… Честно говоря, я когда сам подумывал к ней посвататься, засомневался именно потому, что Свёернундинги – большой клан. Владений у них много, то тут, то там…

– Государь. – Риган слегка побледнел. – Есть одно обстоятельство.

– Да?

– Помните, я говорил вам… Тебе. Говорил тебе о том, что был женат?

– Конечно.

– Ингрид и есть моя жена.

– Как так?

– Это она. Ингрид – мать моего сына и моя жена. – Герцог провел рукой по лицу. – Раз так случилось, что я снова встретил её, я больше не хочу её потерять. Я больше не позволю себе её потерять. Но я понимаю, что законы империи не обеспечивают соблюдение законов Терры, кроме того, все случившиеся изменения в нашей жизни делают брак по местным законам недействительным. Поэтому я хочу заключить его снова. Но это ничего не меняет. Даже не поженись мы снова, я считал бы её своей женой, потому что она ею является.

Гвеснер смотрел на скатерть и крутил в пальцах полупустой бокал, не обращая внимания на то, что буро-алые капли густого вина то и дело выплёскивались когда на стол, а когда и на его камзол. Он молчал долго, наверное, несколько минут, потом вздохнул и поставил бокал на место.

– Понимаю. Что ж, кому же ещё доверять, как не тому, кто доказал свою преданность в самые тяжкие дни для нашей династии. Свёернундинги так Свёернундинги. Может быть, так оно и лучше… Да, конечно, ты прав, раз она твоя жена, и Ивар – её сын… – Он оживился. – Сегодня этого пострелёнка ко мне приводили. Чудо какое! Дивный у тебя… Э-э… У вас ребёнок. Бойкий, здоровый, всем интересуется! Хотел бы я, чтоб вы все жили у меня, с ним играть – одно удовольствие. А насчёт Ингрид ты, конечно, прав. Разумеется, я буду сватом, это моя святая обязанность, как твоего отца. Э-э… Прямо сейчас?

– Когда вам будет удобно.

– Опять на «вы»?

– Тебе удобно.

– То-то же, – повеселевший Гвеснер встал и потянулся. – Раз так, то сегодня вечером и сходим. Передай слуге, чтоб ко мне позвали камердинера, я всё с ним обсужу. И сам иди должным образом переоденься, жених. – Он добродушно ткнул сына в бок. – А то невеста испугается. Понимаю, что она тебя и не такого видела, но надо же соблюсти традиции! Так что старательно делай вид, будто её не знаешь. Надеюсь, ей хватит характера тоже сделать вид. Иди, свиту я сам подберу. Свита должна быть блестящей, всё-таки не кто-нибудь сватается, а сам наследник престола!

Риган улыбнулся и изобразил поклон…

Алклета вышла из спальни Ингрид и осторожно закрыла за собой дверь. Она оглянулась на Сорглана, сидящего в кресле, и мягко ему улыбнулась. Её лицо почти совершенно разгладило выражение полного умиротворения

– Всё в порядке. Она поела и теперь отдыхает.

Граф считал, что дочь уже достаточно окрепла, что нет нужды в такой пристальной опеке, не надо рассчитывать каждую минуту её жизни и чуть что звать двух-трёх врачей. Но он ни словом не обмолвился об этом жене. Он от души надеялся, что постоянные заботы о дочке отвлекут её от мыслей о Скиольде.

Ему это вполне удалось, и теперь Алклета даже траур не носила, хотя по ночам, должно быть, думала о сыне – мужу случалось замечать, что она плачет. А днём заботы о дочери занимали её всю. Алклета не отходила от спальни Ингрид буквально ни на шаг, кормила дочку, расчёсывала ей волосы, ухаживала и подавала всё, что потребуется, помогала подняться с постели, когда это было необходимо, и фактически оставляла одну только на часы сна. Зато теперь не хворала, оживилась, глаза снова заблестели и почти пропали тени, лёгшие под глазами, когда стало известно о пропаже Ингрид.

Валентин, всё боявшийся, что у графини случится сердечный приступ, сумел подготовить себе замену, нашёл на рынке прекрасного специалиста, и тот когда лекарствами, когда убеждением, когда и настоянием смог уберечь графиню от криза, в неизбежности которого был почти уверен. Этот специалист, настоящий мастер своего дела и прирождённый врач, с трепетом, едва ли не равным трепету самой графини, ждал известия о смерти её дочери, уверенный, что вот тут-то сердце Алклеты точно не выдержит. Он смог спокойно уснуть только после того, как Ингрид уложили в её комнате, и графиня сама смогла накормить её жидкой кашей с ложечки. Теперь он был весел и занимался не только Алклетой, но и другими хворыми при дворе.

– Ты не переутомишься? – Сорглан подошёл и обнял жену. Она уткнулась ему в шею и замерла. – Ингрид уже хорошо себя чувствует, поправляется быстро, встает.

– Эти хлопоты мне приятны. – Алклета нежилась в объятиях мужа. – Какое счастье, что она теперь даже улыбается. У неё такая красивая улыбка.

– Да, родная. А ты боялась. Всё хорошо.

– Если бы ты знал, как мне хочется родить ещё одного… Или одну. Ещё раз кормить грудью, ещё раз возиться с малышом…

– Менять мокрые пеленки, – поддразнил он.

Она подняла на него счастливые глаза.

– Ага. Пеленки менять. Да ты мужчина, куда тебе понять, какое это счастье!

– Вполне представляю. Вот вспоминаю, как мыл Кормаку грязную задницу. – Сорглан не выдержал и прыснул. – И тут же меня такое счастье охватывает!..

– Дурной. – Алклета ласково шлепнула его по руке. – Кто же тебя тогда заставлял? Мог подождать, когда служанка придёт.

– Так это же ты мне говорила, что детей вредно держать долго в мокрых пелёнках! Ну вот, чем восхититься мужем, упрекаешь…

Алклета привстала на цыпочки и поцеловала Сорглана.

– Я тогда оценила, конечно. Но я же знаю, что ты любишь наших детей. Я никогда и не сомневалась в этом.

– Милорд! – В комнату влетел слуга, перепуганный и смущённый, так что граф немедленно выпустил жену из объятий и насторожился. – Милорд, к вам… – И замялся.

– Что, посетитель?

– К вам его императорское величество…

– Да? – Сорглан выпрямился. – Проси немедленно!

Слуга исчез, даже не прикрыв за собой дверь, как было принято. Алклета в замешательстве посмотрела на мужа.

– Мне уйти?

– Как хочешь. Можешь остаться. Если его величество попросит, чтоб ты ушла, тогда выйдешь. – Граф нахмурился. – Не понимаю. Неужели что-то случилось?

Слуга вернулся и распахнул вторую створку двери. В гостиную покоев графа Бергденского и его семьи величественно вступил Гвернер. Он был облачён в роскошный камзол и штаны, сапоги, натянутые до колен, похвалялись великолепной вышивкой красным по чёрному. Вся одежда императора была родовых цветов, но его портные уже привыкли к скупости цветов и вполне обходились красным и чёрным. Волосы Гвеснера, цвета вороенова крыла, как у всех его предков, были уложены ровными волнами с колечками на концах, словом, правитель был разодет так, как не на каждый бал принаряжался.

За ним сверкающей толпой следовали придворные, блистающие драгоценностями и дорогими тканями. На их фоне очень выделялся Риган, как всегда мрачноватый, сдержанный, тоже во всём чёрном, кое-где помеченном красным галуном, новом и прекрасно сшитом, но строгом. Герцог был гладко выбрит и причёсан, что с ним случалось не так уж часто. Вслед за ним шёл встревоженный Канут, который до того был занят какими-то своими делами в соседней комнате, но тут же оторвался от них, движимый то ли беспокойством, то ли любопытством.

Сорглан низко склонился, приветствуя повелителя, а затем и его наследника.

– Мои приветствия, граф! – пророкотал благодушный Гвеснер. Глаза его лукаво поблескивали, и Сорглан с облегчением понял, что ни война, ни какие-либо иные бедствия стране определённо не угрожают. – Позволь узнать, не помешало ли твоим делам наше вторжение?

– Ну что вы, нисколько, ваше величество. Позвольте пригласить вас присесть.

– О, благодарю. – Гвеснер с достоинством опустился в кресло. Его спутники остались стоять. Все. Даже Риган. Покосившись на них, Сорглан тоже остался на ногах. – Нет, ты уж садись, граф. Уважь меня.

Граф Бергденский, едва заметно пожав плечами, сел за стол напротив императора.

– Что ж, – Гвеснер старался сохранить серьёзное выражение лица, и когда убедился, что у него это получается, приступил. – Мы давно с тобой не говорили о том, как идут дела в Бергдене. Всё ли хорошо?

– Всё прекрасно, мой государь, не могу пожаловаться.

– Рад это слышать. Но мне тут знающие люди кое-что рассказали о том, что творится в твоих краях. Позволь пересказать. Говорили, что в твоём саду в Бергдене расцвёл один прекрасный цветок. Но, к сожалению, болтают, будто в твоих землях не нашлось ни одной пчелы, способной его опылить. Это огорчает. Ты знаешь, у меня богатые ульи, наверняка там отыщется трудолюбивая пчёлка-красавица, которая сможет пробраться к самому сердцу этого цветка. Как думаешь?

Сорглан изменился в лице, но лишь молча кивнул.

– Во-от. А ещё до меня доходили слухи, что в твоём бергденском доме есть прелестная кошечка, нежная золотая шубка, красоты она необычайной, но с характером. Ни одного кота к себе подпускает. У меня же в доме есть один кот, и тоже золотой шубкой гордится, красивой, пушистой. И коготки у него крепкие, и зубы острые, он сможет и кошечку угостить, и котят её кормить без труда. Может, твоя кошечка как раз моего кота и признает? А? А ещё я слышал про голубку – белые пёрышки из твоей голубятни. Самую быструю на севере. Ни один голубок её догнать не может. А в моей голубятне самые сильные голуби, крылья у них широкие, перья блестящие. Думаю, там найдётся такой голубок, который догонит твою голубку.

Гвеснер смотрел на Сорглана внимательно. Впрочем, графу подсказки были не нужны, он и сам всё понял. Разумеется, все разнообразные брачные ритуалы разных уголков империи были ему досконально известны. Такое должен знать любой политик. Он поджал губы, не зная, как увильнуть от предложенной игры. Это попросту невозможно. Существовала древнейшая традиция, и только в её границах можно было уворачиваться. Граф вспомнил слова дочери «Я не выйду замуж». Бедняга, ей так досталось, и теперь принуждать её? Как же не хочется. Но как можно отказать самому императору?

Канут тоже понял, о чём идет речь, и окаменел лицом.

– Что скажешь, граф?

– Да, повелитель, – медленно ответил Сорглан. – Есть у меня и цветок в саду, и кошечка у печки, и голубка в голубятне.

– Ну вот. Сам знаешь, не дело, если цветок, и кошечка, и голубка останутся без потомства, верно же?

– Верно, государь.

– Так. Но чтоб стало возможно всё, что было оговорено, нам надлежало бы породниться. Так вот, говорят, будто у тебя есть дочь, прекрасная и добродетельная, и будто бы лучше её хозяйки нет, и умна она, говорят, и искусна во всяком женском рукоделии. Верно ли рассказывают?

– Да, государь, есть у меня единственная дочь, что же до её достоинств, то не мне судить.

– Да вот ещё говорят, будто она одинока, будто нет у неё супруга, чтоб любил её и заботился о ней. Верно ли это?

– Верно, государь. Дочь моя не замужем, – медленно проговорил граф и краем глаза глянул на жену. Губы ещё жалобно изогнулись, она с испугом смотрела на правителя. Может быть, она тоже вспомнила слова дочери, а может, просто боялась сейчас с ней разлучаться.

– Я рад, что знающие люди не ошиблись, – удовлетворенно кивнул Гвеснер. Он был доволен, дело постепенно приближалось к закономерному финалу. – Так уж получается, что и мой сын одинок, нет у него супруги, никто не согреет его постель в холодные ночи, никто не попестует его сыновей. Раз так, то я прошу руки твоей дочери для своего сына, герцога Кольдеронского, и клянусь, что мой сын будет для твоей дочери добрым мужем.

Сорглан в замешательстве посмотрел на невозмутимого Ригана, но тут же взял себя в руки и твёрдо ответил:

– Я почитаю за честь такое предложение. Я рад буду отдать свою дочь в жёны герцогу Кольдеронскому по взаимному согласию обоих молодых людей. Позвольте спросить мою девочку, согласна ли она на этот брак, ваше величество.

Придворные переглянулись, поражённые. Они, понятно, ждали не такого ответа, ведь брачное предложение, исходящее от императора, само по себе величайшая честь, от которой не полагается отказываться по многим причинам, женить же свою дочь на наследнике престола было для многих отцов недостижимой мечтой. Но сам Гвеснер нисколько не удивился и совсем ничем не показал какого-либо неудовольствия. Риган тоже остался невозмутим, словно не о его женитьбе шла речь. Он смотрел только на графа и совершенно не замечал ненавидящего взгляда Канута, который сверлил его, как будто мог причинить хоть какой-то вред.

– Что ж, – любезно согласился правитель. – Спросите, граф.

Сорглан обернулся к бледной жене.

– Милая, позови Ингрид, будь добра.

Алклета, не промолвив ни слова, ушла, и все остались ждать в полной тишине. Только едва шуршали шаги слуг, расставляющих на столе тарелочки, графины и кубки.

Потом распахнулась дверь в спальню дочери графа Бергденского, и она, облачённая в строгий, вполне приличный пеньюар, очень бледная, опирающаяся на руку матери, прихрамывая, вышла в гостиную. Подошла к отцу, с трудом, удерживаясь за его руку, исполнила лёгкий реверанс в сторону императора и оглядела комнату с любопытством, но без какого-либо трепета. Сорглан испытал болезненный укол совести. «Бедняга, – подумал он. – Она и не подозревает об опасности. Ну да, она ведь не могла подслушивать».

– Ингрид, – выговорил он, следя, чтоб голос не сбился. – Его величество почтил нас своим посещением, чтоб сделать тебе некое предложение.

– Да, – неторопливо начал Гвеснер. – Дело в том, что…

Но тут, прерывая отца, вперёд неожиданным порывом выступил Риган. Это было невежливо, но император без каких-либо возражений замолчал. То есть, понятно, простил.

– Миледи, – сказал герцог. – Я прошу вашей руки.

Сорглан, не отрываясь, следил за лицом дочери.

Она нисколько не удивилась, не испугалась, не нахмурилась и осталась по-прежнему спокойна, словно бы только того и ждала. Опустила глаза, раздумывая, а потом, отпустив руку отца, шагнула немного вперёд. Неуверенно, но самостоятельно.

Прошу вас. Вам как? – спросила она. – Отдельно завернуть или в комплекте? – И протянула свою восково-бледную правую кисть, едва улыбаясь глазами.

Сорглан, Алклета и Канут одинаково опешили, но ещё больше было их изумление, когда, поцеловав протянутую ладошку, Риган вдруг схватил Ингрид и прижал к себе, погрузил лицо в её волосы. Он целовал её в макушку, нисколько не смущаясь удивлённых придворных, Гвеснер же поднялся из кресла и протянул Сорглану руку.

– Итак? – спросил он, улыбаясь. – Решили, граф?

– Да. – Сорглан прекрасно владел собой. – Ваше предложение – огромная честь для всей нашей семьи. Я с радостью отдаю свою дочь в жёны вашему сыну, без боязни и сомнений.

– Отец!.. – едва слышно выдохнул Канут, опуская руки.

– Я рад принять твою дочь в нашу семью, – важно завершил Гвеснер принятый ритуал сватовства.

– Папа. – Ингрид обернулась, отрываясь от Ригана. – Мама… Познакомьтесь с моим мужем. Это о нём я тогда говорила. – И снова приникла к герцогу, прячась от взглядов ошеломлённых родителей и растерянного, раздавленного брата.

Риган нашёл Ингрид на террасе – она уже достаточно окрепла и гуляла по дворцу, но, конечно, строго в сопровождении горничной и охраны. Молодая женщина накинула на себя тёплый меховой плащ и с наслаждением вдыхала влажный, насыщенный морской солью воздух. Уже пахло весной, приближались оттепели, и уже теперь снег медленно оседал под тяжестью выделившейся воды. Конечно, предстояли ещё и заморозки, но немного и, наверное, они будут несильные, а на весну, на время первой травы, перед самым Бельтаном, была назначена свадьба.

Герцог чуть-чуть полюбовался изящной фигуркой любимой и подошёл ближе.

– Доброе утро! – Она обернулась, улыбнулась и снова стала разглядывать парк. – Красиво даже так. Даже без зелени и без изморози.

– Красиво, когда не навалено всякого мусора под кустами и деревьями, – добавил Риган.

– О, тебя, я вижу, ностальгия по родине не терзает.

– Я там был не на своем месте. Здесь я себя чувствую человеком, а там был лишь кусочком монолитной толпы… Солнце, ты не слишком долго стоишь? Трёх недель не прошло, как ты чуть богу душу не отдала.

– Я крепкая.

– Ты красивая. – Он обнял её за плечи. – Пойдём, я отведу тебя полежать.

– Я не хочу лежать.

– Хорошо, тогда отведу тебя к себе и кое-что покажу, а потом ты ляжешь и полежишь. Хорошо?

– А что покажешь? – Ингрид подняла голову и ласково посмотрела на него, ласково и вместе с тем наивно, как ребёнок. Умилённый Риган прижал её к себе. – Да отпусти меня, медведь! Раздавишь!

– Не раздавлю.

– Да что покажешь-то? Расскажи!

– Я велел привезти Ивара из своего особняка…

– Ивара? Сына? – Ингрид встрепенулась. – Пойдём, скорее, пойдём! Ну же!

Герцог слегка нагнулся и подхватил её на руки.

– Не напрягайся. Иду, иду, не бойся.

Молодая женщина, обняв его за шею, смотрела вокруг взволнованно.

Риган преодолел широкую лестницу, прошёл двумя переходами, толкнул ногой дверь и поставил возлюбленную на пол. Она жадно огляделась, рефлекторно оправляя на себе одежду.

Пятилетний, крепенький, как боровичок, мальчик валялся на ковре и пытался составить какую-то осмысленную конструкцию из предметов серебряного обеденного сервиза на двадцать персон. Вилки, ложки и столовые ножи с закруглёнными кончиками были рассыпаны повсюду. Когда открылась дверь, мальчик обернулся, задел рукой башенку, выстроенную из трёх соусниц, большого блюда, тарелки и нескольких чайных блюдец с чашками, и всё это с оглушительным грохотом раскатилось по углам. Он вскочил, смущённо приглаживая волосы.

– Ой, пап, извини, – проговорил он. – Я уберу. Я ничего не разбил, честное слово!

Риган улыбнулся и наклонился к растерянной Ингрид, которая, не отрываясь, смотрела на мальчика.

– Это он. Ивар, познакомься, это твоя мама.

Ингрид подошла к мальчику и опустилась перед ним на колени. Осторожно взяла его за плечо, погладила, улыбаясь сквозь мгновенно выступившие слезы. Она разглядывала его спутанные волосы, лицо с чёткими чертами, которые были сложной комбинацией черт отца и матери, бабушек и дедушек, помятый костюм чёрного атласа, тонкую шейку, такую трогательную, какой она может быть только у детей или красивых женщин, и маленькие исцарапанные руки с длинными изящными пальчиками. А потом опустила голову и спрятала счастливое лицо в ладонях.

– Мама? – удивленно спросил мальчик и вопросительно посмотрел на отца. Тот кивнул. – А чего ты плачешь? Ты что-нибудь потеряла?

– Мама только что нашла, – подсказал герцог. – Тебя нашла, сынок.

Ивар подошёл на шаг и всмотрелся в заплаканное лицо, которое снова показалось из ладоней. Осмотрел со всем вниманием, даже с дотошностью, и удовлетворённо кивнул головой.

– Мама? Да, ты похож на ту маму, которая у моего папы на стенке висит.

Ингрид расхохоталась и прижала к себе ребёнка, портя нежный чувствительный атлас пятнами радостных слёз.

Content

Загадочные края

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28