Стивен Эриксон

Дом Цепей

Действующие лица

Семиградье

Малазане

Тавора Паран, Адъюнкт императрицы

Т'амбер, ее адъютант

Нок, адмирал

Гамет, Кулак Восьмого легиона

Блистиг, Кулак Девятого легиона, прежде командир городской стражи Арена

Тене Баральта, Кулак Десятого легиона, прежде командир Алых Клинков

Темул, юный командир виканов

Нил,

Нетер, виканские ведуны

Лостара Ииль, из Алых Клинков

Жемчуг, Коготь

Кенеб, капитан

Ранал, лейтенант

Четвертый взвод Девятой Роты

Смычок, сержант

Тарр, капрал,

Улыба,

Бутыл,

Каракатица,

Корик, солдаты

Пятый взвод

Геслер, сержант

Буян, капрал

Правд,

Песок,

Тавос Понд,

Пелла, солдаты

Прочие солдаты

Бальзам,

Бордюк,

Навроде,

Наоборот,

Замазка,

Тагг

Гриб, мальчишка-сирота

Ашокский полк

Добряк, капитан

Прыщ, лейтеннат

Корд, сержант

Шип,

Эброн,

Чайчайка,

Хром, солдаты

Синн, сестра Корда

Калам Мекхар, Коготь

Минала, его подруга

Быстрый Бен, Верховный Маг

Хранитель, живет в прибрежной башне

Апсалар, служительница Котиллиона

Резак, ее спутник

Желч, вождь хундрилов

Икарий, бродяга

Маппо, его спутник

Рилландарас, Д'айверс

Искарал Паст, жрец Тени

Могора, его жена

Лагерь мятежников

Ша'ик, провидица и жрица Дриджны

Фелисин Младшая, ее приемная дочь

Геборик Руки Духа, бывший жрец

Бидитал, жрец Рашана

Фебрил,

Л'орик,

Камист Рело, маги

Хенарас,

Файэлле, колдуньи

Корболо Дом, главнокомандующий

Леомен, прежде телохранитель Ша'ик

Корабб, его помощник

Матток, вождь племен

Сциллара, прислужница Бидитала

Серожаб, демон

На Плавучем Авалю

Дарист, дряхлый Тисте Анди

Скиталец, воин

Хоул, колдунья

В Зародыше

Онрек Сломанный,

Монок Охем,

Ибра Гхолан, Т'лан Имассы

Тралл Сенгар, Тисте Эдур

Сенешаль Жорруде,

Оренас,

Малачар,

Эниас, Тисте Лиосан

Генабакис

Карса Орлонг,

Байрот Гилд,

Делюм Торд, воины — Теблоры

Синюг, отец Карсы

Палк, дед Карсы

Торвальд Ном, заключенный

Силгар, рабовладелец

Борруг,

Дамиск, его приспешники

Каменные Лица

Уругал Плетеный,

Берок Тихий Глас,

Кальб Молчаливый Ловец,

Зеник Разбитый,

Халед Рогоносец,

Имрот Жестокая,

Сибалле Ненайденная

Властители

Оссерк, Повелитель Неба

Котиллион, Покровитель Ассасинов

Т'рисс, Королева Снов

Дриджна

Дераготы

Пролог

Граница Зародыша, 943 день Поиска, 1159 год Сна Бёрн

Серые, вздувшиеся, покрытые язвами тела плотно лежали вдоль линии прибоя до самого горизонта. Подобные грудам принесенного приливами плавника, качающиеся на воде и перекатывающееся по песку куски гнилой плоти кишели черными десятиногими крабами. Эти твари размером с монетку только начали веселиться на щедром пиру, подаренным им распадающимся садком.

Море отражало цвет низко нависшего неба. Тусклые пятна свинца сверху и снизу, перерываемые более темной серостью ила; в тридцати длинах весла отсюда — грязная охра едва видимых под заносами верхних этажей утонувшего города. Бури миновали, вода успокоилась над обломками погибшего мира.

Обитатели его были невысокими и широкоплечими. Лица плоские, светлые волосы явно никогда не подстригались. Их мир был холодным, судя по количеству и плотности одежд. Но после распада климат катастрофически изменился. Воздух стал жарким, сырым, в нем разлилась трупная вонь.

Море, рожденное из реки иного Королевства. Из огромной, широкой, охватывавшей целый континент артерии свежей воды, несшей немало плодородного ила. Ее мутные глубины населены громадными сомами и пауками размером с телегу, ее отмели кишат крабами и хищными, лишенными корней растениями.

Река потопом разливалась по обширной и плоской равнине. Дни, недели, месяцы. Бури, созданные произвольным столкновением тропических воздушных потоков с местным климатом, завывали над разливами; неумолимо вздымавшиеся волны губили тех, кто выжил при наводнениях.

Однако разрыв садка каким-то образом закрылся ночь назад. Река иного мира вернулась в природное русло.

Побережье впереди вряд ли заслуживало такого названия, но иное определение не пришло на ум Траллу Сенгару, когда его тащили вдоль берега. Пляж был лишь наносами ила, подступившими к великой стене, что простерлась от горизонта до горизонта. Стена устояла в наводнении, хотя вода на этот раз наступала с другой стороны.

Тела слева, отвесный спуск на семь или восемь ростов мужчины справа. Вершина стены была толщиной около тридцати шагов. То, что стена выдержала приступ целого моря, шептало о колдовстве. Широкие плиты под ногами покрылись грязью, уже высыхавшей под солнцем; песчаного цвета насекомые плясали над коркой, уступая путь Траллу Сенгару и его тюремщикам.

Тралл до сих пор плохо понимал смысл этого слова. Тюремщики. Он боролся со словом. Они же его братья. Родичи. Лица, знакомые с юных лет, лица, которые он помнил улыбающимися, смеющимися, а иногда — полными горя, разделенного им самим. Он был на их стороне, он прошел через все — через славные победы, губительные для душ потери.

Тюремщики.

Больше нет улыбок. Нет смеха. Лица стали напряженными и холодными.

«До чего мы дошли!»

Переход кончился. Руки швырнули Тралла на камни, не заботясь об ушибах, ссадинах и еще сочащихся кровью ранах. Мертвые ныне обитатели этого мира установили вдоль стены прочные железные кольца, горизонтально закрепленные между массивных каменных блоков. Непонятного назначения кольца находились на расстоянии пятнадцати шагов друга от друга и шли вдоль всей стены, насколько мог увидеть Тралл.

Теперь им нашлось новое применение.

Тралла Сенгара обернули цепями, лодыжки и запястья сковали кандалами. Усеянный клепками пояс болезненно стянул грудь. Цепи продели в железные петли и натянули, распиная Тралла над камнями. Под нижнюю челюсть и над языком вставили соединенные железные пластины, чтобы он не мог закрыть рта.

И началось Отсечение. Кинжал описал круг по лбу, затем прочертил полосу, рассекающую круг; острие достало до костей. В рану втерли пепел. Длинную косу срезали грубыми ударами, превращая затылок в кровавое месиво. Уцелевшие волосы натерли густой вонючей мазью — через несколько часов волосы выпадут, оставив его лысым до конца дней.

Отсечение было абсолютным, необратимым актом. Он стал изгоем. Для братьев он более не существует. Его не станут оплакивать. Его деяния исчезнут из общей памяти, как и само его имя. Отец и мать просто породили на одного ребенка меньше. Для его народа это было самым жестоким наказанием, хуже смертной казни.

Но Тралл Сенгар не совершал преступлений.

«Да, вот до чего мы дошли».

Они стояли над ним, вероятно, только сейчас осознавая, что натворили.

Знакомый голос разорвал тишину: — Мы будем говорить о нем сейчас, но, покинув это место, мы перестанем считать его нашим братом.

— Мы будем говорить о нем сейчас, — отозвался кто-то. Другой голос заискивающе произнес: — Он предал тебя.

Первый голос был холоден, в нем не прозвучало злобной радости, которую ожидал услышать Тралл Сенгар. — Ты сказал: он предал меня.

— Верно, брат.

— Есть ли у тебя доказательства?

— Его собственные слова.

— Только ты слышал изменные речи?

— Нет. Я тоже слышал, брат.

— И я.

— И что наш брат сказал вам?

— Он сказал, что ты отделил свою кровь от нашей.

— Что ты служишь неведомому хозяину.

— Что амбиции твои доведут нас до гибели…

— Весь наш народ…

— Итак, он говорил против меня.

— Говорил.

— Собственным языком он обвинил меня в измене народу.

— Верно.

— Но изменник ли я? Рассмотрим обвинение. Южные земли горят. Армии врага бегут. Враг склоняется перед нами, молит, чтобы мы его поработили. Из ничего выкована империя. А наша сила всё растет. Но… чтобы стать сильнее, братья, что мы должны делать?

— Должны искать.

— Да. А когда мы найдем искомое?

— Должны доставить. К тебе, брат.

— Вы понимаете необходимость?

— Да.

— Понимаете, какую жертву принес я ради вас, ради народа, ради грядущего?

— Да.

— Но даже когда вы искали, этот муж, бывший брат мой, говорил против меня.

— Говорил.

— Хуже, он говорил в защиту новых врагов, нами найденных.

— Точно. Он назвал их Чистым Родом, он сказал, что мы не должны их убивать.

— Если бы они были Чистым Родом, то…

— Они не умирали бы так легко.

— Итак?

— Он предал тебя, брат.

— Он предал всех нас.

Молчание. «Ага, вы боитесь разделить его преступление. Вы колеблетесь!»

— Он предал нас, братья. Не так ли?

— Да. — Слова звучали тихо, невнятно — хором сомневающихся и неуверенных.

Все снова долго молчали. Первый заговорил с открытой злостью: — Итак, братья. Неужели мы не ответим на угрозу? На опасность измены, на яд, на чуму, готовую разорвать семейные узы? Начнется ли поветрие? Придется ли нам снова приходить сюда? Будем бдительными, братья. К себе. К другим.

Мы говорили о нем. А теперь его больше нет.

— Его больше нет.

— Его не было никогда.

— Так оставим это место, братья.

— Да, уйдем.

Тралл Сенгар слушал, пока не затих стук сапог по камням, пока не прекратили дрожать плиты. Он остался один. Он не может двигаться, он видит лишь покрытые илом камни у основания железного кольца.

Море шелестело, трупы колыхались у берега. Суетились крабы. Вода сочилась сквозь швы между камнями, наполняя циклопическую стену шепотами призраков, и стекала с другой стороны.

Его народ знает древнюю истину, возможно, единственную истину: Природа ведет лишь одну войну. С одним врагом. Понять это означает понять весь мир. Все миры.

У Природы один враг. Нарушение равновесия.

Стена сдерживает море.

Тут можно усмотреть два значения. «Братья мои, вы не видите истины? Два значения. Стена сдерживает море.

Пока что».

Потоп невозможно отрицать. Потоп только начался — и этого братья не понимают. Возможно, никогда не поймут.

Смерть в воде обычна среди его народа. Смерти в воде не страшатся. Итак, Тралл Сенгар утонет. Скоро.

И вскоре, подозревал он, к нему присоединится весь народ. Брат расшатал равновесие. Природа не станет терпеть.

КНИГА ПЕРВАЯ КАМЕННЫЕ ЛИЦА

Чем медленнее река, тем краснее воды.

Натийская поговорка

Глава 1

Дети темного дома выбирают пути, покрытые тенью.

Натийская поговорка

Пес порвал женщину, старика и ребенка, прежде чем воины загнали его в заброшенный сарай на краю деревни. Раньше этот зверь не выказывал непослушания. Он с яростным рвением охранял границы племени Урид, не отличаясь от других служебных собак. На теле не было ран, которые могли воспалиться и пустить в вены дух безумия. Пес не страдал пенной немочью. Никто не оспаривал его положение в стае. Воистину не было ничего, совсем ничего, могущего объяснить внезапное перерождение.

Воины прикололи животное копьями к закругленной глиняной стене, забили визжащего, огрызающегося пса до смерти. Вытащив копья, они увидели, что железные оковки изгрызены, исцарапаны, древки покрыты кровавой слюной.

Безумие, как были им известно, может таиться под поверхностью, пока легкая примесь не превращает кровь во что-то более горькое. Шаманы осмотрели тела жертв. Двое уже умерли от ран, но дитя еще цеплялось за жизнь.

Торжественная процессия сопровождала отца, отнесшего сына к Каменным Лицам, положившего его перед Семью Богами Теблоров. Затем все ушли.

Ребенок умер довольно быстро. Умер, одинокий перед высеченными на утесах суровыми ликами.

Участь его не считалась неожиданной. Дитя, в конце концов, еще не умеет молиться.

Разумеется, это случилось многие сотни лет назад. Задолго до того, как Семь Богов открыли глаза.

Год Уругала Плетеного (1159 год Сна Бёрн)

Это были славные истории. Фермы в огне, дети лиги за лигами волочатся за хвостами коней. Трофеи того далекого дня закрыли всю стену дедушкиного дома. Усеянные зазубринами чаши из черепов, хрупкие челюсти. Странные куски сделанных из непонятных материалов одежд — все в копоти и грязи. Каждый гвоздь до самого потолка украшают маленькие сухие уши.

Доказательства, что Серебряное Озеро реально, что оно по-настоящему существует за лесистыми горами, за тайными ущельями, в неделе — или двух — пути от земель клана Урид. Этот путь опасен, он ведет через территории кланов Сюнид и Ратид — само по себе путешествие было сказанием эпического масштаба. Он скрытно передвигался по вражьим стоянкам, сдвигал камни очагов, чтобы нанести сильное оскорбление; он днями и ночами водил за нос охотников и следопытов, пока не перешел границу. И тогда перед ним простерлись неведомые страны, полные неслыханных сокровищ.

Карса Орлонг жил и дышал рассказами деда. Они встали легионом, гордым и яростным, перед жалким наследием Синюга — сына Палка и отца Карсы. Синюга, ничего не свершившего, всю жизнь растившего лошадей в родной долине и не видевшего вражеских земель. Синюга, который был его отцом и его величайшим позором.

Да, Синюг не однажды защищал табуны от налетчиков из других кланов, и защищал успешно, с подобающей смелостью и знатным воинским мастерством. Но разве не этого ожидают от крови Урида? Лицом племени был Уругал Плетеный, а Уругала считали самым неистовым среди Семерых Богов. Прочие кланы имели основания бояться уридов.

Синюг вполне умело обучал сына мастерству Боевых Танцев. Умение Карсы в обращении с клинком из кроводрева было гораздо выше, чем ожидают от юношей. Его уже числили среди лучших воинов клана. Уриды презирали луки, но отлично владели копьями и атлатлями, зубчатыми дисками и «черной веревкой»; Синюг хорошо наставил сына в обращении со всеми этими видами оружия.

Тем не менее… подобного обучения ждут от любого из отцов клана Урид. Карсе не приходилось особенно гордиться. В конце концов, Боевые Танцы — лишь подготовительный этап. Слава добывается после, в состязаниях, набегах, в бесконечных вендеттах.

Карса не хотел повторять путь отца. Карса не хотел… бездельничать. Нет, он пройдет по пути деда. Так точно, что никто не поверит. Слишком многое из репутации клана осталось в прошлом. Уриды привыкли к положению первых среди Теблоров, стали самодовольными. Палк не раз высказывал эту истину, особенно по ночам, когда ныли старые раны, а сердце щемил стыд за никчемного сына.

«Возвращение к старым путям. Я, Карса Орлонг, буду во главе. Делюм Торд идет со мной. Как и Байрот Гилд. Это наш первый год отметин.

Мы выигрывали поединки. Убивали врагов. Крали коней. Сдвигали камни очагов Келлида и Бюрида.

И теперь, перед новой луной и в год нашего имянаречения, Уругал, мы направим стопы к Серебряному Озеру. Чтобы убивать обитающих там детей».

Он стоял на коленях посреди поляны, склонив голову перед Каменными Лицами, зная, что лик Уругала на высоком утесе отражает его желания, что прочие боги, покровители кланов (кроме Сибалле, которая прозвана Ненайденной), смотрят на Карсу с ненавистью и завистью. Ни один из их детей не падает на колени, не возносит смелых обетов.

Карса подозревал: самодовольство поразило все кланы Теблоров. Внешний мир не решается на вторжения. Уже десятки лет. Ни одного гостя в землях Теблоров. Да и сами Теблоры не глядят темными от желания глазами через границы, как делали воины прошлых поколений. Последний мужчина, проведший набег на чужие страны — его дед. Он ходил к Серебряному Озеру, где фермы раскорячились гнилыми грибами и дети снуют словно мыши. В то время там было две фермы, полдюжины строений. Карса думал, что сейчас их стало больше. Три, а то и четыре. Даже день резни Палка померкнет перед подвигами Карсы, Делюма и Байрота.

«В том я клянусь, Уругал. Я подарю тебе пир военных добыч, никогда прежде не пятнавших землю этой поляны. Возможно, этого хватит, чтобы освободить тебя из камня, чтобы ты вновь шагал среди нас и нес гибель врагам.

Я, Карса Орлонг, внук Палка Орлонга, клянусь. Если ты сомневаешься, Уругал, знай: мы выходим этой ночью. Путешествие начинается на закате нынешнего солнца. И каждое из новых солнц будет видеть под собой троих воинов клана Урид, ведущих боевых коней через перевалы, вниз, в неведомые земли.

Серебряное Озеро снова, четыре века спустя, задрожит от прихода Теблоров».

Карса не спеша поднял голову, устремив взор на выветренный утес, отыскивая суровое звероподобное лицо Уругала там, среди его сородичей. Пустые глаза вроде бы смотрели прямо на Карсу. Ему показалось, что в них горит алчное желание. Да, да, он уверен, он так и скажет Делюму и Байроту, и Дейлис, чтобы она произнесла благословление, ибо он столь ждет ее благословления, ее холодных слов… «Я, Дейлис, еще не обретшая семейного имени, благословляю тебя, Карса Орлонг, на жестокий набег. Да сразишь ты легион детей. Да усладят их вопли твои грезы. Да заставит их кровь жаждать большего. Да осветят огни пожаров путь жизни твоей. Вернись ко мне, возложив на душу тысячу смертей, и сделай меня женой».

Она действительно может его благословить. Первое, но несомненное проявление интереса. Не к Байроту — она играет с Байротом, как могла бы любая незамужняя женщина, ради развлечения. Разумеется, ее Нож Ночи остается в ножнах, потому что Байроту не хватает холодного дерзновения — он готов отрицать порок, но всем ясно: он не может вести, только следовать. Дейлис это не устроит.

Нет, она будет его, Карсы, женой после возвращения. Это кульминация торжества, которым станет набег на Серебряное Озеро. Для него, для него одного, Дейлис выхватит Нож Ночи.

«Да сразишь ты легион детей. Да осветят огни пожаров путь жизни твоей».

Карса встал. Ветер не шевелил листву окруживших поляну берез. Воздух был неподвижен. Это воздух низин, пробравшийся в горы вослед катящемуся солнцу; теперь, когда гаснет свет, он оказался пленником поляны Каменных Лиц. Словно дыхание богов, вскоре он всосется в гниющую почву.

Карса не сомневался, что Уругал присутствует там, за ликом в камне. Он так близко, как может подойти. Его привлекла клятва Карсы, обещание славного возвращения. Явились и прочие боги. Берок Тихий Глас, Кальб Молчаливый Ловец, Зеник Разбитый, Халед Рогоносец, Имрот Жестокая и Сибалле Ненайденная — все пробудились и жаждут крови.

«И я ступил на этот путь. В начале восьмидесятого года жизни, став наконец воином. Я слышал древнейшие слова, шепотки о Том, кто объединит Теблоров, свяжет кланы и поведет их в низины. Так начнется Война Народная. Этот шепот — голос обещания, и голос этот — мой».

Незримые птицы возвестили приход сумерек. Пора уходить.

Делюм и Байрот ждут его в деревне. И Дейлис, молчаливая, приберегающая заветные слова.

Байрот будет в ярости.

* * *

Пузырь теплого воздуха оставался на поляне еще долго после ухода Карсы Орлонга. Мягкая болотистая почва неохотно поглощала следы коленей и мокасин; тускнеющий солнечный свет продолжал выделять грубые черты божьих лиц, хотя поляну уже проглатывали тени.

Семь фигур поднялись из земли — кожа, морщинистая и пятнисто-бурая, сухие мышцы и тяжелые кости, волосы красные как охра, сочащиеся черной протухшей влагой. У некоторых недоставало руки, другие стояли на сломанных, искривленных ногах. У одного отвалилась челюсть; другому давний удар смял половину лица, уничтожив и глазницу. Каждый из семерки в чем-то ущербен. Несовершенен.

Порочен.

Где-то за стеной камней была запечатанная пещера, ставшая могилой на сотни лет — но, как оказалось, пленить их удалось лишь на сравнительно короткое время. Слишком искалеченные, чтобы оставаться с племенем, они были оставлены позади, как велит обычай их народа. Приговор неудачнику — забвение, вечность неподвижности. Сохранившие сознание останки тех, что погибли со славой, кладут под открытым небом, чтобы они могли видеть окружающий мир, могли найти покой в созерцании эонов. Но падение этой семерки не было героическим. А значит, их приговорили к темной могиле. Впрочем, они не огорчились.

Темный дар явился позже, из-за пределов лишенной света темницы. А с даром — возможность.

Все, что требовалось — отринуть обет и присягнуть другому повелителю. А награды — возрождение и свобода.

Сородичи отметили место упокоения, вырезав на скале лица, насмешливо глядящие на окрестности слепыми, пустыми глазами. Они произнесли имена, завершая ритуал связывания, имена, оставшиеся на поляне и наделенные силой, достаточной, чтобы исказить разум шаманов народа, нашедшего убежище в горах, на плато с древним названием Ледерон.

Семеро молча и неподвижно стояли посреди поляны. Сгущался сумрак. Шестеро ждали, когда подаст голос один, но он не спешил. Свобода стала необузданным наслаждением и, хотя она была ограничена поляной, эмоции все еще бурлили. Теперь уже недолго. Свобода порвет последние цепи — зрение, ограниченное глазницами высеченных в камне лиц. Служба новому хозяину предполагает странствия, повторное открытие мира и множество убийств.

Уруал, чье имя означало «Замшелая Кость», известный среди Теблоров как Уругал, наконец заговорил.

— Этот подойдет.

Син' б'алле — «Тусклый Мох», Сибалле Ненайденная, не стала скрывать скепсиса: — Ты слишком надеешься на жалкого Теблора. Теблоры. Они ничего не знают, они забыли даже свое истинное имя.

— Вот и радуйся, — сказал Бер» ок, и голос его был хрипом, с трудом вырвавшимся из раздавленного горла. Шея была сломана, голова склонилась на сторону, так что ему приходилось изворачиваться, чтобы поглядеть на скалу ликов. — Но ведь ты имеешь детей, Син' б'алле, и они несут истину. Остальные же забыли историю, забыли ради нашей выгоды. Невежество — главное наше оружие.

— Сухая Рябина верно говорит, — отозвался Уруал. — Мы не смогли бы переделать их веру, сознавай они свое наследие.

Син' б'алле недоверчиво пожала плечами. — Тот, кого звали Палк, тоже… подходил. По твоему мнению, Уруал. Казалось, он достоин повести моих детей. Но он не справился.

— Наша вина, не его, — прогудел Харан» элле. — Мы были нетерпеливы, мы слишком верили в себя. Отказ от Обета унес так много сил…

— Но что же нам дал новый хозяин, Летний Рог? — сказал Зен' х. — Всего лишь чепуху.

— А ты чего ждал? — спокойно спросил Уруал. — Он восстанавливается после мучений, как и мы.

Голос Эмрот был мягче шелка: — Ты думаешь, Замшелая Кость, что внучок Палка прорубит нам дорогу к свободе.

— Думаю.

— А если нас снова ждет разочарование?

— Тогда начнем снова. Сын Байрота во чреве Дейлис.

Эмрот зашипела: — Еще сто лет ожидания! Проклятие долгоживущим Теблорам!

— Сотня лет — ничто…

— Ничто и всё! Ты в точности понимаешь, о чем я!

Уруал смотрел на женщину, удачно прозванную Зубастой Скелетиной, и вспоминал, как любила она форму Солтейкена и как алчность зверя привела их к неудаче. Так давно… — Вернулся год моего имени, — сказал он. — Кто среди нас провел клан Теблоров по нужному пути так удачно, как сделал я? Ты, Зубастая? Ты, Тусклый Мох? Ты, Копьеног?

Все молчали.

Наконец Сухая Рябина издал что-то вроде тихого смеха. — Мы молчаливы как Алый Мох. Путь будет открыт. Так обещает новый хозяин. Он нашел свою силу. Избранный воин Уруала уже владеет двумя десятками душ, свитой убийцы. Причем это души Теблоров. Вспомните, что Палк странствовал в одиночку. А Карсу будут оберегать двое отличных воинов. Если он погибнет, останутся Байрот и Делюм.

— Байрот слишком умен, — зарычала Эмрот. — Он все взял от сына Палка, своего дяди. Хуже того, он заботится лишь о себе. Он поклялся следовать за Карсой, но лишь для того, чтобы встать за его спиной.

— А я стою за его спиной, — пробормотал Уруал. — Ночь почти сошла. Пора вернуться в могилу. — Древний воитель повернулся. — Зубастая Скелетина, не отходи от ребенка в утробе Дейлис.

— Она даже сосет из моей груди, — заверила Эмрот.

— Девочка?

— Только во плоти. То, что я делаю, не будет ни девочкой, ни ребенком.

— Хорошо.

Семь фигур вернулись в землю, когда первые звезды замигали в небесах. Замигали, просыпаясь, и поглядели на поляну далеко внизу. Там не было никаких богов. Никогда не было богов.

* * *

Деревня была расположена на каменистом берегу реки Ледеру. Бурно спускающийся с гор поток ледяной воды прорезал заросшую можжевеловыми лесами долину и устремлялся к далекому морю. Дома строились на фундаментах из валунов, имели стены из толстых кедровых бревен; высокие черепитчатые крыши давно поросли мхом. Вдоль берега поднимались рамы, густо увешанные полосками сухой рыбы. В лесу вырублены были поляны, на которых могли пастись кони.

Свет окон расплывался в тумане, когда Карса шел через рощу к дому отца. Он миновал двух лошадей, неподвижно стоявших на полянке. Единственной угрозой животным были налетчики из соседних племен, ибо местная порода отличалась свирепостью нрава и горные волки давно поняли, что громадных коней лучше избегать. Иногда медведь мог спуститься с гор ради охоты, но такое обычно случалось в сезон гона лосося, так что звери не желали бросать вызов коням, собакам или бесстрашным воинам деревни.

Синюг оказался в учебном загоне. Он ухаживал за Ущербом, лучшим своим жеребцом. Приблизившись, Карса расслышал стук сердца животного, хотя и не смог различить черную шкуру в темноте. — Красноглаз все еще бродит на свободе, — пробурчал Карса. — Ты ничем не поможешь сыну?

Отец продолжал расчесывать Ущерба. — Красноглаз слишком молод для такого путешествия. Я уже говорил…

— Он мой, и я поеду на нем.

— Нет. Ему не хватает независимости. Он еще не скакал вместе с конями Байрота и Делюма. Ты совсем испортишь ему нервы.

— Так мне придется идти пешком?

— Я отдаю тебе Ущерба, сынок. Я бережно выгулял его ночью и не снимал упряжи. Собирай вещи, пока конь не остыл.

Карса молчал. Он был поистине поражен.

Он молча развернулся и пошел в дом. Отец повесил мешок с вещами на колышек у двери, чтобы сохранить в сухости; меч из кроводрева висел на перевязи рядом с мешком — свежесмазанный и с нарисованным на лезвии боевым полумесяцем уридов. Карса снял клинок, надел перевязь, поместив обернутую кожей рукоять длиной в две ладони над левым плечом. Мешок поедет на спине Ущерба, привязанный к стременному ремню, хотя большую часть веса ощутит колено Карсы.

Теблорская упряжь не включала седла — воин скакал на голой спине, привстав в стременах. Вес его приходился на плечи животного. Среди взятых у низменников трофеев встречались седла; если поместить их на мелких человеческих лошадей, большая часть веса приходится на круп. Однако настоящему боевому коню не следует отягощать круп, чтобы он мог успешнее бить задними ногами. Кроме того, воин должен защищать грудь и голову коня мечом или наручами.

Карса возвратился к отцу и Ущербу.

— Байрот и Делюм ждут тебя у ручья, — сказал Синюг.

— Дейлис?

Карса не заметил на отцовском лице никакого особого выражения. И голос его был ровным: — Дейлис благословила Байрота, едва ты ушел к Каменным Лицам.

— Она благословила Байрота?

— Да.

— Кажется, я недооценивал ее, — сказал Карса, пытаясь изгнать из голоса излишнее напряжение.

— С женщинами это легко.

— А ты, Отец? Ты дашь мне благословение?

Синюг передал Карсе одиночный повод и отвел глаза. — Это уже сделал Палк. Радуйся и этому.

— Но Палк мне не отец!

Синюг замер в темноте, вроде бы раздумывая. — Нет, не отец, — сказал он.

— Так ты благословишь меня?

— И чем же благословить тебя, сынок? Семью Богами, которые — ложь? Славой, которая пуста? Я должен радоваться, что ты станешь резать детей? Что ты привезешь трофеи, привяжешь к поясу? Мой отец, Палк, успел отполировать языком свою юность. Чего другого ждать от старика? Чем он благословил тебя, Карса? Сказал, что ты превзойдешь его подвиги? Вряд ли. Обдумай его слова тщательно, и поймешь, что они были нужнее ему самому. Не тебе.

— «Палк, Нашедший Путь, по коему ты проследуешь, благословляет твое странствие». Так он сказал.

Синюг чуть помолчал. Когда заговорил снова, сын ощутил на лице его мрачную улыбку, хотя и не видел лица. — Как я и думал.

— Мать меня благословила бы, — бросил Карса.

— Как и подобает матери. Но в сердце ее поселилась бы тяжесть. Иди же, сынок. Спутники ждут.

Карса зарычал, прыгнул на широкую спину коня. Ущерб помотал головой, ощутив непривычную тяжесть, и фыркнул.

Синюг сказал из мрака: — Он не любит нести гнев. Успокойся, сынок.

— Боевой конь, страшащийся гнева, почти бесполезен. Ущербу придется понять, кто на нем отныне скачет. — Сказав так, Карса рванул за повод, заставляя жеребца развернуться. Второе движение держащей повод руки послало коня на тропу.

* * *

Четыре кровных знака, отмечавших жертвоприношения братьев и сестер Карсы, стояли по пути к деревне. В отличие от соплеменников, Синюг не украшал резных столбов; он лишь вырезал глифы с именами трех сыновей и дочери, отданных Каменным Лицам, и окропил их отеческой кровью, быстро смытой дождями. Никаких плетеных лент и примотанных кишками перьев на вершинах — столбы высотой в рост мужчины завивали лишь лозы, впившиеся в потемневшее дерево, а тупые верхушки были запятнаны птичьим пометом.

Карса знал, что память о родичах заслуживает большего, и решил произнести их имена во время атаки, убивая врагов под приветственные кличи родни. Голос его станет их голосом. Время придет. Слишком долго они страдали от пренебрежения.

Тропа расширилась, по сторонам показались пни и ползучие можжевельники. Впереди сквозь дымку замерцали яркие огни костров. Около одной из ям для обжига угля виднелись двое конных. Третья фигура, пешая, в мехах, стояла неподалеку. Дейлис. Она благословила Байрота Гилда и теперь пришла проводить.

Карса ехал к ним, переведя Ущерба на ленивую рысь. Он вожак, он сразу же это докажет. Байрот и Делюм дожидаются его — не так ли? Кто из них ходил к Скале Лиц? Дейлис благословила того, кто поедет следом. Неужели Карса слишком велик для нее? Увы, таково бремя вождей. Она должна была понять. Какая бессмыслица…

Он остановил коня прямо перед ними и замер в безмолвии.

Байрот был кряжистым и не таким высоким, как Карса или даже Делюм. В обличье его было нечто медвежье, и он давно научился подражать повадкам зверя. Сейчас он поворочал плечами, как бы разминаясь перед дорогой, и улыбнулся: — Хорошее начало, брат. Украл коня у родного отца.

— Я не крал его, Байрот. Синюг подарил мне коня и благословение.

— Похоже, сегодня ночь чудес. А еще Уругал вышел из скалы, чтобы поцеловать тебя в лоб, Карса Орлонг?

Дейлис фыркнула.

«Если бы он действительно вышел на землю смертных, лишь один из нас встречал бы его». Карса ничего не ответил на дерзости Байрота. Не спеша перевел взор на Дейлис: — Ты благословила Байрота?

Она небрежно пожала плечами.

— Скорблю, — продолжил Карса, — недостатку в тебе смелости.

В глазах ее вспыхнула ярость.

Улыбнувшись, Карса поворотился к Байроту и Делюму. — Звезды кружатся. Пора ехать.

Однако Байрот игнорировал его слова, не став отвечать по обычаю. Он лишь пробурчал: — Не годится изливать на нее яд уязвленной гордости. По возвращении Дейлис станет мне женой. Ударишь ее — ударишь меня.

Карса не пошевелился. — Но, Байрот, — сказал он тихо и вежливо, — я ударяю туда, куда хочу. Недостаток смелости грозит стать заразной болезнью — неужели ее благословение станет проклятием? Я воевода. Я призываю тебя бросить мне вызов сейчас, прежде чем мы покинем дом.

Байрот ссутулился и подался вперед. — Вовсе не трусость, — прохрипел он, — останавливает мою руку, Карса Орлонг…

— Рад слышать. Звезды кружатся. Пора ехать.

Разозлившись, что его прервали, Байрот скривил было губы, но промолчал, улыбнулся и вновь стал спокоен. Он оглянулся на Дейлис и кивнул, как бы клянясь сохранить некую тайну, и сказал нараспев: — Звезды кружатся. Веди нас, Воевода, к славе.

Делюм, следивший за ссорой молча и без всякого выражения, тоже произнес: — Веди нас, Воевода, к славе.

Воины вслед за Карсой проскакали по деревне. Старейшины высказались против их похода, так что никто не вышел на проводы. Однако Карса понимал, что все слышали звук, знал, что однажды все они пожалеют, что ничего не видели и запомнили лишь глухой стук копыт. И все-таки ему хотелось, чтобы хоть кто-то кроме Дейлис увидел его сейчас. Но не показался даже Палк.

«Однако я чувствую, будто за нами наблюдают. Может быть, это Семеро. Уругал, поднимись к звездам, оседлай кружение колеса, погляди на нас, низших. Услышь меня, Уругал! Я, Карса Орлонг, убью ради тебя тысячу детей! Тысячу душ положу к ногам твоим!»

Какой-то пес заскулил в беспокойном сне, но не вскочил.

* * *

На северной стороне долины, что глядит на деревню, на самой опушке стояли двадцать три безмолвных свидетеля ухода Карсы Орлонга, Байрота Гилда и Делюма Торда. Подобные призракам во тьме между широколиственных деревьев, они молча ждали, пока воины не скрылись по восточному тракту.

Урожденные уриды. Принесенные в жертву уриды, родичи Карсы, Байрота и Делюма. На четвертом месяце жизни их отдавали Каменным Лицам. Матери клали их на поляне, дождавшись заката. Семеро принимали их — утреннее солнце видело пустую траву. Все они были отданы новой матери.

Теперь они стали детьми Сибалле. Сибалле Ненайденной, единственной богини без покорного ей племени. Итак, она создала себе племя, тайное племя, оторванное от шести прочих. Она научила их считать родней только друг друга. Научила уважать прежние их кланы. Научила пониманию особой цели, которой послужат они и только они.

Сибалле назвала их Найденными, и так они звали друг друга, так называлось их тайное племя. Они жили посреди земель кланов, но никто не знал об их существовании. Конечно, кто-то мог подозревать — но подозрения оставались неподтвержденными. Мужчины вроде Синюга, отца Карсы, обращающегося с кровными знаками без всякого почтения, скорее даже с презрением. Такие не представляли реальной угрозы… но если возникал серьезный риск, принимались меры решительные. Как было, например, с матерью Карсы.

Двадцать три Найденных, молча засвидетельствовавших начало военного похода, прячась среди деревьев на краю долины, были по крови роднёй Карсе, Байроту и Делюму, но по сути — чужаками. Хотя в тот миг это казалось не имеющим значения.

— Один из них сумеет, — сказал старший брат Байрота.

Сестра — близняшка Делюма пожала плечами. — Что же, мы будем готовы к его возвращению.

— Да, будем.

У всех Найденных была одна общая черта: Сибалле отметила своих детей жуткими шрамами, сорвав полоски плоти с мышц левой стороны лица — от виска до челюсти, и это мешало лицам выражать различные эмоции. Все лица застыли в вечной гримасе недовольства и разочарования. Каким-то странным образом физические повреждения изменили их голоса — а возможно, причиной тому было подражание монотонной речи богини.

Лишенные интонации слова надежды звучали фальшиво даже для их собственных ушей, заставляя говоривших замолчать.

Один из них сумеет. Возможно.

* * *

Синюг мешал похлебку в котле, когда за спиной открылась дверь. Тихий скрип, шорох парализованной ноги, стук палки о порог. Затем — суровый, обвиняющий вопрос: — Ты благословил сына?

— Я отдал ему Ущерба, отец.

Палку удалось вместить презрение, отвращение и подозрение в одно слово: — Почему?

Синюг не поворачивался. Слушал, как отец мучительно ковыляет к креслу около очага. — Ущерб заслужил последнюю битву. Я знаю, что сам не поведу его на врага. Поэтому.

— Как я и думал. — Палк застонал, опустившись в кресло. — Ради коня, не ради сына.

— Голоден?

— Не откажу тебе в показном радушии.

Синюг позволил себе тихо и горько улыбнуться, достал вторую чашу и поставил рядом со своей.

— Он готов был свернуть гору, — пробурчал Палк, — чтобы увидеть, как ты вскочишь с подстилки.

— Он всё это делает не ради меня, отец, а ради тебя.

— Он обретет великую славу лишь тогда, когда сумеет искупить твой позор, Синюг. Ты похож на кривой куст между двух высоких башен. Одной башне ты сын, второй — отец. Вот почему он тянулся ко мне. Зачем ты шуршал и махал колючками там, внизу, между Карсой и мной? Ты вечно делаешь плохой выбор!

Синюг наполнил чаши и встал, передавая одну отцу. — Рубец вокруг старой раны не чувствует боли, — сказал он.

— Бесчувствие не добродетель.

Синюг улыбнулся и сел в другое кресло. — Расскажи сказку, отец, как делал раньше. О днях после твоего триумфа. Расскажи об убитых тобой детях. О зарубленных женщинах. Расскажи о горящих фермах, о криках овец и коров, пойманных огнем. Я снова увижу эти огни в твоих глазах. Развороши угли, отец.

— Когда ты говоришь о прошлых днях, сын, я слышу лишь голос той женщины.

— Ешь, отец, если не хочешь нанести оскорбление моему дому.

— Ладно.

— Ты всегда был приятным гостем.

— Верно.

Они молчали, пока не прикончили похлебку. Синюг опустил чашу. Встал, подобрал чашу Палка — и швырнул обе в очаг.

Глаза отца широко раскрылись.

Синюг глядел на него сверху вниз: — Ни один из нас не доживет до возвращения Карсы. Мост между мной и тобой смыли воды. Приди еще раз, отец, и я убью тебя. — Он протянул руки, поднял Палка, оттащил плюющегося старика к двери и без особых церемоний вышвырнул вон. Вслед полетела клюка.

* * *

Они ехали по старому тракту, ведущему вдоль горного хребта. Там и тут недавние обвалы завалили путь, спустив в долину стволы поваленных кедров и елей; в других местах кусты и деревья пустили корни на дороге, мешая идти. В двух днях пути впереди лежали земли ратидов, а именно с этим племенем уриды враждовали больше всего. Набеги и жестокие убийства поймали племена в сеть взаимной ненависти, и тянулась эта сеть на сотни лет.

Но Карса не намеревался незаметно миновать территории ратидов. Он хотел мстительным клинком прорубить кровавую дорогу, растоптать копытами коней обиды настоящие и воображаемые, отнять души у десяти, двадцати, а может и еще большего числа Теблоров. А вот едущие за ним воины, знал он, верят, будто им предстоит таиться и красться. Их ведь всего трое…

«Но с нами Уругал. Это его время года. Мы возвестим его приход пролитием крови. Мы пнем гнезда шершней, ратиды познают страх, запомнят имя Карсы Орлонга. Как и сюниды. Придет их черед».

Кони осторожно шагали по осыпи недавнего оползня. Прошлой зимой было много снега — больше, чем мог припомнить Карса. Задолго до того, как Каменные Лица пробудились и объявили старейшинам, посылая сны и трансы, что победили старых теблорских духов и требуют покорности; задолго до того как отнятие вражьих душ стало первой заботой Теблоров — правившие страной и людьми духи были костями скал, плотью земли, волосами и мехом лесов и лугов. Дыхание их было ветром, несущим смену времен года. Зима приходила и уходила с жестокими штормами, бушевавшими высоко в горах, когда буйные духи сцеплялись в бесконечной взаимной вражде. Лето и зима были чем-то похожи: одинаково сухие и однообразные, хотя лето казалось временем утомления, тогда как зима — периодом ледяного, хрупкого покоя. Поэтому Теблоры приветствовали лето, время уставших в битве духов, и презирали зиму, ибо бойцы ее слабы, а в иллюзии покоя нет ценности.

До конца весны оставалось около двадцати дней. Бури на вершинах затихали, становились менее частыми и сильными. Хотя Каменные Лица давно уже уничтожили древних духов и были, как кажется, равнодушны к смене сезонов, Карса в глубине души смотрел на себя и своих воинственных спутников как на вестников последней бури. Мечи из кроводрева завоют отзвуками старинной вражды, устрашая ничего не подозревающих ратидов и сюнидов.

Они миновали свежую осыпь. Дорога впереди вела в неглубокую низину, на высокогорные луга, открывшиеся яркому полуденному солнцу.

Байрот сказал сзади: — Нам нужно бы разбить стоянку на той стороне низины, Воевода. Кони нуждаются в отдыхе.

— Может, твой конь и нуждается, Байрот, — ответил Карса. — На твоих костях повисло слишком много разгульных ночей. Странствие снова сделает из тебя воина. Надеюсь. К спине твоей прилипло слишком много соломы. «А на животе скакала Дейлис».

Байрот засмеялся, но ничего не ответил.

Делюм крикнул: — И мой конь хочет отдыха, Воевода. Поляна впереди послужит хорошей стоянкой. Там прыгают кролики, и я поставлю силки.

Карса пожал плечами. — Итак, на мне повисли две тяжкие цепи. Боевые вопли ваших желудков оглушили меня. Разбиваем стоянку.

Огня разжигать было нельзя, так что пойманных Делюмом кроликов съели сырыми. Раньше такое было рискованным, ведь кролики носят множество смертельных для Теблоров заболеваний. Но после явления Каменных Лиц племена стали меньше болеть. Их все еще одолевает безумие, но оно ведь не связано с едой и питьем. Старики объясняли: иногда бремена, возложенные на мужчину Семью Богами, оказываются слишком тяжелыми. Нужно укреплять разум, а это дается верой. Для слабого мужчины, для одержимого сомнениями законы и правила становятся клеткой, а заключение всегда ведет к безумию.

Они сели у ямки, выкопанной Делюмом для кроличьих костей, и поели, мало разговаривая друг с другом. Небо над головами постепенно темнело, звезды закрутили свое колесо. В наступившей тьме Карса слушал, как Байрот высасывает кроличий череп. Он вечно ест дольше других; наутро он еще будет жевать кожу, снимая тонкий слой жира.

Наконец Байрот бросил пустой череп в ямку и сел прямо, облизывая губы.

— Я дал волю, — сказал Делюм, — мыслям о предстоящем пути. Через земли Ратида и Сюнида. Нельзя выбирать тропы, проходящие по гребням холмов — нас увидят на фоне неба. Подходят лишь тропы в низинах. Но они приведут нас близко к чужим стоянкам. Думаю, нам нужно отныне идти по ночам.

— Это удобнее, — кивнул Байрот, — для проказ. Будем переворачивать камни очагов и красть перья. Возможно, какие-то заснувшие в стороне воины отдадут нам свои души.

Карса подал голос: — Прячась днем, мы не заметим дымов, подсказывающих положение стоянок. Ночами дует ветер, разнося дым, и мы также не поймем, где их очаги. Ратиды и сюниды не глупы. Они не будут складывать костров на вершинах и перед скалами, и мы не заметим зова ночных огней. К тому же кони лучше видят и увереннее скачут при свете. Мы поедем днем, — закончил он.

Байрот и Делюм отозвались не сразу.

Наконец Байрот прокашлялся. — Мы окажемся на тропе войны, Карса.

— Мы станем подобны стреле ланидов, летящей по лесу, меняющей направление у каждого сука и ствола. Мы будем пожинать души, Байрот, подняв ревущую бурю. Война? Да. Ты боишься войны, Байрот Гилд?

Делюм сказал: — Нас трое, Воевода.

— Да, мы Карса Орлонг, Байрот Гилд и Делюм Торд. Я встретился с двадцатью четырьмя воинами и сразил всех. Мне нет равных в танце — станете отрицать? Даже старейшины говорят обо мне с трепетом. А ты, Делюм? Я вижу восемнадцать языков в петлях твоего пояса. Ты можешь найти след призрака, ты за двадцать шагов слышишь, как шевелится камешек. А Байрот — в дни, когда он нес на себе лишь мышцы — да, Байрот, разве не ты переломил бюриду спину голыми руками? Не ты повалил боевого жеребца? Жестокость лишь дремлет в тебе, и наше странствие вновь ее пробудит. Другие трое мужчин… да, они крались бы во тьме, переворачивали камни очагов, выдирали перья и перерезали горла спящим врагам. Достаточные подвиги для любых других мужчин. Но для нас? Нет. Ваш Воевода сказал слово.

Байрот сверкнул зубами, глядя на Делюма: — Давай поднимем взор к звездам и будем созерцать их кружение. Слишком мало зрелищ нам осталось.

Карса не спеша встал. — Ты следуешь за воеводой, Байрот Гилд. Ты не задаешь ему вопросов. Неверное твое мужество угрожает отравить нас всех. Верь в победу, воин, или бреди назад.

Байрот пожал плечами и прилег, вытягивая ноги в кожаных штанах. — Ты великий вождь, Карса Орлонг, но до ужаса слеп к юмору. Я верю, что ты поистине найдешь славу, что Делюм и я воссияем — как малые луны, но тоже воссияем. Для нас достаточно и этого. Не задавай вопросов, Воевода. Мы здесь, мы с тобой…

— Бросаешь вызов моей мудрости?!

— Мудрость мы еще не обсуждали, — ответил Байрот. — Мы воины, как ты и сказал, Карса. И мы молоды. Мудрость принадлежит старикам.

— Да, старейшинам, — фыркнул Карса. — Которые не благословили наш путь!

Байрот захохотал: — Это наша истина и нам нести ее в сердцах, неизменную и горькую. Но по возвращении, Воевода, мы обнаружим, что истина успела измениться. Благословения будут даны задним числом. Подожди и сам увидишь.

Глаза Карсы широко раскрылись. — Старейшины солгут?

— Разумеется, солгут. И будут ожидать, что мы примем новую истину. И мы примем. Да, мы должны, Карса Орлонг. Слава наших подвигов должна послужить сплочению народа. Таить ее — не только эгоистично, но и потенциально опасно. Подумай, Воевода. Мы вернемся в деревню и будем нечто утверждать. Да, да, трофеи послужат доказательством рассказа, но если мы не разделим славу со старейшинами, наши притязания познают яд недоверия.

— Недоверия?

— Да. Они поверят, но только если мы разделим с ними славу. Они будут верить в нас, но только если и мы будем верить в них — в перекроенное прошлое, в то, что благословение было дано и жители деревни провожали нас по обочинам. Они все были там — так они скажут. Мало-помалу и сами они в это поверят, живо вообразят сцены прощания. Ты все еще смущен, Карса? Если да, не будем больше обсуждать мудрость.

— Теблоры не играют в игры обмана, — прорычал Карса.

Байрот мельком взглянул на него и ответил: — И точно, не играют.

Делюм завалил ямку камнями и землей. — Пора спать, — сказал он, поднимаясь, чтобы в последний раз проверить стреноженных коней.

Карса смотрел на Байрота. «Ум твой подобен стреле ланидов в лесу, но поможет ли ум, когда мы обнажим лезвия из кроводрева и огласим округу боевыми кличами? Вот что бывает, если мышцы зарастают жиром и солома липнет к спине. Бряцание словами ничего тебе не даст, Байрот Гилд. Разве что язык твой не сразу высохнет на поясе воина — ратида».

* * *

— По меньшей мере восемь, — прошептал Делюм. — И, может быть, еще мальчик. Там только два очага. Они выследили серого медведя, что живет в пещерах, и несут добычу домой.

— То есть раздуты гордостью, — кивнул Байрот. — Отлично.

Карса нахмурился. — Почему?

— Я читаю в уме врага, Воевода. Они чувствуют себя непобедимыми, и это делает их неосторожными. У них есть кони, Делюм?

— Нет. Серый медведь отлично знает звуки копыт. Если они брали на охоту собак, ни одна не выжила.

— Еще лучше.

Они спешились и проползли к опушке. Делюм уже успел пробраться вперед, разведав стоянку ратидов. Он полз в траве, между пней высотой по колено и кустов, не задевая самой малой ветки.

Солнце сияло в вышине, воздух был сухим, горячим и неподвижным.

— Восемь, — сказал Байрот. Усмехнулся, глядя на Карсу. — И юнец. Его надо убить первым. Чтобы выжившие познали позор.

«Он думает, что мы проиграем». — Оставь его мне, — сказал Карса. — Атака моя будет яростной и приведет на ту сторону стоянки. Воины, что еще будут стоять на ногах, все повернутся вслед за мной. Тогда вы и нападете.

Делюм моргнул. — Ты хочешь, чтобы мы ударили в спину?

— Да, чтобы уравнять шансы. Потом каждый сможет вступить в поединок.

— Ты будешь хитрить и вилять, атакуя? — спросил Байрот. Глаза его блестели.

— Нет. Я пойду напролом.

— Тогда они свяжут тебя, Воевода, и тебе не удастся пробиться на ту сторону.

— Меня не свяжут, Байрот Гилд.

— Их девять.

— Смотри, как я танцую.

Делюм спросил: — Почему мы не используем коней, Воевода?

— Я устал болтать. За мной, но медленным шагом.

Байрот и Делюм обменялись загадочными взглядами. Байрот дернул плечами: — Что же, мы будем тебе свидетелями.

Карса снял со спины меч, сжал обеими руками обернутую кожей рукоять. Кроводрево было темно-красным, почти черным, отполированным до зеркального блеска; нарисованный полумесяц, казалось, плавает на высоте пальца над поверхностью. Край лезвия был почти прозрачным — втертое кровяное масло затвердело, заместив дерево. На лезвии ни зазубрин, ни царапин, только легкая волнистость там, где масло залечило повреждения, ведь оно наделено памятью и не терпит внезапных изменений. Карса поднял меч перед лицом и скользнул в траву, ускоряясь и начиная движения танца.

Найдя кабанью тропу, указанную Делюмом, он пригнулся и полез по затвердевшей земле, не шевеля сплетенные поверху травы. Казалось, широкое затупленное острие тянет его вперед, прорезая молчаливый, безошибочный путь сквозь тени и полосы света. Он набрал высокую скорость.

В середине стоянки ратидов трое из восьми воинов склонились над кусками медвежатины, которые только что вынули из оленьей шкуры. Двое других сидели рядом, положив мечи на колени и втирая в клинки кровяное масло. Остальные трое стояли и разговаривали всего в трех шагах от кабаньей тропы. Юнец был на дальнем конце.

Карса максимально ускорился, добежав до выхода. На дистанции примерно в семьдесят шагов воин — Теблор способен обогнать галопирующего коня. Его появление было подобно взрыву. Только что восемь воинов и мальчик отдыхали на поляне — а миг спустя две головы слетают с плеч от единого взмаха меча. Куски скальпов и кости, брызги крови полетели в лицо третьему из стоявших ратидов. Он отскочил и развернулся влево, чтобы увидеть возвращение меча Карсы. Меч прошел под нижней челюстью и исчез из вида. Широко распахнутые глаза дико озирались. Но очень скоро свет для них померк.

Не сбавляя темпа, Карса высоко подпрыгнул, и голова воина пролетела внизу, ударившись о землю.

Ратиды, что намазывали мечи, уже вскочили и готовили оружие. Разделившись, они ринулись на Карсу с трех сторон.

Он захохотал и развернул плечи, проскальзывая между охотниками, в руках которых были только окровавленные ножи. Приблизив меч к груди, пригнулся. Три небольших лезвия нашли себе цели и прорезали одежду, кожу, проникли в мышцы. Сила рывка протолкнула Карсу между троих воинов; он утащил с собой вонзившиеся ножи, отсек мечом пару рук, затем вонзил его подмышку, разрезая плечо и лопатку. Сверкнув обнаженной костью, связкой сухожилий и вен, рука полетела в небо.

Кто-то тяжелый с рычанием обхватил ноги Карсы. Все еще смеясь, воевода — урид опустил меч. Шар рукояти проломил макушку врага. Руки содрогнулись и выпустили его.

Справа свистнул меч, стремясь к шее. Не отдаляя меча от тела, Карса повернулся, встретив вражий клинок своим; столкновение породило громкий мелодичный звон.

Он услышал шаги ратидов за спиной, кожей ощутил, как волнуется воздух — это меч опускался на левое плечо. Он тут же поднырнул, отклоняясь вправо. И упал, поворачиваясь, вытягивая руки с мечом. Лезвие оказалось над толстыми запястьями бешено опускавшего свой меч воина и отрубило их, а затем прошло по животу, от пупка к краю ребер, где покинуло плоть.

Карса еще продолжал падать и одновременно разворачиваться. Меч с трудом покинул тело убитого ратида, ударил в землю, попутно задев ногу второго воина.

Тут почва с силой молота ударила Карсу в правое плечо. Он покатился, прижав к себе оружие, тем самым отклонив выпад раненого ратида. Не полностью — правое бедро пронзила боль. Он оказался вне досягаемости последнего врага — но тот и сам пытался убежать, вопя и сильно хромая.

Карса встал на четвереньки. Из правой ноги хлынула кровь, левый бок нестерпимо заломило, как и спину в области правой лопатки, и левое бедро, в котором все еще сидел длинный нож.

Он увидел, что оказался перед юнцом.

Не более сорока лет, еще не выросший, тощий — таковы все Неготовые. Глаза полнятся ужасом.

Карса моргнул и повернулся, чтобы подойти к колченогому воину.

Тот вопил уже совсем нестерпимо; Карса увидел, что Байрот и Делюм подоспели и вступили в игру, отрубив противнику вторую ногу и обе руки. Ратид валялся на земле между ними, дергая обрубками и поливая траву кровью.

Карса оглянулся и увидел, что мальчик мчится в сторону леса. Воевода улыбнулся.

Байрот и Делюм молотили мечами по дергающемуся ратиду, отсекая куски конечностей.

Они разозлились, понимал Карса. Он ничего им не оставил. Не обращая больше внимания на спутников и жестокую пытку, он вытащил разделочный нож из бедра. Кровь полилась обильно, но без пульсации, что означало: важные артерии не задеты. Нож в левом боку скользнул по ребрам и вонзился неглубоко, между кожей и поверхностным слоем мускулов. Он выдернул клинок и отбросил в сторону. Последний нож глубоко сидел в спине, и не сразу удалось ему найти верный захват и вытащить лезвие за липкую рукоятку. Более длинное лезвие достигло бы сердца. Но и так это оказалось самой болезненной из ран. Однако порез на бедре и ягодице куда опаснее. Его необходимо тщательно зашить, и ходьба, как и скачка, долгое время будет болезненной.

Потеря крови или роковой удар заставили замолчать последнего ратида. Карса услышал тяжелые шаги Байрота. Еще один крик показал, что Делюм проверяет упавших.

— Воевода. — Гнев заставил голос звучать резко.

Карса не спеша повернулся. — Байрот Гилд.

Лицо грузного воина было темным. — Ты позволил юнцу сбежать. Нужно поймать его, а это будет нелегко. Мы не знаем здешних земель.

— Я хотел, чтобы он убежал.

Байрот скривился.

— Ты у нас умнее всех, — подчеркнул Карса. — Так почему ты так сердишься?

— Он добежит до деревни.

— Да.

— И расскажет о нападении. Трое воинов — уридов. Все разозлятся, начнут приготовления. — Байрот позволил себе улыбнуться. — Начнется охота на троих уридов. Пеших. Малец будет в этом уверен. Будь у нас, уридов, кони, мы напали бы верхом. Трое против восьмерых — это какое-то безумие. Охота решит, что надо искать троих пеших, и действовать будет соответственно.

Делюм подошел к ним. Лицо его было непроницаемо.

Карса сказал: — Пора заговорить и Делюму.

— Я готов, Воевода. Ты поместил образ в память того юноши. Он затвердеет, его краски не померкнут, а станут лишь ярче. Эхо криков будет грохотать в черепе. Знакомые лица, искаженные предсмертной мукой. Этот юнец, Карса Орлонг, вырастет. Он не захочет быть ведомым, он станет вожаком. Так и будет. Никто не бросит вызов его ярости, сияющему дереву воли и маслу желания. Карса Орлонг, ты породил врага племени Урид, такого врага, перед которым побледнеют все прошлые.

— И однажды, — ответил Карса, — вождь Ратида склонится передо мной. Клянусь в этом здесь, на крови его родичей. Клянусь.

Воздух вдруг похолодел. Над поляной повисла тишина, лишь мухи деловито жужжали.

Глаза Делюма широко раскрылись, на лице читался страх.

Байрот отвернулся. — Такая клятва сокрушит тебя, Карса Орлонг. Ни один ратид не склонится перед уридом. Разве что ты привяжешь безжизненное тело к пню. Ты желаешь невозможного. Это дорога к безумию.

— Одна клятва среди многих, мною произнесенных. И каждая будет исполнена. Станьте свидетелями, если посмеете.

Байрот глядел на серую шкуру и ободранный череп медведя — трофеи ратидов. Затем глянул на Карсу. — У нас есть выбор?

— Если ты еще дышишь, ответ — «нет», Байрот Гилд.

— Напомни, чтобы я однажды рассказал тебе, Карса Орлонг.

— О чем же?

— О том, на что похожа жизнь в твоей тени.

Делюм подошел к Карсе: — Твои раны нуждаются в лечении, Воевода.

— Да, но не сейчас. Только порез от меча. Нужно вернуться к коням и ускакать.

— Как стрела ланидов.

— Да, именно так, Делюм Торд.

Байрот крикнул: — Карса, я заберу твои трофеи.

— Благодарю, Байрот Гилд. Мы захватим также мех и череп. Можешь забрать себе на пару с Делюмом.

Делюм резко обернулся к Байроту: — Бери себе, брат. Серый медведь больше подобает тебе.

Байрот согласно кивнул и подошел к изрубленному воину. — А его уши и язык твои, Делюм Торд.

— Пусть так.

* * *

Среди Теблоров племя Ратид отличалось немногочисленностью табунов; и все же от поляны к поляне вели широкие протоптанные копытами пути, по которым и поскакали Карса и его спутники. На одной из вырубок они наткнулись на взрослого ратида и двоих юношей, ведших за собой шесть скакунов. Они срубили их головы на полном скаку и остановились лишь ради трофеев, а также взяли коней, по два на каждого. В предзакатный час они достигли развилки, проехали по ведущей вниз дороге шагов тридцать, потом отвязали и отпустили ратидских коней. Трое воинов — уридов надели на шеи своих скакунов, прямо над ключицами, короткие веревки и, мягко потягивая за них, заставили коней двигаться задом. Вернувшись на развилку, они поехали по верхней дороге. Через пятьдесят шагов Делюм спешился и прошелся назад, заметая следы.

Когда звезды встали в небесный хоровод, они свернули с каменистой тропы и нашли небольшую полянку, на которой разбили встали на ночь. Байрот нарезал полоски мяса с медвежатины и они поужинали. Затем Делюм прошел к скакунам и вытер их кусками мха. Животные устали, и хозяева оставили их не стреноженными, чтобы кони могли прогуляться по поляне и размять шеи.

Осмотрев раны, Карса заметил, что они уже начали затягиваться. Это свойство всех Теблоров. Удовлетворившись, он достал фляжку с кровяным маслом и принялся восстанавливать клинок. К нему присоединился Делюм, а потом и Байрот.

— Завтра, — сказал Карса, — мы оставим этот путь.

— Вниз, к более широким и удобным дорогам долины? — спросил Байрот.

— Если поспешим, — заметил Делюм, — сумеем миновать страну Ратида за день.

— Нет, мы направим коней в горы, на козьи и бараньи тропы. Целый день поедем в обратном направлении, потом спустимся. Байрот Гилд, если все бросились в погоню за нами, кто остался в деревне?

Грузный силач вынул новый медвежий плащ и натянул на плечи, прежде чем ответить. — Юноши. Женщины. Старики и калеки.

— Собаки?

— Нет, охотники заберут их. Итак, Воевода, мы нападем на деревню.

— Да. А потом найдем след охоты.

Делюм глубоко вздохнул и выдохнул медленно. — Карса Орлонг, деревня, которая станет нашей жертвой, не единственная. В одной этой долине есть еще не меньше трех. Разнесутся вести. Каждый воин приготовит меч. Всех собак спустят на наши следы. Воины могут потерять нас… но не собаки.

— А потом, — прогудел Байрот, — нам предстоит пройти еще три долины.

— Маленькие, — подчеркнул Карса. — И мы пройдем их по южному краю, в дне быстрой езды от основных земель Ратида или даже больше.

Делюм сказал: — Гнев их так воспламенится, что ратиды станут преследовать нас в землях Сюнида.

Карса перевернул клинок и принялся обрабатывать вторую сторону. — Я на это надеюсь, Делюм Торд. Скажи-ка мне: когда в последний раз сюниды видели урида?

— Твоего отца, — сказал Байрот.

Карса кивнул. — А мы отлично знаем боевой клич Ратида.

— Ты намерен начать войну между Ратидом и Сюнидом?

— Да, Байрот.

Воин медленно покачал головой: — Мы еще не закончили с ратидами, Карса Орлонг. Слишком далеко идущий план, Воевода.

— Узри же, что будет, Байрот Гилд.

Байрот подобрал медвежий череп. Нижняя челюсть все еще свисала на обрывке сухожилия. Он оторвал челюсть, выбросил, достал из мешка связку кожаных ремешков. И начал обматывать скуловые кости, оставляя длинную бахрому.

Карса следил за ним с любопытством. Череп слишком тяжел для шлема, даже при телесной крепости Байрота. К тому же ему придется выдолбить самую прочную кость — внизу, где от круглой дыры начинается спинной хребет.

Делюм встал. — Пойду спать, — объявил он и отошел.

Карса, — сказал Байрот, — у тебя тоже есть ремешки?

— Рад помочь, — отозвался Карса, тоже вставая. — Не забудь поспать ночью, Байрот Гилд.

— Не забуду.

В первый рассветный час они услышали лай собак в лесной долине внизу. Звуки затихли, когда они поехали назад по крутой горной тропе. Когда солнце было над головами, Делюм нашел извитую тропу вниз, и они начали спускаться.

В начале вечера они обнаружили вырубки со свежими пнями, учуяли дым от домашних очагов. Делюм спрыгнул с коня и скользнул вперед.

Вскоре он вернулся. — Все как ты предполагал, Воевода. Я видел одиннадцать стариков, трижды столько женщин и тринадцать мальчиков — все очень молодые. Думаю, они взяли на охоту даже юношей. Лошадей нет. И собак. — Он снова сел на коня.

Трое воинов — уридов приготовил мечи. Затем каждый вытащил фляжку с кровяным маслом и брызнул несколько капель на ноздри скакунов. Те замотали головами, напрягли мышцы.

— Я иду по правому флангу, — сказал Байрот.

— Я в середине, — заявил Карса.

— А я, получается, слева. — Делюм нахмурился. — Они разбегутся от тебя, Воевода.

— Сегодня я чувствую себя великодушным. Деревня узрит славу Делюма и Байрота. Позаботься, чтобы никто не ускользнул.

— Никто не уйдет.

— Если какая-то женщина подожжет дом, чтобы вернуть охотников, убей ее.

— Они не так глупы, — возразил Байрот. — Если не окажут сопротивления, получат наше семя, но сохранят жизни.

Все трое сняли поводья с коней, обвязав вокруг поясов. Подвинулись вперед, к лопаткам животных, плотнее свели колени.

Карса продел руку в ремень меча и прокрутил оружие в воздухе, затягивая петлю. Остальные сделали так же. Ущерб под ним дрожал.

— Веди нас, Воевода, — сказал Делюм.

Легкое давление послало Ущерба вперед. Три шага — он перешел в медленный галоп, почти прыгая, чтобы не задеть за пни. Карса заставил коня сместиться чуть влево, выйти на главную тропу. Поднял меч так, чтобы животное видело его. Конь перешел на полный галоп.

Семь скачков привели их в деревню. Спутники Карсы уже разъехались в стороны, оставив ему главную улицу, и скрылись за домами. Он увидел фигуры впереди. Поворачивались головы. Вопль прорезал воздух. Дети побежали врассыпную.

Взметнулся меч, с легкостью рассекая детскую плоть. Карса глянул вправо, и Ущерб изменил направление, стоптав копытами старика. Конь и всадник неслись, преследуя и убивая.

Карса долетел до края деревни. Увидел одинокого мальчика, побежавшего под деревья, и пустился следом. Мальчишка тащил учебный меч. Заслышав тяжкий топот набегающего Ущерба, поняв, что спасительный лес недостижим для него — паренек развернулся.

Карса размахнулся и разрубил меч, а с ним и шею. Голова покатилась. Ущерб сбил укороченное тело.

«Я потерял вот так двоюродного брата. Его затоптал ратид. Срезал уши и язык. Подвесил тело за ногу на дерево. Голову залило калом и мочой. Я ответил на его деяние. Ответил».

Ущерб замедлил бег и развернулся.

Карса поглядел на оставшуюся сзади деревню. Байрот и Делюм закончили резню и сгоняли женщин на поляну, на которой располагался главный костер.

Ущерб неспешно поскакал к ним.

— Жена вождя принадлежит мне, — заявил Карса.

Байрот и Делюм кивнули. Он увидел, как напряглись они внутренне, осознав, с какой легкостью отдали главный приз. Байрот поглядел на женщин и взмахнул мечом. Миловидная женщина средних лет вышла вперед, за ней девица, очень похожая на нее — наверное, того же возраста, как Дейлис. Обе смотрели на Карсу так же внимательно, как он смотрел на них.

— Байрот Гилд и Делюм Торд, выбирайте первых. Я постою на страже.

Воины ухмыльнулись, слезли с коней и пошли к женщинам. Исчезли в домах, таща за собой за руку трофеи.

Карса смотрел на них, подняв брови.

Жена вождя фыркнула: — Твои воины верно заметили резвость этих двух.

— Их воины, будь то отцы или мужья, не порадуются такой резвости, — отозвался Карса. «Женщины уридов не стали бы…»

— Они никогда не узнают, воевода, — ответила жена вождя. — Разве что ты им скажешь, но как тебе удастся? Они убьют тебя, не дав времени на дразнилки. Ага, теперь я вижу, — добавила она, подойдя ближе и смотря ему в лицо. — Думаешь, женщины уридов совсем другие? Теперь ты понял всю вздорность своих убеждений. Все мужчины глупы… но ты теперь стал менее глупым, ибо правда прокралась в сердце. Как твое имя, воевода?

— Слишком много болтаешь, — прорычал Карса, выпрямляясь. — Я Карса Орлонг, внук Палка…

— Палка?

— Да. — Карса ухмыльнулся. — Вижу, вы его помните.

— Я была девочкой, но да, он хорошо нам знаком.

— Он еще жив. Он спокойно спит, хотя вы посылаете проклятия его имени.

Женщина засмеялась. — Проклятия? Зачем бы? Палк склонил выю, прося права прохода через наши земли.

— Лжешь!

Она поглядела ему в глаза и пожала плечами: — Как знаешь.

Одна из женщин закричала внутри дома, но в крике было больше наслаждения, чем боли.

Жена вождя повернула голову. — Сколькие из нас примут твое семя, воевода?

Карса приосанился: — Каждая. Одиннадцать на одного.

— И сколько дней на это уйдет? Хочешь, чтобы мы вам и есть готовили?

— Дней? Ты мыслишь как старуха. Мы молоды. И на всякий случай у нас есть кровяное масло.

Глаза женщины широко раскрылись. Стоящие за ее спиной начали перешептываться и роптать. Жена вождя повернулась к ним и успокоила одним взглядом, потом снова обратилась к Карсе. — Ты ведь никогда еще не использовал кровяное масло для такой надобности? Верно, ты ощутишь огонь в чреслах. Твой член будет твердо стоять несколько дней. Но, воевода, ты не знаешь, каково будет нам, женщинам. Я знаю, ибо была молодой и глупой. Мой муж силен, но даже он не сумел избежать моих зубов, и до сих пор носит шрамы на горле. Хуже того. То, что у вас пройдет всего через неделю, будет преследовать нас месяцами.

— Тогда, — отвечал Карса, — если мы не убьем ваших мужей, вы сами сделаете это. Я рад.

— Вы, все трое, не переживете ночи.

— Будет интересно, — улыбнулся Карса, — узнать, кто именно из нас троих первым ощутит нужду в масле. — Тут он обратился к женщинам: — Советую каждой постараться, чтобы не стать первой, не ублажившей нас.

Байрот показался, кивнул Карсе.

Жена вождя вздохнула и жестом велела дочери выходить.

— Нет, — бросил Карса.

Женщина замерла в смущении: — Но… разве ты не хочешь получить ребенка? Первое семя должно быть самым сильным…

— Да, так и будет. Ты уже не можешь родить?

Она долго молча. Потом покачала головой. — Карса Орлонг, — шепнула она, — ты вынудишь моего мужа послать тебе проклятие — он сожжет кровь на каменных губах самой Имрот.

— Да, возможно. — Карса слез с коня и пошел к ней. — Давай веди в свой дом.

Она отпрянула: — В дом моего мужа? Воевода… нет, прошу, выбери любой другой…

— В дом мужа, — отрезал Карса. — Я прекратил болтать, и ты прекращай.

Через час после заката Карса повел в дом последнюю из своих пленниц — дочь вождя. Ему, как и Байроту с Делюмом, не понадобилось кровяное масло — доказательство (как заявил Байрот) мощи Урида. Карса подозревал, что истинная заслуга принадлежала отчаянной усердности и старательности ратидских женщин; да и, сказать по чести, в последних они уже не изливались.

Затащив девушку в тенистый дом, к угасающему очагу, Карса закрыл дверь и опустил засов. Она повернулась к нему лицом, задорно вздернула подбородок.

— Мама сказала, что ты на удивление нежен.

Он смотрел на нее. Как Дейлис, да не та. В этой не видно темной силы. Важное… различие. — Скидывай одежки.

Она быстро освободилась от кожаной туники. — Будь я первой, Карса Орлонг, я понесла бы твое семя. Вот выпал день в хороводе времени!

— Ты гордилась бы?

Она помолчала, бросив удивленный взгляд. Покачала головой. — Ты перебил всех детей и стариков. Понадобятся столетия, чтобы деревня оправилась. Она вообще может погибнуть, если гнев повернет воинов друг против друга и против нас, женщин. Если вы ускользнете…

— Ускользнем? Ложись вон туда, куда ложилась твоя мать. Карсу Орлонга не интересует бегство. — Он встал над ней. — Ваши воины не вернутся. Жизнь деревни окончена, и во многих из вас поселится семя уридов. Идите жить к моему народу. Ты и твоя мать должны пойти в мою родную деревню. Ждите меня. Воспитывайте ваших детей — моих детей — как уридов.

— Смелые обещания, Карса Орлонг.

Он уже раздевался.

— Более чем обещания. Вижу, нужды в кровяном масле не будет.

— Кровяное масло мы с тобой сбережем к моему возвращению.

Девушка распахнула глаза, когда воин надвинулся на нее. Тонким голосом спросила: — Ты не хочешь узнать мое имя?

— Нет, — прогудел он. — Буду звать тебя Дейлис.

Он не заметил стыда, появившегося на прекрасном юном лице. Не ощутил тьмы, которую запустил в ее душу такими словами.

В ней, как и в ее матери, Карса Орлонг оставил семя.

* * *

Запоздавшая буря спустилась с гор, пожрав звезды. Верхушки деревьев качались, однако ветер не пытался проникнуть глубже; сверху доносились шум и рев, а среди стволов царила странная тишина. Мелькали молнии, но звук грома доносился с отдаления.

Они скакали час под покровом ночи, прежде чем наткнулись на покинутую охотниками стоянку. Ратиды стали беспечными от ярости и оставили слишком много следов. Делюм решил, что здесь побывало двенадцать взрослых и четверо юношей, все конные — вероятно, треть от всех сил деревни. Собак уже спустили с поводков на самостоятельную погоню, и охотничья партия, за которой пошли уриды, не имела при себе ни одной своры.

Карса был очень доволен. Шершни вылетели из гнезда, летят слепо.

Они снова поели медвежатины, уже начинавшей портиться; Байрот достал череп и продолжил обматывание, в этот раз туго обвязав пасть. Оставленные им концы ремней были в полторы руки длиной. Карса уже понял, что изготовляет приятель. Обычно для такого особенного оружия используют два — три черепа волков. Лишь мужчина Байротовой силы и веса сможет поднять череп медведя. — Байрот Гилд, то, что ты делаешь, способно оставить яркую нить в полотне нашей легенды.

Байрот хмыкнул: — Мне плевать на легенды, Воевода. Но вскоре мы встретим ратидов на боевых конях.

Карса улыбнулся темноте и промолчал.

Тихий ветер дул вниз по склону.

Делюм резко поднял голову, встал, не издавая ни звука. — Чую мокрый мех, — шепнул он.

Дождя еще не было.

Карса снял перевязь и положил меч на землю. — Байрот, — шепнул он, — остаешься здесь. Делюм, возьми набор ножей, а меч оставь. — Он встал и показал рукой: — Веди. Туда.

— Воевода, — пробормотал Делюм. — Это свора, испугавшаяся верховой бури. Они нас еще не учуяли, но слух у них острый.

— А ты не думаешь, — ответил Карса, — что, услышь они нас, подняли бы лай?

Байрот фыркнул. — Делюм, за таким гулом они ничего не услышат.

Но Делюм качал головой: — Есть высокие звуки и звуки низкие, Байрот Гилд, и они текут отдельными ручьями. — Он повернул голову к Карсе: — А тебе, Воевода, отвечаю так: могут не лаять оттого, что еще не поняли, уриды мы или ратиды.

Карса оскалился: — Еще лучше. Веди меня к ним, Делюм Торд. Я долго думал насчет ратидских псов, этих отпущенных на волю свор. Веди меня к ним и держи под рукой ножи.

Ущерб и два других коня спокойно стояли около воинов; едва разговор затих, они прижали уши и двинулись вверх.

Чуть поколебавшись, Делюм пожал плечами и, пригнувшись, пошел в лес. Карса пошел следом.

Через двадцать шагов склон стал круче. Троп не было, упавшие деревья делали подъем трудным и медленным; однако поляны волглого мха позволили двоим Теблорам красться практически беззвучно. Наконец они вышли на плоскую «полку» примерно пятидесяти шагов в длину и десяти в ширину. Дальше тянулся покрытый трещинами утес. Несколько полумертвых, серых деревьев прижалось к камням. Делюм осмотрел склон и сделал шаг в сторону узкой, засыпанной грязью расселины слева — по ней, очевидно, проходили дикие звери — но Карса остановил его.

И придвинулся ближе. — Далеко ли?

— Пятьдесят ударов сердца. Еще есть время вскарабкаться…

— Нет. Мы засядем здесь. Стань справа от расселины и приготовь ножи.

Состроив удивленную гримасу, Делюм выполнил приказ. На нужном месте он оказался почти мгновенно.

Карса сделал шаг к звериной тропке. Сверху недавно упала мертвая сосна, застряв на середине склона слева от тропы. Карса подобрался к ней и постучал. Дерево отозвалось звонким звуком. Он быстро залез на него, поставил ноги на сук и развернулся, так что оказался лицом к каменной полке. Звериная тропка была слева, почти на расстоянии руки, а ствол и утес за спиной.

Он принялся ждать. Делюма отсюда видно не было; он мог бы высунуть голову, но при этом сосна могла соскользнуть с утеса, увлекая его в громкое и, вероятно, смертельное падение. Приходилось надеяться, что Делюм ухватил суть его замысла и в нужный момент будет действовать соответственно.

Сверху посыпались камешки.

Свора начала спуск.

Карса глубоко, медленно вдохнул и задержал воздух в легких.

Вожак пойдет не первым, а, скорее, вторым или даже третьим после разведчиков.

Первый пес показался на глаза Карсе в облаке пыли, сучков и камней; сила движения заставила его пробежать половину ширины полки. Он встал и поднял нос, принюхиваясь. Шерсть на загривке встала дыбом; пес осторожно подошел к краю обрыва.

Появился второй пес, зверь больших размеров — земля и мусор обильно посыпались вниз. Едва различив покрытые шрамами голову и плечи, Карса понял: перед ним вожак своры.

Зверь вышел на площадку.

Разведчик начал поворачивать голову…

Карса прыгнул.

Рука метнулась, прижимая шею вожака, роняя его на бок; второй рукой он сжал горло, перехватывая первой дергающиеся передние лапы.

Прижатый пес бешено сопротивлялся, но Карса не ослаблял хватки.

Новые собаки спускались по расселине и разбегались по полке, растерянные и смущенные.

Рычание вожака стало визгом.

Зубы дико вгрызались в запястье Карсы, пока он не смог переместить руку выше, под челюсть пса. Зверь еще дергался, но он уже проиграл. Оба это понимали.

Как и остальная свора.

Карса поднял голову, осматривая окруживших его псов. При этом все отпрянули — все, кроме одного. Молодой коренастый кобель присел и начал подкрадываться к Теблору.

Два ножа Делюма вонзились в животное — один в горло, второй под левую лопатку. Пес упал на камни, сдавленно заскулив, и тут же умер. Остальная свора отступила еще дальше.

Вожак замер под Карсой. Оскаливший зубы воин осторожно присел, пока скула не оказалась на одном уровне с пастью пса. Он прошептал в ухо зверя: — Ты слышал предсмертный стон, друг? Это был твой юный соперник. Разве ты не рад? Теперь ты и твоя свора принадлежите мне. — Говоря спокойным и убедительным тоном, он не спеша разжимал захват на горле животного. Вскоре Карса переместил вес, полностью отвел одну руку, отпуская лапы зверя.

Пес вскочил.

Делюм вылез из-за камня. — Воевода, — сказал он, — я засвидетельствовал всё.

Он вытащил ножи из собачьей туши.

— Делюм Торд, ты свидетель и участник, ибо ножи твои прилетели ко времени.

— Соперник вожака увидел свой шанс.

— А ты понял.

— Теперь у нас есть свора, которая будет драться за нас.

— Да, Делюм Торд.

— Тогда я пойду к Байроту. Нужно успокоить коней.

— Мы выделим тебе немного времени.

На краю полки Делюм помедлил. Оглянулся на Карсу: — Я больше не боюсь ратидов, Карса Орлонг. Как и сюнидов. Я верю теперь, что Уругал идет с тобой.

— Тогда знай, Делюм Торд: я не удовлетворюсь званием лучшего среди уридов. Однажды все Теблоры склонятся передо мной. Итак, наше странствие к иноземцам станет лишь разведкой сил будущего врага. Наш народ спал слишком долго.

— Карса Орлонг, я не сомневаюсь в тебе.

— Ответная улыбка Карсы была холодной. — Но раньше сомневался.

На это Делюм просто пожал плечами, отвернулся и начал спуск по склону.

Карса осмотрел изжеванное запястье, потом поглядел на пса. Засмеялся: — Ты вкусил моей крови, зверь. Уругал уже спешит сжать сердце твое. Отныне ты и я едины. Иди, встань рядом. Я даю тебе имя Грыз.

В своре оказалось одиннадцать взрослых собак и три подростка. Они побежали вслед Карсе и Грызу, предоставив убитому собрату безраздельно править каменной полкой. До прихода мух.

* * *

К полудню трое воинов — уридов и свора достигли средней из трех маленьких долин, обходя ратидские земли с юго-востока. Охота, на след которой они вышли, явно отчаялась и зашла слишком далеко. Очевидно было, что вожди не вступают в контакты с жителями деревень — затянувшаяся неудачная охота станет позором, о котором будут помнить долго.

Карса был малость недоволен, однако утешился мыслью, что рассказ об их набеге все же распространится, отчего обратный путь станет опаснее и интереснее.

Делюм определил, что до охотников осталось треть дня пути. Они шли медленнее, выставляя во все стороны разведчиков, отыскивая несуществующий след. Карса не позволял себе глумиться над их неуклюжестью: были ведь еще две партии охотников — ратидов, идущие пешком и более осторожно, скрытно. В любой миг они могут набрести на следы, оставленные уридами.

Свора оставалась с подветренной стороны, без труда обгоняя бегущих коней. Байрот молча качал головой, выслушивая рассказ Делюма о подвигах Карсы. Кстати, о претензиях Карсы Делюм почему-то умолчал.

Они дошли до середины долины, где среди камней росли березы, черные ели, осины и ольха. Полувысохшая речка сочилась сквозь мох и гниющие бревна, образуя черные запруды, угадать глубину которых было невозможно. Многие омуты таились за камнями и завалами упавших стволов. Они ехали медленно, с осторожностью углубляясь в леса.

Вскоре они нашли одну из тех гатей из бревен и грязи, которые ратиды проложили уже давно и поддерживали с изрядной небрежностью. В промежутках между мостками выросла болотная трава, однако гать хотя бы давала направление. Уриды взвели скакунов на насыпь.

Она трещала и подавалась под немалым весом коней¸ воинов и собак.

— Лучше рассыпаться и пойти пешком, — предложил Байрот.

Карса присел и оглядел грубо уложенные бревна. — Дерево еще крепкое, — заметил он.

— Но нижние концы погружены в грязь, Воевода.

— Это не грязь, Байрот Гилд. Торф.

— Карса прав, — скзаал Делюм, влезая на коня. — Настил может прогибаться, но поперечные бревна удержат его от проваливания. Мы поедем посередине, в одну линию.

— Мало смысла, — сказал Карса Байроту, — вступать на путь, если намерен ползти подобно улитке.

— Риск становится все очевиднее, Воевода.

— Тогда лучше идти быстро.

Байрот скривил губы: — Как скажешь, Карса Орлонг.

С Делюмом во главе они медленно ехали по середине гати. Свора бежала следом. По сторонам стояли лишь сухие березы, их почти черные стволы заросли паутиной и коконами гусениц. Живые деревья — то осины, то ольха или вяз — вырастали здесь не выше груди конного воина. Запыленные листья тихо шелестели. Вдалеке виднелись более высокие сосны. Почти все выглядели умирающими или уже мертвыми.

— Старая река вернулась, — прокомментировал Делюм. — Лес медленно тонет.

Карса хмыкнул и отозвался: — Долина переходит в другую, и все идут к северу, с Бюридской Трещине. Палк наряду с другими старейшинами был там шестьдесят лет назад. Заполнившая Трещину ледяная река внезапно умерла и начала таять.

Байрот подал голос сзади: — Нам так и не сказали, что же именно старейшины всех племен нашли там, и даже что они искали.

— Не знаю, искали ли они что-то конкретное, — пробурчал Делюм. — Смерть ледяной реки слышали в сотне долин, даже в нашей. Разве они не поехали к Трещине ради простого любопытства?

Карса пожал плечами: — Палк рассказал о множестве зверей, что были заморожены во льдах бессчетные столетия. Они были видны в упавших глыбах. Мех и плоть оттаивали, долину заполонили вороны, стервятники. Там находили слоновую кость, но почти всю сгнившую, непригодную для обработки. Река имела черное сердце, открывшееся при смерти, но то, что там сидело, пропало или разрушилось. И все же они нашли следы древней битвы. Кости детей, ломаное оружие из камня.

— Это больше, чем я вообще… — начал Байрот и замолк. Мосток, гудящий от стука копыт, вдруг отозвался на иной ритм. Впереди гать делала изгиб, шагах в сорока, и пропадала среди деревьев. Собаки беззвучно раскрыли пасти, предупреждая хозяев. Карса изогнулся и увидел в двух сотнях шагах сзади дюжину пеших ратидов. Они поднимали оружие, обещая резню.

Однако звуки копыт… Карса снова глядел вперед, увидев показавшихся из-за поворота шестерых конников. В воздухе зазвенели боевые кличи.

— Расступись! — заревел Байрот, проезжая мимо Карсы и Делюма. Медвежий череп взлетел в воздух и щелкнул натянувшимися ремнями; Байрот начал крутить тяжелое оружие над головой коня, используя обе руки и привстав на плечах жеребца. Вращаясь, череп издавал низкий прерывистый свист. Жеребец прыгнул вперед.

Всадники — ратиды скакали во весь опор, по двое в ряд; до краев настила оставалось едва ли полруки.

Когда они приблизились к Байроту на двадцать шагов, тот метнул череп.

Два — три волчьих черепа использовались, чтобы спутать или сломать ноги коням. Но Байрот метил выше. Череп врезался в левого жеребца с такой силой, что пробил грудь. Кровь хлынула изо рта и ноздрей животного; падая, он сбил соседа — всего лишь удар копытом в плечо, но жеребец бешено запрядал и свалился с гати. Затрещали ноги. Ратид полетел кувырком.

Наездник первого коня упал на мостки, переломав кости, и оказался прямо перед копытами коня Байрота. Передние ноги жеребца ударили мужчину по голове, мигом превратив ее в месиво.

Атака захлебнулась. Еще один конь с визгом упал на судорожно бьющего ногами, перегородившего дорогу жеребца.

Издав уридский клич, Байрот послал коня вперед. Длинный скачок пронес его над телами. Второй упавший ратид как раз вставал — подняв голову, он успел увидеть проблеск клинка, поразившего его в переносицу.

Делюм вдруг оказался рядом с товарищем. Два ножа полетели, пройдя справа от плеча Байрота. Меч ратида резко поднялся, отражая один из ножей… но второй нож угодил ему в горло. Воин захрипел.

Осталось два врага, по одному для Байрота и Делюма. Сейчас начнется схватка…

Карса, увидев результат Байротова броска, поворотил коня. Меч оказался в поле зрения Ущерба, и жеребец сразу же поскакал к отряду преследователей.

Собаки расступились, пропуская всадника, и побежали следом.

Перед ними восемь взрослых и трое юнцов.

Резкий выкрик заставил юношей подойти к краям мостков и спрыгнуть вниз. Взрослым нужно было пространство. Видя, как они привычно строятся углом, открытым ему навстречу, и готовят оружие, Карса засмеялся.

Они хотят, чтобы он въехал в середину угла — если он будет скакать так же яростно, окажется открыт для ударов с боков. Скорость играла главную роль в предстоящей схватке. Тактика ратидов соответствовала бы намерениям нападающего — будь им кто-то другой, не Карса Орлонг. — Уругал! — зарычал он, поднимаясь на плечах Ущерба. — Узри!

Направив меч острием вперед, он неотрывно смотрел на воина, вставшего на переднем правом крае угла.

Ущерб уловил, куда направлено его внимание, и чуть изменил направление за миг до атаки, загрохотав копытами по самому краю настила.

Ратид впереди сделал шаг назад и взмахнул двуручным мечом над головой, намереваясь рубануть коня Карсы по носу.

Карса принял его меч, одновременно изгибаясь, выставляя правую ногу вперед, а левую назад. Ущерб пролетел мимо врагов, развернулся и скакнул в центр настила.

Строй смешался; все воины оказались слева от Карсы.

Ущерб нес его поперек гати. Восторженно завывая, Карса рубил и резал, попадая то по железу, то по костям и плоти. Ущерб успел повернуть перед противоположным краем, выбросил по очереди задние ноги. Один удар достиг цели: чье-то тело полетело за край.

Тут подоспела свора. Почти все воины стояли лицом к Карсе и, значит, спиной к нападающим псам. Воздух прорезали крики.

Карса развернул Ущерба. Конь и всадник снова ринулись в гущу схватки. Двое ратидов смогли отбиться от собак; кровь стекала с мечей, они спешили встать в середине настила.

Проревев вызов, Карса поскакал на них.

И поразился, увидев, что оба прыгают в болото.

— Бескровные трусы! Я видел! Ваши дети видели! Даже клятые псы видели!

Подъехав к краю гати, он снова смог следить за ними. Побросав оружие, воины брели по кочкам.

Делюм и Байрот подскакали к нему, спешились и помогли мечами неистово нападавшим на ратидов псам.

Карса подвел Ущерба к краю, не сводя глаз с убегающих противников. За ними спешили и юноши. — Я видел! Уругал свидетель!

Грыз, чья серо-черная шкура почти не была видна под застывающей кровью, подбежал к Ущербу и встал, тяжело дыша. Мышцы его дрожали, но ран видно не было. Карса оглянулся и увидел, что убиты четыре собаки; пятая потеряла переднюю лапу и хромала, чертя кровавый круг.

— Делюм, перевяжи лапу — мы ее зашьем.

— Зачем нам трехлапая собака, Воевода? — одышливо спросил Байрот.

— Даже собака о трех лапах имеет нос и уши, Байрот Гилд. Однажды она ляжет у моего очага, жирная и довольная жизнью. Клянусь! Сами не ранены?

— Царапины, — пожал, отводя глаза, Байрот.

— А я потерял палец, — сообщил Делюм, доставая ремешок и подходя к раненой суке. — Но не самый важный.

Карса еще раз поглядел на убежавших ратидов. Они почти добрели до острова с черными елями. Воевода еще раз фыркнул им вслед и погладил лоб Ущерба: — Мой отец сказал верно, Ущерб. Никогда у меня не было такого коня.

Ухо шевельнулось в ответ на его слова. Карса склонился и поцеловал животное. — Мы с тобой, — шепнул он, — станем легендой. Легендой, Ущерб. — Затем он выпрямился, полюбовался валяющимися на гати телами и улыбнулся: — Пора собрать трофеи, братья мои. Байрот, твой череп не разломился?

— Думаю, что нет, Воевода.

— Ты дал нам победу, Байрот Гилд.

Здоровяк повернул голову, прищурился на Карсу. — Ты умеешь удивлять, Карса Орлонг.

— А меня удивляет твоя сила, Байрот Гилд.

Тот, чуть помедлив, кивнул: — Рад следовать за тобой, Воевода.

«Ты всегда рад следовать, Байрот Гилд. Вот и разница между нами».

Глава 2

Можно найти доказательства — если изучить землю пытливым и зорким глазом — что древняя Джагутская война, которая для Т'лан Имассов Крона была то ли семнадцатой, то ли восемнадцатой, прошла для них крайне неудачно. Сопровождавший нашу экспедицию Адепт убежден, что в ледеронском леднике остается живой Джагут. Жестоко израненный, однако сохранивший колдовское могущество. Вокруг ледяной реки (а она уменьшается с течением лет) находятся останки Т'лан Имассов, кости их странно изуродованы, и привкус смертельной магии Омтозе Феллака не исчез и по сей день.

Что касается зачарованного оружия Крона, на месте конфликта осталось лишь поломанное. То ли там побывали мародеры, то ли выжившие Т'лан Имассы (если допустить, что таковые вообще были) унесли оружие с собой…

Натийская экспедиция 1012 года, Хронист Кенемасс Трайбанос

— Думаю, — сказал Делюм, когда трое уридов свели коней с гати, — что последняя группа охотников повернула назад.

— Зараза трусости растекается, — пробурчал Карса.

— Они сразу же сообразили, — вставил Байрот, — что мы намерены пересечь их земли. Что первое нападение не было обычным набегом. Они станут ожидать нашего возвращения, созывать воинов со всех деревень.

— Меня это не заботит, Байрот Гилд.

— Знаю, Карса Орлонг, ибо какая часть нашего путешествия не была тобою предвидена? И все же… перед нами еще две ратидские долины. Я хотел бы знать. Там тоже есть деревни — мы обогнем их или соберем новые трофеи?

— Слишком много у нас будет трофеев, когда мы выйдем к землям низменников Серебряного Озера, — возразил Делюм.

Карса засмеялся и высказал свое решение: — Байрот Гилд, мы проскользнем через долины словно ночные змеи, до самой дальней деревни. Я все же хочу увлечь охотников в земли сюнидов.

Делюм нашел тропу, ведущую вверх, к следующей долине. Карса проверил, не отстала ли хромая собака. Рядом с ней шел Грыз; Карсе подумалось, что сука может быть его постоянной подругой. Он порадовался, что решил не убивать животное.

В воздухе висела прохлада, показывая, что им снова предстоит подъем. Территории сюнидов лежали выше, на восточном краю горного массива. Палк рассказал внуку, что горную стену прорезает лишь одно ущелье, и по нему несется к Серебряному Озеру бурный поток. Спуск опасен. Палк называл его Костяным Проходом.

Тропа начала причудливо виться между покрытыми сетью трещин валунами и упавшими деревьями. В шестистах шагов завиднелась вершина.

Воины спешились. Карса отошел назад и взял трехлапую собаку на руки, а затем положил на широкий круп Ущерба и привязал. Животное не протестовало. Грыз пошел рядом с жеребцом.

Странствие продолжилось.

Солнце уже поливало склоны ярко-золотистым светом, когда они подошли к вершине на сотню шагов, найдя широкий, поросший редкими, изуродованными ветром дубами уступ. Казалось, он тянется вдоль всей долины. Поглядев направо, Делюм пропыхтел: — Вижу пещеру. Там, — указал он пальцем, — за упавшими деревьями, где уступ поднимается.

Байрот кивнул и сказал: — Кажется, в ней можно поместить коней. Карса, если мы начинаем ехать ночами…

— Согласен, — отозвался Карса.

Делюм первым пошел к пещере. Грыз вскарабкался за ним, помедлил, нюхая порог, присел и прошел чуть дальше.

Воины — уриды тоже помедлили, ожидая, что зверь поднимет шерсть, предупреждая о присутствии серого медведя или иного обитателя. Однако пес полежал у самого входа, поднялся, глянул на хозяев и не спеша вбежал в пещеру.

Упавшие деревья образовали природный экран, скрывший пещеру от взглядов из нижележащей долины. Ранее над ней имелся козырек, но он обрушился — возможно, под весом деревьев — и вход частично завалило камнями.

Байрот начал расчищать путь, чтобы провести коней. Делюм и Карса пошли вслед за Грызом.

За грудами камней и песка пол стал более ровным. Его устилали сухие листья. Заходящее солнце раскрасило темные стены желтыми заплатками, осветив почти сплошную массу глифов. Под сводом пещеры стояла пирамидка из плоских камней. Грыза не было видно — следы пса пересекали пол и пропадали в темном углу.

Делюм сделал шаг и поглядел на одиночный, очень большой глиф у входа. — Кровный знак не ратидский, не сюнидский, — сказал он.

— Но слова ниже — теблорские, — заметил Карса. — Стиль какой-то…

Делюм нахмурился, подсказав: — Усложненный?

Карса принялся читать вслух: — «Я вел выжившие семьи. Вниз, с высот. Через лопнувшие жилы, плачущие под солнцем»… Лопнувшие жилы?

— Лед, — подсказал Делюм.

— Тающий под солнцем. Да. «Нас было так мало. Наша кровь замутилась и замутится еще более. Я узрел нужду разбить семьи. Ибо Тлан-имассы были еще близко, они были раздражены и настроены продолжать безжалостную резню». — Карса нахмурился. — Что за Тлан-имассы? Не понимаю этих слов.

— Я тоже, — признался Делюм. — Может, племя соперников. Читай, Карса Орлонг. Твои глаза острее, чем мои.

— «И так я отделил жену от мужа. Дитя от родителей. Братьев от сестер. Я создал новые семьи и разослал их. Каждую в свое место. Я провозгласил Законы Уединения, как советовал Икарий, коего мы приютили однажды. Сердце его исполнилось горя, когда увидел он, что с нами стало. Законы Уединения спасут нас, очистят кровь и придадут силу детям. Для тех, кто следует им, для тех, кто читает мои слова — вот мое оправдание…»

— Эти слова тревожат меня, Карса.

— Почему? — оглянулся на Делюма воевода. — Почему? Они ничего нам не говорят. Это безумства стариков. Слишком много слов — вырезание всех глифов должно было занять годы, и только безумец занимается этим. Безумец, который и похоронен здесь, в одиночестве, изгнанный родом…

Взор Делюма отвердел. — Изгнанный? Да, думаю, ты прав. Воевода, читай дальше — выслушаем его оправдания и решим всё сами.

Пожимая плечами, Карса вновь поглядел на стену. — «Чтобы выжить, мы должны забыть. Так сказал Икарий. Прошлое размягчает. Нужно отбросить прошлое. Нужно разобрать… — не знаю такого слова — и разбить каждый камень, не оставив следов нашего присутствия. Нужно сжечь наши… — снова непонятное слово — оставив только пепел. Мы должны забыть историю, оставив лишь самые древние из легенд. Легенд, говорящих о временах простой жизни. Мы жили в лесах. Охотились, коптили речную рыбу, растили лошадей. Наши законы были законами грабителей, убийц, и все мерилось длиной меча. Будем рассказывать легенды о кровной мести, о насилии и резне. Нужно вернуться во времена ужаса. Изолировать струю нашей крови, сплести новые, более тесные сети родства. Чтобы очистить кровь нашу, придется забыть, кем мы были, но найти, чем мы были в начале начал…»

— Давай ниже, — сказал, приседая, Делюм. — Еще ниже. Я узнаю знаки. Читай здесь, Карса Орлонг.

— Тут темно, Делюм, но я попытаюсь. Да. Тут… имена. «Я определил названия новым племенам от имен, данным моим отцом его сыновьям». Затем список. «Барид, Санид, Фалид, Уред, Гелад, Манид, Ратид и Ланид. Таковы будут новые племена». — Слишком темно для чтения, Делюм Торд, — заявил Карса, почему-то поежившись. — И я не желаю. Его мысли пропитаны паучьим ядом. Его лихорадило, он бредил.

— Фалид и Ланид были…

Карса выпрямился. — Ни слова более, Делюм Торд!

— Имя Икария живет в наших…

— Довольно! — зарычал Карса. — В этих словах нет смысла!

— Как скажешь, Карса Орлонг.

Грыз выбежал из угла пещеры; Теблоры уже и сами смогли различить там еще более темный проход.

Делюм кивнул на него: — Там лежит тело вырезавшего письмена.

— Не сомневаюсь, он сам заполз туда умирать, — буркнул Карса. — Вернемся к Байроту. Пусть кони укроются здесь, а мы будем спать снаружи.

Воины повернулись и вышли из пещеры. Позади них Грыз задержался у каменной пирамидки. Солнце покинуло долину, и по стенам побежали тени. Глаза пса блестели в темноте.

* * *

Два дня спустя трое, сидя на спинах коней, смотрели сверху на долину племени Сюнид. План завлечь за собой охотников — ратидов провалился, потому что две последние деревни, через которые они прошли, были давно покинуты. Дороги заросли травой, дожди вымыли угли из кострищ, оставив лишь черные пятна на земле.

И сейчас во всей долине Сюнида они не видели ни одного огня.

— Они бежали, — пробормотал Байрот.

— Но не от нас, — отозвался Делюм. — Думаю, сюнидские деревни окажутся похожими на ратидские. Исход состоялся давно.

Байрот хмыкнул: — Ну и куда они ушли?

Карса пожал плечами. — К северу лежат другие сюнидские долины. Дюжина или больше. И на юге тоже. Может, был раскол. Нам все равно. Вот только трофеев больше не соберем до самого Озера.

Байрот расправил плечи. — Воевода, когда мы доскачем до Серебряного Озера, набег состоится под колесом звезд или под солнцем? Раз долина пуста, мы можем заночевать спокойно. Но дальше, на незнакомых путях, ночью придется идти медленнее.

— Ты правильно говоришь, Байрот Гилд. Наш набег состоится при свете дня. А пока спустимся на дно долины и устроим стоянку.

Колесо звезд провернулось на четверть, когда воины — уриды спустились на равнину и нашли подходящее место. Во время спуска Делюм при помощи собак раздобыл полдюжины зайцев; сейчас они уже были разделаны и шипели над костерком.

Карса поухаживал за конями, потом присоединился к спутникам у костра. Они сидели и молча ждали, когда приготовится мясо; приятный запах и шипение жира казались незнакомыми после стольких дней всухомятку. Карса ощутил, как расслабляются мышцы, и только сейчас понял, как устал.

Зайчатина была готова. Трое воинов поели в тишине. — Делюм рассказал, — начал Байрот, едва мясо было доедено, — о найденных в пещере письменах.

Карса сверкнул на Делюма глазами: — Делюм Торд говорил не по делу. В той пещере бредни сумасшедшего, и ничего больше.

— Я всё обдумал, — не отступал Байрот, — и понял, что в бреднях скрыта истина, Карса Орлонг.

— Пустые мысли, Байрот Гилд.

— А я, Воевода, считаю иначе. Имена племен… я согласен с Делюмом, среди них есть имена наших кланов. «Уред» слишком похоже на «Урид», чтобы быть случайностью, особенно когда три других имени вовсе не изменены. Понятное дело, некоторые племена пропали, но ведь и наши сказания шепчут о временах, когда кланов было больше. И два слова, что ты не понял, Карса Орлонг. «Огромные деревни» и «желтые лодки»…

— Это не те слова!

— Верно, но Делюм передал нечто похожее. Карса Орлонг, рука писавшего те слова принадлежала векам мудрости, времени и месту, в котором теблорский язык был гораздо сложнее нынешнего.

Карса сплюнул в огонь. — Байрот Гилд, если вы с Делюмом говорите истину, я все же спрошу: какое отношение все это имеет к нам? Мы народ падший? Это не откровение. Все легенды говорят о веке славы, давно минувшем, когда среди Теблоров насчитывалось сто героев, и те герои могли посрамить даже Палка, моего деда…

Освещенное костром лицо Делюма прорезали глубокие морщины. Он отрезал: — Вот это меня и тревожит, Карса Орлонг. Легенды и сказки о славе — они описывают век, мало отличающийся от нашего. Да, больше героев, больше подвигов, но всё почти то же самое. Мы так и ныне живем. Мне даже показалось, что легенды — это поучения, код поведения, истинного пути Теблоров.

Байрот кивнул: — А там, в пещере резных глифов, нам предложено объяснение.

— Объяснение тому, почему мы такие, — согласился Делюм. — Нет. Почему мы должны быть именно такими.

— Чушь сплошная, — пробурчал Карса.

— Мы народ побежденный, — продолжал, словно не расслышав его, Делюм. — Сведенный к жалкой горстке. — Он отвел глаза от костра, встретив взгляд Карсы. — Сколькие наши сестры и браться, те, которых отдали Каменным Лицам — сколькие из них были порочными? Слишком много пальцев на руках и ногах, волчье нёбо, лица без глаз. Так же бывает и среди наших собак, и коней, Воевода. Пороки кровосмешения. Вот истина. Старейшина из пещеры… он знал, кто угрожает нашему народу, и придумал средства разделить нас, постепенно очистить замутненную кровь — и за это его изгнали словно предателя. В той пещере мы стали свидетелями древнего преступления…

— Мы падшие, — хихикнул Байрот.

Делюм хлестнул его взглядом: — И что тут такого смешного, Байрот Гилд?

— Если тебе нужно объяснять, Делюм Торд, ты безнадежен.

Смех Байрота заставил Карсу вздрогнуть. — Вы оба не смогли понять истинный смысл…

Байрот буркнул: — Тот самый, которого не существует?

— Перед падшим лишь один вызов, — объяснил Карса. — Он должен восстать снова. Когда-то Теблоры были малочисленны, были побеждены. Пусть так. Но с тех пор мы не знали поражений. Кто из низин решается войти на наши территории? Я говорю вам: пришло время принять вызов. Теблоры должны возвыситься снова.

Байрот оскалился: — И кто возглавит нас? Кто объединит кланы? Интересно бы узнать.

— Постой. — Глаза Делюма заблестели. — Байрот Гилд, я не узнаю тебя. Завидуешь? После всего, что мы сделали, после всего, чего достиг наш воевода — скажи, Байрот, неужели мы еще идем, поглощенные тенями древних героев? Сказал бы — нет. Карса Орлонг ныне идет среди героев, а мы идем с ним.

Байрот не спеша лег на спину, вытянул ноги к костру. — Как скажешь, Делюм Торд. — Мерцающее пламя показало широкую улыбку. Казалось, он улыбается пламени. — «Кто из низин решается войти на наши территории?» Карса Орлонг, мы едем по пустой долине. Свободной от Теблоров. Да. Но что прогнало их? Возможно, что поражение опять отыскало путь к могущественным Теблорам.

Они надолго замолчали. Делюм подкинул дров в костер. — Может быть, — сказал он тихо, — среди сюнидов нет героев.

Байрот засмеялся: — Верно. Среди Теблоров всего трое героев. Думаешь, этого хватит?

— Лучше трое, чем двое, — бросил Карса. — Но если нужно, справятся и двое.

— Молю Семерых, Карса Орлонг, чтобы ум твой и дальше не терзали сомнения.

Карса заметил, что уже схватился за рукоять меча. — Ага, вот твои тайные мысли! Сын за отца. Меня обвиняют в слабости Синюга?

Байрот посмотрел на Карсу. И медленно покачал головой. — Твой отец не слаб, Карса Орлонг. Если кто и сомневается, так в Палке и его героическом набеге на Озеро.

Карса вскочил. Меч из кроводрева взметнулся в воздух.

Байрот не шевельнулся. — Ты не видишь того, что вижу я, — сказал он спокойно. — В тебе есть потенциал, Карса Орлонг, стать сыном твоего отца. Я солгал, сказав, что желаю тебе не изведать сомнений. На самом деле я молюсь о противоположном. Воевода, я молюсь, чтобы сомнение снизошло на тебя, испытало тебя своей мудростью. Герои наших легенд, Карса Орлонг… они были ужасны, они были чудовищами, ибо не познали неуверенности.

— Встань предо мною, Байрот Гилд. Я не стану убивать, пока меч твой покоится в ножнах.

— Не встану, Карса Орлонг. Солома мягкая, а ты мне не враг.

Делюм подошел, держа пригоршню земли, и швырнул ее в костер между двумя мужчинами. — Поздно уже, — пробурчал он. — И, если Байрот прав, мы можем оказаться не единственными гостями долины. На той стороне могут быть дозорные. Воевода, пусть ночь услышит лишь слова. Прольем кровь, когда отыщем настоящих врагов.

Карса всё еще стоял, сверкая очами на Байрота. — Слова, — прорычал он. — Да, и за сказанные слова Байрот Гилд должен извиниться.

— Я, Байрот Гилд, прошу прощения за свои слова. А теперь, Карса Орлонг, не опустишь ли меч?

— Я тебя предупреждаю, — сказал Карса. — В следующий раз я так легко не успокоюсь.

— Я предупрежден.

* * *

Травы и молодые деревца захватили деревню Сюнида. Дороги к ней и от нее почти скрылись под кустарниками, но то тут, то там виднелись круглые каменные основания домов со следами насилия и пожара.

Делюм спешился и пошел бродить между развалин. Очень скоро он нашел первые кости.

Байрот вздохнул: — Набег. Они не оставляли живых.

Делюм выпрямился. В руках его была расщепленная стрела. — Низменники. Сюниды держали мало собак, иначе их не застали бы врасплох.

— Отныне мы возлагаем на себя, — заявил Карса, — не набег, а войну. Мы едем к Серебряному Озеру не как уриды, а как Теблоры. Мы отомстим. — Он спрыгнул с седла и вытащил из тюка четыре кожаных мешочка, которыми обвязал копыта Ущерба, предохраняя жеребца от колючек. Спутники сделали так же.

— Веди нас, Воевода, — сказал Делюм и вспрыгнул на спину жеребца.

Карса положил трехлапую собаку на холку Ущерба. Влез на коня сам. Поглядел на Байрота.

Грузный воин тоже сел на коня. Глаза его были непроницаемы. — Веди нас, Воевода.

— Мы поскачем так быстро, как смогут кони, — сказал Карса, устраивая собаку перед собой. — После долины мы повернем на север, потом снова на восток. К следующей ночи окажемся у Костяного Прохода, и он приведет нас на юг, к Серебряному Озеру.

— А если наткнемся на низменников?

— Тогда, Байрот Гилд, мы начнем собирать трофеи. Никому не давай убежать, чтобы атака на фермы оказалась неожиданной. Иначе детишки сбегут.

Они обогнули деревню и нашли тропу, ведущую прямо в лес. Под деревьями оказалось меньше растительности, и кони перешли в медленный галоп. Вскоре тропа повела вверх, на край долины. К закату они достигли перевала. Воины остановили выдыхающих пар скакунов.

Они стояли на узком перешейке. К западу и северу солнце еще гладило склоны золотыми лучами; горизонт был рваной линией гор, заснеженные пики перемежались с покрытыми ледниками ущельями. Впереди, после крутого спуска длиной примерно в триста шагов, лежала широкая лесная низина.

— Не вижу огней, — заметил, окинув взором затянутую тенями низину, Делюм.

— Нужно обогнуть ее севернее, — сказал Карса. — Здесь склон слишком крутой.

— Лошадям нужен отдых, — возразил Делюм. — Да и вряд ли нас здесь заметят, Воевода.

— Тогда поведем их за собой. — Карса спешился. Поставил трехлапую собаку на землю, и Грыз тотчас подошел к ней. Карса ухватился за повод Ущерба. Протоптанная дикими зверями тропка вилась вдоль гребня еще шагов тридцать, потом пошла ниже, так что их силуэты уже не были видны на фоне неба.

Воины спускались, пока колесо звезд не повернулось на пятую часть. Тогда они нашли окруженный крутыми утесами овраг, в котором и решили заночевать. Делюм занялся ужином, а Байрот вытер коней.

Карса с Грызом и его подругой пошел разведывать тропу. До сих пор они встречали только следы горных козлов и диких овец. Гребень начал постепенно понижаться и он понял, что где-то впереди будет река, текущая с северного хребта, и водопад, прорезающий бок утеса.

Обе собаки вдруг прижались к ногам Карсы, выбежав из какого-то тупика по левую руку. Положив руку на загривок Грыза, Карса ощутил, что зверь дрожит. Карса вытянул меч. Принюхался… но не смог уловить ничего опасного. Ни звука не доносилось из поглощенного тьмой каменного закоулка, а ведь Карса был так близко, что смог бы различить даже дыхание.

Он шагнул вперед.

* * *

Тяжелая плоская плита лежала в середине тупика; до окруживших ее с трех сторон утесов оставался проход шириною едва в локоть. Поверхность плиты не была обработана, но слабое серое свечение, казалось, исходит из самого камня. Карса подошел и склонился, увидев торчащую из-под края кисть руки. Она была иссохшей, однако целой; кожа тусклая, светло-синеватая, ногти поцарапаны, пальцы в белой пыли.

Пол в пределах досягаемости руки был исчерчен полосками, глубокими выемками в камне, создававшими хаотический рисунок.

Карса увидел, что кисть не принадлежит ни Теблору, ни жителю нижних земель. Суставы выступали, их было слишком много, фаланги казались чрезмерно узкими и длинными.

Каким-то образом появление Карсы — возможно, его дыхание — было замечено: кисть вдруг сжалась и снова раскрылась, шлепнув по полу. Карса теперь разглядел на ней несомненные следы нападений животных — горных волков и еще более злобных тварей. Плоть была изгрызена, искусана, исцарапана, хотя ни одна косточка не сломана.

Пальцы замерли, ладонь плотно прижалась к камню.

Карса услышал шаги и повернул голову. Делюм и Байрот с мечами наготове шли по его следу. Карса встал и вышел к ним.

Байрот прогудел: — Твои собаки приползли к нам и так скулили!

— Что ты нашел, Воевода? — шепотом спросил Делюм.

— Демона. Навеки придавленного камнем. Он еще жив.

— Форкасаль.

— Пусть так. Кажется, в легендах много правды.

Байрот прошел мимо Карсы и присел перед плитой. Долго смотрел на руку, наконец выпрямился и вернулся к спутникам. — Форкасаль. Демон гор. Тот, что искал мира.

— Во время Войн Духов, когда были молодыми наши старые боги, — сказал Делюм. — Ты помнишь эту сказку, Карса Орлонг? Такая короткая, обрывки. Старейшины признают, что это случилось очень давно, до пробуждении Семерых.

— Обрывки, — согласился Карса. — Войны Духов состояли из двух или трех вторжений и не имели отношения к Теблорам. Иноземные боги и демоны. Битвы сотрясали горы, и в конце осталась лишь одна сила…

— Именно в этих сказаниях, — вмешался Делюм, — и упоминается Икарий. Карса, возможно, что Тлан-имассы, о которых писал старейшина из пещеры, участвовали в Войнах Духов, что они оказались победителями. А потом ушли, чтобы никогда не вернуться. Возможно, именно Войны Духов растоптали наш народ.

Байрот не сводил глаз в плиты. Наконец он подал голос: — Демона нужно освободить.

Карса и Делюм поглядели на него, одинаково ошеломленные.

— Молчите, — продолжал Байрот, — пока не услышите всё. Говорят, Форкасали пришли на место Войн Духов, чтобы помирить противников. Один из кусков древней легенды. Демона наказали за его старания. Вот вам второй кусок. Икарий тоже желал положить конец войне, но прибыл слишком поздно. Победители знали, что им его не одолеть, и ушли без боя. Третий кусок. Делюм Торд, письмена в пещере тоже говорят об Икарии?

— Да, Байрот. Икарий дал Теблорам законы, обеспечившие выживание.

— Но, будь это в их силах, Тлан-имассы придавили бы камнем и его. — Байрот замолчал.

Карса поворотился и подошел к плите. Свечение ее было неровным, что говорило о древности заклятия, об ослаблении поддерживающей его силы. Старейшины Теблоров употребляли магию, но редко. После пробуждения Каменных Лиц волшебство состояло в получении видений во сне или трансе. Старые легенды упоминают о злоупотреблении магией, о страшном оружии с наложенными чарами… но Карса подозревал, что всё это было придумало для того, чтобы сделать сказки более интересными. Он скривил губы: — Не понимаю такой магии.

Байрот и Делюм встали рядом.

Рука больше не шевелилась.

— Интересно, слышит ли демон наши слова? — спросил Делюм.

Байрот хмыкнул: — Даже если слышит, как он может нас понять? Низменники говорят на ином языке. У демонов тоже должен быть свой.

— Но он пришел примирять…

— Он нас не слышит, — заявил Карса. — Он едва лишь может улавливать присутствие.

Байрот пожал плечами и присел около плиты. Протянул руку, помедлил, но все-таки коснулся камня. — Ни холодно, ни горячо. Эта магия не для нас.

— Значит, она должна не отгонять, а только удерживать, — предположил Делюм.

— Втроем мы могли бы снять плиту.

Карса глянул на Байрота. — Кого же ты желаешь пробудить, Байрот Гилд?

Здоровяк поднял голову, сощурился. А потом брови поползли вверх, и он рассмеялся. — Носителя мира?

— В мире нет ценности.

— Между Теблорами должен быть мир, или им не объединиться.

Карса склонил голову набок, обдумывая слова Байрота.

— Демон мог сойти с ума, — пробурчал Делюм. — Долго ли он лежал под камнем?

— Нас трое, — возразил Байрот.

— Но демон пришел из времен, когда наш народ победили. Если Тлан-имассы пленили демона, то потому, что не смогли его убить. Байрот, для такой твари мы можем оказаться пустяком.

— Мы заслужим его благодарность.

— Безумие не ведает благодарности.

Оба воина поглядели на Карсу. — Мы не можем знать, что задумает демон, — сказал воевода. — Но одно я заметил: он все еще старается защитить себя. Одной рукой он смог отогнать всех зверей. В этом видится действие разума.

— Терпение бессмертного, — кивнул Байрот.

Карса повернулся к Делюму. — Делюм Торд, ты все еще сомневаешься?

— Да. Но я приложу свою силу, Воевода, ибо вижу решение в твоих глазах. Да будет так.

Без дальнейших разговоров уриды встали по краям каменной плиты. Ухватились руками. — На четвертом вдохе, — сказал Карса.

Камень поднялся со скрежетом и гулом. Полетела пыль. Совместным усилием они повернули плиту и привалили к стене.

Придавленное существо лежало на боку. Громадный вес камня должен был сломать кости и раздавить мышцы, но демон не был сокрушен — за тысячи лет он вырыл канавку глубиной в половину тощего тела. Оказавшаяся под телом демона рука сначала медленно процарапала место для себя, потом для плеча и бедра. Обе босые ноги также проделали нечто подобное. Тело демона покрывал серый саван из паутины и пыли; затхлый воздух словно бы нехотя утекал из углубления. Пахло как-то необычно, вроде бы насекомыми.

Трое воинов стояли и глядели вниз, на демона.

Он еще не двигался, но Теблоры успели увидеть, что это существо не похоже на них. Длинные конечности с лишними суставами, натянувшаяся кожа бледнее лунного света. Масса иссиня-черных волос закрывала склонившееся к полу лицо, походя на вросшие в камень тонкие корни. Демон был явно женского пола.

Конечности дернулись.

Байрот подошел поближе и заговорил мягким, тихим голосом: — Ты свободен, Демон. Мы Теблоры из племени Урид. Если хочешь, мы поможем тебе. Скажи, чего тебе нужно.

Руки и ноги теперь просто дрожали. Тварь медленно подняла голову. Познавшая вечную тьму рука выскользнула из-под тела, ощупала каменный пол. Пальцы задели волосы, и они рассыпались как пепел. Затем рука легла вдоль тела. Напряглись мускулы рук, плеч, шеи — тварь при помощи резких, неуклюжих движений села. Потянула за пыльные волосы, обнажая лысую макушку, блестяще — белую.

Байрот шагнул было, чтобы поднять демона, но Карса удержал его. — Нет, Байрот Гилд, она познала слишком много прикосновений камня. Думаю, ее лучше не трогать еще долгое, очень долгое время. Может быть, никогда.

Байрот мрачно поглядел на Карсу, вздохнув: — Карса Орлонг, я слышу в твоих словах мудрость. Снова и снова ты меня поражаешь. Нет, я не хочу тебя обидеть. Я почти готов восхищаться. Прости мне слова, идущие от сердца.

Карса пожал плечами и перевел взгляд на демона. — Теперь нам остается ждать. Демон познал жажду? Голод? Ее горло не принимало воды много поколений, ее желудок забыл, для чего предназначен, легкие не впускали в себя достаточно воздуха с момента, когда опустилась плита. Хорошо, что сейчас ночь, иначе ей выжгло бы глаза… — Тут он замолчал, потому что демон — женщина встала на четвереньки и подняла голову. Им впервые удалось увидеть ее лицо.

Полированный мрамор лишенной недостатков кожи, широкий лоб и огромные полуночные глаза, похожие на оникс. Их тоже пятнал слой пыли. Высокие, торчащие скулы, широкие губы высохли, покрылись кристалликами соли.

— В ней нет воды, — сказал Делюм. — Совсем.

Он пошел на стоянку, чтобы принести бурдюк.

Женщина медленно села на корточки, потом попыталась встать.

Воинам было трудно устоять на месте, и они приготовились подхватить ее, когда она упадет.

Казалось, она это заметила, и уголок рта чуть приподнялся.

Одно движение преобразило все ее лицо. Карсу словно ударили молотом в грудь. «Она смеется над своим плачевным состоянием. Вот первая ее реакция на свободу. Она в затруднении, но может смеяться над собой. Услышь меня, Уругал Плетеный. Я заставлю пленивших ее пожалеть о своих делах, а если они мертвы — то их потомков. Эти Тлан-имассы… я объявляю их личными врагами. Я, Карса Орлонг, клянусь в этом».

Делюм вернулся с водой, но замедлил шаг, увидев, что она уже встала.

Она была тощей: все тело — одни углы и впадины. Груди торчали в стороны, потому что грудина выступала килем. Казалось, у нее слишком много ребер. Ростом женщина была с Теблора — юнца.

Заметив бурдюк в руке Делюма, она не потянулась к нему. Вместо этого она принялась рассматривать яму, в которой лежала.

Карса видел, как вздымается и опадает грудь, но в остальном она стояла недвижимо.

Байрот заговорил: — Ты Форкасаль?

Она поглядела на него и снова чуть улыбнулась.

— Мы Теблоры, — продолжил Байрот, и улыбка ее стала заметнее. Карса понял, что демон узнает слово и оно почему-то кажется забавным.

— Она понимает, — сказал он вслух.

Делюм поднес бурдюк. Она глянула на него, покачав головой. Он замер.

Карса видел, что глаза прояснились, да и губы кажутся более полными. — Она оправилась, — сказал он.

— Свобода — вот единственное, что было нужно, — заметил Байрот.

— Так лишайник намокает ночью, — согласился Карса. — Жажду она утолила, высосав воду из воздуха…

Тут она бросила на него резкий взгляд. Тело напряглось. — Если я чем-то обидел…

Не успел он вздохнуть, как женщина оказалась рядом. Пять мгновенных ударов — он опрокинулся на спину, кожу жгло, будто он упал не на камень, а на гнездо огненных муравьев. Воздух вышел из легких. Тело пронизала боль. Он не мог двигаться. Послышался боевой клич Делюма — оборвался сдавленным хрипом — еще одно тело шлепнулось о камни…

Байрот крикнул сбоку: — Форкасаль! Стой! Оставь его… — Карса поморгал, изгоняя слезы, и обнаружил, что женщина нависла над ним — глаза блестят как два черных озера, губы пухлые, красные даже в звездном свете.

Она проскрежетала на языке Теблоров: — Они не оставляют тебя, не так ли? Давние мои враги. Кажется, разбить их кости оказалось недостаточно. — Затем взор ее чуть смягчился. — Ваш род заслуживает большего. Думаю, мне нужно ждать, Воин. Ждать, видеть, что случится с тобой, прежде чем я решу принести свой вечный покой.

Байрот вскрикнул с десяти шагов: — Форкасаль!

Она выпрямилась и повернулась с необычайной живостью: — Вы глубоко пали, раз исказили мое имя, не говоря уже о своем. Я Форкрул Ассейла, юный воин. Не демон. Меня зовут Тишина, а также Приносящая Покой. Предупреждаю: меня так и тянет принести его прямо сейчас, так что убери руку от меча.

— Но мы тебя освободили! — воскликнул Байрот. — А ты ударила Карсу и Делюма!

Она засмеялась: — Икарий и проклятые Т'лан Имассы будут недовольны, узнав, что ты испортил их работу. Но ведь Икарий наверняка не помнит о произошедшем, а Т'лан Имассы далеко. Что же, второго шанса я им не дам. Но я знаю, что такое благодарность, и потому скажу тебе так: воин по имени Карса избран. Если я хотя бы намекну на конечную цель его служения, ты захочешь его убить. Но в этом не будет пользы, ведь избравший найдет другого раба. Нет. Следи за другом. Береги его. Придет время, когда он встанет, желая изменить мир. Когда придет это время, я буду там. Ибо я несу мир и покой. В тот миг прекрати охранять его. Сделай шаг назад, как сделал сегодня.

Карса со всхлипом втянул воздух в саднящие легкие. Его захлестнула волна дурноты. Приподнявшись на локте, Карса выблевал на пыльный пол. Кашляя и задыхаясь, он смутно расслышал, что Форкрул Ассейла — женщина по имени Тишина — уходит.

Миг спустя Байрот встал на колени рядом с ним. — Делюму совсем плохо, Воевода. Голова… Из трещины в черепе каплет жидкость. Карса Орлонг, я сожалею, что выпустил эту… эту тварь. Делюм сомневался…

— Но он же… — Карса еще раз кашлянул, сплюнул, ощутив волну боли в сломанных ребрах, и встал. — Ты не мог знать, Байрот Гилд, — пробормотал он, утирая слезы с глаз.

— Воевода, я не вытащил оружия. Я не пытался защитить тебя как Делюм…

— И поэтому один из нас невредим, — зарычал Карса, двинувшись в угол, где лежал Делюм. Его одним движением швырнули о стену. На лбу виднелись четыре трещины, из расколотого черепа капала желтоватая жидкость. На кости были заметны отпечатки ногтей демоницы. Глаза Делюма были широко раскрыты, но лишены разума, лицо обвисло, как бы лишившись вместе с мыслями всякого выражения.

Байрот присоединился к нему. — Глянь, влага прозрачная. Это мыслекровь. Делюму Торду не оправиться от таких ран.

— Да, — пробурчал Карса, — не оправиться. Если мыслекровь вытекла, дело плохо.

— Моя вина.

— Нет. Делюм ошибся, Байрот Гилд. Я убит? Форкасаль не хотела меня убивать. Делюм должен был делать как ты. То есть ничего.

Байрот моргнул. — Она говорила с тобой, Карса Орлонг. Я слышал шепот. Что она сказала?

— Я мало что понял, только что она приносит покой смерти.

— Наши сказания искажены.

— Точно, Байрот Гилд. Идем, пора перевязать раны Делюма. Мыслекровь соберется в бинтах и высохнет, закрыв трещины. Может, она не вся вытечет и Делюм сможет вернуться к нам.

Двое воинов вернулись на стоянку. Придя туда, обнаружили, что свора сбилась в кучку, псы дрожат и повизгивают. Следы Тишины вели через центр площадки. На юг.

* * *

Жгучий, ледяной ветер свистел над гребнем перевала. Карса Орлонг сидел спиной к скале и смотрел на Делюма Торда, а тот ползал на четвереньках среди собак. Он вытягивал руку, чтобы их погладить или подергать за шерсть; изо рта исходили высокие скулящие звуки, половина лица постоянно улыбалась.

Это были охотничьи собаки. Ласку они принимали с терпеливой покорностью, иногда переходящей в раздражение — и тогда они тихо рычали и щелкали челюстями. Делюм, казалось, не замечает этого.

Грыз лежал рядом с Карсой и полузакрытыми глазами лениво следил за блужданиями Делюма среди своры.

Целый день понадобился, чтобы Делюм Торд вернулся к товарищам, и большая часть его души заблудилась где-то по пути. Еще день Карса и Байрот выжидали, не вернется ли разум, не загорятся ли глаза светом понимания. Но перемен не было. Он не видел спутников. Только псов.

Байрот ушел на охоту; день тянулся, и Карса понял, что Байрот Гилд не желает возвращаться на стоянку. Освобождение демона лишило их Делюма, и причиной беды стали слова Байрота. Карса плохо понимал такой ход мыслей, такое желание наказать себя. Ошибку свершил Делюм, показав демону меч. Саднящие ребра Карсы доказывали боевое мастерство демонической женщины — она напала с впечатляющей скоростью, с таким Карса еще не сталкивался и даже никогда не видел подобного. Трое Теблоров для нее были как дети. Делюм должен был тотчас же это учуять и удержать руку. Как сделал Байрот.

Да, воин сглупил и вот теперь ползает вместе с псами. Каменные Лица не жалуют глупых воинов, так почему Карса Орлонг должен быть иным? Байрот занимается самооправданиями, превратив стыд и жалость в сладостный нектар, упивается, бичуя себя.

Карса быстро терял терпение. Пора возобновить странствие. Если что и может вернуть Делюму разумение, так это битва. Пусть ярость крови пробудит душу.

Байрот Гилд наконец появился. На плечах был остов дикого козла. Он постоял, глядя на Делюма, затем бросил добычу. Раздался хруст, стук копыт о камень. Байрот достал разделочный нож и склонился над тушей.

— Мы потеряли еще день, — сказал Карса.

— Дичи мало, — ответил Байрот, вскрывая брюхо. Собаки встали полукругом, ожидая подачек; Делюм оказался среди них. Байрот разрезал жилы и начал вытаскивать из чрева сочащуюся кровью требуху. Кинул собакам. Они не пошевелились.

Карса толкнул Грыза в бок. Зверь поднялся и потрусил вперед, за ним пошла трехлапая сука. Вожак понюхал каждый кусок и выбрал себе печень. Подруга схватила сердце. Они отошли, таща добычу; остальные собаки сомкнулись над требухой, визжа и кусая друг дружку. Делюм бросился и вытащил кусок легкого из пасти одного пса, злобно оскалив зубы, и поплелся прочь, прижимая кусок к груди.

На глазах Карсы Грыз встал и пошел к Делюму. Тот заскулил и выронил легкое, а сам упал на живот, втягивая голову. Грыз полизал немного кровь из лужицы и отошел к собственной жратве.

Карса крякнул и сказал: — Свора Грыза приросла. — Ответа не было. Он поднял голову и увидел, что Байрот в ужасе пялится на Делюма. — Видишь его улыбку, Байрот Гилд? Делюм нашел счастье, и это нам подсказывает, что назад он не вернется. Зачем бы ему?

Байрот уставился на кровавые руки, на разделочный нож, тускло мерцавший в красном свете заходящего солнца. — Ты не ведаешь горя, Воевода? — прошептал он.

— Нет. Он не мертв.

— Лучше бы был! — вскрикнул Байрот.

— Так убей его.

В глаза Байрота плескалась первобытная ярость. — Карса Орлонг, что она тебе сказала?

Карса нахмурился — он не ожидал такого вопроса. Пожал плечами. — Она прокляла меня за невежество. Слова не ранили меня, ибо я к такому равнодушен.

Глаза Байрота сузились: — Ты превращаешь случившееся в шутку? Воевода, ты больше не ведешь меня. Я не буду беречь твою спину. Будь прокляты войны! Мы потеряли слишком много…

— В тебе есть слабина, Байрот Гилд. Я давно это знаю. Многие годы. Ты не отличаешься от нынешнего Делюма — это тебя и пугает. Ты на самом деле думал: мы вернемся назад без шрамов? Ты считал, что мы неуязвимы для врагов?

— Значит, ты…

Карса грубо засмеялся. — Ты дурак, Байрот Гилд. Как мы смогли зайти так далеко? Через земли Ратида и Сюнида? Через выигранные схватки? Наша победа — не дар Семерых. Мы прорубили путь к успеху мечами. Под моим руководством. Вы думали, что это похвальба, что я юнец, не готовый к пути воина. Вы обманывали себя и тем утешались. Ты ничем не лучше меня, Байрот Гилд. Ни в чем.

Байрот Гилд смотрел на него, выкатив глаза. Кровавые руки тряслись.

— И теперь, — рычал Карса, — если ты выживешь в этом странствии, постарайся заново осознать ценность послушания. Твоя жизнь в руках вождя. Следуй за мной к победе, Байрот Гилд, или пади на пути. Так или иначе, я все поведаю честно. Ну, как тебе?

Эмоции пожаром пробегали по широкому, сразу побледневшему лицу Байрота. Он хрипло, мучительно вздыхал.

— Я веду свору, — спокойно сказал Карса, — а не кто-то другой. Бросишь вызов?

Байрот медленно сел на корточки, поудобнее перехватил рукоять ножа. Твердо взглянул в глаза Карсе. — Мы давно были любовниками, Дейлис и я. Ты ничего не знал, хотя она смеялась над твоими неуклюжими ухаживаниями. Каждый день ты показывался рядом, дразня, подначивая меня, стараясь умалить в глазах Дейлис. Но мы неслышно смеялись, Дейлис и я, и проводили ночи в объятиях. Карса Орлонг, возможно, ты один вернешься в деревню… я даже уверен, что ты позаботишься об этом, и моя жизнь почитай что кончена. Но мне не страшно. Вернувшись в деревню, Воевода, ты возьмешь Дейлис в жены. Но истина останется с тобой до конце дней, и вот она: с Дейлис я вел, а ты шел следом. Этого уже ничем не изменить.

Карса медленно оскалил зубы: — Дейлис? В жены? Вряд ли. Нет, я ославлю ее перед деревней. Она легла не с мужем. За это ее отсекут, и тогда я потребую ее в рабыни…

Байрот кинулся на Карсу. Нож сверкнул в сумраке. Прижатый к стене Карса мог лишь откатиться в сторону. Не успел он вскочить на ноги, как Байрот навалился сверху, обвив рукой шею, загнув голову назад. Лезвие пробежалось по коже, стремясь к горлу.

И тут псы набросились на обоих, давя, толкая, рыча, вонзая клыки в кожу одежд.

Байрот закричал и отпрянул. Рука выпустила шею Карсы.

Перекатившись на спину, он увидел, что приятель зашатался. Собаки повисли на обеих руках, Грыз глубоко вонзил зубы в бедро. Остальные псы набрасывались, тоже стараясь ухватить его. Он зашатался и упал.

— Прочь! — заревел Карса.

Собаки вздрогнули и начали отходить, все еще рыча. Сбоку Карса различил согнувшегося Делюма: лицо его исказила дикая ухмылка, глаза блестели, руки то впивались в почву, то судорожно хватали воздух.

Он свистнул, и псы тут же замолкли.

Байрот перевалился на живот, встал на четвереньки.

Карса показал рукой.

На тропе впереди блеснули факелы. Кто-то шел в сотне шагов. Уриды все еще находились среди скал, так что звуки драки вряд ли были услышаны.

Забыв про Байрота, Карса выхватил меч и пошел навстречу. Если это сюниды, то они проявляют беспечность, и за это он заставит их дорого заплатить. Но это скорее всего низменники. Он видел, перебегая от тени к тени, что впереди не менее шести факелов — значит, отряд довольно большой. Он расслышал звуки мерзкого языка низменников.

Байрот показался рядом. Вытащил меч. Кровь капала из укусов на руках, заливала бедро. Карса оскалился на него, жестом приказал отойти.

Байрот с гримасой повиновался.

Низменники зашли в тупик, где была пленена женщина-демон. Свет факелов заплясал на высоких стенах утесов. Голоса стали громче, в них слышалась тревога.

Карса неслышно подкрадывался, пока не оказался около самого круга света. Он увидел девятерых низменников, собравшихся вокруг опустевшей могилы в середине тупика. Двое были хорошо защищены и вооружены — они несли тяжелые самострелы, у бедер висели длинные мечи; их поставили на страже у входа в каменный закуток. Рядом мялись четверо людей в землистого цвета рясах; волосы их были заплетены в косы, а косы перекрещивались на груди. Оружия при них не было.

Остальные трое казались разведчиками: плотно облегающие кожаные костюмы, короткие луки и охотничьи ножи. На лбах можно было различить клановые татуировки. Один из них, по — видимому, был главарем: он отдавал приказы резким и громким голосом. Двое других присели у края ямы, изучая следы на каменном полу.

Оба стража стояли в пределах отброшенного факелами круга света, что делало их практически слепыми к окружающей тьме. Казалось, они относятся к дозору с прохладцей.

Карса поудобнее перехватил меч. Устремил взор на ближайшего стража.

И атаковал.

Голова слетела с плеч. Кровь хлынула фонтаном. Бросок Карсы вынес его прямиком к второму низменнику в доспехах — но того на месте не оказалось. Выругавшись, Теблор развернулся и напал на разведчиков.

Они успели разойтись в стороны; свистнули вынимаемые из ножен лезвия.

Карса захохотал. Выбраться по отвесным стенам тупика возможности не было, так что единственный их путь лежал в сторону приготовившего оружие Карсы.

Один из разведчиков что-то выкрикнул и бросился вперед.

Деревянный меч Карсы обрушился, рассекая сухожилия, а затем и кость. Низменник завопил. Шагнув мимо падающего, Карса вырвал меч из тела.

Оставшиеся разведчики напали одновременно, с разных сторон. Не обращая внимания на первого — хотя широкое лезвие ножа уже прорвало кожаный доспех и пересчитало ребра — Карса отбил выпад второго и, все еще хохоча, рассек низменнику череп. На обратном пути меч коснулся первого разведчика, отчего тот взлетел и ударился о каменную стену.

Облаченные в рясы ожидали Карсу, не выказывая особого страха. Они затянули монотонную песнь.

Воздух перед ними странно замерцал, затем родилось слепящее пламя, окружая Карсу.

Пламя ярилось вокруг, простирая тысячу когтистых рук, терзая, опаляя, круша тело, лицо и глаза.

Карса, пригнувшись, шел вперед.

Пламя рассыпалось, послав в ночное небо тучу искр. Вздрогнув от внезапного облегчения, Карса подоспел к четверым низменникам.

Лица колдунов, еще миг назад спокойных и самоуверенных, вдруг выразили смятение, а потом и ужас перед мечом, уже вонзающимся в их тела.

Они умирали так же легко, как остальные. Через мгновение Теблор встал посреди скопища дергающихся тел. Темная кровь запятнала клинок из кроводрева. Вставленные тут и там между камней факелы коптили, бросая трепещущий свет на стены тупика.

Показался Байрот Гилд. — Второй дозорный сбежал вверх по тропе, Воевода, — сказал он. — Собаки гонятся за ним.

Карса хмыкнул.

— Карса Орлонг, ты сразил первую группу детей. Трофеи твои.

Карса протянул руку и схватил за рясу одно из лежавших у его ног тел. Поднял труп в воздух, оглядел мелкие конечности, головку с нелепыми косами. Лицо в морщинах, как у Теблора, отмерившего много сотен лет жизни, однако размерами походит на личико новорожденного Теблора.

— Они визжали как сосунки, — сказал Байрот. — Значит, сказания не врут. Низменники поистине подобны детям.

— Но они не дети, — ответил Карса, изучая обмякшее в смерти лицо.

— Умирают легко.

— Да, легко. — Карса отшвырнул труп. — Байрот Гилд, вот наши враги. Ты следуешь за Воеводой?

— На этой войне — да. Карса Орлонг, мы больше не будем говорить о нашей… деревне. То, что легло между нами, подождет возвращения домой.

— Согласен.

Две собаки из своры не вернулись, да и Грыз с остальными вошли на стоянку отнюдь не с видом победителей. Как ни странно, солдату удалось сбежать. Делюм Торд, обвивший рукой шею подруги Грыза (так они просидели всю ночь), заскулил, видя возвращение своры.

Байрот перенес мешки — свой и Карсы — на спину жеребца Делюма, ведь было очевидно, что Делюм забыл, как скакать на коне, и побежит вместе с собаками.

Когда все было готово к отправлению, Байрот сказал: — Возможно, этот солдат был с Серебряного Озера. Он постарается их предупредить.

— Мы его найдем, — пробурчал Карса, привязывавший к кожаному шнурку последние трофеи. — Он мог спастись от псов, только влезши на гору, так что быстро передвигаться он не сможет. Мы будем искать следы. Если он шел всю ночь, то сильно устал. Если нет — недалеко ушел. — Выпрямив спину, Карса поглядел на шнурок с отрезанными ушами и языками, вгляделся почти в каждый из сморщенных кусочков плоти — и повесил связку на шею.

Вспрыгнул на спину Ущерба, взял повод.

Остатки своры Грыза побежали вперед — вынюхивать следы. Делюм бежал за ними, взяв в охапку трехлапую суку.

За ними двинулись и Теблоры.

Перед самым полуднем они нашли следы последнего низменника, в тридцати шагах за трупами двух псов (в каждом торчало по арбалетному болту). Россыпь железных пластин, ремней и пряжек. Солдат избавился от лишнего веса.

— Этот умный, — заметил Байрот Гилд. — Он заранее услышит, как мы идем, и приготовит засаду. — Он метнул мрачный взор в сторону Делюма: — Мы потеряем еще собак.

— Он не станет устраивать засаду, ибо хорошо понимает, что наверняка погибнет. Если мы его нагоним, он постарается спрятаться. Скрытность — единственная его надежда. Полезет в утесы, мы его обгоним и, таким образом, он не успеет предупредить Озеро.

— Мы не будем его ловить? — удивился Байрот.

— Нет. Мы идем к Костяному Проходу.

— Но он пойдет следом. Воевода, враг за самыми спинами…

— Дитя. Его зазубренные стрелки могут убить собаку, но для Теблоров они что соломины. Даже наши доспехи им не пробить…

— У него острый глаз, Карса Орлонг. Он убил двух собак в темноте. Он нацелит туда, где доспехи не прикрывают.

Карса пожал плечами: — Тогда нужно обогнать его еще до Прохода.

Они ехали дальше. Тропа расширилась и пошла вверх, да и вся гряда становилась выше и загибалась к северу. Скача галопом, они покрывали лигу за лигой, пока перед вечером не увидели, что въезжают в туманное облако, не услышали впереди глухой рев.

Тропа резко свернула.

Натянув повод, Карса сошел с коня. Собаки запрыгали вокруг.

Перед ними был крутой обрыв. Впереди и слева река вырезала в утесах расселину шириной более чем в тысячу шагов; внизу, должно быть, был широкий уступ, а еще ниже располагалась покрытая дымкой долина. Дюжина или больше тонких водопадов обрушивались с обеих краев расселины, появляясь из трещин в камне. Все это, сообразил Карса, совершенно неправильно. Они въехали на самую высокую часть хребта. Здесь не может быть полноводной реки! Что еще странней, боковые водопады выходят из трещин на разной высоте, как будто горы за ними содержат воду внутри себя.

— Карса Орлонг, — закричал Байрот, пересиливая шум воды, — кто-то… древний бог, наверное… расколол гору надвое. Расселина промыта не водой. Нет, ее словно бы прорубили громадным топором. И рана… кровоточит.

Не отвечая Байроту, Карса огляделся. Справа вниз с утеса вела извитая каменистая тропа, засыпанные щебнем и галькой каменные уступы. Все блестело влагой.

— Это наш путь вниз? — Байрот прошел мимо Карсы, повернулся и метнул на воеводу недоверчивый взгляд. — Невозможно! Все провалится под ногами! Под копытами коней! Да, мы спустимся — как валуны с горной кручи!

Карса присел и внимательно оглядел почву. Поднял камень, швырнул вдоль по тропе. При первом же ударе галька зашевелилась, задрожала и потекла вниз. За ней последовали более крупные камни. Масса обвала исчезла в тумане долины.

На месте камней показались широкие, грубые ступени.

Сделанные из костей.

— Как и сказал Палк, — пробормотал Карса. Повернулся к Байроту. — Идем. Путь ждет нас.

Глаза Байрота затуманились. — Точно так, Карса Орлонг. Под нашими стопами лежит истина.

Карса скривил губы: — Вот наш путь вниз, с гор. И ничего более, Дайрот Гилд.

Воин дернул плечом: — Как скажешь, Воевода.

Карса пошел впереди.

* * *

Кости подходили размерами низменникам, однако же были толще и прочнее. Они превратились в камень. Тут и там виднелись рога и бивни, а также и шлемы, искусно сделанные из черепов больших зверей. Здесь погибла армия, и кости воинов были разложены, превратившись в зловещие ступени. Туман торопливо скрывал все, что впереди и позади, но каждая ступень была широкой, прочной и чуть скошенной, чтобы путники не скользили к краю обрыва. Теблоры могли бы шагать широко, но их задерживали кони.

Казалось, что вызванный Карсой обвал расчистил путь до самого уступа, где река снова собиралась перед падением в долину. Воины сошли более чем на тысячу шагов — слева пропасть, из которой доносится все более мощный рев воды, справа стена обрыва — и сумрак все гуще окутывал их.

Бледный призрачный свет в смешении с мутными тенями туманов господствовал на уступе, принимавшем на себе водопады. Кости образовали здесь как бы настил, он выходил из скалы и продолжался под водами реки, грозно ревевшей в двадцати шагах.

Коням нужен был отдых. Карса глядел, как Байрот сходил к реке; потом оглянулся на Делюма (тот сжался рядом с собаками, дрожащий и мокрый). Слабое свечение исходило от костей; казалось, оно дышит неестественным холодом. Вся сцена была бесцветной и какой-то мертвенной. Даже могучая сила потока казалась лишенной жизни.

Байрот подошел. — Воевода, кости под нами… они ведут на ту сторону реки. Настил толстый — почти в мой рост, насколько я сумел разглядеть. Чтобы сделать такое, нужно было умертвить десятки тысяч. Десятки десятков. Весь выступ и…

— Байрот Гилд, мы достаточно отдыхали. Сверху падают камни — или это спускается стражник, или новый обвал засыпает все, что мы расчистили. Такие обвалы должны случаться часто — ведь низменники прошли вверх всего несколько дней назад.

На лице Байрота мелькнуло беспокойство; он глянул на мелкие камешки, скачущие по верхним ступеням. Их было все больше.

Они схватили коней за повода и подошли к краю уступа. Спуск оказался слишком крутым, чтобы удерживать на себе осыпи; ступени тянулись так далеко, как могли различить Теблоры. Кони готовы были взбунтоваться.

— Карса, на этом пути мы будем уязвимы.

— Мы все время были уязвимы, Байрот Гилд. Низменник позади уже упустил лучшую возможность. Вот почему я думаю, что он отстал и камни сыплются всего лишь под весом новых обвалов. — Сказав так, Карса заставил Ущерба сделать первый шаг.

Через тридцать шагов они услышали сверху рокот, отличающийся по тону от рева водопадов. Град камней пронесся почти над головами, но все же чуть справа; за ним последовал мутный ливень.

Они шли, пока руки и ноги не налились усталостью. Туман иногда становился разреженнее — или это глаза привыкали в сумраку: Колеса звезд и солнца незримо кружились над головами. Единственными мерилами времени служили голод и утомление. Остановок не будет до самого низа. Карса спутался, считая извивы лестницы; они явно прошли не тысячу шагов, а много больше. Река всё падала рядом, она стала источником туманов, шипящим потоком, источающим жгучий холод, делающим их слепыми к долине внизу и небесам сверху. Мир сузился до бесконечных костей под мокасинами и грубой каменной стены у плеч.

Они достигли еще одной полки; кости пропали, их похоронили слои хлюпающей грязи, кочки с травой, чахлой, но все же зеленой. Все вокруг загромождали обвитые мхами упавшие деревья; дальше простирался туман.

Кони замотали головами, когда их наконец вывели на ровное место. Делюм и собаки сбились в кучу мокрого меха и кожи. Байрот подошел, чуть не спотыкаясь, к Карсе: — Воевода, я в смятении.

Карса нахмурился. Ноги подгибались под ним, мышцы непроизвольно подергивались. — Почему, Байрот Гилд? Мы сделали это, мы спустились Костяным Проходом.

— Да. — Байрот кашлянул. — И вскоре нам придется сделать это снова. Полезть наверх.

Карса, не торопясь, кивнул: — Я уже все обдумал, Байрот Делюм. Низменники грабят наше плато. Есть иные проходы, к югу от земель Урида — должны быть, иначе мы никогда не видели бы низменников. Обратный путь поведет нас вдоль края гор, к западу, и мы найдем тайные пути.

— Через все территории низменников! Нас всего двое, Карса Орлонг! Набег на ферму у Серебряного Озера — одно… но война против целого народа — безумие! Нас будут гнать и преследовать всю дорогу. Невозможно!

— Гнать и преследовать? — Карса захохотал. — Что в этом нового? Идем, Байрот, нужно найти сухое место, подальше от реки. Я вижу верхушки деревьев вон там, слева. Мы разведем костер и скоро вспомним, что такое тепло и как приятно бывает набить брюхо!

Уступ по бокам был засыпал пологими слоями осыпавшихся камней, почти не видных под мхами, лишайниками и жирной черной землей. Дальше начинался лес древних кедров и красных деревьев. Над головами открывались пятна небесной сини; там и тут лес пронизывали столбы солнечного света. В лесу туманы поредели, лишь пахнущие сыростью и гнилой хвоей полосы ползли над самой почвой. Через тридцать шагов воины вышли на солнечную поляну — старые, больные кедры здесь давно упали. Бабочки танцевали в золотом воздухе, со всех сторон доносился тихий ритмичный хруст: это личинки — пилильщики вгрызались в стволы. На тех местах, где росли громадные кедры, до сих пор оставались прогалины с обнаженным скальным основанием. Камни успели нагреться на солнцепеке.

Карса начал разгружать поклажу, а Байрот отправился подбирать сухие сучья. Делюм нашел себе выстланную мхом площадку и свернулся клубком, засыпая. Карса думал было снять с него промокшую одежду, но, видя, как собаки сгрудились вокруг Делюма, пожал плечами и продолжил работу.

Довольно скоро воины повесили одежды у костра и нагишом уселись на камни. Холод неохотно уходил из мышц и костей.

— В дальнем конце долины, — Сказал Карса, — река расширяется и течет медленно, пока не впадет в озеро. Мы пойдем по этой, южной стороне реки. Около устья есть скала, которая помешает нам видеть дальше; сразу за ней лежит юго-западный берег озера. Там и находятся фермы низменников. Мы почти дошли, Байрот Гильд.

Воин, сидевший по другую сторону костра, расправил плечи. — Скажи же, что мы атакуем при свете дня. Воевода, ибо я обнаружил в себе великую ненависть к темноте. Костяной Проход напугал меня до глуби сердца.

— Днем мы пойдем, Байрот Гилд, — отвечал Карса, не обращая внимания на его признание — хотя от таких слов что-то дрогнуло и в его душе, на губах появился кислый привкус. — Дети будут работать на полях, они не успеют добежать до укрытий. Они узрят нас, налетающих как волна, и познают ужас и отчаяние.

— Мне нравится, Воевода!

* * *

Лес кедров и красных деревьев покрывал всю долину, и нигде не было следов вырубки или пожара. Под густым пологом обитало мало дичи. Они несколько дней шли в полумраке, солнце показывалось лишь в местах падения старых деревьев. Запасы пищи быстро иссякали, кони тощали на диете из синелиста, мха кулан и горькой лозы; псы уже начинали жевать гнилые сучки, ягоды, ловить жуков.

В середине четвертого дня долина сузилась, прижимая их к реке. Странствуя в глухом лесу, вдалеке от вьющихся вдоль русла дорог, Теблоры обеспечили себе скрытность. Но теперь они должны, наконец, подойти к Серебряному Озеру.

К устью реки они вышли на закате, когда звездное колесо пробудилось над головами. Дорога вдоль усеянного валунами русла реки недавно использовалась, но сейчас путников видно не было. Воздух стал свежим — сказывалась близость проточной воды. Широкие наносы песка и гравия создали островок, и сразу за ним река впадала в озеро. Над водой повис туман, отчего далекие северные и восточные берега виделись смутно. К тем берегам подходили горы, мыли колени в мельтешащих волнах.

Карса и Байрот спешились и начали устраивать стоянку, хотя в эту ночь огня разжигать было нельзя.

— Следы на дороге, — начал вскоре Байрот, — принадлежат убитым тобой низменникам. Интересно, что они хотели делать на месте пленения демона.

Карса равнодушно пожал плечами: — Может, хотели освободить.

— Не думаю, Карса Орлонг. Колдовство, которое они применяли против тебя, было связано с неким богом. Полагаю, они приходили, чтобы поклониться или вытащить душу демона из плоти, как было с Каменными Лицами. Может, для низменников это место предсказаний или даже дом бога.

Карса долго смотрел на спутника. Наконец он ответил: — Байрот Гилд, в твоих словах скрыт яд. Женщина — демон не была богом. Она была пленницей камня. А Каменные Лица — настоящие боги. Как можно сравнивать?

Байрот поднял густые брови: — Карса Орлонг, я не сравниваю. Низменники — тупые существа, тогда как Теблоры — совсем наоборот. Низменники — дети, они склонны к самообману. Почему бы им не поклоняться демону? Скажи, ты ощутил в ударившей тебя магии живое присутствие?

Карса подумал. — Там было… что-то. Шипящее, плюющееся и кусачее. Я отбросил его, и оно убежало. Нет, это не сила демона.

— Ясное дело, ведь она уже ушла. Может, они поклонялись камню, ее пришпилившему. В нем тоже была магия.

— Но не живая, Байрот Гилд. Я не понимаю, куда ведут тебя мысли, я устал от пустых слов.

— Я верю, — не унимался Байрот, — что кости Прохода принадлежат существам, пленившим демона. И это смущает, Карса, ведь их кости похожи на кости низменников — толще, да, но все же какие-то детские. Низменники могут оказаться родней древнему народу.

— И что? — Карса встал. — Слышать больше ничего не желаю. Наша задача — отдых. На рассвете встаем, проверяем оружие. Завтра мы режем детей. — Он отошел туда, где в тени деревьев стояли кони. Делюм сидел возле псов, трехлапая подруга Грыза улеглась у него в коленях. Воин проводил по голове зверя рукой, снова и снова. Карса еще немного поглядел на Делюма — и отвернулся, готовясь лечь.

Пока колесо звезд медленно кружилось над головами, тишину нарушало лишь журчание реки. В каком-то часу направление ветра изменилось, до них донесся запах дыма и навоза, а однажды послышалось слабое брехание собак. Карса не спал. Лежа на моховой подстилке, он молил Уругала, чтобы ветер к восходу не переменился снова. На фермах низменников всегда живут собаки. Острый слух, чувствительные носы — они быстро обнаружат чужаков. Но и собаки тут мелкие, меньше чем у Теблоров. Грыз и остатки своры с ними быстро разберутся. Тогда предупреждения не будет… если ветер не переменится.

Он услышал, что Байрот встал и пошел к спящим собакам.

Карса оглянулся, увидев, что Байрот склонился к Делюму. Псы встревожено подняли головы и тоже принялись следить, как Байрот проводит пальцами по лицу Делюма.

Через мгновение Карса понял, чему стал свидетелем. Байрот рисовал на лице Делюма боевую маску. Черный, белый и серый — цвета Урида. Боевую маску наносят на себя лишь воины, осознанно едущие на смерть; она — объявление, что меч никогда уже не увидит ножен. Но такой ритуал проводили обычно старые воины, решившиеся на последний набег, не желающие умирать на мягкой соломе.

Карса встал.

Если Байрот и слышал его шаги, то вида не подал. По широкому унылому лицу воина текли слезы. Делюм лежал совершенно недвижно, смотрел вверх немигающими глазами.

— Он не понимает, — пробурчал Карса, — но я понимаю. Байрот Гилд, ты опозорил всех воинов Урида, носивших боевую маску.

— Неужели, Карса Орлонг? Те воины постарели, готовясь к решительной битве — в их делах нет ничего славного, и нет славы в их масках. Если ты думаешь иначе, ты слеп. Краска ничего не скрывает. Отчаяние в глазах видно всем. Они пришли к концу жизни и поняли, что жизнь была лишена смысла. Это знание и выгнало их из деревень, заставило искать быстрой смерти. — Байрот закончил рисовать черной краской и взялся за белую, проведя три полосы по высокому лбу Делюма. — Погляди в глаза друга, Карса Орлонг. Погляди внимательно.

— Ничего не вижу, — буркнул Карса, потрясенный речью Байрота.

— Делюм видит то же самое, Воевода. Он глядит в… ничто. Но, в отличие от тебя, он не отворачивается. Он видит с полной ясностью. Видит и ужасается.

— Ты лепечешь чепуху, Байрот Гилд.

— Вовсе нет. Мы с тобой Теблоры. Мы воины. Мы не можем предложить Делюму утешения, вот почему он привязался к псам, зверям, в глазах которых читает жалость. Ибо все, что он сейчас ищет — утешения. Почему я дал ему боевую маску? Завтра он умрет, Карса Орлонг, и, наверное, это станет Делюму утешением. Я молюсь о том Уругалу.

Касра поглядел на небо. — Колесо почти исчезло. Пора готовиться.

— Я почти закончил, Воевода.

Кони зашевелились, когда Карса втер кровяное масло в дерево мечей. Собаки вскочили и беспокойно забегали. Байрот закончил раскрашивать лицо Делюма и пошел к своему оружию. Трехлапая собака забилась в объятиях Делюма, однако он сжал ее еще сильнее, пока тихое рычание Грыза не заставило скулящего воина выпустить суку.

Карса надел на грудь, ноги и шею Ущерба доспехи из вареной кожи. Когда закончил, увидел, что Байрот уже сел на коня. Жеребец Делюма тоже был снаряжен, но стоял без повода. Животное дрожало.

— Воевода, описания твоего деда оказываются безошибочными. Расскажи о плане фермы.

— Бревенчатый дом размером в два уридских, над вторым этажом покатая крыша. Толстые ставни с прорезями для стрельбы, толстые, быстро запираемые двери на обоих концах дома. Еще там три здания. Одно вплотную к дому, в нем держат скот; второе — кузня, а третье сделано из самана и, похоже, было самой первой постройкой. На берегу причал и шесты для лодок. Еще там есть загон для мелких местных лошадей.

Байрот хмурился. — Воевода, сколько низменских поколений прошло со дня набега Палка?

Карса прыгнул на спину Ущерба. Пожал плечами в ответ Байроту: — Много. Готов, Байрот Гилд?

— Веди меня, Воевода.

Карса послал Ущерба по дороге, что возле реки. Устье было слева от него. Справа поднималась высокая, грубая скала; деревца на вершине склонились в сторону озера. Между озером и скалой лежал каменистый пляж.

Ветер не переменился. В воздухе пахло дымом и навозом. Собаки замолкли.

Карса вытянул меч, поднес блестящее лезвие к ноздрям Ущерба. Голова скакуна вздернулась. С рыси в галоп, на галечный пляж, озеро слева, скала проплывает справа. За спиной он слышит коня Байрота — копыта стучат по камням — а еще дальше бегут Делюм, собаки и третий конь, решивший не отходить от недавнего хозяина.

Миновав скалу, они должны свернуть направо, налететь на ничего не подозревающих жителей фермы.

Быстрый галоп.

Каменные стенки, ровные поля с посевами.

Кони мчатся что есть сил.

Ферма — закопченные руины, едва видимые за высокими злаками — и, прямо за ней, вдоль всего берега и дальше, до подножия горы, город.

Высокие здания из камня, каменные пирсы, обшитые досками доки, корабли вдоль линии берега. Большую часть строения окружает стена высотой примерно во взрослого низменника. Главная дорога ведет к воротам, по сторонам две приземистые, с плоскими крышами башни; на них видны дозорные. Над шиферными кровлями вьется дым.

Низменники — больше, чем он мог вообразить — бежали со всех ног. Зазвонил колокол. Люди спешили к воротам с полей, побросав инструменты.

Байрот что-то вопил за спиной Карсы. Не боевой клич. Голос его был полон тревоги. Карса, не обращая внимания, подлетел к первым фермерам. Он срубит немногих, но замедлять бег коня нельзя. Оставить низменников своре. Ему хочется забрать жизни тех, что в городе, за жалкими стенами, за скрипящими створками ворот.

Меч сверкнул, снеся голову фермера. Ущерб сбил и затоптал копытами вопящую женщину. Ворота с грохотом закрылись.

Карса развернул Ущерба влево и привстал, глядя на стену. Арбалетный болт пролетел мимо, угодив в почву шагах в десяти. Еще один просвистел над головой.

Ни одна низменская лошадь не перепрыгнула бы такую стену — но Ущерб был ростом в двадцать шесть ладоней — почти вдвое выше и тяжелее местной породы. Напрягая мышцы и вытянув ноги, жеребец без особых усилий перелетел препятствие.

И ударил передними копытами по крыше какой-то лачуги. Взлетела сланцевая черепица, затрещали стропила. Постройка провалилась под конем и всадником, во все стороны побежали цыплята; Ущерб пошатнулся, отыскал опору и вылетел наружу, на грязную улицу с глубокими выбоинами от колес.

Перед ними показалось другое строение, на этот раз каменное. Ущерб повернул направо. В дверях вдруг показался круглолицый человек с выпученными глазами. Карса размахнулся от души, разрубив крохотный череп; человек развернулся и упал, сложившись пополам.

Бухая копытами, Ущерб нес Карсу по улице, в сторону ворот. Теблор слышал звуки резни на полях — похоже, почти все работники не смогли войти в город. Дюжина стражников успела опустить засов; теперь низменники строились полукругом, готовясь обороняться от налетевшего воеводы.

Железный шлем треснул и взлетел над головой умирающего стражника, словно радуясь свободе. На обратном пути меч отрубил руку и плечо другому стражнику. Затоптав третьего, Ущерб поворотился, задним копытом лягнув четвертого низменника, отчего тот отлетел и ударился о стену, уронив оружие.

Двуручный меч — на взгляд Карсы, более похожий на теблорский кинжал — прорезал два или даже три слоя кожаного доспеха, потом отскочил. Карса вбил навершие рукояти в лицо стражника, сломав нос. Пинком заставил его отлететь в сторону. Остальные в панике разбежались с дороги. Хохоча, Карса послал Ущерба вперед.

По пути удалось срубить еще одного стражника, остальные скрылись в переулках.

Что-то толкнуло Теблора в спину; последовал укол боли. Протянув руку, Карса нащупал и вырвал арбалетный болт. Соскользнул с коня, поглядел на запертые ворота. Толстая балка засова удерживалась двумя железными защелками.

Сделал три шага, Карса выставил плечо вперед и ударил по воротам.

Железные скобы, удерживавшие раму в стенах, вылетели с первого удара, отчего створки выпали наружу, а правая башня затрещала и покосилась. Внутри раздались крики. Каменные стены начали складываться.

Теблор с руганью поспешил обратно, на улицу. Вся башня обрушилась, подняв тучу пыли.

Сквозь белые клубы проскакал Байрот. С его меча капала кровь. Конь одним прыжком перепрыгнул завал. Псы прыгнули следом, за ними Делюм и его жеребец. Губы Делюма запятнала кровь, и Карса, содрогнувшись, догадался: воин, словно пес, рвал фермерам глотки.

Расплескивая копытами грязь, Байрот остановил скакуна.

Карса снова прыгнул на Ущерба и развернул его в сторону внутренней части города.

Каре приближалось поспешным шагом; длинные полированные пики качались, железные наконечники блестели в утреннем свете. Солдаты были еще в тридцати шагах.

Стрела вылетела из верхнего окна ближайшего дома и угодила в круп коня Байрота.

Снаружи ворот донеслись звуки копыт.

Байрок крякнул. — Наше отступление будет трудным, Воевода.

— Отступление? — Карса засмеялся и движением подбородка указал на пикинеров. — Их не более тридцати, а дети с длинными копьями — все равно дети. Байрот Гилд, вперед, разгоним их!

Байрот с руганью достал медвежье бола. — Тогда езжай первым, Карса Орлонг, чтобы скрыть мои приготовления.

Оскалившись в дикарском восторге, Карса послал Ущерба на прорыв. Собаки рассыпались по сторонам, Делюм встал справа от своего воеводы.

Пики медленно опускались, замирая на уровне груди. Каре остановилось, солдаты равняли строй.

Верхние окна в домах открывались, люди высовывали лица, желая узнать, что происходит.

— Уругал! — заревел Карса, переводя Ущерба в галоп. — Узри! — Он слышал, что Байрот спешит за ним; медвежий череп наполнил воздух ритмичным свистом.

Десять скачков до пик; Байрот закричал. Карса припал к холке жеребца, направляя его влево и дергая повод.

Нечто тяжелое просвистело над головой; Карса извернул шею, чтобы видеть, как громадное бола поражает строй солдат.

Смертельный хаос. Три из пяти рядов на земле. Визгливые вопли.

И тут собаки набросились на них. Конь Байрота топтал людей копытами.

Снова повернув Ущерба, Карса подскакал к разорванному каре как раз вовремя, чтобы бок о бок с Байротом влететь в середину строя. Без труда отбивая качающиеся пики, они резали детей, которых еще не повалили псы. Все дело заняло двадцать ударов сердца.

— Воевода!

Вытягивая кроводрево из последней жертвы, Карса обернулся на крик спутника.

Еще одно каре, на этот раз в сопровождении арбалетчиков. Их пять, а может, шесть десятков в дальнем конце улицы.

Поморщившись, Карса оглянулся на ворота. Двадцать конных низменников в тяжелых доспехах медленно проезжали облако пыли; за ними шли пешие, у некоторых были короткие луки, у других — двойные секиры, мечи и дротики.

— Веди меня, Воевода!

Карса глянул на Байрота. — И поведу, Байрот Гилд! — Он развернул Ущерба: — Туда, вдоль берега — мы объедем преследователей. Скажи, Байрот Гилд, мы перерезали достаточно детей?

— Да, Воевода!

— Тогда за мной!

Боковая улица была не уже главной. Она вела к озеру. Вдоль нее стояли жилые дома, купеческие склады и лавки. Набежники — Теблоры, проезжая мимо, смутно видели фигуры в окнах, подворотнях и дверях. Улица кончилась за двадцать шагов до берега. Это пространство, по которому пролегали многочисленные мостки, было полно всяческого мусора. Особенно в глаза бросались кучи отбеленных костей; в середине торчали шесты с черепами.

Теблорскими черепами.

Между куч отбросов тесно стояли лачуги и палатки; десятки детей выбегали из них, потрясая оружием, их одежды были украшены скальпами и амулетами Теблоров, их глаза следили за надвигающимися воинами, их руки готовили топоры на длинных рукоятях, широкие алебарды. Другие поднимали мощные луки с длинными зазубренными стрелами, торопливо натягивали тетиву.

В реве Байрота ужас мешался со злобой. Он направил боевого коня на молчаливых, мрачных детей.

Мелькнули стрелы.

Конь Байрота завизжал, пошатнулся и упал наземь. Байрот шлепнулся боком, меч вылетел из руки. Он пробил стену сложенной из жердей хижины.

Еще стрелы.

Карса резко завернул Ущерба — стрела просвистела около бедра — он уже среди низменников — кроводрево столкнулось с окованной бронзой рукоятью секиры, выбив оружие из рук человека. Левая рука Карсы метнулась, перехватывая другой топор, нацеленный в голову жеребца. Вырвав топор, он послал его кувыркаться в воздухе, затем схватил мужчину за шею и поднял над землей. Короткое, сокрушающее кости давление — голова закачалась, тело задергалось, упуская мочу. Карса, не сбавляя хода, отбросил труп.

Но скачка Ущерба внезапно прервалась. Жеребец заржал, покачнулся; кровь хлынула изо рта и ноздрей. В груди глубоко застрял железный наконечник пики.

Животное зашаталось, словно пьяное, и начало оседать.

Карса заревел в ярости, спрыгивая с гибнущего коня. Чей-то меч поднялся навстречу, но Теблор отбил его в сторону. Он приземлился сразу на три упавших тела, расслышал, как трещат кости, и перекатился через голову.

Мгновенно вскочив на ноги и рубанув мечом по лицу встречного низменника, отсекая покрытую черной бородой челюсть. Острое лезвие глубоко процарапало спину. Карса резко повернулся и провел клинком под руками нападавшего, разрубив ребра. Лезвие застряло в грудной кости. Он яростно потянул, высвободив меч. Тело умирающего низменника полетело вбок.

Со всех сторон мелькало опасное оружие, зачастую украшенное теблорскими фетишами; каждое лезвие жаждало испить уридской крови. Люди скорее мешали друг дружке, нежели наносили точные удары Карсе; однако ему с большим трудом удалось вырваться из круга, убив по дороге двух врагов.

Теперь он слышал звуки другого боя, рядом, там, где Байрот упал на хижину. Там и тут рычали собаки.

Нападавшие на него замолчали было, но тотчас же разразились криками на своем косном языке; их лица наполнились тревогой, когда Карса снова повернулся к ним и напал — один на дюжину. Люди разбежались, но за их спинами оказался строй низменников с луками и арбалетами.

Зазвенели тетивы.

Боль разорвала шею Карсы, уколола в грудь; еще одна вспышка пронизала правое бедро. Не обращая ни на что внимания, воевода атаковал выстроившихся полумесяцем людей.

Убежавшие от него внезапно вернулись, с воплями напав с тыла, но Карса уже ушел вперед. Меч превратился в размытое пятно. Он рубил лучников. Люди поворачивались, пытаясь убежать, и умирали, разбрызгивая струи крови. Черепа лопались. Карса пробил строй, оставив за собой восьмерых (некоторые дергались на земле, другие уже нет). К этому моменту подоспели первые нападающие со спины. Он развернулся, встречая их и хохоча при виде паники на крошечных, морщинистых, грязных лицах. Затем ворвался в середину.

Люди не выдержали. Они бросали оружие, вопили и падали, поддавшись страху. Карса убивал одного за другим, пока никого не осталось в пределах досягаемости сделанного из кроводрева меча. Тогда он выпрямил спину.

Там, где сражался Байрот, лежало семь тел, но воина — Теблора посреди этого неровного круга видно не было. Дальше по улице визжал пес. Карса поспешил на звук.

Он миновал утыканные стрелами трупы собак; Грыза среди них он не заметил. Псы убили немало низменников, прежде чем пали. Он поглядел дальше и, в тридцати шагах, увидел Делюма Торда, рядом с ним убитого коня. Еще в пятидесяти шагах бесновалась толпа селян.

Это визжал Делюм. В него попало не меньше дюжины стрел и болтов, а из живота, сразу над левым бедром, торчал дротик. За спиной оставался кровавый след, и все же он ковылял вперед — туда, где селяне окружили трехлапую суку, молотя ее клюками, лопатами и вилами.

Издавая визг и вой, Делюм тащился к собаке, и дротик качался в боку, и кровь стекала по древку.

Едва Карса побежал к нему, из переулка позади Делюма выскочил человек, держащий в руках лопату. Занес ее над головой…

Карса крикнул, предупреждая.

Делюм даже не повернул головы — его взор был прикован к мертвой собаке. Лопата коснулась затылка.

Послышался громкий хруст. Лопату отбросило, но на месте удара осталась покрытая всклокоченными волосами вмятина.

Делюм рухнул лицом вперед и больше не шевелился.

Убийца повернулся, услышав топот ног Карсы. Старик. Беззубый рот широко раскрыт, в глазах внезапный ужас.

Карса замахнулся сплеча, разрубив старика от шеи до бедер.

Выдернув кровавый меч, воевода помчался к дюжине крестьян, все еще толпившихся около превращенного в жижу трупа трехлапой собаки. Они увидели его и рассыпались.

В десяти шагах был Грыз, тоже оставивший кровавый след; волоча задние лапы, он упорно полз к телу подруги. Пес поднял голову, услышав Карсу, устремил на воеводу жалобный взгляд.

Заревев, Карса набежал на селян, оставив за собой два дергающихся тела. Увидел еще одного, вооруженного ржавой мотыгой — он стремглав бежал в щель между двумя домами. Теблор замешкался, выругался и отвернулся. Через миг он уже склонялся над Грызом.

Разбито бедро.

Карса поглядел на улицу. Пикинеры приближаются скорым шагом. За ними трое конных, выкрикивают команды. Быстрый взгляд в сторону озера выявил еще одно сборище всадников; все они следили за ним.

Воевода поднял Грыза, зажал под рукой.

И побежал за селянином с мотыгой.

Между двумя домами были разбросаны гнилые овощи; дальше виднелись какие-то загоны. Карса поравнялся с проходом между заборами и снова увидел бегущего селянина. До него оставалось двадцать шагов. После загонов показалась мелкая канава, несущая сточные воды в озеро; убегающий человек пересек ее и скрылся в ольховой рощице. Дальше снова шли здания — склады или сараи.

Карса помчался за ним, перепрыгнул канаву. Пес все еще висел подмышкой. Теблор понимал, что движения доставляют ему сильную боль, и подумывал, не перерезать ли Грызу горло.

Низменник, все еще тащивший мотыгу, вошел в сарай.

Карса последовал за ним, низко присев под притолокой боковой двери. Внезапный сумрак. В стойлах не было скота; груды соломы отсырели и казались старыми. Центральный проход загромождала рыбацкая лодка, перевернутая и поставленная на козлы. Слева раздвижные двери, одна чуть отодвинута и веревка на ручке еще качается.

Карса нашел самый дальний и темный закут, положил Грыза на солому. — Я вернусь за тобой, старый друг, — шепнул он. — Если не дождешься, постарайся выздороветь и вернуться домой. Домой, к уридам. — Теблор отрезал кусок ремня от доспехов. Сорвал с поясного кошеля пригоршню бронзовых значков с племенными глифами. Нанизал их на ремешок. Значки сели плотно, так что не станут бренчать. Этот импровизированный ошейник он надел на толстую мускулистую шею пса. Положил руку на сломанное бедро, закрыл глаза. — Я дарю этому зверю душу Теблора, сердце Урида. Уругал, услышь меня. Исцели смелого бойца. Отошли его домой. А сейчас, храбрец Уругал, спрячь его.

Он отвел руку, открыл глаза. Пес спокойно глядел на него. — Пусть жизнь твоя будет долгой и яростной, Грыз. Мы встретимся снова. Клянусь в том на крови сраженных мною сегодня детей.

Подхватив меч, Карса повернулся и ушел, не бросив лишнего взгляда.

Огляделся, подойдя к двери.

Напротив стоял склад, высокий, с проемом для загрузки товаров под крышей. Из здания доносился лязг засовов, стук дверей. Улыбнувшись, Карса бросился туда, где цепи свешивались с талей, устремив взор на погрузочную платформу наверху.

Приготовившись закинуть ножны за спину, он удивленно обнаружил, что усеян стрелами и арбалетными болтами, понял, что часть засохшей на доспехах крови — его собственная. Оскалившись, потянул за древки. Крови стало еще больше, особенно на пояснице и от двух ран на груди. Зазубренная стрела глубоко вошла в мышцы спины. Он попытался ее выдернуть, но чуть не потерял сознание отболи. Пришлось переломить древко около железного наконечника. Усилие заставило его покрыться холодным потом.

Отдаленные крики предупредили его: кольцо солдат и горожан сужается, его почти нашли. Карса схватился за цепи и полез наверх. Каждый раз, когда он поднимал левую руку, бок сводило мучительной болью. Но… Грыза свалил удар лезвием мотыгой, удар со спины, удар труса. Все остальное не имеет значения.

Он перевалился на пыльную платформу, неслышно отошел от края и обнажил меч.

Внизу слышалось дыхание, тяжелое и хриплое. Между вздохами — тонкий скулеж, молитвы богам, которым поклоняются низменники.

Карса подошел к зияющей дыре посередине платформы, стараясь не шаркать мокасинами — пыль могла полететь между досками. Достигнув края, поглядел вниз.

Дурак прямо под ним, пригнулся, трепещет, приготовил мотыгу и глядит на запертые двери. Он обделался от ужаса.

Карса осторожно перевернул меч острием вниз — и прыгнул с края.

Острие вошло в макушку мужчины, пробив кость и мозг. Тяжесть Теблора заставила затрещать пол склада; он и жертва мигом провалились в погреб. Сверху падали расщепленные доски. Погреб был глубоким, почти в рост Карсы, и пустым, хотя вонял соленой рыбой.

Ошеломленный падением Карса слепо шарил в поисках меча, но ничего не находил. Ему удалось приподнять голову и увидеть, что нечто торчит из груди — алый обломок деревяшки. Он с удивлением понял, что оказался пронзенным насквозь. Рука продолжала искать меч, хотя остальное тело не могло пошевелиться — но не находила ничего кроме щепок и соленой рыбьей чешуи, сразу же залепившей пальцы.

Сверху донесся топот. Заморгав, Карса уставился на круг наполовину скрытых шлемами лиц. Затем показалось еще одно лицо, без шлема; на лбу человека были клановые татуировки, и взирал он на Теблора до странности сочувственно. Последовал долгий разговор на повышенных тонах, затем татуированный взмахнул рукой — и все дети замолчали. Он сказал на сюнидском диалекте языка Теблоров: — Если тебе суждено умереть тут внизу, воин, то не сразу.

Карса снова попробовал встать, но деревянный зубец держал крепко. Теблор оскалил зубы от боли.

— Как твое имя, Теблор? — спросил низменник.

— Я Карса Орлонг, внук Палка…

— Палка? Урида, который навестил нас сотни лет назад?

— Чтобы сразить сотни детей…

Человек кивнул с серьезным видом, прерывая Карсу: — Детей. Да, ваш род имеет право нас так называть. Но Палк никого не убил — по крайней мере сначала. Он вышел из прохода, умирая от голода и лихорадки. Первые фермеры, осевшие здесь, приютили его, вылечили. И вот тогда он перебил всех и сбежал. Хотя не всех. Одна девочка сумела уйти, она вернулась в город Сферы на южном берегу озера, рассказала войскам всё — да, всё, что нужно знать насчет Теблоров. Разумеется, с тех пор рабы — сюниды успели рассказать нам еще больше. До твоего племени мы не добрались. Охотники за головами еще не побывали в твоих деревнях — но побывают. Через сотню лет, смею надеяться, но одного Теблора не останется в ущельях Ледеронского плато. Все они будут здесь, в цепях и с клеймами. Будут тянуть сети на рыбацких лодках, как сюниды. Скажи, Карса, ты узнал меня?

— Ты тот, кто убежал от нас наверху. Тот, кто пришел слишком поздно, чтобы предупредить собратьев-детей. Тот, у кого на языке полно лжи. Твой писклявый голос оскорбляет язык Теблоров. У меня уши заболели.

Человек ухмыльнулся: — Как жаль. Но ты передумаешь, воин. Знай, что один я стою между жизнью твоей и смертью. Конечно, если ты не умрешь от ран. Но ведь вы, Теблоры, на редкость крепки. Мои компаньоны успели в этом убедиться, к своему неудовольствию. На твоих губах не пенится кровь, это хороший знак, хотя я удивлен. Ведь у вас по четыре легких, тогда как у нас по два.

Показался другой человек. Он обратился к татуированному приказным тоном, на что тот равнодушно пожал плечами и крикнул вниз: — Карса Орлонг, солдаты готовы спуститься и привязать веревками твои руки и ноги, чтобы вытащить наверх. Кажется, ты лежишь на останках начальника торговой фактории, так что люди злятся не так сильно, как могли бы. Его мало кто любил. Готов дать тебе совет: если хочешь жить, не мешай этим… э… добровольным помощникам.

Карса смотрел, как четверо солдат осторожно спускаются на веревках. Он не сделал попытки сопротивляться, когда они грубо связали ему руки и лодыжки. Честно говоря, он был не способен сопротивляться.

Затем солдат вытащили. Веревки туго натянулись, и Карса вознесся ввысь. Он наблюдал, как обломок деревяшки медленно выходит из тела. Едва расщепленный обломок вырвался из мышц спины, его скрутила боль.

* * *

Рука похлопала по лицу, пробудив Карсу. Он открыл глаза. Он лежал на полу склада, люди толпились со всех сторон. Все одновременно говорили на своем мерзком языке и, хотя слов Карса не понимал, но чувствовал откровенную ненависть к звукам тоненьких голосов. Карса знал, что его проклинают во имя десятков низменских богов, духов и заплесневелых предков. Это показалось забавным, и он улыбнулся.

Солдаты разом отскочили.

Татуированный низменник — именно его рука заставила его очнуться — присел около Карсы. — Дыханье Худа, — пробормотал он. — Все уриды такие? Или ты тот, о ком твердят жрецы? Тот, что посещает их сны, словно Рыцарь самого Худа? Ну да ладно. Все это чепуха, ибо, думаю, их страхи лишены основания. Погляди на себя. Полумертвый, и весь городок рад будет увидеть тебя и твоего спутника освежеванным заживо. Благодаря тебе здесь не осталось семьи, которой некого хоронить. Мечтал схватить мир за глотку? Вряд ли тебе удастся прожить еще час, при всей удаче Опоннов.

Сломанная стрела при падении еще глубже вошла под лопатку Карсы; под ним образовалась лужа крови.

Затем грохнула дверь и появился новый низменник, высокий для своего рода, с суровым обветренным лицом. Он был облачен в мерцающие одежды, темно — синие со сложной золотой вышивкой. Стражник поговорил с ним, и на всем протяжении беседы мужчина не проронил ни слова, да и выражение его лица не изменилось. Когда подчиненный закончил доклад, хозяин кивнул, сделал жест рукой и вышел.

Стражник снова смотрел на Карсу. — Это был Мастер Силгар, человек, на которого я работаю почти все время. Он думает, что ты оправишься от ран, Карса Орлонг, и потому приготовил тебе… урок, так сказать. — Мужчина встал и что-то сказал солдатам. Начался спор, и вскоре один из солдат равнодушно пожал плечами.

Карсу опять подняли за руки и ноги — по два низменика на каждую — и вытащили через дверь склада.

Кровь больше не капала из ран, боль начала стихать. Ум Теблора заполнило вялое расслабление. Он смотрел на синее небо, пока солдаты несли его на середину улицы. Со всех сторон шумела толпа. Его посадили у тележного колеса, и Карса увидел перед собой Байрота Гилда.

Его растянули на колесе большего размера, подпертом палками. Великан представлял собой сплошные раны. Копье вошло ему в щеку, выйдя под левым ухом, отчего нижняя челюсть сломалась. Осколки кости белели среди рваных краев плоти. В груди торчало множество обломанных стрел.

Однако в глазах еще светился разум.

Поселяне запрудили улицу; их еле сдерживал строй солдат. В воздухе носились злобные выкрики и ругательства, перемежающиеся с горестными воплями.

Стражник встал между Карсой и Байротом, состроив насмешливо — задумчивую гримасу. Он поглядел на Карсу: — Твой товарищ не рассказывает нам об уридах. Мы хотели бы узнать чисто воинов, количество и расположение деревень. Мы хотели бы узнать о фалидах, которые, по слухам, не уступают вам в жестокости.

Но он молчит.

Карса оскалился. — Я, Карса Орлонг, прошу тебя послать тысячу воинов для войны с Уридом. Ни один не вернется, но нам достанутся трофеи. Пошли две тысячи. Нам все равно.

Стражник улыбнулся: — Ты ответишь на мои вопросы, Карса Орлонг?

— Отвечу, ибо слова ничего не дадут вам…

— Отлично. — Стражник махнул рукой. Один из низменников подошел к Байроту Гилду, вытягивая меч.

Байрот оскалился на Карсу. И зарычал — звук исказился в изуродованном рту, но Карса все же понял: — Веди меня, Воевода!

Меч сверкнул. Прорезал шею Байрота. Хлынула кровь, и голова воина — великана скатилась с плеч, тяжело шлепнувшись о землю.

Селяне издали дикий, злорадный вой.

Стражник подошел к Карсе. — Рад слышать, что ты готов сотрудничать. Таким образом ты купишь себе жизнь. Мастер Силгар добавит тебя к стаду рабов, когда ты закончишь говорить. Но не думаю, что ты станешь работать с сюнидами на озере. Боюсь, тебе не суждено тянуть сети, Карса Орлонг. — Тут он повернулся к подошедшему солдату в тяжелых доспехах. — Ага, вот и малазанский капитан. Не повезло вам, Карса Орлонг, что набег совпал с прибытием малазанской роты. Они шли в Беттрис. А теперь, если капитан не возражает, начнем допрос.

* * *

Двойные траншеи рабьей «ямы» находились под полом большого строения около озера; попасть в них можно было через люк, по заросшей плесенью лестнице. В первой содержалось всего шестеро низменников, прикованных к длинному бревну; однако множество кандалов поджидало возвращения рыбаков — сюнидов. Во вторую траншею бросали больных и умирающих. Изнуренные низменники валялись в своем же дерьме, жалобно бормоча; иные лежали молча и неподвижно.

Карса описал уридов и их земли, после чего его притащили к «яме» и бросили во вторую траншею. Глиняные стены ее были покатыми. Длинное бревно шло вдоль узкого плоского дна и почти наполовину погрузилось в жижу из грязи, мочи, кала и крови. Карсу поместили в дальний конец, чтобы он не дотянулся до прочих рабов; кандалы сковали руки и ноги, тогда как все остальные обходились одной парой «браслетов» на запястьях.

Его оставили в одиночестве.

Мухи облепили Теблора, жестоко кусая холодную кожу. Он лег животом на покатый склон. Рана грозила закрыться вместе с наконечником стрелы — этого нельзя было позволить. Он закрыл глаза и начал сосредотачиваться, пока не ощутил каждую мышцу, порванную, порезанную и кровоточащую, которые находились вокруг железного острия. Затем он начал работать мышцами, вначале чуть сокращая их, чтобы определить положение наконечника. Каждое движение отзывалось острой болью. Через несколько мгновений он прекратил усилия, позволил телу расслабиться, и начал глубоко дышать, чтобы придти в себя. Ребристое железное острие залегло почти параллельно лопатке, поцарапав кость. Зубцы по бокам смялись, искривились.

Оставить железо в плоти — значит сделать левую руку бесполезной. Нужно вытащить его.

Он снова начал сосредотачиваться. Порванные мышцы и жилы, проход внутрь израненной плоти.

Он напрягал разум до холодного пота на лице, готовился. Дыхание стало медленным, ровным.

Карса напряг мышцы. Из груди вырвался мучительный крик. Снова хлынула кровь. Боль не утихала. Мышцы содрогались, по телу бежали волны сокращений. Что-то упало на глинистый склон и утонуло в грязи.

Задыхаясь и дрожа, Карса надолго замер. Кровотечение становилось все слабее и наконец прекратилось.

«Веди меня, Воевода!»

Байрот Гилд превратил слова в проклятие, но Карса не мог понять хода его мыслей и чувств. Он умер напрасно. Низменники ничем не могут угрожать уридам, ибо уриды не похожи на сюнидов. Байрот потерял шанс отомстить ради жеста столь ребяческого, что Карса был поражен до глубины души.

Злой и всё понимающий взгляд, брошенный на Карсу, когда меч прорезал шею Байрота… «Он не хотел выдавать низменникам наших тайн, но это было напрасно… нет, нет, смысл был… Байрот решил бросить меня одного».

Карса задрожал. «Уругал, мои братья предали меня? Уход Делюма Торда, смерть Байрота Гилда — мне суждено раз за разом познавать измену? Ждут ли уриды моего возвращения? Пойдут ли за мной, когда я объявлю войну Низу?

Может быть, не сразу». Нет, понял он, будут споры, разные мнения; рассевшись у племенного очага, старейшины станут ворошить костер дымящимися палками и качать головами.

Пока не разнесется весть о приходе низменских армий.

«И тогда выбора у них не останется. Мы сбежим в объятия Фалида? Нет. Единственный выбор — битва и меня, Карсу Орлонга¸ призовут, чтобы возглавить войско».

Эта мысль его успокоила.

Он медленно перекатился на спину, заморгал, пытаясь увидеть хоть что-то в темноте. Мухи взлетели, заметавшись у лица.

Ему почти сразу удалось выловить из грязи наконечник стрелы и обломок расщепленного древка. Он присел у бревна, изучая запоры на цепях.

Две цепи — для рук и ног — были закреплены на железных стержнях, вбитых в дерево. Концы их были загнуты. Звенья цепей большие и прочные, их ковали, помня силу Теблоров. Но дерево начало гнить.

При помощи наконечника он принялся ковырять размягченную мутной жижей древесину.

Байрот предал его, предал племя Урид. В предсмертном его поступке не было ничего от смелости. Совсем наоборот. Они нашли врагов. Охотников, собиравших трофеи с Теблоров. Эту истину должны узнать воины всех племен, и донести до них весть — вот отныне единственная задача Карсы. Он не сюнид — низменникам вскоре придется в этом убедиться.

Гниль проела бревно до сердцевины. Карса расковырял дерево вокруг крепления одной цепи так глубоко, как позволил наконечник, и перешел к другому креплению. Сначала надо испытать на прочность железный прут, держащий цепь для ног.

Невозможно было понять, ночь стоит снаружи или день. Иногда по настилу над головой грузно топали сапоги, но слишком нерегулярно, чтобы отсчитать время. Карса трудился не переставая, прислушиваясь к стонам и кашлю низменников, прикованных дальше по бревну. Он не мог вообразить, какие злодеяния они могли совершить, чтобы заслужить от соплеменников такие кары. Среди Теблоров самым суровым наказанием было изгнание — ему подвергали тех, что намеренно подвергли опасности жизнь деревни. Сюда включались деяния от убийства до простой неосторожности. Обычно изгнание приводит к смерти, но это случается от тоски духа. Пытки не в обычае Теблоров, как и длительное заключение.

Возможно, подумал он, что низменники болеют оттого, что дух им умирает. Некоторые легенды шепчут, что некогда Теблоры имели рабов — это слово, это понятие им знакомо. Завладеть чужой жизнью, делать с ней что пожелаешь. Дух раба страдает от голода.

Карса не имел намерения голодать. Тень Уругала защитит его дух.

Он сунул наконечник в пояс. Снова оперся о стенку, поставил ноги на бревно, по сторонам крепления, и не спеша распрямил. Цепь натянулась. Одно из креплений глубже вошло в древесину с громким треском.

Кандалы впились в обернутые кожей лодыжки.

Он начал давить сильнее. Железо заскрежетало, не желая углубляться. Карса расслабился. Пнул ногой стержень, и он свободно вышел из дырки. Карса немного отдохнул и начал всё снова.

После десятка попыток ему удалось расширить дыру, в которой сидел стержень, на три пальца. Концы железяки погнулись; штаны Карсы были порваны, из-под кандалов сочилась кровь.

Он опустил голову на сырую глиняную стенку. Ноги его дрожали.

Сверху забухало несколько ног, дверца открылась. Свет от фонаря проник в траншею. Карса увидел на ступенях безымянного стражника.

— Урид, — позвал тот. — Ты еще дышишь?

— Подойди ближе, — тихо сказал Карса, — и я покажу, как хорошо оправился.

Низменник засмеялся: — Похоже, Мастер Силгар видит истину. Думаю, потребуется время, чтобы сломить твою волю. — Стражник остался на середине лестницы. — Твои сюнидские родичи вернутся через день или два.

— У меня нет родичей, приемлющих понятие о рабстве.

— Как странно. Ты сам приемлешь это понятие, раз еще не убил себя.

— Думаешь, я раб, потому что сижу в цепях? Давай, дитя, подойди поближе.

— Дитя, да. Ты упорствуешь, хотя мы, «дети», держим тебя в руках. Ну да ладно. Цепи — только начало, Карса Орлонг. Нужно сломить твою волю. Если бы тебя поймали охотники за головами в горах Ледерона, к моменту доставки в город в тебе ничего не осталось бы от теблорской гордости, тем более от дерзости. Сюниды будут поклоняться тебе, Карса Орлонг, потому что ты вырезал целый лагерь охотников.

— Как твое имя?

— Зачем тебе?

Урид усмехнулся в сумраке: — При всех смелых словах ты меня боишься.

— Вряд ли.

Но Карса различил напряжение в голосе стражника, и его улыбка стала шире: — Тогда назови имя.

— Дамиск. Мое имя Дамиск. Когда-то я был следопытом в армии Серого Пса, во время малазанского завоевания.

— Завоевания. Значит, вы проиграли. Что сломалось в твоем духе, Дамиск Серый Пес? Когда я напал на ваш отряд у гребня, ты сбежал. Бросил на произвол судеб тех, кто нанял тебя. Ты сбежал, как делает человек сломанный, как делает трус. Вот почему ты здесь, сейчас. Ибо я скован и не дотянусь до тебя. Ты пришел не что бы что-то узнать, но потому, что не можешь иначе. Ты находишь удовольствие в глумлении, но ты сожран изнутри и ничего не доставит тебе истинного удовольствия. Мы оба знаем: ты придешь еще. Снова и снова…

— Я посоветую, — проскрежетал Дамиск, — хозяину отдать тебя выжившим охотникам за головами. И буду смотреть, что…

— Конечно будешь, Дамиск Серый Пес.

Человек взлетел по ступеням; фонарь дико болтался в руке.

Карса хохотал.

Едва закрылся люк, он снова поставил ноги на бревно.

Слабый голос от другого конца остановил его. — Гигант…

Язык был сюнидский, голос — детский. — У меня нет слов для тебя, низменник, — пробурчал Карса.

— Я не прошу слов. Я чувствую, как ты трудишься над Худом клятым бревном. Тебе удается?

— Я ничего не делаю.

— Хорошо, хорошо. Всё мое воображение. Мы тут умираем. Самым ужасным и неблагородным образом.

— Вы должны были совершить немало злодеяний…

Ответный смех скорее походил на хриплый кашель. — О да, гигант. Разумеется. Мы те, что не приняли власти малазан, мы не бросили оружия, мы скрылись в лесах и холмах. Устраивали засады, набеги, досаждали как могли. Это было весело. Пока ублюдки не схватили нас.

— Безответственно.

— Трое с горсткой собак, напавшие на целый город? Ты нас назвал безответственными? Ну, похоже, мы оба такие, раз оба здесь.

Карса поморщился, признавая правду. — Так чего тебе, низменник?

— Мне нужна твоя сила, гигант. Нас четверо осталось в живых, хотя я один в сознании и умом не тронулся. Настолько здоров, чтобы понимать весь ужас своей участи…

— Слишком много болтаешь.

— Уже заканчиваю, поверь. Сможешь поднять бревно, гигант? Или провернуть пару раз?

Карса замолчал. — И что это изменит?

— Укоротит цепи.

— Я не хочу их укорачивать.

— Временно.

— Зачем?

— Крути треклятое бревно, гигант. Намотай на него наши цепи. Довольно скоро ты затянешь нас, жалких дураков, в грязь. Мы утонем.

— Ты просишь убить тебя?

— Рукоплещу живости твоего ума, гигант. Больше душ в твоей тени. Не так ли вы, Теблоры, видите мир? Убей меня, и я с честью пойду в твоей тени.

— Мне не свойственна жалость.

— Как насчет трофеев?

— Я не дотянусь до вас.

— Как ты видишь в такой темноте? Я слышал, что Теблоры…

— Я могу видеть. Достаточно хорошо, чтобы разглядеть твою правую руку. Она сжата в кулак. Зачем?

— Зуб. Только что выпал. Третий за время сидения на цепи.

— Кинь мне.

— Попробую. Боюсь, что… я ослаб. Ты готов?

— Кидай.

Человек слабо взмахнул рукой. Зуб полетел слишком высоко, в сторону, однако Карса выбросил руку — лязгнула цепь — и поймал зуб в воздухе. Поднес к глазам. Хмыкнул: — Он сгнил.

— Наверно, поэтому и выпал. Ну? Подумай хорошенько. Ты погрузишь бревно в воду, отчего оно станет еще мягче. А нас ты знать не знаешь.

Карса медленно кивнул. — Низменник, ты мне нравишься.

— Чудесно. Давай топи меня.

— И утоплю.

Карса встал на середине траншеи, погрузившись в вонючую жижу по колено; свежие ссадины на лодыжках ожгло болью.

— Я видел, как тебя спускали, гигант, — сказал человек. — Ты больше любого сюнида.

— Сюниды — самые мелкие среди Теблоров.

— Похоже, они приняли кровь низменников.

— Да, они поистине низко пали. — Карса опустил руки, натягивая цепь, пока не ухватился пальцами снизу бревна.

— Спасибо тебе, Теблор.

Карса поднял бревно, повернул и с пыхтением опустил снова. — Получится медленно, низменник. Прости.

— Понимаю. Но уж потрудись. Билтар прямо сейчас погрузится в воду, а Алрут, похоже, в следующий раз. Ты хорошо начал.

Карса снова поднял бревно, прокрутил, насколько хватило рук. С дальнего конца донеслись булькающие звуки.

А потом вздох: — Почти готово, Теблор. Я последний. Еще раз — я поднырну, чтобы бревно прижало меня.

— Тогда ты будешь раздавлен, а не утоплен.

— В такой гадости? Да ладно, Теблор. Я почувствую тяжесть, но особой боли не будет.

— Врешь.

— И что? Если пришел конец, не все ли равно, какой?

— Вот уж нет, — возразил Карса, готовясь крутить бревно. — На этот раз я проверну его полностью. Теперь легче, ведь мои цепи подтянулись. Готов?

— Момент, прошу, — вскрикнул человек.

Карса поднял бревно и закряхтел от веса, чрезмерного даже для него.

— Я вроде передумал…

— А я нет. — Карса повернул бревно. И уронил.

С другого конца донесся неистовый плеск, цепи засвистели в воздухе. Кто-то яростно закашлялся.

Удивившись, Карса вгляделся. Низменник дергался на конце бревна, размахивая руками и ногами.

Карса не спеша оперся на стену, ожидая, пока тот оправится. Некоторое время до него доносились только тяжкие вздохи. — Ты сумел поднырнуть под бревно и вылезти с другой стороны. Я удивлен, низменник. Похоже, ты не такой уж и трус. Не думаю, что среди детей таких много.

— Образец смелости, — прохрипел человек. — Да, это я.

— А чей был зуб?

— Алрута. Прошу, больше не крути.

— Извини, низменник, но мне нужно провернуть бревно назад, в прежнее положение.

— Проклятие твоей мрачной логике, Теблор.

— Как тебя зовут?

— Торвальд Ном, хотя среди врагов малазан я известен как Костяшки.

— А где ты выучил язык сюнидов?

— На самом деле это старый торговый язык. До охотников за головами к ним ездили натийские торговцы. Велась взаимовыгодная торговля. Честно говоря, твой язык очень близок натийскому.

— Солдаты бормотали непонятно.

— Ясное дело — это ж солдаты. — Человек помолчал. — Ну, такого рода юмор до тебя не доходит. Пусть. Похоже, это были малазанские солдаты.

— Я решил, что малазане — мои враги.

— Значит, в чем-то мы схожи, Теблор.

— Низменник, общего у нас только это гнилое бревно.

— Как скажешь. Хотя должен поправить тебя: как ни мерзки малазане, нынешние натийцы ничуть не лучше. Среди низменников у тебя друзей не найдется, Теблор. Будь уверен.

— Ты натиец?

— Нет, я дарудж. Из города на далеком юге. Дом Ном велик, многие семьи в нем весьма богаты. Даже в совете Даруджистана есть Номы. Никогда с ними не встречался. Увы, имения моей семьи гораздо… э… скромнее. Отсюда частые мои путешествия и отчаянные предприятия…

— Слишком много болтаешь, Торвальд Ном. Я готов снова крутить бревно.

— Черт! Я надеялся, что ты забудешь.

* * *

Конец железного стержня почти наполовину ушел в дерево; крепление цепи стало покореженной массой металла. Ноги Карсы непроизвольно дрожали и дергались. Отдыхать между рывками приходилось все дольше. Раны от щепок на груди и спине вновь открылись, и кровь текла непрерывно, смешиваясь с потом, пачкая одежду. Кожа и мясо на лодыжках стали жутким месивом. Торвальд поддался усталости и, как только Карса вернул бревно в прежнее положение, заснул.

В те моменты, когда воин — урид отдыхал, откинувшись на пологую стену, в яме были слышны только его хриплые вздохи, сопровождаемые более тихим дыханием и бормотанием с того конца бревна.

Потом кто-то прошел над головой — в одном направлении, потом в противоположном. Шаги затихли.

Карса снова выпрямился, голова закружилась.

— Отдохни подольше, Теблор.

— Нет времени, Торвальд Ном…

— Ох, да есть время. Рабовладельца, который завладел тобой, придется подождать — он уехал с ротой малазан. Как минимум до Мелимоста. В Дурацком лесу и в Желтой Марке множество бандитов, и я чувствую в этом свою заслугу. Именно я первым объединил пестрые шайки грабителей и душегубов. Они уже пришли бы мне на помощь, если бы не малазане.

— Убью этого рабовладельца, — заявил Карса.

— Поосторожнее с ним, гигант. Силгар — человек неприятный, он умеет обращаться с воинами, такими как ты…

— Я урид, не сюнид.

— Ты часто это говоришь, и я верю — ты явно злее, да и сильнее. Но Силгара берегись.

Карса поставил ноги на бревно.

— Время для отдыха есть, Теблор. Зачем освобождаться, если не сможешь идти? Я в цепях не в первый раз, так что советую со знанием дела: жди, оказия подвернется. Если сперва не умрешь от голода.

— Или утону.

— Да, точно. Я понимаю, почему ты говорил о смелости. Признаюсь: я испытал миг отчаяния.

— Ты знаешь, как долго здесь сидишь?

— Ну, на земле был снег, а озеро только что вскрылось.

Карса бросил взгляд на тщедушную, едва различимую фигурку в дальнем конце. — Торвальд Ном, даже низменник не должен подвергаться такой участи.

Смех человека походил на скрип: — И ты называл детьми нас. Вы, Теблоры, рубите людей, словно вершите казнь, но среди нас казнь считается актом милосердия. Для нас, осужденных, приготовлены долгие пытки. Натийцы сделали причинение страданий искусством, они даже зимний холод поставили себе на службу. Если бы Силгар — или малазане — не схватили тебя, местные уже сдирали бы с тебя кожу по ленточке. Они посадили бы тебя в тесный ящик, чтобы ты исцелился — они знают, что ваш род невосприимчив к инфекциям — а потом начали бы снова, и снова. Смею вообразить, что в городе полно недовольных тобой людей.

Карса снова потянул за цепь.

Его прервал шум сверху: раздались голоса, затопала дюжина или еще больше босых ног, по деревянному полу сарая заскользили цепи.

Карса снова припал к стене. Люк открылся. Вначале показался человек с фонарем, за ним сюниды — почти голые, в коротких грубых рубахах — медленно пошли вниз, звякая короткими кандалами на ногах. Низменник с фонарем спустился до настила между двумя траншеями. Шестеро сюнидов — пять мужчин и женщина — покорно шагали за ним.

Головы их были опущены; ни один не желал встретить прямой, суровый взор урида.

По жесту руки низменника, вставшего в четырех шагах от Карсы, сюниды повернулись и прыгнули в грязь своей траншеи. В «яму» спустилось еще трое низменников, они закрепили цепи на ногах сюнидов. Никто не сопротивлялся.

Затем низменники поднялись по лестнице. Люк заскрипел петлями, закрылся с гулким звуком; поднятую пыль было не видно в темноте.

— Точно. Это урид, — прошептал кто-то.

Карса оскалился: — Это голос Теблора? Нет, не может быть. Теблоры не становятся рабами. Теблоры скорее умрут, чем склонятся перед низменниками.

— Урид… в цепях. Как все мы…

— Как сюниды? Те, что позволили вонючим низменникам подойти и закрепить цепи на лодыжках? Нет. Я в плену, но никакие оковы меня не задержат. Пришло время напомнить сюнидам, что значит быть Теблором.

Послышался новый голос, женский: — Мы видели трупы, положенные рядами у лагеря охотников. Видели телеги, забитые мертвыми малазанами. Горожане воют. Но нам сказали, что вас было всего трое…

— Нет, двое. Наш спутник Делюм Торд был ранен в голову и разум его улетел. Он бежал вместе с собаками. Будь разум его цел, держи он в руках меч из кроводрева…

Сюниды вдруг забормотали, с суеверным почтением повторяя слово «кроводрево».

Карса скривился. — Что за безумие? Неужто сюниды забыли старые пути Теблоров?

Женщина вздохнула: — Забыли? Да, очень давно. Наши дети убегали ночами из дома, чтобы блуждать в южных низменских землях, они жаждали их проклятых денег — кусочков металла, вокруг которых будто бы крутится вся жизнь. Наших детей подло использовали — некоторые даже возвращались в долины, но только чтобы шпионить для охотников. Они сожгли тайные рощи кроводрева, убили лошадей. Измена собственных детей — вот что сломило сюнидов, урид.

— Нужно было выловить этих детей, — сказал Карса. — У ваших воинов были слишком мягкие сердца. Дети перестали быть сюнидами. Я убью их за вас.

— Тебе трудно придется, если ты решишь их отыскать. Они рассеялись, пали, их продали в рабство за долги. Иные ушли на далекие расстояния, в великие города Натилог и Генабарис. Нашего племени больше нет.

Сюнид, что заговорил первым, добавил: — К тому же, урид, ты в цепях. Ты теперь собственность Мастера Силгара, а от него не сбежал еще ни один раб. Больше тебе никого не убить. Как и нас, тебя поставят на колени. Слова твои пусты.

Карса вновь подступил к бревну. На этот раз он взялся за цепи, намотав их на руки как можно туже.

И напряг спину. Мышцы надулись, ноги уперлись в бревно. Треск, хруст — и резкий, громкий щелчок.

Карсу отбросило на глиняный склон, цепи порвались. Стерев пот с глаз, он погялдел на бревно.

Ствол раскололся во всю длину.

С дальнего конца донесся изумленный вздох. Звякнули упавшие цепи. — Худ меня подери, Карса Орлонг, — шепнул Торвальд, — ты не выносишь оскорблений, не так ли?

Руки и ноги Карсы уже не были прикованы к бревну, но все же оставались в кандалах. Воин размотал цепи с израненных, покрытых кровью рук, подобрал один из прутов. Прижав ножную цепь к бревну, вставил конец стержня в одно из звеньев и принялся изгибать его обеими руками.

— Что случилось? — спросил кто-то. — Что за звук?

— Треснул позвоночник урида, — пренебрежительно сказал первый сюнид.

Торвальд холодно хихикнул: — Боюсь, Ганел, тебе выпал рывок Повелителя.

— Ты о чем, Ном?

Звено лопнуло; кусочек металла пролетел по траншее и плюхнулся в жижу. Карса вытащил цепь из проушин ножных кандалов. Принялся ломать ту, что сковывала запястья.

Снова короткий треск. Он освободил руки.

— Да что там?!

Третий треск — Карса сорвал цепь с железного прута — неповрежденного, с острым неровным концом. И вылез из траншеи.

— Где тут Ганел? — прорычал он.

Все сюниды, кроме одного, сжались при его словах. — Я Ганел, — сказал воин, который не пошевелился. — Значит, это не позвоночник сломался. Что же, воин, убей меня за слова сомнения.

— И убью. — Карса прошел по помосту, поднял железный прут.

— Если убьешь, — торопливо сказал Торвальд, — остальные могут поднять крик.

Карса замер.

Ганел усмехнулся ему: — Если пощадишь меня, тревоги не будет. Урид, сейчас еще ночь, больше звона до рассвета. Ты успеешь убежать…

— А вас накажут за молчание, — сказал Карса.

— Нет. Мы спали.

Заговорила женщина: — Приведи уридов во всем их числе. Истребив всех в этом городе, вы сможете свершить суд над Сюнидом. Ваше право.

Карса колебался. Кивнул. — Ганел¸ я дарю тебе еще один кусок жалкой жизни. Но я вернусь и вспомню тебя.

— Не сомневаюсь, урид, — отвечал Ганел. — Больше не сомневаюсь.

— Карса, — вмешался Торвальд, — я могу быть низменником и всё такое…

— Я освобожу тебя, дитя, — бросил урид, отворачиваясь от траншеи сюнидов. — Ты явил смелость. — Он прошел в сторону человека. — Слишком худой, чтобы идти. А бежать и вовсе не сможешь. Всё еще желаешь свободы?

— Худой? Я потерял не более полстоуна веса, Карса Орлонг. Я могу бежать.

— Недавно ты плакался…

— Ради сочувствия.

— Ты искал сочувствия у урида?

Костистые плечи человека поднялись: — Стоило попытаться.

Карса разорвал его цепь.

Торвальд растер руки. — Благослови тебя Беру, приятель.

— Держи низменских богов при себе.

— Конечно. Извиняюсь. Все что ты скажешь. — Торвальд полез по склону. У лестницы помедлил: — А как с люком, Карса Орлонг?

— Что с ним? — буркнул воин, пробираясь мимо низменника.

Торвальд поклонился, взмахнув тощей рукой в жесте благодарности. — Веди меня куда захочешь.

Карса замер на первой ступени, оглянулся на человека. — Я воевода, — зарычал он. — Ты желаешь, чтобы я вел тебя, низменник?

Ганел сказал из своей траншеи: — Будь осторожнее с ответом, дарудж. У Теблоров не бывает пустых слов.

— Ну, э… это было лишь приглашение. Чтобы он шел впереди…

Карса полез наверх.

Оказавшись под люком, внимательно смотрел края. Вспомнил, что снаружи есть железный засов, вставляемый в проушины. Карса вставил конец прута от цепей под доску, что была около засова. Задвинув его как можно дальше, принялся работать как рычагом, все сильнее налегая на стержень всем весом.

Резкий щелчок; крышка люка чуть подпрыгнула. Карса поднял ее плечом. Петли заскрипели.

Воин застыл, подождал какое-то время и начал снова, уже осторожнее.

Когда голова смогла подняться над просветом люка, он смог различить слабый свет лампы с дальнего концы сарая, увидел там троих низменников за круглым столиком. Это не солдаты — Карса уже видел этих людей в компании рабовладельца Силгара. Со столика доносится тихий стук игральных костей.

Карса счел удивительным, что люди не услышали скрипа петель. Затем его уши уловили множество иных звуков — разнообразные трески и стоны древесины, а снаружи вой ветра. С озера пришла буря, дождь хлестал по северной стене строения.

— Уругал, — чуть слышно произнес Карса, — благодарю тебя. А теперь узри…

Подняв дверцу люка одной рукой, воин осторожно скользнул на пол. Отодвинулся так, чтобфы Торвальд смог неслышно выползти за ним, потом медленно опустил крышку. Жестом руки велел Торвальду оставаться на месте; тот рьяно кивнул. Карса не спеша преложил железный стержень в правую руку и двинулся вперед.

Только один из троих охранников мог бы заметить его краем глаза — но внимание человек поглотили скачущие по столу кости. Остальные сидели спинами к траншеям.

Карса полз по полу, пока не очутился в трех шагах от людей, затем безмолвно присел.

И рванулся в атаку, хлестнув прутом по голове без шлема, затем по второй голове. Третий охранник глядел раззявив рот. Карса перехватил запятнанный алым конец прута левой рукой и ударил низменника по горлу; тот свалился со стула, недвижной грудой рухнув у дверей.

Карса положил прут на стол, присел около одного из убитых и стащил с него оружейный пояс.

Торвальд подошел ближе. — Худов ночной кошмар, — пробормотал он, — вот кто ты такой, урид.

— Выбери себе оружие, — приказал Карса, переходя к другому трупу.

— Сейчас. Но куда мы побежим, Карса? Они будут думать о северо-западе, ведь ты оттуда пришел. Они помчатся к подножию прохода. У меня есть друзья…

— Я не намерен бежать, — прогудел воевода, набросивший два пояса на плечо. Длинные для человека мечи казались миниатюрными, когда лежали на его спине. Он снова подобрал прут с острым концом. И повернулся к выкатившему глаза Торвальду: — Беги к друзьям, низменник. Сегодня ночью я устрою отличный отвлекающий маневр, прикрывая твой уход. Сегодня ночью Байрот Гилд и Делюм Торд будут отмщены.

— Не жди, что я отомщу за твою смерть, Карса. Что за безумие! Ты уже совершил невозможное. Советую поблагодарить Повелительницу за поддавки и бежать как можно дальше. Если забыл, в городе полно солдат.

— Иди своим путем, дитя.

Торвальд помялся… и поднял руки. — Да будет так. За жизнь благодарю тебя, Карса Орлонг. Семья Ном будет поминать имя твое в молитвах.

— Я буду ждать пятьдесят ударов сердца.

Без дальнейших слов Торвальд направился к сдвижным дверям сарая. Главный засов лежал на полу; дверь была неплотно закрыта на щеколду. Он снял ее, толкнул дверь в сторону, так, чтобы можно было высунуть голову. Быстро оглядевшись, открыл пошире и выскользнул наружу.

Карса прислушивался к звуку его шагов, плеску босых ног по грязи. Человек удалялся налево. А Теблор решил, что не станет выжидать пятидесяти ударов сердца. Даже при плотных штормовых облаках до зари оставалось недолго.

Он широко сдвинул дверь и вышел наружу. Дорога — уже, чем в городе; здания напротив плохо видны сквозь полотнище ливня. Справа, в тридцати шагах, виднеется единственное пятно тусклого света — в окне верхнего этажа дома, стоящего на соседней улочке.

Ему нужен был меч из кроводрева, однако воин не ведал, где его искать. Но на крайний случай сойдет любое теблорское оружие. Где его найти, он представлял.

Карса закрыл дверь за спиной. Повернул направо и, крадучись вдоль строений, пошел к берегу озера.

Ветер бросал дождевые струи ему в лицо, смывая корку грязи и крови. Полосы рваной кожаной рубахи тяжело хлопали по спине, когда он шагал в сторону пустыря, на котором разбили лагерь охотники за головами.

Кое-кто выжил. Непростительное упущение — но Карса намерен его исправить. В хижинах холодноглазых детей найдутся трофеи, забранные у Теблоров. Оружие. Доспехи.

Хижины и лачуги погибших уже обчистили; двери хлопали на ветру, у порогов валялся мусор. Взгляд Карсы упал на одну из хижин, в которой явно кто-то жил. Он подошел к ней.

Не обращая внимания на низкую дверь, воин надавил плечом на стену. Тростниковая панель упала, Карса повалился следом. Донесся хрип с постели слева от него, кто-то торопливо сел. Взлетел и опустился железный прут. Стены оказались забрызганными кровью и кусочками костей. Человек снова упал на матрац.

Крошечная комната оказалась целиком забита теблорскими изделиями, но почти все были бесполезными: талисманы, пояса, безделушки… Все же ему далось найти пару сюнидских охотничьих ножей в ножнах из дерева и украшенной жемчугом оленьей кожи. Карсу привлек маленький алтарь. Какой-то низменский бог, обозначенный глиняной статуэткой — кабан на задних ногах.

Карса сбросил его на земляной пол и раздавил пяткой.

Затем вышел и направился к следующей хижине.

Ветер выл над озером, белогривые волны бились о галечный берег. Небо над головой все еще было черно от туч, дождь не прекращался.

Всего он прошел сем хижин, и в шестой — убив двух детей, прильнувших друг к другу под одеялом — отыскал старый сюнидский кровомеч и почти полный набор доспехов. Они были незнакомого Карсе стиля, но явно теблорского изготовления по размеру и знакам, выжженным на деревянных пластинах. Только начав сцеплять части доспехов ремешками, он сообразил, что серое выветренное дерево — тоже кроводрево, испорченное столетиями небрежения.

В седьмой лачуге нашелся кувшинчик с кровяным маслом. Карса потратил время, снимая доспехи и натирая истощенное дерево жгучей мазью. Последними каплями он утолил жажду меча.

Поцеловал блестящее лезвие, вкусив горького масла.

Эффект проявился сразу же. Сердце забухало, по мышцам потек огонь, разум заполнили похоть и гнев.

Он нашел себя снаружи, смотрящим на город. Глаза застилала алая дымка. В воздухе носилась вонь низменников. Он шел, хотя и не чуял собственных ног, устремив взор на окованную бронзой дверь самого большого дома.

Затем дверь влетела внутрь, и Карса вошел под низкий потолок. Кто-то завопил вверху.

Он нашел себя на лестнице, лицом к лицу с широкоплечим лысым мужчиной. За ним стояла седовласая женщина, а позади нее полдюжины слуг. Они сразу же убежали.

Лысый схватил висевший на стене меч в богато украшенных ножнах. Глаза его блестели ужасом; выражение полного неверия осталось на лице, даже когда голова слетела с плеч.

Потом Карса был в самой последней комнате. Ему пришлось присесть под низкой притолокой, переступив через последнего слугу. Дом объяла тишина. За кроватью пыталась спрятаться юная девушка.

Теблор бросил меч. Миг спустя он держал ее подмышкой, ноги низменки колотили по коленям. Зажав голову правой ладонью, он заставил ее коснуться губами пропитанного кровяным маслом нагрудника.

Она сопротивлялась… а потом замотала головой, глаза стали дикими.

Карса захохотал, швыряя ее на койку.

Изо рта девушки исходили звуки, приличествующие скорее зверю. Длинные ногти оцарапали воина, когда он навалился на нее.

Девушка вцеплялась ему в спину, изгибаясь от неутолимого желания.

Не успел он кончить, как она потеряла сознание. Когда он отошел, между ними была кровь. Она выживет, он хорошо знал это: кровяное масло не терпит ранений плоти.

Он снова на улице, с мечом в руках. Тучи на востоке стали светлее.

Карса пошел к следующему дому.

На время сознание уплыло от него. Когда вернулось, он был на чердаке с окном в дальнем конце, и в окно лился яркий свет. Он стоял на четвереньках, весь в крови; рядом лежало тело низменника, толстяка в порванных одеждах. Глаза мертво взирали в потолок.

Его охватили судороги, дыхание хрипло отдавалось в пыльном пространстве чердака. Услышав крики снаружи, он подполз к круглому окну с толстым стеклом.

Внизу была главная улица. Он понял, что оказался недалеко от западных ворот. Искаженные стеклом фигуры конников собирались в кучу. Малазанские солдаты. К его недоумению, они вдруг поскакали к воротам. Грохот подков быстро затих, когда отряд выехал на западную дорогу.

Воин медленно сел. Под ним звуков слышно не было; он понял, что в доме не осталось никого живого. Еще понял, что прошел не менее дюжины подобных домов, входя то через дверь, то — чаще — через боковые дверцы и веранды. Во всех этих домах ныне царит тишина.

Бегство его замечено. Как насчет охотников? Как насчет людей, еще не вышедших на улицы, хотя день в разгаре? «Скольких же я убил?»

Тихие шаги внизу — пять шесть пар ног, они обыскивают комнаты. Чувства Карсы еще были обострены кровяным маслом; он втянул ноздрями воздух, но запаха не уловил. Однако понял почему-то: это не солдаты. Охотники за головами. Он глубоко вдохнул и задержал дыхание. Затем кивнул своим мыслям. «Да, воины рабовладельца. Считают себя умнее малазан. Все еще ищут меня для хозяина».

Карса не шевелился — он хорошо понимал, что любое движение будет услышано. Медленно повернув голову, он поглядел на люк. Крышка захлопнута. Он не помнил, как закрывал ее, так что, возможно, упала сама. Но давно ли? Взгляд метнулся к телу. Кровь на зияющих ранах стала густой, капала медленно. Значит, какое-то время прошло.

Он услышал речь и не сразу понял, что способен понять слова. — Звон, сэр, может чуть больше.

— Так где, — спросил другой, — купец Балентис? Здесь его жена, два сына… четверо слуг. Были еще?

Люди снова принялись ходить.

— Проверьте чердаки…

— Где спят слуги? Вряд ли старый толстяк Балентис смог бы влезть по таким ступеням.

— Вот! — крикнул кто-то. — Здесь спущена лесенка.

— Ладно. Значит, страх придал купцу крылья. Идите наверх, подтвердите мрачное происшествие. Астабб, побыстрее. Нужно проверить следующий дом.

— Дыханье Худа, Борруг, в прошлом я чуть завтрак не потерял. Тут всё тихо. Неужели нельзя просто уйти? Понимаешь, сейчас ублюдок может рубить в капусту другую семью.

Наступило молчание. Затем: — Ладно, идем. Думаю, на этот раз план Силгара не сработает. След резни урида ведет к западным воротам. Ставлю годовой столбик монет, он уже несется к Костяному Проходу.

— Тогда малазане его перехватят.

— Да, они могут. Идем.

Карса услышал, что охотники собираются у передней двери и уходят. Теблор не шевелился еще дюжину ударов сердца. Люди Силгара не обнаружат следов резни в домах дальше по улице; одно это приведет их назад. Он прокрался к люку, открыл крышку и сошел по забрызганным кровью деревянным ступеням. По холлу были разбросаны трупы, в воздухе смердело смертью.

Он торопливо подошел к задней двери. Двор снаружи — неразбериха луж и грязных ям; в стороне навалены плиты, ожидающие прихода рабочих. Дальше недавно законченная стена с аркой в середине. Небо над головой пятнают облака, несомые быстрым ветром. Тени и лоскуты света мелькают повсюду. Людей не видно.

Он оказался на западной окраине города, и здесь же бродят охотники. Значит, безопаснее будет на востоке. Но в то же время именно там размещены малазанские солдаты. Он видел, как не менее тридцати ускакали через западные ворота. Сколько остается?

Карса объявил малазан своими врагами.

Воин выскользнул на улицу и двинулся на восток. Он низко пригнулся и побежал, озирая пространство впереди и каждый миг ожидая услышать крики, возвещающие о его обнаружении.

Он вбежал в тень высокого дома, чуть наклонившегося в сторону улицы. Еще пять широких скачков — и он будет на улице, ведущей к берегу. Пересечь ее незаметно — да, это вызов. В городе остаются охотники Силгара, а также неизвестное число малазан. Достаточно, чтобы затруднить его? Угадать было невозможно.

Пять сторожких прыжков — и он на краю улицы. У берега столпились люди. Из одного дома выносят завернутые в саваны тела; двое мужчин пытаются совладать с голой девицей. Она покрыта кровью, она шипит и старается выцарапать им глаза. Не сразу Карса вспомнил ее. Кровяное масло все еще горит внутри. Толпа отступала во вполне понятной тревоге, все взоры устремились на корчащуюся девицу.

Он поглядел направо. Никого.

Карса метнулся через улицу. Ему остался один скачок к переулку на той стороне, когда сзади раздался хриплый вопль. Потом целый хор воплей. Скользя по липкой грязи, воин поднял меч и поглядел на далекую толпу.

Увидев одни спины. Они бежали как впавшие в панику олени, побросав спеленутые тела. Внезапно освободившаяся девица шлепнулась в грязь, все еще крича; рука метнулась, ухватив недавнего пленителя за пятку. Она проехалась за ним, потом сумела спутать шаги. Человек тоже упал, раскинув руки. Девица в рычанием влезла на него.

Карса вбежал в переулок.

Дико звонил колокол.

Он бежал на восток, параллельно главной улице. Дальний конец — до него оставалось примерно тридцать шагов — вроде бы упирался в большое одноэтажное каменное здание с тяжелыми ставнями на окнах. Приближаясь к нему, он краем глаза заметил, как убегают трое малазанских солдат — все в шлемах, под забралами. Они бежали не оглядываясь.

Карса замедлил бег в конце переулка. Впереди он видел еще здания. Они казались непохожими на все остальные, стиль их был простым, прагматическим — стиль, которым Теблоры могли бы восхищаться.

Он встал в конце переулка. Взгляд направо показал ему, что длинное здание выходит на главную улицу, перед ним пустое пространство, как при западных воротах. Дальше торчит верх городской стены. Слева — большой загон, вокруг него конюшни и прочие хозяйственные постройки. Карса снова поглядел вправо и высунулся из-за стены.

Троих малазан не видно.

Колокол все еще надрывается где-то сзади¸ однако город словно вымер.

Карса побежал к загону. Не слыша никаких сигналов тревоги, переступил через забор и прошел мимо стены длинного здания ко входу.

Дверь открыта. Передняя комната полна крюков, стоек и полок для оружия, но все оружие унесено. В душном пыльном воздухе висит запах страха. Карса осторожно вошел. Дверь напротив заперта.

Одним пинком он выломал ее.

Дальше — широкая комната с рядами коек у стен. Пусто.

Когда затих грохот от упавшей двери, Карса поднырнул под притолоку и выпрямился, озираясь и принюхиваясь. В комнате пахло напряжением. Он ощутил некое присутствие, но незримое. Воин осторожно ступил вперед. Прислушался, не дышит ли кто, ничего не услышал. Еще шаг…

Петля упала сверху, угодив на голову и плечи. Раздался дикий крик, петля затянулась.

Едва Карса воздел меч, чтобы перерезать пеньковую веревку, на него прыгнули четверо; веревка резко дернулась, поднимая его кверху.

Сверху раздался треск, затем проклятие; балка щелкнула, веревка свободно размоталась, хотя петля все еще душила Карсу. Не сумев вдохнуть, он развернулся, горизонтально рубанув мечом — но лезвие прорезало пустой воздух. Малазанские солдаты, как он успел заметить, упали на пол и откатилась в стороны.

Карса сорвал петлю с шеи, подступил к ближайшему солдату. Тот задергался…

Магия ударила сзади. Теблора объяла бешеная волна. Он зашатался и с ревом сбросил ее. Взмахнул мечом. Солдат впереди отскочил, но кончик клинка рассек кость под правым коленом. Солдат завопил и упал.

На Карсу опустилась огненная сеть, невыносимо тяжкая паутина боли, заставившая его встать на колени. Он попытался ее разрезать, но оружие запуталось в мерцающих ячейках. Сеть начала сжиматься, словно была наделена волей.

Воин сражался с тесной сетью, но вскоре оказался в беспомощном положении.

Раненый все еще вопил. Затем суровый голос прокричал приказ, комнату залило нездешним светом. Вопли сразу прекратились.

Люди столпились около Карсы; один присел у головы. Темнокожий, лицо в шрамах, на лысой голове татуировки. Улыбка обнажила ряд мерцающих золотых зубов. — Ты понимаешь натийский? Хорошо. Ты только что сделал Хрома еще хромее, и он не очень доволен. Но ведь ты сам пришел в наши руки. Более чем довольно для снятия ареста, под которым мы все находимся…

— Давайте убьем его, сержант…

— Хватит, Шип. Звон, найди рабовладельца. Скажи, мы поймали его добычу. Передадим из рук в руки, но не забесплатно. О, и сделай это тихо — не хочу, чтобы весь город сбежался сюда с вилами и факелами. — Сержант оглянулся, потому что подошел еще один солдат. — Отличная работа, Эброн.

— Я чуть штаны не обмочил, Корд, — ответил названный Эброном. — Он сбросил самое злое колдовство, которым я владею.

— Вот и доказательство, не так ли? — пробормотал Шип.

— Какое такое доказательство? — удивился Эброн.

— Ну, что умный всегда побеждает злого.

Сержант Корд хмыкнул. — Эброн, посмотри, что можно сделать для Хрома. А то он снова начнет визжать.

— Сейчас. Для недоноска у него здоровые легкие, а?

Корд протянул руку, осторожно просунул ладонь в одно из звеньев жгучей сети. Постучал пальцем по кроводреву. — Итак, перед нами один из их знаменитых мечей. Таких прочных, что рубят аренскую сталь.

— Погляди на острие, — сказал Шип. — Они делают его из смолы…

— Которая укрепляет древесину. Да. Эброн, эта твоя сеть причиняет ему боль?

Маг не был виден лежащему Карсе. — На его месте, Корд, ты выл бы погромче Гончих. Миг — другой. Потом помер бы и зашипел, как сало в очаге.

Корд нахмурился, поглядев на Карсу. Покачал головой: — Он даже не морщится. Худ знает, что мы сделали бы с пятью тысячами таких ублюдков в рядах армии.

— Может, даже сумели бы очистить Моттский Лес. А, серж?

— Может. — Корд встал и отошел. — Ну где же Звон?

— Может, никого не нашел, — ответил Шип. — Ни разу не видел, чтобы весь город переселялся на лодки.

В коридоре застучали сапоги. Карса расслышал, что подошло не менее полудюжины людей.

Тихий голос произнес: — Благодарю вас, сержант, за возвращение моей собственности…

— Теперь это не ваша собственность, — возразил Корд. — Он пленник Малазанской Империи. Он убил малазанских солдат, не говоря уже о порче имперского имущества посредством вышибания ногой вон той двери.

— Вы же не серьезно…

— Я всегда серьезен, Силгар, — спокойно протянул Корд. — Могу догадаться, что вы замыслили для этого великана. Кастрация, урезание языка, рассечение поджилок. Вы посадите его на поводок и станете возить по южным городам, набирая пополнение охотников за головами. Однако отношение Кулака к вашей работорговле хорошо известно. Теперь это оккупированная территория, часть Малазанской Империи, нравится вам это или нет. А мы не воюем с так называемыми Теблорами. О, уверяю вас, мы не одобряем негодяев, приходящих с гор ради разорения и убийства имперских подданных. Вот почему мы помещаем его под арест. Скорее всего Теблора ждет обычное наказание: отатараловые рудники на моей милой старой родине. — Он снова присел около Карсы. — Это значит, что нам придется часто видеться: наш отряд возвращается домой. Слухи о мятеже и так далее — хотя сомневаюсь, что до такого дойдет.

Силгар запротестовал ему в спину: — Сержант, власть малазан над континентом сегодня более чем зыбка, ведь основные армии сосредоточены под стенами Крепи. Неужели вы желаете инцидентов? Не смейте нарушать местных обычаев…

— Обычаи? — Не сводивший взора с Карсы Корд оскалил зубы. — В обычаи натийцев входят прятки в кустах при виде Теблоров. Ваше тщательное и обдуманное развращение сюнидов уникально, Силгар. Истребление целого племени — главное ваше предприятие. Чертовски успешное. Единственное нарушение, которое я вижу — нарушение малазанских законов, с вашей стороны. — Он поднял голову и широко улыбнулся: — Как вы думаете, зачем здесь сидит целая рота, вы, надушенный кусок дерьма?

В воздухе повисло напряжение. Руки схватились за мечи.

— Советую расслабиться, — подал голос Эброн. — Знаю, вы жрец Маэла, вы уже ухватились за краешек своего садка… но, Силгар, если вы хотя бы пошевелитесь, я превращу вас в дрожащее желе.

— Остудите своих негодяев, — сказал Корд, — или у Теблора появится компания на пути в рудники.

— Вы не посмеете…

— Неужели?

— Ваш капитан…

— Ничего не сделает.

— Ясно. Что ж, ясно. Дамиск, выведи людей.

Карса услышал топот ног.

— А теперь, сержант, — проговорил Силгар, — сколько хочешь?

— Ну, признаюсь, я подумывал об обмене. Но колокол уже не звонит. Это подсказывает, что время упущено. Увы. Капитан вернулся — вот, уже кони скачут. Теперь все будет официально, Силгар. А может, я провоцировал вас все это время, дожидаясь предложения взятки? Сами знаете, это преступление.

Карса смог расслышать, как малазанский отряд прибывает в загон. Возгласы, топот копыт, короткий разговор с Дамиском и прочими. Сапоги стучат по полу.

Корд повернулся: — Капитан…

Резкий голос оборвал его: — Думал, вы остались под казарменным арестом. Эброн, не припоминаю, чтобы разрешал вам вернуть оружие пьяным болванам… — Капитан вдруг смешался.

Карсе представилось, что Корд улыбается. — Теблор предпринял нападение на наши позиции, сэр…

— Не сомневаюсь, вас это сразу протрезвило.

— Так точно, сэр. Соответственно наш мудрый колдун решил вернуть оружие, чтобы мы могли схватить переросшего дикаря. Увы, капитан, затем события усложнились.

Силгар сказал: — Капитан Добряк, я пришел требовать возвращения раба, но был встречен открытой враждебностью и угрозами со стороны этого вот взвода. Надеюсь, мерзавцы не являются примером глубины падения малазанской армии в целом…

— Это точно, Рабовладелец, — ответил Добряк.

— Превосходно. А теперь мы могли бы…

— Он пытался подкупить меня, сэр, — озабоченным, оскорбленным тоном сказал Корд.

Последовало молчание. Капитан сказал: — Эброн? Это правда?

— Боюсь, что так, сэр.

В голосе Добряка прозвучало холодное удовлетворение: — Как неудачно. Подкуп — это же преступление…

— Я так и сказал, сэр, — поддакнул Корд.

— Меня вынудили сделать предложение! — зашипел Силгар.

— Неправда ваша, — отвечал Эброн.

Капитан Добряк рявкнул: — Лейтенант Прыщ, поместите рабовладельца и его людей под арест. Отрядите два взвода, чтобы проследить за водворением их в городскую тюрьму. Но не сажайте в камеру к главарю бандитов, которого мы схватили на обратном пути. Печально знаменитый Костяшки вряд ли имеет здесь добрых друзей — конечно, кроме тех, что болтаются вдоль восточной дороги. Да, и пошлите целителя к Хрому — похоже, Эброн не может помочь несчастному.

— Ну, — прорычал Эброн, — я не человек Денала, сами знаете.

— Следите за тоном, Маг, — спокойно предупредил капитан.

— Простите, сэр.

— Признаюсь в некотором любопытстве, Эброн, — продолжал Добряк. — Какова природа чар, наложенных вами на этого воина?

— Гм, придавая форму Рюзу…

— Я знаю ваш садок, Эброн.

— Да, сэр. Ну, это используется на морях, для захвата и оглушения дхенраби…

— Дхенраби? Гигантских морских червей?

— Так точно, сэр.

— Так почему, Худа ради, Теблор еще жив?

— Хороший вопрос, капитан. Он твердый парень, это точно.

— Сбереги нас всех Беру.

— Да, сэр.

— Сержант Корд.

— Сэр?

— Я решил снять обвинения в пьянстве с вас и вашего взвода. Горе по погибшим. Понятная реакция, если хорошенько подумать. На этот раз. Если в следующий раз забредете даже в заброшенную таверну, на снисхождение не рассчитывайте. Я понят?

— В совершенстве, сэр.

— И хорошо. Эброн, сообщите взводам, что мы покидаем сей живописный город. Как можно скорее. Сержант Корд, ваш взвод проследит за погрузкой снаряжения. Это всё¸ солдаты.

— А что с воином? — спросил Эброн.

— Долго ли продержится магическая сеть?

— Так долго, как прикажете, сэр. Но боль…

— Кажется, он справляется. Оставьте его в таком положении, пока не придумаете способ погрузить его в фургон.

— Да, сэр. Нужны будут длинные шесты…

— Что-то вроде, — буркнул капитан Добряк, уходя.

Карса ощутил, что маг внимательно глядит на него. Боль утихла уже давно, что бы там ни говорил Эброн; Теблор медленно напрягал и расслаблял мышцы, и сеть начала поддаваться.

Уже недолго…

Глава 3

Среди фамилий, основавших Даруджистан, находим Номов.

Благородные дома Даруджистана, Мисдра

Лицо Торвальда Нома покрывали синие и черные пятна. Правый глаз совершенно заплыл. Прикованный к передней стенке фургона дарудж валялся в гнилой соломе и смотрел, как малазанские солдаты заносят Теблора, связанного сетью и уложенного на шесты. Фургон застонал и накренился под весом Карсы.

— Жаль несчастных волов, — сказал Шип, вытаскивая один из шестов. Он тяжело дышал, лицо покраснело от натуги.

Рядом стоял второй фургон, и неподвижно лежавший Карса мог видеть Силгара, Дамиска и еще троих натийцев. Лицо рабовладельца было бледным и помятым, расшитые золотой нитью одежды испачкались. Карса засмеялся, заметив это.

Голова Силгара дернулась, темные глаза впились в воина — урида словно кинжалы.

— Захватчик рабов! — зарычал Карса.

Малазанский сержант Шип влез в фургон и осмотрел Карсу. Покачал головой, крикнув: — Эброн! Подойди сюда. Сеть уже не такая.

Колдун вскарабкался сзади. Глаза сузились. — Что его Худ забрал! — буркнул он. — Принесите еще цепей, Шип. Тяжелых. Побольше. И скажи, чтобы сам капитан сюда поспешал.

Сержант выскочил из фургона.

Эброн скривился на Карсу: — У тебя отатарал в венах? Видит Нерруза, эти заклинания должны были давно тебя убить. Когда я их наложил — три дня назад? Одна боль уже свела бы с ума. Но ведь ты не безумнее, чем был раньше? — Рот его кривился все сильнее. — В тебе что-то… такое…

Солдаты набежали со всех сторон — одни тащили цепи, другие встали неподалеку с взведенными самострелами. — Можешь снять? — спросил один, качая головой.

— Могу, — ответил Эброн и сплюнул.

Карса испытал магические путы на прочность, резко напрягая мышцы. Из горла вырвался дикий рев. Ячейки лопнули. Раздались испуганные крики.

Едва урид начал подниматься — меч все еще был в правой руке — нечто тяжелое ударило его в висок. Всё померкло.

* * *

Он очнулся лежа на спине; фургон качался и скрипел под ним. Раскинутые руки и ноги были обернуты тяжелыми цепями, приколоченными к бортам. Другие цепи пересекали грудь и живот. Левую половину лица покрывала сухая кровь, залепившая веко. Он смог унюхать запахи пыли от досок фургона и собственной желчи.

Торвальд подал голос откуда-то неподалеку: — Итак, ты все еще жив. Что бы ни твердили солдаты, мне ты казался готовеньким. Пахнешь точь-в-точь как труп. Ну, почти. Если тебе интересно, ты лежал так шесть дней. Золотозубый сержант врезал от души. У лопаты черенок сломался.

В голове Карсы пульсировала сильная боль. Он попытался приподняться над грязными досками. Поморщился и снова лег. — Слишком много слов, низменник. Замолчи.

— Увы, молчание не в моей натуре. Но ведь тебе не обязательно слушать. Что же, можешь думать что хочешь, но нам надо праздновать удачу. Быть пленниками малазан лучше, чем рабами Силгара. Да, меня могут казнить как обыкновенного преступника — каковым я и являюсь — но скорее всего нас обоих приговорят к имперским рудникам на Семиградье. Никогда там не был. Но прежде предстоит долгий путь по суше и морям. Могут повстречаться пираты. Бури. Кто знает? Может, сами рудники не так плохи, как рассказывают. Почему бы не покопать землицу? Не могу дождаться дня, когда увижу у тебя в руках кирку — ох, вот веселье будет! Стоит потерпеть, как думаешь?

— Стоит тебе язык отрезать.

— Юмор? Подери меня Худ, не думал, что в тебе есть юмор, Карса Орлонг. Не хочешь ли еще пошутить? Давай, говори.

— Я голоден.

— К ночи мы доедем до Кулверновой Переправы — волы еле тащатся, благодаря тебе. Похоже, ты еще тяжелее, чем кажешься, тяжелее Силгара и всех четверых его мерзавцев. Эброн сказал, у тебя плоть неправильная — не такая, как у сюнидов. Ты чистой крови. Злой крови, я так бы сказал. Помню, когда я был мальцом, в Даруджистан приехала труппа с громадным серым медведем. Он весь в цепях был. Его держали в большой палатке около Непосед, за грош любой мог поглазеть. Я пришел в первый же день. Была огромная толпа. Все думали, будто серые медведи вымерли лет сто назад…

— Потому что вы все дураки, — буркнул Карса.

— Точно так, ибо медведь был перед нами. В ошейнике, в цепях. Глаза красные. Толпа надавила — я в ней — и зверь взбесился. Вырвался, словно это не цепи были, а стебельки. Ты представить себе не сможешь, какая случилась паника. Меня затоптали, хотя я сумел выползти из-под навеса и тощее, однако любимое тело осталось почти неповрежденным. Тот медведь… тела летели во все стороны. Он рванул прямо в Гадробийские Холмы. Больше никто его не видел. Хотя верно, ходят слухи, будто ублюдок еще там — то пастуха задерет, то все стадо. Вот ты мне напомнил того медведя, урид. Тот же взгляд. Он как будто говорит: «Цепи меня не сдержат». Вот почему мне не терпится увидеть, что случится дальше.

— Я не буду прятаться в холмах, Торвальд Ном.

— Я сам так не думаю. Знаешь, как тебя погрузят на тюремный корабль? Шип рассказал. Они снимут с фургона колеса. Вот как. Ты будешь лежать в цепях всю дорогу до Семиградья.

Колеса фургона вихляли в кривых колеях, подскакивали на камнях. Любое движение отзывалось болью в голове Карсы.

— Ты еще здесь? — спросил Торвальд.

Карса молчал.

— Ну, как хочешь, — вздохнул дарудж.

* * *

«Веди меня, Воевода.

Веди меня».

Это не тот мир, к которому он приготовился. Низменники оказались одновременно сильными и слабыми, и понять их трудно. Он видел хижины, нагроможденные одна на другую; он видел суда размером с теблорский дом.

Ожидая попасть к ферме, он выехал к городу. Ожидая, что будет резать бегущих трусов, он встретил упорных противников, отстаивавших свою землю.

И сюнидов — рабов. Самое ужасное открытие. Теблоры, дух которых сломлен. Он не думал, что такое возможно.

«Я разрублю цепи Сюнида. Клянусь перед Семерыми. Я дарую сюнидам рабов — низменников». Нет. Сделать так — поступить ложно, как низменники поступали с сюнидами и даже со своими соплеменниками. Нет, пожинать мечом души — вот более верное, чистое отмщение.

Он думал об этих малазанах. Их род явно отличается от натийцев. Кажется, это завоеватели из далеких земель. Они держатся строгих законов. Их пленники — не рабы, просто заключенные… хотя ему уже кажется, что разница тут чисто словесная.

Его принудят к работе. Однако он не хочет работать. Значит, это наказание, придуманное, чтобы согнуть дух воина, а со временем и сломать его. Его ждет судьба сюнидов.

«Но этого не будет. Я урид, не сюнид. Им придется меня убить, как только поймут, что покорить меня не удалось. Итак, вот истина. Показав свой нрав, я никогда не увижу освобождения из фургона.

Торвальд Ном говорил о терпении — добродетели пленных. Уругал, прости меня, ибо я должен присягнуть их правилам. Я должен показать, будто поддался».

Но он тут же понял, что это не сработает. Малазане слишком умны. Их не обдуришь внезапной, необъяснимой покорностью. Нет, нужно придумать другой вид обмана.

«Делюм Торд. Ты будешь моим поводырем. Твоя потеря — дар мне. Ты прошел этим путем, показал мне все шаги. Я проснусь, я буду сломанным. Но сломается не дух, а разум».

Да, ведь малазанский сержант ударил его очень сильно. До сих пор шея скручена на сторону. Дыхание какое-то неровное, в груди боль. Он старался медленно расслабиться, отвлекаясь от гудения нервов.

Теблоры жили сотни лет, не зная о растущем числе — и опасности — низменников. Границы, некогда оборонявшиеся с упорной настойчивостью, оказались брошенными, открылись ядовитым влияниям юга. Карса понял, что необходимо понять истоки морального падения. Сюниды не считались сильнейшими, но они все же были Теблорами — то, что сразило их, способно сразить все кланы. Принять истину трудно, но забыть о ней — значит ступить на прежний путь, путь ошибок.

Придется признать заблуждения. Палк, его дед, оказался не таким уж славным воителем, как сам о себе рассказывал. Вернись Палк с правдивыми известиями, все узнали бы об опасности. Надвигается медленное, но неумолимое завоевание. Шаг за шагом. Война против Теблоров, в которой будут осаждать не только земли, но и дух. Может быть, таких предупреждений было бы достаточно для объединения племен.

Он размышлял, и тьма сгущалась в разуме. Нет. Падение Палка куда глубже; его величайшее преступление — не ложь, а нехватка мужества. Он оказался неспособным освободиться от ограничений, сковавших жизнь Теблоров. Правила поведения, узко определенные ожидания — прирожденный консерватизм, при котором несогласные сокрушаются, изгоняются — вот что лишило деда смелости.

«А вот моего отца, похоже, нет».

Фургон снова содрогнулся под ним.

«Я видел в твоем неверии слабость. В нежелании участвовать в бесконечных, гибельных играх гордыни и самолюбия — видел трусость. Но все же… что именно ты сделал, чтобы оспорить наши пути? Ничего. Ты спрятался, ушел в себя — ты высмеивал мои достижения, мое рвение…

Готовя к этому вот мигу.

Отлично, Отец. Я как наяву виду блеск удовлетворения в твоих глазах. Но скажу вот что: ты только ранил своего сына. У меня и так достаточно ран».

Уругал пребудет с ним. Все Семеро будут с ним. Их сила защитит его от слабостей, поразивших дух Теблоров. Однажды он вернется к своему народу, он уничтожит привычные законы. Он объединит Теблоров, и они пойдут за ним маршем — вниз, к людям.

До этого мгновения… все, что случилось с ним и что случится — всё это только приготовления. Он станет орудием возмещения, и враги сами заточат его.

«Похоже, слепота поразила обе расы. Да, правота моих слов будет доказана».

Так думал он, когда сознание снова уплыло прочь.

* * *

Пробудили его возбужденные голоса. Было темно, в воздухе висел запах лошадей, пыли и свежей пищи. Фургон не двигался; он расслышал, кроме голосов, звуки разнообразной людской деятельности, а также журчание реки.

— Ага, снова пришел в себя, — сказал Торвальд Ном.

Карса открыл глаза, но не пошевелился.

— Это Кулвернова Переправа, — продолжал дарудж, — и народ бушует, узнав новости с юга. Ладно, ладно, бушует слабо, если учесть размеры городка. Помойная яма, отбросы натийского народа, который и сам по себе не подарок… Но даже малазанская рота возбуждена. Видишь ли, только что пала Крепь. Большая битва, много магии, Отродье Луны отступает — похоже, летит в Даруджистан. Возьми меня Беру, хотелось бы быть дома, переплывать озеро. Какое зрелище было бы! Рота, разумеется, сетует, что не попала на битву. Идиоты. Но что взять с солдат…

— Почему бы нет! — бросил Шип. Фургон чуть накренился, когда малазанин влез внутрь. — Ашокский полк заслужил чего-то получше, чем ловля бандитов и работорговцев.

— А ты из Ашокского полка? — спросил Торвальд.

— Да. Мы все чертовы ветераны.

— Так почему вы не на юге, капрал?

Шип скорчил рожу и отвел сузившиеся глаза. — Она нам не верит, вот почему, — пробормотал он. — Мы с Семиградья, и сука нам не верит.

— Извини, — сказал Торвальд, — но если «она» — я так полагаю, это Императрица — вам не верит, тогда почему отсылает назад? Разве Семиградье не на грани мятежа? Если есть шанс, что вы измените, почему бы не оставить вас на Генабакисе?

Шип сверкнул глазами: — Зачем я вообще с тобой говорю, вор? Ты можешь быть одним из ее шпионов. Даже Когтем.

— Если так, капрал, ты со мной слишком плохо обходишься. Эту подробность я обязательно упомяну в рапорте — самом секретном, том, что пишу в полном секрете. Тебя как звать — Шип? Это вроде «занозы», да? Ты назвал Императрицу сукой…

— Заткнись, — прорычал малазанин.

— Я слышал предельно ясно, капрал.

— Тебе показалось, — прорычал Шип и спрыгнул с фургона.

Торвальд Ном помолчал. — Карса Орлонг, ты можешь мне объяснить, почему этот тип отрицает очевидное?

Карса тихо сказал: — Торвальд Ном, слушай внимательно. Воин, который был со мной, Делюм Торд — его ударили по голове. Череп треснул, вытекла мыслекровь. Разум его ушел и не нашел обратной дороги. Он остался беспомощным, слабым. И меня ударили по голове, мой череп треснул, вытекла мысле…

— А мне казалось, это были слюни.

— Тихо. Слушай. Отвечай шепотом. Я дважды просыпался и ты заметил…

Торвальд прервал его, пробормотав: — Что твой разум не нашел дороги или как там. Я это заметил? Ты бормочешь бессмысленные слова, поешь детские песенки и тому подобное. Ладно. Отлично. Я подыграю тебе — с одним условием.

— Каким условием?

— Когда ты сумеешь бежать, освободишь и меня. Можешь считать меня мелочью, но, уверяю…

— Очень хорошо. Я, Карса Орлонг из Урида, даю слово.

— Чудно. Люблю формальные клятвы. Эта звучала как настоящая.

— Она и есть. Не насмехайся надо мной, или я тебя убью, как только освобожусь.

— Ах, я вижу, ты угрожаешь. Похоже, придется взять еще одну клятву…

Теблор зарычал от нетерпения, но затем сдался: — Я, Карса Орлонг, не убью тебя после освобождения, если ты не дашь повода.

— Разъясни природу означенного повода…

— Даруджи все такие?

— Список не должен быть изматывающе длинным. Под «поводом» мы будем понимать, скажем, попытку убийства, измену и, конечно же, насмешки. Можешь придумать еще?

— Слишком много болтаешь.

— Ну, здесь мы ступаем в очень серую, очень зыбкую тень. Тебе так не кажется? Вопрос культурных различий…

— Думаю, Даруджистан мне придется завоевать в первую очередь.

— А я подозреваю, что малазане тебя обгонят. А ведь мой любимый город никогда не был завоеван, хотя содержать собственную армию для него слишком дорого. Боги не только сочувственно следят за ним, но, похоже, пьют в его тавернах. Так или иначе… тсс, кто-то пришел.

Застучали сапоги. Карса следил, прикрыв глаза. Сержант Корд появился в поле зрения, долго смотрел на Торвальда Нома. — Ты совсем не похож на Когтя, — пробурчал он наконец. — Но, может быть, в том все и дело.

— Наверное.

Голова Корда начала поворачиваться в сторону Карсы; тот полностью закрыл глаза. — В себя не приходил?

— Дважды. Но только пускал слюни и скулил словно зверь. Думаю, вы повредили ему мозг, если допустить, что у него был мозг.

Корд хмыкнул: — Может, это к лучшему. Только как бы не помер. Да, о чем я?

— Торвальд Ном, Коготь.

— Точно. Отлично. Даже если так, мы будем принимать тебя за бандита, пока не докажешь, что ты совсем другое дело. Поплывешь на отатараловые рудники со всеми. Если ты Коготь, лучше объявить об этом до отплытия из Генабариса.

— Но учти, — улыбнулся Торвальд, — что в мои задачи может входить маскировка под узника отатараловых рудников.

Корд нахмурился, выругался и покинул фургон.

Они слышали, как он кричит: — Заводите треклятый воз на паром! Быстрее!

Колеса заскрипели, волы замычали.

Торвальд Ном вздохнул, прислонился головой к стенке, сомкнул глаза.

— В опасные игры играешь, — пробормотал Карса.

Дару открыл один глаз: — Игры, Теблор? Да, но не те игры, о которых ты думаешь…

Карса хмыкнул, выражая отвращение.

— Не суди поспешно…

— Не буду, — отвечал воин. Волы втянули повозку на деревянные сходни. — Моими поводами будут попытка убийства, измена, насмешки и если ты окажешься каким-то там «когтем».

— А болтовня?

— Кажется, ее я смогу выдержать.

Торвальд не спеша склонил голову к плечу. Ухмыльнулся: — Согласен.

* * *

Странным образом, необходимость изображать безумца больше всего помогала Карсе сохранять здравый ум. Лежать дни, недели на спине, прикованным к днищу фургона — такой пытки Теблор раньше и вообразить не мог. Паразиты ползали по телу, покрыв его зудящими укусами. Он знал, что звери в лесах иногда бесятся от черных мух и гнуса; теперь он понял, почему это случается.

В конце каждого дня его омывали ведром холодной воды; возчик, старый вонючий натиец, кормил его, становясь на колени и черпая из почерневшего котелка густую похлебку из каких-то семян. Широкая деревянная ложка вливала в горло Карсы горячую похлебку и проталкивала жилистое мясо. Губы, язык и нёбо Теблора покрылись ожогами — кормление происходило слишком часто, и плоть не успевала исцеляться.

Кормление тоже стало пыткой. Впрочем, потом Торвальду Ному удалось уговорить возчика и взять эту задачу в свои руки. Он заботился, чтобы похлебка успевала остыть. Ожоги зажили через несколько дней.

Теблору удавалось сохранить силу мышц, ибо каждую ночь он напрягал и расслаблял их. Однако неподвижные суставы жестоко болели, и с этим он ничего не мог поделать.

По временам воля его ослабевала, мысли уплывали назад, к демонице, которую он с товарищами освободил. Женщина — Форкасаль провела под тяжелым камнем невообразимое число лет. Она смогла обеспечить себе некоторую подвижность; нет сомнений, она находила утешение, когда удавалось еще немного поцарапать камень. Но все же Карса не мог понять, почему она не сошла с ума и не умерла.

Мысли о ней заставляли его ощутить смирение, и дух слабел, как слабело прикованное тело с плечами, разодранными в кровь о грубые доски, в грязной одежде, бесконечно мучимое слизнями и гнусом.

Торвальд говорил с ним, словно с ребенком или зверьком. Утешительные слова, успокоительные интонации… «проклятая многоречивость» стала чем-то совсем иным, и Карса держался за нее, сражаясь с нарастающим отчаянием.

Слова кормили его, не давали разуму умереть от истощения. Они мерили течение дней и ночей, обучали языку малазан, передавали описания мест, мимо которых проезжал отряд. После Переправы был город побольше, Нинсанский Ров, где толпа детей влезла в повозку, пиная Теблора и тыкая в него палками, пока Шип не прогнал их. Там пересекали другую реку. Дальше был Мелимост; за ним, через семнадцать дней, Карса увидел над головой арку ворот Тениса — она проплыла сверху, фургон загрохотал по мостовой, слева и справа виднелись дома в три и даже в пять этажей. Повсюду звуки людской жизни — низменников тут было больше, чем Карса мог вообразить.

Тенис был портом, его пирсы вздымались из вод восточного берега Малинского моря, в котором вода насыщена солью, как в источниках на границах Ратида. Однако Малинское море не было густым, мутным прудом. Оно было слишком большим: путь до Малинтеаса занял четыре дня и три ночи.

При переноске на борт корабля Карсу впервые подняли — вместе с днищем — и это оказалось новым видом мучений, ведь цепи приняли всю его немалую тяжесть. Суставы дали о себе знать, заставляя Карсу кричать без перерыва — пока кто-то не залил в глотку обжигающую жидкость. Она заполнила желудок, и разум померк.

Очнувшись, он обнаружил, что днище привязали вертикально к тому, что Торвальд назвал «главной мачтой». Даруджа приковали рядом, обязав ухаживать за Карсой.

Корабельный лекарь втер мази в опухшие суставы Карсы, ослабив боль. Но явилась новое страдание: у Теблора заломило голову.

— Плохо тебе? — шепнул Торвальд. — Это называется похмельем, друг. В тебя влили целый мех рома. Счастливый ублюдок. Конечно, половину ты выблевал, что помогло мне сохранить приличия и не лизать палубу. А теперь нам надо найти укрытие, иначе мы прожаримся на солнце и будем бредить. Поверь, ты уже набредил за двоих. К счастью, это был теблорский язык, а его на борту не понимают. Да, мы на время разошлись с капитаном Добряком и его солдатиками. Они на другом корабле. А кстати, кто такая Дейлис? Нет, не говори. Ты перечислил много страшных вещей, которые намерен сотворить с этой Дейлис — или это он? Надеюсь, за время плавания к Малинтеасу ты освоишься в море, что хоть как-то подготовит тебя к ужасам Менингальского Океана. Надеюсь.

Есть хочешь?

Команда — по большей части из малазан — обходила Карсу стороной. Остальные заключенные были заперты в трюме, но днище повозки не пролезло в люк, а капитан Добряк строго приказал не отвязывать Карсу при любых обстоятельствах, невзирая на явное его слабоумие. Это не признак недоверия, тихо объяснял Торвальд, а всего лишь знаменитая осторожность капитана (ее считают излишней даже солдаты). Действительно, притворство Карсы увенчалось успехом — он превратился в безобидную скотину: ни проблеска разума в тусклых глазах, дикая улыбка, все признаки полного распада сознания. Гигант, прежде воин, стал хуже ребенка — так пусть его утешает скованный бандит Ном, любитель болтать без умолку.

— Когда-то им придется отвязать тебя от телеги, — прошептал дарудж ночью, когда корабль шлепал по волнам в Малинтеас. — Но, возможно, не раньше прибытия на рудники. Терпи, держись, Карса Орлонг — если ты еще слышишь меня, в чем даже я стал сомневаться. Ты еще в здравом уме, не так ли?

Карса издал тихое мычание. Иногда он сам сомневался. Некоторые дни совершенно пропали, стали слепыми пятнами памяти. Такое ощущение оказалось для него самым страшным в жизни. Держаться? Он не знал, сможет ли.

* * *

Город Малинтеас казался соединением трех разных городов. В полдень корабль вошел в гавань, и Карса от мачты смог увидеть всю панораму. Три огромных форта главенствовали над тремя холмами, и средний находился дальше от моря, чем два других. Каждая крепость имела особую архитектуру. Левая — приземистая, грубая, скучная, сложенная из золотисто — оранжевого известняка, под лучами солнца казавшегося грязным и запятнанным. Центральная крепость, едва видимая за дымкой над крышами и улицами нижнего города, была старой и менее солидной; стены домов, купола и башни раскрашены охрой. Форт справа был построен на краю покрытого трещинами и дырами, утеса, и море кипело у подножия, среди валунов и обрушенных скал. Некоторое время назад стены крепости повредили камнями с корабельных баллист — глубокие вмятины окружали лучи трещин, одна из квадратных башен покосилась и угрожающе осела наружу. Однако над стенами развевались ряды знамен.

Вокруг каждой из крепостей и по низинам теснились здания, по стилю подражавшие ближайшей твердыне. Границы были обозначены широкими, но ломаными проспектами; разные стили смотрели друг на друга на всем протяжении улиц.

Карса заключил, что здесь живут три племени.

Корабль пробирался сквозь скопище рыбачьих лодок и купеческих судов. Торвальд Ном встал, хрустя цепями, и яростно поскреб неопрятную бороду. Блеснул глазами на город. — Малинтеас, — вздохнул он. — Натийцы, генабары и коривийцы, плечом к плечу. И что мешает им вцепиться в глотку друг дружке? Только малазанский наместник и три роты Ашокского полка. Видишь ту полуразваленную крепость? Это после войны натийцев с коривийцами. Весь натиложский флот заполнил гавань и принялся метать камни; они так заняты были, что не заметили прибытия малазанских сил. Даджек Однорукий, три легиона Второй Армии, Сжигатели Мостов и два Верховных Мага. Вот все, что было у Даджека, но к исходу дня натийский флот сел на илистое дно, генабарская королевская линия была вырезана прямо в кроваво-красном замке, а крепость коривийцев сдалась добровольно.

Корабль входил в док за широким каменным пирсом; моряки сновали на палубе.

Торвальд улыбнулся: — Все к лучшему, можешь сказать ты. Насильственное умиротворение и так далее. Однако городской кулак скоро лишится двух рот из трех. Разумеется, подкрепления уже выделены. Но когда? Сколько? Видишь, дорогой Теблор, что бывает, когда твое племя слишком разрастается? Внезапно простейшие дела становятся запутанными, неуправляемыми. Смута просачивается словно туман, все бродят слепо и тупо.

Из-за левого плеча Карсы раздался хриплый голос. На виду показался лысый офицер с узких штанах; он смотрел на гавань, кривя рот в кислой ухмылке. — Вожак бандитов разглагольствует о политике. Не сомневаюсь, исходя из личного опыта — он ведь руководил дюжиной буйных висельников. И почему ты разговариваешь с этим безмозглым дубом? Ах, ох, это же благодарный и не имеющий ничего против слушатель!

— Ну, вы правы, — согласился Торвальд Ном. — Вы старший помощник? Я тут гадал, сэр, долго ли мы встанем в Малинтеасе?

— Ты гадал, вот как? Чудно. Позволь объяснить ход событий на два ближайших дня. Первое. Ни один заключенный не сойдет с палубы. Второе. Мы возьмем на борт два взвода Второй роты. Третье. Мы плывем к Генабарису. Там вас выводят, и мы свободны.

— Я чувствую в вас беспокойство, сэр, — сказал Торвальд. — Тревожитесь за безопасность Малинтеаса?

Голова моряка медленно повернулась. Он окинул даруджа взглядом и хмыкнул: — Ты, говорят, можешь быть Когтем. Что ж, если так, припиши в рапорт вот что: в Малинтеасе Багряная Гвардия, поднимает коривийцев на бунт. В темных местах стало опасно, патрули ходят не менее чем по два взвода. А теперь две трети отправлены домой. Ситуация в Малинтеасе скоро взорвется.

— Императрица, без сомнений, не оставит без внимания мнения своих офицеров, — отвечал Торвальд.

Глаза старпома сузились. — Так и должно быть.

Он отошел и закричал на группу матросов, отлынивающих от работы.

Торвальд дернул себя за бороду, подмигнул Карсе: — Багряная Гвардия. Вот это настоящая проблема. Для малазан, то есть.

* * *

Дни пропали. Карса пришел в сознание, когда днище бешено задергалось под ним. Суставы жгло огнем, цепи щелкнули, натягиваясь под его весом. Его понесло по воздуху — телегу подвесили на стропы, сверху скрипели деревянные балки. Вокруг колыхались канаты, снизу что-то кричали. Над головой чайки летали между мачтами и реями. На вантах повисли матросы, с любопытством глядя на Карсу.

Стропы зазвенели, и лица зевак стали уменьшаться. Руки людей ухватились за края тележного днища, не давая ему раскачиваться. Нижний конец чуть опустился, и он смог осмотреться.

Перед ним средняя и носовая палубы большого корабля, на них кишат грузчики и носильщики, матросы и солдаты. Повсюду груды припасов, их спускают в разверстые люки.

Нижний край днища заскрежетал по палубе. Крики, суета… Теблор ощутил, как днище снова поднялось и закачалось, верхний конец ударился о мачту. Примотав платформу веревками, рабочие чуть отошли и стали пялиться на Карсу.

Он улыбался.

Сбоку донесся голос Торвальда: — Да, зловещая улыбка, но он безобидный, уверяю вас. Не нужно тревожиться. Или вы такие суеверные?..

Раздался треск, и тело Торвальда упало рядом с Карсой. Кровь текла из разбитого носа. Дарудж слепо моргал, но не пытался подняться. Над ним встала здоровенная фигура. Мужчина не особо высокий, но плотный, с тускло — синей кожей. Он поглядел на поверженного бандита, обвел взором кольцо моряков.

— Это называется вонзить нож да повернуть, — прорычал он по-малазански. — Он поймал каждого из вас, дурачье. — Тут мужчина снова посмотрел на Торвальда Нома: — Еще одна такая шуточка, заключенный, и я прикажу прибить твой язык к мачте. Если ты и твой великан еще меня побеспокоите, я прикую тебя рядом и брошу обоих за борт. Кивни, если понял.

Утирая кровь с лица, Торвальд помотал головой.

Синекожий сурово поглядел на Карсу: — Сотри улыбку с рожи или тебя поцелует нож. Чтобы есть, губы не нужны. А каторжанам будет все равно.

Тупая улыбка осталась на лице Карсы, как приклеенная.

Лицо мужчины потемнело. — Ты слышал…

Торвальд робко поднял руку. — Капитан, сэр, как вас величать? Он не понимает вас — у него мозги отшибло.

— Босан!

— Сэр?

— Заткни ублюдку пасть.

— Слушаюсь, капитан.

Просоленная тряпка была обмотана вокруг лица Торвальда. Ему было трудно даже дышать.

— Смотри не удави, идиот.

— Слушаюсь, сэр.

Узел на затылке ослабили; тряпка сползла, освобождая нос.

Капитан отвернулся. — А теперь, во имя Маэла, что вы тут толпитесь?

Когда рабочие разбежались, а капитан неспешно ушел, Торвальд осторожно встал на ноги. — Прости, Карса, — пробубнил он сквозь разбитые губы. — Я все равно тебя освобожу. Но понадобится время. А пока прошу, дружище, не улыбайся…

* * *

— Почему ты пришел ко мне, Карса Орлонг, сын Синюга и внук Палка?

Одно присутствие… и еще шесть. Лица, словно вырубленные из камня, едва видимые в клубящемся тумане. Один и шесть.

— Я перед тобой, Уругал, — промолвил Карса и поразился истине своих слов.

— Нет. Только твой разум, Карса Орлонг. Он сбежал из тюрьмы плоти.

— Тогда я подвел тебя, Уругал.

— Подвел. Да. Ты бросил нас, и в ответ мы должны бросить тебя. Нам нужно искать другого, более сильного. Того, что не примет поражения. Того, что не сбежит. В тебя, Карса Орлонг, мы поверили зря.

Туман загустел, сквозь него что-то тускло замелькало. Он понял, что стоит на холме, и холм движется, проседает под ним. Цепи отходили от запястий и змеились по склону во все стороны. Сотни цепей, уходящих за радужную дымку, и на незримых концах что-то движется. Опустив взор, Карса увидел под ногами кости. Теблоров. Низменников. Целый холм из одних костей.

Цепи внезапно провисли.

Шевеление в тумане. Что-то приближается.

Ужас пронизал Карсу.

Ему явились трупы, многие без голов. Цепи, которыми ужасные твари были прикованы к Теблору, уходили в разверстые грудные клетки. Высохшие руки с длинными ногтями потянулись к нему. Выходцы обступили холм, полезли наверх.

Карса попытался убежать — но он был окружен. Даже кости под ногами ополчились на него, обхватив стопы.

Шипение, глухой хор гнилых гортаней: — Веди нас, Воевода.

Он завопил.

— Веди нас, Воевода.

Они лезут, они все ближе, ногти царапают воздух…

Рука сомкнулась на лодыжке.

Карса откинул голову, с треском ударившись о дерево. Вдохнул воздух, но тот оказался похожим на песок. Он задохнулся. Глаза открылись. Он видел перекошенные на сторону доски палубы и людей, молча смотрящих на него.

Он кашлял под кляпом, и каждое судорожное движение словно поджигало легкие. В горле саднило; он понял, что долго кричал. Так долго, что мышцы сжались, не давая проходить воздуху.

Он умирал.

Шепот возник глубоко в разуме: — Возможно, мы не оставим тебя. Пока что. Дыши, Карса Орлонг. Пока не захочешь встретить смерть.

Дыши.

Кто-то вырвал кляп изо рта. Холодный воздух наполнил легкие.

Увлажнившимися глазами Карса взирал вниз, на Торвальда Нома. Даруджа было трудно узнать: кожа стала темной, борода отросла и спуталась. Он взобрался по цепям Карсы и выдернул кляп, он кричал слова, непонятные Карсе, но словно ударявшие замерших на месте, скованных страхом малазан.

Затем взор Карсы упал на небо, нависшее над носом корабля. Клубятся тяжелые тучи, между ними вспыхивают яркие молнии, вихри вылетают из каких-то огромных ран. Буря — если это буря — захватила все небо впереди. А потом он увидел цепи, выпадающие из туч и с громом мечущиеся над горизонтом. Сотни цепей, непостижимо огромных, черных, хлестали воздух, осыпая ржавую пыль. Цепи опутали небо. Страх поглотил его душу.

Ветра нет. Паруса провисли. Корабль лениво качается на медленных волнах. А буря приближается.

Один из моряков приблизился, поднеся чашу с водой; Торвальд взял ее и поднес к запекшимся, покрытым коростой губам Теблора. Несвежая вода проникла в рот, обжигая подобно кислоте. Карса отодвинулся от чаши.

Торвальд заговорил тише, и слова его наконец проникли в разум Карсы: — … давно потеряли тебя. Только стук сердца и движение груди говорили нам, что ты еще жив. Протекли долгие недели, друг мой. Ты почти ничего не ел и не пил. От тебя мало что осталось — я вижу кости даже там, где их не должно быть.

А потом наступила проклятая тишь. День за днем. Ни облачка в небе… пока, три звона назад, ты не пошевелился, Карса Орлонг. Ты откинул голову и начал кричать сквозь кляп. Вот, еще вода. Нужно пить.

Карса, они сказали, что ты призвал бурю. Понял? Они требуют, чтобы ты прогнал ее — они готовы на все. Они откуют тебя, освободят. Готовы на все, дружище. Понял? Только прогони бурю.

Он видел, что впереди море кипит, бичуемое ударами чудовищных черных цепей, фонтаны воды вздымаются за каждым вернувшимся в небеса звеном. Густые тяжелые тучи словно прильнули к океану, окружив судно со всех сторон.

Карса заметил малазанского капитана, спускающегося с надстройки. Синее лицо приобрело серый оттенок. — Это не благой шквал Маэла, дарудж. Он не отсюда. — Капитан ткнул в Карсу трепещущим пальцем. — Скажи, что времени нет. Скажи, чтобы прогнал бурю. Потом мы поведем переговоры. Скажи, чтоб тебя!

— Уже сказал, капитан! — возразил Торвальд. — Но как, во имя Худа, он должен прогнать бурю, если я не уверен, что он вообще нас слышит? Хуже того, кто знает, вдруг не он ее вызвал?

— Тогда проверим, а? — Капитан резко развернулся и взмахнул рукой. Человек двадцать матросов побежали к нему с топорами в руках.

Торвальда оттащили и швырнули на палубу.

Топоры ударили по толстым канатам, прикреплявшим днище фургона к мачте. Подбежали новые матросы. Днище опустили, потащили к борту, где бросили на деревянные катки.

— Стойте! — закричал Торвальд. — Вы не можете…

— Можем, — зарычал капитан.

— Хотя бы раскуйте его!

— Ни шанса. — Капитан ухватил за руку пробегавшего матроса: — Отыщите всё, что принадлежало великану — всё, что отобрали у работорговца. Пускай валится за борт. Быстрее, чтоб тебя!

Цепи хлестали по морю так близко, что брызги достигали корабля; каждый удар заставлял корпус, мачты и такелаж ритмично дрожать.

Карса взирал в штормовое небо. Днище проехалось по каткам и застыло над фальшбортом.

— Цепи его утопят! — сказал Торвальд.

— Может, и нет.

— А что, если он упадет вниз лицом?

— Тогда он утонет, достанется Маэлу.

— Карса! Проклятие! Кончай изображать придурка! Скажи хоть что-то!

Воин прокаркал два слова, но слетевший с губ шум оказался непонятным даже для него самого.

— Что он бормочет? — спросил капитан.

— Не знаю я! — застонал Торвальд. — Карса, чтоб тебя! Скажи снова!

Он снова издал те же невнятные звуки. Он начал повторять их вновь и вновь, пока матросы толкали ложе Карсы за борт. Оно угрожающе качнулась, оказавшись наполовину над волнами.

В очередной раз вымолвив два слова, Карса увидел, что последний клочок неба над головой исчез, словно скрывшись за поворотом тоннеля. Все потонуло во тьме. Карса знал, что уже поздно, хотя в устрашающей тишине слова его прозвучали, наконец-то, громко и понятно.

— Пошли прочь.

Сверху упали массивные черные цепи, нацеленные, как показалось Теблору, прямо ему в грудь.

Ослепительный блеск, грохот — это рушились, ломаясь, мачты, летели вниз реи, лопались шпангоуты. Весь корабль рассыпался под Карсой, под его ложем, которое с бешеной быстротой пролетело над бортом и начало падать, перевернувшись в воздухе, в волны моря.

Он смотрел вниз, на мутно-зеленую поверхность моря.

Затем ложе задрожало: качающийся борт корабля задел его край.

Карса мельком увидел судно — палуба вздыбилась после удара тяжелых цепей, все три мачты пропали, матросы корчатся в порванном такелаже — он снова глядит в небо, на жуткого вида разрыв над головой.

Сильнейшее сотрясение и — темнота.

* * *

Глаза его открылись: полумрак, беспорядочное шлепанье волн, мокрые доски внизу поскрипывают — на ложе появился кто-то еще. Глухой стук, вздохи, бормотание…

Теблор застонал. Ему казалось, что все суставы тела вывернуло наизнанку.

— Карса?

В поле зрения показался Торвальд Ном.

— Что… что стряслось?

На запястьях даруджа все еще сидели кандалы; цепи вели к грубому отломку доски шириной в руку. — Хорошо тебе. Проспал всю трудную работу, — пробурчал человек и сел, обхватив руками колени. — Море гораздо холоднее, чем может показаться, и цепи мне вовсе не помогают. Я тонул дюжину раз. Но ты будешь рад услышать: у нас есть три фляги с водой и сверток чего-то, что может быть едой. Я еще не развязывал. О, и твой меч, и доспехи, они ведь плавучие.

Небо над головами выглядело неестественно: светящаяся серость, прожилки темно-бурого. Вода пахла илом и глиной. — Где мы?

— А я надеялся, что ты знаешь. Мне чертовски ясно, что ты вызвал тот шторм. Единственное объяснение…

— Ничего я не вызвал.

— Эти цепи и молнии, Карса — ни одна не промахнулась. Ни один малазанин не уцелел. Корабль развалился — твое днище плюхнулось за борт и отплыло. Я еще не оторвал себе доску, когда Силгар и трое его людей вылезли из трюма, таща цепи — корпус раскололся, но из этих негодяев утонул только один.

— Я удивлен, что они нас не убили.

— Для начала, ты был слишком далеко. А меня они скинули за борт. Через некоторое время я заполз к тебе и увидел, как они садятся в уцелевшую шлюпку. Они гребли, огибая обломки. Я понимал, что они плывут к нам. Но что-то случилось на другой стороне корабля. Они так и не появились. Пропала шлюпка и все, кто в ней были. Потом корабль потонул, хотя много чего всплыло обратно. Тогда я занялся пополнением припасов. Собрал веревки, дерево — все, что сумел затащить наверх. Карса, твое ложе медленно тонет. Но бочонки с водой не полные, так что смогут плавать. Я буду засовывать доски под днище, это должно помочь. Но даже…

— Сломай цепи, Торвальд Ном.

Дарудж кивнул и провел рукой по мокрым, спутанным волосам: — Уже пробовал, дружище. Придется поработать.

— Землю видишь?

Торвальд искоса глянул на Теблора: — Карса, это не Менингальский океан. Мы в каком-то ином месте. Вокруг пустота. Я слышал, как Силгар говорил о садке, об одном из путей, что используют колдуны. Он сказал, что думает: мы забрели в один из них. Здесь может не быть земли. Вообще. Видит Худ, ветра тут точно нет, мы никуда не движемся — обломки так и плавают на одном месте. Нас чуть не утянуло вниз. В море пресная вода — но пить ее я не стану. Полно ила. Рыбы нет. И птиц. Никаких признаков жизни.

— Мне нужна вода. Еда.

Торвальд пополз к собранной им груде. — Вода есть. Еда? Без гарантий. Карса, ты призывал своего бога или кого-то еще?

— Нет.

— Тогда что заставило тебя так вопить?

— Сон.

— Сон?

— Да. Еда есть?

— Гмм, не уверен. Много тряпок и ваты… вокруг маленького деревянного ящика.

Карса слышал треск: это Торвальд обдирал обивку. — На крышке выжжено клеймо. Похоже… морантское. — Крышка со скрипом поднялась. — Еще вата и дюжина глиняных шаров… с восковыми пробками… ох, сбереги Беру… — Дарудж отпрянул от находки. — Слюнявый язык Худа! Похоже, я знаю, что это. Никогда раньше не видел, но слышал. Да кто не слышал? Что ж… — Он вдруг захохотал. — Если вернется Силгар, полезет к нам, будет ему сюрприз. Как и любому, готовому устроить нам неприятности.

Он снова подполз к ящику, бережно уложил на место обивку и закрыл крышку.

— Так что ты нашел?

— Алхимические припасы. Военное снаряжение. Ты их бросаешь — желательно подальше. Глина ломается, химикалии внутри взрываются. Главное — не раздавить их в руках или под ногами. Тогда ты покойник. Малазане пользовались такими штуками в Генабакисской кампании.

— Воды, прошу.

— Точно! Тут есть черпак… где же он… нашел.

Миг спустя Торвальд склонился над Карсой. Теблор медленно выпил содержимое черпака.

— Лучше?

— Да.

— Еще?

— Потом. Освободи меня.

— Сначала мне придется снова нырять. Нужно подсунуть под твой плот еще досок.

— Давай.

* * *

Казалось, в этом странном месте нет смены дня и ночи: небеса меняли оттенок неожиданно, как будто из ворошили незримые ветра. Бурые полосы извивались и растягивались, но других перемен не было заметно. Воздух вокруг плота оставался неподвижным, сырым, холодным и каким-то неприятно густым.

Цепи уходили на нижнюю сторону днища, где крепились почти так же, как было в рабьей яме Серебряного озера. Кандалы были надежно заклепаны; Торвальд мог только пытаться расшатать доски вокруг цепей, пользуясь железной пряжкой.

Месяцы тюрьмы ослабили его, так что приходилось часто отдыхать. Пряжка натерла руки до крови. Однако дарудж не переставал трудиться. Карса отмерял время по ритмичному скрипу и хрусту, замечая, что каждый перерыв длится все дольше. Наконец тяжелое дыхание подсказало ему, что переутомленный дарудж забылся сном. Единственными спутниками Теблора были волны, сердито плескавшиеся у краев плота.

Несмотря на все засунутые деревяшки, днище тонуло. Карса понимал: Торвальд не успеет его освободить.

Никогда прежде он не страшился смерти. Но теперь он узнал, что Уругал и другие Каменные Лица оставят его душу тысячам алчных и мстительных трупов… он понял, какая ужасная, неминуемая участь ему уготована. Непостижимая участь. Кто натравил на него злобных тварей? Неупокоенные Теблоры, неупокоенные низменники, воины и дети, армия трупов — все прикованы к нему. Почему?

«Веди нас, Воевода».

Куда?

А теперь он утонет. Здесь, в неведомом месте, далеко от родной деревни. Претензии на славу, клятвы — все стало насмешкой. Он слышит только шепот, тихий плеск, скрипы…

— Торвальд.

— Гмм… э… что такое?!

— Я что-то слышу…

Дарудж сел, протирая покрывшиеся соленой коркой глаза. Огляделся. — Сбереги Беру!

— Что ты увидел?

Взор даруджа приковало нечто, находящееся позади Карсы. — Ну, похоже, здесь все-таки есть течения. Интересно, это нас унесло или их принесло сюда? Корабли, Карса. Двадцать или больше, все погибшие, как наш. Плавучие развалины. Никакого движения… ничего не вижу. Похоже, была битва. Щедро пользовались магией…

Незаметный поворот плота показал Карсе остатки флотилии. Корабли принадлежали к двум явно различным типам. Двадцать были низкими и длинными, с почти черными корпусами, хотя на месте пробоин и царапин проглядывала природная краснота кедра. Большинство кораблей осело, палубы заливала вода. Эти суда несли по одной мачте с квадратными парусами, тоже черными, хотя при этом слабо мерцающими. Шесть других кораблей — куда крупнее, с тремя мачтами и высокими надстройками. Изготовлены они были из по-настоящему черного дерева — оно оставалось темным даже на изломах и в глубинах пробоин. Ни один из больших кораблей не сидел на воде прямо: все накренились, иные очень круто.

— Нужно залезть на некоторые, — предложил Торвальд. — Там может найтись добыча, даже оружие. Я могу сплавать — вон туда, на тот рейдер. Его еще не заливает. Вижу груды всякого добра.

Карса ощутил, что дарудж сомневается. — Что такое? Плыви.

— Гм, я малость озабочен, дружище. Сил почти не осталось, да и цепи на руках…

Теблор помолчал, потом хмыкнул: — И ладно. Нельзя требовать от тебя большего, Торвальд Ном.

Дарудж медленно повернул голову: — Сочувствие, Карса Орлонг? Ты так беспомощен, что опустился до жалости?

— Слишком много пустых слов, низменник, — вздохнул Теблор. — Мало пользы в том, чтобы быть…

Шлепок, плеск, потом какое-то бултыхание — перешедшее в звуки смеха. Торвальд подобрался к плоту, оказавшись слева от Карсы. — Теперь мы знаем, почему корабли так перекосило! — Теблор увидел, что Торвальд стоит. Вода доходила ему до середины груди. — Я могу тащить тебя. Значит, именно нас несло. Тут кое-что еще…

— Что?

Дарудж потащил плот, держась за цепи. — Корабли бросили якоря во время битвы. Думаю, между ними произошла рукопашная. Противники стояли по грудь в воде.

— Откуда ты узнал?

— Потому что вокруг меня полно тел, Карса Орлонг. Колышутся, задевают за ноги — скажу тебе, это очень неприятно.

— Вытяни одного. Поглядим на здешних воинов.

— Всему свое время, Теблор. Мы почти на месте. А эти тела порядком, эээ… размякли. Может, на палубе найдем что-то более узнаваемое. Вот… — раздался стук, — мы приплыли. Момент, я слазаю наверх.

Карса слышал, как низменник тяжело сопит и вздыхает. Шлепки босых ног, хруст цепей, глухой стук.

И тишина.

— Торвальд Ном?

Ничего.

Конец плота за головой Карсы стучался о корпус корабля, затем начал медленно перемещаться. Холодная вода плеснула в лицо; Карса вздрогнул, но что он мог сделать? Вода медленно поднималась. — Торвальд Ном! — Ему ответило странное эхо. Больше ни звука.

Из уст Карсы вырвался смех, уже не сдерживаемый его волей. Будь он на ногах, вода едва доходила бы до бедер. Но сейчас он тонет. Если хватит времени. Возможно, Торвальда Нома убили — в какой битве не остается выживших? — и теперь враги смотрят вниз, решая судьбу Теблора.

Плот оказался у форштевня. Шорох. — Где же? А.

— Торвальд Ном?

Звуки нетвердых шагов сверху, вдоль борта. — Прости, друг. Похоже, у меня был обморок. Ты тут смеешься?

— Точно. Что ты нашел?

— Мало чего. Пока. Высохшая кровь. Следы на ней. Корабль тщательно обшарили. Худ треклятый! Ты тонешь!

— Не думаю, низменник, что ты сможешь сделать хоть что-то. Оставь меня моей участи. Забирай воду и мои доспехи…

Но Торвальд показался снова. Держась за веревку, он скользнул вниз с носа, уйдя по грудь в воду. Тяжело дыша, потянул веревку и подвел под одну из цепей. Затем протащил веревку дальше, зацепив вторую и третью цепи. Карса ощутил, как мокрая и тяжелая веревка ползет по ногам. — Что ты делаешь?

Торвальд не отвечал. Сделав четвертую петлю, он полез обратно. Снова наступила тишина; затем Карса услышал звуки, веревка натянулась.

Над бортом показались голова и плечи Торвальда. Низменник был бледен. — Всё, что смог сделать, дружище. Веревка может провиснуть, но, как я надеюсь, ненамного. Скоро я тебя проведаю. Не беспокойся, утонуть не дам. А сейчас я пойду на поиски — эти уроды не могли забрать все. — Он пропал из вида.

Теблор ждал, непроизвольно содрогаясь. Море снова забирало его в объятия. Вода дошла до ушей, позволяя слышать лишь ленивый плеск волн. Он видел, как над головой натягиваются веревки.

Ему трудно было вспомнить время, когда руки и ноги могли свободно двигаться, когда стертые, окровавленные запястья не ощущали неумолимого давления кандалов, когда он не чувствовал глубоко в теле великую слабость, хрупкость, словно кровь его стала водой. Закрыв глаза, он позволил разуму ускользнуть.

Прочь…

— Уругал, я снова стою перед тобой. Перед ликами в скале, перед богами моими. Уругал…

— А я не вижу перед собой Теблора. Не вижу воина, пробивающего ряды врагов, пожинающего души. Не вижу на земле груды тел, многочисленных как прыгнувшие за край утеса бхедрины. Где мои дары? Кто ты, дерзнувший объявлять себя моим слугой?

— Уругал, ты кровожаден…

— Эта истина известна любому Теблору!

— Как и мне раньше. Но сейчас я не так уверен…

— Кто передо мной? Не воин — Теблор! Не мой слуга!

— Уругал. Кто такие бхедрины, о которых ты говорил? Что за стада? На землях Теблоров нет…

— Карса!

Он вздрогнул и открыл глаза.

Торвальд Ном спускался вниз с мешком за плечами. Ноги встали на плот, заставив его погрузиться еще немного. Вода ожгла глаза Карсы.

В мешке загремело и залязгало. — Инструменты, Карса! Плотницкие инструменты! — Торвальд вытащил долото и медный молоток с железным бойком.

Теблор ощутил, как сердце тяжело застучало в груди.

Торвальд поставил долото на одно из звеньев цепи и принялся стучать молотком.

Дюжина ударов, громом отдававшихся в промозглом воздухе — и цепь лопнула. Собственный вес заставил ее покинуть кольцо кандалов на правой руке Карсы. С тихим шелестом цепь исчезла под гладью моря. Мучительная боль пронизала руку. Попытавшись пошевелиться, Теблор застонал и снова потерял сознание.

Очнутся он от грохота возле правой ноги, от волн боли. Голос Торвальда был едва слышен сквозь лязг инструментов.

— … тяжелый. Карса, тебе нужно совершить невозможное. Нужно влезть на борт. То есть сначала перевернуться, встать на четвереньки. Встать. Подойти… о Худ, ты был прав. Нужно что-то придумать. А на проклятом корабле никакой еды. — Послышался треск, свист движущейся цепи. — Вот ты и свободен. Не беспокойся, я привязал веревки к плоту — ты не потонешь. Как чувствуешь себя? Да ладно. Спрошу позднее. И все-таки ты на свободе, Карса. Я же обещал, так? Да не скажет никто, что Торвальд Ном не держит слова. Да не скажет никто, что Торвальд Ном страшится начать все сначала.

— Слишком много болтаешь, — пропыхтел Карса.

— Да, слишком. Давай, попробуй пошевелиться.

— Да.

— Согни правую руку.

— Пытаюсь.

— Сделать за тебя?

— Медленно. Если потеряю сознание, продолжай. Сделай так же с остальными конечностями.

Он почувствовал, как одна рука низменника ухватилась за запястье, а вторая за локоть. Потом благословенная чернота вновь объяла его.

* * *

Когда он снова пришел в себя, под головой был сверток одежды. Он лежал на боку, с согнутыми ногами. В каждой мышце, в каждом суставе таилась тупая, какая-то отдаленная боль. Он медленно поднял голову.

Он все еще на ложе. Привязанные к бушприту веревки не дают утонуть. Торвальда Нома не видно.

— Взываю к крови Теблоров, — прошептал Карса. — Все, что есть во мне, пусть пойдет на исцеление, на возвращение сил. Я освобожден. Я не сдался. Воин остается. Остается… — Он попробовал пошевелить руками. Уколы боли, острой, однако же терпимой. Он сдвинул ноги и задохнулся от мучительного спазма в бедрах. Закружилась голова, угрожая новым забытьем… но он удержался.

Он старался встать на колени. Каждое мелкое усилие было подобно пытке, но Карса не сдавался. Пот струился по рукам и ногам. Его сотрясали судороги. Глаза закрывались сами собой. Он продолжал бороться.

Потеряв счет времени, он сам не заметил, что уже сидит. Сидит, переместив вес на бедра, а боль стихает. Он поднял руки, удивившись и даже испугавшись их худобе, устрашившись собственной слабости.

Отдыхая, он осматривался. Разбитые корабли покачивались по-прежнему, обломки сбились в зыбкие островки. На немногих еще торчащих мачтах клочьями висели паруса. На носу корабля, что возвышался над ним, были вырезаны сцены битв. Воины, высокие ростом, с длинными руками и ногами, стояли на судах, очень похожих на их нынешние ладьи. Однако враги, с которыми бился построивший корабль народ, пользовались судами еще более маленькими и примитивными. Эти воины походили на Теблоров — плотно сложенные, мускулистые — но ростом были ниже противников.

Движение воды, блестящая черная спина с плавником — она показалась и пропала вновь. Вскоре появились еще несколько, вода между кораблями словно закипела. Да, живность здесь все-таки имеется, и она пришла кормиться.

Плот под Карсой заколебался, чуть не заставив его свалиться. Он выбросил левую руку, принявшую весь вес. Резкий толчок, мучительная боль — но рука выдержала.

Он увидел около плота вздувшийся труп, а затем широкую беззубую пасть, распахнувшуюся и проглотившую труп целиком. Блеснул крошечный глаз около остистого уса. Громадина — рыба проплыла мимо. Глаз еще немного проследил за ним, а потом рыба нырнула.

Карса плохо разглядел тело и не мог судить, было ли оно размером с него или с человека, с Торвальда. Но рыба вполне смогла бы сожрать и его самого.

Нужно встать. Нужно вскарабкаться наверх.

И — он видел, как еще одна огромная черная тварь разбила поверхность моря подле другого судна, тварь длиной почти в корпус судна — нужно вскарабкаться побыстрее.

Он услышал сверху шаги; Торвальд Ном встал на бушприт. — Мы попали… ох, благослови тебя Беру! Встать сможешь? Выбора нет — эти сомы больше акул и такие же злобные. Вон один — поднырнул под тебя — кружит, знает, что ты там! Вставай, хватайся за веревки!

Карса протянул руку к ближайшей.

Вода словно взорвалась за спиной. Ложе задрожало, затрещали доски — Торвальд предостерегающе закричал — да и самому Карсе не нужно было оборачиваться, чтобы понять: тварь вскочила на плот, разломав его надвое.

Веревка уже была в руке. Он ухватился покрепче. Днище исчезло из-под ног. Вода хлынула на ноги, поднявшись до бедер. Карса схватился второй рукой.

— Уругал! Узри!

Он подтянул ноги, вытащив их из бурлящей воды, и полез кверху, перебирая руками. Плот оторвался от веревки, и Карсу ударило о борт. Застонав от силы столкновения, он все же удержался.

— Карса! Ноги!!

Теблор глянул вниз — и не увидел ничего кроме огромной, непостижимо широкой пасти, разверзшейся под ногами.

Кулаки сжались. Завопив от резкой боли в плечах и бедрах, Карса одним рывком взлетел наверх.

Пасть захлопнулась, разбрызгивая молочно-белую пену.

Ударившись коленями о фальшборт, Карса неистово зашарил руками и навалился грудью на ограждение. Подтянув ноги, тяжело шлепнулся на палубу.

Однако Торвальд продолжал вопить, и это заставило Теблора перевернуться. Дарудж возился с каким-то гарпуном; понять его слова было трудно, но, казалось, он требует держать линь. Карса огляделся и увидел, что к заднему концу гарпуна привязана тонкая веревка, уложенная бухтой неподалеку от Теблора. Закряхтев, он подковылял к ней и принялся обвязывать вокруг форштевня.

Едва три петли охватили дерево, Торвальд громко выругался, и моток начал разматываться. Карса набросил еще одну петлю и завязал самым сложным узлом, какой знал.

Он не верил, что такая тонкая веревка удержит рыбу. Однако когда бухта окончательно размоталась, конец линя натянулся и задрожал под рукой. Галера застонала, нос заметно накренился. Все судно пришло в движение, заскрипев по песчаному дну.

Торвальд оказался рядом: — Боги родные, вот уж не думал… Будем надеяться, что выдержит! — пропыхтел он. — Если да, голод нам не грозит еще долго, очень долго! — Он шлепнул Карсу по спине и влез на бушприт. Дикарская улыбка погасла. — Ой.

Карса встал.

Конец гарпуна был едва виден впереди. Разрезая пенные волны, он двигался прямиком на один из больших трехмачтовых кораблей. Скрежет песка внезапно смолк; рейдер рвануло вперед.

— На корму, Карса! На корму!

Торвальд попытался было тащить Карсу за руку, потом выругался и побежал на корму галеры.

Качаясь, сражаясь с волнами обморока, Теблор двинулся следом. — Не мог подцепить рыбку поменьше?

Столкновение заставило обоих упасть. Жуткий треск пронесся по галере, и вода вмиг показалась повсюду, пенясь в люках, вздымаясь с бортов. Доски палубы разошлись, словно пальцы растопыренной ладони.

Карса внезапно оказался в воде целиком. Под ногами еще ощущалась опора; он пытался восстановить равновесие. Перед лицом дико качался на воде его старый кровомеч. Он вытянул руку и ощутил знакомую рукоять. Почувствовав возбуждение, издал боевой клич Урида.

Торвальд появился рядом. — Если это не заморозит сердце рыбы, то ничего не поможет. Идем, нужно перелезть на новый корабль. Вокруг все больше этой погани.

Они с трудом шли, разрезая воду.

* * *

Корабль, в бок которого они врезались, накренился на другую сторону. Галера ушла в трюм, проломив большую дыру и развалившись; нос с привязанным гарпуном качался у переборки. Стало ясно, что корабль увяз прочно, даже такой толчок его не сдвинул.

Подойдя к зияющей пробоине, они расслышали изнутри плеск и биение.

— Возьми меня Худ! — недоверчиво пробормотал Торвальд. — Тварь сама пролезла в дыру. Что же, она явно не одарена гениальным умом. Похоже, наружу ей не выплыть. Устроим охоту…

— Оставь ее мне, — прогудел Карса.

— Тебе? Ты едва стоишь…

— И все же я убью ее.

— А посмотреть можно?

— Если настаиваешь…

В трюме корабля было три уровня, насколько они смогли увидеть. Нижний вмещал припасы, два других были сделаны под рост низменников. Тюки, ящики и фляги качались на воде.

Карса вошел в воду по пояс, направившись на звуки изнутри корпуса. Сома он нашел на втором уровне: тот извивался в пенящейся воде, оказавшейся здесь по лодыжки Теблору. Из громадной головы торчали щепки, кровь текла, окрашивая воду розовым. Сом перекатился набок, обнажив гладкое серебристое брюхо.

Подойдя к рыбе, Карса вонзил меч в живот. Длинный хвост дернулся, ударив его с силой боевого коня. Взлетев в воздух, он ударился о закругленный борт.

Ошеломленный ударом Теблор упал в бурную воду. Поморгал, избавляясь от воды в глазах, и принялся наблюдать за предсмертными содроганиями сома.

Торвальд показался сверху: — Ты остался чертовски быстрым, Карса. Я не поспел. Но вижу, дело сделано. Здесь есть еда…

Но Карса не отвечал — он снова потерял сознание.

* * *

Он очнулся от вони, тяжело повисшей в недвижном воздухе. В полутьме можно было различить напротив труп сома с распоротым брюхом. Бледное тело наполовину ушло под воду. Напротив были ступени.

Карсу затошнило. Подобрав меч, он полез наверх.

Выбрался он, очевидно, на основную палубу. Изъеденная магией, она сильно перекосилась, делая путь трудным. Припасы были свалены у переборки, на другой стороне висели канаты. Постояв около люка, чтобы успокоить дыхание, Карса принялся отыскивать взглядом Торвальда Нома, однако того нигде не было.

Магия глубоко пробороздила палубу. Тел не было, как и никаких указаний на особенности хозяев корабля. Черное дерево — казалось, оно излучает темноту — не походило на известные Теблорам сорта древесины. Никаких украшений, всюду прагматическая простота. Он почему-то чувствовал себя как дома.

Торвальд Ном влез в боковой люк. Ему удалось избавиться от цепей, хотя черные браслеты кандалов оставались на руках и ногах. Он тяжело дышал.

Карса встал, опершись о меч.

— Ага, мой друг — великан снова со мной!

— Тебя, должно быть, бесит моя слабость.

— А чего можно было ожидать? — возразил Торвальд, подходя к груде припасов. — Я нашел пищу. Идем поедим, Карса, а я расскажу о других открытиях.

Теблор медленно двинулся по покатой палубе.

Торвальд вытащил квадратный кусок темного хлеба: — Я нашел шлюпку, весла и парус. Нам не придется оставаться жертвами вечного штиля. Воды хватит надели на полторы, если будем экономить. Еды столько, что даже твой аппетит не помеха…

Карса принял хлеб из рук даруджа, принялся отщипывать кусочки. Зубы у него малость расшатались, и он не решался жевать с силой. Хлеб оказался вкусным, влажным, полным кусочков сухофруктов и с привкусом меда. Однако от первого оказавшегося в желудке куска его чуть не стошнило. Торвальд подал мех с водой и продолжил монолог: — На шлюпке есть скамьи для дюжины человек, но для твоих ног придется одну выломать. Перегнись через борт и сам увидишь. Я потрудился, стащив в нее все, что нужно. Можем исследовать другие корабли, если захочешь, хотя на мой вкус, мы тут слишком задержались…

— Не нужно, — отозвался Карса. — Давай поскорее покинем это место.

Торвальд чуть прищурился, глядя на Карсу. Потом кивнул: — Согласен. Карса, ты сказал, что не призывал бурю. Отлично. Я готов поверить — я ведь не помню, чтобы ты кого-то призывал. Но я тут гадал… ваш культ, ваши Семеро Глядящих Из Камня или как их там… У них есть свой садок? Владение, не похожее на то, в котором живем ты и я? Где они обитают?

Карса проглотил еще один кусок хлеба. — Ничего не слышал о садках, о которых ты говоришь. Семеро обитают в камне и в сонном мире Теблоров.

— Сонном мире… — Торвальд повел рукой: — Это похоже на ваш сонный мир, Карса?

— Нет.

— А что, если он был… затоплен?

Карса оскалился: — Ты напомнил мне Байрота Гилда. В твоих словах нет смысла. Теблорский сонный мир — место без холмов, где лишайники покрывают ушедшие в землю валуны, где холодные ветра сгребают снег в красивые дюны. Где странные коричневые звери бродят стадами вдалеке…

— Значит, ты сам бывал в нем?

Карса пожал плечами. — Это описания шаманов. — Он колебался. — Место, которое я посетил… — Слова затихли. Он потряс головой: — Совсем иное. Место… разноцветных туманов.

— Разноцветных туманов. И там были твои боги?

— Ты не Теблор. Я не обязан тебе рассказывать. И так рассказал слишком многое.

— И хорошо. Я просто пытаюсь понять, куда мы угодили.

— Мы в море без берегов.

— Да, да. Но в каком море? Где солнце? Почему нет ночей? И ветра? Какое направление избрать?

— А это не важно. В любом направлении. — Карса встал с бревна. — Я уже наелся. Идем, закончим погрузку и отплывем.

— Как скажешь, Карса.

* * *

Он чувствовал себя сильнее с каждым днем, он все дольше сидел на веслах, когда сменял Торвальда Нома. Море было мелким, и шлюпка не раз застревала на мели, хотя мягкие пески не повреждали днища. Им не попадались гигантские сомы и другая живность в воде или в небе. Лишь иногда мимо проплывали стволы деревьев, лишенные коры и веток.

Сила Карсы возвращалась, но запасы провизии таяли. Хотя спутники не говорили об этом, отчаяние вскоре стало невидимым пассажиром, призраком, заставлявшим даруджа и Теблора помалкивать. Их словно бы снова сковали кандалы, и призрачные цепи становились все тяжелее.

В последнем бочонке осталась едва треть залитой воды. Карса сидел на веслах, без усилий ворочая крошечными для него деревяшками, разрывая лопастями мутную гладь моря. Торвальд ворочался в беспокойном сне под парусом.

Боль уже покинула плечи Карсы, хотя еще оставалась в ногах и пояснице. Он впал в полузабытье, лишившись мыслей, забыв про течение времени; он всего лишь старался поддерживать прямой курс, насколько это было возможно в отсутствие всяких ориентиров. Ему помогал лишь след за кормой шлюпки.

Красные, воспаленные глаза Торвальда открылись. Он давно забыл о красноречии. Карса подозревал, что человек болен — они уже довольно долго не разговаривали. Дарудж медленно сел. И замер. — У нас гости, — прохрипел он.

Карса положил весла и обернулся. Длинное трехмачтовое судно надвигалось; два ряда весел вспарывали белесую воду. За кораблем на горизонте виднелась протяженная прямая линия. Теблор подобрал меч и не спеша встал.

— Самый странный берег, какой я видел, — пробормотал Торвальд. — Мы могли бы доплыть, если бы не гости…

Это стена, — отозвался Карса. — Прямая стена, а перед ней какой-то пляж. — Он снова поглядел на близящийся корабль. — Похож на суда, что сражались с теми ладьями.

— Так и есть, только еще больше. Думаю, флагман. Только флага не видно.

Они уже могли видеть толпящиеся на носовой надстройке фигуры. Высокие, хотя не такие как Карса, и гораздо тоньше.

— Нелюди, — пробурчал Торвальд. — Карса, не думаю, что они будут дружелюбны. Просто чувство, но попомни…

— Я уже видел такого. В брюхе сома, полупереваренного…

— «Пляж» колышется. Это наносы, Карса. До них одна или две тысячи шагов. Обломки целого мира. Как я и думал, море пришло сюда извне.

— Но тут есть корабли.

— Да. Значит, они тоже не отсюда.

Карса равнодушно пожал плечами. — Оружие есть, Торвальд Ном?

— Гарпун… и молоток. Почему бы сначала не поговорить?

Карса промолчал. Двойные ряды весел поднялись над водой и застыли горизонтально. Корабль по инерции скользил к ним. Затем весла резко опустились, вспенивая воду, и судно встало.

Шлюпка подпрыгнула, столкнувшись с обшивкой около носа.

Вниз полетела веревочная лестница, но Карса, закинув меч за плечо, уже полз по корпусу — там было много выступов, удобных для рук. Он долез до ограждения, перевалился на палубу. Встал, выпрямился.

Перед ним стояли полукругом серолицые воины. Выше низменников, но все же на голову ниже Теблора. У поясов висят кривые сабли; одежды по преимуществу кожаные или из короткого, темного и блестящего меха. Длинные коричневые волосы заплетены в сложные косы, глаза большие, раскосые, странных оттенков. За ними на середине палубы лежит груда отрубленных голов, среди которых виднеются головы людей, но большинство напоминает самих серолицых, только кожа черная.

Мороз пробрал Карсу до костей, когда отрубленные головы обратили на него взоры множества глаз.

Один из серокожих что-то рявкнул. В его тоне сквозило презрение.

Торвальд появился над бортом за спиной Карсы.

Вожак, кажется, ожидал ответа. Молчание затягивалось; на лицах стоящих вокруг него воинов появлялись усмешки. Вожак проревел приказ, указав на палубу.

— Гм, он хочет, чтобы мы встали на колени, — сказал Торвальд. — Думаю, нужно хотя бы…

— Я не склонялся, когда был в цепях, — возразил Карса. — Почему бы склоняться сейчас?

— Потому что я насчитал шестнадцать. Кто знает, сколько их еще внизу. Они злятся…

— Шестнадцать или шестьдесят, — бросил Карса. — Они ничего не знают о воинственных Теблорах.

— Откуда…

Карса увидел, что двое серокожих схватились за рукояти сабель. Взметнулся кровомеч, широким горизонтальным замахом коснувшись полукруга серокожих. Брызнула кровь. Тела зашатались, упали за ограждение, на главную палубу.

Носовая надстройка оказалась очищенной — там были только Карса и Торвальд Ном в шаге за его спиной.

Семь воинов, что стояли на палубе, чуть отступили, но сразу же вытащили клинки и двинулись вперед.

— Они стояли в пределах досягаемости, — быстро объяснил даруджу Карса. — Вот почему я понял, что они ничего не знают о боевом искусстве Теблоров. Узри же, как я беру корабль. — Проревев клич, он спрыгнул на палубу, в гущу серокожих врагов.

Серокожие воины были искусны в схватке, но это их не спасло. Карса познал лишение свободы, он не готов был снова стать пленником. Приказ встать на колени перед такими жалкими, тщедушными тварями породил в нем кипящий гнев.

Шестеро из семи уже пали; последний повернулся, завопил и бросился к трапу. Там он задержался, чтобы вытащить из стойки тяжелый гарпун, а потом развернулся и метнул оружие в Карсу.

Теблор схватил его левой рукой. Догнал бегущего у входа в трюм, зарубил. Затем перекинул свое оружие из руки в руку — гарпун оказался в правой, а кровомеч в левой — и углубился в царившую за проемом темноту.

Два шага вниз, в широкое помещение с деревянным столом в середине. На другом конце еще один проход, за ним узкий коридор, окруженный каютами. Резная дверь заскрипела, когда Карса рывком раскрыл ее.

На него набросились четверо. Карса блокировал выпады гарпуном и ответил ударами меча. Через несколько мгновений четыре изломанных тела простерлись на блестящем от крови деревянном полу. Пятая фигура, сидевшая в кресле у стенки, подняла руки, выпуская в воздух магию.

Карса зарычал и рванулся к нему. Магическая пелена замерцала, разлетаясь ошметками; острие гарпуна вошло в грудь сидящего, приколотив к спинке кресла. На сером лице появилось и застыло крайнее удивление; глаза встретили в последний миг взор Карсы и безжизненно погасли.

— Уругал! Узри ярость Теблора!

Ему ответила звенящая тишина. Лишь кровь тихо капала на ковер с кресла ведуна. Некое ощущение охватило Карсу — дыхание кого-то холодного, безымянного, но исполненного гнева. Он с рычанием стряхнул чары. Огляделся. Слишком высокая для низменников каюта отделана все тем же черным деревом. На крюках мерцают масляные лампы. На столе — карты и чертежи, надписи на них сделаны на совершенно незнакомых Теблору языках.

Шелест от двери.

Карса обернулся.

Торвальд Ном ступил внутрь, оглядел россыпь тел, уставился на пригвожденную к креслу фигуру мага. — Насчет гребцов можно не заботиться, — сказал он.

— Они рабы? Тогда мы освобождаем их.

— Рабы? — Торвальд дернул плечом. — Не сказал бы. На них нет цепей, Карса. Да и голов тоже нет. Я же говорю, с ними проблем не жди. — Он прошел к столику, изучил карты. — Что-то подсказывает мне: убитые тобой ублюдки так же заблудились, как мы сами.

— Они победили в битве кораблей.

— Им это мало помогло.

Карса стряхнул кровь с меча, глубоко вздохнул. — Я не встаю на колени ни перед кем.

— Я мог бы встать дважды и ублажить их. А сейчас мы знаем не больше, чем знали вчера. И с таким кораблем вдвоем не управиться.

— Они могли бы сделать с нами то же, что с гребцами, — возразил Карса.

— Может быть. — Человек обратил внимание на трупы у ног, нагнулся. — На вид варвары — ну, по стандартам даруджа. Меха тюленя — истинные мореходы. Всякие когти, зубы и раковины. Тот, в кресле капитана, был магом?

— Да. Не понимаю таких воинов. Почему не использовать копья и мечи? Их магия жалка, однако они так полагались на нее. Погляди на его лицо…

— Удивился, точно, — пробормотал Торвальд. — Они были так самоуверенны, потому что магия обычно срабатывает. Мало кто выдерживает магическую атаку. Людей на куски разрывает.

Карса пошел к выходу. Торвальд чуть помедлил и двинулся следом.

Они вернулись на среднюю палубу. Карса принялся обыскивать трупы, отрезать уши и языки. Затем сбросил тела за борт.

Дарудж сначала следил за ним, потом пошел к отрубленным головам. — Они смотрят, что ты делаешь. Глаза так и зыркают. Невыносимо. — Стащив кожаный чехол с ближайшего пакета с грузом, он завернул в него одну из голов, затянул ремешок. — Если подумать, тьма им подойдет лучше…

Карса нахмурился: — Почему ты так говоришь, Торвальд? Неужели ты предпочел бы вечную темноту возможности видеть?

— Почти все они — Тисте Анди. Хотя некоторые тут выглядят очень похоже на меня.

— И кто эти Тисте Анди?

— Такой народ. Некоторые сражались в освободительной армии Каладана Бруда на Генабакисе. Говорят, древний народ. Как бы там ни было, они поклоняются Тьме.

Карса вдруг ощутил утомление и присел на ступени надстройки. — Тьма, — пробурчал он. — Место, в котором ты слепнешь. Странное поклонение.

— Возможно, самый реалистичный культ изо всех, — сказал дарудж, обертывая вторую голову. — Разве многие из нас не падают ниц перед богом, надеясь изменить судьбу? Молитвы знакомым ликам отгоняют страх неведомого — а ведь грядущее всегда неведомо нам. Кто знает, вдруг Тисте Анди единственные среди всех познали истину, истину забвения. — Отводя глаза, он деловито завернул еще одну черную голову с длинными волосами. — Как хорошо, что бедолагам не оставили гортаней, или нам пришлось бы выслушивать дебаты призраков.

— Ты сам себе противоречишь.

— Как и всегда, Карса. На обыденном уровне слова подобны богам — с их помощью мы сдерживаем ужас. Да, видеть мне теперь кошмары до скончания лет. Бесконечная вереница голов, всепонимающие глаза, меховые оболочки. Едва я завязываю одну, как оп! Появляется еще одна.

— Твои слова — сплошная чепуха.

— Угу. А сколько душ доставил во тьму ты, Карса Орлонг?

Глаза Теблора сузились. — Не думаю, что они попали во тьму, — ответил он спокойно, хотя миг спустя опустил взор, потрясенный неожиданной мыслью. Год назад он мог бы убить любого за слова, подобные тем, что сказал Торвальд Ном, он увидел бы в них лишь желание ранить. Год назад слова казались тупым, неуклюжим орудием, годным лишь для описания нашего простого, хотя и малопонятного мира. Но это порок самого Карсы — не все Теблоры таковы, ведь Байрот Гилд метал в него слова со многими смыслами. Умный воин наслаждался игрой, хотя, конечно же, невежество Карсы изрядно охлаждало его пыл.

Бесконечная болтовня Торвальда Нома… нет, не только это. Все, что Карса пережил со дня ухода из деревни, учило его сложностям мира. Тонкость понимания, словно ядовитая змея, незримо проползла в его жизнь. Клыки не единожды наносили болезненные укусы, но ни разу он не смог угадать причину внезапной боли. Яд плыл в его жилах, но единственным ответом, какой он смог выдумать — если вообще смог — было насилие, зачастую беспорядочное. Он просто махал руками во все стороны.

Тьма, жизнь вслепую. Карса поглядел на даруджа, вставшего на колени и упаковывавшего отрезанные головы. «Но кто стащил тряпку с моих глаз? Кто пробудил Карсу Орлонга, сына Синюга? Уругал? Нет, не Уругал». Он знал это с несомненностью, потому что нездешний гнев, ледяное дыхание, пронизавшее его в каюте — все это пришло от его бога. Яростное недовольство, к которому Карса оказался всего лишь… равнодушен.

Семеро Каменных Лиц никогда не говорили о свободе. Теблоры были их слугами. Их рабами.

— Ты плохо выглядишь, Карса, — сказал подошедший Торвальд. — Извини за недавние слова…

— Не нужно, Торвальд Ном, — отозвался, вставая, Карса. — Пора возвращаться на…

Он замолчал, потому что по плечам и по палубе застучали первые струи ливня. Молочно-белого, склизкого дождя.

— Ух! — буркнул Торвальд. — Если это божий плевок, бог явно недоволен нами.

Вода пахла гнилью, нечистотой. Она быстро сворачивалась на палубе, на рваных парусах, образуя толстую бледную пленку.

Дарудж с руганью подхватил сверки с едой и фляги, бросил с шлюпку внизу. Карса еще раз прошелся по палубе, осматривая оружие и доспехи, собранные с павших серокожих воинов. Нашел стойку с гарпунами и взял шесть оставшихся.

Ливень крепчал, создавая мутные непроницаемые стены вокруг корабля. Скользя в твердеющей грязи, Карса и Торвальд Ном торопливо набили шлюпку, оттолкнулись от борта. Теблор сел на весла. Несколько мгновений — и корабль пропал из вида. Дождь стал слабее. Пять мощных гребков вынесли их за стену дождя, в ставшее привычным мутное море под серыми небесами. Непонятный берег замаячил вдали. Он вроде бы стал чуть ближе.

* * *

На носу большого корабля, миг спустя после того как шлюпка с двумя скитальцами исчезла за завесой мутного ливня, восстали из слизи семь почти невещественных фигур. Сломанные кости, зияющие, но пустые раны… Фигуры неуверенно колыхались в полумраке, словно им едва удавалось сохранять присутствие на этой сцене.

Одна зашипела от ярости: — Каждый раз, когда нам кажется: узел затянут накрепко…

— … он рвет его, — закончила другая горьким, злым тоном.

Третий пришелец ступил на среднюю палубу, пнув чей-то сломанный меч. — Вина лежит на Тисте Эдур, — громко прохрипел он. — Если последует наказание, пусть они ответят за собственную наглость.

— Не нам указывать, — буркнула первая. — Мы не хозяева этого плана…

— Как и Тисте Эдур!

— Но нам даны различные задания. Карса Орлонг еще жив, и он должен стать единственной нашей заботой…

— Он познал сомнения.

— Тем не менее, путешествие продолжается. Нам выпало, хотя силы наши и малы, направлять его пути.

— Пока мы не слишком преуспели!

— Неверно. Разбитый Садок вновь пробуждается. Лопнувшее сердце Первой Империи сочится кровью — пока что это одна струйка, но скоро она станет потопом. Нужно лишь бросить избранного воителя в подходящее течение…

— А в наших ли это силах? Так мало осталось…

— Давайте узнаем. Начинайте приготовления. Берок, рассыпь в каюте горсть отатарала. Садок ведуна — Эдур остался открытым. В подобном месте он скоро станет раной… растущей раной. Не пришло еще время для таких высвобождений силы.

Говоривший вдруг пошевелил искалеченной головой, принюхался. — Нужно действовать быстро, — провозгласил он. — Похоже, на нас охотятся.

Остальные повернулись к нему. Вожак кивнул, отвечая на безмолвные вопросы: — Да. Сородичи встали на след.

* * *

У подножия прочной каменной стены скопились обломки целого мира. Вырванные с корнем деревья, грубо отесанные бревна, доски, гонт, куски телег и фургонов плавали в грудах малопонятного мусора. Кромка из гнилых листьев и клочьев травы создала широкую «равнину», колыхавшуюся вместе с движением волн и прилива. Местами стену завалило почти до верха.

Торвальд Ном расположился на носу, тогда как Карса греб. — Не представляю, как мы пролезем к стене, — сказал дарудж. — Лучше тебе развернуться, друг, иначе мы завязнем в мусоре. Тут тоже есть сомы.

Карса стал грести медленнее. Они плыли по течению. Дно шлюпки задевало за различные обломки. Вскоре стало очевидным, что течение тянет их вдоль берега.

— Что же, — пробормотал Торвальд, — здесь такое впервые. Думаешь, это прилив?

— Нет, — ответил Карса, проследивший взглядом ход странного побережья. — Это пролом в стене.

— О! Ты видишь, где?

— Похоже.

Течение увлекало их все сильнее.

Карса продолжил: — В береге есть углубление, на месте стены там скопились деревья и бревна. Слышишь рев?

— Да, слышу. — В голосе даруджа прозвучало напряжение. Он вытянулся на носу. — И вижу. Карса, не лучше ли нам…

— Да, нам лучше держаться подальше. — Теблор снова взялся за весла. Развернул шлюпку носом от пролома. Днище загудело, задрожало. Карса налегал на весла всем весом, пытаясь удержать контроль. Вода бурлила.

— Карса! — закричал Торвальд. — Там люди — около пролома! Я видел их!

Пролом был слева от Карсы, погнавшего лодку поперек течения. Он оглянулся туда, куда показывал Торвальд, и вскоре оскалился: — Рабовладелец и его прихвостни!

— Они машут нам руками.

Карса бросил левое весло. — Нам не побороть течения, — объявил он, круто разворачивая шлюпку. — Чем дальше мы заплываем, тем оно сильнее.

— Думаю, так случилось с лодкой Силгара — им удалось высадиться около устья, замедлившись. Но нам лучше избежать такой участи, Карса. Если сумеем.

— Тогда следи за бревнами под водой, — ответил Теблор, направляя лодку к берегу. — Низменники вооружены?

— Нет, ничего такого, — сказал Торвальд миг спустя. — Похоже, они в… э, плохом состоянии. Вылезли на крошечный островок из плавника. Силгар, Дамиск, еще один… Борруг. Боги! Карса, они явно голодали.

— Бери гарпун, — прорычал Карса. — Голод мог довести их до отчаяния.

— Еще чуть поверни. Мы почти у цели.

Днище заскрипело, потом заскрежетало; течение пыталось выбросить их на берег. Торвальд выпрыгнул, держа гарпун в одной руке, а веревку в другой. Карса увидел, повернувшись, что трое натиложцев не стараются им помочь — они съежились и пытаются забраться повыше на свой жалкий островок. Рев пролома доносился все еще издалека, но гораздо ближе слышались зловещие потрескивания, бульканье и плеск — груда плавника начала распадаться.

Торвальд привязывал шлюпку к корням и сучьям. Карса ступил на «берег», выхватывая кровавый меч и глядя на Силгара.

Рабовладелец съежился еще сильнее.

Подле троих отощавших низменников лежал труп четвертого — точнее, обглоданные кости.

— Теблор! — жалобно сказал Силгар. — Послушай меня, умоляю!

Карса медленно шел к нему.

— Я могу спасти всех!

Торвальд потянул Карсу за руку: — Погоди, друг. Выслушаем ублюдка.

— Нечего ему сказать, — прорычал Карса.

— И все же…

Подал голос Дамиск Серый Пес: — Карса Орлонг, слушай! Остров разрывается на части — нам нужна твоя лодка. Силгар — маг; мы откроем портал. Но он тонет. Понимаешь? Он сможет вызволить нас из этого Королевства!

— Карса, — сказал Торвальд, пошатываясь на расходящихся бревнах. Он все сильней хватался за руку Теблора.

Карса поглядел на даруджа: — Ты веришь Силгару?

— Нет, конечно. Но выбора нет — вряд ли мы выдержим проход сквозь устье на такой лодчонке. Мы даже не знаем, насколько высока стена. Падение с той стороны может длиться вечно. Карса, у нас оружие, а у них его нет. К тому же они слишком слабы, чтобы причинить неприятности, ты же сам видишь.

Силгар завопил, когда большой кусок дерева ушел у него из — под ног.

Карса с ухмылкой спрятал меч. — Отвязывай шлюпку. — Он махнул рукой низменникам: — Залезайте. Но знай, рабовладелец: один намек на измену — и вы станете грудой обглоданных костей.

Дамиск, Силгар и Борруг перелезли через борт.

Целая секция плавника оторвалась и понеслась по течению. Пролом явно расширялся, ведь на него давило целое море.

Силгар прошел на корму. — Я открою проход, — хрипло крикнул он. — Я смогу открыть его только раз…

— Тогда почему вы еще не ушли? — спросил Торвальд, отвязавший последнюю веревку и прыгнувший на борт.

— Пути тогда не было. Но сейчас, здесь… кто-то открыл врата. Близко. Ткань… слабеет. Сам я не наделен таким искусством, но следовать по чужому пути смогу.

Шлюпка отошла от груды и дико закачалась на волнах. Карса орудовал веслами, направляя суденышко вдоль бурного потока.

— Следовать? — сказал Торвальд. — Куда?

Силгар только качал головой.

Карса бросил весла и пролез на корму, ухватившись за руль.

Они мчались среди пенных волн и пляшущих обломков. На месте стены вздымалось охряное облако, подобное фронту грозовой тучи. За ним, казалось, нет вообще ничего.

Силгар делал пассы обеими руками, разводил их, словно слепец, пытающийся открыть двери. Потом ткнул пальцем направо. — Там! Туда! — завопил он, дико глядя на Карсу. — Туда! Поворачивай!

Место, на которое он указывал, ничем не отличалось от всех прочих. Сразу за ним вода пропадала — там располагалась линия водопада. Пожав плечами, Карса повернул руль. Куда плыть — ему было все равно. Если Силгар не преуспеет, они упадут вниз на неведомую глубину и погибнут в ужасном водовороте.

Он видел, что все, кроме Силгара, валятся на дно, онемев от ужаса.

А Теблор улыбнулся. — Уругал! — заревел он, привставая. Лодка помчалась к водопаду.

Тьма проглотила всё.

Они падали.

Громкий, разрывающий уши треск. Руль вырвался из рук Теблора; корма ударила его по спине, бросив вперед. Он коснулся воды, задохнувшись, набрав полный рот соленой воды — погружаясь в леденящую тьму…

* * *

Он взмахивал руками, пока голова не пробила поверхность воды, но темнота была полной, словно они провалились в колодец или попали в пещеру. Рядом кто-то беспомощно кашлял, чуть подальше шлепал руками другой выживший.

Обломки терлись о Карсу. Шлюпка разбилась, хотя падение было недолгим — он был уверен, что упал едва ли с высоты двойного роста взрослого Теблора. Если бы лодка не наткнулась на что-то, то уцелела бы.

— Карса!

Все еще кашляющий Торвальд Ном оказался рядом. Дарудж нашел себе обломок весла, за который держался обеими руками. — Что, во имя Худа, стряслось?

— Мы прошли колдовские врата, — объяснил Карса. — Это очевидно, ибо мы теперь в другом месте.

— Не так все просто. Лопасть весла… погляди на нее!

В соленой воде Карса ощущал себя приятно невесомым. Всего несколько взмахов рук понадобилось, чтобы подплыть к веслу. Оно оказалось разрезанным, словно по нему ударил железный низменский меч. Теблор хмыкнул.

Плеск приближался. Дамиск окликнул их.

— Сюда! — заорал в ответ Торвальд.

В пределах досягаемости появился Силгар, вцепившийся в бочку с водой.

— Где же мы? — спросил Карса рабовладельца.

— Откуда мне знать? — буркнул натиец. — Я не создавал врата, я просто воспользовался ими — и они почти успели закрыться, вот почему днище лодки осталось позади. Его срезало начисто. Тем не менее я думаю, что мы в море, в небо затянуто облаками. Не будь здесь рассеянного света, мы не смогли бы различать друг друга. Увы, я не слышу прибоя… хотя море тихое и волны, возможно, не бьются о берег.

— То есть мы можем быть в десятке саженей от берега и не знать об этом.

— Да. К счастью, море здесь теплое. Нужно ждать рассвета…

— Если он тут есть, — сказал Торвальд.

— Есть, — уверил его Силгар. — Чувствуешь слои в воде? Там, где наши ноги, вода холодная. Значит, солнце нагревает здешние воды.

Дамиск подплыл к ним, едва двигаясь под весом потерявшего сознание Борруга. Но, едва он протянул руку к бочке, Силгар его оттолкнул, а потом забил по воде ногами, стараясь отплыть подальше.

— Рабовладелец! — пропыхтел Дамиск.

— Бочка едва держит мой вес, — зашипел Силгар. — Она почти полна чистой водой. Вода нам понадобится. Что с Борругом?

Торвальд подвинулся, приглашая Дамиска к своему веслу. Татуированный стражник попытался положить на деревяшку и руки Борруга. Торвальд пытался ему помочь.

— Не знаю, что с ним такое, — сказал Дамиск. — Он мог удариться головой, хотя ран незаметно. Сначала он что-то бормотал и махал руками, а потом потерял сознание и чуть не утонул. Мне едва удалось его схватить.

Голова Борруга беспомощно моталась в такт ударам волн.

Карса схватил человека за запястья. — Я его возьму, — пробурчал он, зацепляя руки Борруга вокруг своей шеи.

— Свет! — внезапно крикнул Торвальд. — Видел свет! Там!

Все обернулись.

— Ничего не вижу, — буркнул Силгар.

— Я видел, — настаивал Торвальд. — Слабый. Уже пропал. Но я видел…

— Наверное, игра воображения. Будь у меня силы открыть садок…

— Я знаю, что видел свет.

— Веди нас, Торвальд Ном, — сказал Карса.

— Может, это неверное направление! — зашипел Силгар. — Безопаснее подождать…

— Так жди, — бросил ему Карса.

— У меня есть пресная вода, а у вас…

— Хороший довод. Придется тебя убить, как я и обещал. Вода нам может понадобиться. А тебе нет — мертвому.

— Теблорская логика, — заметил Торвальд, — просто чудесна.

— Ну ладно, я плыву за вами.

Дарудж медленно поплыл, толкая перед собой обломок весла. Дамиск держался за дерево одной рукой, забавно дергая ногами, так что напоминал Карсе лягушку. Теблор плыл за ними, держа Борруга. Голова бесчувственного низменника покоилась на его правом плече, колени стучали о бедро.

Неподалеку бил ногами Силгар. Карса догадывался, что в бочке пресной воды гораздо меньше, чем хвастался рабовладелец — она вполне могла выдержать их всех.

Теблору не хотелось пить. Он вообще не особенно устал. Похоже, его выносливость далеко превосходит способности низменников. С каждым взмахом рук его плечи и торс показывались над водой. Тело Борруга практически не мешало ему, только колени человека не давали мощно работать ногами.

Он вдруг сообразил, что с коленями что-то не так. Остановился, протянул руку…

Обе ноги оторваны как раз под коленными чашечками; вода вокруг них слишком теплая.

— Что такое? — спросил обернувшийся Торвальд.

— Как думаешь, здесь тоже есть сомы?

— Вряд ли. Там была речная вода.

— Отлично. — Карса снова поплыл.

Увиденный Торваоьдом свет так и не показался снова. Они плыли и плыли в почти полной тьме, в совершенно недвижной воде.

— Какая глупость, — заявил вскоре Силгар. — Мы утомились, но без всякого смысла…

Торвальд возвысил голос: — Карса, почему ты спросил насчет сомов?

Нечто тяжелое, покрытое грубой кожей прыгнуло на спину Теблора, заставив его погрузиться в воду. Руки Борруга оторвались от шеи, пропали в темноте. Опустившись почти на высоту взрослого воина, Карса перевернулся. Одна из ног столкнулась с твердым, неподатливым телом. Толчок помог ему вынырнуть на поверхность.

Когда он показался над водой — меч уже был в руке — то увидел рядом огромную серую рыбу. Ее зубастые челюсти смыкались над остатками Борруга — над ободранной головой, плечами, слабо дергающимися руками… Большая голова дернулась туда и сюда; глаза размером с тарелку светились, словно внутри горел огонь.

За спиной Карсы закричали. Он повернул голову. Силгар и Дамиск бешено били по воде руками, стараясь спастись. Торвальд лег на спину и греб только ногами, не производя шума. Его лицо тоже исказил страх.

Карса снова глядел на рыбину. Казалось, ей трудно проглотить Борруга. Да, одна из рук застряла поперек пасти. Рыба встала почти вертикально, замотала головой.

Зарычав, Карса поплыл к ней.

Рука Борруга наконец поддалась; когда подоспел Теблор, труп исчез в пасти. Глубоко вдохнув и решительно забив ногами, Карса тоже наполовину поднялся над водой, взмахнув роняющим брызги мечом, ударив по челюстям.

Теплая кровь оросила его запястья.

Рыба, казалось, отпрыгнула назад.

Карса бросился за ней, обхватив ногами в области плавников. Рыба дернулась, но не смогла высвободиться из крепкого захвата.

Теблор перевернул меч, глубоко вонзая в брюхо.

Вода вдруг наполнилась кровью и желчью. Тело рыбины обмякло, потянуло Карсу под воду. Он вытащил меч из раны и, погружаясь, засунул туда руку. Ухватился за бедро Борруга — комок израненной плоти — и зацепил кость.

Касра тянул низменника, облитого жгучей белесой слизью, пока не вытащил его на поверхность воды.

Торвальд что-то кричал. Обернувшись, Теблор увидел, что дарудж стоит в воде по пояс, машет руками. За ним Силгар и Дамиск выбирались на отлогий берег.

Таща за собой Борруга, Карса двинулся к ним. Дюжина гребков — и ноги ударились о песчаное дно. Он встал, поднял Борруга за ногу. Еще миг — и он оказался на пляже.

Люди уже плюхнулись на песок, тяжело дыша.

Бросив труп, Карса постоял, принюхиваясь к знойному, сухому воздуху. За полосой заваленного ракушками пляжа виднелись густые кустарники. Зуд и писк насекомых, тихий шелест — это кто-то мелкий крадется по сухим водорослям.

Торвальд подполз поближе. — Карса, этот тип мертв. Он был мертв, когда акула схватила его…

— Так это была акула. Малазанские моряки рассказывали об акулах…

— Карса, когда она кого-то глотает, ты за ним не идешь. Ему все равно конец.

— Он был под моим попечением, — рявкнул Карса. — Акула на него не имела прав, мертвого или живого.

Силгар стоял в нескольких шагах. Услышав слова Карсы, он визгливо засмеялся. — Из брюха акулы — на поживу чайкам и крабам! Нет сомнения, жалкий дух Борруга благодарен тебе, Теблор!

— Я доставил низменника, — отвечал Карса, — и возвращаю его под твое руководство, рабовладелец. Хочешь оставить его чайкам и крабам? Решать тебе. — Он снова поглядел на темное море, но не заметил и следа акулы.

— Мне никто не поверит, — пробормотал Торвальд.

— Не поверит чему, Торвальд Ном?

— Ох, я вообразил себя стариком, через годы и годы. Сижу в баре Язвы и рассказываю нашу историю. Я видел все своими глазами — и то не могу поверить. Ты был по пояс в воде и все же выхватил меч. Похоже, иметь четыре легких — это здорово. И все же… — Он покачал головой.

Карса пожал плечами: — Сомы были хуже. Ненавижу сомов.

— Предлагаю, — крикнул Силгар, — немного поспать. На заре мы узнаем все, что можно узнать о местности. А пока возблагодарим Маэла за то, что живы.

— Извини, — ответил Торвальд, — но я лучше возблагодарю упрямого воина — Теблора, чем какого-то морского бога.

— Тогда ты выбрал ложную веру, — пробурчал, отворачиваясь, рабовладелец.

Торвальд осторожно встал. — Карса, — пробормотал он, — тебе следует знать, что избранным зверем Маэла является акула. Не сомневаюсь в одном: Силгар молился воистину жарко, когда ты был в море.

— Не важно, — отмахнулся Карса. Он глубоко вздохнул пахнущий джунглями воздух, медленно выдохнул. — Я на суше, я свободен, и я пойду вдоль берега, чтобы насладиться новой страной.

— Тогда я с тобой. Я верю, что увиденный свет был справ отсюда, чуть выше берега. Давай исследуем.

— Как скажешь, Торвальд Ном.

Они пошли по берегу.

— Карса, у Дамиска и Силгара не двоих ни одного кусочка чести. В отличие от меня. Маленький кусочек, но он все же есть. Поэтому спасибо тебе.

— Мы спасали жизни друг друга, Торвальд Ном, и я рад называть тебя другом и думать о тебе как о воине. Не теблорском воине, конечно, но все-таки…

Дарудж надолго замолк. Они давно потеряли из вида Дамиска с Силгаром. Берег стал более обрывистым; обглоданные волнами бледные камни покрылись корнями более высоко расположенных зарослей. Разрыв в тучах послал вниз звездный свет, отразившийся от почти неподвижной воды, что была по левую руку. Песок уступил место гладкому, но волнистому камню.

Торвальд коснулся руки Карсы, указав вверх по склону. — Там, — шепнул он.

Теблор тихо хмыкнул. Приземистая грубая башня торчала из путаницы кустов. Над квадратом стен нависала плоская крыша, а сами стены нависали над искореженными черными валунами. В верхней части виднелось треугольное окошко; из-за тусклой слюды сочился желтоватый свет.

Вниз вела узкая тропка. В пяти шагах лежали остатки рыбачьей лодки — торчащие шпангоуты обмотали водоросли, запятнал птичий помет.

— Нанесем визит? — предложил Торвальд.

— Да. — Карса пошел по тропе.

Дарудж торопливо пробежал вперед. — В этот раз никаких трофеев. Ладно?

Дернув плечом, Теблор отозвался: — Зависит от того, как нас примут.

— Чужаки на пустынном берегу, один из них — гигант с мечом в рост человека. В разгар ночи. Стучит в двери. Если нас примут с распростертыми объятиями, Карса, это будет чудо. Что еще хуже, вряд ли мы знаем местный язык…

— Слишком много болтаешь, — оборвал его Теблор.

Они оказались у подножия башни. Со стороны моря входа не было. Торпа вилась вокруг здания — хорошо набитая тропа, покрытая известняковой крошкой. Вокруг лежали груды каменных плит. Казалось, некоторые были притащены издалека. Виднелись следы резца, какие-то знаки. Сама башня оказалась сложенной из того же материала, странный извилистый рисунок которого оставался непонятным, пока гости не подошли ближе.

Дарудж провел рукой по угловому камню. — Башня сплошь из окаменелостей, — пробормотал он.

— Что такое окаменелости? — Карса разглядывал странные формы, торчавшие из камня.

— Древние жизни, обращенные в камень. Думаю, у ученых наготове объяснение того, как такое возможно. Увы, но мое образование было нерегулярным и… гмм… я плохо его воспринял. Гляди вот это — какая-то громадная ракушка. А там что-то вроде позвонка змеи или…

— Всего лишь резьба, — заявил Карса.

Грубый рокочущий смех заставил его повернуться. Стоявший на повороте тропы, шагах в десяти от них, мужчина был здоровяком по меркам низменников; кожа его была столь темной, что казалась черной. На нем не было рубахи — только ржавая тяжелая кольчуга без рукавов, надетая на голое тело. Мышцы толстые, лишенные жирка — руки, плечи и торс казались скрученными из канатов. Чресла его закрывала повязка из какой-то некрашеной такни. Голову увенчивала шляпа или рваный колпак, но Карса сумел различить густую, почти седую бороду, закрывавшую половину лица.

У человека не было оружия, даже ножа. Зубы блеснули в улыбке. — Крики со стороны моря, а вот теперь двое болтают на дару в моем дворе. — Он чуть склонил голову к плечу, оценивая Карсу. — Вначале подумал, что ты Фенн, но ты ведь не Фенн?

— Я Теблор…

— Теблор! Ну, парень, ты проделал долгий путь от дома, так?

— Торвальд выступил вперед: — Сэр, ваш дару впечатляет. Кажется, я заметил малазанский акцент. Более того, судя по цвету кожи, вы напан. Значит, мы на Квон Тали?

— А ты не знаешь?

— Увы, сэр. Боюсь, что не знаю.

Мужчина крякнул и повернулся спиной. — Резьба, ха! — Торвальд глянул на Карсу, пожал плечами и пошел за хозяином.

Карса двинулся следом.

Дверь обнаружилась на стороне, обращенной к суше. Тропа перед входом раздваивалась: одна ветка шла в башню, вторая уходила вдоль берега. Дальше смутно виднелись темные деревья. Мужчина толчком отворил дверь и поднырнул под притолоку. Торвальд и Карса против своей воли замерли на развилке, уставившись на громадный каменный череп, служивший навесом над дверью. Он был длиннее Теблора, он покрывал всю ширину стены. Ряды похожих на кинжалы зубов устыдили бы равнинного медведя.

Хозяин выглянул: — Впечатляюще, да? Я собрал почти все тело ублюдка. Должен был догадаться, что он будет больше, чем…

— Слишком много болтаешь, — буркнул Карса. — Мужчина тратит время на всякую чепуху. Когда я решу, что голоден, возьму всё сам.

Хотя Теблор был готов к гневной реакции хранителя башни, хотя рука его была поблизости от кровавого меча — он не сумел избежать удара размытого от скорости кулака, коснувшегося нижних ребер справа. Затрещали кости. Воздух словно взорвался в легких Карсы; он зашатался и начал оседать; волна темной боли залила весь мир.

Никогда его так сильно не били, за всю жизнь. Даже Байрот Гилд не сумел бы отвесить такого тычка. Теряя сознание, Теблор успел послать Хранителю взгляд, полный неподдельного удивления и восхищения. Потом он упал.

* * *

Когда он очнулся, сквозь распахнутую дверь лились солнечные лучи. Он понял, что лежит на каменных обломках. Воздух был полон спускающейся сверху пыли. Застонав от боли в сломанных ребрах, Карса медленно сел. Откуда-то с потолка доносились голоса.

Кровомеч все еще висел у бедра. Теблор оперся на костяную ногу ящера, встал. Поглядев вверх, увидел Торвальда и Хранителя, качавшихся на балке прямо под потолком, который они успели частично разобрать. Дарудж бросил взгляд вниз. — Карса! Я бы пригласил тебя к нам, но боюсь, что леса не выдержат. Но мы и так многое успели…

Хранитель прервал его: — Леса выдержат. Я затащил на них весь позвоночник, а в нем весу больше, чем в одном Теблоре. Давай лезь сюда, парень. Мы приступим к стенам.

Карса потрогал имевший размеры человеческого кулака синяк, что украсил ему правое подреберье. Дышать было больно; он сомневался, что сможет влезть наверх, не говоря уже о работе. В то же время ему не хотелось показывать слабость — в особенности перед мускулистым напаном. Скривившись, он дотянулся до ближайшей перекладины.

Подъем был мучительным и ужасно медленным. Двое молча наблюдали за ним сверху. Когда Карса достиг помоста под потолком, сев рядом с Торвальдом и Хранителем, он весь взмок.

Хранитель откровенно пялился на него. — Возьми меня Худ, — пробормотал он. — Я удивлен, что ты вообще встал, Теблор. Знаю, ребра сломаны — черт! — Он неловко поднял обмотанную бинтами руку. — Я себе кости сломал. Видишь ли, такой уж у меня нрав. Вечная проблема. Не выношу оскорблений. Так что сиди — мы сами управимся.

Карса оскалился: — Я из племени Урид. Думаешь, шлепок низменника меня беспокоит? — Он выпрямил спину. Потолок был сделан из единой известняковой плиты — его снятие потребовало работы молотком; затем, когда соединения были зачищены, плиту просто столкнули через край, и сейчас она лежала у подножия грудой обломков. Раствор между щелями больших каменных блоков был выдолблен до уровня помоста.

Карса уперся плечом в стену, поднажал… Люди успели ухватиться за ремень кровавого меча, когда Теблор полетел вслед за огромной секцией стены. Сотрясение заставило башню задрожать. Казалось, что вес Карсы утащит вниз всех троих — но Хранитель уперся ногой в столб, застонав, когда ремень врезался в руку. Еще миг они качались на краю; затем напан медленно согнул руку, затащив Теблора на платформу.

Карса не мог помочь ему — когда он надавил на стену, то чуть не потерял сознание. В голове ревела боль. Он медленно опускался на колени.

Задыхающийся Торвальд отпустил ремень и шлепнулся на подгнившие доски.

Хранитель засмеялся. — Ну, это было легко. Отлично. Оба заработали завтрак.

Торвальд кашлянул и сказал Карсе: — Если тебе интересно, я сходил утром на пляж и поискал Силгара и Дамиска. Однако они покинули прежнее место. Не думаю, что рабовладелец рассчитывал идти с нами — он боялся за свою жизнь. Карса, признай, что страх его не был беспочвенным. Я прошел по следам до дороги. Они пошли на запад, а значит, Силгар лучше знал местность, чем рассказывал нам. Пятнадцать дней до Эрлитана, большого порта. Если бы они пошли на восток, брели бы до ближайшего города месяц или еще дольше.

— Слишком много болтаешь, — буркнул Карса.

— Да, — согласился Хранитель, — болтает. У вас было удивительное путешествие — я уже узнал больше, чем хотел узнать. Но не беспокойся, Теблор. Я поверил наполовину. Убить акулу… ну, здешние акулы такие большие, что не боятся даже дхенраби. Всех, что поменьше, сожрали. Я тут недавно видел у берега рыбину вдвое длиннее тебя. Разрубить голову одним ударом? Деревянным мечом? В воде? А что насчет другой — сома, способного проглотить человека целиком? Ха, вот так шутка!

Торвальд уставился на напана: — Чистая правда. Как и затопленный мир, и корабль с безголовыми Тисте Анди на веслах!

— Ну, в это я верю, Торвальд. Но акула и сом? За дурака меня держишь? Ладно, слезайте, будем готовить завтрак. Обвяжись-ка веревкой, Теблор, а то вдруг решишь заснуть на полпути? Мы пойдем следом.

* * *

Рыба, которую Хранитель бросил в суп из крахмалистых клубней, была сухой и сильно соленой. Закончив работать черпаком, Карса ощутил жажду. Хранитель послал их к роднику около башни, и они жадно пили чистую воду.

Дарудж ополоснул лицо и сел, прислонившись к упавшей пальме. — Я тут думаю, друг, — начал он.

— Лучше бы ты побольше думал, поменьше болтал, Торвальд Ном.

— Родовое проклятие. Мой отец еще хуже. Странно, но в других линиях Дома Ном наблюдается противоположное — из них и пытками слова не вытянешь. У меня есть кузен, ассасин…

— Я надеялся, ты будешь думать.

— Ох, ладно. О чем я? Эрлитан. Нам надо туда.

— Зачем? Я не нашел в городах ничего хорошего, когда мы ехали по Генабакису. Они воняют, в них орут, низменники бегают словно мыши по утесам.

— Это порт, Карса. Малазанский порт. Значит, отсюда ходят корабли до Генабакиса. Не пора ли по домам, дружище? Проезд можно отработать. Я готов упасть в объятия семьи — давно потерянный сын вернулся умудренным, почти преображенным. Что до тебя… думаю, племя будет, гм… в восторге, принимая тебя. Ты обрел знание, а оно им отчаянно нужно, ибо случившееся с сюнидами грозит и уридам.

Карса на миг нахмурился, потом отвернулся. — Я действительно вернусь к своему народу. Однажды. Но Уругал все еще направляет мои стопы — я чувствую его. Тайны имеют силу, пока остаются тайнами. Слова Байрота, к которым я так мало прислушивался. Но теперь все изменилось. Я изменился, Торвальд Ном. Недоверие укоренилось в душе, и когда я нахожу в собственном уме каменное лицо Уругала, когда чувствую, как моя воля сражается с его волей — я ощущаю свою слабость. Власть Уругала скрыта в том, чего я не знаю, в тайнах — тайнах, которые бог прячет от поклонника. И я прекращаю войну. Уругал ведет, я следую, ибо наше путешествие было странствием за истиной.

Торвальд смотрел на Теблора, прикрыв глаза. — Тебе может не понравиться найденное, Карса.

— Подозреваю, что ты прав.

Дарудж еще мгновение смотрел на него — а потом вскочил на ноги и стряхнул песок с рваной куртки. — Хранитель намекает, что рядом с тобой небезопасно. Говорит, что ты будто бы тащишь за собой тысячу незримых цепей, и то, что находится на других концах, полно яда.

Карсе показалось, что кровь обернулась льдом в его венах.

Торвальд, похоже, заметил, что его настроение изменилось, потому что поднял обе руки: — Погоди! Он сказал это случайно. Чепуха, друг. Он просто советовал быть осторожным в твоей компании. Как будто я сам не понимаю. Ты похож на магнитный камень самого Худа — привлекаешь врагов. Я советую тебе не драться с этим человеком. Фунт за фунт — он самый сильный тип, какого я встречал, он сильнее даже тебя. К тому же тебе нужно обрести былую силу, у тебя шесть ребер сломано…

— Хвати слов, Торвальд Ном. Я не хочу нападать на Хранителя. Его видение меня тревожит — вот и всё. Ибо я видел то же, в своих снах. Теперь понимаешь, почему мне нужно выяснить истину?

— Отлично. — Торвальд опустил руки и вздохнул: — И все же советую Эрлитан. Нам нужна одежда и…

— Хранитель сказал правду, что рядом со мной опасно, Торвальд Ном. И опасность все больше. Я пойду с тобой в Эрлитан. Потом погляжу, найдешь ли ты корабль, чтобы вернуться к семье. Тогда наши пути разделятся. Но чувство дружбы останется со мной.

Дарудж расцвел улыбкой: — Решено, значит. Эрлитан. Идем в башню, чтобы воздать должное Хранителю и его гостеприимству.

Они возвращались по своим следам. — Уверяю тебя, — говорил Торвальд, — что тоже сохраню чувство дружбы. Хотя никто мне не поверит.

— Почему бы?

— Я не умею заводить друзей. Знакомых, подручных, все такое — это легко. У меня широкий рот…

— И возможные друзья разбегаются. Да, понимаю. В точности.

— Теперь и я понял: ты намерен швырнуть меня на первое же судно, чтобы избавиться!

— Уж точно, — сказал Карса.

— Вся моя жизнь — сплошные неудачи. Кто бы стал сомневаться…

Они увидели вдалеке башню. Карса поморщился и сказал: — Понимать твои слова все еще трудно…

— Весь этот разговор о дружбе должен был тебя смутить. Ты правильно сделал, что сменил тему.

— Нет, я хотел ответить так. На корабле, когда я висел в цепях у мачты, ты был единственной моей опорой в мире. Без тебя и бесконечной твоей болтовни, Торвальд Ном, обманное безумие стало бы истинным. Я был воеводой Теблоров. Я был нужен, но я сам этого не понимал. Я нашел последователей, а не друзей, и только теперь понял, в чем разница. Она велика. Отныне я знаю, что такое сожаления. Байрот Гилд. Делюм Торд. Даже ратиды, которых я жестоко проредил. Когда я вернусь назад, в страну Теблоров, придется латать старые раны. Так что, когда ты решил вернуться к семье, мое сердце возрадовалось.

Хранитель сидел на трехногом табурете около входа. Около его ног виднелся большой заплечный мешок и две блестящие от росы выдолбленные тыквы. В здоровой руке был мешочек, который он бросил подошедшему Торвальду.

Мешочек звякнул, оказавшись в ладони даруджа. Он спросил: — Что…

— По большей части серебряные джакаты. Еще несколько местных монет, но таких ценных, что не советую показывать. Эрлитанские карманники стали легендой.

— Хранитель!

Напан поднял руку: — Слушай, парень. Когда человек устраивает собственную смерть, он составляет план. Жить в неизвестности не так просто, как ты можешь подумать. За день до трагического утопления я опустошил половину сокровищницы Арена. Попробуйте меня убить и отыскать клад, хотя это бесполезно. А лучше поблагодарите и убирайтесь восвояси.

— Однажды, — сказал Карса, — я вернусь и отплачу тебе.

— За деньги или за сломанные ребра?

Теблор молча усмехнулся.

Хранитель захохотал, встал и нырнул под притолоку. Они слышали, как он карабкается по лесам.

Торвальд взял мешок, натянул лямки на плечи, передал тыкву Карсе.

Они вернулись на дорогу.

Глава 4

«Хоть один утонувший напан всплывает?»

Императрица Лейсин — Верховному Магу Тайскренну, во время Исчезновений. «Жизнь Императрицы», Абелард

Вдоль прибрежной дороги попадались селения, обычно расположенные далеко от берега, как будто их обитатели ничего не брали у моря. Кое-как построенные глинобитные хижины, загоны, козы, собаки и темнокожие люди, скрывавшие тела под выбеленными солнцем одеждами. Мрачные лица следили за Теблором и даруджем из затененных проемов, но никто их не приветствовал.

На четвертый день пути, в пятой деревне они нашли на практически пустой рыночной площади фургон торговца, и Торвальду удалось выменять на горсть серебра старинный меч, очень тяжелый и с закругленным клинком. Купец предлагал также куски тканей, но готовой одежды у него не нашлось. Рукоять меча отвалилась после нескольких пробных взмахов.

— Нужно найти резчика по дереву, — сказал Торвальд после длинной и сложной тирады проклятий. — Они снова брели по дороге; солнце яростно светило с безоблачного неба. Лес стал еще более редким, низким и пыльным. Им хорошо были видны справа мутные волны Отатаральского моря, а слева — бесконечные холмы песочного цвета. — Клянусь, купец понимал малазанский хотя бы как я. Просто не желал признаваться.

Карса пожал плечами: — Малазанские солдаты в Генабарисе говорили, что Семь Городов готовы поднять бунт против оккупантов. Вот почему Теблоры не завоевывают. Лучше, когда враг остается на своих землях — тогда можно снова и снова грабить его.

— Это не путь империй, — покачал головой дарудж. — Обладание и контроль, вот чего жаждут некоторые люди. Не сомневаюсь, малазане изобрели многочисленные оправдания завоевательным войнам. Всем хорошо известно: Семь Городов были крысиной дырой кровной мести и междоусобиц, здесь почти весь народ страдал и голодал под пятой жирных воевод и развращенных королей-жрецов. А вот после малазанского завоевания эти негодяи или разбежались, или окончили жизнь на колах у городских стен. Дикие племена больше не спускаются с холмов, чтобы сеять разорение и нести гибель более цивилизованным сородичам. Тирания жречества расшатана, о человеческих жертвоприношениях больше не вспоминают. Конечно, торговцы никогда не были так богаты, а дороги более безопасны. Как-никак, отличные поводы для мятежа.

Карса долго смотрел на Торвальда, потом сказал: — Да, я вижу, почему ты можешь быть прав.

Дарудж расплылся в улыбке: — Ты учишься, друг.

— Уроки цивилизации.

— Точно. Мало смысла искать причину тому, что люди делают и что думают. Злоба — самый упорный сорняк, она везде находит почву для корней. Она сама себя кормит.

— Словами.

— Именно словами. Выскажи мнение, высказывай его как можно чаще — и вскоре все будут говорить тебе то же самое, мнение станет убеждением. Его станут питать безрассудным гневом и защищать оружием. Тогда слова станут бесполезны, и тебе придется сражаться за жизнь или умирать.

Карса фыркнул: — Я бы сказал, сражаться даже за гранью смерти.

— И верно. Поколение за поколением.

— Все люди в Даруджистане такие, как ты?

— Более или менее. Назойливые ублюдки. Мы обожаем споры, то есть никогда не доводим дело до стадии, когда слова бесполезны. Мы любим слова, Карса, как ты любишь резать головы, собирать уши и языки. Пройдись по любой улице любого района, и каждый встречный выскажет тебе особое мнение по любому вопросу. Даже по вопросу возможного завоевания малазанами. Я вот подумал в тот миг, когда акула подавилась телом Борруга… Полагаю, если Даруджистан когда-нибудь станет частью Малазанской империи, империя будет такой акулой, а Город — телом Борруга. Мы заставим подавиться проглотившего нас зверя.

— Акула так и не задохнулась.

— Потому что Борруг был мертв и ничего не мог сказать.

— Интересное различие.

— Еще бы! Мы, даруджи, тонкий народ.

Они подходили к следующему селению, не похожему на прочие. Им пришлось огибать длинную, хотя и низкую стену. В центре виднелись три высоких здания; рядом был загон, полных жалобно блеющих на жаре коз.

— Лучше бы было выпустить их на пастбище, — заметил Торвальд.

— А может, их собираются забить.

— Сразу всех?

Карса принюхался: — Чую лошадей.

— Ни одной не вижу.

Дорога подвела к стене и сузилась. Через канаву вел полуразрушенный мост. Карса и Торвальд перешли его, миновали арку и оказались на главной улице.

Вокруг никого не было видно. Ничего необычного — все селяне прятались, заметив Теблора, хотя раньше они не запирали накрепко и двери и окна.

Карса вытащил кровомеч. — Мы попали в засаду, — промолвил он.

Торвальд вздохнул. — Думаю, ты прав.

По пути он обернул основание своего клинка кожаным ремнем, нашедшимся в мешке — не вполне удачная попытка сделать меч пригодным для использования. Дарудж вытянул скимитар из потрепанных деревянных ножен.

На дальнем конце улицы, около больших домов, скапливались всадники. Дюжина, потом две, потом три. Тела с ног до головы покрыты просторными темно-синими одеждами, лица замотаны. Короткие кривые луки. Зазубренные стрелы были направлены на путников.

Стук копыт за спиной заставил их повернуться: еще двадцать конников выехало из-под арки. Некоторые держали луки, у других были копья.

Карса оскалился. — И сильны эти крошечные луки? — спросил он даруджа.

— Достаточно сильны, чтобы пробить кольчугу, — сказал Торвальд, опуская меч. — А на нас вообще никаких доспехов.

Год назад Карса атаковал бы без сомнений. Сегодня он просто вложил меч в петли за спиной.

Всадники спешивались. Некоторые доставали кандалы и цепи.

— Сбереги Беру, — простонал Торвальд. — Только не снова!

Карса пожал плечами.

Ни один из них не протестовал, когда на руки и ноги одевали кандалы. С Карсой вышла заминка — когда им все же удалось нацепить на него «браслеты», они оказались столь тесными, что врезались в кожу до крови.

Торвальд сказал по-малазански: — Их нужно переменить, или он потеряет руки и ноги.

— Вряд ли это нас озаботит, — крикнул знакомый голос со стороны большого здания. Силгар в сопровождении Дамиска показался на пыльной улице. — Ты потеряешь конечности, Карса Орлонг, и это сделает тебя безопасным. Конечно, от такого раба пользы мало, но я готов претерпеть убытки.

— Так ты платишь за спасение никчемной жизни? — удивился Торвальд.

— А как же! Расплата. За гибель каждого моего человека. За арест. За многочисленные унижения, которые я все и не упомню. Эти ареки вряд ли чувствуют себя здесь как дома, так что торопятся уехать.

Карса уже не чувствовал рук и ног. Когда один из ареков толкнул его, он пошатнулся и упал. По виску ударила тяжелая дубинка. Теблора вдруг обуял гнев. Он вырвал цепь из руки арека и хлестнул его по лицу. Мужчина завизжал.

Остальные наскочили, размахивая дубинками, сделанными из туго сплетенных черных волос. Они били Карсу, пока он не упал наземь без чувств.

* * *

Когда он очнутся, стояла ночь. Он был привязан к волокушам, и длинноногие тощие лошади тащили их куда-то. Лицо Карсы стало сплошным синяком, глаза открывались с трудом; он прикусил язык, больно задевавший за сколотые зубы. Теблор поглядел на руки. Они стали синими, а ногти — почти черными. Ступни казались бесчувственными обрубками.

Кочевники разбивали стоянку около дороги. На западе горизонт тускло светился огнями какого-то города.

Ареки развели дюжину костров, почти не дававших дыма. Карса заметил шагах в двадцати рабовладельца и Дамиска, усевшихся в круг дикарей. На костре запекались клубни и мясо.

Торвальд сидел неподалеку, чем-то занимаясь. Араки не обращали на них двоих внимания.

Карса шикнул.

Дарудж оглянулся. — Не знаю как ты, — прошипел он, — но мне чертовски жарко. Готов сорвать одежду. Уверен — ты тоже. Сейчас подойду, помогу. — Стащив рубашку, он подошел к Карсе обнаженным. — Не пытайся что-то сказать, друг. Удивительно, что ты еще дышишь после таких побоев. Так или иначе, мне нужна твоя одежда.

Он подошел к Теблору, оглянувшись на кочевников (ни один его не заметил), и начал тянуть Карсу за рубаху. На ней был всего один шов, да и ткань успела прогнить до дыр. Работая, Торвальд шептал: — Маленькие костры. Без дыма. Встали в низине, хотя тут гнус. Бормочут тихо. Эти слова Силгара, глупая похвальба — понимай они его язык, наверное, уже освежевали бы заживо. Что же, его глупость пробудила во мне мудрость. Скоро увидишь. Возможно, это будет стоить жизни, но — клянусь! — я готов стать привидением, лишь бы видеть, что случится. Ага, готово. Не дрожи, ты мне этим не поможешь.

Он сорвал с Теблора грязную одежду и вернулся на свое место. Начал выдирать из земли пучки травы, складывая в две кучи. Затем дарудж набил травой куски одежды, послал Теблору ухмылку и пополз к ближайшему костерку.

Вытащил тлеющий кизяк и осторожно отполз.

На глазах Карсы запылал сначала один тюк, потом другой. Взметнулись в воздух языки пламени, раздался шум, полетели искры. Острые стебли сухой травы мигом подхватили огонь. Крики ареков, бегущие силуэты — люди швыряли в огонь пригоршни земли, но в низине земли было мало — одни камни и сухая, затвердевшая глина. Наконец пламя начали сбивать конскими попонами.

Охватившая дикарей паника заставила забыть о пленниках. Ареки начали собираться, запихивать пожитки в мешки и седлать коней. Карса слышал одно слово, повторяемое множеством содрогающихся от страха губ: — Грали! Грали!

Силгар появился из-за спин собирающих лошадей ареков. Лицо его кривилось от гнева. — За это, Торвальд Ном, ты поплатишься жизнью…

— Не добежать тебе до Эрлитана, — с суровой улыбкой предсказал дарудж.

Приближались трое кочевников, в руках были кривые ножи.

— Хоть потешусь, видя, как вам режут глотки, — сказал Силгар.

— Грали шли за твоими ублюдками все время, Рабовладелец. Ты так и не сообразил? Я ничего не знаю о гралях, но твои друзья ареки мочатся в костры, и даже дарудж знает, что это значит. Они не надеются увидеть рассвет и не хотят встретить смерть с переполненными пузырями. Думаю, это табу в Семи Городах…

Первый арек подскочил к Торвальду. Одна рука ухватила даруджа за волосы, оттянула голову назад. Нож поднялся…

Гребень холма за спинами ареков уже кишел темными фигурами, молча крадущимися к стоянке.

И ночь огласилась криками.

Арек, склонившийся над Торвальдом, зарычал и полоснул ножом по горлу. Кровь оросила твердую глину. Кочевник выпрямился и побежал к лошади. Ему удалось сделать всего один шаг — и шесть темных как духи силуэтов прорисовались во тьме. Странный свист — Карса увидел, как голова арека скатилась с плеч. Мертвы были и оба его сотоварища.

Силгар бежал. Когда кто-то выпрыгнул перед ним, он махнул рукой — волна магии ударила нападавшего, уронив наземь — тот заворочался в мерцающих тисках, затем плоть его взорвалась.

Улюлюкающие вопли разорвали воздух. Отовсюду доносился все тот же свист. Ржали кони.

Карса отвел взор от сцен резни и поглядел на скорченное тело Торвальда. К его крайнему изумлению, дарудж все еще шевелился, пиная пятками гальку и зажимая руками горло.

Силгар вернулся к Карсе. Тощее лицо покрывал пот. Дамиск появился за ним, и рабовладелец жестом приказал татуированному воину выйти вперед.

Дамиск держал нож. Он быстро срезал веревки, привязывавшие Теблора к волокушам. — Плохо тебе придется, — прошипел он. — Мы уходим. Через садок. Силгар решил сделать тебя игрушкой. Жизнь, полная пыток…

— Хватит болтовни! — рявкнул Силгар. — Они почти все перебиты! Скорее!

Дамиск перерезал последнюю веревку.

Карса засмеялся и несколько невнятно выговорил: — И чего вы от меня хотите? Чтобы я бежал?

Силгар с рычанием подскочил к нему. Сверкнул синий огонь; все трое плюхнулись в теплую вонючую воду.

Цепи потянули беспомощного Карсу в полночные глубины. Он ощутил рывок цепей… снова блеснул огонь…

Затылок ударился о мостовую. Ошеломленный Карса перекатился набок. Силгар и Дамиск, кашляя, упали на колени. Они были на улице: с одной стороны громадные склады, с другой каменные причалы и корабли. Вокруг никого не видно.

Силгар сплюнул и сказал: — Дамиск, снимай кандалы — на нем нет клейма преступника, так что малазане не сочтут его рабом. Не хочу снова под арест после всего пережитого. Ублюдок наш, но нужно утащить его с улицы. Нужно спрятаться.

Карса смотрел, как Дамиск ползет к нему, позвякивая ключами. Смотрел, как натиец отмыкает замки на руках и лодыжках. Еще мгновение… боль ударила его, когда кровь вернулась в почти уже мертвую плоть. Теблор застонал.

Силгар снова высвободил магию, волна накрыла Теблора словно одеялом — но он с поразительной легкостью смел его, заполнив воздух криками. Эхо отразилось от стен и понеслось над людной гаванью.

— Эй, там! — Слова на малазанском языке, рев приказа, стук солдатских сапог, лязг доспехов…

— Беглый раб, сэр! — торопливо заговорил Силгар. — Мы, как вы видите, только что его схватили…

— Беглый раб? Дай-ка погляжу на клеймо.

Последние слова, услышанные Карсой — боль в руках и ногах послала его в забытье.

* * *

Очнулся он от произнесенных прямо над головой слов: — … необычайно. Никогда не видел такого быстрого исцеления. Руки и ноги — эти кандалы были на нем довольно долго, сержант. У обычного человека они уже отсохли бы.

Раздался другой голос: — Все Фенны такие?

— Я о таком не слышал. Если это вообще Фенн.

— А кем ему быть? Он ростом с двух дальхонезцев.

— Не знаю, сержант. Все, что я видел до службы — шесть кривых переулков в Ли Хенге. Даже Фенны для нас были смутной сказкой. Великаны. Гиганты, которых никто не видел десятки лет. Но я о том, что раб был в плохом состоянии, когда вы его принесли. Зверски избитый. Кто-то пинал его по ребрам так сильно, что сломал несколько. Не хотелось бы встретиться с тем, кто на такое способен. Но отек уже сошел с лица — я даже начать не успел — да и синяки уже выцветают.

Продолжая изображать потерю сознания, Карса слушал. Говоривший отошел от него. Сержант спросил: — Значит, смерть ублюдку не грозит.

— Насколько могу судить.

— Отлично, целитель. Можешь вернуться в казармы.

— Случаюсь, сэр.

Шум, стук сапог по мостовой, лязг окованной железом двери; когда громкие звуки затихли, Теблор различил рядом шум дыхания.

За стеной раздался голос, искаженный расстоянием; однако Карсе показалось, что он узнает крикливые интонации рабовладельца Силгара. Теблор открыл глаза. Низкий закопченный потолок — слишком низкий, чтобы он смог встать. Он лежит на неровном грязном полу. Света практически нет, только из-под запертой двери исходит тусклое сияние. Лицо болит — он ощущает странную щекотку на лбу, скулах и челюсти.

Карса сел.

В крошечной камере был еще кто-то. Скорчившаяся в темном углу фигура что-то сказала на одном из языков Семиградья.

Руки и ноги Карсы все еще ломило. Во рту жгло, словно он только что проглотил сухой песок.

Он потер зудящее лицо.

Человек в углу попробовал малазанский: — Если ты Фенн, ты должен меня понять.

— Я тебя понимаю, хотя я не Фенн.

— Похоже, твой хозяин не рад, что задержался здесь.

— Его арестовали?

— Разумеется. Малазане любят арестовывать. На тебе не было клейма. Тогда. Держать тебя в рабстве против имперского закона.

— Значит, меня должны освободить.

— Мало шансов. Твой хозяин признался, что тебя сослали на отатараловые рудники. Ты проклял корабль из Генабариса, и это привело к гибели судна, команды и морской пехоты. Местный гарнизон едва ли полностью поверил такой басне, но тебя всё же отправят на рудники. Как и меня.

Карса встал. Низкий потолок заставил его согнуться. Он похромал к запертой двери.

— Да, ты, наверное, сможешь ее вышибить, — сказал незнакомец. — Но тебя зарубят, не успеешь сделать трех шагов по тюремному двору. Мы в середине малазанского квартала. К тому же нас все равно выведут на солнышко, чтобы приковать у стены. Потом всех заключенных погонят в порт и погрузят на транспорт.

— И давно я без сознания?

— Тебя притащили ночью, потом был день и еще ночь. Сейчас полдень.

— И рабовладелец все время сидит в камере?

— Почти все время.

— Отлично, — прорычал Карса. — А его прихвостень?

— Тоже.

— Какое преступление ты совершил?

— Общался с недовольными. Разумеется, — добавил человек, — я невиновен.

— Сможешь доказать?

— Доказать что?

— Свою невиновность.

— Если бы мог, доказал бы.

Теблор оглянулся на скорченную фигуру. — А ты случайно не из Даруджистана?

— Даруджистана? Нет. А почему ты спросил?

Карса пожал плечами. Подумал о смерти Торвальда Нома. Воспоминание овеяло его холодом, но он сдерживал свои чувства. Значит, еще не время сдаваться.

Дверь была вставлена в раму, а рама приделана к каменной стене длинными железными болтами. Теблор потряс дверь; полетела пыль, запятнав пол.

— Вижу, ты тот, кому советы не нужны, — сказал незнакомец.

— Малазане беззаботны.

— Я бы сказал, слишком самонадеянны. Но, может, и нет. Они уже имели дело с Феннами, Треллями, Баргастами — целыми полчищами дикарей-переростков. Они крепче и умнее, чем может показаться. Надели на рабовладельца отатараловый браслет — никакой больше магии…

Карса повернулся назад: — Что это за «отатарал», о котором все говорят?

— Разрушитель магии.

— И его добывают в рудниках.

— Да. Обычно это порошок, вроде шлифовального песка. Похож на ржавчину.

— Мы добываем красный порошок с утесов и делаем кровяное масло, — пробормотал Теблор.

— Что за кровяное масло?

— Мы втираем его в мечи и доспехи. Чтобы впасть в боевое безумие, лижем его.

Незнакомец долго молчал, хотя Карса мог ощутить, что он пожирает его глазами. — И как работает против вас магия?

— Те, что нападали при помощи колдовства, обычно удивлялись… прежде чем я их убивал.

— Да, это интересно. Я думал, отатарал имеется лишь на одном большом острове, что к востоку отсюда. Империя контролирует его добычу. Жестко. Их магам тяжело приходилось при завоеваниях, в битвах до прихода Т'лан Имассов. Если бы не Т'лан Имассы, захватчики могли проиграть. Я дам тебе совет: никогда не рассказывай об этом малазанам. Если они узнают, что есть другой источник отатарала, источник, им не подвластный… что же, они пошлют на твою родину — где бы они ни была — все свои полки. Они сокрушат твой народ. Полностью.

Карса пожал плечами: — У Теблоров было много врагов.

Чужак медленно выпрямил спину. — Теблоры? Так ты себя называешь? Теблором? — Тут он снова осунулся и засмеялся.

— Что такого смешного?

Внешняя дверь лязгнула; Карса отступил перед взводом солдат. Трое обнажили мечи; четвертый держал наготове большой арбалет. Один из мечников сделал шаг вперед. Увидев Карсу, он замер. — Осторожнее, — крикнул солдат спутникам, — дикарь проснулся. — Он поглядел на Теблора. — Не глупи, Фенн. Нам плевать, будешь ты жить или умрешь. В шахтах и так много народа, без тебя обойдутся. Понял?

Карса молча оскалился.

— А ты, в углу — встать. Пора погреться.

Незнакомец медленно поднялся. Он был тощ, одет в рубище; на темном лице странно выделялись светло-синие глаза. — Я требую подобающего суда, требую соблюдения прав, предоставленных имперским законом.

Стражник захохотал. — Кончай. Тебя опознали. Мы точно знаем, кто ты. Да, ваша тайная организация не обошлась без рваного шва. Быть преданным одним из своих — каково это? Давай, ты пойдешь первым. Джиб и Чайчайка, нацельте арбалеты на Фенна — мне не нравится его ухмылка. Особенно сейчас.

— Ох, погляди, — ответил один из солдат. — Ты смутил бедного олуха. Он даже не знает, что все лицо у него стало большой татуировкой. Ползун проделал хорошую работу. Давно такого не видывал.

— Точно, — буркнул сквозь зубы другой. — И много беглых рабов в наколках ты видел, Джиб?

— Всего одного. Это было произведение искусства.

Карса понял теперь, почему так зудит кожа. Поднял руку, желая понять, какой рисунок оказался у него на лице, и принялся ощупывать чуть вздувшиеся, сырые линии. Он не смог понять, что изображает татуировка.

— Разбитое, — сказал второй пленник, подходя к двери. — Клеймо сделало твое лицо разбитым.

Двое охранников вывели его наружу, тогда как остальные ждали их возвращения, нервно глядя на Карсу. Один — тот, у которого на лбу были светло-коричневатые, напоминающие чаячий помет пятна — прислонился спиной к стене и сказал: — Ну, не знаю — думаю, Ползун сделал ее слишком большой. Он и так был уродлив, а сейчас просто жуть наводит.

— И что? — буркнул второй. — В мире полно дикарей, выползающих из кустов с размалеванными рожами. Всё чтобы пугать слабаков — новобранцев вроде тебя, Чайчайка. Баргасты, семкийцы и хундрилы. Но все они спасовали перед малазанскими легионами.

— А разве теперь не распоясались снова?

— Только потому что Кулак прячется в крепости и желает, чтобы мы относили его в кроватку на руках. Благородный в офицерах — чего ты ждал?

— Может, все изменится, когда прибудут подкрепления? — предположил Чайчайка. — Ашокский полк знает эти…

— Вот в том и проблема. — возразил первый. — Если действительно случится мятеж, кто скажет, что они не изменят? Мы можем заулыбаться гортанями прямо в казармах. Одни Алые Клинки, что таскаются по улицам, чего стоят…

Стражники вернулись.

— Эй, Фенн. Твоя очередь. Не зли нас, и тебе самому зла не будет. Иди. Медленно. Не так близко! Поверь мне, рудники не так уж плохи, если подумать об альтернативах. Давай, вперед.

Карса не видел смысла доставлять им неприятности.

Они вышли на освещенный солнцем двор. Толстые и высокие стены окружали плац-парад. К трем стенам были пристроены приземистые здания; вдоль четвертой приковали длинной цепью узников. Около крепких ворот стояли клетки, но заняты были только две. Силгар и Дамиск. На правом запястье рабовладельца виднелся браслет цвета ржавчины.

Они не подняли голов, и Карса уже подумывал крикнуть, чтобы привлечь их внимание, но потом решил просто полюбоваться падением врагов. Когда эскорт подвел его к ряду скованных узников, Карса поглядел на солдата по имени Джиб и спросил по-малазански: — Какая участь ждет рабовладельца?

Солдат удивленно вздернул голову: — Еще не решено. Он говорит, что на Генабакисе он богач.

Карса оскалился: — Значит, выкупит путь наружу.

— Не от имперского закона… конечно, если преступление серьезное. Может, его просто оштрафуют. Он может торговать плотью, но он все же торговец. Лучше всего их доить — вот самое болезненное наказание.

— Хватит болтать, Джиб, — рявкнул другой стражник.

Его подвели к концу цепи, где виднелись огромные кандалы. Карса снова оказался в железах, хотя эти не причиняли ему боли. Теблор заметил, что синеглазый человек оказался рядом.

Взвод еще раз проверил запоры и ушел.

Тени не было, но вдоль строя поставили корчаги с колодезной водой. Карса некоторое время стоял, потом сел, как и большинство узников. Разговоров было мало. День тянулся медленно. После полудня тень нашла их, но облегчение оказалось кратким: прилетели тучи кусачих насекомых.

Когда небо начало темнеть, синеглазый зашевелился. — Великан, у меня есть предложение.

Карса хмыкнул: — Ну?

— Говорят, в лагерях рудников царит коррупция. Значит, можно стать любимчиком и облегчить себе жизнь. В таком месте полезно иметь кого-то, кто защитит твою спину. Предлагаю партнерство.

Касра обдумал сказанное и кивнул: — Согласен. Но если попробуешь меня предать — убью.

— Не вижу иного ответа на предательство, — согласился синеглазый.

— Хватит разговоров.

— Согласен.

Он подумал, что надо спросить имя человека, но ведь времени будет еще много. А сейчас он доволен, что наступила тишина, что можно погрузиться в думы. Кажется, Уругал всё же желает привести его в отатараловые шахты. Карса предпочел бы более простое и прямое путешествие, то, которое пытались устроить малазане. «Слишком много омытых кровью отклонений от курса, Уругал. Хватит!»

Наступила ночь. Двое солдат внесли фонари и обошли строй заключенных, вновь проверяя кандалы, а потом ушли в казармы. Уставший сидеть Карса видел у ворот еще горсточку солдат, а по стенам ходили дозорные. Еще двое стражников стояли у входа в главное здание.

Теблор прислонил затылок к стене и снова закрыл глаза.

Затем открыл снова. Он успел поспать. Небо затянули тучи, по двору ползали тени. Что-то его разбудило… Он начал вставать, но рука остановила его. Он огляделся и заметил, что синеглазый скорчился, как бы объятый глубоким сном. Удержавшая Теблора рука отдернулась.

Карса нахмурился, сел прямее. И увидел.

Стража у ворот исчезла, как и дозорные у штаба. На стенах никого.

Потом… движение около ближайшего здания — фигура тихо скользит в тени, за ней вторая — движется с куда меньшей осторожностью, машет рукой в перчатке, словно ободряя себя.

Двое направлялись прямиком к Карсе.

Первый человек, в черных одеждах, встал у стены. Второй прошел мимо него и поднял руку, сдергивая капюшон…

Торвальд Ном.

Окровавленные бинты обернули шею, лицо смертельно бледное и потное. Однако дарудж улыбается.

Он подошел к Карсе. — Пора бежать, друг, — прошептал он, показывая нечто весьма похожее на ключи от кандалов.

— Кто с тобой? — прошипел в ответ Карса.

— Ох, самое пестрое сборище. Грали сделали грязную работу, потом агенты их торговых партнеров в Эрлитане… — Глаза его блестели. — Дом Ном, не иначе. Ох, да, кровная связь между ними и мною тоньше девичьего волоска, но тем не менее ее почитают. Даже с восторгом. Ладно, хватит слов — как ты сказал бы. Мы не возьмем никого другого…

— Слишком поздно, — пробормотал человек, что был с Карсой.

Гралиец шагнул вперед, но остановился, увидев, как узник делает серию странных жестов.

Торвальд хмыкнул: — Проклятый тайный язык.

— Все решено, — сказал узник. — Иду с вами.

— А если нет, ты поднимешь тревогу.

Мужчина промолчал.

Торвальд, чуть помедлив, пожал плечами: — Да будет так. Столько разговоров, а остальные даже не проснулись…

— Они не проснутся, потому что мертвы. — Узник медленно встал. — Никто не любит преступников. Гралийцы, кажется, питают к ним особую ненависть.

К ним подошел второй кочевник. В руке его был липкий от крови кинжал. Еще жесты… воин спрятал оружие.

Тихо выругавшись, Торвальд наклонился к Карсе, отмыкая кандалы.

— Тебя не легче убить, чем Теблора, — буркнул тот.

— Слава Худу, что ареки были отвлечены. Но я истек бы кровью, если бы не грали.

— Почему они тебя спасли?

— Грали любят брать выкуп. Разумеется, захватив бесполезного, они его убивают. Но люди Дома Ном умеют извлекать выгоду даже в такой ситуации.

Торвальд подошел ко второму узнику. Карса встал, разминая запястья. — Какую выгоду?

Дарудж сверкнул зубами: — Они посредничают при выкупе.

Еще миг — и они двинулись в темноту ворот, избегая пятен факельного света. Около входа у стены лежали шесть тел. Почва пропиталась кровью.

Подошли еще трое гралийцев. Собравшиеся по одному проскользнули сквозь щель в воротах, растворяясь на улице. Перебежали улицу, встав на дальнем ее конце.

Торвальд коснулся ладонью руки Карсы: — Друг, куда пойдешь теперь? Мое возвращение на Генабакис откладывается. Родственники приняли меня с распростертыми объятиями — уникальный опыт, и я намерен им насладиться. Грали тебя не возьмут — слишком ты приметен.

— Он пойдет со мной, — вмешался синеглазый. — В безопасное место.

Торвальд поглядел на Теблора, вопросительно подняв брови.

Карса пожал плечами: — Ясно, что в городе мне не укрыться; да и тебя и твоих родичей не хочу втягивать в беду. Если этот человек окажется недостойным, я убью его.

— Долго ли до смены стражи? — спросил синеглазый.

— Не меньше звона, так что у вас достаточно…

Ночь раскололи сигналы тревоги, донесшиеся со стороны малазанского гарнизона.

Гралийцы словно растаяли в тенях, так быстро они сумели сбежать. — Торвальд Ном, благодарю тебя за все, что ты сделал.

Дарудж побежал к куче мусора, что виднелась на углу улицы. Разворошил, извлекая кровомеч Карсы. — Держи, друг. — Он бросил меч в руки Карсы. — Приезжай в Даруджистан, лет через несколько.

Прощальный взмах руки — и дарудж исчез.

Синеглазый, захвативший себе меч одного из убитых стражников, тоже махнул рукой: — Иди рядом. Есть пути из Эрлитана, о которых малазане не дознались. За мной, быстро.

Он зашагал. Карса шел следом.

Путь вел их по запутанным улочкам нижнего города, через многочисленные переулки; некоторые были столь узкими, что Карсе приходилось протискиваться боком. Он думал, что провожатый направится к пристаням или внешней стене, выходящей на южные пустоши. Однако же они начали взбираться на большой холм, сердце Эрлитана, и вскоре пробирались между руин обрушившихся зданий.

Оказавшись у подножия башни, проводник не стал медлить, нырнув в темноту распахнутой двери. Карса прошел за ним, обнаружив себя в комнате с просевшим потолком и неровным полом. Напротив смутно виднелся второй проход. Человек помедлил. — Мебра! — прошипел он.

Послышался шорох. — Это ты? Благослови тебя Дриджна! Я слышал, тебя схватили… ага, эти крики и звон снизу… молодец…

— Хватит. В тоннелях все еще есть припасы?

— Конечно! Твой тайник тоже полон…

— Хорошо. Отойди. Со мной кое-кто пришел.

За проходом была грубая каменная лестница, ведущая во тьму еще более глубокую. Карса слышал поблизости взволнованное дыхание Мебры.

Синеглазый вдруг замер. — О! Да, Мебра, никому не говори, что нас видел. Даже своим товарищам по борьбе. Понятно?

— Само собой.

Беглецы шли в темноте, оставив Мебру позади. Ступени всё не кончались, и Карса начал подозревать, что спускается в чрево земли. Когда спуск прекратился, воздух стал сырым и спертым, запахло солью; попадавшиеся под ногами камни были покрыты слизью. В конце тоннеля обнаружились вырезанные в песчанике ниши, в каждой кожаные мешки и всяческие припасы.

Карса видел, что незнакомец сразу подошел с одной из ниш. Пошарил внутри, бросил меч и достал пару каких-то предметов. Звякнули цепи.

— Возьми тот тюк с едой, — указал человек, кивнув на ближайшую нишу. — Там же найдешь телабу или две — это одежда — и еще оружейные пояса, перевязи. Фонари не бери — тоннель длинный, но развилок больше нет.

— Куда он ведет?

— Наружу, — сказал человек.

Карса промолчал. Ему не нравилось, что жизнь его оказалась в руках чужака — но, казалось, пока он ничего не может изменить. Семиградье оказалось местом еще более странным, нежели Малинтеас и Генабарис. Низменники наполняют землю словно паразиты — больше племен, чем Теблоры могут вообразить. Ясно, что они не любят друг дружку. Такую нелюбовь Карса хорошо понимает — среди племен должно быть соперничество — но кажется очевидным, что среди низменников вообще нет чувства общности. Карса — урид, но он также Теблор. Низменники же столь одержимы различиями, что не понимают, что могло бы их объединить.

Порок, которым можно воспользоваться.

Провожатый шагал в крайней спешке. Хотя Теблор почти исцелился, запасы сил и выносливости еще далеко не сравнялись с прежними. Через некоторое время он начал отставать, а вскоре оказался идущим в одиночестве, в непроницаемом мраке — одна рука хватается за неровную стену, в ушах лишь шум собственных шагов. Воздух стал сухим, он ощущал во рту вкус песка.

Стена вдруг исчезла. Карса зашатался и встал на месте.

— Ты ловкий, — сказал незнакомец откуда-то слева. — Бежать согнувшись… это нелегко. Погляди вверх.

Карса поднял голову, потом выпрямил спину. Небо было полно звезд.

— Мы в ущелье, — говорил человек. — К рассвету вылезем наружу. Пять или шесть дней через Панпотсун Одхан. Малазане пойдут за нами, это точно, так что придется быть осторожными. Пока отдохни. Выпей воды — солнце, словно демон, украдет твою жизнь, только позволь. Дорога поведет нас от одного источника к другому, так что жажды не бойся.

— Ты знаешь эту страну, — ответил Карса. — А я — нет. — Он поднял меч. — Знай, что снова в плен я не сдамся.

— Вот это дух! — воскликнул низменник.

— Я не об том.

Человек засмеялся: — Знаю. Если хочешь, у выхода из ущелья иди в любом направлении. Я предлагаю хороший шанс выжить. Здесь нужно бояться не только малазанского плена. Иди со мной, и я научу, как здесь выживать. Но выбор за тобой. Что же, идем?

* * *

Двое беглецов не успели выбраться из ущелья до зари. Они видели над головами яркое солнце, но шагали в холодных тенях. Проход наружу был отмечен кучками камней: пологая россыпь валунов, след старого наводнения, прорывшего стену и вызвавшего обвал.

Снаружи никого не было видно, да и вообще местность казалась населенной лишь дикими зверями. Низменник вел Карсу на юго-запад. Они петляли, используя любые возможности для укрытия, избегая гребней и холмов, на котором могли оказаться заметными на фоне неба. Ни один не открывал рта, сберегая силы на раздражающей жаре.

Около полудня низменник вдруг замер и повернулся. Прошипел проклятие на родном языке. — Всадники.

Карса тоже повернулся, но не смог увидеть ничего нового в безотрадном ландшафте.

— Чувствую дрожь земли, — буркнул человек. — Итак, Мебра предал. Ну, однажды он ответит за измену.

Теперь и сам Карса смог ощутить мозолистыми подошвами содрогание почвы под далекими ударами копыт. — Если ты подозревал Мебру, почему не убил?

— Если убивать всех, кого подозреваешь — окажешься в скудной компании. Мне нужны были доказательства, и вот они.

— Может, он сказал кому-то другому.

— Тогда он или предатель, или дурак — результат будет одинаков. Идем. Пусть малазанам нелегко придется.

Они двинулись дальше. Низменник безошибочно выбирал пути, на которых они не оставляли следов. Однако стук копыт становился громче. — У них маг, — прошептал низменник, перебираясь через очередную каменную россыпь.

— Если сумеем спрятаться до заката, я стану охотником, а они — добычей.

— Их не меньше двадцати. Лучше использовать темноту, чтобы оторваться. Видел горы на юго-западе? Туда идем. Если доберемся до тайников, окажемся в безопасности.

— Лошадей не перегонишь, — прорычал Карса. — С закатом я прекращаю бегать.

— Ты нападешь в одиночестве — и умрешь.

— В одиночестве. Это хорошо. Не хочу, чтобы низменники под ногами путались.

* * *

Ночь упала внезапно. Как раз при последнем луче солнечного света беглецы, оказавшиеся среди огромных валунов, смогли бросить взгляд на преследователей. Семнадцать всадников, три запасные лошади. Почти все малазане в полных доспехах, под шлемами, с копьями и арбалетами; двое невооруженных показались Теблору знакомыми. Да, Силгар и Дамиск.

Карса вдруг вспомнил, что в ночь побега их места были пустыми. Тогда он не придал этому значения, подумав, что их увели внутрь.

Охотники еще не заметили беглецов, притаившихся за валуном.

— Я завел их к старой стоянке, — шепнул низменник. — Слушай. Они тоже встанут здесь. Те двое — не солдаты…

— Да. Рабовладелец и его охранник.

— Наверное, они сняли с него отатараловые браслеты. Кажется, он очень хочет тебя найти.

Карса пожал плечами: — И он меня найдет. Ночью. Я покончу с ними. Ни один не увидит рассвета. Клянусь перед Уругалом.

— Нельзя нападать на два взвода в одиночку.

— Тогда придумай, как их отвлечь. Потом убегай, низменник. Удачи. — С этими словами Теблор отвернулся и двинулся к лагерю малазан.

Он не хотел, чтобы они успели угнездиться. Арбалетчики проскакали целый день, держа пальцы на спусковых крючках. Сейчас они наверняка меняют тетивы. Так делалось в Ашокском полку. Остальные, должно быть, снимают седла, вытирают коней, готовят ужин и ставят палатки. Двое или трое стоят в дозоре.

Он увидел три мерцающих кизячных костерка, окруженных для защиты от ветра большими камнями. Лошади стояли в веревочном загоне; их обходили трое солдат. Лицом к полю валунов стояли двое дозорных — одни чуть дальше другого. Солдат, оказавшийся ближе к Карсе, держал короткий меч и круглый щит. Второй, что был в шести шагах сзади, вооружился небольшим луком.

Карса увидел больше дозорных, чем ему хотелось бы. Они стояли так, чтобы видеть друг дружку. Лучник готов был стрелять в любом направлении.

Около огня в середине стоянки присели Силгар, Дамиск и — спиной к Карсе — малазанский офицер.

Теблор тихо полз между булыжников. Ближайший дозорный смотрел куда-то влево. Лучник повернулся, смотря на стража на другой стороне лагеря.

«Сейчас».

Голова в шлеме поворачивается. Немолодое лицо кажется бледным.

Карса уже около него — левая рука хватает человека за горло… Гортань треснула с сухим щелчком.

Заставив лучника поспешно повернуться.

Будь у нападающего короткие ноги низменника, стражник успел бы пустить стрелу. Но когда Теблор добрался до него, солдат даже не натянул лук.

Человек раскрыл рот, собираясь позвать на помощь, и бросился вперед. Меч Карсы взметнулся, послав голову и шлем кувыркаться между валунов. Доспехи лязгнули уже за спиной.

Лица поворачивались. Ночь разорвали крики. Трое солдат вскочили от костра прямо на пути Карсы. Засвистели, покидая ножны, мечи. Один из малазан бросился под ноги Карсе, пытаясь дать товарищам время найти щиты. Смелый, роковой поступок, ведь его меч не ровня кровавому мечу Теблора. Человек завопил, потеряв обе руки от жестокого бокового замаха.

Другой малазанин успел поднять круглый щит, подставиться под опускающийся кровомеч Карсы. Окованное бронзой дерево словно взорвалось от удара, а рука солдата сломалась. Едва он упал, Теблор перескочил тело, спеша зарубить третьего противника.

Вспышка боли в правом бедре — копье отскочило и ударилось о пыльную землю. Подпрыгнув, он отмахнулся мечом как раз вовремя, чтобы отбить копье, нацеленное в грудь.

Сзади и чуть слева застучали ноги — это еще один из дозорных. Прямо перед ним, в трех шагах, стоят Силгар, Дамиск и малазанский офицер. Лицо рабовладельца искажено ужасом, однако колдовство поднимается кипящей волной, несется к Карсе.

Магия ударила его как раз в тот, момент, когда подбежал дозорный. Волна объяла обоих. Крики малазанина прорезали воздух. Зарычав, когда призрачные извивающиеся щупальца попытались связать его, Карса прорвался, оказавшись с рабовладельцем лицом к лицу.

Дамиск уже сбежал. Офицер бросился наземь, ловко избежав замаха кровавого меча.

Силгар поднял руки.

Карса срубил их.

Рабовладелец зашатался.

Теблор опустил меч, отделив правую ногу Силгара у лодыжки. Мужчина упал на спину, ноги поднялись над землей — четвертый замах заставил кувыркаться в воздухе левую стопу.

Двое солдат набежали на Карсу справа. За ними был еще один.

В ночи прозвучала команда, и Карса — приготовившийся сражаться — удивленно увидел, как солдаты несутся прочь. По его счету, оставалось пятеро, не говоря о Дамиске и офицере. Он озирался, сверкая глазами, но никого поблизости не было — лишь подошвы стучат в темноте. Он поглядел на загон: лошади тоже пропали.

К нему метнулось копье. Карса с рычанием расщепил его, отбивая на сторону. Больше нападений не было. Постояв, он пошел к рабовладельцу. Силгар свернулся клубком. Кровь текла из четырех обрубков. Карса поднял его за шелковый пояс, потащил назад, к полю валунов.

Когда он миновал первый из массивных камней, из тени раздался знакомый голос: — Сюда.

Теблор хмыкнул: — Ожидалось, что ты убежишь.

— Они скоро опомнятся, но без мага мы сможем ускользнуть.

Карса пошел за проводником вглубь каменной равнины. Через пятьдесят шагов человек встал и повернулся к Теблору.

— Конечно, с таким оставляющим кровавую дорожку трофеем они найдут нас без труда. Сделай с ним чего-нибудь.

Карса бросил рабовладельца наземь, перевернул пинком. Силгар был без сознания.

— Он истечет кровью, — сказал низменник. — Ты отомстил. Оставь его здесь умирать.

Однако Теблор начал рвать на полоски телабу Силгара, перетягивать культи рук и ног.

— Все равно будет течь…

— Он выживет, — ответил Карса. — Я с ним еще не закончил.

— Какой смысл мучить бесчувственного?

Карса поколебался, вздохнул. — Этот человек поработил целый клан Теблоров. Дух Сюнида сломлен. Рабовладелец — не солдат, он не заслужил быстрой смерти. Он похож на бешеного пса, которого загоняют в хижину и убивают…

— Так убей его.

— Убью… когда заставлю взбеситься.

Карса снова поднял Силгара, взвалил на плечо. — Веди, низменник.

Что-то прошептав под нос, человек кивнул.

* * *

Через пять дней они дошагали до перевала через Панпотсунские горы.

Малазане продолжали преследование, но их уже два дня не было видно. Это означало, что попытки выследить беглецов провалились.

Они взбирались по каменистым тропам целый день.

Силгар был еще жив; его лихорадило, он лишь иногда приходил в сознание. В рот был вставлен кляп, чтобы человек не издал ни звука. Карса тащил его на плече.

Незадолго до заката они взошли на вершину. Юго-западная дорога спускалась на покрытую тенями равнину. Они сели отдохнуть на гребне.

— Что лежит дальше? — спросил, бросая Силгара, Карса. — Не вижу ничего, кроме песчаных пустошей.

— Так и есть, — вежливо отвечал спутник. — А в сердце пустыни та, которой я служу. — Он глянул на Карсу. — Она будет, я полагаю, заинтересована в тебе, — он улыбнулся, — Теблор.

Карса скривил губы: — Почему тебя так веселит имя моего народа?

— Веселит? Скорее пугает. Фенны пали, оставив славу позади, но они помнят достаточно, чтобы знать свое имя. Вы даже этим похвастаться не можете. Ваш род попирал землю, когда Т'лан Имассы еще были плотью. От вашей крови пошли Баргасты и Трелли. Ты Теломен Тоблакай.

— Имена, мне неизвестные, — буркнул Карса. — Я и твоего имени не знаю, низменник.

Человек снова смотрел на темные равнины внизу. — Меня зовут Леомен. А та, которой я служу, Избранная, которой я доставлю тебя — ее зовут Ша'ик.

— Я никому не служу. Избранная — она живет в пустыне, что открыта нашим взорам?

— В самом ее сердце, Тоблакай. В самом сердце Рараку.

КНИГА ВТОРАЯ ХОЛОДНОЕ ЖЕЛЕЗО

И есть складки в той тени… что скрыли целые миры.

Призыв Тени, Фелисин

Глава 5

Горе павшим в аллеях Арена…

Анонимное

Первый же удар ноги грузного солдата заставил хлипкую дверь ввалиться внутрь помещения. Солдат пропал в темноте; за ним вошли остальные члены взвода. Раздались крики, затрещала мебель.

Гамет оглянулся на начальника гарнизона Блистига.

Тот пожал плечами: — Да, дверь не была заперта — тут же гостиница, если можно эдак гордо назвать гнилую дыру. Так или иначе, нужно было произвести эффект.

— Вы не поняли, — отозвался Гамет. — Я просто не могу поверить, что ваши солдаты нашли его здесь.

По широкому грубоватому лицу Блистига пробежало беспокойство. — Да, ну… мы находили остальных в дырах еще более жутких, Кулак. Вот что бывает, — он покосился, озираясь, — когда разбиваются сердца.

«Кулак. Звание до сих пор вгрызается в кишки, словно голодная ворона». Гамет нахмурился: — У Адъюнкта нет времени на солдат с разбитыми сердцами, комендант.

— Было неразумно прибывать сюда и надеяться, что вы раздуете искры мщения. Холодные угли не пробудишь. Не поймите меня неправильно — я желаю ей всей удачи Госпожи.

— От вас ожидают большего, — сухо бросил Гамет.

Улица в это время дня была практически пуста; полдневная жара тяжело давила на головы. Конечно, теперь Арен не тот, что раньше. В любое время дня и ночи. Торговля с севером угасла. Кроме малазанских военных и транспортных судов, а также немногочисленных рыбацких фелюг, в гавани и устье реки не было ничего. «Это», — подумал Гамет, — «население, покрывшееся шрамами».

Взвод вышел из гостиницы, таща с собой одетого в рубище, трясущегося старика. Он был залит рвотой, жидкие волосы свисали тусклой паутиной; кожа была грязной и почти серой. Ругаясь на источаемую стариком вонь, солдаты Аренской Гвардии Блистига поспешили бросить добычу на дно телеги.

— Чудо, что мы вообще его нашли, — сказал начальник. — Лично я почти надеялся, что старый ублюдок пошел и утопился.

Сразу забывший о новом чине Гамет отвернулся и харкнул, сплюнув на мостовую. — Ситуация недопустимая, Блистиг. Чтоб вас! Соблюдайте хотя бы внешнее приличие — честь мундира, Худ побери! Да разве можно…

Офицер застыл, обидевшись на резкость Гамета. Стражники около телеги повернулись в сторону кулака.

А Блистиг подскочил к Гамету. — Слушай меня, слушай внимательно, — прорычал он, сдерживая дрожь в голосе. Покрытые шрамами щеки тряслись, глаза стали холоднее железа. — Я стоял на треклятой стене и наблюдал. Как и все мои солдаты. Пормкваль бегал кругами, как холощеный кот. Тот историк и двое детей-виканов выли от горя. Я следил — все мы следили — как рубят Колтейна и его Седьмую. На наших глазах. Но — словно этого было недостаточно — Верховный Кулак вывел армию в поле и приказал сложить оружие! Если бы один из моих офицеров не донес, что Маллик Рель — агент Ша'ик, Гвардия полегла бы вместе с ними! Честь мундира? Иди к Худу с честью мундира, кулак!

Гамет так и не пошевелился. Не в первый раз приходилось ему попадать под удар гнева этого человека. С самого дня прибытия в свите Адъюнкта Таворы ему поручили главную роль в собирании выживших из Собачьей Упряжки — как тех, что пришли с историком Дюкером, так и тех, что ожидали в городе. Гамет постоянно ощущал себя под осадой. Ярость то и дело вырывалась из-под савана уныния. Сердца не только разбитые, но разрезанные на куски, растоптанные. Надежды Адъюнкта воскресить выживших, сделать их полезными для муштровки легионов, составленных из неопытных новобранцев, казались Гамету все более и более тщетными.

Было ясно также, что Блистига не волнуют ежедневные доклады кулака Адъюнкту. Он скорее надеется, что его тирады будут доведены до сведения Таворы во всех оскорбительных деталях. Но комендант оказался вдвойне везучим: Гамет так и не передал ей ни слова, будучи крайне кратким и всячески ограничивая личные комментарии.

Когда речь Блистига увяла, Гамет только вздохнул и пошел к повозке. Поглядел на пьяницу, лежавшего на днище. Солдаты сделали шаг назад, словно кулак был разносчиком заразы. — Значит, — протянул Гамет, — это Косой. Человек, убивший Колтейна…

— Из милосердия, — бросил один из солдат. — Но Косой так не думает…

Гамет не отвечал. Блистиг подошел ближе. — Ладно, — сказал он взводу, — берите его. Почистить — и под замок.

— Да, сэр.

Вскоре телега заскрипела, удаляясь. Гамет снова поглядел на Блистига. — Ваш глупый план, по которому вас должны лишить чина, заковать в кандалы и отправить обратно в Анту — не удастся, комендант. Ни Адъюнкту, ни мне не интересны ваши душевные терзания. Мы готовимся к войне, и вы еще понадобитесь. Вы и каждый из ваших кислолицых солдат.

— Лучше бы мы умерли вместе с…

— Вы не умерли. У нас три легиона рекрутов, комендант. Юных, лупоглазых — но готовых пролить семиградскую кровь. Вопрос в том, что вы и ваши солдаты можете им показать?

Блистиг блеснул глазами: — Адъюнкт сделала Кулаком капитана стражи своего имения, но я не обязан…

— Четвертая Армия, — рявкнул Гамет. — В Первой роте с самого ее создания. Виканские войны. Двадцать три года службы, комендант. Я знал Колтейна, когда вы еще матушке головой за коленку задевали. Я получил копье в грудь, но оказался слишком упрямым, чтобы умереть. Командир был достаточно любезен, дал мне отставку. Служба в Анте казалась спокойным местом. Да, капитан стражи имения Паранов. Но, черт дери, я это заслужил!

Долгое мгновение спустя лицо Блистига искривилось улыбкой. — Значит, вы тут так же счастливы, как и я.

Гамет поморщился. Затем оба малазанских командира сели на лошадей.

Повернувшись в седле, Гамет сказал: — Мы ожидаем последний транспорт с острова Малаз сегодня днем. Адъюнкт ждет всех офицеров в комнате для совещаний. Восьмой звон.

— Для чего? — спросил Блистиг.

«Будь моя воля — для твоей порки и казни». — Не пропустите, комендант.

* * *

Широкое устье реки Меникх несло в Аренский залив бурую мутную воду; неспешные водовороты можно было различить за половину лиги от берега. Опершись о поручень правого борта около носовой надстройки, Смычок поглядел на бурлящую воду, потом перевел взор на город, раскинувшийся вдоль северного берега реки.

Почесал заросшую челюсть. Рыжеватая в молодости борода стала седой… и это хорошо, насколько он мог судить.

Город Арен мало изменился с последнего раза, когда он его видел. Разве что кораблей в гавани маловато. А так — все та же пелена дыма, те же вонючие стоки, уносящиеся к Пучине Искателя, которую пересек наконец ленивый широкопузый транспорт.

Новая кожаная шапка защищала его затылок; у него чуть сердце не разорвалось, когда пришлось бросить старую шапку, и потрепанную кожаную кирасу, и оружейный пояс, отобранный у телохранителя фалах» да, к тому времени уже не нуждавшегося в охране. У него осталась лишь одна памятка о прежней жизни, тщательно упрятанная в вещевом мешке, что лежит в трюме (он не желал, чтобы ее увидели посторонние).

Кто-то встал рядом, небрежно опершись о борт и глядя на приближавшийся город.

Смычок не стал его приветствовать. Лейтенант Ранал воплощал в себе худшие черты малазанского офицерства. Из благородных, чин куплен в квонском городе, наглый, спесивый, но не спешащий выхватывать меч в моменты ссор. Ходячий смертный приговор для своих солдат. Какое счастье, что Смычок ему не подчинен!

Лейтенант высок; чистота квонской крови видна во всем: белая кожа, светлые волосы, выступающие скулы, длинный прямой нос над полными губами. Смычок возненавидел его с первого взгляда.

— Принято приветствовать старших по званию, — сказал Ранал с подчеркнутым спокойствием.

— Отдавать честь офицерам — указывать на них врагу, сэр.

— Даже на транспортном судне?

— В привычку вошло, — сказал Смычок.

— Мне было ясно с самого начала, что ты уже бывал в солдатах. — Ранал помолчал, изучая гладкие черные костяшки обтянутых перчатками рук. — Видит Худ, ты достаточно стар, чтобы оказаться отцом большинства сидящих на той палубе морпехов. Офицер — вербовщица послала тебя прямиком сюда, без проверки и обучения. От меня ждут, что я возьму тебя в свою команду.

Смычок промолчал.

— Вербовщица, — продолжал Ранал, еще помолчав (голубые глаза его не отрываясь смотрели на город), — сказала, что ты наверняка попытаешься спрятаться. Но, как ни странно, она сочла это — то есть тебя — ценным ресурсом. Знаешь, почему я полагаю это странным?

— Нет, сэр. Уверен, вы мне объясните.

— Потому что я считаю тебя дезертиром.

Смычок склонился над бортом и сплюнул в воду. — Я встречал немало дезертиров, и у каждого была своя причина. Но было между ними и нечто общее.

— Что же?

— Ни один не записался еще раз, лейтенант. Любуйтесь видами, сэр. — Он отвернулся и пошел на главную палубу, где сгрудилась морская пехота. Почти все успели оправиться от морской болезни, но желание сойти на берег было написано на лицах. Смычок сел, вытянув ноги.

— Лейтенант желает твою голову на блюде, — пробормотал кто-то.

Смычок вздохнул и закрыл глаза, подставляя лицо полуденному солнцу. — Лейтенант не всегда получает чего желает, Корик.

— Что он точно получит, это кучу неумех, — сказал полукровка — сетиец, разминая широкие плечи. Плоское его лицо было почти скрыто прядями густых черных волос.

— Есть практика смешивать новичков с ветеранами, — отозвался Смычок. — Что бы вы ни слышали, в городе остались выжившие в Собачьей Упряжке. Мне рассказывали, что туда пробился целый корабль с ранеными морпехами и виканами. Есть еще Аренская Гвардия, Алые Клинки. Там стоят суда береговой охраны. Наконец, флот адмирала Нока… хотя я думаю, он собирается оставить свои силы в неприкосновенности.

— Но зачем? — спросил другой рекрут. — Разве мы не идем воевать в пустыню?

Смычок глянул на говорившего. Ужасающе юный солдат напомнил о молодой женщине, с которой он недавно путешествовал. Смычок чуть заметно вздрогнул. — Адъюнкт будет дурой, если ослабит флот. Нок готовится отвоевывать города побережья. Мог бы начать уже давно. Империи нужны безопасные порты. Без этого мы потеряем континент.

— Ну, — буркнул юнец, — по всем слухам, Адъюнкт может оказаться именно… не буду повторять за вами это слово, старик. Видит Худ, она из благородных. Разве нет?

Смычок фыркнул, но промолчал. Снова оглядел берег. Он боялся, что паренек окажется прав. Но эта Тавора — сестра капитана Парана. А Паран показал в Даруджистане, что хребет у него крепкий. По крайней мере, он не дурак.

— Почему вас назвали Смычком? — спросил чуть погодя юнец.

Скрипач улыбнулся: — Слишком длинная сказка, сынок.

* * *

Ее перчатки шлепнулись на стол, подняв облачко пыли. Захрустела кольчуга, потный ватник натянулся на груди — она отстегнула шлем, подтащила шаткий стул и села. Служанка как раз принесла кружку эля.

Уличный мальчишка подал ей кусочек зеленого шелка, на котором было изящным почерком начертано: «Таверна Танцора, на закате». Лостара Ииль была скорее рассержена, нежели заинтригована.

Интерьер «Таверны Танцора» представлял собой большую комнату, стены которой намекали на давний, очень давний ремонт — белая штукатурка успела потемнеть и обвалиться, на саманных кирпичах держались лишь остатки, сформировавшие живописные пятна, настоящую карту рая для пьяниц. Низкий потолок прогнил, пыль сыпалась прямо в глаза бармену. Косые лучи солнца с трудом пробивались сквозь закрытые ставни. Пенная поверхность эля уже успела покрыться тонкой пленкой.

В зале было всего трое посетителей: двое, севшие поближе к окну, сгорбились над игрой в палочки, а третий — полумертвый от выпитого — что-то бормотал, усевшись подле каморки с писсуаром.

Капитану Алых Клинков уже не терпелось положить конец жалкой тайне, если это вообще можно назвать тайной. Ей понадобилось лишь мгновение, чтобы понять, кто именно назначил загадочную встречу. Одна ее часть радовалась возможности снова его увидеть — при всех наигранных позах он мужчина вполне себе ничего. Но, с другой стороны, она заместитель Тене Баральты и имеет целый ряд обязанностей. Пока что Алых Клинков рассматривали как отдельную роту, не входящую в состав карательной армии Адъюнкта, хотя мало кто в этой армии имеет опыт реальных боевых действий, а еще меньше в ней тех, кто по-настоящему хочет драться.

Распространившаяся среди Аренской Гвардии апатия не затронула Алых Клинков. Они потеряли в Собачьей Упряжке родичей, и за это кто-то должен ответить. Если…

Адъюнкт была малазанкой, не знакомой Лостаре и прочим Клинкам; даже Тене Баральта, встречавший ее раза три, не сумел дать оценку, снять мерку с этой женщины. Доверяет ли Тавора Алым Клинкам?

«Возможно, истина уже перед нами. Она ничего не поручает нашей роте. Мы часть армии? Позволят ли Алым Клинкам сражаться с Вихрем?»

Вопросы без ответов. Она сидит, теряет время…

Дверь открылась.

Мерцающий серый плащ, зеленоватая замша одежд, темная, сожженная солнцем кожа. Улыбка до ушей. — Капитан Лостара Ииль! Я так рад новой встрече! — Он вошел, небрежным взмахом облаченной в перчатку руки прогоняя подбежавшую служанку. Уселся на стул напротив, непонятно откуда достал два хрустальных бокала, поставил на стол. Затем появилась бутылка с длинным, маслянисто блестящим горлышком. — Настоятельно советую не знакомиться с местным элем, дорогая моя, особенно в этом заведении. Мой напиток гораздо лучше подходит к ситуации. На иссушенных солнцем южных склонах Гриза растет лучший в мире виноград. Ты гадаешь, можно ли доверять моему вкусу? Уверяю, милочка, можно, ведь я имею значимую долю в тамошних виноградниках…

— Чего тебе нужно, Жемчуг?

Тот налил алое вино в бокалы. Улыбка казалась приклеенной навеки. — Я страдаю излишней сентиментальностью, вот и задумал поднять бокалы за старые времена. Да, это были времена нелегкие, но ведь мы выжили, не так ли?

— О да, — отвечала Лостара. — И ты пошел своим путем. Не сомневаюсь, к великой славе. А я пошла своим — прямиком в тюрьму.

Коготь вздохнул: — Увы, советники не раз подводили беднягу Пормкваля. Но теперь я вижу тебя и Алых Клинков на свободе, вам вернули оружие, ваше место в армии Адъюнкта кажется гарантированным…

— Не совсем.

Жемчуг поднял элегантную бровь.

Лостара взяла кубок и выпила, едва почувствовав вкус вина. — Мы не знаем намерения Адъюнкта…

— Как странно!

Капитан оскалилась: — Хватит игр — ты явно знаешь больше всех нас вместе взятых…

— Увы, должен опровергнуть тебя. Новый Адъюнкт столь же непостижим для меня, как и для вас. Я совершил ошибку, полагая, будто она поспешит исправить ущерб, нанесенный вашей славной компании. Оставить без ответа верность Алых Клинков… — Жемчуг пригубил вино и откинулся на спинку стула. — Вас освободили из тюрем, вернули оружие. Вас не выпускают из города? Запирают в казармах?

— Нас не допускают на ее совещания, Жемчуг.

Коготь просиял: — Ах, вы в этом не одиноки, милочка. Как я слышал, Адъюнкт и пары слов не сказала никому, кроме тех, что прибыли с ней из Анты. Но я верю, что ситуация изменится.

— То есть?

— Ну, сегодня ночью назначен военный совет, и на него, не сомневаюсь, приглашены ваш командир Тене Баральта и комендант Блистиг, и еще множество гостей, чей внешний вид всех поразит. — Он замолчал, не отрывая от нее зеленых глаз.

Лостара моргнула. — В таком случае я должна вернуться к Тене…

— Разумная мысль, милочка. Но, боюсь, ошибочная.

— Говори яснее, Жемчуг.

Он склонился, пододвинув кубок ближе к ней. — Рад стараться. При всей неуступчивости Адъюнкта я ухитрился при встрече с ней выставить некое условие, которое было принято…

— Тон Лостары был холодным: — Какое условие?

— Что же, я уже упоминал свою сентиментальность. Я переполнен воспоминаниями о тебе и совместной нашей работе. Настолько переполнен, что попросил назначить тебя моей… э, помощницей. Разумеется, твоего командира уже известили…

— Я капитан Алых Клинков! — бросила Лостара. — Не Коготь, не шпионка, не уби… — Тут она прикусила язык.

Глаза Жемчуга широко раскрылись: — Весьма уязвлен. Но сегодня вечером я достаточно великодушен, чтобы извинить твое невежество. Хотя ты не видишь разницы между работой ассасина и грубым ремеслом убийцы, готов уверить — она существует. Но позволь успокоить страхи — поставленная перед нами задача не потребует обращения к мрачным сторонам моей профессии. Позволь заверить, милочка, что моя нужда в тебе основана всего лишь на двух из многочисленных твоих достоинств. Первое — хорошее знание Семи Городов. Второе — впрочем, самое важное — безупречная преданность Малазанской Империи. Но, хотя тебе не нужно доказывать первое достоинство, истинность второго доказать придется.

Она долго смотрела на него. Наконец кивнула: — Понимаю. Что же, я в твоем распоряжении.

Жемчуг снова заулыбался. — Чудесно! Моя вера в тебя не ведает сомнений.

— И что за миссия такая нам поручена?

— Детали будут разъяснены на личной встрече с Адъюнктом. Сегодня же вечером.

Лостара напряглась: — Ты сам не знаешь, да?

Его улыбка стала шире. — Волнительно, не так ли?

— Значит, ты врал, говоря о ненужности убийств…

— Подвигов ассасина? Кто знает… Но убийств? Разумеется, никаких убийств. Пей же, дорогая. Пора идти во дворец покойного Верховного Кулака. Я слышал, что Адъюнкт не терпит опозданий.

* * *

Все прибыли заранее. Гамет встал у дверей, через которые должна была войти Адъюнкт, скрестил руки на груди и привалился к стене. Перед ним была длинная узкая комната для совещаний, а в ней трое офицеров, приглашенных на первую из череды встреч. Следующие несколько звонов, учитывая тщательность подготовки, обещают быть интересными… Но бывший капитан охраны имения Паранов чувствовал внутреннюю дрожь.

Прежде он был обычным служакой, которого никто не приглашал на военные советы. Ему было неуютно в плаще кулака, ведь он отлично знал, что ничем не заслужил такого чина. Тавора его знает, они привыкла отдавать ему приказания, полагаться на его способность все организовать, составить схему действий… но это касалось одного, хотя и богатого поместья. Кажется, она решила использовать его таким же образом, но на этот раз в масштабах всей Четырнадцатой Армии. Он же администратор, не кулак. Факт, отлично известный всем в комнате.

Он не привык чувствовать себя столь неловко и недавно понял, что родившаяся в нем дерзость — всего лишь реакция на чувство собственной неадекватности. Но сейчас он и равнодушия изобразить не способен — куда там дерзости!

Адмирал Нок стоял в шести шагах от него, спокойно беседуя с представительным командиром Алых Клинков, Тене Баральтой. Блистиг раскорячился в кресле около стола карт, заняв позицию самую дальнюю от кресла Адъюнкта.

Высокая фигура адмирала буквально притягивала взгляд Гамета. Не считая Даджека Однорукого, Нок остался последним из военачальников времен Императора. Единственный не утонувший адмирал. После внезапной смерти братьев — напанов, Арко и Сухаря, Нок получил командование над всеми флотами. Императрица послала его со ста семью кораблями к Семиградью, когда слухи о мятеже достигли пика. Не заставь его Верховный Кулак стоять в гавани Арена, не возникло бы нужды в «собачьем» походе Колтейна. Восстание могло бы уже окончиться. А теперь задача отвоевания выглядит трудной и долгой. Кровавой. Но, каких бы взглядов на грядущие события не придерживался адмирал, на лице его было написано лишь холодное спокойствие.

У Тене Баральты свои горести. Пормкваль обвинил Алых Клинков в измене, хотя часть его командиров сражалась с Колтейном. Они сражались и были убиты. Первым приказом Блистига, оставшегося старшим после ухода Верховного Кулака, было освобождение Клинков. Адъюнкт «унаследовала» его, как и городскую Гвардию, и выживших из Упряжки. Какую из них извлечь пользу — вот главный, еще нерешенный вопрос.

Гамету хотелось бы облегчить их беспокойство, но ведь Адъюнкт не делился мыслями даже с ним. Кулак сам не знал, что случится этим вечером.

Двери открылись.

Тавора оделась в своем стиле: прилично, но без особых ухищрений. Тусклые цвета одежды вполне соответствовали серым глазам, коротко остриженным волосам, решительному, но ничем не примечательному лицу. Она была высока ростом, несколько широка в бедрах; грудь казалась слишком большой для ее фигуры. У пояса висел отатараловый меч — единственный знак высокого имперского чина. Она прижимала локтем к боку несколько свитков.

— Сидите или стойте, как вам угодно, — таковы были ее первые слова. Она опустилась в резное кресло, оставшееся от Верховного Кулака.

Гамет увидел, что Нок и Тене Баральта двинулись к креслам у стола, и последовал их примеру.

Адъюнкт села, держа спину прямо. Положила перед собой свитки. — Построение Четырнадцатой Армии — вот тема нынешней встречи. Прошу, Адмирал Нок, останьтесь с нами. — Она развязала веревочку на первом свитке. — Три легиона. Восьмой, Девятый и Десятый. Кулак Гамет командует Восьмым, Кулак Блистиг Девятым, а Кулак Тене Баральта — Десятым. Выбор нижестоящих офицеров предоставляется Кулакам. Советую выбирать мудро. Адмирал Нок, открепите командора Алардис от вашего флагмана. Она становится начальником Аренской Гвардии. — Тавора без промедления взяла в руки второй свиток. — Что до выживших солдат Собачьей Упряжки и прочих разрозненных элементов, их подразделения расформировываются. Они будут распределены в три новых легиона. — Она наконец подняла глаза. Если Тавора и заметила шок на лице Гамета, как и на лицах прочих командиров, то сумела это скрыть. — Через три дня я проверю ваши отряды. Это всё.

Четверо встали. Царила глухая тишина.

Адъюнкт подняла еще два свитка: — Кулак Блистиг, возьмите их. Вы с Тене Баральтой можете уединиться в одной из задних комнат, чтобы обсудить подробности новых обязанностей. Кулак Гамет, присоединитесь к ним позднее. Пока что останетесь со мной. Адмирал Нок, я желаю побеседовать с вами позднее и без свидетелей. Прошу гарантировать ваше присутствие.

Высокий пожилой военачальник прокашлялся. — Я буду в молитвенном зале, Адъюнкт.

— Очень хорошо.

Гамет смотрел в спины уходящим.

Едва двери закрылись, Адъюнкт встала. Подошла к старинным гобеленам, которыми завесили одну из стен. — Необычайные узоры, Гамет. Не находите? Культура, одержимая мелочами. Ну, — поглядела она ему в лицо, — все закончилось неожиданно легко. Похоже, еще осталось время перед прибытием других гостей.

— Думаю, они были слишком потрясены, чтобы отвечать, Адъюнкт. Имперский стиль командования обычно включает дискуссию, споры, компромиссы…

Она ответила краткой натянутой улыбкой — и снова уставилась на гобелен. — Каких офицеров выберет Тене Баральта, как думаете?

— Алых Клинков, Адъюнкт. Но как воспримут новобранцы — малазане…

— А Блистиг?

— Лишь один кажется достойным высокого звания, но он в Аренской Гвардии и отныне недоступен Блистигу. Капитан Кенеб…

— Малазанин?

— Да, хотя давно проживающий в Семиградье. Он потерял свой отряд, перешедший к изменнику Корболо Дому. Адъюнкт, именно Кенеб предупредил Блистига насчет Маллика Реля…

— Да, да. А кроме капитана Кенеба?

Гамет покачал головой: — Я сочувствую Блистигу.

— Неужели?

— Ну, я не говорю о жалости…

— Знаете, что сильнее всего тревожит Блистига, Кулак?

— Он видел истребление…

— Он может так говорить и надеется, что вы поверите, но он лукавит. Блистиг ослушался приказа Верховного Кулака. Он стоит передо мной, новым командиром, и думает, что я ему не доверяю. Он надеется, что я отошлю его в Анту, на суд Императрицы. Из самых лучших побуждений. — Она отвернулась и замолкла.

Мысли Гамета помчались наперегонки… но в конце концов он решил, что помыслов Таворы ему не постичь никогда. — И что я должен ему передать?

— Думаете, я хочу говорить с ним через вас? Ну ладно. Пусть возьмет капитана Кенеба.

Боковая дверь открылась, и Гамет увидел троих виканов. Двое были детьми, да и третий ненамного старше. Кулак еще их не встречал, но узнал сразу. Нил и Нетер, ведун и ведьма. А парень — Темул, старший среди молодых виканов, отосланных Колтейном с историком.

Только Темул казался довольным приглашением к Адъюнкту. Нил и Нетер были одеты неряшливо: ноги их босы и покрыты грязью, длинные черные волосы Нетер висят сальными жгутами, кожаная туника Нила порвана и помята. На лицах — выражение полнейшего равнодушия. А вот Темул надел новые доспехи, покрыл лицо красной маской скорби; темные глаза блестят, словно ограненные камни. Он жаждет услышать указания Адъюнкта…

Но Тавора сосредоточилась на Ниле и Нетер. — Четырнадцатой Армии не хватает магов, — сказала она. — Посему вы будете выступать в этом качестве.

— Нет, Адъюнкт, — ответила Нетер.

— Вопрос не обсуждается…

Нил прервал ее: — Мы хотим домой. На виканские равнины.

Адъюнкт сурово поглядела на него и сказала: — Темул, Колтейн поставил вас командиром над юношами трех племен Собачьей Упряжки. Сколько их всего?

— Тридцать.

— А сколько виканов было среди раненых, которых доставил корабль?

— Выжило одиннадцать.

— Итак, сорок один. Есть ли ведуны в вашей роте?

— Нет, Адъюнкт.

— Когда Колтейн отослал вас с историком Дюкером, придал ли он вашей роте ведунов?

— Темул бросил быстрый взгляд на Нила и Нетер. Резко кивнул: — Да.

— Была ли ваша рота официально распущена, Темул?

— Нет.

— Иными словами, последние приказы Колтейна еще в силе. — Она снова поглядела на Нила с Нетер. — Ваша просьба отклонена. Мне нужны и вы, и виканские копейщики капитана Темула.

— Мы ничего не сможем вам дать, — сказала Нетер. — Духи ведунов в наших душах молчат, — добавил Нил.

Тавора задумчиво поморгала. — Вам придется найти способ пробудить их к жизни. В день, когда мы столкнемся в битве с Ша'ик и Вихрем, я буду ожидать от вас защиты легионов. Капитан Темул, вы старший среди виканов?

— Нет, Адъюнкт. Есть четверо воинов из клана Глупого Пса. Они прибыли на корабле, среди раненых.

— Они не слушают ваших приказов?

Юноша гордо выпрямился. — Не слушают, — признался он, хватаясь за рукоять кинжала. Гамет поморщился и отвел глаза.

— Вы свободны, — чуть помедлив, сказала Тавора. Темул заколебался и спросил: — Адъюнкт, моя рота желает сражаться. Нас придадут какому — то легиону?

Адъюнкт склонила голову к плечу: — Капитан Темул, сколько весен вы встретили?

— Четырнадцать.

Адъюнкт кивнула: — В настоящее время, капитан, наша конные силы ограничены отрядом сетийских волонтеров числом пятьсот человек. Говоря военным языком, у нас в лучшем случае есть легкая кавалерия, в худшем — лишь разведчики и вестовые. Никто из них не видел битв, да и возрастом они ненамного старше вас. Ваша рота состоит из сорока виканов, и только четверо старше вас. Во время марша на север, капитан Темул, ваша рота будет в моем распоряжении. В качестве телохранителей. Лучшие наездники — сетийцы станут гонцами и разведчиками. Понимаете? У меня нет сил, чтобы организовывать кавалерийские атаки. Четырнадцатая Армия — преимущественно пешая.

— Тактика Колтейна…

— Это уже не война Колтейна! — крикнула Тавора.

Темул оскорблено отпрянул. С неохотой поклонившись, повернулся кругом и покинул комнату. Нил и Нетер вышли миг спустя.

Гамет перевел дыхание. — Парень хотел принести виканам добрые вести.

— Чтобы заглушить ворчание четырех воинов Глупого Пса, — раздраженно сказала Тавора. — Поистине подходящее имя. Скажите, Кулак, как вы думаете — завершилась ли дискуссия Блистига и Баральты?

Ветеран хмыкнул: — Боюсь, в самом разгаре, Адъюнкт. Тене Баральта явно ожидал, что Алые Клинки оставят отдельным подразделением. Сомневаюсь, что ему хочется командовать тысячами малазанских новобранцев.

— А что насчет адмирала, ожидающего меня в молитвенном зале?

— Не имею понятия, Адъюнкт. Его скрытность вошла в легенды.

— Как вы думаете, почему он просто не сместил Верховного Кулака Пормкваля? Почему позволил уничтожить Колтейна и Седьмую, а потом и армию Кулака?

Гамет только покачал головой.

Тавора ждала ответа в течение шести ударов сердца. Затем отошла к столу со свитками. Развязала один. — У Императрицы никогда не было причин подозревать адмирала в нелояльности.

— Как и Даджека Однорукого, — чуть слышно пробормотал Гамет. Она услышала и подняла голову. Натянуто улыбнулась. — Верно. Нам осталась одна встреча. — Она прижала свиток локтем и пошла к боковой дверце. — За мной.

* * *

Комната с низким потолком была вся увешана гобеленами. Толстые ковры приглушили шаги. В середине стоял скромный круглый стол, над ним висела резная лампа — единственный источник света. Напротив была еще дверь, узкая и низкая. Кроме стола, в комнате ничего не было.

Тавора бросила свиток на потертую столешницу. Гамет затворил дверь. Повернулся и увидел, что она наблюдает за ним. Внезапно проступившая в ее глазах ранимость заставила его почувствовать дурноту, ибо такого чувства он прежде в дочери дома Паранов не замечал. — Адъюнкт?

Она разорвала возникшую связь взглядов и вроде бы успокоилась. — В этой комнате, — сказала она тихо, — Императрица не присутствует.

Гамен прерывисто вздохнул, не кивнув, а резко дернув головой. Маленькая дверь отворилась, и кулак увидел высокого жеманного типа в одежде сероватых оттенков; на лице его сияла простодушная улыбка. Следом вошла женщина в доспехах — офицер Алых Клинков. Кожа ее была темной, покрытой татуировками в пардийском стиле, глаза широкими и черными; нос с горбинкой далеко выступал между высокими скулами. Она казалась недовольной и рассматривала Адъюнкта с наглой расчетливостью.

— Закройте за собой дверь, капитан, — сказала ей Тавора.

Человек в сером смотрел на Гамета, и улыбка его становилась озадаченной. — Кулак Гамет, — сказал он. — Воображаю, вы желаете находиться в Анте, пульсирующем сердце Империи, и спорить с барышниками, увеличивая доходы Дома Паран. Но на деле вы снова стали солдатом…

Гамет поморщился: — Боюсь, я вас не знаю…

— Можете звать меня Жемчугом, — ответил мужчина, чуть помедлив, словно это имя было сутью некоей лишь ему понятной шутки. — А моя прелестная спутница — капитан Лостара Ииль, недавно член Алых Клинков, ныне — к счастью — переданная под мою опеку. — Он повернулся к Адъюнкту, отвесив замысловатый поклон. — К вашим услугам!

Гамет заметил, что лицо Таворы отвердело. — Посмотрим.

Жемчуг выпрямил спину; насмешливая гримаса исчезла. — Адъюнкт, вы организовали встречу тихо — слишком тихо. В этой комнате нет Присутствия. Хотя я и Коготь, вы отлично знаете, что я — недавно — вызвал недовольство моего начальника Супера и самой Императрицы, в результате чего мне пришлось спешно посетить Имперский Садок. Ситуация временная, уверяю вас, но тем не менее ныне я, так сказать, на очень длинном поводке.

— Можно заключить, — осторожно подбирая выражения, сказала Тавора, — что вы доступны для выполнения задач более… частного характера.

Гамет метнул на ее взгляд. «Боги подлые? О чем это она?»

— Можно заключить, — пожал плечами Жемчуг.

Наступило молчание, вскоре прерванное Алым Клинком Лостарой. — Направление, которое приняла ваша беседа, меня тревожит, — проскрежетала она. — Как верная подданная Империи…

— Мое предложение не заденет вашей чести, капитан, — сказала Тавора, не отводившая взгляда от Жемчуга.

Коготь опять хитро улыбнулся: — Ах, вы интригуете меня. Люблю загадки, знаете ли. Вы боитесь, что я куплю путь обратно, к стопам Лейсин, выдав суть вашего задания. Миссии, которая, будем говорить прямо, не послужит процветанию ни Лейсин, ни всей империи. Необычайное отступление от роли Имперского Адъюнкта. Беспрецедентное.

Гамет сделал шаг вперед: — Адъюнкт…

Она резко подняла руку: — Жемчуг, задача, которую можете выполнить вы и капитан, обязательно послужит благополучию империи…

— Да ладно, — ухмыльнулся Жемчуг. — Зачем же нам дано воображение? Рисуйте пальцем по крови, все равно скоро высохнет. Признаюсь, я сам наловчился придумывать благородные оправдания всему, что натворил. Но продолжайте, продолжайте…

— Нет! — бросила Лостара Ииль с откровенным раздражением. — Служа Адъюнкту, я ожидаю, что буду служить Империи. Она — воля Императрицы. Ей не позволены никакие личные помыслы…

— Вы сказали верно, — прервала ее Тавора. — Коготь, как поживает «Крючок»?

Глаза Жемчуга выпучились; он чуть не упал, откачнувшись. — Их больше нет, — прошептал он.

Адъюнкт нахмурилась: — Разочарована. Мы сейчас находимся в опасном положении. Если вы нечестны со мной, зачем ждать от меня чего-то иного?

— Они остались, — прошептал Жемчуг. Лицо его исказилось отвращением. — Они подобны личинкам мух под кожей империи. Мы тычем иглой, они попросту уходят еще глубже.

— Тем не менее они служат некоей… функции. К сожалению, не так умело, как я надеялась.

— Крючки нашли поддержку среди знати? — спросил Жемчуг. По его высокому лбу тек пот.

Адъюнкт пожала плечами с равнодушным видом. — Вас это удивляет?

Гамет почти видел мысли, бегающие в голове Когтя. Чем быстрее они бегают, тем больше удивления и… разочарования читается на лице. — Назовите его.

— Боден.

— Он убит в Квоне…

— Отец, не сын.

Жемчуг принялся расхаживать по узкой комнате. — И его сын… похоже ли отродье на папашу? Боден Старший разбросал трупы Когтей по всему городу. Охота длилась несколько ночей…

— Я имела причины верить, — сказала Тавора, — что он достоин имени отца.

Голова Жемчуга резко повернулась: — А сейчас — не имеете?

— Не могу сказать. Думаю, впрочем, что его миссия потерпела ужасающую неудачу.

Имя сорвалось с губ Гамета, имя, сказанное тихо, но сурово и уверенно: — Фелисин.

Он заметил, что Тавора морщится. Она тут же отвернулась от мужчин и принялась рассматривать гобелены.

Жемчуг воспарил на догадках: — Когда потеряна связь, Адъюнкт? Где?

— В ночь Мятежа, — отвечала она, не оборачиваясь. — Лагерь при рудниках, Черепная Чаша. Но за несколько недель до этого произошла… потеря контроля. — Она указала на свиток, лежавший на столе. — Детали, возможные контакты. Сожгите свиток, как только прочитаете, а угли развейте над водой. — Она резко повернулась к ним: — Жемчуг. Лостара Ииль. Найдите Фелисин. Найдите мою сестру.

* * *

Шум городской толпы то нарастал, то затихал за стенами имения. В Анте начался сезон Гнили, и тысячи горожан уверены, что гниль следует вырезать. Запущена жестокая Чистка.

Капитан Гамет стоит у ворот в окружении троих испуганных охранников. Факелы потушены, главный дом погрузился во тьму. Окна заперты. Внутри обширного строения скорчилось последнее дитя рода Паранов — родители пропали (в городе уже начались аресты), брат исчез и, похоже, погиб на далеком континенте, а сестра… сестра… безумие вновь охватило империю с силой тропического шторма…

У Гамета есть только двенадцать охранников, и трое наняты в последние дни, когда неестественная тишина улиц нашептала капитану: ужас близится. Пока еще не вывешивают прокламаций, не издают имперских эдиктов, чтобы поджечь привычную злобу и зависть черни. Только слушки бегают туда — сюда по улицам и переулкам, крутятся на рынках, словно пыльные дьяволы.

«Императрица недовольна».

«За бездарность гнилой армейской верхушки в ответе аристократы».

«Покупка должностей поразила империю будто чума. Удивляться ли, что Императрица недовольна?»

С Семиградья прибыла рота Алых Клинков. Жестоких убийц, неподкупных и далеких от связей с богачами — аристократами. Нетрудно вообразить причину их появления.

Первая волна арестов отличалась адресной точностью. Их почти не замечали. Взводы выходили в ночную тьму. Не было стычек с охраной, стражники не строили баррикад, даже не пытались помочь хозяевам бежать.

Гамет думал, что знает причину такой покорности. Тавора стала Адъюнктом Императрицы. Она знает… своих.

Капитан вздохнул — и подошел к дверце, врезанной в ворота. Поднял железный засов. Дверца со скрипом отворилась. Он поглядел на стражников: — Ваша служба больше не требуется. В известном вам тайнике лежит плата.

Двое из облаченных в доспехи мужчин переглянулись; один пожал плечами; они вышли за ворота. Третий не пошевелился. Гамет вспомнил, что его имя Коллен — квонское имя, квонский акцент. Его наняли скорее за впечатляющий внешний вид, хотя наметанный глаз Гамета разглядел в нем некоторую… надежность. Человек этот носил доспехи, словно давно привык к лишнему весу, двигался с угрюмой грацией профессионального солдата. Он ничего не знал о прошлом Коллена, но времена наступили отчаянные, а новобранцев все равно не допускали внутрь дома.

Сейчас, в полутьме воротной арки, Гамет снова изучил неподвижного стражника. Среди гудения толпы прорезались визгливые вопли, вскоре взлетевшие в небо хором отчаявшихся. — Потише, Коллен, — произнес он спокойно. — Тут еще четверо моих людей. Самострелы взведены и направлены на тебя.

Здоровяк склонил голову: — Вас девятеро. Через четверть звона сюда придут несколько сотен мародеров и убийц. — Он молча огляделся, как бы оценивая стены имения — весьма скромная защита! — и снова сурово уставился на Гамета.

Капитан оскалился: — Не сомневаюсь, ты хотел бы им помочь. Но мы разобьем им носы, заставим искать добычу в другом месте.

— Нет, не заставите, капитан. Всё просто станет… грязнее.

— Вот так Императрица упрощает дела, Коллен? Отпертые ворота. Верная охрана перебита ударами сзади. Ты уже заточил нож для моей спины?

— Я здесь не ради Императрицы, капитан.

Глаза Гамета сузились.

— Ей не причинят вреда, — продолжил, чуть помедлив, мужчина. — Если вы будете сотрудничать. Но времени осталось мало!

— Таков ответ Таворы? А родители? Никакого намека, что их судьба будет отличаться от судеб всех схваченных.

— Увы, у Адъюнкта ограниченный выбор. Она под… наблюдением.

— Что запланировано для Фелисин, Коллен или как тебя там?

— Короткая остановка в отатараловых рудниках…

— ЧТО?!

— Она не останется в одиночестве. Ее сопроводит хранитель. Или так, капитан, или толпа.

Девятеро верных охранников зарублены, кровь на стенах и полу, служанки складывают хлипкую баррикаду в спальне… Потом рядом с девочкой… никого. — И кто этот «хранитель», Коллен?

Мужчина улыбнулся. — Я, капитан. И вы правы: мое имя не Коллен.

Гамет подскочил к нему, так что их лица разделяла какая-то пядь. — Если ей причинят вред, я найду тебя. Плевать, даже если ты Коготь…

— Я не Коготь, капитан. Что до вреда Фелисин, вынужден сказать, что вред будет причинен. Тут горю не поможешь. Нужно надеяться, что она человек стойкий. Это ведь свойство Паранов, не так ли?

Пролетел долгий миг, и Гамет отступил, внезапно ощутив смирение. — Убьешь нас сейчас или позднее?

Брови мужчины влетели: — Сомневаюсь, что смогу убить всех, раз уж на меня нацелены самострелы. Нет, я хотел просить вас сопроводить меня в безопасное место. Любыми путями мы должны уберечь дитя от рук толпы. Могу я полагаться на вас, Гамет?

— И где это безопасное место?

— На Проспекте Душ.

Гамет скривился: — Круг Судилища. Цепи. Ох, сбереги тебя Беру, девочка. — Он прошел мимо Коллена. — Я разбужу ее.

* * *

Жемчуг встал у круглого стола, опершись о него руками и склонив голову, изучая содержимое свитка. Адъюнкт ушла уже ползвона назад, кулак поспешил следом, словно искаженная тень. Лостара ждала, сложив руки на груди, у той двери, через которую ушли Тавора и Гамет. Она молчала, пока Коготь читал свиток, но раздражение и разочарование всё нарастали в душе.

Наконец она не выдержала: — Я не приму участия во всем этом. Верни меня под начало Тене Баральты.

Жемчуг не поднял головы. — Как пожелаешь, дорогая, — промурлыкал он. — Разумеется, тебя придется убить, пока ты не доложила обо всем командиру. К сожалению, у тайных операций строгие правила.

— И когда именно ты решил пойти на побегушки к Адъюнкту?

— Ну, — мужчина поглядел ей в глаза, — в тот миг, когда она поклялась в преданности Императрице, разумеется. — Он снова уставился в свиток.

Лостара скривила губы: — Прости, но я, кажется, пропустила эту часть разговора.

— Не удивляюсь, — бросил Жемчуг, — ведь это было сказано между слов. — Он улыбнулся. — Как и следует.

Лостара зашипела и начала мерить комнату шагами, сражаясь с желанием исполосовать ножом проклятые гобелены, бесконечные сцены прошлых побед. — Тебе придется объясниться, Жемчуг.

— Тогда твоя совесть успокоится и ты вернешься ко мне под крыло? Разумеется. Благородное сословие необыкновенно быстро проникло во все коридоры имперской власти. Можно сказать — неестественно быстро. Они как будто получали помощь — но от кого? О да, абсурдные слухи о возвращении «Крючка» ходили постоянно. Там и тут какие-то дураки, арестованные по совершенно иным поводам, признавались, что они Крючки. Но все они были юными, их пленили романтические идеи, их ослепил блеск старых культов. Они могут называть себя Крючками, но они даже близко не стоят к реальной организации, к агентуре Танцора, с которой многим из нас, Когтей, пришлось познакомиться слишком близко.

Но я слишком отвлекся. Тавора из благородных. Теперь ясно, что подлинные Крючки вернулись, чтобы вредить нам, и воспользовались аристократией. Они ставят сочувствующих людей в армии и администрации — взаимовыгодное проникновение. Но Тавора ныне Адъюнкт, а значит, должна разорвать старые союзы и клятвы. — Жемчуг помедлил, постучал пальцем по развернутому свитку. — Она сдает нам «Крючок», капитан. Мы найдем Бодена Младшего и через него вытянем нити всей организации.

Лостара не сразу нашлась что ответить. — Значит, в некотором смысле наша миссия служит интересам империи?

Жемчуг просиял улыбкой.

— Но тогда… — продолжала Лостара, — почему Адъюнкт не сказала это открыто?

— О, думаю, этот вопрос мы оставим неразрешенным. На некоторое время…

— Нет, я хочу немедленного ответа!

Жемчуг вздохнул: — Потому что, дорогуша, для Таворы судьба «Крючка» менее важна, нежели судьба Фелисин. Это неподобающе, это просто непристойно. Думаешь, Императрица только улыбнется, разобрав хитрую схему, лежащую за показной демонстрацией верности нового Адъюнкта? Она послала сестру в отатараловые рудники! Возьми нас Худ, это суровая женщина! Императрица выбрала верно, не так ли?

Лостара поморщилась. «Выбрала верно… но для чего»? — Воистину так.

— Согласен. Это честный размен — мы спасаем Фелисин и получаем главных агентов «Крючка». Императрица, однако, поинтересуется, что мы делали на острове Отатараль.

— И ты ей солжешь?

Улыбка Жемчуга стала еще шире. — Мы с тобой солжем, дорогуша. Как и Адъюнкт, и даже кулак Гамет. Разумеется, если я проглочу наживку, предложенную Таворой.

Лостара медленно кивнула: — Ты на длинном поводке. Да. Ты в немилости у Главы «Когтя» и самой Императрицы. Жаждешь исправиться. Самостоятельное расследование — ты как-то узнал о настоящем Крючке и пустился в погоню. Тогда слава достанется тебе и только тебе.

— Или нам, — поправил Коготь. — Если захочешь.

Она дернула плечом: — Решим позднее. Ладно¸ Жемчуг. А пока, — она пододвинулась к нему вплотную, — что там за детали, о которых столь любезно позаботилась Адъюнкт?

* * *

Адмирал Нок смотрел в очаг, на холодные угли. Когда раздался скрип двери, он повернулся. На лице было обычное вежливое выражение.

— Благодарю за терпение, — сказала Адъюнкт.

Адмирал промолчал, скользнув взглядом по Гамету.

Только что отзвучал полуночный звон. Кулак утомился, чувствовал себя хрупким и рассеянным; он не смог выдержать взора адмирала. Этой ночью он выступал в качестве то ли покорного слуги, то ли ручного зверька Таворы. Он молча соглашался с ее планами внутри планов, не теша себя даже иллюзией, будто у него есть выбор. Когда Адъюнкт впервые ввела его в свиту — вскоре после ареста Фелисин — Гамет подумывал сбежать, исчезнуть в лучших традициях малазанских солдат, оказавшихся в неподходящих обстоятельствах. Однако не сбежал, хотя причины, заставившие его остаться в узком круге советников Таворы (правда, советов она требовала слишком редко), были смехотворными. Им двигало мрачное любопытство. Тавора приказала арестовать родителей, Тавора сослала юную сестру в ужасные рудники. Все ради карьеры. Ее брат Ганоэс попал в неприятности на Ганабакисе, по-видимому, дезертировал. Осложнение, да — но отнюдь не оправдывающее реакцию Таворы. Ходили слухи, что он был агентом Адъюнкта Лорн, что его исчезновение и привело к ее гибели в Даруджистане. Но если это было правдой — почему Императрица обратила благосклонный взор на отпрыска Дома Паран? Почему сделала новым Адъюнктом Тавору?

— Кулак Гамет?

Он заморгал. — Адъюнкт?

— Садитесь, прошу. У меня есть кое-что для вас, но оставим это на потом.

Кивнув, Гамет начал озираться, пока не обнаружил у стены стул с высокой спинкой. Он выглядел весьма неудобным — но, учитывая усталость, это было вполне кстати.

Стул зловеще затрещал под его весом. — Не удивляюсь, что Пормкваль не погрузил его на корабль вместе с остальным добром, — буркнул он.

— Как я понимаю, — сказал Нок, — упомянутый транспортный корабль затонул в гавани Малаза, утянув на дно все богатства Верховного Кулака.

Кустистые брови Гамета взлетели. — Так далеко… чтобы утонуть в гавани? Что случилось?

Адмирал пожал плечами: — Ни один матрос не добрался до берега. Некому было рассказать.

— Ни один?

Кажется, Нок заметил его скепсис, потому что начал объяснять: — Гавань Малаза известна своими акулами. Было найдены несколько шлюпок, заполненных водой, но без людей.

Адъюнкт против обыкновения позволила подчиненным вести беседу. Гамет гадал, не нашла ли она некий важный смысл в таинственной гибели транспорта.

Наконец она подала голос: — Это стало особым видом проклятия. Необъяснимые утопления, пустые шлюпки, пропавшие команды. Малазская гавань действительно знаменита акулами. Очевидно, они способны глотать людей целиком, не оставляя никаких следов.

— Такие акулы бывают, — подтвердил адмирал. — Я знаю, что на дне гавани лежат по меньшей мере двенадцать кораблей…

— В том числе «Захват», — проговорила Адъюнкт, — флагман императора, таинственно отвязавшийся от причала в «ночь устранений» и ушедший под воду вместе со своим демоном.

— Возможно, ему захотелось приятной компании, — ответил Нок. — Рыбаки острова клянутся, что гавань проклята. Частота, с которой они теряют сети…

— Адмирал, — прервала его Тавора, тоже уставившаяся в остывший очаг, — есть вы и трое других. Оставшиеся.

Гамет выпрямил спину. Трое других. Верховный маг Тайскренн. Даджек Однорукий и Вискиджек. «Четверо… боги, это всё? Порван-Парус, Беллурдан, Ночная Стужа. Дюкер… Так много павших…»

Адмирал Нок спокойно изучал Адъюнкта. Он выстоял под гневом Императрицы после пропажи Картерона Сухаря, затем пропажи Арко и Амерона. Какие бы ответы он ни дал, все окончилось давным-давно.

— Я не говорю от имени Императрицы, — сказала, чуть помолчав, Тавора. — Мне не интересны… подробности. Это лишь личное… любопытство. Я хочу понять, Адмирал, почему они ее покинули.

Тишина заполнила комнату, становясь почти ощутимой, давящей. Гамет склонился, закрыл глаза. «Ах, девочка, ты спрашиваешь о… верности, задаешь вопросы, показывающие, что ты не нашла верных сторонников. Ты обнажаешь перед адмиралом свой основной порок. Ты ведешь Четырнадцатую Армию, но действуешь в одиночестве. Строишь баррикады, тогда как настоящий вождь их рушит. О чем думает сейчас Нок? Разве удивительно, что он не…»

— Ответ на ваш вопрос, — сказал адмирал, — лежит в том, что было и силой и слабостью… семьи Императора. Семьи, которую он собрал для возвышения империи. Келланвед начинал с одним соратником — Танцором. Они наняли нескольких человек в Малазе, чтобы подчинить себе криминальные круги. Надо сказать, что островом в то время владели преступники. Целью Келланведа был Обманщик, самозваный правитель Малаза. Пират и хладнокровный убийца.

— И кого он нанял первым, Адмирал?

— Меня, Амерона и Даджека, женщину по имени Хоул — мою жену. Я был старпомом на судне корсаров, часто навещавшим морские пути у Напанских островов. Их захватила Анта, король которой планировал также вторжение на Картул. Нас побили, мы едва доползли до Малазской гавани, где Обманщик взял себе и судно и команду. Он намеревался продать нас в рабство. Только мне, Амерону и Хоул удалось бежать. Парень по имени Даджек отыскал наше укрытие и отвел к новым нанимателям. Келланведу и Танцору.

— Это было до или после того, как они нашли вход в Мертвый Дом? — поинтересовался Гамет.

— Ах, как раз тогда. Пребывание в Мертвом Доме наградило нас — теперь это очевидно всем — некими дарами. Долгая жизнь, невосприимчивость к большинству болезней и… кое-что еще. Мертвый Дом стал также надежной базой наших операций. Позднее Танцор увеличил наше число, наняв беженцев — напанов, Картерона Сухаря и его брата Арко. И Угрюмую — Лейсин. Впоследствии к нам примкнули еще трое: Тук Старший, Дассем Альтор — он, как и сам Келланвед, был дальхонезцем — и бывший Великий Септарх культа Д» рек, Тайскренн. Наконец, Дюкер. — Он криво улыбнулся Таворе. — Семья. С ее помощью Келланвед захватил Малаз. Быстро, с минимальными потерями…

«Минимальными…» — Ваша жена, — сказал Гамет.

— Да, она. — После долгого мига молчания он пошевелился и продолжил: — Отвечаю вам, Адъюнкт. Мы не ведали о том, что напаны — не простые беженцы. Угрюмая происходит из королевского рода. Картерон и Арко — капитаны напанского флота, флота, который мог отогнать антанских захватчиков, если бы не внезапный ураган, его разметавший. Как выяснилось, они преследовали только одну цель — сокрушить гегемонию Анты — и Келланвед должен был стать всего лишь их орудием. В некотором смысле это было первым предательством в семье, первой трещиной. Казалось, ее легко засыпать: Келланвед и сам желал стать императором, а среди его противников на континенте Анта была самым опасным.

— Адмирал, — сказала Тавора¸ — я вижу, куда вы клоните. Когда Угрюмая устранила Келланведа и Танцора, она необратимо расколола семью. Но тут я теряюсь… Угрюмая довела цель напанов до логического завершения. Но не вы, не Тайскренн или Дюкер, Дассем Альтор или Тук… исчезли. Исчезли напаны.

— Кроме Амерона, — подчеркнул Гамет.

Лицо адмирала вытянулось. Он осклабился в безрадостной улыбке: — Амерон был полукровкой.

— Значит, только напаны бросили новую Императрицу? — Гамет уставился на Нока. Он, как и Тавора, почувствовал недоумение. — Хотя Угрюмая происходит из королевского рода?

Нок долго молчал. Потом вздохнул: — Стыд — это горький и сильный яд. Служить такой Императрице… стало позорным делом. Сухарь, Арко и Амерон не были участниками заговора… но кто бы им поверил? Кто не увидел бы в них членов преступной клики? Да, говорю честно, — он поглядел Таворе в глаза, — Угрюмая не довела до нас свой план, ей это не требовалось. У нее был «Коготь», и больше она ни в ком не нуждалась.

— А какова роль Крючков? — спросил Гамет и проклял себя — «ах, боги, я слишком устал…»

Впервые за эту ночь Нок широко раскрыл глаза. — У вас отличная память, Кулак.

Гамет крепко сжал челюсти. Он чувствовал, что Адъюнкт сверлит его глазами.

Адмирал продолжил: — Боюсь, у меня нет ответа. Я не был в Малазе в ту необычайную ночь, я даже не проводил расследования. Крючки пропали после смерти Танцора. Многие полагают, что Когти истребили их тогда же, когда убили Танцора и Императора.

Тон Адъюнкта вдруг стал официально-вежливым. — Спасибо вам, Адмирал, за ваш рассказ. Я более не задерживаю вас.

Моряк поклонился и вышел из комнаты.

Гамет стоял затаив дыхание, готовый к самому суровому нагоняю. Но женщина просто вздохнула. — Вас ожидает большая работа по организации легиона, Кулак. Советую отдохнуть.

— Адъюнкт, — отозвался он, тяжело вставая. Чуть помедлил — и двинулся к двери.

— Гамет.

Он обернулся: — Да?

— Где Т'амбер?

— Ожидает в ваших покоях, Адъюнкт.

— Отлично. Спокойной ночи, Кулак.

— И вам, Адъюнкт.

* * *

На неровные доски пола конюшни вылили несколько ведер с морской водой, отчего пыль прибилась, но в воздух взлетели тучи кусачих мошек, а вонь конской мочи пошла такая, что Смычок понял: у него опять начинается синусит. Встав у двери, он не сразу различил четверых, усевшихся на тюк соломы в дальнем углу. Сжигатель Мостов скривился, подобнее передвинул заплечный мешок и направился к ним.

— Кому из вас, юные дарования, захотелось ощутить запах родного дома? — прогудел он, подойдя к солдатам.

Полукровка — сетиец Корик хмыкнул и ответил: — Должно быть, лейтенанту Раналу. Только у него сразу возникли неотложные дела в другом месте. — Он где-то нашел кусок кожи и деловито нарезал ее на полосы при помощи острого ножа. Смычок уже встречал таких типов, одержимых желанием что-то связывать и привязывать. Хуже всего, когда они привязывают вещички к самим себе. Не простые амулеты — фетиши, но награбленное добро, пучки травы или ветки — в зависимости от того, какого вида камуфляж они предпочитают. Сейчас Смычок почти ожидал увидеть на парне соломенные «косы». Сетийцы сотни лет сражаются с городами-государствами Квона и Ли Хенга, защищая почти пустые равнины, свою привычную родину. Малочисленные, вечно терпящие поражения, они отлично научились прятаться. Однако сетийские земли замирены почти пятьдесят лет назад; три поколения живут в покое на границе цивилизации и варварства. Различные кланы слились в единую нацию, в которой доминируют полукровки. Их участь стала толчком для восстания Колтейна, Виканских войн — ведь Колтейн ясно осознавал, что такая судьба ждет и его народ.

Смычок подозревал, что это не вопрос блага и зла. Некоторые культуры смотрят внутрь. Другие агрессивны. Первые редко когда умеют выстроить защиту от вторых, ведь им пришлось бы дойти до полного отчаяния и преобразиться, став озлобленными тварями. Первоначально сетийцы даже не умели ездить на лошадях. Но сейчас они известны как конники, как более высокая, темнокожая и спокойная версия виканов.

Смычок мало что знал о прошлой жизни Корика, но догадываться мог. Полукровкам не выпадает жизнь среди цветов. Корик решил оставить традиционные пути сетийцев, вступив в Малазанскую армию не как кавалерист, а как морской пехотинец — вот вам итог душевных терзаний, оставивших немало рубцов на сердце.

Опустив вещевой мешок, Смычок встал перед четверыми рекрутами. — Как ни противно признавать, я отныне ваш сержант. Официально вы Четвертый взвод, один из трех под командой лейтенанта Ранала. Пятый и Шестой, предположительно, идут сюда из временного лагеря к западу от Арена. Мы будем в Девятой роте, состоящей из трех взводов тяжелой пехоты, трех морской, а также восьми взводов средней пехоты. Наш командир — человек по имени капитан Кенеб. Нет, я его не встречал и вообще ничего о нем не знаю. Девять рот составят Восьмой легион. Это мы. Восьмой попадает под командование Кулака Гамета, который, как я понял, опытный солдат, успевший уйти в отставку и послужить в охране имения Паранов. — Он помолчал, морщась при виде туповатых солдатских лиц. — Да ладно вам. Вы в Четвертом взводе. К нам поступит еще один солдат, но все равно мы остаемся недовзводом. Однако жаловаться не советую. Вопросы есть?

Трое юнцов и юная женщина молча сели. На лицах осталось все то же ошеломленное выражение.

Смычок вздохнул и ткнул пальцем, указав на солдата слева от Корика. — Как твое имя?

Глуповатый взгляд. — Настоящее имя, сержант, или та кличка, которую дал сержант в малазской учебке?

По акценту и внешности (бледная кожа, грубое лицо) Смычок понял, что этот человек происходит из Ли Хенга. В том-то и дело. Настоящее имя выговорить будет трудновато: девять, десять или все пятнадцать родовых имен, спаянных воедино. — Новое имя, солдат.

— Тарр.

Корик подал голос: — Если бы вы видывали его на плацу, поняли бы сразу. Едва он твердо встанет на землю и закроется щитом — никакой таран с ним не сравнится!

Смычок вгляделся в водянистые глазки Тарра. — Отлично. Теперь ты капрал Тарр…

Женщина вдруг подавилась соломкой, которую жевала. Она закашлялась, выплевывая куски соломы, и недоумевающее уставилась на Смычка: — Что? Его? Он всегда молчит, ничего не делает пока не скажешь, никогда…

— Рад слышать всё это, — лаконично ответил Смычок. — Идеальный капрал, особенно в части молчания.

Лицо женщины посуровело. Криво улыбнувшись, она отвернулась с деланным безразличием.

— А твое имя, солдат? — спросил ее Смычок.

— Настоящее имя или…

— Мне не интересно, как вас звали. Любого из вас. Почти все получили новые имена. Привыкайте.

— Я не получил, — буркнул Корик.

Смычок продолжал: — Имя, подружка?

Она презрительно хмыкнула.

— Сержант учебки назвал ее Улыбой, — подсказал Корик.

— Улыбой?

— Точно. Никогда не улыбается.

Прищурившись, Смычок повернулся к последнему солдату, простоватому на вид парню в кожаном мундире и без оружия. — А твое?

— Бутыл.

— Кто был вашим сержантом в учебке? — спросил он всех четверых.

Корик непроизвольно вздрогнул, отвечая: — Бравый Зуб.

— Бравый Зуб?! Мерзавец еще жив?

— Иногда трудно бывало судить, — пробормотала Улыба.

— Пока терпение не лопалось, — пояснил Корик. — Спросите капрала Тарра. Бравый Зуб провел два часа, молотя его палицей. Но сквозь щит не пробился.

Смычок уставился на нового капрала: — И где ты этому научился?

Тот пожал плечами: — Не знаю. Не люблю быть битым.

— И ты никогда не атакуешь?

Тарр нахмурился: — Атакую, конечно. Когда они устают.

Смычок долго молчал. Бравый Зуб… он чувствовал ошеломление. Ублюдок был в летах еще тогда, когда началась затея с кличками. Он ее и придумал. Бравый Зуб дал новые имена почти всем Сжигателям Мостов. Вискиджеку. Ходунку. Колотуну, Ежу, Хватке, Дымке, Пальцыногу… Скрипачу удалось избежать наречения — кличку ему придумал сам Вискиджек во время первого рейда через Рараку. Он покачал головой, искоса поглядев на Тарра. — Тебе следует быть панцирником, капрал, с таким талантом. Морпехи должны быть ловкими, быстрыми — они не сражаются лицом к лицу с противником, а если приходится, сразу кончают его.

— Я хорош с самострелом, — дернул плечом Тарр.

— И заряжает быстро, — добавил Корик. — Вот почему Бравый решил, что быть ему морпехом.

Улыба подала голос: — А кто придумал имя Бравому Зубу, сержант?

— Я, когда ублюдок оставил зуб на моем плече. После пьянки и бравой драки. Мы отрицали и пьянку, и особенно драку. Боги, сколько лет прошло… Я и не знал. — Он поглядел на юношу Бутыла. — Где твой меч, солдат?

— Я им не пользуюсь.

— А чем пользуешься?

Парень пожал плечами: — Ну, тем и этим.

— Ладно, Бутыл. Однажды я захочу услышать, как ты прошел муштру, не поднимая меча. Не сейчас. Даже не через неделю. А пока скажи: какая мне от тебя польза?

— Я разведчик. Тихо работаю.

— Вроде как можешь подобраться к кому-нибудь сзади? И что будет? Ты его по плечу похлопаешь? Ладно. «Этот тип пахнет магией, только признаваться не хочет. Будь по сему. Рано или поздно ты раскроешься».

— Я тоже такую работу делаю, — заявила Улыба. Она положила палец на «яблоко» эфеса одного из висящих у пояса кинжалов. — Но сразу приканчиваю вот этим.

— Итак, в этой горе-команде только двое могут сражаться по-настоящему.

— Вы сказали, будет еще один, — заметил Корик.

— Мы все умеем нацеливать арбалеты, — сказал Улыба. — Кроме Бутыла.

Они услышали голоса снаружи стойла для офицерских лошадей. В просвете дверей показались шестеро с мешками. Низкий голос сказал: — Вы вырыли выгребную яму внутри казарм? Ради милостей Худа! Чему учат в наши дни?

— Комплименты лейтенанту Раналу, — ответил Смычок.

Заговоривший был во главе подошедшего взвода. — Да уж, я его знаю.

«Да, тут ничего больше не скажешь». — Я сержант Смычок. Мы Четвертый взвод.

— Приветик, — сказал второй, оскаливаясь сквозь неряшливую рыжую бороду. — Хоть на одного можно положиться. Морская пехота полна сюрпризов.

— Мы Пятый, — сказал заговоривший первым солдат. Кожа его имела странный золотистый оттенок, заставивший Смычка засомневаться в первой догадке, что это фалариец. Тут он увидел тот же оттенок и у рыжебородого, и у третьего, молодого солдата. — Я Геслер, — представился командир. — Временный сержант бесполезного сбро… взвода.

Рыжебородый бросил тюк на пол. — Мы были в береговой охране, я и Геслер и Правд. Я Буян. Но Колтейн поверстал нас в морскую пехоту…

— Не Колтейн, — поправил Геслер. — Это был капитан Лулль, упокой Королева бедную его душу…

Смычок уставился на них. Буян скривился: — Что, не нравимся? — Лицо его потемнело.

— Адъютант Буян, — пробормотал Смычок. — Капитан Геслер. Беспокойные кости Худа…

— Мы уже не те, — сказал Геслер. — Ныне я сержант, а Буян — мой капрал. Остальные… это Правд, Тавос Понд, Песок и Пелла. Правд был с нами от Хиссара, а Пелла служил охранником на отатараловых рудниках — он среди немногих выживших в мятеже, как я понял.

— Смычок, вот как? — подозрительно прищурился Буян. Он толкнул сержанта: — Эй, Геслер, может и нам так? Изменить имена. Этот Смычок из старой гвардии, я уверен. Это так же верно, как то, что папаша любил меня меньше демона в собственном глазу.

— Пусть ублюдок придумывает любое имя, какое нравится, — буркнул Геслер. — Ладно, взвод — найдите, куда бросить вещички. Шестой может показаться в любой миг, да и лейтенант тоже. Ходят слухи, что через день или два нас построят перед Адъюнктом, на радость змеиным ее глазкам.

Солдат по имени Тавос Понд (высокий, темный мужчина с пышными усами, возможно, родом с Корелри) спросил: — Нам надраить пряжки и все такое, сержант?

— Надраивай что хочешь, только не на людях, — равнодушно сказал Геслер. — Что до Адъюнкта, если она не может вынести вида грязных солдат, то долго не протянет. Впереди пустыня, и чем скорее мы станем пыльными, тем лучше.

Смычок вздохнул. Почему-то он почувствовал себя более уверенно. — Хватит сидеть на соломке, — рявкнул он на своих. — Пора вставать. Вычистите мочу. — Он поглядел на Геслера. — Перекинемся словечком — другим наедине?

Тот кивнул: — Выйдем.

Через несколько мгновений они стояли на замощенном дворике усадьбы, которая служила местному купцу, а ныне стала временным прибежищем взводов Ранала. Хозяйский дом лейтенант забрал под себя. Смычок гадал, что этот тип делает один во множестве пустых комнат.

Они помолчали. Наконец Смычок ухмыльнулся: — Представляю, как бы у Вискиджека отвисла челюсть, расскажи я о тебе, сержанте нового Восьмого легиона.

Геслер скривил губы. — Вискиджек. Его понизили до сержанта еще раньше, чем меня. Хотя меня сделали капралом. Тут я его побил.

— Ну, ты тоже теперь сержант. А Вискиджек объявлен вне закона. Попробуй побить!

— Можно бы, — буркнул Геслер.

— Сомневаешься в Адъюнкте? — сказал Смычок тихо. Двор был пуст, но все же…

— Знаешь ли, я ее видел. Ох, холодна как раздвоенный язык Худа. Отняла у меня кораблик.

— У тебя был корабль?

— Я его нашел. Да уж. Именно я доставил раненых Колтейна в Арен. И вот благодарность.

— Можешь дать ей кулаком в рожу. Ведь так ты обращаешься с начальством, рано или поздно?

— Могу. Если пройду мимо Гамета. Но дело ясное: она в жизни командовала только слугами в поганом своем имении, а теперь получила три легиона и задачу отвоевать субконтинент. — Моряк искоса глянул на Смычка. — Мало кто из фаларийцев служил в Сжигателях. Знаю только одного.

— Да, и я — это он.

Геслер, чуть помедлив, ухмыльнулся и протянул руку: — Смычок. Скрипач. Ясно.

Они обменялись рукопожатием. Смычку рука бывшего капитана показалась каменной.

— Есть поблизости одна таверна, — сказал Геслер. — Пора обменяться рассказами. Только клянусь, мой будет похлеще твоего.

— Ох, Гес, — вздохнул Смычок, — ты удивишься…

Глава 6

Мы подошли к острову на расстояние прямой видимости, так близко, что заглянули под полог древних кедров и елей. Казалось, нечто движется в полутьме, словно бы тени давно погибших и упавших деревьев все еще колышутся под призрачными ветрами…

Квонская картографическая экспедиция, около Плавучего Авалю, Хедоранас

Путешествие домой оказалось всего лишь возвращением к месту начала, к разрушенным воспоминаниям, к линии прилива и кускам кораллов, к горстке брошенных, подгнивших под ударами штормов хижин. Сети лежат, спутавшись с кусками плавника, отбеленными солнцем до ослепительного блеска. Тропа к дороге давно заросла скрученными непогодой сорняками… Нет, здесь прошлое не сумело уцелеть, здесь, в маленькой рыбацкой деревне на берегу Итко Кана, Худ порезвился на славу, не оставив за спиной ни одной живой души.

Кроме мужчины, сумевшего вернуться. И дочери этого мужчины, которой некогда завладел бог.

И отец ее лег спать в покосившейся хибаре, под провалом давно унесенной бурей плетеной крыши, рядом с затянутой в песок лодкой, от которой на поверхности виднелись только нос и корма.

Крокус проснулся от тихих всхлипываний. Сел и увидел Апсалар, вставшую на колени около неподвижного тела отца. На полу хижины после вчерашних их блужданий осталось немало отпечатков, но Крокус сразу увидел одну, необычную цепочку следов: подошвы большие, ноги широко расставленные, но слишком слабо продавившие влажный песок. Тихое появление ночью со стороны моря, остановка у спящего Реллока. Куда пришелец затем удалился, было непонятно.

Даруджа пробрал озноб. Одно дело — тихо умереть во сне, совсем другое — когда Худ или один из его миньонов приходит во плоти, чтобы забрать душу человека.

Горе Апсалар было тихим. Ее плач едва слышался за шепотом прибрежных волн, за слабым свистом ветра среди перекошенных досок хижины. Она стояла на коленях, понурив голову, лицо скрылось под свесившимися словно траурная шаль волосами. Руки вцепились в правую ладонь отца.

Крокус не стал подходить к девушке. За месяцы совместных странствий он мало-помалу научился ее понимать. Глубина ее души стала неизмеримой, а то, что лежит в сердце, принадлежит… иному миру и непостижимо разумению человеческому.

Бог, овладевший ею — Котиллион — Веревка, Покровитель Ассасинов из Дома Теней — когда-то был смертным по кличке Танцор, ближайшим помощником Келланведа, разделившим, по всеобщему убеждению, участь павшего от рук Лейсин императора. На самом деле они не умерли. Нет, они возвысились. Крокус не имел ни малейшего понятия, что это значит. Возвышение — одна из бесчисленных тайн мира, мира, которым правит неопределенность, порабощая равно богов и людей — и законы ее правления неведомы никому. Однако ему казалось: возвыситься одновременно означает сдаться. Прими то, что по праву называется бессмертием — и тебе суждено отвернуться от прежней жизни. Разве не в том участь смертного (участь была неподходящим словом, но иного он придумать не смог), чтобы принять жизнь словно любовницу? Жизнь со всей ее хрупкостью и мимолетностью?

Разве нельзя назвать жизнь первой любовницей, чьи объятия покидают ради яростного единения с божественностью?

Крокус гадал, далеко ли она зашла по этому пути — ибо она, нет сомнений, уже ступила на путь, она, женщина не старше его, движущаяся с устрашающей бесшумностью и жуткой грацией убийцы, чаровницы смерти.

Чем больше она отдалялась, тем сильнее Крокуса тянуло к ней, тянуло на грань, ею перейденную. Жажда нырнуть в темноту становилась непреодолимой; мгновенная мысль заставляла сердце бешено стучать, а кровь бурлить в жилах. Сильнее всего его страшило то видимое равнодушие, с которым она звала его на свой путь.

Как будто его привлекательность стала… самоочевидной. Не стоящей обсуждения. Желает ли Апсалар, чтобы он шел с ней рука об руку по тропе возвышения? Или… не Крокус ей нужен, а кто-то, все равно кто?

Вот истина: ему страшно глядеть ей в глаза.

Он встал с постели и тихо вышел. У берега виднелись рыбацкие лодки, их белые тугие паруса казались плавниками акул, ныряющих в море за прибрежными бурунами. Гончие однажды пробежались по берегу, оставив за собой лишь трупы, но люди вернулись. Хотя и не сюда. А может быть, их заставили вернуться. Земле не составило труда поглотить пролитую кровь; ее жажда неистребима и неразборчива. Так повелось во всем мире.

Крокус склонился, взял пригоршню белого песка. Поглядел, как кусочки коралла выпадают между пальцев. «Земля тоже умирает, не так ли? Всё умирает. Но эта истина станет ложью, если мы пройдем по предложенной тропе. Не лежит ли в основе возвышения страх смерти?»

Если так, ему эта тропа не интересна. Каким-то образом за время пути, в ходе случившегося по дороге Крокус потерял способность бояться.

Он сел, опершись спиной о ствол могучего кедра с вывороченными корнями, и вытащил ножи. Принялся упражняться в смене захватов — руки зеркально повторяют движения друг дружки, глаза устремлены на оружие — пока ножи и пальцы не стали размытыми от скорости. Потом поднял глаза, осмотрев море, катящиеся в отдалении валы, треугольники парусов, скользящие за линией пенных отмелей. Заставил правую руку совершать произвольные движения. Потом левую. В тридцати шагах на пляже ждет одномачтовая шлюпка со взятым на рифы алым парусом, с разрисованным синей, золотой и красной красками корпусом. Кораблик корелской работы, взятый в долг у ростовщика из Кана — ибо Темный Трон бросил их на улочку города, не на тропу к деревне, как обещал.

Ростовщик списал им долг за одну хлопотливую ночь, оказавшуюся для Крокуса полной брутального ужаса. Одно дело — практиковаться с ножами, вести смертельный танец с воображаемыми призраками… но той ночью он убил двух человек. Да, это были душегубы на службе у негодяя, сделавшего своей профессией вымогательство и террор. Апсалар перерезала ему горло без всяких колебаний, не содрогнувшись при виде струй крови, оросившей перчатки и рукава куртки.

С ними был местный житель, засвидетельствовавший результат ночной работы. Встав на пороге, он оглядел три трупа, потом поднял голову и встретил взгляд Крокуса. Увиденное в глазах молодого человека заставило его побелеть.

Утром Крокус получил новое имя. Резак.

Сначала он его отверг. Свидетель неправильно понял увиденное в глазах даруджа. Вовсе не ярость. Стена шока, осыпающаяся под ударами самоосуждения. Убийство убийц — все равно убийство. Он как будто приковал себя к общей цепи, к линии убийц, протянувшейся в неоглядную даль. С этой цепи не сорваться. Разум его содрогнулся, услышав предложенное имя и поняв все скрытые в нем смыслы.

Но упорство оказалось недолгим. Двое душегубов действительно убиты, и это сделали руки человека по имени Резак. Не Крокуса, не молодого даруджа, не карманника — этот тип давно исчез. Исчез и, наверное, больше не появится.

Иллюзия предоставляла некоторое утешение, столь же пустое по сути, как ночные объятия Апсалар, но тем не менее приятное.

Резак пойдет по ее пути.

Да, ведь у Императора был Танцор, не так ли? Компаньон, ибо каждому нужен компаньон. Каждому. Теперь у нее есть Резак. Резак, мастер работать ножами. Танцующий в цепи, словно ее звенья стали невесомы. Резак, который, в отличие от несчастного Крокуса, знает свое место, свою единственную задачу — хранить ее спину, став столь же умелым в искусстве причинения смерти.

Здесь таится последняя истина. Каждый может стать убийцей. Каждый.

Она вышла из хижины, мрачная, но без слез в глазах.

Он спрятал ножи в ножны одним текучим движением, вскочил, встречая ее лицом к лицу.

— Да, — сказала она. — Что теперь?

* * *

Столбы из ломаного камня виднелись повсюду на идущей волнами равнине. Поблизости находилось полдюжины столбов, и лишь один был выше человека. Все они сложены кое-как. Странно бесцветные травы образовали у подножия каменных пилонов кочки, скрученные и покрытые чем-то маслянистым. Воздух серый, зернистый.

Калам скакал между ними, и грохот подков словно отскакивал от каждого камня; эхо множилось, пока ему не стало казаться, что сзади мчится целая армия. Он замедлил бег коня, остановившись около одного из кособоких пилонов.

Эти безмолвные стражники казались ему нарушителями, вторгшимися в мир одиночества. Он склонился в седле, изучая груду камней. Она была на вид старой, как и многое в Королевстве Теней, забытой и заблудившейся, навеки позабывшей свое предназначение. Здесь нет ни руин, ни фундаментов, погребов или иных углублений в земле. Каждый пилон стоит поодиночке. Никакой видимой системы.

Взгляд уцепился за железное кольцо в камне около основания; от него отходила утопающая в земле цепь. Калам спешился. Присел, коснувшись цепи рукой. Слегка дернул кверху. Их травы поднялась сухая лапа какого-то невезучего существа. Когти длиной с кинжал, четыре прямых и два отставленных пальца.

Остальная часть пленника сдалась корням, погребена в охряной пыльной почве. Между стеблями травы можно различить желтые волосы.

Лапа вдруг дернулась.

Калам в отвращении отпустил цепь. Лапа упала наземь. От основания пилона послышался тихий, из-под земли идущий скулеж.

Ассасин встал и вернулся в седло.

Пилоны, колонны, пни, платформы, лестницы в никуда… Хотя бы один из дюжины объектов держит в плену некое существо. Ни один из пленников, похоже, не может умереть. Полностью. О да, вот разумы их умерли очень давно. Бред на непонятных языках, бессмысленные причитания, просьбы о прощении, предложения наград. Вот только никто пока не говорил о полной своей невиновности.

Как будто милосердие следует являть злодеям. Он послал коня вперед. Это королевство ему не по нраву. Хотя особого выбора нет. Сделка с богами всегда — для смертного — является упражнением в самообмане. Калам охотно предоставил бы Быстрому Бену играть с хозяевами этого садка. Колдуну такие игры хотя бы нравятся… нет, тут иное. Быстрый Бен оставил много ножей во многих спинах — он никого не убивает, но наносит раны достаточно глубокие, чтобы зудели при каждом прикосновении. Колдуну так нравится тянуть за рукоятки…

Ассасин принялся гадать, где сейчас оказался старый друг. Он сказал о проблемах — ну, в этом нет ничего нового — а потом замолчал. Еще и Скрипач. Старый дурак записался в армию во второй раз. Ради милостей Худа! Ну, они хотя бы чем-то заняты. Но не Калам, о нет, не Калам. Тринадцать сотен детей, воскрешенных по прихоти бога. Сияющие глаза ловят каждое его движение, запоминают каждый шаг, каждый жест — но чему он может их научить? Искусству причинения страданий? Вряд ли детям нужны такие уроки.

Впереди завиднелся хребет. Доскакав до подножия, он медленно поехал вверх.

К тому же Минала хочет всё держать под контролем. Прирожденный тиран — вот кто она такая, и на публике, и в тишине разделяемой ими хижины. Как ни странно, он оказался невеликим противником тирании. В принципе, то есть. Дела идут на лад, когда появляется некто способный и непреклонный, берет командование. Она и апторианская демоница… Дети с ужасающим восторгом учат их уроки, и блеск гордости в глазах Миналы заставляет ассасина чувствовать… дрожь в коленях.

Готовится армия для Темного Трона. Тревожная перспектива, если не сказать больше.

Он въехал на гребень холма. И резко натянул удила.

На соседнем холме виднеются огромные врата из серого камня — два столба и арка. Внутри кружится серая стена. По ближнюю сторону врат земля покрыта бесчисленными ниоткуда взявшимися тенями, как будто что-то вылезает из портала только для того, чтобы потерянными духами блуждать у порога.

— Осторожнее, — произнес голос за спиной.

Он повернулся, увидел высокую худощавую фигуру под капюшоном, в окружении двух Гончих. Котиллион и его излюбленная парочка, Слепая и Руд. Звери уселись на покрытые шрамами зады, уставив тусклые глаза на портал.

— И чего мне опасаться?

— О, теней во вратах. Они потеряли хозяев… но сойдет любой.

— Врата запечатаны?

Скрытая капюшоном голова медленно повернулась. — Дорогой Калам, это попытка к бегству? Как… неблагородно.

— Я ничего такого не сказал…

— Тогда почему твоя тень так жадно тянется к порталу?

Калам глянул вниз и скривил губы: — Откуда мне знать? Может, она думает, что в такой толпе сможет достичь большего.

— Большего?

— Наслаждения.

— А. Шутить изволишь? Вот бы не подумал.

— Лжец, — бросил Калам. — Минала меня прогнала. Но ты уже знаешь, иначе не вышел бы встречать.

— Я Покровитель Ассасинов, — сказал Котиллион. — Я не посредник в супружеских ссорах.

— Разве это не зависит от степени их опасности?

— Так вы уже готовы убить друг дружку?

— Нет. Я только намекаю…

— На что?

— Что ты здесь делаешь, Котиллион?

Бог надолго замолчал. — Я часто удивляюсь, — произнес он наконец, — почему ты, ассасин, не изъявляешь покорности своему покровителю.

Калам вздернул брови: — А чего ты ждал? Возьми нас Худ, Котиллион! Если тебе нужны фанатичные поклонники, не обращайся к ассасинам. По самой нашей натуре мы не приемлем подчинения. Или сам не знаешь? — Голос его затих. Калам повернул голову, внимательнее вглядываясь в полускрытую тенями фигуру. — Но ведь ты стоял рядом с Келланведом. До самого конца. Танцор, кажется, знал и преданность и рабскую покорность…

— Рабскую? — с легкой насмешкой отозвался бог.

— Или все было ради выгоды? Трудновато поверить, учитывая, через что вы прошли бок о бок. Но хватит, Котиллион. Чего тебе нужно?

— Разве я о чем-то просил?

— Ты хочешь, чтобы я… служил тебе, как служит приспешник своему богу. Наверное, меня ждет какая-то грязная миссия. Я тебе зачем-то нужен… вот только ты так и не научился просить.

Руд вдруг поднялся, вытянувшись во весь немалый рост. Тяжелая голова пошевелилась, сверкающие глаза уставились на Калама.

— Гончие встревожены, — пробормотал Котиллион.

— Я уже заметил, — язвительно сказал Калам.

— У меня много задач, — продолжал бог, — которые отнимут все мое время. Надолго. Но одновременно нужно предпринять и… кое-что другое. Одно дело — найти преданного слугу, и совсем другое — найти помощника, оказавшегося в нужном месте и способного…

Калам грубо хохотнул: — Ты пошел ловить верных слуг, но понял, что слуги слишком многого просят.

— Мы можем поспорить в любой другой день, — сказал Котиллион.

В голосе бога прозвучала ирония, позабавившая Калама. Он с неохотой начал признавать, что Котиллион ему нравится. Дядя Котиллион, как зовет его мальчик Панек. Да, Темный Трон не имеет и тени скромности, не привык следить за собой. Вот вам и причина уважать Покровителя Ассасинов. Его иногда можно устыдить. Хотя на самом деле чувства богов понять невозможно… — Согласен, — сказал Калам. — Правду говоря, Минала не желает видеть мое красивое лицо. Тем самым я становлюсь более или менее свободным…

— И лишаешься крыши над головой.

— Да, лишаюсь крыши над головой. К счастью, в твоем мире дождей не бывает.

— Ах, — вздохнул Котиллион. — В моем мире.

Калам поглядел на Руда. Зверь так и не расслабился. Ассасин начал нервничать от его неотвязного внимания. — Неужели ваши притязания — твои и Темного Трона — были оспорены?

— Трудно сказать, — пробормотал Котиллион. — Но мы чувствуем… содрогания почвы. Волнение…

— Ты сказал, Гончие встревожены.

— Точно.

— Ты вы хотите больше узнать о потенциальном противнике.

— Хотелось бы.

Калам поглядел на врата, на извивающиеся у подножия тени. — И откуда мне начинать?

— Полагаю, это место совпадет с твоими желаниями.

Ассасин бросил на бога быстрый взгляд и кивнул.

* * *

В сумерках море успокоилось. Чайки слетались с мелководий, чтобы переночевать на пляже. Резак сложил костер из кусков плавника — скорее чтобы хоть чем-то заняться, нежели для тепла, ведь канезский берег находится в субтропиках и бриз обычно бывает слабым и жарким. Затем дарудж принес воды из родника близ дороги и занялся завариванием чая. Над головой пробуждались первые мерцающие звезды.

Вопрос Апсалар остался без ответа. Резак не был готов вернуться в Даруджистан. Но и выполнение задуманного не принесло покоя его душе. Реллок и Апсалар наконец вернулись домой — только чтобы найти его населенным духами смерти, смерти, исподволь отравившей душу старика. Ныне он стал еще одним призраком на забытом берегу. Для них, живых, здесь не осталось ничего.

Знания Резака о Малазанской Империи были неполными и искаженными, он сам это понимал. Зловещая ночь в Малазе, потом три напряженных дня в Кане, завершившихся еще тремя убийствами по заказу. Империя — чуждое место, и он заранее мог предполагать, что ее нравы войдут в противоречие с тем, к чему он привык в Даруджистане. Однако увиденное в городах — днем — говорило о большей стабильности и покое, о твердом правопорядке. Впрочем, даже это его раздражало, постоянно показывая, что он здесь чужой.

А вот в Апсалар не было и следа его душевных терзаний. Она казалась носительницей абсолютного покоя, безмятежности — вне зависимости от того, в каких обстоятельствах находилась. Самоуверенность бога, который владел ее душой, оставила несмываемый отпечаток. Не просто самоуверенность. Он снова вспомнил ночь, в которую она убила того человека в Кане. Потрясающее мастерство, ледяная точность. Только необходимые движения. Он вдруг подумал — с содроганием — что в ней остались многие из воспоминаний бога, относящиеся к тому периоду, когда он был смертным человеком, Танцором. Она помнит и ночь устранений, когда будущая Императрица повергла императора… и Танцора.

Она сама рассказала ему. Откровение, лишенное чувств и сантиментов, простое как небрежно брошенное замечание насчет погоды. Воспоминания об уколах ножей, о каплях крови, катящихся по пыльному полу словно угольные шарики…

Он снял горшок с костра, бросил в кипящую воду горсть трав.

Апсалар ушла прогуляться к западу, вдоль белого пляжа. Сгустилась тьма, и он быстро потерял ее из виду. Начав гадать, вернется ли она.

Полено внезапно лопнуло, выбросив массу искр. Море было спокойным, незримым; за потрескиванием углей он даже не слышал шлепков волн. Бриз становился прохладным.

Резак вскочил, когда что-то задвигалось в темноте за пределами отброшенного костром света. — Апсалар?

Ответа не прозвучало. Тихий топот по песку — там вроде бы движется нечто большое… и на четырех ногах.

Дарудж вытянул ножи, отступил от мерцающего костра.

И увидел в десятке шагов, на уровне головы, два сверкающих глаза, золотистых и бездонных. Голова и тело казались пятнами тьмы темнее ночи, обрисовывая громадину, заставившую Резака заледенеть.

— Ах, — сказал голос из тени слева, — молодой дарудж. Слепая нашла тебя, приятель. А где твоя спутница?

Резак медленно спрятал ножи. — Треклятая Гончая заставила меня вздрогнуть, — буркнул он. — Если она слепая, почему пялится на меня?

— Ну, имя ей придумали неудачно. Она видит, хотя видит не совсем то же, что мы. — Фигура под капюшоном шагнула в круг света. — Ты меня знаешь?

— Котиллион, — ответил Резак. — Темный Трон намного ниже ростом.

— Не намного. Хотя он поддается эмоциям и подчеркивает свои особенности.

— Чего вам нужно?

— Я хотел бы поговорить с Апсалар, неужели не ясно? Здесь запах смерти… недавней…

— Реллок. Ее отец. Во сне.

— Как неудачно. — Скрытая голова бога повернулась, как будто он обозревал окрестности. Затем он снова поглядел на Резака. — Отныне я твой покровитель?

Ему хотелось сказать «нет». Хотелось отскочить, избегая вопроса и всего, что он нес с собой. Хотелось обдать бога презрением. — Думаю, что это правда, Котиллион.

— Я… польщен, Крокус.

— Теперь меня зовут Резак.

— Не особенно изящно, но вполне подходяще. Но в прежнем твоем имени был намек на смертельное очарование. Уверен, что не хочешь его вернуть?

Резак пожал плечами. — У Крокуса не было… бога-покровителя.

— Разумеется. Но однажды некий человек приедет в Даруджистан. Малазанин по имени. Никто не будет его знать, разве что по репутации. Он услышит рассказы о юном Крокусе, парне, столь изобретательно спасшем город в ночь Празднества много лет назад. Невинном, славном Крокусе. Пусть будет так… Резак. Вижу, у вас есть лодка.

Резкая смена темы удивила Резака. Он кивнул: — Есть.

— С хорошим снаряжением?

— Более или менее. Хотя не для долгого путешествия.

— Разумеется. Куда вам плыть? А можно поглядеть на твои ножи?

Резак вытащил их из ножен и передал богу рукоятями вперед.

— Достойные клинки, — одобрил Котиллион. — Хорошо сбалансированные. В них слышно эхо твоего мастерства, чувствуется вкус крови. Благословить их, Резак?

— Если обойдется без магии.

— Ты не желаешь зачарованного оружия?

— Да.

— А. Ты идешь по пути Раллика Нома.

Резак прищурился. Да, он хорошо его помнит. Как наяву может увидеть. «Гостиница Феникса», Сальти… «Неужели Раллик тоже признал его покровителем? Нет, не могу поверить». — Думаю, мне будет трудно идти по его пути, Котиллион. Мастерство Раллика было…

— Впечатляющим. Да. Но не думаю, что тебе следует говорить о Раллике Номе или Воркане в прошедшем времени. Нет, нет, у меня нет новостей… только подозрения. — Бог вернул ножи. — Ты недооцениваешь свое собственное мастерство, Резак. Может, это к лучшему.

— Не знаю, куда ушла Апсалар, — признался Резак. — Не знаю, вернется ли она.

— Как оказалось, ее присутствие не так уж необходимо. Резак, у меня есть для тебя задание. Ты готов послужить своему покровителю?

— Разве это не очевидно?

Котиллион, чуть помедлив, тихо рассмеялся: — Нет, я не хочу пользоваться твоей… неопытностью, хотя искушение испытываю. Давай начнем дела как полагается. Взаимная выгода, Резак. Связь, основанная на обмене услугами. Так?

— Жаль, что вы не предложили того же Апсалар. — Тут Резак поспешно закрыл рот.

Однако Котиллион только вздохнул: — Мне тоже жаль. Но теперь я веду себя тактичнее. Результат суровых уроков.

— Вы сказали что-то насчет взаимной выгоды. Что я получу, выполнив задание?

— Ну, раз ты не приемлешь благословения и всего прочего, я начинаю теряться. Может, сам предложишь?

— Хотелось бы узнать ответы на некоторые вопросы.

— Неужели?

— Да. Например, почему вы с Темным Троном планировали устранить Лейсин и разрушить империю? Это просто желание мести?

Бог, кажется, вздрогнул. Резаку показалось, что невидимые глаза посуровели. — Силы благие, — проговорил Котиллион, — ты заставляешь меня пересмотреть предложение.

— Я хочу это знать, — настаивал дарудж, — чтобы понять случившееся с Апсалар.

— Ты требуешь, чтобы покровитель оправдывал свои поступки?

— Это не требование. Просто вопрос.

Котиллион долго молчал. Костер погас, только отдельные угли еще мерцали на ветру. Резак ощущал, что где-то в темноте неутомимо бегает вторая Гончая.

— Необходимости, — спокойно произнес бог. — Идет игра, и опасные по видимости ходы могут оказаться всего лишь отвлекающими. А может, сам город Даруджистан лучше служит нашим целям, пока остается свободным, независимым. За каждым движением, каждым разменом таятся различные уровни намерений. Подробнее я объяснять не намерен, Резак.

— Вы… вы сожалеете о содеянном?

— Ты на самом деле такой бесстрашный? Сожаления? Да. Много, много сожалений. Но однажды ты сам можешь понять, что сожаления ничего не стоят. Важно то, как ты исправляешь последствия.

Резак медленно отвернулся, встав лицом к темному морю. — Я бросил монету Опоннов в озеро.

— И не сожалеешь?

— Сам не знаю. Мне не нравилось их… внимание.

— Не удивляюсь, — пробормотал Котиллион.

— Еще один вопрос, — сказал Резак, вновь глядя на бога. — Это ваше задание… если я окажусь в опасности, можно ли призвать Слепую?

— Гончую? — В голосе Котиллиона ясно слышалось изумление.

— Да. — Резак поглядел на громадную бестию. — Ее внимание меня… успокаивает.

— Ты столь редкая птица, смертный, что сам не догадываешься. Ладно. Если будет неотложная нужда, позови ее — и она придет.

Резак кивнул. — А теперь — чего вы желаете от меня?

* * *

Солнце встало над чистым горизонтом, когда вернулась Апсалар. Резак успел поспать несколько часов и встал, чтобы похоронить Реллока у линии прибоя. Он еще раз проверял трюм лодки, когда тень упала рядом с его собственной.

— У тебя были посетители.

Он покосился на нее, вгляделся в бездонные черные глаза. — Точно.

— Теперь у тебя есть ответ на мой вопрос?

Резак нахмурился, потом вздохнул и кивнул. — Да. Мы едем исследовать один остров.

— Остров? Далеко ли?

— Не очень. Однако он отдаляется.

— Ага. Понятно.

«Понятно. Ага».

Чайки вопили, кружась над их головами, спеша в море. Превращаясь в белые искорки, они летели на юго-запад.

Резак налег на нос, толкая суденышко в воду. Влез на борт. Апсалар взобралась следом, стала к рулю.

«Что теперь?» Бог дал ответ.

* * *

В мире, который Тисте Эдур называют Зародышем, не было рассветов уже пять месяцев. Небо стало серым, свет странно искаженным, рассеянным. Пришел потоп, потом наступили дожди. Мир был разрушен.

Но даже в обломках сохранилась жизнь.

Десятка два здоровенных головастых сомов выползли на облепленную илом стену. Они были длиннее, чем двое взрослых людей. Твари успели нарастить жирок; серебристые брюха тяжело распластались по камням. Их кожа высохла, черные спины покрылись паутиной трещин. Тускло блестели неподвижные маленькие глазки.

Казалось, эти глаза не способны заметить одинокого Т'лан Имасса.

Отзвуки любопытства все еще звенели в иссохшей, порванной в клочья душе Онрека. Скрипя суставами и узловатыми веревками сухожилий, он присел около ближайшего сома. Ему показалось, что твари не умерли. Еще недавно рыбы не обладали конечностями. Кажется, он стал свидетелем метаморфозы.

Вскоре он выпрямился. Волшебство, позволявшее стене выдерживать неизмеримый вес нового моря, еще сохранилось на этом участке. На других оно исчезло, отчего возникли широкие бреши и вода потоками изливалась на другую сторону. Мелкое море распространялось. Придет время, заподозрил Онрек, и остатки стены превратятся в единственные острова этого садка.

Бурное наступление моря застало их врасплох, разбросало среди водоворотов. Т'лан Имасс знал, что кое-кто выжил, найдя спасение на стене или грудах плавучего мусора, восстановив форму. Охота может возобновиться.

Но Куральд Эмурланн, даже раздробленный, плохо подходит Т'лан Имассам. Без Гадающего по костям Онрек не может призвать силы Телланна, дотянуться до сородичей, сообщить, что еще жив. Для большинства его собратьев это могло стать достаточной причиной для… капитуляции. Бурные волны, из которых он недавно выбрался, предлагают истинное забвение. Раствориться в воде — единственный путь бегства от вечного ритуала. Даже среди логросов — Хранителей Первого Трона — были избравшие такой путь. Онрек знал об этом. Но есть и худшие решения…

Он сам лишь мельком подумал об окончании бытия. Правду говоря, он гораздо меньше тяготился бессмертием, нежели большинство собратьев.

Видите ли, в мире есть много вещей, на которые стоит посмотреть…

С его широких плеч свисала шкура энкар» ала, белесая и в пятнах. Он приобрел ее сравнительно недавно — чуть более тысячи лет назад. Еще одна тварь, возненавидевшая его с первого взгляда. Хотя, может быть, он и поспешил срубить голову зверя черным волнистым клинком…

Сом, решил Онрек, еще нескоро вылезет из старой кожи. Он опустил меч и прошел дальше. Необыкновенная, длиной в континент стена Зародыша сама по себе была диковиной. Воин чуть поразмыслил и решил пройти ее из конца в конец. По крайней мере, до непреодолимой бреши.

Он зашагал. Обернутые шкурами ноги шаркали по камням, кончик меча в левой руке чертил беспорядочные полоски по сухой глине. Куски грязи пятнали рваную кожаную рубаху и ремни, на которых висело оружие. Мутная, густая жижа проникла во все раны и трещины тела и теперь вытекала струйками с каждым тяжелым шагом. Когда-то у него был шлем, ценный трофей юности; однако его разбили во время последней битвы с джагутским семейством Джаг Одхана. Боковой удар меча срезал также часть черепа, правый висок и макушку. Джагутские женщины обладают недюжинной силой и яростной решимостью, особенно когда их загоняют в угол.

Небо над головой было тошнотворного цвета, но он успел привыкнуть. Этот фрагмент давно разрушенного садка Эдур оказался самым большим из им виденных, больше даже удерживаемого Треморлором, Домом Азата в одханах. Он познал период стабильности, позволивший подняться цивилизации. Ее мудрецы сумели использовать силы Эмурланна, хотя не происходили от Тисте Эдур.

Онрек лениво размышлял, не создали ли ренегаты — Имассы, которых они ловили, рану, ставшую причиной затопления целого мира. Это казалось вероятным, учитывая, как ловко они сумели скрыть свои следы. А может, вернулись Тисте Эдур, чтобы предъявить права на прежние свои владения.

Да, он может почуять серокожих Эдур — они проходили здесь, и недавно, прибыв из иного садка. Разумеется, слово «чуять» приобрело для прошедших ритуал Телланна новое значение. Обычные чувства по большей части умерли вместе плотью. Для его глубоких глазниц, к примеру, мир стал калейдоскопом тусклых красок, а тепло и холод безошибочно определялись по скорости движения частиц. Слова мерцали ртутными облачками дыхания — если говоривший был живым. В ином случае он чувствовал звуки, сотрясавшие воздух, причем скорее зрительно, нежели на слух.

Поэтому он быстро заметил теплокровное тело, лежавшее неподалеку. Стена здесь медленно оседала. Вода хлестала между выпирающих каменных блоков. Вскоре сооружение полностью рассыплется…

Тело не двигалось. Оно было сковано цепями.

Еще пятьдесят шагов, и Онрек оказался рядом.

«Вонь» Куральд Эмурланна была здесь чрезвычайно сильной, ее даже можно было увидеть как лужу вокруг лежащего на спине мужчины. Поверхность шла рябью, словно от мелкого постоянного дождя. Глубокий неровный шрам изуродовал широкий лоб пленника; макушка его была лысой и мерцала магической эманацией. В его рот был вставлен металлический язычок, чтобы лишить способности разговаривать, однако язычок сместился, как и повязка на глазах.

Серые как слюда, немигающие глаза смотрели на Т'лан Имасса.

Онрек еще немного постоял над Тисте Эдур, а потом перешагнул его и продолжил путь.

Сзади раздался слабый, измученный голос: — Погоди.

Неупокоенный воин помедлил, оглянулся.

— Я… я готов торговаться. За свободу.

— Я не интересуюсь торговлей, — ответил Онрек на эдурском.

— Ты ничего не желаешь, воин?

— Тебе нечего мне дать.

— Ты презираешь меня?

Скрипя сухожилиями, Онрек склонил голову набок. — Эта часть стены готова обрушиться. Не желаю здесь задерживаться.

— А я, по-твоему, желаю?

— Вживаться в твои чувства — бесполезный труд. Я не желаю представлять себя на твоем месте. Зачем это мне? Ты скоро утонешь.

— Разбей цепи, и мы продолжим разговор в более безопасном месте.

— Наш разговор не стоит таких усилий.

— Я обязуюсь всё улучшить, дай только время.

— Вряд ли. — Онрек отвернулся.

— Стой! Я поведаю о твоих врагах!

Т'лан Имасс вновь медленно обернулся. — Моих врагах? Не припоминаю, чтобы рассказывал тебе о них, Эдур.

— Ох, все и так понятно. Я был одним из них. Ты нашел меня здесь — вот доказательство, что я больше не враг.

— Значит, ты изгой среди своего народа, — заметил Онрек. — Не верю я предателям.

— Я не предавал свой народ, Т'лан Имасс. Звания предателей заслуживают те, что меня сковали. Так или иначе, вопрос доверия не решить переговорами.

— Значит, я должен слепо верить тебе, Эдур?

Мужчина скривился: — Почему бы нет? Я тебя не обману.

Теперь Онрек почувствовал неподдельный интерес. — Почему это?

— По той самой причине, по которой меня Отсекли, — сказал Эдур. — Я проклят потребностью говорить лишь правду.

— Ужасное проклятие, — согласился Т'лан Имасс.

— Да.

Онрек поднял меч. — В таком случае… я признаюсь, что тоже проклят. Любопытством.

— Я готов зарыдать по тебе.

— Не вижу слез.

— Они в глубине сердца, Т'лан Имасс.

Первый же удар разбил цепи. Правой рукой Онрек схватил Эдур за лодыжку. И потащил вдоль стены.

— Я вознегодовал бы на такое унижение, — сказал Тисте Эдур, рывками передвигавшийся за воином, — будь у меня силы.

Онрек не отвечал. Он неспешно шагал вперед — меч в левой руке, освобожденный пленник в правой — постепенно уходя от слабого места в стене.

— Можешь меня отпустить, — пропыхтел Эдур.

— А ты сможешь идти?

— Нет, но…

— Тогда я продолжу.

— Куда же ты спешишь, если не позволяешь мне полежать и набраться сил?

— Спешу пройти вдоль стены, — отвечал Имасс.

Наступило молчание, слышались лишь скрип костей Онрека, шелест обернутых шкурами ног да шлепки, с которыми тело и руки Тисте Эдур перемещались по сырым грязным камням. Слева от них виднелось спокойное, полное мусора море, справа источала миазмы заболоченная равнина. Они прошли мимо дюжины сомов, не таких больших, как оставшаяся позади группа, но тоже с конечностями. Нетронутая стена тянулась до горизонта.

Тисте Эдур наконец подал голос, полный мучительной боли: — Еще немного… Т'лан… и ты будешь волочить труп.

Онрек немного подумал и замедлил шаг, а потом отпустил лодыжку. Не спеша повернулся.

Эдур со стоном перевернулся набок. — Полагаю, — пропыхтел он, — у тебя нет ни еды, ни свежей воды.

Онрек поднял глаза, отыскав оставшиеся позади туши сомов. — Полагаю, хотя бы еду можно добыть.

— А портал открыть сможешь, Т'лан Имасс? Мы выберемся из этого королевства?

— Нет.

Тисте Эдур опустил голову в глину, сомкнул глаза. — Тогда я все равно что мертв. Тем не менее, благодарю, что разбил цепи. Можешь не задерживаться здесь, хотя я хотел бы узнать имя воина, явившего мне все доступное милосердие.

— Онрек. Лишенный клана, из логросов.

— Я Тралл Сенгар. Тоже лишенный клана.

Онрек долго смотрел на Тисте Эдур. Потом Т'лан Имасс перешагнул его и продолжил путь. Подошел к сомам. Одним ударом отделил голову ближайшей рыбины от туловища.

Убийство заставило остальных забушевать. Разрывая кожу, тощие четырехлапые существа выбирались на свободу. Широкие, снабженные острыми как иголки зубами головы повернулись к оказавшемуся в самой середине неупокоенному воину. Раздалось громкое шипение. Звери подпрыгивали на уродливых мускулистых лапах, лязгали по камням когтями, которыми оканчивался каждый из трех пальцев. Их хвосты были короткими; по спинам шли плавники, как у рыб.

Они напали на Онрека, как волки нападают на окруженную жертву.

Блеснуло обсидиановое лезвие. Брызнула жидкая кровь. Полетели отрубленные головы и конечности.

Одна из тварей подскочила в воздух, смыкая челюсти на черепе Имасса. Под ударом тяжелого тела он ощутил, что шейные позвонки трещат и ломаются. Упал на спину, потащив за собой зверя.

И рассыпался прахом.

Встав в пяти шагах, чтобы возобновить бойню, догоняя шипящих сомов. Еще несколько мгновений — и все были убиты.

Онрек схватил одного за заднюю лапу и потащил назад, к Траллу Сенгару.

Тисте Эдур устало следил за ним, лежа на боку. — На миг, — сказал он, — мне показалось, что я сплю и вижу сон. Я видел на тебе громадную живую шляпу. И она проглотила тебя полностью.

Онрек подтащил тело к Траллу. — Ты не спал. Вот. Ешь.

— А приготовить нельзя?

Т'лан Имасс подошел к внешней стороне стены. Среди всяческого мусора видны были бесчисленные деревья с голыми ветвями. Он слез на плавающую, колышущуюся на волнах массу и встал, слегка покачиваясь. Немного времени — и он наломал достаточно подсохших сучьев, забросил на стену и залез сам.

Он готовил костер, чувствуя неотвязный взор Тисте Эдур.

— Наши встречи с вами, — произнес Тралл, — были редкими и немногочисленными. И только после вашего… ритуала. До того ваш народ бежал, едва завидев нас. Кроме тех, что пересекали океаны с Теломен Тоблакаями. Эти с нами сражались. Столетия прошли, прежде чем мы вытеснили их с морей.

— Тисте Эдур пришли в мой мир, — сказал Онрек, высекая огнивом искры, — сразу после Тисте Анди. Они были тогда многочисленными, они оставляли следы на снегу, на песке, в глухих лесах.

— Сегодня нас гораздо меньше, — ответил Тралл. — Мы пришли сюда — в это место — от Матери Тьмы, дети которой изгнали нас. Мы не думали, что они станут преследовать — однако так и случилось. После разрушения этого садка мы снова бежали. В твой мир, Онрек. Там мы начали процветать…

— Пока враг снова вас не нашел.

— Да. Первые были… фанатичными в ненависти своей. Происходили великие войны — незримые никем, ведшиеся в темноте и тайных областях тени. В конце концов мы сразили почти всех первых Анди, но надорвались от усилия. Отступив в отдаленные страны, в укрытия. Потом пришли еще Анди, но эти казались… равнодушными. А мы росли внутрь себя, позабыв голод, гонящий завоевывать пространства…

— Если бы вы решили утолить этот голод, — сказал Онрек (первые струйки дыма уже пробивались между кусков коры и поломанных сучьев), — мы нашли бы в вас новую причину сражаться.

Тралл помолчал. Взор его затуманился. — Мы всё забыли, — произнес он наконец, вновь опуская голову на глину. — Всё, что я сейчас рассказал. До недавних пор мой народ — кажется, последний оплот Тисте Эдур — почти ничего не знал о прошлом. О нашей долгой и полной мучений истории. А то, что мы знали, было ложным. Если бы, — воскликнул он, — мы оставались в невежестве!

Онрек не спешил поднимать взгляд на Эдур. — Теперь твой народ не глядит внутрь себя.

— Я сказал, что могу поведать о твоих врагах из Т'лан Имассов.

— Сказал.

— Среди Тисте Эдур, Онрек, были твои сородичи. Они объединились ради новой цели.

— И какой цели?

Тралл отвернулся и закрыл глаза. — Ужасной цели.

Т'лан Имасс перевернул тушу убитой им твари, вытащил обсидиановый нож. — Я хорошо знаком с ужасными целями, — бросил он, нарезая мясо.

— Я поведаю тебе всё. Ты поймешь, с чем придется столкнуться.

— Нет, Тралл Сенгар. Больше ни слова.

— Но почему?

«Потому что твоя правда отяготит меня. Заставит снова искать сородичей. Твоя правда способна приковать меня к этому миру, к моему миру. Снова. А я не готов». — Устал я от твоего голоса, Эдур, — сказал он вслух.

Шипящее мясо пахло как тюленье. Вскоре Тралл Сенгар наелся. Онрек подошел к краю стены, смотрящему на болото. Воды потопа нашли себе древние низины, и пузыри газа поднимались над омутами и пещерами, туманными пятнами плавая над густой грязью. Еще более плотный туман застилал горизонты; однако Т'лан Имассу показалось, что он ощущает вдали возвышенность, цепь низких горбатых холмов.

— Стало светлее, — заметил Тралл, лежавший около костра. — Небо местами светится. Там и… вон там. Солнца возвращаются. Здесь, в Зародыше, еще живо древнее сердце Куральд Эмурланна. Но воды потопа должны сделать климат хаотическим. И разрушить выросшую здесь цивилизацию.

Онрек поглядел вниз. — Тоже Тисте Эдур?

Мужчина покачал головой: — Нет, скорее ваши потомки, Онрек. Хотя трупы, которые можно увидеть в воде, сильно пострадали. — Тралл скривился. — Они были словно паразиты, эти твои люди.

— Не мои, — ответил Онрек.

— Значит, ты не гордишься их скороспелыми успехами?

Т'лан Имасс склонил голову к плечу. — Они склонны к ошибкам, Тралл Сенгар. Имассы Логроса убивали их тысячами, когда необходимо бывало восстановить порядок. Но еще чаще они убивали сами себя, ибо успех порождает презрение к тому, что стоит в его основе.

— Кажется, это навело вас на размышления.

Онрек шевельнулся, скрипя костями. — Скорее меня, чем всех нас. Клинок моего презрения к роду людскому остается острым.

Тисте Эдур попытался встать, медленно и обдуманно. — Зародыш нуждался в… очищении, — сказал он горько. — Так было решено.

— Ваши методы, — отозвался Онрек, — куда более крайние, чем мог бы выдумать Логрос.

Пошатываясь, Тралл поглядел на Т'лан Имасса. На губах была безрадостная усмешка. — Иногда, друг мой, трудно удержать в руках начатое.

— Проклятие успеха.

Тралл почему-то вздрогнул и отвел глаза. — Я должен найти чистую, свежую воду.

— Долго ли ты был скован?

Эдур пожал плечами: — Долго, я думаю. Магия Отсечения разработана для продления мук. Твой меч разрушил ее силу, и обычные требования плоти вернулись.

Солнца — красное и синее — прожгли тучи, наполняя воздух влагой. Туман распадался, исчезая на глазах. Онрек снова поглядел на пылающие светила. — Тут нет ночи, — заметил он.

— Да, летом нет. Говорят, что зимой все иначе. Но, думаю я, после наводнения предсказывать стало трудно. Лично я не стремлюсь изучать этот мир.

— Нужно покинуть стену, — помолчав, сказал Т'лан Имасс.

— Да, пока не развалилась полностью. Похоже, я вижу вдалеке холмы.

— Если накопил силы, цепляйся на меня. Я полезу вниз. Обогнем низину. Если здесь остались животные, они скопились на возвышенностях. Хочешь захватить еще мяса этой твари?

— Нет. Оно тошнотворно.

— Не удивляюсь, Тралл Сенгар. Они плотоядные и питаются мертвечиной.

* * *

Когда они наконец спустились к подножию стены, почва захлюпала под ногами. Поднялись тучи насекомых, с яростной алчностью набросившиеся на Тисте Эдур. Онрек позволил спутнику задавать темп ходьбы, пока они брели между затопленными ложбинами. На уровне земли ветра не было, но тучи над их головами вытянулись, обгоняя путников и скапливаясь над вершинами холмов. Небо там становилось все темнее.

— Мы идем навстречу шквалу, — пробормотал Тралл, отмахиваясь от гнуса.

— Если он несет ливень, всё вокруг затопит, — сказал Онрек. — Ты можешь идти быстрее?

— Нет.

— Тогда я понесу тебя.

— Понесешь или потащишь?

— Что предпочитаешь?

— Когда тебя несут, это не так унизительно.

Онрек вложил меч в петли на перевязи. Хотя воин считался высоким среди соплеменников, Эдур был выше почти на длину предплечья. Пришлось усадить его наземь с подтянутыми к груди коленями. Онрек тоже присел, просунул руку под колени Тралла, второй обхватил плечи. Затрещали сухожилия, когда воин поднялся.

— На твоем скальпе свежие царапины. На остатках скальпа, то есть, — заметил Тисте Эдур.

Онрек промолчал, двинувшись вперед размеренным шагом.

Вскоре начался ветер, спустившийся с холмов и набравший такую силу, что Т'лан Имассу пришлось согнуться. Ступни его утопали в жидкой грязи низины. Зато насекомых скоро унесло прочь.

Вскоре Онрек заметил, что лежавшие впереди холмы имеют странно правильные очертания. Их было семь, расположенных по прямой, каждый одинаковой высоты, одинаково бесформенный. Штормовые тучи проносились выше, громоздясь темными колоннами над огромным горным хребтом.

Ветер с воем ударял по сухому лицу Онрека, трепал пряди тускло-золотистых волос, гудел унылым шмелем, попадая между ремней перевязи. Тралл Сенгар скорчился, отворачивая лицо от режущего кожу вихря.

В колоннах сверкали молнии, хотя гром едва доносился сюда.

Эти холмы оказались вовсе не холмами. Это были сооружения, тяжеловесные и громадные, сложенные из гладких черных камней так ровно, что казались лишенными швов. Высота их достигала роста двадцати человек. Похожие на собак звери с широкими лбами, прижатыми ушами и рельефными мышцами опустили головы навстречу странникам и стене за их спинами; большие глазницы слабо мерцали темно-янтарным светом. Онрек замедлил шаг. Но не остановился.

Низина осталась позади; земля скользила от недавно пролившегося, принесенного бурей дождя, но все же давала ногам надежную опору. Т'лан Имасс свернул к ближайшему монументу. Подойдя ближе, спутники оказались защищенными от ветра массой статуи.

Вой ветра сменился гулкой тишиной. Онрек опустил Тралла наземь.

Тисте Эдур ошеломленно разглядывал громоздящееся над головами сооружение. Он молчал и продолжал сидеть, пока Онрек не решил отойти в сторону. — За ним, — спокойно пробормотал Тралл, — должны быть врата.

Онрек замер, неторопливо повернулся к спутнику. — Это твой садок, — не сразу сказал он. — Что ты чувствуешь в… монументах?

— Ничего, но я знаю, что они должны изображать. Как и ты. Кажется, здешние обитатели сделали их своими богами.

Онрек не нашелся с ответом. Он снова встал лицом к массивной статуе, опустил голову, озирая пьедестал, а потом поднял взгляд навстречу янтарным очам зверя.

— Там будут врата, — настаивал позади Тралл Сенгар. — Средство, чтобы покинуть этот мир. Почему ты медлишь, Т'лан Имасс?

— Я медлю, потому что вижу невидимое тебе. Их семь, да. Но два… живые. — Он поколебался и добавил: — И этот — один из них.

Глава 7

Армия выжидающая вскоре начнет воевать сама с собой.

Келланвед

Мир был окружен красным кольцом. Оттенок старой крови, ржавеющего на поле брани железа. Кольцо вставало стеной, словно повернувшаяся боком река, оно — бездумное и неловкое — нападало на грубые утесы, окружившие границы Рараку. Самые древние хранители Священной Пустыни, выбеленные солнцем известняковые скалы, таяли под бесконечной бурей Вихря, под гневом богини, не терпящей соперников. Готовой в слепой ярости пожирать даже утесы.

Но в середине Вихря царила иллюзия покоя. Старик, известный здесь как Руки Духа, медленно взбирался по склону. Его вялая кожа имела цвет бронзы; плоское некрасивое лицо покрылось трещинами морщин, походя на изгрызенный ветрами булыжник. Гребень над ним облепили ковром мелкие желтые звездочки, эфемерные цветы низкорослого растения, называемого местными племенами дхен» бара. Из сухих цветков получается чай, вызывающий головокружение, гасящий горести, бальзамом льющийся на душу смертного. Старик карабкался по крутому склону с каким-то остервенением.

Любая тропа жизни полита кровью. Лей кровь тех, что заступили путь. Лей свою кровь. Сражайся, усиливай бурю яростью, обнажай животную тягу к самосохранению. Зловещий танец посреди набегающих со всех сторон течений не отличается изяществом; думать иначе — впадать в заблуждение.

Заблуждения. Геборик Легкокрылый, бывший жрец Фенера, лишился всех заблуждений. Утопил их собственными руками уже давно. Его руки — его призрачные руки — оказались весьма пригодными для такой задачи. Они шепчут о незримых силах, они руководимы загадочной необоримой волей. Он знает, что лишен контроля над собственными руками. Какие уж тут заблуждения? Как он может…

За его спиной на обширной равнине встали тысячи палаток и шатров. Воинам и их приспешникам неведома чистота духовного зрения. Армия — это сильные руки, ныне отдыхающие, но готовые схватить оружие; но ведет ее воля отнюдь не стальная, воля, погрузившаяся в иллюзии. Геборик не просто отличается от людей внизу — он их противоположность, горькое отражение в кривом зеркале.

Дхен» бара дарит ему ночи без сновидений. Утешение беспамятства.

Он добрался до гребня, тяжело дыша от чрезмерных усилий, и уселся отдохнуть среди цветов. Руки Духа столь же ловки, как и руки телесные, хотя он их не видит — не видит даже слабого свечения, как все вокруг. Да уж, зрение неизменно его подводило. Проклятие стариков, кажется — видеть, как горизонты становятся все ближе. Даже ковер желтых цветков стал всего лишь смутным пятном. Лишь пряный аромат заполняет ноздри, оставляя привкус на языке.

Жара пустынного солнца подавляет, ошеломляет. Она наделена силой, делающей Священную Пустыню тюрьмой, навязчивой и безжалостной. Геборик приучился презирать жару, проклинать Семиградье, культивировать ядовитую ненависть к его народу. Но сейчас он оказался пленником. Барьер Вихря не делает исключений, не пуская никого изнутри наружу и снаружи внутрь. Никого, кроме Избранной.

Движение сбоку, смутно видимая черноволосая фигурка. Она уселась рядом с ним.

Геборик улыбнулся: — Я думал, что остался один.

— Мы оба одни, Руки Духа.

— Об этом и говорить не нужно, Фелисин. «Фелисин Младшая — но это имя нельзя произносить вслух. У твоей приемной матери, девочка, есть свои тайны». А что у тебя в руках?

— Свитки, — ответила девочка. — От Матери. Кажется, она снова жаждет писать стихи.

Татуированный бывший жрец хмыкнул: — Мне казалось, это не жажда, а любовь.

— Ты не поэт, — сказала девочка. — Но ведь истинный талант — умение говорить прямо. А в наши дни поэзией называют умение спутывать двусмысленности.

— Ты жестокий критик, милая.

— «Призыв Тени», так она их назвала. Точнее, она продолжила поэму своей покойной матери.

— Гм, Тень — мрачное королевство. Она явно избрала стиль, соответствующий теме. Наверное, такой же темный, какой любила ее мать.

— Слишком банально, Руки Духа. Но подумай, какое имя носит ныне армия Корболо Дома. Собакодавы. Вот тебе поэзия, старик. Имя, шатающееся под грузом показной бравады. Имя, вполне подходящее самому Дому. Он стоит на четвереньках от ужаса.

Геборик протянул руку и сорвал первый цветок. Поднес к носу, прежде чем уронить в кожаную сумку на поясе. — «На четвереньках от ужаса». Запоминающийся образ, девочка. Но я не вижу в напане страха. Малазанская армия в Арене — всего лишь три легиона новобранцев. Во главе ее женщина без всякого военного опыта. Корболо Дому нет причины бояться.

Смех девушки был столь резким, что прорезал воздух подобно осколкам льда: — Нет причины, Руки Духа? Причин много. Леомен. Тоблакай. Бидитал. Л'орик. Матток. И самая ужасная изо всех: моя мать. Ша'ик. Лагерь — змеиная яма, кишащая раздорами. Ты не застал последнюю вспышку. Мать отлучила Маллика Реля и Паллика Алара. Изгнала их. Корболо Дом потерял двух союзников в силовой борьбе…

— Никакой силовой борьбы, — пробурчал, схватив цветочные головки ладонью, Геборик. — Они глупцы, если верят в силу. Ша'ик выбросила этих двоих, ибо в их венах течет измена. На чувства Корболо Дома ей наплевать.

— Он думает иначе, и его убеждения важнее вероятной и невероятной истины. Но как Мать отвечает на последствия своих повелений? — Фелисин провела свитками по верхушкам цветов. — Поэмами.

— Дар знания, — шепнул Геборик. — Богиня Вихря шепчет на ушко Избранной. В Садке Теней есть тайны, скрывающие истины, важные даже для Вихря.

— О чем ты?

Геборик дернул плечом. Его сума была почти полна. — Увы, у меня есть свои тайны и предвидения. «Хотя мне от этого добра не будет». Разрушение древнего садка рассеяло его фрагменты по всем мирам. Богиня Вихря имеет силу, но это не её собственная сила. Всего лишь один из фрагментов, заблудившийся, странствующий, страдающий. Чем была Богиня, гадаю я, когда впервые набрела на Вихрь? Наверное, божеством некоего мелкого племени. Духом летних ветров, защитницей бурного родника. Не сомневаюсь, лишь одной из множества подобных. Разумеется, когда она завладела фрагментом, ей не составило труда уничтожить давних соперников, обретая полную и безраздельную власть над святой пустыней.

— Сомнительная теория, Руки Духа, — протянула Фелисин. — В ней ничего не говорится о Семи Святых Городах, Семи Священных Книгах, Дриджне и Откровении.

Геборик фыркнул: — Культы питаются друг дружкой¸ милая. Мифы соединяются, питая веру. Семь Городов родились от бродячих племен, но претендуют на наследие древней цивилизации, а та сама неловко ворочается на костях еще более древней империи — Первой Империи Т'лан Имассов. Память и забвение — всего лишь игра случая и обстоятельств.

— Поэты могут жаждать, — сухо бросила Фелисин, — но историки пожирают. Они убивают язык, делают его трупом.

— Это преступление не историков, а критиков.

— Будем цепляться за мелкие различия? Преступление ученых.

— Ты негодуешь, что мои объяснения убили тайны пантеона? Фелисин, в нашем мире есть вещи более достойные удивления. Оставь богам и богиням их безумные притязания.

Снова его хлестнул холодный смех: — О, да ты забавный, старик! Жрец, изгнанный собственным богом. Историк, севший в темницу за свои теории. Вор, которому нечего красть. Не только я жажду чудес.

Он услышал, как она встает. — Так или иначе, — продолжала девочка, — меня послали найти тебя.

— О. Ша'ик нужен очередной совет, который она, не сомневаюсь, презрит?

— На этот раз не ей. Леомену.

Геборик скривился. «Где Леомен, там жди Тоблакая. Убийца держит слово и никогда со мной не говорит. Но я чувствую его взгляд. Взгляд убийцы. Если есть в лагере достойный изгнания…» Он осторожно разогнул спину. — Где его найти?

— В храмовой яме.

— Разумеется. А что ты, милая девочка, делаешь в компании Леомена?

— Я взяла бы тебя за руку, — сказала Фелисин, — но касание этих ладоней какое-то уж слишком поэтическое.

Она пошла рядом, вниз по склону, между двумя большими загонами для скота, ныне пустыми — овцы и козы уведены на пастбища к востоку от развалин. Они миновали широкий пролом в стене мертвого города, пересекли одну из главных улиц, направляясь к обширным зданиям, от которых остались лишь фундаменты и часть стен. Именно их называли здесь Кругом Храмов.

Глинобитные хижины, юрты и вигвамы встали новым поселением среди руин. Под растянутыми между постройками кожаными навесами буйствовали рынки, наполняя воздух бесконечными криками и ароматами пищи. Местные племена, идущие за своим военным вождем по имени Матток, что стал у Ша'ик чем-то вроде генерала, смешались с Собакодавами, пестрыми бандами городских изгоев, разбойниками, душегубами и преступниками, бежавшими из различных малазанских тюрем. Лагерь приверженцев различных воинств был не менее разрозненным. Это неизвестно как сплотившееся «племя» кочевало вокруг построенных на скорую руку трущоб, руководствуясь загадочными и непостоянными политическими пристрастиями. В данный момент некие скрытые от глаз посторонних неудачи заставили его приутихнуть. Старые ведьмы с выводками полуголых тощих детей, кузнецы, починщики, повара и копатели выгребных ям, вдовы и жены, немногочисленные мужья и еще более немногочисленные отцы и матери… все они вязаны с воинами армии Ша'ик, но связи эти непрочные, легко рвущиеся, а еще легче спутывающиеся в клубки измен и кровосмешений.

Город, по мнению Геборика, стал микрокосмом Семиградья. Он воплотил все болезни, которые малазане старались искоренить, завоевывая и оккупируя. В свободах, которые видел здесь отставной жрец, оказалось мало благ. Однако, полагал он, мало кто разделяет такие изменнические мысли. «Империя причислила меня к преступникам, но я все же остался малазанином. Сыном империи, в котором проснулось уважение к «миру на острие меча» старого Императора. Да, дорогая Тавора, веди армию в сердце мятежа, разруби его на части. Я не стану плакать».

Круг Храмов был практически безлюдным в сравнении с шумными улицами, по которым они проходили. Дом старых богов, которым поклонялись некогда забытые народы, оставившие после себя лишь эти развалины и груды битых пыльных черепков вдоль дорог. Однако некие отзвуки былых благословений еще держались над руинами, ведь самые обездоленные из людей находили здесь прибежище. Среди человеческих отбросов — вдов, не сумевших стать третьими или четвертыми женами воинов и торговцев, калек, прокаженных и страдающих иными болезнями, поддающимися лишь касанию Высшего Денала — бродили посредственные, дешевые лекари. Когда-то здесь было много сирот, но Ша'ик положила этому конец. Усыновила и удочерила всех, начиная с Фелисин. Ее личная свита, новые служки культа Вихря. По неточным подсчетам Геборика на прошлой неделе их было более трех тысяч — от недавних сосунков до подростков возраста самой Ша'ик, подлинного ее возраста. Всем им она была Матерью.

Это не стало популярным жестом. Сутенеры потеряли юных овечек.

В середине Круга Храмов имелась широкая восьмиугольная яма, глубоко ушедшая в слои известняка. Ее дна никогда не касались лучи солнца. Гнездившихся в ней гадюк, скорпионов и пауков изгнали, и на их месте поселился Леомен Молотильщик, самый верный телохранитель Старшей Ша'ик. Однако Ша'ик Возрожденная глубоко проникла в душу Леомена и нашла ее пустой, лишенной веры и по некоему врожденному пороку склонной к неподчинению всяческим клятвам и авторитетам. Новая Избранная решила, что не сможет доверять такому человеку. По крайней мере, держать его рядом. Он стал помощником Маттока, хотя, казалось, эта должность не требовала особого усердия. Тоблакай оставался личным хранителем Ша'ик; великан с татуировкой разбитого стекла на лице не оставил дружбы с Леоменом и часто навещал заскучавшего приятеля.

Двух воителей многое связывало, и Геборик понимал, что мало что сумеет узнать об их прошлом. Ходили слухи, некогда они вместе сидели на цепях в малазанской тюрьме. Геборик жалел, что малазане проявили слишком много милосердия к Тоблакаю.

— Я оставлю тебя, — сказала Фелисин у края обложенной кирпичом ямы. — Когда еще захочу скрестить клинки мнений, непременно отыщу.

Геборик скривил губы, кивнув, и двинулся вниз по лестнице. Воздух становился все холоднее по мере спуска в сумрак. Повис тяжелый, сладковатый запах дурханга — очередного увлечения Леомена. Геборик гадал, не зашла ли Фелисин Младшая по тропе матери дальше, чем он предполагал.

Известняковый пол успели покрыть коврами. Резная мебель — переносная, которой пользуются богатые купцы — заставила обширное помещение казаться тесным. Там и тут вдоль стен стояли ширмы с деревянными рамами, полотнища которых рассказывали мифы местных племен. Там, где виднелись стены, некий древний художник превратил при помощи черной и красной охры волнистый камень в многослойные пейзажи кишащих дикими зверями саванн. По какой-то причине эти картины ясно виделись глазам Геборика, чуть слышно нашептывая воспоминания, шевелясь по самым краям зрения.

Яму населяли древние духи, навечно плененные высокими отвесными стенами. Геборик ненавидел это место с его призрачными жалобами на неудачи, с его памятью о давно пропавших мирах.

Тоблакай сидел на софе, втирая масло в деревянный меч. Он не потрудился поднять глаз, когда Геборик заскрипел ступенями лестницы. Леомен возлежал на груде подушек у противоположной стены.

— Руки Духа, — приветливо воскликнул воитель пустыни. — У тебя дхен» бара? Иди, тут есть чайник и…

— Я оставляю чай на время перед сном, — ответил, подходя к нему, Геборик. — Ты хотел о чем-то поговорить, Леомен?

— Как всегда, друг. Разве Избранная не назвала нас своим священным треугольником? Нас троих, сидящих в заброшенной яме. Или я все перепутал, и надо поменять слова «священный» и «заброшенный» местами? Садись сюда. Есть травяной настой, чтобы сделать нас внимательными.

Геборик сел на кушетку. — И зачем бы нам быть внимательными?

Улыбка Леомена была диковатой, что подсказало Геборику: дурханг уже занял свое привычное место. — Дорогой Руки Духа, — промурлыкал воин, — это потребность тех, на кого охотятся. Если газель опускает нос к земле, ею ужинают львы. Не так ли?

Брови бывшего жреца поползли вверх: — И кто сейчас выслеживает нас, Леомен?

— Как? Малазане, конечно. Кто еще?

— Ну, тогда нам точно надо поговорить, — с насмешливой серьезностью сказал Геборик. — Я и понятия не имел, что малазане хотят нам дурного. Ты уверен, что все точно?

Тоблакай бросил Леомену: — Я тебе уже говорил: старика нужно убить.

Леомен засмеялся. — Ах, друг мой, из нас троих только ты теперь допущен к ушку Избранной… но все же… я советовал бы тебе оставить эту тему. Она запретила, и всё. Да и я не готов с тобой согласиться в этом вопросе. Старый припев пора похоронить.

— Тоблакай меня ненавидит потому, что я слишком ясно вижу тяготы его души, — сказал Геборик. — А учитывая его клятву не говорить со мной, возможности диалога сильно ограничены.

— Рукоплещу твоему сочувствию, Руки Духа.

Геборик фыркнул: — Если есть тема для встречи, Леомен, огласи ее. Иначе я снова поползу к свету.

— Долгое будет путешествие, — хихикнул воин. — Ладно. Бидитал вернулся к старым путям.

— Верховный Маг Бидитал? Каким это «старым путям»?

— Путям насчет детишек, Геборик. Девочек. Своему мерзкому… аппетиту. Увы, Ша'ик не наделена всеведением. Да, она знает наклонности Бидитала — когда была Ша'ик Старшей, на себе их испытала. Но ныне в городе собралось почти сто тысяч человек. Несколько детей исчезают каждый день… трудно заметить. Но люди Маттока по натуре бдительны.

Геборик поморщился: — А я тут при чем, по-твоему?

— Тебе не интересно?

— Ну что ты. Однако я человек без голоса. А Бидитал — один из троих присягнувших Ша'ик, один из главных ее Верховных Магов.

Леомен начал готовить чай. — Мы трое наделены долей верности, — сказал он. — Преданы некоему ребенку. — Он поднял взор, ставя горшок с чаем на медную жаровню. Затуманенные голубые глаза смотрели на Геборика. — А Бидитал ее приметил. Но это не просто сексуальный интерес. Фелисин избрана наследницей Ша'ик — мы же видим, да? Бидитал верит, что ее нужно обработать, как и мать — то есть как Ша'ик Старшую. Мать была духовно сломлена, так что и дочь…

Ужас пробрал Геборика до костей. Он метнул взгляд на Тоблакая: — Ша'ик нужно об этом рассказать!

— Она знает, — сказал Леомен. — Но ей нужен Бидитал, хотя бы в роли противовеса Фебрилу и Л'орику. Трое, естественно, презирают друг дружку. Она знает, Руки Духа, и она возложила на нас задачу быть… внимательными.

— Как, Худа ради, я могу быть внимательным? — возмутился Геборик. — Я, черт дери, почти слеп! Тоблакай! Скажи Ша'ик, пусть возьмет морщинистого ублюдка и освежует заживо. И Фебрила с Л'ориком заодно!

Дикарь — великан оскалил зубы, глядя на Леомена. — Я слышал, как ящерица шипит из-под камня, Леомен Молотильщик. Но ее хвастовство быстро кончилось — каблуком раздавили.

— Ах, — со вздохом ответил Геборику Леомен, — Бидитал не главная проблема. На самом деле он может оказаться спасителем Ша'ик. Друг, Фебрил замыслил измену. Кто в сговоре с ним? Неизвестно. Не Л'орик, это точно — Л'орик из троих самый хитрый, его не обдуришь. Но Фебрилу нужны союзники среди наделенных властью. Вступил ли Корболо Дом в сговор с ублюдком? Опять не знаем. Камист Рело? Его маги — лейтенанты, Хенарас и Файэлле? Но даже если все они заодно, Фебрилу нужен Бидитал. Пусть или стоит в стороне или присоединяется.

— Да, — проворчал Тоблакай, — Бидитал верен.

— На свой манер, — согласился Леомен. — Он знает, что Фебрил задумал измену, и ждет приглашения. Тогда расскажет всё Ша'ик.

— И заговорщики умрут, — сказал Тоблакай.

Геборик покачал головой: — А если заговорщики переманили всех ее слуг?

Леомен пожал плечами, начал разливать чай. — У Ша'ик есть Вихрь, друг мой. Водить армии? У нее есть Матток. И я. Л'орик наверняка останется с ней. Возьмите нас Семеро, Корболо Дому в любом случае несдобровать.

Геборик долго молчал. Потом придвинулся ближе, когда Леомен жестом пригласил его к чайнику. — Итак, ложь выявилась, — пробормотал он. — Тоблакай ни о чем не рассказал Ша'ик. Ни он, ни Матток, ни ты, Леомен. Вот ваш путь обратно, к власти. Раздавить заговор, устранить всех конкурентов. Вы и меня втягиваете в ложь.

— Небольшую ложь, — подчеркнул Леомен. — Ша'ик сообщили, что Бидитал снова начал охоту на детей…

— Но не про особую страсть к Фелисин.

— Избранная не должна подвергать опасности восстание ради личных любимчиков. Она станет действовать слишком поспешно…

— Думаешь, Леомен, я хоть медный грош дам за восстание?

Воин улыбнулся, откидываясь на подушку. — Ты ни о чем не заботишься, Геборик. Даже о себе. Но нет, я сказал неправду. Есть Фелисин. Дитя.

Геборик встал. — Я закончил.

— Иди с миром, друг. Помни: твое общество нам всегда желанно.

Бывший жрец двинулся к лестнице. Помедлил у подножия. — Я было поверил, что из ямы изгнали всех змей.

Леомен усмехнулся: — Холод всего лишь заставил их… дремать. Осторожнее на лестнице, Руки Духа.

Едва старик скрылся из вида, Тоблакай вложил меч в ножны и встал. — Он пойдет прямиком к Ша'ик.

— Пойдет ли? — Леомен пожал плечами. — Нет, я думаю, не пойдет. Не к Ша'ик…

* * *

Среди храмов, построенных народами Семи Городов, лишь святилища одного бога походят по своей архитектуре на руины Круга. Значит, как полагал Геборик, в выборе Бидиталом места обитания не было ничего случайного. Имей развалины, в которых поселился Верховный Жрец, стены и своды, все видели бы низкий и странно вытянутый купол, стоящий на полукруглых, напоминающих ребра или шпангоуты большого корабля арках. Брезентовый шатер, прикрывший провалившиеся и выветренные остатки храма, крепился к немногим оставшимся опорам арок. Они, как и план фундамента, давали хорошее представление о прежнем облике храма; в Семи священных Городах и во многих менее славных, но еще более многолюдных поселениях можно увидеть храмы, напоминающие стиль здешних руин.

Геборик подозревал здесь некую тайну. Бидитал не всегда был Верховным Магом. Хотя бы по титулу. На языке добрийцев его звали Рашан» аиз. Архисвященник культа Рашана, существовавшего в Семи Городах задолго до того, как Трон Теней был вновь занят. Кажется, извращенные умы людей не находят ничего нелепого в поклонении пустому трону. Это не страннее, чем падать ниц перед Летним Вепрем, богом войны.

Культ Рашана плохо принял возвышение Амманаса Темного Трона и Веревки, захват ими власти над Садком Тени. Геборик знал очень немногое, только то, что культ распался. В стенах храмов пролилась кровь, после осквернивших святыни убийств среди паствы остались лишь признающие господство нового бога. Изгнанники уползли прочь, горько стеная и зализывая раны.

Люди вроде Бидитала.

В Вихре бывший Рашан» аиз нашел убежище. Вот еще одно доказательство, что Вихрь — это всего лишь фрагмент разбитого садка, а именно Садка Тени. Если это так — какая тайная цель держит Бидитала около Ша'ик? Воистину ли он верен Дриджне Открывающей, священному пожару во имя свободы? Но ответы на такие вопросы получить непросто. Неведомые игроки, незримое течение под мятежом — более того, под Малазанской Империей — вот кто такие правитель Тени и его смертельно опасный компаньон. Амманас Темный Трон, бывший Келланвед, император Малаза и завоеватель Семиградья. Котиллион — Танцор, глава «Крючка» и самый умелый ассасин империи, гораздо искушеннее Угрюмой. «Боги подлые, здесь что-то шевелится… я уже гадаю, чья же это война?»

Занятый такими мыслями, он шел к убежищу Бидитала. Геборик не сразу понял, что его позвали по имени. Слабые глаза пытались обнаружить того, кто назвал его имя… он вдруг вздрогнул, потому что на плечо легла рука.

— Извини, руки Духа, если я напугал тебя.

— Ах, Л'орик, — ответил он, узнав наконец высокого, облаченного в белое человека. — Ты ведь не будешь притворяться привидением, как обычно?

Улыбка мага была какой-то болезненной. — Сожалею, если кажусь привидением. Или употребление этого слова было случайным?

— Ты имеешь в виду безрассудным. Да. Я был в компании Леомена и вдохнул пары дурханга. Что я хотел сказать — что редко вижу тебя в здешних местах, вот и все.

— Это объясняет твою озабоченность, — пробормотал Л'орик.

«Встречей с тобой, дурхангом или Леоменом?» Высокий маг — один из трех верховных служителей Ша'ик — был по природе человеком скрытным, не склонным к драматическим жестам. Геборик понятия не имел, какой садок он использует для колдовства. Возможно, это знала одна Ша'ик.

Миг спустя Верховный Маг продолжил: — Твой маршрут намекает на встречу с неким обитателем Круга. Более того, я ощущал вблизи тебя бурю эмоций; следует предположить, что грядущая встреча окажется бурной.

— Ты имеешь в виду, что мы с Бидиталом можем поссориться, — проворчал Геборик. — Что же, это чертовски вероятно.

— Я сам только недавно его покинул, — сказал Л'орик. — Можно предупредить? Он чем-то сильно взволнован, он в дурном настроении.

— Может быть, из-за твоих слов?

— Вполне возможно, — согласился маг. — Если так, позволь извиниться.

— Фенеровы клыки, Л'орик! Что ты забыл в треклятой армии ядовитых змей?

Снова кривая улыбка, неуверенное движение плечами. — В племенах Маттока есть женщины и мужчины, танцующие с яркошейками, теми, что встречаются иногда в высокой траве. Это сложной и очень опасный танец, однако он наделен известным очарованием. Их упражнения привлекают.

— Ты наслаждаешься риском, даже если твоя жизнь в опасности.

— Я сам мог бы спросить, зачем ты пришел, Геборик. Желаешь вернуться к профессии историка, позаботиться, чтобы сказание о Ша'ик и Вихре прозвучало до конца? Или ты действительно скован верностью благородному делу свободы? Или будешь утверждать, что верно и первое и второе?

— Я был в лучшем случае посредственным историком, Л'орик, — буркнул Геборик, не желающий объяснять свои резоны. Да в этом не было бы смысла — Ша'ик наверняка его не отпустит.

— Тебе не терпится расстаться со мной. Что же, предоставляю тебя твоим заботам. — Л'орик слегка поклонился и отступил.

Геборик неподвижно стоял, смотря в спину уходящему магу. Потом продолжил путь. «Бидитал взволнован, вот как? Спор с Л'ориком — или что-то произошло за гранью?» Обиталище верховного мага уже было перед ним: брезентовые стены и двускатная, закопченная, выгоревшая от солнца крыша, запорошенные пылью пурпурные пятна на камнях основания. Около полога скорчилась грязная, покрытая солнечными ожогами фигура. Она что-то бормочет на непонятном языке, лицо скрыло длинными прядями сальных волос. У этого человека нет ног и рук; культи стали гладкими, но все еще выделяют молочно-желтоватую сукровицу. Он выводит обрубком руки рисунки в пыли, окружая себя — круг за кругом — звеньями цепей. Каждый новый рисунок уничтожает ранее проведенные линии.

Он принадлежит Тоблакаю. Его «шедевр». Сулгар? Силгар. Натиец. Он стал одним из множества калек, больных и нищих, населяющих храмовый круг. Геборик удивился, что же привело его к шатру Бидитала.

Он подошел к входу. Полог, как это принято среди племен пустыни, подвязан с одного края — щедрый жест приглашения внутрь, остроумное безмолвное послание.

Едва он пригнулся, чтобы войти, Силгар начал шевелиться, мотать головой. — Брат мой! Я уже видел тебя прежде! Калеки… мы с тобой родня! — Он бормотал на смеси натийского, малазанского и эрлийского наречий. Улыбка обнажила ряды гнилых зубов. — Плоть и дух, да? Мы с тобой, мы здесь единственно достойные смертные!

— Как скажешь, — пробормотал Геборик, войдя в дом Бидитала. Кудахтанье Силгара летело следом.

Никто не озаботился уборкой внутренних комнат. Кирпичи и мусор лежали на песчаном полу, рядом с ними битые черепки, куски штукатурки. Похожее на пещеру пространство вместило несколько беспорядочно расставленных предметов мебели. Тут была большая низкая кровать с тонкими матрацами и шерстяными одеялами. Четыре складных стула о трех ножках, на местный манер, стояли вдоль кровати, словно Бидитал имел обыкновение лежа обращаться к ученикам или служкам. Поверхность стола загромождала дюжина маленьких масляных ламп.

Верховный маг сидел спиной к Геборику и большей части вытянутой в длину комнаты. Приделанный на древко вбитого между камнями копья факел отбрасывал тень Бидитала на стенку шатра.

Геборика пробрала дрожь: казалось, верховный маг беседует с собственной тенью. Нет, не просто так говорится «тень отброшена». Все еще играется с Меанасом. Ради Вихря или ради своих нужд? — Верховный Маг, — сказал бывший жрец.

Дряхлый тощий старик медленно повернулся. — Иди ко мне, — проскрипел он. — Я поставлю опыт.

— Не особо привлекательное предложение, Бидитал. — Геборик все же подошел.

Бидитал нетерпеливо махнул рукой: — Ближе. Я хочу увидеть, отбросят ли тень призраки твоих рук.

Геборик замер, сделал шаг назад. Потряс головой. — Ты хочешь, а я вряд ли.

— Иди!

— Нет.

Морщинистое лицо исказила гримаса, черные глаза блеснули.

— Ты слишком рьяно прячешь свои секреты.

— А ты нет?

— Я служу Вихрю. Все иное не имеет значения…

— Кроме твоих аппетитов.

Верховный маг склонил голову набок, потом слегка, пренебрежительно махнул рукой. — Потребности смертного. Даже будучи Рашан» аисом, я не видел нужды отворачиваться от радостей плоти. Да, плетение теней наделяет великими силами.

— И ты изнасиловал Ша'ик, когда она была ребенком. Выжег из нее все будущие радости и удовольствия, которыми сам утешаешься. Не вижу тут логики, Бидитал. Только извращение.

— Мои цели далеко превосходят твои умственные способности, Руки Духа, — ухмыльнулся маг. — Меня не задеть столь неуклюжими наскоками.

— Мне удалось узнать, что ты встревожен и озабочен.

— Ах, Л'орик. Еще один глупец. Он спутал волнение с возбуждением. Но большего я не скажу ни ему, ни тебе.

— Позволь и мне быть кратким. — Геборик сделал шаг вперед. — Если ты хоть взглянешь в сторону Фелисин, эти руки оторвут твою голову от туловища.

— Фелисин? Милашка Ша'ик? Ты действительно веришь, что она девственница? До возвращения Ша'ик девчонка была сиротой в лагере беженцев. Никто не следил за ней…

— Это не важно.

Верховный Маг отвел глаза. — Как скажешь, Руки Духа. Видит Худ, тут таких много…

— Все они под защитой Ша'ик. Воображаешь, она позволит тебе осквернять их?

— Спроси сам, — ответил Бидитал. — А теперь уходи. Ты больше не гость.

Геборик медлил. Он едва справлялся с желанием убить мерзавца на месте. Не будет ли это справедливым? Маг только что сам признал свои преступления. Но здесь не действуют малазанские законы, не так ли? Здесь царит лишь закон Ша'ик. «И я не одинок. Даже Тоблакай поклялся защищать Фелисин. А другие дети? Почему Ша'ик это терпит? По крайней мере, по словам Леомена. Ей нужен Бидитал. Нужен, чтобы сорвать заговор Фебрила.

А мне какое дело? Эта… тварь не заслуживает жизни».

— Подумываешь об убийстве? — пробормотал Бидитал, снова отвернувшись. Его тень заплясала на стенке шатра. — Ты не первый и, полагаю, не последний. Я должен предупредить: храм заново освящен. Сделай еще шаг ко мне, Руки Духа, и поймешь, что это значит.

— Веришь, что Ша'ик позволит тебе вставать на колени перед Темным Троном?

Старик взвился, лицо исказилось яростью: — Темный Трон? Этот… чужак!? Корни Меанаса находятся в старшем садке! Некогда управляемом… — Он захлопнул рот, потом улыбнулся, показав темные зубы. — Не для тебя. О нет, не для тебя, бывший жрец. Вихрь имеет предназначение. А тебя здесь лишь терпят. Брось мне вызов, Руки Духа, и познаешь священный гнев.

Улыбка Геборика была суровой. — Я все знаю, Бидитал. Но остаюсь. Предназначение? Наверное, мое — встать на твоем пути. Советую хорошенько подумать.

Вновь оказавшись снаружи, он помедлил, заморгав от яростного света. Силгара не было видно, однако он нарисовал сложные узоры в пыли вокруг мокасин Геборика. Цепи, окружающие фигуру с обрубками вместо рук… но зато с ногами. Бывший жрец скривился, пнул рисунок и ушел восвояси.

Силгар не был художником. Да и глаза Геборика слабы. Возможно, он увидел лишь то, что подсказали страхи — ведь раньше Силгар рисовал в цепях самого себя. В любом случае все это не так важно, чтобы заставить его вернуться. И рисунок уже, нет сомнений, уничтожен.

Но это не объясняло холодка, пронизавшего Геборика под жгучим солнцем.

Гадюки ворочаются в логове, а он оказался в самой середине.

* * *

Старые шрамы от стягивавших руки и ноги цепей и веревок напоминали ему о стволах деревьев, хранящих годовые кольца. Каждое говорит о прошлом, о тугих кандалах, о прижимающих к земле цепях. Во снах боль снова ревела, как живая тварь, пробиваясь сквозь сумятицу перепутанных, смазанных сцен.

Старый малазанин без рук и с мерцающими, подобными твердой корке татуировками сумел, хотя и слепой, узреть волочащихся следом призраков, бормочущий на ветру поезд смертей. Тот ныне следует за Карсой днем и ночью, заглушая глас Уругала, затемняя вид каменного божьего лика полотнищами человеческих лиц, искаженных в агонии и страхе, запечатленных в миг умирания. Но старик не всё понимает. Дети среди жертв — дети в новом, обретенном здесь смысле — не пали от кровавого меча Карсы Орлонга. Нет, это наследники, которых не будет, семейные линии, оборванные в забитой трофеями пещере истории Теблора.

Тоблакай. Имя древней славы, имя расы воинов, звучащее наравне с именами смертных Имассов, именами владеющих холодом Джагутов и демонических Форкрул Ассейлов. Имя, под которым известен ныне Карса, словно он стал единственным потомком древних победителей, правителей юного и сурового мира. Годы назад такая мысль наполнила бы грудь яростной, кровожадной гордыней. А ныне она терзает его как сухой кашель, ослабляет самые кости. Он видел как никто другой, что новое имя стало титулом ослепительной иронии.

Теблоры низко пали по сравнению с Теломен Тоблакаями. Зеркальное отражение — но лишь во плоти. Они стоят на коленях перед семью грубыми лицами, вырезанными в боку скалы. Обитатели долин, где до горизонта можно дотянуться рукой. Жертвы дикого невежества — ну, за это нельзя никого стыдить — усиленного обманом. Что ж, за него Карса Орлонг найдет способ отмщения.

Он и его народ заблудились, но воин, шагающий между сухими и белыми стволами давно мертвого сада, однажды даст ответ.

Но у врага так много ликов…

Даже оставаясь один, как сейчас, он грезит об уединении. Но ему оно недоступно. Лязг цепей не прекращается, отзвуки стонов сраженных им жертв не затихают. Даже загадочная, хотя вполне ощутимая сила Рараку не дает избавления — сама Рараку, не Вихрь, ибо Тоблакай знал: Вихрь подобен ребенку перед древним присутствием почти не замечающей его священной Пустыни. Рараку познала много подобных бурь и пережила их, закрывшись мягкой шкурой песка и прочной истиной камня. Рараку была тайной в себе, и скрытые скалы в глубине удерживали Карсу. В Рараку, верил он, отыщется и личная его истина.

Он преклонил колени перед Ша'ик Возрожденной — много месяцев назад. Перед юной женщиной с малазанским акцентом, едва ковылявшей, поддерживая татуированного безрукого «питомца». Было облегчение — ведь кончилось ожидание, когда же он может увести Леомена из мест неудачи и смерти. Они видели, как положившуюся на их защиту Ша'ик Старшую убили. Поражение до сих пор грызло Карсу. Однако он не мог вызвать в себе веру, будто новая Избранная — всего лишь несчастная жертва, которую безумная богиня Вихря нашла где-то в заброшенных землях, всего лишь смертное орудие, которое будут использовать с безжалостной грубостью. Идея о том, что она добровольно соучаствует в собственном уничтожении, также отдавала глупостью. Карсе было ясно: юная женщина имеет свои причины и жаждет власти.

«Веди нас, Воевода».

Эти слова горько хохотали над его мыслями, пока Карса одиноко брел через рощу. Город остался почти в лиге к востоку, а место, в котором он оказался, было прежде окраиной другого города. Воеводам нужны скапливающиеся вокруг силы, отчаянно готовые защищать свои самообманы, оборонять собственную одержимость. Избранная ближе к Тоблакаю, чем ему хочется думать; или, скорее, ближе к более молодому Теблору, командиру убийц — армии из двоих, готовой нести смерть.

Ша'ик Старшая была совершенно иной. Она прожила достаточно долго, одержимая видениями Апокалипсиса, тянувшими и толкавшими ее вперед — словно к костям привязаны струны. Она узрела истину души Карсы, предупредив о грядущих ужасах — не точными словами, ибо была, как все провидцы, проклята недоговоренностью — но сказав достаточно для рождения в Карсе некоей… настороженности.

И, кажется, в последние дни он только и делает, что стоит на страже. Видит, как безумие души богини Вихря подобно яду сочится в души вождей мятежа. Мятеж… о да, это слово правильное. Но враг — не империя малазан. Мятеж поднят против здравого ума. Порядка. Достойного поведения. «Правила порядочных», называл это Леомен, когда сознание ускользало от него в мерцающие пары дурханга. «Да, я посочувствовал бы его бегству, поверь я в то, что он желает нам показать. Ленивые клубы дыма в яме, сонные глаза, спутанные слова… ах, Леомен, я ни разу не видел, чтобы ты сильно затягивался зельем. Я вижу лишь привычные признаки одурманивания, выставленные напоказ. Ты засыпаешь как раз тогда, когда тебе удобно оборвать беседу или спор…»

Карса подозревал, что, подобно ему самому, Леомен тянет время. Рараку ждет их. Может, только их. Священная Пустыня таит дар, но лишь немногие способны его распознать, тем более принять. Этот дар вначале является незримо, незаметно, он слишком стар, чтобы облекаться словами, слишком бесформен, чтобы ухватить его рукой, словно меч.

Тоблакай, бывший прежде воином покрытых лесами гор, научился любить эту пустыню. Бесконечные оттенки пламени, окрасившие песок и камни, растения с острыми иглами и множество тварей, ползущих, скачущих и летящих на бесшумных крыльях по воздуху ночи. Он полюбил голодную злобность этих тварей, танцы охотника и жертвы, постоянно меняющихся ролями. Вечные циклы, записанные на песке и под камнями. И пустыня, в свою очередь, переделала Карсу, затемнила кожу, сделала тугими и жилистыми мускулы, заставила глаза сжиматься в щелки.

Леомен много рассказывал об этом месте, тайну которого знают лишь истинные обитатели. Кольцо руин городов, все имеют гавани; лигу за лигой тянутся старые пляжи и обрывы. Ракушки стали твердыми как камень и ветер заунывно, похоронно стонет в них — Леомен сделал ему подарок, кожаную куртку с прикрепленными раковинами, доспех, стонущий на бесконечном, вечно-сухом ветру. Среди пустошей есть скрытые родники, гробницы и пещеры, в которых прославляли древних морских богов. Дальние низины, которые раз в несколько лет очищаются от песка, являя взорам длинные и высокие корабли из окаменевшего, покрытого резьбой дерева. Давно мертвый флот, показывающийся очам звезд, только чтобы быть снова засыпанным на рассвете. В других местах, обычно сразу за обрывами берегов, позабытые мореходы разместили кладбища; выдолбленные кедры хранят покойников, ставших камнями, когда ими завладела неумолимая сила Рараку.

Слои за бесчисленными слоями тайн обнажает ветер. Острые утесы стоят как подножия тронов, на них можно найти скелеты гигантских чудищ. Пни вырубленных лесов, показывающие, что деревья здесь были не хуже оставленных Карсой на родине. Колонны оснований пирсов и доков, якорные камни и распахнутые пасти оловянных шахт, рудники кварца и прямые как стрелы дороги, деревья, растущие только под землей — масса корней тянется на лиги. Из такого железного дерева вытесан новый меч Карсы (старый кровомеч давно треснул).

Рараку познала откровение Апокалипсиса первой, тысячелетия назад, и Тоблакай гадал, вправду ли она приветствует его возвращение. Богиня Ша'ик бродит по пустыне, безумно ревя от гнева и поднимая ветры на границах — но Карса не понимал, к чему ей такие проявления. Это холодная беспричинная ярость — или дикарские, необузданные доводы?

Не воюет ли Богиня с пустыней?

А далеко на юге от чреватой предательством страны готовится выступить армия малазан.

Подойдя к сердцу рощи — туда, где низкий алтарь из плоских камней господствовал над небольшой поляной — он увидел изящную длинноволосую женщину, усевшуюся на алтарь, словно на скамейку в каком-то заброшенном саду. На коленях у нее лежала книга со знакомым взору Тоблакая потрескавшимся переплетом.

Женщина сказала, не оборачиваясь: — Я нашла здесь твои следы, Тоблакай.

— А я твои, Избранная.

— Я прихожу сюда удивляться, — сказала она и повернулась на алтаре, сев к нему лицом.

— Я тоже.

— Сможешь догадаться, чему я удивляюсь?

— Нет.

Почти пропавшие рубчики от укусов кровомух становились видны, когда она улыбалась. — Дар богини, — улыбка стала натянутой, — предлагает лишь разрушение.

Он отвел глаза, посмотрел на деревья. — Роща будет сопротивляться пути Рараку, — пророкотал он. — Это камень. А камень держится стойко.

— Но не вечно, — шепнула она. Улыбка угасла. — Однако во мне осталось нечто, желающее… творить.

— Сделай ребенка.

Смех казался всхлипом. — Ох ты, громадный дурень Тоблакай. Нужно почаще тебя приглашать.

— Почему же не зовешь?

Она провела маленькой рукой по книге. — Дриджна была автором, талант которого плохо развился — и это еще слабо сказано. Боюсь, в ее томе нет ничего, кроме костей. Одержимость забиранием жизни, уничтожением порядка. Но ни разу не предлагает она ничего взамен. Нет возрождения среди пепла ее видений, и это печально. А ты опечален, Тоблакай?

Он долго смотрел на нее сверху вниз, потом сказал: — Идем.

Пожав плечами, она положила книгу на алтарь и встала. Простая, поношенная, бесцветная телаба свободно висела, скрывая округлости тела.

Он вел ее между рядов белых как кости деревьев. Она молча шла следом.

Тридцать шагов, другая прогалина, окаймленная кругом толстых окаменевших стволов. В тени скелетообразных сучьев, сохранивших даже небольшие веточки, стоял ящик каменщика. Тоблакай отступил в сторону и принялся смотреть на ее лицо. Ша'ик же изучала его незавершенную работу.

Два ствола в круге были изменены резцом и молотком. Двое воинов, смотрящих незрячими глазами — один чуть ниже Тоблакая, но гораздо шире в плечах, второй выше и стройнее.

Он видел, как прервалось ее дыхание, как порозовели щеки. — У тебя талант… грубый, но вдохновляющий, — пробормотала она, не отрывая глаз от статуй. — Намерен окружить всю поляну такими могучими воителями?

— Нет. Другие будут… иными.

Ее голова дернулась на звук. Ша'ик торопливо подступила к Карсе. — Змея!

Он кивнул: — Будут еще. Они ползут со всех сторон. Поляна заполнится гадами, если мы останемся.

— Яркошейки.

— И другие. Но они не кусаются, не плюют ядом. Никогда. Они приползают… смотреть.

Она тревожно поглядела на него, чуть вздрогнула. — Какая сила здесь проявляется? Это не от Вихря…

— Нет. Я не знаю ее имени. Может, сама Святая Пустыня.

Она медленно склонила голову. — Думаю, ты не прав. Думаю, это ТВОЯ сила.

Он пошевелил плечами. — Ну, увидим, когда я закончу всех.

— Сколько будет?

— Кроме Байрота и Делюма Торда? Семеро.

Она нахмурилась: — Для каждого из Святых Защитников?

— Нет. Наверное, я еще не решил. Вот эти двое — мои друзья. Уже мертвые. — Он помедлил. — У меня было лишь два друга.

Казалось, она тоже вздрогнула. — А Леомен? А Матток? А… я?

— Я не планировал изображать твое подобие.

— Не об этом я говорю.

— Знаю. — Он указал на воинов: — Творчество, Избранная.

— Когда я была молода, писала стихи в подражание матери. Ты знал?

Он улыбнулся, ведь слово «молода» прозвучало вполне серьезно. — Нет, не знал.

— Я… я воскресила привычку.

— Пусть она тебе поможет.

Похоже, она уловила в его тоне некую скользкую от крови грань. Лицо Ша'ик напряглось. — Никогда не было такого предназначения. Служить. Или приносить удовольствие. Себе, ведь чужое удовольствие походит на волны, отразившиеся от стенок колодца…

— И разрушившие ровность круга.

— Можно и так сказать. Слишком легко видеть в тебе толстолобого варвара, Тоблакай. Нет, тяга к творению — это что-то иное. У тебя есть ответ?

— Он пожал плечами: — Если ответ существует, его надо искать — а поиск есть суть творчества, Избранная.

Она снова поглядела на статуи. — И чего ты ищешь? С твоими… старыми друзьями?

— Не знаю. Пока.

— Может, однажды они тебе подскажут.

Змеи уже окружили их сотнями, незаметно подобравшись к стопам, обвив лодыжки; они снова и снова поднимали головы, высовывали язычки, смотря на обработанные стволы.

— Благодарю, Тоблакай, — проговорила Ша'ик. — Я устыжена и… вернулась к жизни.

— В твоем городе неуютно, Избранная.

Она кивнула: — Знаю.

— Но сердце твое спокойно?

Горькая улыбка изогнула губы. — Эти гады позволят нам уйти?

— Разумеется. Но не шагай, а шаркай ногами. Медленно. Они откроют тропу.

— Я должна бы встревожиться, — сказала она, отступая.

«Это малейшая из твоих тревог, Избранная». — Я сообщу тебе, когда продвинусь в работе. Если желаешь.

— Спасибо. Сделай так.

Он смотрел, как она выбирается с поляны. Обеты туго обвили душу Тоблакая. Они сжимаются как удавы. Вскоре что-то сломается. Он не знал, что, но Леомен научил его одной вещи. Терпению.

Едва она удалилась, воин подошел к ящику каменщика.

Пыль на руках, призрачная патина, казалась розоватой в свете окружившего мир яростного багрового шторма.

* * *

Дневная жара в Рараку была, по сути, иллюзией. С нисхождением темноты мертвые кости пустыни быстро избавлялись от лихорадочного дыхания солнца. Ветер становился ледяным, пески взрывались жужжанием и ползанием живности — словно черви выползали из трупа. Ризаны пускались в дикую, азартную погоню среди туч плащовок, стада песчаных блох кишели в шатрах и развалинах. Вдали выли волки, словно их терзали привидения.

Геборик жил в скромной палатке, поставленной над кругом камней — фундаментом древнего амбара. Его жилище расположилось вдалеке от центра поселения. Вокруг стояли юрты пустынных племен Маттока. Пол застилали ветхие ковры. С одной стороны горка кирпичей поддерживала жаровню, если не прогревавшую комнату, то хотя бы годную для готовки пищи. Рядом была фляга с колодезной водой, улучшенной янтарным вином. Шесть мерцающих лампад заливали помещение желтым светом.

Он сидел в одиночестве, пряный аромат чая дхен» бара висел в прохладном воздухе. Снаружи раздавались обычные для племенной стоянки звуки, приятные тем, что не мешают беспорядочному бегу мыслей. Лишь позже, когда люди затихнут, возобновится неустанная осада, головокружительные видения нефритового лика, столь огромного, что это не поддается пониманию. Сила и чуждая, и земная, словно рожденная природной силой, вовсе не готовой к внезапному изменению. Но она была изменена, перекроена и проклята разумом. Гигант, погребенный в отатарале, недвижный в вечной темнице.

Теперь он может касаться внешнего мира, получив две призрачные человеческие руки — руки, от которых будто бы отказался бог. «Но Фенер бросил меня, или я бросил Фенера? Кто из нас более… обнажен?»

Этот лагерь, эта война — эта пустыня — все придумано, чтобы скрыть позор. Он прячется. Но придет день, знал Геборик, и ему придется вернуться в ужасные пустоши прошлого, на остров, где ждет каменный великан. Вернуться. Ради чего?

Он всегда думал, будто Фенер взял отрубленные руки, чтобы хранить до дня сурового суда. Это право Клыкастого. Геборик принял свою судьбу, насколько это было возможно. Но казалось, нет конца изменам, которые изгнанный жрец может сотворить против своего бога. Фенера вытащило из его королевства, он брошен и пленен этим миром. Отрубленные руки нашли нового хозяина, хозяина столь великой силы, что он может воевать с самим отатаралом. Но он не отсюда. Геборик понял, что нефритовый гигант — пришелец, захватчик, посланный из иного мира ради неведомой цели.

Но он не смог ее исполнить — кто-то его пленил.

Геборик отпил чая, молясь, чтобы наркотик оказался способным ввести его в мертвецкий сон. Он начинал терять эффект — или, скорее, жрец начал привыкать к его действию.

Каменный лик манит.

Лик пытается что-то сказать.

Полог палатки зашелестел и был откинут на сторону.

Вошла Фелисин. — Ага, еще не спишь. Хорошо. Мать зовет тебя.

— Сейчас?

— Да. Утром произошли три события. Нужно обсудить последствия. Мать ищет твоей мудрости.

Геборик кинул печальный взор на глиняную чашку с дымящимся чаем, что была зажата в незримых руках. Холодный, он становится не лучше подкрашенной воды. — Мне не интересны события вовне. Если она желает мудрых слов, то будет огорчена.

— Я так и говорила, — заявила Фелисин Младшая с озорным блеском в глазах, — но Ша'ик настаивала.

Она помогла ему надеть плащ и вывела наружу, положив на спину легкую, как бабочка, руку.

Ночь оказалась ледяной. Повсюду висела оседающая пыль. Они шли по извитым улочками между юрт, храня молчание.

Миновали помост, с которого Ша'ик Возрожденная впервые выступала перед толпой, потом прошли осыпавшиеся ворота, ведущие к огромному многокомнатному шатру — дворцу Избранной. Стражи не было, но присутствие богини казалось ощутимым. Стылый воздух словно давил на головы.

Мало тепла было в первой из комнат за пологом шатра, но за каждой новой завесой температура росла. Дворец был путаницей изолированных комнатушек, почти всегда пустых и мало отличимых одна от другой. Наемный убийца, сумевший пройти внутрь, почему-то избегнув внимания богини, быстро заблудился бы. Путь к покоям Ша'ик следовал сложному, извитому маршруту. Ее комната не находилась в центре и даже не в средней части дворца, как можно было ожидать.

Плохо видящий Геборик сразу путался среди бесконечных поворотов; ему так никогда и не удалось понять расположение конечной цели пути. Вспоминалось бегство из рудников, тяжкое путешествие к западному берегу острова — их тогда вел Боден, Боден, чье чувство направления оказалось необычайно, почти пугающе острым. Без него Геборик и Фелисин погибли бы.

«Крючок, не иначе. Ах, Тавора, ты не ошиблась, доверяя ему. Лишь сама Фелисин все спутала. Нужно было предвидеть. Что же, сестра, ты смогла просчитать многое… но не это».

Они вошли в квадратную, с низким потолком палату, которую Избранная — Фелисин Старшая — назвала тронным залом. Там действительно имелся помост, некогда служивший основанием очага; его увенчивал выцветший стул с высокой спинкой и мягкой обивкой. На подобных этому советах Ша'ик неизменно размещалась на сомнительном троне и не покидала его, пока присутствовали советники; она даже не вставала, чтобы посмотреть на расстеленные полководцами на кожаном полу карты. Если не считать Фелисин Младшей, Избранная казалась здесь самой малозначительной персоной.

Геборик гадал, страдала ли Ша'ик Старшая такой неуверенностью в себе. Вряд ли.

Комната была полна людей. Из вождей армии и приближенных Избранной отсутствовали лишь Леомен и Тоблакай. Тут не было других стульев, однако вдоль трех полотняных стен лежали разнообразные подушки. На них и расположились командиры. Геборик пробрался в дальний угол слева — Фелисин за ним — и занял место в нескольких шагах от тронного помоста.

Какое-то постоянное колдовство освещало палату, причем свет согревал воздух. Геборик отметил, что все расселись на привычных местах; хотя его глазам они представлялись размытыми пятнами, он всех узнал. Напротив трона сидел полукровка-напан Корболо Дом — выбритая тускло-синяя голова покрыта шрамами. Справа разместился верховный маг Камист Рело, необычайно тощий, похожий на скелет; седые волосы были очень коротко пострижены, завитая борода переходила в бакенбарды, между которыми прятались запавшие глаза. Слева от Корболо сидела Хенарас, ведьма, изгнанная по неведомым причинам из какого-то пустынного племени. Магия поддерживала в ней видимость юности; томный блеск глаз стал результатом действия тральба, яда местных змей — она принимала его, чтобы стать неуязвимой для покушений. Рядом с ней — Файэлле, толстая и постоянно нервничающая женщина. Геборик мало ее знал.

Напротив отставного жреца сидели Л'орик, Бидитал и Фебрил, бесформенный под огромной шелковой телабой. Крошечные черные глазки блестели из тени широкого, похожего на раздутую шею пустынной кобры капюшона. Два верхних зуба казались клыками из-за золотых коронок. Говорили, что в них содержится эмулор, яд некоего кактуса, дарующий не смерть, а вечное отупение.

Последний из вождей восседал слева от Фелисин. Матток, любимый в племенах пустыни высокий чернокожий воин, наделен был врожденным благородством, впрочем, способным раздражать окружающих (пожалуй, лишь Леоман оставался равнодушным к жесткой надменности вождя). Впрочем, поводов не любить Маттока находилось мало: он всегда оставался вежливым, сочувствующим, быстрым на улыбку — возможно, слишком быстрым, как будто он считал любые слова окружающих не стоящими серьезного внимания. Кроме слов Ша'ик, разумеется.

Когда Геборик сел, Избранная пробормотала: — Ты сегодня с нами, Руки Духа?

— Почти весь, — отозвался он.

В ее голосе слышалось скрытое напряжение. — Лучше будь весь, старик. События развиваются… удивительно. Катастрофы поразили далекую Малазанскую Империю…

— Давно ли?

Ша'ик удивилась такому вопросу, но Геборик не стал продолжать.

— Менее чем неделю назад. Садки сотряслись все до одного, словно от землетрясения. В армии Даджека Однорукого остаются сочувствующие восстанию, они сообщили подробности. — Она подала знак Л'орику. — Я не намерена говорить всю ночь. Изложи суть событий, Л'орик, для Корболо, Геборика и тех, что еще не знают о происходящем.

Мужчина склонил голову: — Рад исполнить, Избранная. Те из вас, что пользуются садками, без сомнения, ощутили отзвуки жестокой перекройки пантеона. Что же именно произошло? Первый ответ: попросту говоря, это узурпация. Фенер, Летний Вепрь, был во всех смыслах свергнут с позиции важнейшего бога войны. — Он оказался достаточно великодушным и не взглянул на Геборика. — На его месте Первый Герой Трич. Летний Тигр…

«Свергнут. Моя и только моя вина».

Глаза уставившейся на Геборика Ша'ик сияли. Разделяемые ими тайны словно потрескивали в воздухе, незримые для всех прочих.

Л'орик хотел продолжать, но Корболо прервал мага: — И какое дело нам? Войне не нужны боги, лишь смертные ратники, два вражеских стана и куча поводов к взаимному убийству. — Он помедлил, улыбаясь Л'орику, и пожал плечами: — Лично мне любой повод сойдет.

Его слова заставили Ша'ик оторвать взор от Геборика. Воздев брови, она сказала напану: — Неужели нет особых поводов, Корболо Дом?

— Люблю убивать. Только в этом и хорош.

— Ты обо всех людях? — спросил Геборик. — Или ты имел в виду лишь врагов Откровения?

— Как скажешь, Руки Духа.

Наступило всеобщее замешательство. Л'орик откашлялся. — Узурпация, Корболо Дом, это событие, уже известное большинству присутствующих магов. Я же хочу постепенно довести до вас менее известные происшествия на далеком Генабакисе. Пантеон потрясен еще раз — внезапным, неожиданным возвращением на Трон Зверя Тогга и Фандерай, пары Зимних Волков. Казалось, они обречены вечно искать друг дружку, разделенные при Падении Увечного Бога. Все результаты возрождения старинного Оплота Зверя еще не осознаны. Я же хочу предостеречь Солтейкенов и Д'айверсов среди нам: бойтесь новых владык Звериного Трона. Они однажды могут к вам прийти и потребовать преклонения. — Он улыбнулся. — Увы глупцам, шедшим по Пути Рук. Приз был схвачен далеко, далеко отсюда…

— Мы были жертвами обмана, — проговорила Файэлле. — Никто иные, как миньоны Темного Трона — однажды им придется ответить за все.

Бидитал улыбнулся ее словам, но промолчал.

Л'орик движением плеч выразил равнодушие. — Мой рассказ, Файэлле, далеко не окончен. Позвольте перейти к мирским — но еще более важным — делам. Весьма тревожащий союз выкован на Генабакисе для противостояния загадочной угрозе Паннион Домина. Войско Однорукого заключило альянс с Каладаном Брудом и Аномандером Рейком. При поддержке чрезвычайно богатого города Даруджистана союзные армии вышли на войну с Домином. Строго говоря, мы ощутили облегчение от такой вести, хотя в долгосрочной перспективе подобный альянс может стать катастрофой для восстания Семи Городов. Мир на Генабакисе прежде всего освободит Даджека и его армию, и над нами нависнет кошмар: Тавора приближается с юга, Даджек с десятью тысячами солдат высаживается в Эрлитане и марширует на нас с севера.

— Неприятная мысль, — пророкотал Корболо Дом. — Одна Тавора не вызовет больших проблем. Но Верховный Кулак и десять тысяч… другое дело. Конечно, большинство солдат происходят с Семиградья, но я не стал бы ставить на кости в надежде, что они переметнутся к нам. Даджек владеет и душами их, и телами…

— Кроме нескольких шпионов, — сказала безжизненным голосом Ша'ик.

— Ни один больше не вступит в контакт, — бросил Л'орик, — едва дела станут… меняться.

— Погодите, — вмешалась юная Фелисин. — Я думала, Даджека с армией императрица объявила вне закона.

— Лишь чтобы он мог выковать союз Брудом и Рейком, — пояснил Л'орик. — Тактическая хитрость, милочка.

— Мы не желаем увидеть Даджека на наших берегах, — сказал Дом. — Вискиджек, Быстрый Бен, Калам, Черные Моранты с проклятыми припасами…

— Позвольте успокоить ваше тревожно бьющееся сердце, командор, — мурлыкнул Л'орик. — Мы не увидим Даджека. По крайней мере вскоре. Паннионская война оказалась… опустошительной. Десять тысяч сократились до примерно трех. Черные Моранты также измолочены. О да, они победили, но какой ценой? Сжигателей Мостов… нет. Вискиджек… мертв.

Геборик медленно выпрямился. В комнате вдруг похолодало.

— А сам Даджек, — продолжал Л'орик, — сломан. Разве не приятная новость? Вот еще: напасти Т'лан Имассов более не существует. Все они ушли. Никогда этот ужас не обрушится на невинных жителей Семиградья. Итак, — подытожил он, — что остается у Императрицы? Адъюнкт Тавора. Необычайный год для империи. Колтейн и Седьмая, Аренский легион, Вискиджек и Сжигатели, Войско Однорукого… нам придется потрудиться, чтобы такое превзойти.

— Превзойдем, — захохотал Корболо Дом, сжав побелевшие кулаки. — Вискиджек! Мертв! Эх, восславим нынче Худа! Я принесу жертвы перед алтарем! И Даджек — о, его дух поистине будет сломан. Раздавлен!

— Хватит глумления, — простонал, борясь с тошнотой, Геборик.

Камист Рело склонился к Л'орику. — А Быстрый Бен? — прошипел он.

— Он жив, увы. Калам не был с армией — никто не знает, куда он делся. Из Сжигателей выжила горстка, Даджек уволил их, занес в список потерь…

— Кто выжил? — спросил Камист.

Л'орик нахмурился: — Горстка, я сказал. Это важно?

— Да!

— Ладно. — Л'орик глянул на Ша'ик. — Избранная, позволите мне еще раз вступить в контакт со слугой в их далекой армии? Это займет несколько мгновений.

Она пожала плечами. — Действуй.

Когда Л'орик опустил голову, она откинулась в кресле. — Итак. Врагов постигло поражение, от которого не оправиться. Императрица и ее драгоценная империя шатаются от потери крови. Значит, нам выпало нанести смертельный удар.

Геборик подозревал, что лишь он расслышал мертвенную пустоту ее слов.

«Сестра Тавора осталась одна.

Именно так ей нравится. Она расцветает в одиночестве. Ах, милая, ты изображаешь возбуждение, хотя новости тебя погрузили в уныние. Не так ли?»

Л'орик заговорил, не поднимая головы: — Дымка. Пальцыног. Колотун. Штырь. Сержант Дергунчик. Лейтенант Хватка… Капитан Паран.

Раздался глухой стук — голова Ша'ик ударилась о спинку трона. Лицо ее лишилось всякого цвета, вот всё, что различили слабые глаза Геборика. Он понимал, однако, что на ее лице должно читаться потрясение. Он тоже ощутил шок, но лишь шок узнавания — ничего подобного тому, что терзает сейчас молодую женщину на троне.

Л'орик беззаботно продолжал: — Быстрый Бен сделался Верховным Магом. Есть слухи, что выживших Сжигателей по садку переправили в Даруджистан, хотя мой шпион не уверен. Вискиджек и павшие Сжигатели… помещены… в Отродье Луны, которое — боги подлые! Покинуто. Сын Тьмы бросил Отродье! — Казалось, он содрогается. Маг поднял голову и заморгал, медленно озираясь. Быстрый нервный вздох. — Вискиджек убит одним из командиров Бруда. Похоже, союз запятнала измена.

— Разумеется, — ощерился Дом.

— Не сбрасывайте со счетов Быстрого Бена, — сказал Камист Рело. Его руки беспрестанно шевелились, хотя и были сложены на животе. — Тайскренн пошлет его к Таворе? Что оставшиеся три тысячи Войска Однорукого? Даже если Даджек не возглавит их…

— Они сломлены духом, — сказал Л'орик. — Именно колеблющиеся отыскали меня.

— Но где Калам Мекхар? — прошипел Камист, непроизвольно оглянувшись. Затем он снова устремил взор на собственную тень.

— Калам Мекхар ничто без Быстрого Бена, — рявкнул Корболо Дом. — Полнейшее ничто теперь, когда умер его любимый Вискиджек.

Камист повернулся к приятелю. — А что, если Быстрый Бен воссоединится с проклятым ассасином? Что тогда?

Напан пожал плечами: — Не мы убили Вискиджека. Их умы будут заняты местью тому убийце, из помощников Бруда. Не бойся того, что может вообще не случиться, старый друг.

Ша'ик воскликнула, заставив всех вздрогнуть: — Все вон, кроме Геборика! Быстро!

Удивленные взоры. Все встали.

Фелисин Младшая замешкалась. — Мать?

— Ты тоже, дитя. Вон.

Л'орик сказал: — Осталось обсудить новый Дом и всё его значение, Избранная…

— Завтра ночью. Мы завтра возобновим дискуссию. Вон!

Вскоре Геборик остался наедине с Ша'ик. Она долго молча смотрела себе под ноги; потом резко встала и сошла с помоста. Упала на колени перед Гебориком, так близко, что он сумел сфокусировать взгляд. Ее лицо было залито слезами.

— Мой брат жив! — всхлипнула она.

Пораженный Геборик молчал.

Она плакала долго, очень долго, а они крепко прижимал ее к себе, не шевелясь, так уверенно, как только мог. И раз за разом перед взором души представало видение павшего по его вине бога. Он безжалостно изгонял образ. Дитя в его руках — она снова стала ребенком — плакало, но от муки спасения. Она больше не одинока, не только проклятая сестра разделяет с ней одну кровь.

И пока что — пока он откликается на чужую нужду — собственное его горе может подождать.

Глава 8

Среди неподготовленных новобранцев Четырнадцатой Армии добрая половина происходила с Квон Тали, самого центра Империи. Юные идеалисты, они ступили на пропитанную кровью почву, пошли по следу жертвоприношения, учиненного над их матерями и отцами, бабками и дедами. Таков ужас войны: в каждом поколении невинные обречены испытать кошмары.

Мятеж Ша'ик: иллюзия победы, Имригин Таллобант

Адъюнкт Тавора одиноко встала перед фронтом четырех тысяч беспокойно двигавшихся, перекрикивавшихся солдат; офицеры ревели и вопили в толпе, голоса их стали хриплыми от отчаяния. Пики колыхались, наконечники ослепительно вспыхивали над пыльным плацем, словно стая вспугнутых стальных птиц. Солнце изливало на головы яростный жар.

Кулак Гамет стоял в двадцати шагах позади нее и глядел на Тавору со слезами на глазах. Порывистый ветер понес прямо на Адъюнкта тучу пыли. Миг — и она почти пропала. Однако спина ее не пошевелилась, руки в перчатках были прижаты к бокам.

Ни один командир не мог бы быть более одиноким, чем она. Одиноким и беспомощным.

«Хуже того. Это мой легион, Восьмой. Первый на смотру. Сбереги нас Беру!»

Однако она приказала ему оставаться на месте, вероятно, чтобы избавить от позора — ведь он попытался бы лично навести порядок в строю. Она приняла позор на себя. И Гамет рыдал по ней, не умея скрыть стыд и горечь.

Плац-парад Арена представлял собой обширное поле плотно утрамбованной, почти белой почвы. Шесть тысяч солдат в полном вооружении могли бы встать здесь рядами, оставив достаточные для передвижения офицеров промежутки. Четырнадцатая Армия должна была являться на поверку Адъюнкта по одному легиону за раз. Восьмой Гамета прибыл двумя звонами ранее — разномастная, беспорядочная толпа, вся муштра сержантов учебки забыта, немногие ветераны, офицеры и прислуга пытаются усмирить четырехтысячеглавого зверя, забывшего, кто и что он.

Гамет заметил капитана Кенеба, которого Блистиг любезно ему отдал. Командуя Девятой ротой, тот лупил солдат плашмя своим мечом, заставляя встать в линию. Шеренга разбивалась сразу же за его спиной — солдаты, что были сзади, толкали передовых. Некоторые старослужащие пытались упереться, зарыться в землю по лодыжки. Сержанты и капралы суетились, покрасневшие, залитые потом.

В пятнадцати шагах позади Гамета ожидали две других кулаков, а также виканы-разведчики под командой Темула. Были там Нил и Нетер, а вот адмирала Нока — к счастью — не было: флот успел поднять паруса.

Гамет дрожал, ощущая в груди войну побуждений: ему хотелось оказаться где-нибудь в другом месте — где угодно — и утащить с собой Адъюнкта. Если не получится — выйти вперед, нарушив прямой приказ, встать рядом.

Кто-то подошел сбоку. Тяжелый кожаный мешок шлепнулся в пыль, Гамет повернулся, увидев коренастого, довольно уродливого на лицо солдата в кожаной шапке. Поверх запятнанного мундира, малиновый цвет которого давно превратился в бежевый, имелась едва половина частей стандартного доспеха из вареной кожи. Знаков отличия и вовсе не имелось. Покрытый шрамами и оспинами моряк равнодушно смотрел на суетливую толпу.

Гамет продолжал крутить головой, рассматривая еще дюжину мужчин и женщин, ничем не примечательных — разве что на редкость разномастными и потрепанными доспехами. В руках солдат, стоявших редкой цепочкой, было разнообразное оружие, почти всё не малазанского образца.

Кулак спросил у вожака: — Кто вы, люди, во имя Худа?

— Извиняюсь за опоздание, — буркнул солдат. — Но ведь я могу и врать.

— Опоздание? Какой взвод? Из какой роты?

Мужчина пожал плечами: — Из той и этой. Мы сидели в аренской тюрьме. За что? За то и за это. Но теперь мы здесь, сэр. Хотите, чтобы этих детишек вышколили?

— Если справитесь, солдат, быть вам командиром.

— Нет, не быть. Я убил антанского аристократа прямо здесь, в Арене. Его звали Ленестро. Сломал шею голыми руками.

Из тучи пыли выбрался сержант, пошел к Адъюнкту Таворе. На миг Гамет испугался, что этот безумец зарубит ее на месте; но солдат вложил короткий меч в ножны, подойдя ближе. Произошел обмен словами.

Кулак принял решение. — Со мной, солдат.

— Слушаюсь, сэр. — Мужчина подобрал вещмешок.

Гамет повел ее к Таворе и сержанту. И тут произошло странное. Ветеран рядом с кулаком крякнул, а глаза жилистого, с сединой в рыжей бороде сержанта оторвались от Адъюнкта и прикипели к морпеху. Расцвела широкая улыбка, последовала быстрая череда жестов — рука поднята, словно сжимая невидимый мяч или шар, потом указательный палец описывает круг, пока большой устремлен в сторону востока. Завершилось всё это дерганием плеч. В ответ морпех из темницы помахал вещмешком.

Голубые глаза сержанта расширились.

Кулак с морпехом подошли к Адъюнкту. Та непонимающе смотрела на Гамета.

— Простите, Адъюнкт, — сказал кулак, но не успел продолжить: Тавора подняла руку в знак того, что будет говорить сама.

Но шанса не выпало.

Солдат Гамета крикнул сержанту: — Чертишь нам линию, а?

— Именно так.

Сержант развернулся кругом и вернулся к беспокойным рядам.

Тавора метнула на солдата взгляд, но промолчала: тот опустил голову, разыскивая что-то в мешке.

В пяти шагах от неровного строя легиона сержант снова вытащил меч, вонзил в пыльную землю, проводя глубокую борозду.

«Чертишь нам линию?»

Скорчившийся над мешком солдат поднял голову. — Вы еще здесь? Идите к тем виканам, пусть вместе с вами сделают шагов тридцать — сорок назад. О, велите виканам сойти с коней и крепко держать уздечки. Станьте попросторнее. Когда дам сигнал, затыкайте ушки.

Гамет вздрогнул, когда морпех начал вынимать из вещмешка глиняные шары. «Мешок… шлепнулся рядом со мной едва пятьдесят ударов сердца назад. Дыханье Худа!»

— Твое имя, солдат? — прохрипела Адъюнкт Тавора.

— Каракатица. Ну, лучше пошевелиться, подружка.

Гамет коснулся ее плеча: — Адъюнкт, они — те…

— Знаю, кто они, — рявкнула Тавора. — Вот этот готов убить пятьдесят моих солдат…

— Прямо сейчас, — пророкотал Каракатица, вынимая складную лопату, — у вас ни одного нет. Заберите же их отсюда. Отатараловый клинок у вашего чудного бедра не поможет, если вы останетесь. Отгоняйте их, остальное сделаем мы с сержантом.

— Адъюнкт, — сказал Гамет, не сумев избавиться от умоляющего тона.

Она сверкнула глазами, развернулась: — Что же, посмотрим, Кулак.

Он пропустил ее вперед и задержался, чтобы поглядеть назад. Сержант присоединился к Каракатице, за абсурдно короткое время они уже успели вырыть яму в земле.

— Внизу мостовая! — Сержант мотнул головой. — Отлично!

— Я так и рассчитывал, — отозвался Каракатица. — Поверну жульки, а долбашку опустим на ладонь ниже…

— Идеально. Я сделал бы так же, будь они со мной.

— А вас снабдили?

— В достаточной мере.

— А я последние из мешка достал.

— Исправим, Карак.

— За это, Скри…

— Смычок.

— За это, Смычок, ты заслужил поцелуй.

— Уже подставляю.

Гамет заставил себя отойти. Потряс головой. «Саперы…»

Двойной взрыв расшевелил землю, брусчатка показалась из-под толстого слоя взлетевшей в небеса пыли, залязгала, застучала. Посыпались мелкие осколки. Треть легиона не устояла на ногах; солдаты падали, увлекая задние шеренги.

Удивительно, но никто не казался серьезно раненым — Каракатица как-то сумел направить силу взрыва вниз, под мостовую.

Когда упал последний мусор, Адъюнкт Тавора и Гамет двинулись на прежнее место.

Каракатица стоял лицом к присмиревшей толпе, держа в руке жулек. Он заревел, обращаясь к новобранцам: — Следующий, кто двинется, получит его под ноги, и не надейтесь, что я промажу! Ну, сержанты и капралы! Попрошу встать. Не спеша. Найдите свои взводы. Вставайте впереди. Сержант Смычок нарисовал вам отличную ровную линию — ладно, ладно, теперь она стала малость неровной, но он ее снова проведет. Подойдите со всем старанием, пальцы ног на пядь от линии. Подошвы ставить ровно! Или мы это сумеем, или многим придется помереть.

Сержант Смычок шагал вдоль строя, убеждаясь, что все встают ровно, распределяя солдат. Офицеры снова кричали, но потише, ведь ни один рекрут не подавал голоса. Легион постепенно начинал обретать форму.

Рекруты поистине стали немыми и… внимательными, заметил Гамет. Они с Адъюнктом не смогли занять прежнее место — там зиял дымящийся кратер. «Солдаты следят… за безумцем с жульком над головой». Миг спустя кулак перешел к Каракатице.

— Убил аристократа? — спросил он тихо, оглядывая строящиеся шеренги.

— Да, Кулак. Убил.

— Он был в Собачьей Упряжке?

— Был.

— Как и ты, Каракатица.

— Пока не получил копье в плечо. Убыл с остальными на «Силанде». Пропустил последний бой, верно. Ленестро был… вторым в очереди. Я хотел Паллика Алара, но тот сбежал с Малликом Релем. Я хотел достать обоих, Кулак. Может, они думали, что ссоре конец, но я не таков.

— Рад буду, если ты примешь недавнее предложение.

— Нет. Спасибо, сэр. Я уже приписан к взводу, причем именно сержанта Смычка. Вполне соответствую.

— Откуда ты его знаешь?

Каракатица огляделся. Глаза стали щелочками. Он равнодушно сказал: — Никогда прежде не встречал, сэр. Ну, если позволите… я задолжал поцелуй.

Всего через четверть звона Восьмой легион кулака Гамета неподвижно застыл в плотных, ровных шеренгах. Адъюнкт Тавора изучала его, стоя рядом с Гаметом, но пока молчала. Каракатица и Смычок влились в Четвертый взвод Девятой роты.

Казалось, Тавора приняла некое решение. Жестом велела подойти кулакам Тене Баральте и Блистигу. Невыразительные глаза уставились на Блистига. — Ваш легион ждет на главной улице?

Краснолицый офицер кивнул: — Плавясь на жаре, Адъюнкт. Но та долбашка заставила их сесть.

Ее взор скользнул на Алого Клинка. — Кулак Баральта?

— Притихли, Адъюнкт.

— Когда я отпущу Восьмой с плаца, предлагаю, чтобы остальные солдаты входили поротно. Каждая рота занимает позицию, когда будет готова, идет следующая. Может понадобиться много времени, но ведь мы не желаем повторения виденного недавно хаоса. Кулак Гамет, вы удовлетворены построением вверенных войск?

— Вполне, Адъюнкт.

— Как и я. А теперь вы…

Она прервалась, видя, что внимание троих мужчин отвлечено. Оглянулась через плечо. Четыре тысячи стоявших навытяжку солдат внезапно стали безмолвны, воцарилась абсолютная тишина — ни хруста доспехов, ни кашля. Восьмой легион одновременно вздохнул и задержал дыхание.

Гамет старался сохранить внешнюю невозмутимость, хотя Тавора вопросительно подняла бровь. Затем повернул голову.

Малыш появился из ниоткуда; никто его не замечал, пока он не оказался на краю кратера, где некогда стояла Адъюнкт. Ржаво-красная телаба не по росту волочилась за ним королевской мантией. Спутанные светлые волосы над смуглым, невинным, хотя и грязным личиком… ребенок стоял перед солдатским строем, словно безмятежно о чем-то размышлял.

Раздался сдавленный кашель, кто-то выступил вперед.

Глаза ребенка тотчас же отыскали вышедшего. Спрятанные в рукавах руки вытянулись. Один рукав соскользнул, обнажая крошечную ладонь, и в ладони этой была зажата кость. Длинная человеческая кость. Мужчина замер на середине шага.

Казалось, сам воздух зашипел над плац-парадом: четыре тысячи солдат одновременно выдохнули.

Гамет ощутил дрожь. Обратился к вышедшему из строя. — Капитан Кенеб, — произнес он громко, пытаясь подавить накатывающий ужас, — советую забрать паренька. Сейчас же, пока он не начал… гм… пищать.

Лицо вспыхнуло. Кенеб отдал честь дрожащей рукой и пошагал вперед.

— Неб! — крикнул сосунок, когда капитан подхватил его на руки.

Адъюнкт Тавора бросила Гамету: — За мной! — Они отошли вдвоем. — Капитан Кенеб, так?

— Проо… прошу прощения, Адъюнкт. У мальца есть нянька, но он, кажется, задался целью ускользать от нее при каждой оказии… есть заброшенное кладбище за…

— Он ваш, капитан? — резким тоном спросила Тавора.

— Можно считать, Адъюнкт. Сиротка из Собачьей Упряжки. Историк Дюкер отдал его под мою заботу.

— Имя есть?

— Гриб.

— Гриб?

Кенеб пожал плечами, извиняясь: — Пока что, Адъюнкт. Вполне подходит…

— И Восьмой легион не старше. Верно. Отведите его к няньке, капитан. А завтра увольте ее и наймите новую… трех сразу. Ребенок пойдет с армией?

— У него больше никого нет, Адъюнкт. Среди обозной прислуги найдутся семейные…

— Я понимаю. Займитесь делами, капитан Кенеб.

— Я… простите меня, Адъюнкт…

Но она уже отвернулась, и лишь Гамет расслышал вздох и слова: — Слишком поздно для извинений.

Она была права. Солдаты — даже новобранцы — умеют узнавать знамения. Ребенок, пришедший по следам женщины, готовой вести армию. В руке кусок выбеленной солнцем бедренной кости.

«Боги подлые…»

* * *

— Худовы яйца на вертеле!

Проклятие прозвучало негромко, в рыке солдата слышалось отвращение.

Смычок подождал, пока Каракатица положит свой мешок под койку. Превращенные в казармы конюшни вместили уже восемь взводов, тесные стены пропахли свежим потом и… застарелым страхом. Кто-то блевал в дырку для слива мочи.

— Давай выйдем, Карак, — сказал, чуть подумав, Смычок. — Я подберу Геслера и Бордюка.

— А я лучше напьюсь, — буркнул сапер.

— После оба напьемся. Но сначала нужно провести короткую встречу.

Его приятель колебался.

Смычок встал с матраца, подошел ближе. — Да, это важно.

— Хорошо. Веди нас… Смычок.

Как оказалось, Буян тоже прибился к группе ветеранов, молча протискавшихся мимо бледных рекрутов (многие закрыли глаза и неслышно бормотали молитвы) и вышедших во двор.

Там было пусто. Лейтенант Ранал — показавший себя полнейшим неумехой на построении — сбежал в главный дом за миг до появления своих взводов.

Все смотрели на Смычка. Он и сам изучал россыпь лиц. Несогласных со смыслом знамения тут нет, и сам Смычок возражать не намерен. «Дитя ведет нас к смерти. Кость ноги означает поход, истощение под лучами проклятого солнца пустыни. Мы прожили слишком долго, повидали слишком многое, чтобы отвергать грубую истину: армия новобранцев уже видит себя армией мертвецов».

Несвежее лицо Буяна скривилось под рыжей бородой — слишком горькое выражение, чтобы сойти за усмешку: — Если ты хочешь нам тут травить, Смычок, что даже у врат Худа есть надежда, можно повернуть любой прилив и так далее — ты разум потерял. Парни и девчонки, здесь стоящие, вовсе не особенные. Все три треклятых легиона…

— Знаю, — оборвал его Смычок. — Среди нас дураков нет. Но сейчас я прошу слушать меня без пререканий. Я говорю. Вы слушаете. Когда закончу, дам знать. Согласны?

Бордюк повернул голову, харкнул. — Ты Худом клятый Сжигатель Мостов.

— Был. А у тебя с этим проблемы?

Сержант Шестого взвода оскалился: — Я о том, сержант, что я готов слушать. Как пожелаешь.

— Как и мы, — буркнул Геслер. Буян молча кивнул.

Смычок поглядел на Каракатицу: — А ты?

— Только потому, что это ты, Скрипач, а не Еж. Прости, Смычок.

Глаза Бордюка расширились: он узнал имя. И сплюнул еще раз.

— Спасибо.

— Рано благодарить, — сказал Каракатица, но сгладил резкость тона слабой улыбкой.

— Ладно, начну с истории. Было это с Ноком, адмиралом… хотя тогда он был не адмиралом, а командиром шести дромонов. Буду удивлен, если кто-то из вас слышал эту историю, но если и слышали, молчите. Вы тогда сами поймете, к чему я веду. Шесть дромонов, идущих наперерез флоту Картула в три пиратских галеры, благословленных жрецами Д» рек. Осенней Змеи. Да, вы знаете прозвище Д» рек, но я произнес его для пущего впечатления. Ну, так флот Нока встал у Напанских островов, вошел в устье реки Кулибор, чтобы наполнить бочки свежей водой. Так поступают любые корабли, идущие в Картул или из него в Пучину. Шесть кораблей, набирающих воду, бочки под палубами.

В полудне от Напанских островов помощник кока на флагмане вскрыл первую бочку. Из дыры выпала змея. Паральтовая змея. Обвила парню руку. Впилась в левый глаз. Он с воплями выбежал на палубу, а змея крепко держалась челюстями, обвивала шею. Что ж, парень смог шагнуть два раза и умер, упал уже белый, словно солнцем пропеченный двор. Змею убили, но, как понимаете, слишком поздно.

Нок был молод и просто пожал плечами, отметая эту «чепуху». Но когда весть разошлась и матросы начали страдать от жажды на корабле, забитом бочками со свежей водой — никто не решался их открыть — он пошел и сделал очевидное. Вскрыл вторую бочку. Повернул набок собственными руками. — Смычок помедлил. Похоже, никто не знает истории. Он видел, как они внимательны.

— Проклятая бочка кишела змеями. Они полились на палубу. Чертово чудо, что Нока не укусили. Видите ли, это было всего лишь начало сухого сезона. Паральтовы змеи уходили из реки в море. Все бочки на всех шести галерах были полны змей.

Флот так и не вступил в бой с картулианцами. Когда они вернулись к Напам, половина людей на бортах погибла от жажды. Все корабли продырявили вне гавани, набили приношениями Д» рек Осенней Змее и послали в глубины. Ноку пришлось ждать еще год, чтобы разбить жалкий флот Картула. Еще два месяца, и остров был завоеван. — Он замолчал, качая головой. — Нет, я не закончил. Это история о том, как не надо делать. Вы не уничтожите знамение, воюя с ним. Нет, нужно сделать наоборот. Проглотить его.

Смущенные лица. Геслер первым опомнился и заухмылялся — бронзовое лицо стало на удивление белым. Смычок не спеша кивнул.

— Если мы не ухватимся за знамение обеими руками, станем горевестниками для наших рекрутов. Для всей клятой армии. Эй, я вроде слышал, что ближайшее кладбище тут оползнем сметено, кости вылезли наружу? Советую пойти проверить. Прямо сейчас. Ладно, я закончил.

Геслер посмотрел на своего капрала.

* * *

— Выходим через два дня.

«Пока еще чего-нибудь не случилось», молча добавил Гамет. Поглядел на Нила и Нетер, сидевших у стены. Их трясло от последствий знамения, его сила заставила подростков съежиться и побледнеть.

Тайны одолевают мир. Гамет уже чувствовал их леденящее дыхание, отзвуки силы, не принадлежащей никому из богов, но тем не менее опасной. Неумолимой, словно законы природы. Истина под костью. По его мнению, Императрице лучше было бы немедленно распустить Четырнадцатую Армию. Тщательно перераспределить взводы, рассеять их по всей империи. Подождать еще год или два, до следующей волны добровольцев.

Казалось, слова Адъюнкта прямо отвечали на мысли кулака. — Мы не можем допустить, — сказала она, против обыкновения нервно расхаживая из угла в угол. — Четырнадцатая не может быть разбита еще до выхода из ворот Арена. Если такое случится, весь субконтинент будет необратимо потерян. Лучше нам погибнуть в Рараку. Силы Ша'ик, по крайней мере, были бы уменьшены.

— Два дня.

— А пока что я хочу, чтобы Кулаки собрали офицеров в ранге лейтенантов и выше. Сообщите им, что я лично посещу каждую роту, начиная с сегодняшней ночи. Не намекайте, куда я пойду вначале, пусть все будут наготове. Кроме дозоров, все солдаты запираются в казармах. Особенно следите за старослужащими. Они захотят напиться и будут пить без остановки, если получится. Кулак Баральта, свяжитесь с Орто Сетралем, велите собрать отряд Алых Клинков. Пусть перевернут лагеря маркитантов, конфискуют весь алкоголь, дурханг или что здешние жители используют для притупления чувств. Поставить пикеты вокруг лагерей. Вопросы? Хорошо. Всем свободны. Гамет, пришлите Т'амбер.

— Слушаюсь, Адъюнкт. «До необыкновения беззаботно. Твоя надушенная любовница должна держаться подальше от всех взоров. Они знают, разумеется. И все же…»

В холле Блистиг обменялся кивком с Баральтой и ухватил Гамета за локоть. — Со мной, прошу.

Нил и Нетер мельком поглядели на них и поспешили выйти.

— Уберите руку, чтоб вас, — спокойно сказал Гамет. — Я могу идти без вашей помощи, Блистиг.

Ладонь разжалась.

Они нашли пустую комнату с усеянными крюками стенами, очевидно, прежде служившую кладовой Воздух пах ланолином.

— Пришло время, — без долгих предисловий сказал Блистиг. — Мы не можем выйти через два дня, Гамет, ты сам знаешь. Мы вообще не способны на марш. Будет в худшем случае мятеж, в лучшем — поток дезертирств. Четырнадцатой конец.

Радостный блеск в глазках этого человека родил в Гамете кипящую ярость. Не сразу ему удалось побороть эмоции, уверенно взглянуть в лицо Блистигу. — Появление ребенка — результат сговора между вами и Кенебом?

Блистиг отпрянул, словно ударенный. Лицо потемнело. — Да за кого ты меня принимаешь…

— Прямо сейчас? — буркнул Гамет. — Не уверен…

Недавний начальник гарнизона потянул «ленту миролюбия» на рукояти меча… но тут между ними, лязгнув доспехами, ступил Тене Баральта. Будучи выше и плечистее обоих малазан, темнокожий воин разделил их руками. — Мы здесь для того, чтобы достичь согласия, а не чтобы убить друг друга, — загудел он. — К тому же, — добавил он, глядя на Блистига, — подозрения Гамета пришли в голову и мне.

— Кенеб не согласился бы, — прохрипел Блистиг, — пусть вы верите, что я на такое способен.

Гамет отошел, встав лицом к стене. Мысли кружились в голове. Наконец он покачал головой и сказал, не оборачиваясь: — Она просит два дня…

— Просит? Это был приказ…

— Значит, вы плохо слушали, Блистиг. Адъюнкт молода и неопытна, но ее нельзя назвать глупой. Она видит то же, что вы и я. Но она просит у нас два дня. Когда придет время выступать… что же, конечное решение покажется вас очевидным, каково бы оно ни было. Верьте ей. — Он повернулся. — Хотя бы в этом одном. Два дня.

После долгого мига молчания Баральта кивнул: — Да будет так.

— Ладно, — соизволил сказать Блистиг.

«Благослови нас Беру».

Когда Гамет собрался уходить, Тена Баральта коснулся его плеча. — Кулак, — сказал он, — что за ситуация с этой… этой Т'амбер? Вы знаете? Почему Адъюнкт так… стесняется? Женщины часто берут для любви других женщин — это не преступление, разве что в глазах влюбленных мужчин. Так было и так будет.

— Стесняется? Нет, Тене Баральта. Она ценит уединенность. Адъюнкт просто ценит уединенность личной жизни.

Бывший Клинок настаивал: — Какова эта Т'амбер? Она пользуется излишним влиянием на командующую?

— Понятия не имею. Отвечу лишь на первый вопрос. Какова она? Кажется, была наложницей в Великом Храме Королевы Снов в Анте. Но вообще я общался с ней лишь по делам Адъюнкта. Т» амбер не особенно разговорчива… «Это еще очень мягко сказано. Красива, да, и отдалена. Слишком влияет на Адъюнкта? Хотелось бы знать». Кстати, о Т'амбер. Вынужден вас покинуть.

У двери он помедлил, оглянулся на Блистига. — Вы дали хороший ответ, Кулак. Я более вас не подозреваю.

В ответ тот просто кивнул.

* * *

Лостара Ииль положила последнюю часть обмундирования Алого Клинка в сундук, опустила крышку, заперла замок. Выпрямилась и отошла, чувствуя себя несчастной. В принадлежности к наводящей ужас роте таилось большое удовольствие. То, что Алых Клинков ненавидели сородичи и презирали жители родной земли, оказалось до удивления приятным. Ибо она сама ненавидела сородичей.

Родившись дочерью вместо желанного сына в семье пардийцев, детство она провела на улицах Эрлитана. У многих племен было обычной практикой — пока не пришли малазане со своим семейным кодексом — бросать нелюбимых детей, едва они достигали пятого года жизни. Служители разных храмов, последователи загадочных культов, часто искали таких беспризорных детей. Никто не знал, что с ними случалось. Оптимисты среди грубых уличных приятелей Лостары надеялись, что в культах они найдут некое спасение. Обучение, еду, безопасность, возможность стать аколитами храмов. Но большинство детей подозревало совсем иное. Они слышали рассказы — или сами видели — как темными ночами фигуры под капюшонами вывозят из задних дворов храмов прикрытые рогожей телеги, везут их к переполненным крабами прудам к западу от города. Пруды те слишком мелкие, и легко можно различить на дне расколотые детские косточки…

В одном были согласны все. Алчность храмов ненасытима.

Оптимисты или пессимисты, дети Эрлитана делали что могли, избегая ловцов с шестами и веревками. Можно было продлить жизнь, известную свободу, пусть и горькую.

В середине седьмого года жизни и Лостару поволокла по мостовой сеть аколитов. Ее вопли о помощи остались без ответа, горожане отступали с пути молчаливых жрецов, что тащили добычу в храм. Равнодушные взгляды скользили по ней на всем ужасном пути. Эти взгляды Лостаре не забыть никогда.

Рашан оказался менее кровожадным к пойманным детям, нежели прочие культы. Она обнаружила себя среди горстки новичков; им поручили поддерживать чистоту полов в храме. Казалось, они обречены на вечность рабства. Нудная работа длилась до девятого года, а потом Лостара по каким-то неведомым резонам была избрана в школу Танца Теней. Она и прежде мельком видела танцоров — скрытную, обособленную группу людей, для которых поклонение стало сложным, искусным танцем. Единственными зрителями были жрецы и жрицы — но и они могли наблюдать не самих танцоров, а их тени.

«Ты никто, дитя. Не танцовщица. Твое тело служит Рашану, а Рашан — проявление Тени в этом мире, предел между светом и тьмой. Когда ты танцуешь, не ты важна. Только тень, телом рисуемая. Танцовщица — тень, Лостара. Не ты».

Годы дисциплины, растягивающих связки упражнений сделали гибкими все суставы, выпрямили позвоночник, чтобы позволить Бросающей Тень двигаться без усилий и рывков. И всё ради ничего.

Мир менялся за высокими стенами храма. Неведомые Лостаре события систематически сокрушали целую цивилизацию. Вторжение Малазанской Империи. Падение городов. Иноземные корабли блокировали гавань Эрлитана.

Культ Рашана был пощажен, не подвергнувшись чисткам новых, суровых хозяев Семиградья, ибо он относился к признанной религии. Другие храмы постигла худшая участь. Она помнила, что видела дым в небе над Эрлитаном и гадала, откуда он возносится; помнила, как просыпалась ночами от звуков хаоса на улицах.

Лостара была посредственной Бросающей. Ее тень, казалось, имела собственный разум и неохотно, неуклюже подчинялась ей на учебных занятиях. Она не спрашивала себя, счастлива ли. Пустой Трон Рашана не вызывал в ней веры, как в прочих учениках. Она жила, но это была бездумная жизнь. Ни по кругу, ни прямо вперед — ее рассудок вообще не двигался, понятие прогресса относилось лишь к выполнению заданных упражнений.

Падение культа было внезапным, неожиданным и пришло изнутри.

Она помнила ночь, когда все началось. Большое волнение в храме. Верховный Жрец прибыл из другого города. Прибыл переговорить с Мастером Бидиталом насчет важнейших дел. Будет танец в честь незнакомца, Лостара и другие ученицы составят задний план, будут дополнять ритмику Танцоров.

Лостара осталась равнодушной ко всем новостям; она и близко не считалась лучшей среди учеников, ее роль в представлении должна была быть незначительной. Но она запомнила чужака.

Такого не похожего на старого, прокисшего Бидитала. Высокий, тонкий, веселое лицо, необычайно длиннопалые, почти женские руки — руки, один взгляд на которые породил в ней новые переживания.

Эмоции мешали механичности танца, заставляли тень извиваться в контрапункт движениям прочих учениц, да и самих Танцоров Теней, словно в комнату просочилась третья сила.

Слишком мощная, чтобы остаться незамеченной.

Сам Бидитал, потемнев лицом, начал вставать из кресла — но чужак заговорил первым.

— Умоляю, пусть Танец продолжится, — сказал он, отыскав взглядом глаза Лостары. — Песнь Тростника никогда еще не исполнялась в подобной манере. Не мягкий бриз, э, Бидитал? О нет, это истинный шторм. Танцовщицы — девственницы, да? — Его смех был тихим, но полным чувств. — Но в этом танце нет ничего девственного. О, это буря желания!

Его глаза не отпускали Лостару, полностью сознавая, какие желания ее переполняют — дают форму диким прыжкам тени. Осознание, некоторое удовлетворение, но холодное… Словно он ощутил возбуждение, но не посылает ответного сигнала.

У незнакомца были другие задачи в ту ночь — и в следующие. Однако Лостара поняла это лишь спустя время. А тогда лицо ее запылало от стыда, она бросила танец и сбежала из комнаты.

Разумеется, Делат явился не похищать ее сердце. Он пришел уничтожить Рашан.

Делат, оказавшийся и Верховным Жрецом и Сжигателем Мостов; каковы бы ни были резоны Императора, его рука нанесла культу смертельный удар.

Хотя не только его. В ночь убийств, в третий полуночный звон — после Песни Тростников — появился еще кто-то в черных одеждах ассасина…

Лостара знала о случившемся в ту ночь в эрлитанском храме Рашана больше, чем кто-либо — исключая, наверное, самих зловещих игроков. Ее единственную пощадили. Точнее, так она долгое время думала, пока не услышала вновь имя Бидитала, оказавшегося в Армии Откровения Ша'ик.

«Ах, не только меня пощадили в ту ночь, верно?

Нежные, длинные пальцы Делата…»

Ступив ногами на мостовые города после семи лет отсутствия, она ощутила ужасную истину: она была одинока, совершенно одинока. И поэтому очень скоро вступила в ряды Алых Клинков — новой роты из уроженцев Семиградья, присягнувших в верности Малазанской империи. Воспоминания о днях в промежутке приходилось тщательно изгонять из памяти. Голод, грязь, унижения — казалось, она кружится, бесконечно падая в бездну. Но ее нашли вербовщики — или, возможно, она их нашла. Алые Клинки должны стать утверждением воли Императора, знаком новой эры Семи Городов. Да будет мир. Эти слова не волновали Лостару, скорее ее влекли широко расползшиеся слухи, будто Алые Клинки желают стать вершителями правосудия малазан.

Она не забыла те равнодушные глаза. Горожан, не обративших внимания на ее мольбы, смотревших, как аколиты волокут ее на неведомую участь. Она не забыла собственных родителей.

На предательство есть один, всего лишь один ответ, и капитан Лостара Ииль из Алых Клинков хорошо научилась способам жестокого отмщения.

«А теперь меня саму записали в предатели?»

Она отвернулась от деревянного сундука. Больше не Алый Клинок. Вскоре прибудет Жемчуг, они вместе отправятся по давно остывшему следу несчастной сестры Таворы, Фелисин. На котором могут найти способ вонзить кинжал в сердце «Крючка». Но разве «Крючок» не служил Империи? Личные шпионы и убийцы Танцора, смертельно опасное орудие его воли. Кто же сделал их предателями?

Измена — загадка. Для Лостары она необъяснима. Она лишь знает: измена наносит самые мучительные раны.

И давно, очень давно поклялась, что никогда больше не получит таких ран.

Лостара сняла пояс с крючка над кроватью, натянула толстую кожаную ленту вокруг бедер, застегнула.

И застыла.

Комнатка наполнилась танцующими тенями.

А в середине стояла фигура. Бледное суровое лицо, оно кажется красивым из-за морщинок в уголках глаз — и самих устремленных на нее глаз, подобных бездонным озерам.

В них, подумала она вдруг, можно прыгнуть. Здесь, сейчас. Утонув навечно.

Посетитель слегка наклонил голову в приветствии и сказал: — Лостара Ииль. Можешь сомневаться в моих словах, но я помню тебя…

Она отступила, прижавшись спиной к стене. Помотала головой. — Я не знаю тебя, — шепнула она.

— Верно. Но мы были втроем той ночью, так давно. В Эрлитане. Я стал свидетелем твоего… неожиданного исполнения. Ты знаешь, что Делат — или, точнее, человек, которого я позже узнал как Делата — готов был принять тебя? Не только на одну ночь. Ты могла бы вступить в Сжигатели Мостов, это порадовало бы его. Я так думаю. Увы, нет способа проверить, ведь всё — хотя бы внешне — пришло в совершенный беспорядок.

— Вспоминаю, — произнесла она.

Мужчина пожал плечами. — Делат, носивший на той миссии другое имя и навязанный мне моим… партнером — Делат позволил Бидиталу уйти. Похоже на измену, да? Думаю мой партнер так и решил. Вполне очевидно, до сего дня Темный Трон — который тогда не был никаким Троном, а просто адептом и дерзким практиком близкого Рашану садка, Меанаса — то сего дня, говорю я, Темный Трон таит в себе вечный огонь мщения. Но Делат оказался способен прятаться… под самым нашим носом. Как Калам. Всего лишь еще один непримечательный солдат среди Сжигателей.

— Не знаю, кто ты такой.

Мужчина улыбнулся. — Ах, да, я забежал вперед… — Взгляд его упал на тень, далеко вытянувшуюся перед ним, хотя за спиной была лишь неосвещенная дверь. Улыбка стала шире, словно он нашел что-то забавное в своих же словах. — Я Котиллион, Лостара Ииль. Но тогда я был Танцором. Да, ты можешь понять смысл этого имени, ведь тебя так хорошо учили. Конечно, в Семи Городах некоторые тайны культа были утеряны, и в особенности смысл Танца Теней. Он никогда не предназначался для представлений, Лостара. По сути это весьма воинственное искусство убийства.

— Я уже не поклонница Тени — как ты говоришь, Рашана…

— Я пришел не взывать к верности, — ответил Котиллион. Она молчала, пытаясь осмыслить его слова и свои мысли. Котиллион… был Танцором. Тогда Темный Трон должен был быть Келланведом, Императором! Она скривила губы. — Я верна Малазанской Империи. Империя…

— Очень хорошо. Я польщен.

— А ты приходишь убеждать меня, будто Императрица Лейсин не должна править государством…

— Вовсе нет. Пусть старается. Но, увы, она испытывает некие трудности — верно? Не помешает… помощь.

— Предполагают, что она убила тебя! — прошипела Лостара. — Тебя и Келланведа! Она предала вас.

Котиллион лишь снова пожал плечами. — У каждого есть свои… важные задачи. Лостара, ведущаяся игра далеко превосходит интересы любой империи мира. Но одна из империй — твоя, Лостара — жизненно важна для наших целей. Если бы ты знала обо всех событиях, происходящих в далеких землях — тебя не пришлось бы убеждать: Императрица сидит сегодня на шатком престоле.

— Но даже ты предал Импер… Темного Трона. Не ты ли сказал…

— Иногда я вижу дальше любезного моего компаньона. Да, он одержим идеей увидеть страдания Лейсин; но у меня иные замыслы, и пусть он считает их частью своего плана — не пришло время его разубеждать. Но не стану обманывать тебя, внушать, будто я всеведущ. Признаюсь во многих тяжелых ошибках. Я познал вкус яда сомнений. Быстрый Бен. Калам. Вискиджек. Чему именно они по-настоящему преданы? Гм, я наконец получил ответ… но я еще не решил, позабавил ли он меня или огорчил. Одна особенная опасность подстерегает властителей — привычка выжидать слишком долго. Прежде чем действовать, прежде чем выйти — если угодно — из тени. — Он снова улыбнулся. — Я должен исправить последствия былой нерешительности. Она часто оказывалась фатальной. Так что я предстал перед тобой, Лостара Ииль, с просьбой о помощи.

Ее гримаса стала еще кривее. — И почему бы мне не доложить Жемчугу об этой… встрече?

— Причин нет, но лучше бы тебе так не делать. Я еще не готов к Жемчугу. А для тебя молчание не станет предательством, потому что — если сделаешь, как я прошу — вы будете идти нога в ногу. Вас не ожидает конфликт, что бы ни случилось в странствии, что бы вы ни обнаружили.

— А где этот Делат?

Брови поднялись, словно вопрос на мгновение выбил его из спокойствия. Бог вздохнул, кивнул. — Увы, сегодня у меня нет над ним власти. Почему? Он слишком могуществен. Слишком загадочен. Слишком хитер. Слишком умен, чтоб его Худ… Да, сам Темный Трон предпочел обратить внимание на других. Был бы рад организовать встречу, но, боюсь, это не в моих силах. — Он помедлил. — Иногда нужно просто верить в судьбу, Лостара. Будущее сулит нам одно, но зато с гарантией: сюрпризы. Знай: мы все сможем спасти Малазанскую Империю, хотя разными путями. Поможешь мне?

— Если да, это сделает меня Крючком?

Улыбка Котиллиона стала шире. — Но, дорогая, Крючков более не существует.

— Да ладно, Котиллион. Просишь помощи, а сам за дуру меня держишь?

Улыбка медленно угасла. — Я повторяю, что Крючков не существует. Угрюмая их уничтожила. Или ты наделена знанием, обещающим обратное?

Она замерла на миг, потом отвернулась: — Нет. Я только… гадаю.

— Да уж. Так ты поможешь?

— Жемчуг близко, — сказала Лостара богу, снова повернувшись к нему лицом.

— Когда нужно, я способен быть кратким.

— Чего же тебе нужно?

* * *

Ползвона спустя дверь тихо скрипнула. Вошел Жемчуг.

И тут же остановился. — Чую колдовство.

Сидевшая на кровати Лостара пожала плечами, подобрала мешок с личными вещами. — Есть последовательности в Танце Теней, — бросила она небрежно, — способные пробудить Рашан.

— Рашан! Да. — Он подошел ближе, впился в нее глазами. — Танец Теней. Ты?

— Раньше. Очень давно. Я не служка богов, Жемчуг. И никогда не была. Но Танец, поняла я, служит подспорьем в битвах. Сохраняет гибкость, а это особенно нужно, когда я нервная или несчастная. — Она надела мешок на плечо и застыла в ожидании.

Брови Жемчуга взлетели: — Нервная или несчастная?

Ответив горьким взглядом, она шагнула к двери.

— Но вначале слово предостережения. Эти последовательности, вызывающие Рашан — для нас обоих лучше, если ты в дальнейшем будешь их избегать. Такого рода деятельность — риск привлечь… внимание.

— Хорошо. Ну, пойдем.

* * *

Одинокий дозорный привалился к воротам усадьбы около кучи соломы. Бледно-зеленые глаза не отрывались от Жемчуга и Лостары, подходивших с улицы. Мундир и кираса были покрыты пылью. Из мочки уха свешивалась на петельке костяшка человеческого пальца. Казалось, его вот-вот стошнит. Солдат тяжело вздохнул. — Вы от нее? Идите назад, скажите: мы не готовы.

Лостара моргнула, оглянулась на Жемчуга.

Спутник улыбался. — Мы похожи на вестовых, солдат?

Глаза дозорного сузились: — Не вас ли я видел пляшущим на столе в баре «Пугрут»?

Улыбка Жемчуга стала шире. — А имя у тебя есть, солдат?

— Навроде.

— Как это?

— Так и зовут, Навроде. Произнести по слогам, пропеть или еще что?

— А ты сможешь?

— Нет. Я просто удивлялся, не дурак ли вы. Так если вы не вестовые Адъюнкта, пришедшие сообщить о неожиданной поверке, то что вам нужно?

— Погоди, — нахмурился Жемчуг. — Как может поверка быть неожиданной, если о ней извещают заранее?

— Натертые пятки Худа, вы таки дурак. Так всегда делается…

— Тогда должен предостеречь. — Жемчуг глянул на Лостару и подмигнул, продолжив: — Кажется, я только и делаю что предупреждаю. Слушай, Навроде. Адъюнкт не будет предупреждать вас насчет поверок, и не ждите, что это сделают офицеры. У нее свои правила, и лучше вас к ним привыкнуть.

— Вы так и не сказали, что вам нужно.

— Нужно поговорить с неким солдатом в Пятом взводе Девятой роты. Я узнал, что он живет во временных казармах, здесь.

— Ну, я в Шестом, не в Пятом.

— И что?

— Ну, разве не очевидно? Вы не со мной хотите говорить. Так идите внутрь, не тратьте мое время. И поскорее. Мне нехорошо.

Дозорный открыл ворота и проследил, как они входят. Взгляд упал на качающиеся бедра Лостары… и далеко не сразу вспомнил он, что надо закрыть ворота.

Куча соломы рядом с ним замерцала и превратилась излишне полного молодого человека, сидевшего скрестив ноги на мостовой.

Голова Навроде повернулась. Он вздохнул. — Не делай так снова — хотя бы рядом со мной, Балгрид. От магии мне хочется пукнуть.

— Приходилось поддерживать иллюзию, — ответил Балгрид, проводя рукавом по вспотевшему лицу. — Этот ублюдок — Коготь!

— Неужели? Клянусь, я видел его в женской одежде пляшущим у…

— Да заткнись! Горе бедному ублюдку, которого он ищет в Пятом!

Навроде вдруг ухмыльнулся: — Эй, ты только что обдурил настоящего Когтя клятой иллюзией! Хорошая работа!

— Не только тебя тошнит, — пробурчал Балгрид.

* * *

Тридцать шагов — и Лостара с Жемчугом оказались у конюшен.

— Было забавно, — сказал мужчина.

— В каком именно месте?

— О, видеть, как они потеют.

— Они?

— Солдат и куча, разумеется. Ну, мы пришли.

Когда она протянула руку, чтобы толкнуть одну из створок дверей, Жемчуг задержал ее, коснувшись запястья. — Момент. Нам нужно опросить не одного. Пару ветеранов я беру на себя. Там есть парень, охранявший рудники. Испробуй на нем свои чары, пока я занимаюсь теми двумя.

Лостара вытаращила глаза. — Мои чары, — произнесла она невозмутимо.

Жемчуг ухмыльнулся: — Да, и если он воспылает страстью, считай это инвестицией в грядущее. Может, парень нам еще понадобится.

— Понимаю.

Она открыла дверь, вошла и позволила Жемчугу пройти вперед. В конюшнях воняло. Моча, пот, оружейная смазка, сырая солома. Солдаты были повсюду, лежали или сидели на матрацах или разрозненных образцах собранной в имении мебели. Разговоров велось мало, да и те затихли: все лица обратились к вошедшим.

— Благодарю, — проговорил Жемчуг, — за внимание. Я желал бы потолковать с сержантом Геслером и капралом Буяном…

— Я Геслер, — сказал солидно выглядевший мужчина с кожей оттенка бронзы. Он развалился на плюшевой кушетке. — А тот, сопящий под шелками — Буян. Если вы от Облата, скажите, мы заплатим… довольно скоро.

Улыбнувшись, Жемчуг приказал Лостаре следовать и подошел к сержанту. — Я не долги требовать пришел. Скорее нам нужно потолковать наедине относительно… ваших недавних приключений.

— Понятно. А кто вы, во имя следов Фенера?

— Дело Империи, — ответил Жемчуг, строго глядя на Буяна. — Вы его поднимете или мне самому? А моя спутница должна поговорить с солдатом Пеллой.

Геслер холодной улыбнулся. — Разбудить моего капрала? Давайте. А Пеллы здесь сейчас нет.

Жемчуг вздохнул и подошел к края постели. Мгновение, чтобы изучить груду дорогих шелков, скрывшую под собой сопящего капрала… Коготь нагнулся и откинул одеяла.

Схватившая его за ногу лапища легко охватила голень. Поток событий заставил Лостару раззявить рот.

Рывок кверху. Жемчуг визжит. Рывок. Буян показывается над кроватью, словно разбуженный посреди зимы медведь, из легких исходит жуткий рев.

Будь у помещения крыша обычной высоты, а не просто балки — ни одна из которых, к счастью, не находилась над кроватью — Жемчуг весьма сильно ударился бы головой, ибо его подняли ввысь одной рукой. А затем швырнули.

Рука Буяна отпустила лодыжку. Коготь кувыркнулся, дергая руками, колени оказались над головой. Жемчуг ударился плечом и сипло выдохнул. Он лежал недвижимо, медленно подтягивая ноги к животу, словно младенец.

Капрал уже стоял, косматый, с растрепанной рыжей бородой. Забытье сна уходило из взора, словно таяли на костре сосновые иголки — а на смену сну приходила ярость. — Я сказал не будить! — заревел он, раскинув ручищи в стороны и сжимая кулаки, явно желая сдавить глотки врагам. Синие глаза вдруг заметили Жемчуга, который только теперь перевернулся на четвереньки и мотал опущенной головой. — Что за ублюдок? Этот? — спросил Буян, делая шаг к нему.

Лостара встала на пути. Буян что-то проворчал и замер.

— Оставь его, капрал — сказал Геслер с кушетки. — Ты только что врезал Когтю. Пристальный взгляд на женщину перед тобой скажет, что она из Алых Клинков и вполне способна за себя постоять. Не надо лезть в драку из-за недосмотренного сна.

Жемчуг встал и принялся массировать плечо. Он дышал глубоко и хрипло.

Не снимая ладони с рукояти меча, Лостара твердо поглядела Буяну в глаза. — Мы гадали, — сказала она дружелюбно, — кто из вас лучший рассказчик. Мой спутник хотел бы послушать сказку. Конечно, мы заплатим за такую честь. Может быть… позаботимся о долгах Облату, в качестве жеста признательности.

Буян состроил гримасу и оглянулся на Геслера.

Сержант не спеша поднялся с кушетки. — Ну, подруга, наш капрал сильнее в страшных сказках… хотя рассказывает так плохо, что люди перестают бояться. Раз вы так любезно поможете исправить причуду Повелителя, который рванул у нас удачу в игре, мы с капралом сплетем сказку вдвоем. Надеюсь, вам понравится. Мы люди не стеснительные. С чего начать? Я родился…

— Не с такого далека, — оборвала его Лостара. — Передаю вас Жемчугу. Кстати, кто-нибудь принесет ему выпить, поможет оправиться? А потом он посоветует, с чего начать. Так где же Пелла?

— Где-то там, на задах, — ответил Геслер.

— Спасибо.

Когда она начала пробираться к узкой и низкой двери в задние помещения конюшен, другой сержант показался рядом. — Сопровожу, — произнес он.

«Еще один треклятый ветеран-фалариец. И зачем им костяшки пальцев?» — Я что, похожа на заблудившуюся, сержант? — спросила она, открывая дверь. В шести шагах виднелась задняя стена имения. Ее наполовину завалили кучи сушеного конского навоза. На одной из куч сидел молодой солдат. У подножия лежали две спящие собаки, одна большая и покрытая ужасными шрамами, вторая крошечная — комок шерсти и пуговка носа.

— Возможно, — сказал сержант, коснувшись ее руки. Она поглядела вопросительно. — Вы в одном из других легионов? — спросил он.

— Нет.

— А. — Он оглянулся на конюшни. — Недавно приданная Когтю служанка.

— Служанка?

— Да-а. Этому типу нужно… учиться. Похоже, он выбрал верно.

— Чего вам нужно, сержант?

— Ладно, ладно. Оставляю вас.

Она проследила, как он уходит в конюшни. Пожала плечами и подошла к Пелле.

Собаки не проснулись.

Рядом с солдатом лежали два джутовых мешка — тот, что справа, почти лопался, тогда как второй был полон едва на треть. Сам парень сгорбился, в руке было небольшое медное шило, которым он пытался проделать отверстие в костяшке пальца.

Мешки, поняла Лостара, набиты сотнями таких косточек.

— Пелла.

— Молодой человек поднял голову, заморгал. — Я вас знаю?

— Нет. Но, возможно, у нас общие знакомые.

— О. — Он вернулся к работе.

— Вы были стражником в рудниках…

— Не совсем, — ответил он, не поднимая глаз. — Я был в гарнизоне одного из таких поселений. В Черепной Чаше. Но потом начался мятеж. Первую ночь пережили пятнадцать человек, ни одного офицера. Мы шли без дороги, выбираясь в Досин Пали. Четыре ночи — и три последние мы видели отсветы горящего города. Мало что там оставалось, когда пришли. Потом у берега показался малазанский торговый корабль, вот так мы очутились в Арене.

— Черепная Чаша. Там была узница, молодая девушка…

— Сестра Таворы, что ли? Фелисин.

Лостара прерывисто вздохнула.

— Я уж гадал, когда же меня отыщут для расспросов. Я под арестом? — Он поднял голову.

— Нет. За что? Считаете, есть за что?

Он вернулся к работе. — Возможно. Я ведь помогал побегу. В ночь мятежа. Хотя не знаю, смогли ли они. Я оставил припасы, какие смог найти. Они планировали идти на север, потом на запад… через пустыню. Чертовски уверен, не я один им помогал, но так и не узнал, кто еще.

Лостара медленно присела, оказавшись с ним на одном уровне. — Не одна Фелисин. Кто был с ней?

— Боден — на редкость страшный человек, но до странности преданный Фелисин… — Он посмотрел ей в глаза. — Ну, она ведь не заслуживала преданности, скажу честно. Да ладно. Боден и Геборик.

— Геборик? Кто такой?

— Был прежде жрецом Фенера, весь татуирован шерстью Вепря. Без рук, ему их отрубили. Итого трое.

— Через пустыню, — пробормотала Лостара. — Но на западном берегу острова… ничего нет.

— Ну, думаю, они лодку ждали. Правильно? Все было запланировано. Но здесь кончается история, которую я могу рассказать. О дальнейшем у сержанта. Или Буяна. Или Правда.

— А кто такой Правд?

— Он как раз встал у вас за спиной… еще косточек принес. — Пелла сказал громче: — Не мнись, Правд. Должен сказать, у красотки есть к тебе вопросы.

Еще один с необычной кожей. Она смотрела на высокого жилистого юношу, а тот осторожно приближался. Из мешка в руках сыпалась струйка пыли и песка. «Возьми меня Худ, смазливый парень… хотя вид виноватый. Нет, от такого я буду нервничать». — Она встала и сказала: — Хочу знать про Фелисин, — добавив в тон железа.

Пелла заметил и метнул на нее тревожный взгляд.

Собаки проснулись после прибытия Правда, но не встали, а лишь проследили за парнем глазами.

Правд бросил мешок и принял вид крайней внимательности. Лицо окрасилось румянцем.

«Мои чары. Не Пелла будет вспоминать этот день. Не Пелла найдет, кому поклоняться». — Расскажите, что произошло на западном берегу острова Отатараль. Встреча прошла по плану?

— Думаю, да, — не сразу отозвался Правд. — Но мы не были частью плана, мы просто оказались в одной лодке с Кульпом. Именно Кульп их подбирал.

— Кульп? Боевой маг Седьмой Армии?

— Да, он. Его послал Дюкер…

— Имперский Историк? «Боги, что за извилистый след». И почему он интересовался спасением Фелисин?

— Кульп назвал это несправедливостью. Но вы неправильно поняли. Не Фелисин спасал Дюкер, а Геборика.

Пелла тихо заговорил совсем иным тоном: — Если Дюкера хотят сделать каким-то предателем… ну, красотка, подумай дважды. Это тебе Арен. Весь город наблюдал. Видел Дюкера, проведшего беженцев в убежище. Он последний прошел в ворота, все видели. — В словах зазвучали неприкрытые чувства. — А Пормкваль его арестовал!

Лостару пробрал холодок. — Знаю, — сказала она. — Блистиг выпустил Алых Клинков из тюрьмы. Мы были на стенах, когда Пормкваль выводил армию на равнину. Если Дюкер пытался освободить Геборика, ученого коллегу, я не стану укорять. Мы идем по следу Фелисин.

Правд кивнул. — Вас послала Тавора, да? Вас и того Когтя внутри, слушающего Геслера и Буяна.

Лостара на миг закрыла глаза. — Боюсь, мне не хватает тонкости Жемчуга. Миссия должна была быть…тайной.

— Я не болтлив. А ты, Правд?

Высокий юноша кивнул: — Теперь это не важно. Фелисин мертва. Все они. Геборик, Кульп. Мертвы. Геслер как раз рассказывает ту часть.

— Понимаю. Тем не менее прошу никому не передавать. Мы продолжим работу, пусть ради обретения костей. Хм, их костей.

— Было бы хорошо, — вздохнул Правд.

Лостара двинулась к двери, но Пелла помахал рукой, привлекая внимание. — Вот. — Он показал костяшку, которую только что пробуравил. — Возьмите для себя. Носите на виду.

— Зачем?

Пелла поморщился. — Вы просили нас об одолжении…

— Ладно. — Она приняла мрачный дар.

Жемчуг показался в двери. — Лостара. Ты закончила здесь?

— Да.

— Тогда пора уходить. — Она видела по лицу, что он уже услышал о смерти Фелисин. Наверное, в больших подробностях, чем смог передать Правд.

Они молча возвратились по прежнему пути, вышли во двор и направились к воротам. Дверь со скрипом раскрылась; солдат Навроде помахал рукой. Внимание Лостары привлекла куча соломы, которая как будто шевелилась и непонятно почему оседала. Но Жемчуг только махнул рукой, приглашая поторопиться.

Отойдя от имения на порядочное расстояние, Коготь тихо выругался. — Мне нужен целитель.

— Хромота едва заметна, — отозвалась Лостара.

— Годы дисциплины, дорогая. Хотелось бы мне стонать. В последний раз я испытал такую силу при нападении семкийского демона, племенного божка. Эти трое — Геслер, Буян и Правд… в них не только цвет кожи необычен.

— Есть теории?

— Они прошли сквозь садок огня и как-то выжили, а вот Фелисин, Боден и Геборик — нет. Хотя подлинная их участь неясна. Геслер попросту решил, что они погибли. Но если нечто необыкновенное случилось с тремя моряками береговой стражи¸ почему того же не могло произойти со смытыми за борт?

— Прости, мне неизвестны подробности.

— Нужно нанести визит на некое реквизированное судно. Объясню по пути. О, в следующий раз не предлагай оплатить чужие долги… пока не поймешь, велики ли они.

«О, в следующий раз оставляй чванливые привычки у двери конюшен». — Хорошо.

— И хватит искать подопечных.

Она бросила на него взгляд. — Ты посоветовал использовать чары, Жемчуг. Едва ли моя вина, что я очаровательней тебя.

— Неужели? Скажу прямо: тому капралу повезло, что ты встала между нами.

Она хотела засмеяться, но подавила себя. — Конечно, ты не заметил оружие под его койкой.

— Оружие? Я…

— Двуручный меч из кремня. Оружие Т'лан Имассов. Жемчуг, он, похоже, весит больше чем я.

Коготь молчал на всем пути до «Силанды».

* * *

Док тщательно охранялся, но для Жемчуга и Лостары явно было выдано разрешение. Им просто махнули рукой в сторону побитой временем палубы старого дромона, а потом деликатно оставили в одиночестве. И сам корабль стоял в стороне.

Лостара оглядела среднюю палубу. Сожжена огнем, запачкана грязью. Вокруг главной мачты сложена непонятная, покрытая брезентом пирамида. Паруса новые и явно взяты с других кораблей.

Стоявший рядом Жемчуг бросил взгляд на закрытую груду и хмыкнул. — Узнаешь корабль? — спросил он.

— Узнаю. Это корабль.

— Понял. Ну, это квонский дромон старого, до-имперского стиля. Хотя почти все дерево и детали с Плавучего Авалю. Знаешь о таком?

— Мифический остров у берегов Квон Тали. Дрейфующий, населенный демонами и призраками.

— Не мифический, и он действительно дрейфует, описывая что-то вроде извитого круга. Насчет демонов и призраков… что ж… — он подошел к брезенту, — вряд ли они так уж страшны.

Жемчуг сдернул покрывало.

Отрубленные головы были тщательно сложены лицами наружу. Глаза заморгали, фиксируя взгляды на Жемчуге и Лостаре. Блеск сырой крови.

— Как скажешь, — хрипло бросила Лостара, отступая.

И сам Жемчуг казался потрясенным, словно он ожидал увидеть не совсем это. Долгое мгновение спустя он нагнулся, коснувшись кончиком пальца лужи крови. — Еще теплая…

— Но… но это невозможно.

— Как и то, что проклятые штуки еще думают, или по крайней мере живут? — Он поглядел на нее и взволнованно махнул рукой. — Этот корабль — магнит. Тут слои и слои колдовства, впитавшиеся в дерево, в каркас. Оно давит на меня, будто тысяча плащей.

— Неужели? Ничего не чувствую.

Он блекло глянул на нее и снова посмотрел на груду отрубленных голов. — Не демоны, не призраки, сама видишь. Почти все Тисте Анди. Несколько квонцев-матросов. Идем, изучим каюту капитана — магия волнами течет оттуда.

— Что за магия, Жемчуг?

Тот уже двинулся к люку. Легкомысленный взмах руки. — Куральд Галайн, Телланн, Куральд Эмурланн, Рашан… — Он замолчал, резко повернувшись. — Рашан. А ты ничего не чувствуешь?

Она дернула плечом. — Там еще… головы… в трюме, Жемчуг? Думаю, я не…

— За мной, — рявкнул он.

Внутри — черное дерево, воздух густ и полон отзвуками насилия. Труп серокожего варвара пришпилен к капитанскому креслу тяжелым копьем. Другие тела повсюду, их словно сгребли, изломали и разбросали по сторонам.

Низкую каюту заполняло тусклое, не имеющее видимого источника свечение. Кроме пятен на полу. Лостара поняла, что там рассыпали отатараловую пыль. — Не Тисте Анди, — бормотал Жемчуг. — Должно быть, Тисте Эдур. Ох, здесь полно тайн. Геслер рассказал о команде на веслах. Безголовые тела. Бедные Тисте Анди на палубе. Но интересно, кто убил Эдур…

— И как это приблизит нас к следу Фелисин?

— Она была здесь, не так ли? Видела все это. У капитана был свисток на шее, он пользовался им для управления гребцами. Жаль, что он пропал.

— И без свистка корабль застрял тут.

Жемчуг кивнул. — Очень плохо, правда? Вообрази корабль с командой, которой не нужна еда, не нужен отдых. Которая не бунтует.

— Можешь забирать себе. — Лостара повернулась к двери. — Ненавижу корабли. Всегда ненавидела. А этот покидаю немедля.

— Не вижу причины отставать. Впереди долгий путь.

— Неужели? И куда?

— «Силанда» прошла через садки от места, где ее нашел Геслер, и снова появилась в нашем мире. Можно догадаться, что она пересекла материк от севера Отатаральского моря до Аренской гавани. Если Фелисин, Геборик и Боден спрыгнули по пути, они могли появиться где угодно по этой линии.

— Оказавшись в гуще мятежа.

— Учитывая, где им пришлось побывать, они могли счесть мятежные земли намного менее жутким местом.

— Пока не наткнулись на банду разбойников.

* * *

Девятая рота капитана Кенеба была созвана, чтобы произвести три построения на плацу. Предупреждений не было: просто явился офицер и приказал солдатам идти за ним скорым шагом.

Вначале вышли Первый, Второй и Третий взводы. Тяжелая пехота, всего тридцать солдат в чешуйчатых панцирях с кольчужными рукавами, в латных перчатках, с прямоугольными щитами и длинными мечами, тупые копья прикреплены за плечами, на головах шлемы с забралами и боковыми пластинами, «хвостами омара» сзади, у поясов кинжалы и корды.

Дальше пошла морская пехота. Четвертый, Пятый и Шестой взводы Ранала. За ними двигалась масса средней пехоты, от Седьмого до Двадцать Четвертого взводов. Доспехи тут были чуть полегче, чем у «панцирников», и солдаты были обучены работать копьями, стрелять из коротких и длинных луков. Каждая рота должна была действовать отдельно, опираясь на свои силы и взаимную поддержку.

Стоя перед взводом, Сержант Смычок изучал Девятую. Первое построение в качестве особой боевой единицы. Они ждали Адъюнкта в почти стройных рядах, говорили мало; ни один не пришел без мундира или оружия.

Быстро спускалась темнота, воздух стал благословенно холодным.

Лейтенант Ранал уже давно ходил взад и вперед перед строем морпехов. Чисто выбритые щеки лоснились от пота. Наконец он замер напротив Смычка.

— Ладно, сержант, — прошипел офицер. — Твоя идея, так?

— Сэр?

— Треклятые костяшки пальцев! Они появились у твоего взвода первыми — как будто я такого не замечаю. Теперь я слышу от капитана, что обычай распространился по всему легиону. В целом городе разграблены могилы! Скажу тебе так… — Он подошел близко, продолжив хриплым шепотом: — Если Адъюнкт спросит, кто ответственен за плевок ей в лицо, я не повременю и укажу на тебя.

— Плевок в лицо? Лейтенант, вы бешеный идиот. Ого, кучка офицеров вышла из ворот. Советую занять место, сэр.

Темный лицом от ярости Ранал занял пост перед тремя взводами.

Адъюнкт была впереди свиты.

Капитан Кенеб ожидал. Смычок обратил на него внимание еще на первом катастрофическом смотру. Малазанин. Прошел слух, что он из гарнизона внутри страны, побывал в бою, когда разбили его роту. Потом бежал на юг, к Арену. Смычок подозревал, что это путь труса. Вместо того чтобы умирать со своими солдатами, стал первым в бегстве. Вот так многие офицеры переживают свои взводы. Офицеры немногого стоят, был убежден сержант.

Адъюнкт переговорила с ним, капитан отступил и отдал честь, приглашая Тавору подойти к рядам. Но она двинулась за ним, протянула руку и взяла что-то, висевшее на шее Кенеба.

Глаза Смычка стали шире. «Проклятая костяшка!»

Женщина и мужчина снова обменялись словами, Адъюнкт кивнула и пошла к взводам.

В одиночестве, медленно, с непроницаемым лицом.

Смычок заметил, что она узнает кое-кого. Самого Смычка, Каракатицу. После невыносимо долгого игнорирования стоявшего навытяжку Ранала, она наконец повернулась к нему. — Лейтенант.

— Адъюнкт.

— Кажется, у солдат изобилие не предусмотренного уставами снаряжения. У ваших больше, чем в других ротах, мною проинспектированных.

— Да, Адъюнкт. Вопреки моему приказу. Я знаю ответственного…

— Не сомневаюсь, — ответила она. — Но мне он не интересен. Советую, однако, чтобы эти… побрякушки обрели некую упорядоченность. Возможно, их нужно размещать на поясе напротив ножен. Кстати говоря, поступили жалобы со стороны населения Арена. Для начала разоренные могилы и склепы нужно привести в первоначальное состояние… насколько возможно, разумеется.

Смущение Ранала было очевидным. — Разумеется, Адъюнкт.

— Вы могли бы уже заметить, — сухо добавила Адъюнкт, — что один носите… форму, не стандартную для нынешней Четырнадцатой Армии. Советую исправиться как можно скорее, лейтенант. А теперь можете распустить взводы. По пути доведите до капитана Кенеба, что он может выводить среднюю пехоту.

— Д… да, Адъюнкт, немедля. — Лейтенант отсалютовал. Смычок смотрел ему в спину. «Отлично сделано, подружка».

* * *

В груди Гамета щемило. Он с остальными офицерами ждал, когда подойдет Адъюнкт. «Это же чувство распирающей гордости! Кто бы не придумал ту идею, заслужил… гм, чертовского поцелуя, как сказал бы Каракатица. Они перевернули знамение.

Перевернули!»

Он видел в глазах подошедшей Таворы обузданное пламя.

— Кулак Гамет.

— Адъюнкт?

— Четырнадцатой Армии нужно знамя.

— Да, разумеется.

— Мы могли бы позаимствовать вдохновение у солдат.

— Вполне могли бы, Адъюнкт.

— Проследите? Будет готово ко времени завтрашнего выступления?

— Сделаю.

От ворот прискакал вестовой. Он сильно погонял коня и резко остановил его перед Адъюнктом.

Гамет следил, как солдат спешивается. «Боги, только не дурные вести… не сейчас…»

— Доложите, — приказала Адъюнкт.

— Три корабля, Адъюнкт. — Вестовой задыхался. — Только что вползли в гавань.

— Продолжайте.

— Добровольцы! Воины! Лошади и боевые псы! В доках хаос!

— Сколько их? — спросил Гамет.

— Три сотни, Кулак.

— И откуда они, во имя Худа?

Взгляд вестового скользнул туда, где были Нил и Нетер. — Виканы. — Он снова поглядел в глаза Таворе. — Адъюнкт! Клан Вороны. Вороны! Самого Колтейна!

Глава 9

Ночами выходят духи

из рек печали

и песок подрывают

под твоими стопами.

Пословица г'данийцев

Два длинных ножа на перевязи из выцветшей, расшитой завитками пардийских узоров кожи. Они свисали с гвоздя на одном из углов лавки, чуть ниже искусной работы головного убора шамана племени Кхеран. Длинный стол под навесом загромождали резные обсидиановые вещички — добыча из какой-то гробницы; каждая была заново освящена во имя кого-то из богов, духов и демонов. Слева, за столом и спиной сидевшего скрестив ноги на высоком стуле беззубого торговца виднелась отгороженная комнатка.

Грузный темнокожий покупатель долго изучал обсидиановое оружие, прежде чем легким движением руки подать знак хозяину, что готов торговаться.

— Дыханье демонов! — прохрипел старик, без всякой видимой системы тыкая узловатым пальцем в каменные лезвия. — А эти благословлены Маэлом — смотри, как их пригладила вода! Есть и еще…

— Что в той комнате? — пророкотал покупатель.

— А, у тебя острый глаз! Ты случаем не Чтец? Значит, можешь учуять хаос. Колоды, друг мой! Колоды! Ах, ох, разве они не проснулись? Да, всё заново. Перемены…

— Колода Драконов всегда меняется…

— Ах, но новый Дом! Ого, вижу твое удивление, приятель! Новый Дом. Великой силы, говорят. Трепещут самые корни мира!

Мужчина скривился. — Еще один новый Дом? Не сомневаюсь, какой-то здешний самозваный культ…

Однако старый торговец качал головой. Взгляд скользнул за спину покупателя, подозрительно осматривая рыночную улицу и всю ее невеликую толпу. Он подался вперед: — Я не при делах, друг. О, я верен Дриджне, как и все, и не думай возражать! Но ведь Колода не терпит пристрастий? О нет, необходимо равновесие ума и взора! Поистине… Ну, какими же истинами звенит новый Дом? Давай расскажу, друг. Во-первых, новая Свободная карта, являющая, что отныне Колодой правит Владыка. Арбитр, да? А потом новый Дом, разбросанные уголья. Благословленный? Еще не решено. Но не отметенный, нет! Все Чтецы узоров… Дом будет благословлен, никто не сомневается!

— И каково имя Дома? — спросил покупатель. — Что за трон? Кто предъявляет права на власть?

— Дом Цепей, друг мой. Что до прочих вопросов, ответы могут лишь породить смятение. Но скажу так: Трон, на который сядет Король — Трон, друг мой, треснул.

— Ты намекаешь, Дом принадлежит Скованному?

— Да. Увечному Богу.

— Другие, должно быть, яростно осаждают его, — задумчиво сказал покупатель.

— Можно подумать, но это не так. Нет, именно их осаждают! Не желаешь поглядеть на карты?

— Я могу заняться этим позже. Но сначала дай поглядеть те жалкие ножички на гвозде.

— Жалкие ножички! О! Нет, не жалкие, нет! — Старик развернулся на насесте, протянул руку и снял перевязь. Оскалился, покрытый синими венами язык мелькнул меж красных десен. — Ими недавно владел пардиец, убийца духов! — Он вынул из ножен один клинок. Лезвие было почернено, только посередине вилась серебряная змейка.

— Не пардийский, — буркнул покупатель.

— Я сказал, пардиец им владел. У тебя точно острый глаз. Они виканские. Добыты в Собачьей Упряжке.

— Дай погляжу другой.

Старик обнажил второй нож.

Глаза Калама Мекхара чуть расширились. Быстро вернув себе скучающий вид, он взглянул на торговца. Однако старик всё заметил и теперь кивал.

— Да, друг. Да…

Все лезвие, тоже черное, было украшено узором «вороньи перья», сплав в бороздках — серебристо-янтарный… да, сплав с отатаралом. Клан Вороны. Но не оружие простого воина. Нет, он принадлежал кому-то важному.

Старик вложил вороний нож в ножны и постучал пальцем по первому: — Этот зачарован. Как совместить с отатаралом? Просто. Магия Старших.

— Старшие. Виканская магия не Старшая…

— Да, однако покойный викан имел друга. Гляди, вот, возьми нож в руку. Прищурься. Этот знак — видишь, змея обвилась хвостом…

Длинный нож казался руке Калама странно тяжелым. Рукоять со слишком грубыми выступами, но викан обмотал ее кожаными полосками. Знак, впечатанный в металл около змеиного хвоста, был сложным выше всякого вероятия, учитывая размер руки, его наносившей. Фенн. Теломен Тоблакай. У викана поистине был друг. «Что еще хуже, я знаю клеймо. Знаю, кто именно зачаровал оружие. Боги подлые, в какие странные круги я вошел?»

Торговаться смысла не было: слишком многое он уже показал. — Назови цену, — попросил Калам.

Улыбка старика стала шире: — Как ты сам можешь догадаться, этот чудный набор — самое ценное мое достояние.

— Если только сын покойного воина Вороны не придет его забрать. Боюсь, он захочет заплатить не золотом. Я унаследую мстительного охотника, так что уйми жадность и назови цену.

— Двенадцать тысяч.

Ассасин положил на стол небольшой кошель. Хозяин развязал тесемку, заглянул внутрь…

— В этих диамантах тьма, — сказал старик чуть погодя.

— Именно тень и делает их особо ценными, сам знаешь.

— Да, поистине. Половины будет достаточно.

— Какой честный торговец.

— Редкость, да. Но в наши дни верность окупается.

Калам смотрел, как старик пересчитывает алмазы. — Потеря имперской торговли оказалась болезненной?

— Очень. Но положение здесь, в Г» данисбане, едва ли плохое.

— Как это?

— Ну, все у Бридиса, разумеется. Осада.

— Бридис? Старая крепость в горах? Кто там окопался?

— Малазане. Ушли из твердынь Эрлитана, Пан» потсуна и здешней — мы охотились за ними в холмах. О, ничего подобного Упряжке, но до крепости добралось едва несколько сотен.

— Но они еще держатся?

— Да, Бридис, он такой. Увы. Но готов поспорить, осталось недолго. Что же, дело сделано, друг. Хорошенько спрячь кошель, и да вечно идут боги в тени твоей.

Калам постарался скрыть улыбку, забирая перевязь. — И в твоей, господин. «Так и будет, приятель. Они гораздо ближе, чем тебе бы хотелось».

Отойдя недалеко от рыночной улицы, он помедлил, подгоняя застежку перевязи. Прежний владелец не отличался такой дородностью. Но ведь мало кто может похвастаться… Закончив, он надел перевязь и накинул плащ-телабу. Тот нож, что тяжелее, повис под левой рукой.

Ассасин продолжил путь по пустынным улицам Г» данисбана. Два длинных ножа, оба виканские. Один владелец? Трудно судить. Они в некотором смысле подходят друг другу, но разный вес может стать вызовом тому, кто решит ими сражаться.

В руке Фенна тяжелый нож мог казаться едва ли кортиком. Стиль определенно виканский, а значит, чары сделаны или в дар, или за плату. «Могу ли я представить викана, заслужившего такой дар больше, чем Колтейн — но тот носил один кинжал, без узоров. Если бы я знал проклятого Теломен Тоблакая получше…

Да, Верховный Маг по имени Беллурдан Пробей-Череп мертв.

Воистину круги, циклы. А теперь Дом Цепей. Проклятый Увечный Бог…

Это ты проклятый дурак, Котиллион. Ты был при последнем Сковывании. Нужно было вонзить нож в грудь ублюдку, верно?

Интересно, был ли там Беллурдан?

Ох, черт, забыл спросить, что сталось с пардийцем, убийцей духов…»

* * *

Дорога, вьющаяся на запад от Г» данисбана, оказалась выбитой до нижнего слоя камней. Очевидно, долгая осада привела к разорению и без того небольшого городка. Осажденным, скорее всего, приходится еще туже. Бридис вырезан в скале — давняя традиция окружающих Святую Пустыню одханов. Там нет специального подъезда, ни даже ступеней или поручней на утесе; тоннели внутри крепости уходят глубоко вниз. Из них добывается родниковая вода. Калам видел Бридис лишь снаружи — коренные обитатели давно его оставили, отчего напрашивается вывод об истощении колодцев. Хотя подобные твердыни снабжены комнатами для припасов, вряд ли бежавшие туда малазане нашли эти склады набитыми доверху.

Бедные ублюдки наверняка голодают.

Калам шагал по дороге. Сгущался сумрак. Он никого не видел на пути и подозревал, что обозы с провиантом не выедут из города до ночи, избавляя скот от дневной жары.

Между тем дорога начала забирать кверху, карабкаться по склонам холма.

Ассасин оставил коня у Котиллиона, в Королевстве Тени. В будущей работе главное значение имеет не скорость, а скрытность. К тому же Рараку не жалует лошадей. Почти все известные источники воды засыпаны и отравлены в ожидании армии Адъюнкта. Он знал, однако, несколько тайных, которые по необходимости оставили в чистоте.

Эта страна, подумалось Каламу, уже под осадой, а ведь армия врага пока не подошла. Ша'ик придвинула Вихрь ближе — тактика, в которой ассасин угадывал страх. Или Ша'ик специально делает не то, чего от нее ожидали? Может быть, она попросту заманивает Тавору в ловушку, в Рараку, где ее сила мощнее всего, где ее отряды знают местность, а пришельцы — нет.

Но в армии Таворы есть хотя бы один человек, знакомый с Рараку. Лучше бы ему все рассказать, когда придет время.

Наступила ночь, звезды засверкали над головой. Калам ускорил шаг. Он продолжал потеть под грузом тюка с водой и пищей, хотя воздух и стал холодным. На вершине очередного холма он различил огоньки лагеря осаждающих на фоне неровной линии горизонта. На самом утесе света не было.

Он продолжал путь.

В лагерь он пришел к полуночи. Шатры, фургоны, каменные очаги были беспорядочно разбросаны, формируя грубый полукруг перед отвесным закопченным утесом крепости. Повсюду виднелись груды мусора; переполненные выгребные ямы смердели, прогретые дневной жарой. Спускаясь с пригорка, Калам изучал ситуацию. Он решил, что осаждающих примерно пять сотен, многие — судя по мундирам — происходят из туземных солдат, служивших в малазанских гарнизонах. Местные. Приступов против крепости не было уже довольно давно. В стороне стояли неряшливо собранные осадные башни.

Его заметили, но появление незнакомца не вызвало ни возражений, ни даже особого интереса. Еще один боец против малазан. Несет еду с собой, чтобы не отягощать прочих — значит, привет ему.

Как и предсказывал торговец из Г» данисбана, терпение осаждающих на исходе. Почти закончены приготовления к последней атаке. Может, не завтра, но на следующий день. Осадные орудия долго стояли в пренебрежении — веревки растянулись, дерево потрескалось; рабочие начали починку, но без особой спешки, едва шевелясь на изнуряющей жаре. В лагере царило равнодушие, которого не могло скрыть даже оживление перед боем.

«Пламя здесь угасло. Они готовят штурм только для того, чтобы скорей разойтись по домам».

Ассасин заметил группу солдат в середине полукруга. Казалось, именно оттуда исходят приказы. Выделялся один человек в доспехах и мундире малазанского лейтенанта — стоя руки в бока, он распекал полудюжину саперов.

Рядовые разошлись за миг до появления Калама, без особого усердия направившись к башням.

Лейтенант заметил его. Темные глаза прищурились под ободом шлема. На шлеме был особый гребень. «Ашокский полк.

Стояли когда-то в Генабарисе. Потом отосланы назад, в Эрлитан, кажется. Худ сгнои ублюдков! Я-то думал, они останутся верными».

— Пришел поглядеть, как последним перережут горла? — спросил лейтенант, неприятно улыбаясь. — Хорошо. У тебя вид организованного и обученного человека. Видит Беру, в моей толпе таких маловато. Имя?

— Ульфас, — отвечал Калам.

— Похоже на баргастское.

Ассасин пожал плечами, сбрасывая тюк. — Не вы первый так подумали.

— Ко мне обращайся «сэр». Если желаешь участвовать в драке.

— Не вы первый меня подозреваете… сэр.

— Я капитан Ирриз.

«Капитан… в мундире лейтенанта. В полку тебя недооценивали, да?» — Когда начнется атака, сэр?

— Горишь желанием? Хорошо. Завтра на заре. Их там едва пригоршня. Вломиться на балкон мы сумеем быстро.

Калам поднял глаза на крепость. Балкон был всего лишь вступающей каменной «полкой», дверь на нем — едва ли шире плеч среднего мужчины. — Им только пригоршня и нужна, — буркнул он, добавив, — сэр.

Ирриз оскалился: — Едва пришел и уже мнишь себя знатоком?

— Простите, сэр. Просто мысли вслух.

— Ладно же. К нам прибыла колдунья. Она пробьет дыру в стене вместо двери. Большую дыру. А, вот и она.

Приближавшаяся женщина была молодой, тощей, бледной. Явная малазанка. В десяти шагах она сбавила темп, встала; карие глаза уставились на Калама. — Держи оружие в ножнах, когда рядом со мной, — процедила она. — Ирриз, пусть этот ублюдок стоит подальше от нас.

— Синн, что с ним не так?

— Не так? Да ничего. Но у одного ножа лезвие из отатарала.

Внезапный блеск жадности во взоре обшарившего его глазами капитана чуть не заставил Калама вздрогнуть. — Неужели. И откуда ты его взял, Ульфас?

— Взял на убитом мною викане. В Собачьей Упряжке.

Наступило молчание. Мятежники словно заново оценивали Калама. В глазах Ирриза мелькнуло сомнение. — Ты был там?!

— Да. И что?

Солдаты вокруг зашептали молитвы, начали делать охранительные жесты. Калама снова пробрало холодом. «Боги, они бормочут благословения… но не мне. Они благословляют Собачью Упряжку. Что же здесь случилось, если дела повернулись вот так?»

— Почему же ты не с Ша'ик? — спросил Ирриз. — Зачем бы Корболо тебя отпускать?

— Затем, — рявкнула Синн, — что Корболо Дом идиот, а Камист Рело еще хуже. Лично я поражена, что он не потерял половину армии после Падения у Арена. Какой настоящий солдат сможет стерпеть то, что там творилось? Ульфас, так тебя? Ты сбежал от Собакодавов Корболо?

Калам просто пожал плечами: — Я искал более честной битвы.

Ее хохот был резким. Женщина прокрутилась, насмешливо изображая пируэт. — И ты пришел сюда? Ох, дурак! Как смешно! Так смешно, что плакать хочется!

«Ее разум поврежден». — Не нахожу ничего смешного в убийстве, — ответил он. — Но странно, что ты здесь и так жаждешь убивать товарищей-малазан.

Лицо омрачилось. — У меня свои резоны, Ульфас. Ирриз, нужно поговорить наедине. Идем.

Калам невозмутимо смотрел на капитана, взвившегося от такого непочтительного тона. Но вскоре ренегат кивнул: — Я подойду очень скоро, Синн. Ульфас, — сказал он ассасину, — нам они нужны по большей части живыми, чтобы поразвлечься. Наказать за упорное сопротивление. Особенно мне нужен командир. Его зовут Добряк…

— Вы его знаете, сэр?

Ирриз осклабился: — Я из Третьей роты Ашока. Добряк водил Вторую. — Он махнул рукой в сторону крепости. — Там то, что от нее осталось. Для меня это личное дело, и потому я намерен победить. Ублюдок нужен живым. Раненым, обезоруженным.

Синн нетерпеливо переминалась. Наконец она подала голос: — Есть мысль. Ульфас со своим отатаралом может сделать бесполезным их мага.

Ирриз улыбнулся: — Тогда первым в пролом. Рад, Ульфас?

«Первым вперед, последним назад». — Будет не впервой, сэр.

Капитан ушел вместе с Синн.

Калам смотрел их вслед. «Капитан Добряк. Никогда не встречал вас, сэр, но вы известны как самый злобный капитан во всех малазанских армиях. Кажется, теперь вы и самый упрямый.

Отлично. Такого человека я смогу использовать».

Он нашел ничейную палатку, чтобы оставить снаряжение. Она была пуста, потому что рядом оказалась выгребная яма, жижа просачивалась сквозь насыпь из песка и уже промочила ковер у стены. Калам положил тюк у входа и лег рядом, мысленно отстраняясь от вони.

И очень быстро уснул.

* * *

Проснулся он во тьме. Лагерь молчал. Выскользнув из-под телабы, ассасин встал на карачки и принялся перевязывать слишком свободные края одежды. Закончив, натянул кожаные перчатки без пальцев, замотал лицо черной тряпкой, оставив лишь глаза. Выглянул наружу.

Несколько чадящих костров, в двух шатрах поблизости еще горят лампы. Трое дозорных сидят в на скорую руку сложенном укрытии, лицами к крепости. До нее двадцать шагов.

Калам вылез, молча обогнул выгребную яму и подошел к скелетообразным лесам вокруг осадной башни. Тут стражи не поставили. Ирриз был, похоже, плохим лейтенантом, а капитаном стал еще худшим. Калам подкрался ближе.

Проблеск колдовского огня около одной из башен заставил его замереть. Несколько долгих мгновений — еще вспышка, искры танцуют вокруг одного из креплений основания.

Калам медленно лег, чтобы наблюдать.

Синн обрабатывала одно крепление за другим. Закончив с ближней башней, она пошла к другой (всего башен было три).

Когда она занялась последним креплением второй башни, Калам встал и скользнул туда. Подойдя ближе, обнажил отатараловое лезвие.

Улыбнулся, слыша ее тихие ругательства. Потом она сообразила и резко повернулась.

Калам поднял руку, останавливая ее, показал лезвие и вложил в ножны. Подобрался ближе. — Милашка, — шепнул он по-малазански, — ты играешься в гадючьем гнезде.

Глаза ее широко раскрылись, блестя в свете звезд, словно два пруда. — Я не была в тебе уверена, — ответила она спокойно, однако же нервно обхватив себя руками. — И сейчас не уверена. Кто ты?

— Просто человек, крадущийся к башням… чтобы ослабить крепления. Как сделала ты. Со всеми, кроме той. Третья сделана лучше, она же малазанская. Я хочу, чтобы она оставалась исправной.

— Тогда мы союзники, — сказала она, все еще горбясь.

«Она так юна». — Ты показала изрядную ловкость. И у тебя впечатляющие умения в магии для такой…

— Боюсь, это лишь малая магия. Но меня учили.

— Кто был наставником?

— Файэлле. Она теперь с Корболо Домом. Файэлле, перерезавшая ножом горло моей матери и отцу. Она и за мной гналась. Но я ускользнула, и та со всем своим колдовством не смогла меня найти.

— И это будет твоим отмщением?

Улыбка казалась застывшей гримасой злобы. — Я едва начала отмщение, Ульфас. Я ее хочу. Но мне нужны солдаты.

— Капитан Добряк и компания. Ты упомянула о маге в крепости. Ты с ним соприкасалась?

Девушка покачала головой: — У меня нет таких умений.

— Тогда почему ты веришь, что капитан присоединится к твоему делу?

— Потому что один из его сержантов мой брат, точнее, сводный брат. Хотя не знаю, жив ли он…

Он положил ей руку на плечо, не обращая внимания на ответную дрожь. — Ладно, подружка. Мы поработаем вместе. Ты получила первого союзника.

— Почему?

Он улыбнулся, хотя под тряпкой этого не было видно. — Файэлле с Корболо Домом, да? Ну, я назначил Корболо встречу. И Камисту Рело. Итак, мы вместе убедим капитана Добряка. Согласна?

— Согласна.

Облегчение в ее голосе заставило ассасина поежиться. Она слишком давно одна в своем смертельном поиске. Нужна была помощь… но вокруг не было никого, кому можно довериться. Всего лишь еще одна сирота в Худом клятом мятеже. Он вспомнил, как впервые увидел тринадцать сотен детей, которых невольно спас несколько месяцев назад, когда в последний раз был на этой земле. Там, на их лицах, был истинный ужас войны. Дети были еще живы, когда стервятники спустились клевать им глаза… Его охватил холод.

— Что такое? Кажется, ты ушел далеко.

Он встретил ее взор. — Нет, подружка, я был ближе, чем ты думаешь.

— Ну, я почти всю работу сделала. Ирриз и его воины мало что смогут поутру.

— Ого. А что ты планировала насчет меня?

— Я не была уверена. Надеялась, что ты пойдешь впереди и будешь быстро убит. Маг капитана Добряка к тебе не подошел бы, оставив арбалетчикам.

— А что насчет той дыры, которую ты должна пробить в скале?

— Иллюзия. Я ее готовила много дней. Думаю, получится.

«Храбрая и отчаянная». — Что же, подружка, кажется, твои усилия далеко превзошли мои амбиции. Я намерен был лишь устроить скромное побоище. Ты сказала, что Ирриз и его люди мало на что будут способны. Почему бы?

— Я отравила воду.

Калам побелел под тряпкой. — Яд? Какого рода?

— Тральб.

Ассасин долго молчал. Потом: — Много ли?

Она пожала плечами: — Все, что было у целителя. Четыре флакона. Он сказал, что использует его, чтобы останавливать дрожь у привыкших к зельям.

«Да. Одной каплей». — Когда?

— Недавно.

— Значит, вряд ли кто пил.

— Разве парочка дозорных.

— Погоди здесь, подружка. — Калам ушел, молча скользя в темноте, и оказался около троих воинов в дозоре. Недавно они сидели. Теперь все изменилось. Но на земле какое-то движение… он подкрался ближе.

Трое дозорных извивались, дергая руками и ногами. Пена покрыла рты, кровь лилась из выпученных глаз. Да, они отравились. Мех с водой лежал рядом, на мокром участке песка; пятно быстро исчезало под ковром налетевших бабочек-плащовок.

Ассасин вытащил нож-«свинорез». Нужно быть осторожным, ведь контакт с кровью, слюной и любой другой жидкостью может навлечь на него ту же участь. Воины обречены страдать долго, им это покажется вечностью — они будут содрогаться и на заре, пока не остановятся сердца или пока они не умрут от обезвоживания. Ужасно, но при отравлении тральбом чаще бывает последнее.

Он дополз до ближайшего. Увидел отсвет понимания в глазах солдата. Поднял нож. Во взоре блеснуло облегчение. Ассасин вогнал узкое лезвие в глазницу; тело отяжелело, осело с булькающим вздохом. Он быстро повторил мрачную процедуру с двумя другими. Потом тщательно очистил лезвие в песке. Плащовки, шелестя крылышками, спускались на место смерти. За ними летели охотницы-ризаны. Воздух наполнился хрустом лопающихся хитиновых панцирей.

Калам поглядел на лагерь. Нужно опустошить фляги. Пусть эти воины — враги империи, но даже они заслуживают более милосердной смерти.

Тихий шелест заставил его обернуться.

Веревка разворачивалась, падая с балкона крепости. Потом начали спускаться фигуры, молча, торопливо.

«У них были наблюдатели».

Ассасин ждал.

Трое, вооружены лишь кинжалами. Подойдя, они замерли в дюжине шагов.

Первый приблизился к ассасину. — И кто ты, во имя Худа? — прошипел он, блеснув золотыми коронками.

— Малазанский солдат, — тихо прошептал Калам. — Это маг там мнется? Мне нужна его помощь.

— Он сказал, что не может…

— Знаю. Мой отатараловый нож. Но ему нужно подойти ближе — надо всего лишь опустошить фляги с водой в лагере.

— Чего ради? Родник всего в пятидесяти шагах вниз — они наберут еще.

— У вас есть еще союзница. Она отравила воду тральбом — как думаете, чем заболели здешние бедняги?

Второй солдат хмыкнул: — Мы как раз гадали. Неприятное происшествие. Но они заслужили еще не такое. Я бы сказал: да напьются вволю.

— Почему бы не передать дело капитану Добряку? Он ведь тут принимает решения, так?

Солдат скривился.

Заговорил его товарищ: — Потому мы и здесь. Пришли, чтобы взять тебя. Если есть еще кто-то, пусть идет и она.

— Зачем? — спросил Калам. Ему хотелось добавить: «Чтобы умереть с голоду? От жажды?» Но тут же он сообразил, что солдаты не выглядят тощими и высохшими. — Вы намерены сидеть в той дыре вечно?

— Нам нравится, — буркнул второй солдат. — Мы можем уйти в любое время. Есть окольные пути. Но вопрос в том, зачем? Куда мы пойдем? Вся страна залита кровью малазан.

— Какую последнюю весть вы слышали?

— Ничего мы не слышали. С самого Эрлитана. Насколько можно видеть, Семиградье больше не часть Малазанской Империи, и некому придти нам на спасение. Если бы было кому, уже давно пришли бы.

Ассасин поглядел на солдат и вздохнул: — Ладно, надо поговорить. Но не здесь. Дайте позову подругу — она пойдет с вами. Если ваш маг сделает то, о чем я прошу.

— Не совсем равный обмен, — сказал второй солдат. — Поймай нам Ирриза. Хотим посидеть, потолковать с нашим маленьким капралом-перебежчиком.

— Капрал? Знаете, он уже в капитанах. Хотите его? Отлично. Ваш маг уничтожит воду во флягах. Я пошлю подружку к вам. Будьте вежливы, иначе пожалеете. Я могу задержаться.

— Мы согласны с таким договором.

Калам кивнул и пошел туда, где оставалась Синн.

Она не ушла, но не пряталась, а танцевала под башней, вздымая песок, раскрыв руки, махая ладонями, словно плащовки крыльями.

Ассасин прошипел предостережение. Она замерла, увидела его и поспешила навстречу. — Ты слишком долго! Думала, ты помер!

— И потому плясала? Нет, но те дозорные мертвы. Я наладил контакт с солдатами из крепости. Нас зовут внутрь — похоже, там сносные условия. Я согласился.

— А что насчет завтрашней атаки?

— Сорвется. Слушай, Синн. Они могли бы уйти прямо сейчас, незаметно — и мы сможем пойти в Рараку, как только уговорим Добряка. Ну, давай за мной — и тише.

Они вернулись туда, где ждали трое имперцев.

Калам скривился, глядя на взводного мага, но тот улыбнулся в ответ: — Готово. Легко, когда ты не рядом.

— Отлично. Это Синн — она тоже колдунья. Идите же.

— Удачи Госпожи, — сказал один из солдат Каламу.

Не ответив, ассасин отвернулся и скользнул назад, в лагерь. Вернулся в свою палатку, присел около тюка. Порывшись внутри, вытащил кошелек с алмазами и наугад выбрал один.

Мгновение на внимательный осмотр (в сумраке пришлось поднести камень к самому лицу). Мутные тени шевелились внутри ограненной драгоценности. «Бойся теней, дары приносящих». Он вышел, отыскал один из плоских камней, которыми прижали к земле стенки палатки; положил алмаз на пыльную поверхность.

Костяной свисток, который ему дал Котиллион, висел на шее, на веревочке. Он стащил ее, поднес свисток к губам. «Дунь сильно, и пробудишь всех. Дунь тихо и направь дыхание в нужную сторону — пробудишь одного». Лучше бы это были не «игрушки» Темного Трона… Он склонился так, что свисток оказался всего в трех пядях от алмаза.

И тихо дунул.

Звука не было. Нахмурившийся Калам вытащил свисток изо рта, оглядел. Его прервал тихий звон.

Алмаз распался мерцающей пылью.

Из которой вставала тень.

«Как я и боялся. Азалан. С территорий Тени, граничащих с миром Апторианов. Их редко видят, и всегда по одному. Безмолвные, вероятно, не способные говорить; как Темный Трон ими командует — загадка».

Тень клубилась, заполняя палатку. Упала на шесть лап, костистый гребень на широкой горбатой спине скреб по ткани с обеих сторон центрального шеста. Синие, слишком человеческие глаза подмигнули Каламу из-под выступа черного кожистого лба. Рот был широким, нижняя губа странно выступала в вечной гримасе пренебрежения; вместо носа имелось две тонкие щели. Грива тонких черных волос свисала прядями, кончики доставали до земли.

У зверя не было признаков пола. Громадный трос пересекала сложная упряжь, увешанная разнообразным оружием, хотя все образчики казались совершенно бесполезными в бою.

У азалана не было ног как таковых — каждая лапа кончалась широкой и плоской кистью с короткими пальцами. Родиной демонов был лес, эти твари обычно жили в высоких кронах, спускаясь в темный подлесок только по зову.

«Призван… лишь чтобы попасть в алмазный плен. На его месте я был бы весьма раздражен».

Демон вдруг улыбнулся.

Калам отвел глаза, раздумывая, как яснее передать приказ. «Взять капитана Ирриза. Живым, но тихим. Найти меня у веревки». Придется довольно долго объяснять такое бессловесному зверю…

Азалан резко повернулся, раздувая ноздри. Широкая неуклюжая голова опустилась на длинной, покрытой тугими мышцами шее. Вниз, к краю стенки.

Туда, где сочится моча из выгребной ямы.

Тихое кудахтанье… демон повернулся и поднял заднюю лапу. Из складки плоти вывалились два пениса.

Двойная струя оросила влажный ковер.

Калам попятился от вони, выбежал через вход, на холодный воздух ночи. Встал, опираясь руками о колени, задыхаясь.

Через миг появился демон. Поднял голову, принюхиваясь, потом прыгнул в тени — и пропал.

В направлении шатра капитана.

Калам смог наконец втянуть в легкие чистый воздух, постепенно подавил непроизвольные содрогания. — Ладно, щеночек, — тихо просипел он, — думаю, ты прочитал мысли. — Еще через миг он встал на колени, достал из палатки свой тюк, стараясь не дышать, и пошел, шатаясь, к подножию утеса.

Взгляд назад — он различил струйку дыма, исходившую из входа его палатки; все сильнее слышалось потрескивание.

«Боги, и зачем было тратить флаконы тральба?»

Он торопливо побежал туда, где качалась под балконом веревка.

На месте палатки взвился язык буйного пламени.

Едва ли такое не заметят. Тихо выругавшись, Калам побежал что есть силы.

Крики раздались в лагере. Потом вопли, взвизги, каждый оканчивался странным задушенным хрипом.

Ассасин остановился у скалы, обеими руками схватил веревку и начал карабкаться. Он был на полпути к балкону, когда известняковая стена резко сотряслась. Поднялась пыль, посыпались камешки. И рядом с ним возникла громоздкая форма, вцепившаяся в грубый, неровный камень. Под одной из лап был Ирриз, лишившийся сознания и оставшийся в исподнем. Казалось, азалан плывет по стене — ладони хватались за полосы теней, словно то были железные кольца. За несколько мгновений демон достиг балкона, перепрыгнул край и скрылся из вида.

Каменная полка застонала. По ней шли трещины.

Калам смотрел вверх… на его глазах весь балкон просел, отделяясь от стены.

Мокасины дико скользили, пока он бешено старался уйти с пути падающего балкона. И тут он увидел длинные нечеловеческие руки, вцепившиеся в край балкона. Падение прекратилось.

«Как… как во имя Худа..?»

Ассасин снова полез вверх. Еще миг — и он перебрался через край.

Азалан простерся по всей его длине. Две руки держали край. Остальные уцепились за тени вокруг маленькой двери.

Тени разматывались над демоном, словно слои кожи — смутно человекоподобные силуэты ползли поддержать балкон, но невыносимое напряжение разрывало их. Едва Калам вскарабкался на ровную поверхность, скрежет и грохот послышался от соединения балкона со стеной, он на ладонь отошел от утеса.

Ассасин метнулся к узкому входу, где во мраке виднелось искаженное ужасом лицо — тот взводный маг. — Назад! — шикнул Калам. — Это друг! — Маг протянул руку и схватил Калама за предплечье. Балкон упал, едва ассасина затащили в коридор.

Оба мужчины повалились на тело бесчувственного Ирриза. Всё вокруг затряслось, когда снизу донесся громоподобный звук. Эхо долго не хотело умолкать.

Азалан перекатился через каменный порог. Он ухмылялся. Недалеко в коридоре сидело на корточках несколько солдат. Синн крепко обнимала одного — наверное, сводного брата, как подумал Калам, медленно вставая на ноги.

Солдат, которого ассасин уже встречал, прошел мимо него и — с некоторым неудобством, прижимаясь к стене — мимо демона. Вскоре он крикнул: — Внизу все тихо, сержант. Но в лагере беспорядок. Никого не вижу…

Второй знакомый Каламу солдат нахмурился: — Никого, Звон?

— Да. Похоже, все разбежались.

Калам не высказал своего мнения, хотя подозрения у него были. Все эти тени, слуги демона…

Взводный маг отлепился от Ирриза и сказал ассасину: — У тебя чертовски страшный друг. И он не имперский. Королевство Тени?

— Временный союзник, — небрежно пожал плечами Калам.

— Насколько временный?

Ассасин поглядел на сержанта. — Ирриз доставлен. Что вы планируете с ним делать?

— Еще не решили. Девчонка говорит, тебя звать Ульфас. Всё правильно? Имя Баргаста с Генабакиса? У них случайно не было вождя с таким именем? Убитого у Черного Пса?

— Я не сказал Ирризу настоящего имени, сержант. Я Сжигатель Мостов Калам Мекхар, в звании капрала.

Последовало молчание.

Потом маг вздохнул. — Разве вас не объявили вне закона?

— Уловка, одна из схем Императрицы. Даджеку нужно было освободить руки.

— Ладно, — отозвался сержант. — Мне плевать, врешь ты или говоришь правду. Мы о тебе слышали. Сержант Корд. Наш маг — Эброн. А это Звон и капрал Шип.

Капрал был полубратом Синн, и лицо молодого человека казалось окаменевшим. Похоже, появление сестры его ошеломило.

— Где капитан Добряк?

Корд поморщился: — Остатки роты внизу. Капитана и лейтенанта мы потеряли несколько дней назад.

— Потеряли? Как?

— Они… гм, они упали в шахту. Утонули. Или так определил Эброн, он туда лазил и осматривался. Там быстрая подземная река. Их смыло. Бедные ублюдки.

— И как же сразу двое упали в шахту, сержант?

Мужчина оскалил золотые зубы: — Думаю, исследовали. Ну, капрал, похоже, я выше тебя в ранге. Фактически я здесь единственный сержант. Если ты не вне закона, ты все еще солдат империи. Как солдат империи…

— Подловил ты меня, — буркнул Калам.

— Пока что будешь приписан к моему старому взводу. Ты старше капрала Шипа, так что будешь главным.

— Отлично. И сколько людей во взводе?

— Шип, Звон и Хром. Звона ты видел. Хром внизу. Он сломал ногу при обвале, но быстро выздоравливает. Всего тут пятьдесят один солдат. Вторая рота Ашокского полка.

— Кажется, осаждающих больше нет, — заметил Калам. — Мир не стоял на месте, пока вы тут сидели. Сержант, думаю, я должен рассказать всё, что знаю. Есть альтернатива сидению — пусть вам и хорошо. Неужели вы готовы умереть здесь от старости… или от случайного утопления?

— Да, капрал. Ты сделаешь рапорт. Если мне понадобятся советы о будущем, ты первый в очереди. А пока хватит мнений. Время спускаться — и советую найди поводок для треклятого демона. И скажи, чтобы не лыбился.

— Лучше скажи сам, сержант, — процедил Калам.

Эброн бросил: — Малазанская Империя не нуждается в союзниках из Тени. Избавься от него!

Ассасин оглянулся на мага: — Я уже сказал, маг, произошли перемены. Сержант Корд, я с радостью предоставлю тебе возможность набросить ошейник на шею азалана. Но сначала скажу — даже если ты не просишь совета — что, пусть эти тыквы, сковородки и узловатые палки на поясе бестии не похожи на оружие, азалан только что забрал жизни более чем пятисот мятежных воинов. Много ли времени потребовалось? Вроде бы пятьдесят ударов сердца. Ловко, правда? И разве мой вопрос не стоит обдумывания?

Корд не сводил с Калама глаз. — Ты мне угрожаешь?

— Я долгое время работал один, — тихо сказал ассасин, — и кожа у меня теперь тонкая. Возьму твой взвод. И даже стану выполнять твои приказы, если они не будут идиотскими. Если есть возражения, можешь обсудить их с моим сержантом, когда встретитесь. Его зовут Вискиджек. Кроме самой Императрицы, я отвечаю только перед ним. Хочешь меня использовать? Отлично. К вашим услугам… на время.

— Он на какой-то тайной миссии, — пробормотал Эброн. — Думаю, для самой Императрицы. Наверное, вернулся в «Коготь» — ведь там он и начинал, верно?

Корд, казалось, задумался. Потом он пожал плечами и отвернулся. — У меня уже голова болит. Идем вниз.

Калам смотрел вслед сержанту, пока тот протискивался мимо кучки солдат в коридоре. «Что-то мне подсказывает: приятного отдыха здесь не светит».

Синн приплясывала на месте.

* * *

Размытый меч черного железа показался над горизонтом, тяжелое синее лезвие, содрогающееся и растущее. Ветер затих и казалось, что остров на острие меча не становится ближе. Резак подошел к единственной мачте лодки и принялся брать рифы на провисшем парусе. — Я собираюсь грести, — сказал он. — Сядешь к рулю?

Дернув плечом, Апсалар пошла на корму.

Шторм так и оставался за островом Авалю, над которым недвижно висела шапка густых облаков. Кроме небольшого обрыва на побережье, возвышенностей видно не было; лес из елей, кедров и красных деревьев казался непроходимым, стволы покрывал вечный полумрак.

Резак еще поглазел на остров, потом принялся оценивать скорость надвигающегося шторма. Сел на банку у мачты, взял весла. — Можем успеть, — сказал он, опуская лопасти весел в мутную воду и налегая на рукояти.

— Остров его разобьет, — бросила Апсалар.

Он прищурился. В первый раз за несколько дней слова, не содержащие колкостей в его адрес. — Ну, я, может, и пересек треклятый океан, но до сих пор ничего не понимаю в морском деле. Почему это остров без единой горы должен разбить шторм?

— Обычный остров и не должен.

— Ага. Ясно. — Он замолчал. Ее знания идут от воспоминаний Котиллиона, что добавляет еще один слой к несчастьям Апсалар. Бог приходил к ним еще раз — и присутствие его каким-то призраком нависло над обоими. Резак рассказал о визите и словах Котиллиона. Ее беспокойство — и даже едва скрываемая ярость — похоже, порождены тем, что бог рекрутировал Резака.

Новое имя не понравилось ей с самого начала, а превращение его в приспешника Покровителя ассасинов нанесло еще более глубокую рану. Теперь-то он понял, каким был наивным: верил, будто подобное развитие событий их сблизит!

Апсалар выбранный путь не приносит счастья — осознав это, дарудж испытал потрясение. Она не извлекала ни удовольствия, ни даже удовлетворения от собственной холодной и брутальной эффективности в роли убийцы. Когда-то Резак воображал, что мастерство — само себе награда, что искусство порождает свое оправдание, создает алчность, алчность же ведет к наслаждению. Человек втягивается в профессию — там, в Даруджистане, он воровал не из нужды. Он не голодал на городских улицах, не встречался с жестокими лишениями. Он воровал единственно из удовольствия и стал хорошим вором. Будущее в роли мастера воровского дела казалось достойной целью. Ему даже казалось, что это уважаемое дело.

Но теперь… Апсалар пытается показать ему, что компетенция ничего не оправдывает. Что необходимость находит свой путь и в сердце пути вовсе не лежат великие достоинства.

Он понял, что вступил в скрытую войну, оружие которой — молчание и внешняя невозмутимость.

Резак налег на весла. Море начинало волноваться. — Да, надеюсь, ты права, — сказал он. — Мы должны найти укрытие… хотя, судя по словам Веревки, обитатели Плавучего Авалю хлопот не доставят.

— Тисте Анди, — отозвалась Апсалар. — Потомки самого Аномандера Рейка. Он поселил их там для охраны Трона.

— Ты не помнишь, Танцор — или Котиллион — говорил с ними?

Темные глаза чуть блеснули, но она тут же отвела взгляд. — Короткая была беседа. Тисте Анди слишком долго пробыли в изоляции. Владыка оставил их там и больше не возвращался.

— Никогда?

— У нас… трудности. Берег впереди негостеприимен — погляди сам.

Он втянул весла и повернулся назад.

Берег был обрывом серого песчаника, волны выгрызли в нем уступы и бухточки. — Ну, мы легко залезем наверх. Хотя я тебя понимаю. Негде втащить лодку, а на привязи ее расколотят волны. Предложения?

Шторм — или остров? — выдохнул, наполняя парус. Их несло на каменистое побережье.

Раскаты грома небесного стали ближе; Резак уже видел, что вершины деревьев изгибаются под сильным, буйным ветром. Тучи над островом вытянулись, походя на длинные извитые щупальца.

— Предложений нет, — наконец соизволила ответить Аспалар. — Есть новая беда — течение.

Он и сам уже увидел. Остров действительно дрейфовал, не привязанный ко дну морскому. Вокруг песчаниковых скал вились водовороты. Вода заходила под основание и вытекала оттуда, вся линия прибоя словно кипела. — Сбереги нас Беру, — пробормотал Резак, — будет нелегко.

Он влез на нос. Апсалар повернула руль, чтобы лодка шла вдоль берега. — Поищем полку низко над водой, — крикнула она. — Может, удастся лодку вытащить.

Резак промолчал. Для такой задачи нужны четверо сильных мужчин или еще больше… но, по крайней мере, они выскочат на берег в одном месте. Течение подхватило лодку, швыряя из стороны в сторону. Он мельком взглянул назад: Апсалара пыталась удержать руль.

Серый камень-песчаник, иссеченный бесчисленными слоями и полками, являл историю вечных изменений уровня моря. Резак понятия не имел, как остров может плавать. Если в этом повинна магия, то сила ее велика, но, похоже, далеко не совершенна.

— Там! — закричал он вдруг, указывая вперед, где виднелась широкая полоса берега, едва на ладонь выше уровня воды.

— Готовься, — приказала Апсалар, приподнимаясь над скамьей.

Резак схватился за выступ носа, держа в руке моток веревки, и приготовился прыгнуть на полку. Однако, когда их поднесло ближе, он увидел, что камень очень тонок, изрезан трещинами.

Берег стремительно приближался. Резак прыгнул.

Приземлился на четвереньки и сел, согнув колени.

Раздался громкий треск, и камень начал проваливаться под мокасинами. Ледяная вода омыла лодыжки. Потерявший равновесие дарудж с криком опрокинулся. Сзади него лодка вознеслась на волне и вместе с массой воды обрушилась на тонущий уступ. Резака затягивало в глубину, покрытое ракушками днище нависло над головой.

Течение несло его вниз, в леденящую тьму. Левая нога задела на камень, но удар был смягчен толстым покрывалом водорослей.

Вниз… ужасающе быстрое падение в бездну…

Потом каменная стена пропала и течение затащило его под остров.

Шум заполнил голову, рев бегущей воды. Последний глоток воздуха в легких уже израсходовался. Что-то сильно ударило его в бок — кусок корпуса лодки, несомый течением. Да, суденышко разрушилось. Апсалар или где-то в кружащей воде рядом с ним, или сумела прыгнуть на более прочный каменный уступ. Он надеялся на последнее. Пусть хоть она не утонет, ибо утопление — именно то, что ждет его.

«Прости, Котиллион. Надеюсь, ты не возлагал особых надежд…»

Он снова ударился о камень, его протащило вдоль скалы, а потом течение подняло его и вдруг куда-то выплюнуло.

Он молотил руками и ногами, цеплялся ногтями на недвижную воду. В голове бился бешеный пульс. Потеря ориентации, паника охватили его подобно лесному пожару. Он еще раз протянул руки…

Правая рука вырвалась в холодный воздух.

Еще миг — и на поверхности оказалась голова.

Ледяной, кусачий воздух полился в легкие сладко, как мед. Света не было, хриплое дыхание не порождало эха и, казалось, пропадало в неизмеримой пустоте.

Резак позвал Апсалар. Ответа не было.

Тело быстро немело. Выбрав направление наугад, он пошел.

И тут же ударился о каменную стену, заросшую влажными склизкими лишайниками. Сверху на ощупь была лишь отвесная скала. Он пошел вдоль на слабеющих ногах. Душу охватывала опасная леность. Он заставлял себя идти, ощущая, как испаряется воля.

А потом протянутая ладонь скользнула в выемку. На уступ. Резак ухватился за край камня обеими руками. Ноги, онемевшие от холода, не слушались и тянули его вниз. Он стонал, пытаясь вылезти из воды, но не мог. Пальцы чертили бороздки в слизи. Он медленно падал.

Руки стальным захватом взяли его за плечи, за мокрую ткань куртки. Он ощутил, как возносится над водой. Потом его положили на утес.

Резак лежал неподвижно и рыдал. Его сотрясали судороги.

Через некоторое время послышался тихий треск, идущий вроде бы со всех сторон. Воздух стал теплее, появилось слабое свечение.

Дарудж перекатился набок. Он ожидал увидеть Апсалар.

Но над ним стоял мужчина, старик, необычайно высокий; длинные белые волосы и борода растрепаны, кожа черная как эбеновое дерево, а глаза оттенка темного янтаря — вот единственный источник света, вдруг потрясено понял Резак.

Вокруг них водоросли высыхали, съеживались, ибо от незнакомца исходила волна жара.

Край утеса был всего в паре шагов — единственная губа скользкого камня между вертикальными стенами.

К ногам Резака возвращалась чувствительность, одежда дымилась от жары. Он с трудом сел. — Благодарю, сэр, — сказал он по-малазански.

— Твое суденышко замусорило воду, — ответил старик. — Полагаю, ты захочешь подобрать кое-что из остатков крушения.

Резак изогнулся, чтобы поглядеть на воду, но не смог ничего различить. — У меня была спутница…

— Ты прибыл один. Вероятно, спутница утонула. Одно течение доставляет жертвы сюда. Остальные — лишь в смерть. На острове есть только одно место высадки, и ты его не нашел. Конечно, в последнее время трупов мало, учитывая, как мы отдалились от обитаемых земель. И торговли нет.

Он говорил отрывисто, словно давно не практиковался, и двигался скованно.

Утонула? Скорее выбралась на берег. «Не для Апсалар позорный конец, который почти настиг меня. И все же… Он не бессмертна, мир так же жестоко равнодушен к ней, как и к любому». Он на время отогнал эти мысли.

— Силы вернулись?

Резак поднял взор. — Как вы нашли меня?

Пожатие плечами. — Это моя задача. А теперь, если можешь идти, пора уходить.

Дарудж неловко встал на ноги. Одежда почти высохла. — У вас необычные дары, — заметил он. — Меня зовут… Резак.

— А меня можешь звать Даристом. Нельзя медлить. Само наше присутствие здесь угрожает пробуждением.

Дряхлый Тисте Анди встал лицом к каменной стене. По мановению руки открылась дверь, за которой виднелась лестница наверх. — То, что пережило крушение вашего судна, ожидает наверху, Резак. Идем.

Дарудж пошел за стариком. — Пробуждение? Кто может пробудиться?

Дарист не отвечал.

Ступени были стертыми и скользкими, разными по высоте. Казалось, они никогда не кончатся. Холодная вода украла силы Резака, шаги его всё замедлялись. Снова и снова Дарист останавливался подождать его, но ничего не говорил. Лицо Анди было замкнутым.

Наконец они вышли на ровную площадку; вдоль стены шел ряд колонн из грубо отесанных кедровых стволов. Туманный и сырой воздух наполнил аромат свежей древесины. Вокруг никого не было видно. — Дарист, — спросил Резак, пока они шли по ровному месту, — мы еще под уровнем земли?

— Да, но выше пока не поднимемся. Остров в осаде.

— Что? Кто такие? А Трон?

Дарист замер и резко повернулся, глаза засветились ярче. — Неосторожно заданный вопрос. Что привело тебя, человек, на Плавучий Авалю?

Резак колебался. Нынешних правителей Тени и Тисте Анди отнюдь не соединяет давняя любовь. Котиллион не намекал на новые контакты с Детьми Тьмы. Они ведь размещены здесь именно для того, чтобы истинный Трон Тени оставался не занятым. — Меня послал один маг… ученый, штудии которого доказали, что остров и то, что на нем, попали в опасность. Он желал узнать сущность угрозы.

Дарист чуть помедлил, прежде чем ответить. Лицо оставалось непроницаемым. — И как зовут твоего ученого?

— Э… Барук. Вы его знаете? Он живет в Даруджистане…

— Находящееся вне острова меня не касается, — отрезал Тисте Анди.

«Вот почему, старик, вы попали в беду. Котиллион был прав». — Тисте Эдур вернулись, так? Чтобы заявить права на Трон Тени. Но Аномандер Рейк оставил вас здесь, обнадеженный…

— Он еще жив, правильно? Если возлюбленный сын Матери Тьмы недоволен тем, как мы исполняли задание, мог бы придти и сказать самолично. Тебя не маг людской расы сюда заслал, верно? Ты склоняешься перед Носителем Драгнипура? Значит, он обновил притязания на кровь Анди? Отрекся от крови Драконов?

— Я не могу знать…

— Он ныне выглядит старцем — еще дряхлее, нежели я? А, вижу правду по твоему лицу. Он не таков. Что же, можешь идти и сказать ему…

— Погодите! Я не служу Рейку! Да, я видел его и не так давно, и он выглядел молодым и здоровым. Но я не склонялся перед ним — видит Худ, он тогда был слишком занят! Слишком занят, сражаясь с демоном, чтобы общаться со мной! Наши пути пересеклись случайно. Не знаю, о чем вы говорите, Дарист. Простите. Я не в том положении, чтобы искать его и передавать любые ваши послания.

Тисте Анди еще немного посмотрел на Резака, а затем отвернулся и продолжил путь.

Дарудж шел следом, и мысли его были полны смущения. Одно дело — принять задание бога… но, чем дальше он заходит по ужасному пути, тем менее значительной персоной себя чувствует. Споры между Аномандером Рейком и этим Анди с Плавучего Авалю… ну, не его дело. План состоял в незаметном проникновении на остров. Нужно было определить, действительно ли Тисте Эдур его нашли — хотя как Котиллион смог такое заподозрить, оставалось загадкой.

«Но, подозреваю, мне есть о чем подумать. Чтоб тебя, Резак — Крокус не задавал бы вопросов! Видит Маври, он колебался бы дольше, принимая предложение Котиллиона! Если бы вообще принял!» Новая личность наложила некие ограничения — а он-то считал, что ищет новую свободу. Теперь же кажется — истинно свободен был как раз Крокус!

Свобода вовсе не означает счастья. Но жить свободно — жить без ответственности, привязанности, без давления обстоятельств. «Увы, мысли мои омрачены. Я жалею себя и предвкушаю истинное горе, оно все ближе… нет, нет, она должна выжить! Она где-то наверху. На осажденном острове…» — Дарист! Прошу, погодите немного!

Высокий мужчина остановился: — Не вижу причины отвечать на твои вопросы.

— Я тревожусь… о спутнице. Если она жива, она где-то наверху. Вы сказали, вас атакуют. Я боюсь…

— Мы ощущаем присутствие чужаков, Резак. Над нами есть Тисте Эдур. Но больше никого. Она утонула, твоя спутница. Нет смысла хранить надежду.

Дарудж вдруг сел на пол. Его тошнило, сердце наполнилось тоской. И отчаянием.

— Смерть не всегда дурная участь, — сказал сверху Дарист. — Если она была подругой, тебе недостает ее компании, и вот истинный исток горя — ты горюешь по себе. Мои слова могут тебя расстроить, но я говорю исходя из опыта. Я ощутил смерть многих сородичей, я скорблю по пустотам, оставшимся в моей жизни. Но потери лишь облегчают мою неминуемую кончину.

Резак уставился на него: — Извините, Дарист. Вы можете быть старцем, но вы также треклятый дурак. Начинаю понимать, почему Рейк забыл про вас. Ну-ка, соизвольте замолчать. — Он встал, чувствуя пустоту внутри, но полный решимости не сдаваться в плен угрозе нападающего отчаяния. Ибо сдача — вот то, что совершил этот Анди.

— Твой гнев не огорчил меня, — сказал Дарист. Он отвернулся и указал на широкую дверь впереди. — Там ты сможешь найти место для отдыха. Там же лежат и твои вещи.

— Вы ничего не расскажете о битве наверху?

— Что тут рассказывать, Резак? Мы проиграли.

— Проиграли! Сколько вас осталось?

— Здесь, в Твердыне Трона, только я. Ну, тебе лучше отдохнуть. Скоро у нас появится компания.

* * *

Рычание ярости заставляло дрожать кости Онрека, хотя она знал, что спутник ничего не ощущает. Это вопли духов — двух духов, запертых в громоздких звериных статуях, что высятся на равнине.

Облачный покров сверху разорвался, превратившись в отдельные полосы. Три луны плыли по небу, но были там и два солнца. Свет постоянно менял оттенки, пока луны кружились на невидимых привязях. Странный и неуравновешенный мир — так думал об этом Онрек.

Буря истощилась. Они выжидали под защитой небольшого холма, пока непогода бушевала вокруг циклопических статуй, пока бешеный ветер выметал пустые улицы разрушенного города за ними. Теперь же воздух наполнился теплом.

— Что видишь, Т'лан Имасс? — спросил Тралл, сидевший спиной к статуям.

Пожав плечами, Т'лан Имасс наконец переменил позу, отвлекшись от долго созерцания сооружений. — Тут есть тайны и, подозреваю я, тебе известно больше, чем мне.

Тисте Эдур недоверчиво поглядел на него. — Вряд ли. Что тебе известно о Гончих Теней?

— Очень мало. Логросы лишь однажды сталкивались с ними, очень давно, во времена Первой Империи. Их семь. Служат неведомому хозяину, но склонны к разрушению.

Тралл странно улыбнулся, а потом спросил: — Первой Империи людей или вашей?

— Я мало знаю об империи людей. Однажды мы пришли в ее сердце, Тралл Сенгар, чтобы ответить на хаос Солтейкенов и Д'айверсов. Гончие не показывались во время той резни. — Онрек глянул назад, на огромного каменного пса. — Гадающие по костям, — произнес он медленно, — верили, что создавая образ духа или бога, ты пленяешь в изображении его сущность. Даже узор из камней на земле ограничивает свободу. Как хижина определяет пределы власти смертного, так духи и боги запечатываются в особом месте, в земле, камне или дереве… или некоем объекте. Так сила сковывается и становится управляемой. Скажи, вы, Тисте Эдур, возразили бы на это?

Тралл встал на ноги. — Думаешь, мы построили эти гигантские статуи, Онрек? Ваши Гадающие также верят, что сила начинается как нечто бесформенное и потому бесконтрольное? И что вырезать образ — или сделать круг камней — означает наложить порядок на силу?

Онрек склонил голову набок и помолчал. — Тогда так, должно быть, мы создаем богов и духов. Вера требует формы, а формирование оживляет сущее. Но разве не так и Тисте Эдур созданы Матерью Тьмой? Разве не богиня создала вас?

Улыбка Тралла стала шире: — Я говорил о статуях, Онрек. Но отвечу тебе — я не знаю, чьими руками созданы Тисте Эдур. Что до Матери Тьмы, возможно, она нас не создала, в лишь разделила то, что было слитным.

— Разве вы не тени Тисте Анди? Оторванные, свободные по милости богини?

— Но, Онрек, все мы были оторваны.

— Две Гончих здесь, Тралл Сенгар. Их души пленены камнем. И еще кое-что следует заметить — эти подобия не отбрасывают теней.

— Как и сами Гончие.

— Если они лишь отражения, тогда должны быть Гончие Тьмы, от коих они оторваны, — настаивал Онрек. — Но нет сведений о таких… — Т'лан Имасс вдруг замолчал.

Тралл же засмеялся. — Кажется, ты знаешь о Первой Империи людей больше, чем хочешь показать. Как там звали тирана-императора? Ладно. Мы должны идти вперед, к вратам…

— Дессимбелакис, — шепнул Онрек. — Основатель Первой Империи людей. Давно сгинувший ко дню безумного Ритуала Зверя. Было поверье, что он… перетек…

— Д'айверс?

— Да.

— И сколько зверей?

— Семь.

Тралл уставился на статуи и взмахнул рукой: — Мы их не строили. Нет, я не знаю точно, но сердцем не чувствую… симпатии. Т'лан Имасс, на мой взгляд, они зловещие и жестокие. Гончие Теней не были достойны поклонения. Они поистине несвязанные, дикие и смертельно опасные. Чтобы истинно владеть ими, нужно сидеть на Троне Тени. Быть владыкой Королевства. И более того, нужно сначала стянуть воедино распавшиеся фрагменты. Снова сделать Куральд Эмурланн целым.

— Этого и желают твои сородичи, — прогудел Онрек. — Такая возможность меня тревожит.

Тисте Эдур внимательно поглядел на Имасса и пожал плечами: — Я не разделял твоего беспокойства — вначале. Оставайся мои сородичи… чистыми, я был бы сейчас рядом с братьями. Но иная сила действует за завесой — не знаю, кто или что, но я рад бы был сорвать завесу.

— Зачем?

Тралл вздрогнул от такого вопроса. — Потому что она превратила мой народ в мерзость, Онрек.

Т'лан Имасс двинулся к проходу между двумя ближайшими статуями.

Чуть помедлив, Тралл пошел за ним. — Полагаю, тебе такое незнакомо: видеть, как твой род падает в ничтожество. Видеть, как гниет дух всего племени, раз за разом пытаться открыть ему глаза — ибо твои глаза открыты благодаря некоему случаю.

— Верно, — ответил Онрек. Ноги его глухо стучали по мокрой земле.

— Это не простая наивность, — продолжал Тисте Эдур, хромая за спиной Онрека. — Наше отрицание добровольно, наше равнодушие служит, потакает самым низменным нашим страстям. Мы долгоживущий народ, склонившийся перед краткосрочными интересами…

— Если ты находишь это необычным, — буркнул Т'лан Имасс, — значит, сила за завесой нуждается в вас лишь на краткое время. Конечно, если она существует.

— Интересная мысль. Ты можешь быть прав. Вопрос в том — когда исполнится краткосрочный план, что будет с моим народом?

— Вещи, ставшие бесполезными, выбрасывают, — отвечал Онрек.

— Кидают прочь. Да…

— Если, конечно, — прервал его Онрек, — они не станут опасными для того, кто ими пользовался. Тогда правильное решение — уничтожить, едва в них минует нужда.

— Твои слова звенят неприятной истиной, Онрек.

— Я почти всегда неприятен, Тралл Сенгар.

— Уже начал замечать. Ты сказал, души двух Псов пленены в статуях… а в которых?

— Мы между ними.

— Что они там делают, интересно?

— Камень создан, чтобы овладеть ими, Тралл Сенгар. Никто не спрашивает духов или богов, хотят ли они в ловушку образов. Хотят? Нужда в священных сосудах исходит от смертных. Глядя на объект поклонения, мы уверяем себя, что контролируем богов — в худшем случае. В лучшем же — надеемся поторговаться с ними насчет своей судьбы.

— Ты не находишь такие идеи жалкими, Онрек?

— Я любые идеи нахожу жалкими, Тралл Сенгар.

— Думаешь, бестии пленены навечно? Сюда они пришли потому, что уничтожены?

Онрек пожал плечами: — Мне надоела эта игра. У тебя есть знания и подозрения, но ты не хочешь их высказать. Вместо этого ты пытаешься вытянуть из меня всё, что я знаю и чувствую насчет пленных духов. Мне же плевать и на судьбу, и на путь ваших Гончих. Я лишь сержусь, что, раз их убили в каком-то ином мире, остаются лишь пять зверей, которых я мог бы убить. Думаю, убийство Гончей Теней меня позабавило бы.

Тисте Эдур грубо засмеялся: — Отлично. Не стану отрицать, твоя откровенность меня радует. Но, Онрек из логросов, не думаю, что ты ушел бы после яростной схватки с Гончей Теней.

Т'лан Имасс резко остановился и развернулся к Траллу. — Есть камень и есть камень.

— Боюсь, не понял…

Вместо ответа Онрек вытащил из ножен обсидиановый меч. Подошел к подножию ближайшей статуи. Одна лапа твари была больше Т'лан Имасса. Он воздел меч над головой обеими руками, с размаху ударив по черному гладкому камню.

Раздирающий уши треск вырвался в воздух.

Онрек пошатнулся, голова откинулась назад. Трещины пронизали огромное сооружение.

Оно вроде бы пошатнулось — и взорвалось. Поднялась высокая туча пыли.

Тралл с воплем отпрыгнул и замахал руками, потому что пыль окружила го.

Вокруг Онрека что-то зашипело. Он выпрямился и принял защитную стойку, когда в кружащейся дымке появился более темный силуэт.

Последовал второй взрыв — за спиной Т'лан Имасса — и вторая статуя распалась. Спустилась темнота — облака пыли заволокли небо; казалось, горизонты находятся едва в десятке шагов.

Появившийся перед Онреком зверь был высоким — Имасс не достал бы головой до его плеча. Шкура бесцветная, глаза же горят чернотой. Широкая плоская голова, маленькие уши…

Свет двух солнц, пусть ослабленный, сумел пробить завесу пыли — или это был свет лун? — и Гончая отбросила множество теней.

Зверь обнажил клыки, скорее походившие на бивни; губы поползли в зловещей гримасе, показав красные как кровь десны.

Гончая атаковала.

Клинок Онрека стал полуночным пятном, мелькнувшим, чтобы поцеловать мускулистую шею бестии — но встретил лишь пыльный воздух. Т'лан Имасс ощутил, как могучие челюсти сдавили грудь. Его оторвало от земли. Затрещали кости. Жестокая встряска вырвала меч из рук, воин полетел в зернистую тьму…

Чтобы попасть во вторую пару зубастых челюстей.

Кости левой руки раздробило на дюжину осколков; болтавшаяся на сухой коже конечность отлетела.

Вторая встряска, хруст — он вновь взлетел в воздух. Чтобы упасть изломанной грудой на почву. Он перекатился и замер.

В черепе раздавался грохот. Онрек решил рассыпаться пылью — но в первый раз за время своего существования не нашел для этого ни воли, ни, кажется, способностей.

Сила была вырвана у него — Обет разрушен, извлечен из тела. Теперь, понял Онрек, он подобен падшим сородичам, получившим так много физических увечий, что перестали быть Т'лан Имассами.

Он лежал неподвижно, слыша, как тяжелые лапы Пса простучали рядом. Тварь встала над его телом. Запятнанная пылью и грязью морда толкнула его, надавив на сломанные ребра. И поднялась. Он слышал дыхание — звук, подобный шуму волн в прибрежной пещере — и ощущал ее присутствие, словно тяжесть в сыром воздухе.

Долгое мгновение спустя Онрек сообразил, что зверь ушел. Он не слышал тяжелых шагов по влажной почве. Похоже, его сородич тоже исчез.

Затем поблизости зашелестели более легкие ноги; руки перевернули его на спину.

Тралл Сенгар смотрел сверху вниз. — Не знаю, слышишь ли ты, — пробурчал он. — Но, если это послужит утешением, Онрек из логросов… это были не Гончие Теней. О нет, точно нет. Это настоящие Гончие Тьмы, друг мой. Боюсь и подумать, ЧТО ты нынче выпустил в мир…

Онрек сумел ответить, точнее — невнятно проскрипеть: — И вот их благодарность…

Тралл Сенгар оттащил изувеченного Т'лан Имасса к низкой стене городка, усадил. — Хотел бы я знать, чем еще могу помочь, — произнес он, отступив.

— Будь здесь мои сородичи, — ответил Онрек, — они совершили бы необходимые обряды. Отделили голову от тела и нашли подходящее место, откуда я смог бы взирать на вечность. Разрубили бы тело и разбросали куски. Взяли бы оружие, чтобы вернуть в место создания.

— Ох.

— Разумеется, ты этого сделать не сможешь. Значит, я обречен продолжаться, невзирая на горестное состояние. — Тут Онрек медленно встал, скрипя и треща сломанными костями. Летели в стороны мелкие кусочки.

Тралл хмыкнул: — Ты мог бы встать, мне не пришлось бы тебя тащить.

— Сожалею о потере руки, — сказал Т'лан Имасс, осматривая рваные мышцы. — Мой меч эффективнее всего в двуручном захвате. — Он подошел туда, где лежало в грязи оружие. Когда он наклонился, чтобы его взять, отвалилась часть грудной клетки. Выпрямившись, Онрек повернулся к Траллу. — Я более не способен ощутить присутствие врат.

— Они должны быть заметными. Думаю, они в центре города. Ну, разве мы не подходящая пара?

— Удивительно, почему Гончие не убили тебя.

— Похоже, они спешили убежать. — Тралл пошел по улице. Онрек двинулся следом. — Не уверен даже, что они меня заметили — пыль была густой. Скажи, Онрек: окажись здесь другие Т'лан Имассы, они точно проделали бы с тобой всё это? Хотя ты остаешься… функционирующим?

— Как и ты, Тралл Сенгар, я отсечен. От Ритуала. От своего рода. Мое существование бесцельно. Последняя оставшаяся задача — найти сородичей, чтобы сделать должное.

Улицы были покрыты толстыми слоями влажного ила. По сторонам низкие строения, разрушенные выше первых этажей — они также покрыты слизью, сгладившей острые углы. Казалось, город медленно плавится. Примечательных сооружений видно не было, мусор представлял собой только груды грубо обожженных кирпичей. Никаких признаков жизни.

Они шли, пробираясь ужасающе медленно. Улица постепенно стала шире, ее окружили пьедесталы поваленных статуй. В конце виднелся мост. Река превратилась в поток ила. С одной стороны моста скопились груды плавучих обломков, частично заброшенных и на поверхность моста. Среди мусора виднелся небольшой ящик.

Тралл подошел к нему, склонился. — Кажется, хорошо запечатан, — сказал он, пытаясь открыть запор. Крышка поднялась. — Странно. Как будто глиняные горшки. Маленькие…

Онрек встал рдом с Эдур. — Это морантские припасы, Тралл Сенгар.

Тисте Эдур поднял взгляд. — Не знаю о таких.

— Оружие. Взрывается, если разбить глину. Обычно их бросают, как можно дальше. Ты слышал о Малазанской Империи?

— Нет.

— Люди. Из мира моего рождения. Припасы принадлежат этой империи.

— Да, это тревожит. Откуда они здесь?

— Не знаю.

Тралл закрыл крышку и взял ящик. — Я предпочел бы меч, но и это сойдет. Неприятно так долго ходить без оружия.

— Вон там строение, арка.

Выпрямившись, Тисте Эдур кивнул: — Да. Ее-то мы и искали.

Они пошли туда.

Арка на пьедестале возвышалась посреди мощеной площади. Потоки воды занесли ил в ее устье, неровные грани окрасились в странные цвета. Подойдя ближе, странники поняли, что глина стала тверже камня. Хотя врата не показывали пути в некое иное место, под аркой ощущался пульсирующий жар.

Опоры были ничем не украшены. Онрек изучил строение. — Что ты чувствуешь?

Тралл Сенгар покачал головой и подошел ближе. Встал на расстоянии руки от порога. — Не верю, что тут можно пройти — эта жара обжигает.

— Возможно, охранные чары, — предположил Онрек.

— Да. И у нас нет способа их разбить.

— Неверно.

Тисте Эдур поглядел на Онрека, потом на ящик под рукой. — Не понимаю, как мирская взрывчатка может разрушить чары.

— Колдовство зависит от узора, Тралл Сенгар. Разрушь узор, падет магия.

— Очень хорошо. Попробуем.

Они отошли на двадцать шагов от врат. Тралл открыл ящик и осторожно вытащил одну глиняную сферу. Поглядел на ворота и швырнул припас.

Взрыв породил сверкающее извержение из портала. Белые, золотые огни бушевали под сводом. Потом ярость утихла, оставив бурлящую золотую стену.

— Вот и сам садок, — сказал Онрек. — Чары разрушены. Но я его не узнаю.

— Как и я, — буркнул Тралл, закрывая ящик с припасами. И тут голова его дернулась: — Кто-то идет.

— Да. — Онрек надолго замолчал. Потом резко поднял меч. — Беги, Тралл Сенгар. Назад, на мост. Беги!

Тисте Эдур развернулся и побежал.

Онрек мог лишь неловко шагать вперед спиной. Он ощущал с той стороны врат силу, грубую и чуждую. Разрушение чар заметили, сквозь барьер сочились эмоции — негодование и злость.

Быстрый взгляд за плечо показал, что Тралл пересек мост и скрылся из вида. Еще три шага, и сам Онрек окажется на мосту. И там встанет. Он ожидал, что будет разрушен, но надеялся купить время для бегства спутника.

Врата замерцали, стали ослепительно яркими, и сквозь них проехали четверо всадников. Они скакали на белых длинноногих лошадях с гривами цвета ржавчины. Облаченные в резные доспехи всадники не уступали скакунам — они были бледными и долговязыми. Лица почти целиком скрывали шлемы с забралами и боковыми пластинами. Руки в боевых перчатках сжимали кривые скимитары, казалось, вырезанные из слоновой кости. Из-под шлемов развивались длинные белые волосы.

Они неслись прямо на Онрека. С рыси в галоп. Из галопа в стремительную атаку.

Истерзанный Т'лан Имасс пошире расставил ноги, поднял обсидиановый меч, готовясь их встретить.

Всадники могли заехать на мост лишь по двое. Было очевидно, что они намерены попросту стоптать Онрека конями. Но Т'лан Имасс сражался за Малазанскую Империю на Фаларах и Семиградье — он много раз встречал в битвах конных воинов. За миг до столкновения он прыгнул вперед, между двумя лошадьми. Не обращая внимания на сверкнувший слева меч, Т'лан Имасс рубанул второго всадника поперек живота.

Два костяных лезвия ударили его одновременно — то, что слева, разрубило ключицу, глубоко войдя в лопатку, рассыпав облачко осколков. Правый скимитар коснулся щеки, прорезав рану от виска до челюсти.

Онрек ощутил, что и его обсидиановое лезвие глубоко вошло в доспехи воина. Эмаль лопнула.

Оба нападавших оказались за спиной. Подоспели двое остальных.

Т'лан Имасс присел и поднял меч над головой, держа его горизонтально. Пара костяных клинков ударила словно молоты, заставив затрястись его многострадальный костяк.

Теперь все четверо проехали мимо и разворачивались на площадке; головы в шлемах оборачивались, рассматривая одинокого воина, сумевшего как-то пережить атаку.

Копыта стучали по залитой глиной мостовой — четверо воинов натянули удила, опуская оружие. Тот, чьи доспехи разбил меч Онрека, склонялся, рукой зажимая область желудка. Бока коня забрызгала кровь.

Онрек встряхнулся, осколки костей усеяли землю рядом. Он тоже опустил оружие, уткнув концов в почву, и принялся ждать.

Один из воинов подал коня вперед.

Рука в перчатке поднялась, открывая забрало, являя черты лица, поразительно похожего на лицо Тралла Сенгара, если не учитывать белой, почти прозрачной кожи. Холодные серебряные глаза смотрели на Т'лан Имасса с отвращением. — Ты можешь говорить, Нежить? Понимаешь Язык Чистоты?

— Он кажется не более чистым, нежели любой, — ответил Онрек.

Воин скривился: — Мы не прощаем невежества. Ты слуга Смерти. Есть лишь одна причина общаться с такими тварями — чтобы их уничтожить. Готовься.

— Я никому не служу, — ответил Онрек и снова поднял меч. — Идите же.

Однако раненый поднял руку: — Постой, Эниас. Это не наш мир, да и неупокоенный дикарь — не из нарушителей, которых мы ищем. Ты и сам должен был ощутить: никого из них здесь нет. Портал не использовался тысячи лет. Нужно направить поиск в иное место. Но сначала мне нужно исцеление. — Воин проворно спешился, все так же прижимая руку к животу. — Оренас, помоги.

— Позвольте вначале уничтожить эту тварь, Сенешаль…

— Нет. Мы потерпим его существование. Возможно, он сможет дать ответы и помочь в поиске пути. Если нет — мы еще успеем его уничтожить.

Тот, кого звали Оренасом, соскользнул с коня и подошел к сенешалю.

Эниас подал коня ближе к Т'лан Имассу, как будто еще задумывал устроить сражение. Оскалил зубы: — От тебя мало что осталось, Нежить. Это следы клыков? Похоже, твоя грудь побывала в челюстях какого-то зверя. Он и руку утащил? Но какое волшебство сохраняет твое существование?

— Вы от крови Тисте, — заметил Онрек.

Лицо мужчины исказила гримаса. — Кровь Тисте? Лишь среди Лиосан кровь чиста. Значит, твоя дорога пересекалась с нашими запятнанными кузенами. Они не более чем черви. Но ты не ответил на вопрос.

— Я знаю Тисте Анди, да, хотя до сих пор не встречал. Рожденные во Тьме, они были первыми…

— Первые? О, действительно. И потому трагически несовершенные. Лишены очищающей крови Отца Света. Они на редкость гнусные твари. Мы терпим Эдур, ибо они содержат нечто от Отца, но Анди… смерть от наших рук — единственная заслуженная ими милость. Но я устал от твоей грубости, Нежить. Я задал много вопросов, а ты не ответил ни на один.

— Да.

— И что это значит?

— Я соглашаюсь, что не ответил. И не чувствую потребности отвечать. Мой род повидал множество надменных тварей. Хотя опыт наш однобок: в ответ на наглость мы объявляли вечную войну, и они прекращали существовать. Я всегда верил, что Т'лан Имассы найдут нового врага, ведь недостатка в наглецах не предвидится. Возможно, вас, Тисте Лиосан, достаточно много в родном мире, чтобы мы развлеклись на время.

Воин смотрел, как будто лишившись дара речи.

Один из спутников засмеялся за его спиной: — Мало пользы в беседах с низшими тварями, Эниас. Они желают смутить тебя ложью, увести с праведного пути.

— Теперь и я вижу, — ответил Эниас, — ту отраву, о которой ты предупреждал, Малачар.

— Будут и другие на нашем пути, молодой брат. — Воин подошел к Онреку. — Ты назвал себя Т'лан Имассом, да?

— Я Онрек из Т'лан Имассов Логроса.

— Есть ли еще твои сородичи в этим разрушенном королевстве, Онрек?

— Я не ответил на вопросы твоего брата, почему бы мне отвечать на твои?

Лицо Малачара помрачнело: — Играйся с юным Эниасом, не со мной…

— Я закончил с вами, Лиосан. — Онрек вложил меч в ножны и отвернулся.

— Ты закончил с нами?! Сенешаль Жорруде! Если Оренас завершил процедуры, я смиренно прошу вашего внимания. Нежить хочет сбежать.

— Слышу тебя, Малачар, — прогудел сенешаль, делая шаг вперед. — Стой, Нежить! Мы тебя еще не отпустили. Расскажи все, что нам нужно, или будешь уничтожен здесь и сейчас.

Онрек снова повернулся лицом к Лиосан. — Если это угроза… то степень вашего невежества даже забавляет. Но я устал от тебя и всех вас.

Четыре скимитара угрожающе поднялись.

Онрек снова вытащил меч.

И замешкался, глядя на что-то за их спинами. Ощутив чужое присутствие, воины оглянулись.

Тралл Сенгар стоял в пятнадцати шагах, ящик с припасами у ног. Улыбка его была какой-то странной. — Кажется, это неравный бой. Друг Онрек, помощь требуется? Ну, можешь не отвечать, ибо помощь уже пришла. И прости меня за это.

Пыль взлетела перед Тисте Эдур. Миг — и на грязных камнях стояло еще трое Т'лан Имассов. Они уже приготовили оружие. Четвертый чужак возник справа и чуть сзади от Тралла. Этот отличался могучим сложением и необычайно длинными руками. С плеч свисала черная шкура, имевшая серебристый оттенок на рваном капюшоне Гадающего по костям.

Онрек позволил мечу уткнуться в камни мостовой. После обрыва связи с Ритуалом он мог общаться с пришельцами лишь словесно. — Я, Онрек, приветствую тебя, Гадающий, и узнаю в тебе логроса, каким и сам был раньше. Ты Монок Охем, один из назначенных охотиться за изменниками. Как и наша партия, вы проследили их путь в этот мир. Увы, из наших я один выжил после потопа. — Взор его сместился на троих воинов. Вождь клана, туго обмотавший тело, руки и ноги шкурами дхенраби, с зазубренным кремневым мечом в руках, звался Ибра Гхоланом. Двое других, вооруженных двулезвийными халцедоновыми топорами на костяных рукоятях, были Онреку незнакомы. — Приветствую тебя, Ибра Гхолан, и встаю под твою команду.

Гадающий Монок Охем прошагал к нему тяжелой, подпрыгивающей походкой. — Ты отпал от Ритуала, Онрек, — сказал он с привычной резкостью, — и потому должен быть уничтожен.

— Эту привилегию готовы оспорить, — отвечал Онрек. — Эти всадники — Тисте Лиосан, они видят во мне пленника, с которым могут делать что захочется.

Ибра Гхолан жестом подозвал воинов; все трое двинулись к Лиосан.

Сенешаль подал голос: — Мы отпускаем пленника, Т'лан Имассы. Он ваш. Наша ссора окончена, так что мы уезжаем.

Т'лан Имассы остановились, Онрек чувствовал их недовольство.

Командир Лиосан мельком поглядел на Тралла. — Эдур, пойдешь с нами? Нам нужен слуга. Простой поклон мы сочтем согласием на щедрое предложение.

Тралл Сенгар покачал головой: — Что же, я впервые такое слышу. Но, увы, я пойду с Т'лан Имассами. Вижу, это вас огорчит, и потому предлагаю для разнообразия вам самим стать слугами. Я сам получил много уроков смирения, Тисте Лиосан, и чувствую — вашему роду будет от них польза.

Сенешаль холодно улыбнулся: — Я запомню тебя, Эдур, — и поспешно отвернулся. — На коней, братья. Мы покидаем этот мир.

Монок Очем сказал: — Это может оказаться труднее, чем вы думаете.

— Никогда прежде мы не встречали трудностей, — отозвался сенешаль. — Здесь имеются скрытые преграды?

— Этот садок — разбитый фрагмент Куральд Эмурланна. Думаю, ваш род оставался в изоляции слишком долго. Вы ничего не знаете о других королевствах. О Раненых Вратах. О Властителях и их войнах…

— Мы служим лишь одному Властителю, — рявкнул сенешаль. — Сыну Отца Света. Наш владыка — Озрик.

Монок Охем чуть склонил голову к плечу: — И давно ли Озрик появлялся среди вас?

Все четверо Лиосан явственно вздрогнули.

Гадающий по костям продолжил тем же ровным тоном: — Ваш владыка Озрик, сын Отца Света, числится среди многих претендентов на чужие миры. Он не вернулся к вам, Лиосан, ибо не может. Собственно, он мало что может в данный момент.

Сенешаль шагнул к нему: — Что случилось с нашим владыкой?

Монок Охем пожал плечами. — Вполне обычная участь. Он потерялся.

— Потерялся?

— Советую поработать сообща и сплести ритуал, — сказал гадающий, — чтобы создать врата. Для этого будет нужен Телланн, ваш садок, Лиосан, и кровь Тисте Эдур. Онрек, мы предпримем твое уничтожение, едва вернемся в родной мир.

— Это было бы уместно, — отозвался Онрек.

Глаза Тралла расширились. Он поглядел на гадающего: — Ты сказал — моя кровь?

— Не вся, Эдур… если будет как мы планируем.

Глава 10

Все, что ломается

Нужно отбросить

Гром верований

Рождает лишь эхо

Слабое эхо

Прелюдия к «Аномандарису», Рыбак

День пробуждения Каменных Лиц прославляется среди Теблоров песней. Но воспоминания его народа, знал ныне Карса, исказили многое. Отречение, забвение так неприятны, что исподволь рождают яростное пламя героической лжи. Поражение сплетается с победой в каждой сказке.

Ему хотелось, чтобы Байрот был еще жив, чтобы проницательный спутник не только тревожил его сны, не только стоял перед ним вещью из грубо отесанного камня. Случайная ошибка резца придало его лицу насмешливое, почти презрительное выражение.

Байрот мог бы рассказать ему многое из того, что — понимал он — требуется сейчас. Пусть Карса знаком со священной поляной родной земли лучше Байрота или Делюма Торда и потому сумел придать изображениям большое сходство… но воин чувствовал, что, вырезая семь ликов в окаменевших деревьях, нечто упустил. Возможно, ему мешает отсутствие таланта; но ведь с подобиями Байрота и Делюма все иначе. Энергия жизни словно излучается из статуй, сливаясь с памятью окаменевшей древесины. Весь лес производит впечатление, будто деревья лишь ожидают прихода весны, возрождения под колесом звезд; кажется, и двое воинов-Теблоров ожидают смены времен года.

Однако Рараку не знает смены времен. Рараку — сама вечность, моментальная, постоянно ждущая возрождения. Терпение заключено в камни, в беспокойный, вечно-шепчущий песок.

Святая пустыня, на взгляд Карсы, идеальное место для Семи Богов. Возможно, размышлял он, неспешно шагая перед вырезанными в стволах лицами, чувство неуважения отравило его руки. Но все же порок остается незримым глазу. Лицам этих богов вообще трудно придать выражение. Все, что он помнит — кожа, натянутая на широкие, крепкие кости, брови словно каменные выступы, глаза в глубокой тени. Широкие плоские скулы, тяжелые челюсти без подбородков… звероподобие, столь не свойственное Теблорам…

Он скривился, замедляя шаги перед Уругалом (его лик, как и лики остальных, он вырезал на уровне своих глаз). Змеи, единственные его компаньонки на поляне, скользили по ногам. Солнце начало закатываться, но жара по-прежнему была нестерпимой.

После долгого созерцания Карса заговорил: — Байрот Гилд, погляди со мной на бога. Скажи, что не так. Где я ошибся? Разве не в этом главный твой талант — ясно видеть каждый мой неверный шаг? Ты мог бы спросить: чего я пытаюсь достичь, высекая подобия? Мог бы спросить, ибо это единственный стоящий вопрос. Но ответа нет… ах, да, я почти слышу, как ты хохочешь. Возможно, Байрот, мне лишь показалось, что ты желаешь быть в компании великих теблорских богов, которые однажды очнулись в умах шаманов. В их снах. Там и нигде более. Но теперь и я знаю вкус таких снов, и он не походит на вкус песни. Совсем не походит.

Он заметил, что поляна любит одиночество, что одиночество и вдохновило его на художественное творение. Но теперь, закончив его, он уже не одинок. Он принес сюда свою жизнь, наследие своих дел. Это уже не убежище. Соблазн усилий затягивает его сюда снова и снова. Пройти между змеями, сползающимися его приветствовать, вслушаться в шипение перемещаемых бормочущим ветром пустыни песков, песков, ласкающих основания деревьев и статуй бескровными касаниями.

Рараку несет иллюзию, будто время застыло неподвижно, вселенная задержала дыхание. Вероломный обман. За гневной стеной Вихря исправно переворачиваются песочные часы. Армии собираются и начинают походы, стучат сапоги, щиты и оружие зловеще клацают и лязгают. А на далеком континенте Теблоры оказались под осадой.

Карса неотрывно смотрел на каменное лицо Уругала. «Ты не Теблор. Но ты претендуешь быть нашим богом. Ты пробудился в скалах очень давно. Но что было до того? Откуда ты пришел, Уругал? И твои шестеро ужасных спутников?»

Тихий кашель с дальнего конца поляны заставил Карсу обернуться.

— Это один из твоих бесчисленных секретов, друг?

— Леомен, — пророкотал Карса, — давно ты не покидал свою яму.

Воин пустыни двинулся вперед, осторожно глядя на змей. — Я изголодался по компании. В отличие от тебя. — Он указал на резные стволы. — Твои? Вижу двух Тоблакаев — они стоят как живые, словно готовы шагнуть из деревьев. Мне тревожно и вспоминать, что в мире есть тебе подобные. Но кто эти, другие?

— Мои боги. — Он заметил озадаченное выражение лица Леомена и пояснил: — Каменные Лица. На моей родине они украшают скалу, глядя на поляну, очень похожую на эту.

— Тоблакай…

— Они еще взывают ко мне, — продолжал Карса, отворачиваясь от звероподобного лица Уругала. — Во сне. Как и сказал Руки Духа, меня преследуют.

— Ради чего, друг? Что ваши… боги… требуют?

Карса бросил на Леомена быстрый взгляд и пожал плечами: — Чего ты хотел?

Леомен явно хотел сказать одно, но сказал совсем другое: — Мое терпение на исходе. Важные вести насчет малазан. Далекие поражения. Ша'ик и приближенные очень возбуждены… но ничего не делают. Мы ожидаем легионов Адъюнкта. В одном Корболо Дом прав: походу легионов будут мешать. Но не так, как хотелось бы ему. Никаких великих битв. Ничего драматического и смертельно опасного. В-общем, Тоблакай, Матток дал мне разрешение уехать с отрядом воинов, а Ша'ик любезно согласилась выпустить из Вихря.

Карса улыбнулся: — Да неужели. Ты свободен вредить Адъюнкту? Ага, я так и думал. Ты будешь разведывать, но лишь в холмах вблизи Вихря. Путешествия на юг она не позволила. Но, по крайней мере, ты хоть что-то будешь делать. Рад за тебя, Леомен.

Голубоглазый воин подошел ближе. — Едва выехав за Вихрь, Тоблакай…

— Она все же узнает.

— Я рискну ее нерасположением, — оскалился Леомен. — Ничего нового. А ты, друг? Она зовет тебя телохранителем, но давно ли тебе позволяли явиться пред очи? В проклятый ее шатер? Она поистине Возрожденная, потому что она не такая, как раньше…

— Она малазанка, — сказал Тоблакай.

— Что?

— Прежде чем стать Ша'ик. Ты знаешь не хуже моего…

— Она была возрождена! Она стала волей богини, Тоблакай. Что было раньше — не важно…

— Так говорят, — пророкотал Карса. — Но память остается. Именно память ее и сковала. Она в ловушке страха, и страх рожден тайной, которой она не желает делиться. Единственный, кто знает тайну — Руки Духа.

Леомен долгое мгновение смотрел на Карсу. Потом не спеша сел на корточки. Двое мужчин были окружены змеями, шелест чешуи о песок стал приглушенным аккомпанементом разговора. Опустив ладонь к почве, Леомен наблюдал, как яркошейка обвивает руку. — Твои слова, Тоблакай, шепчут о капитуляции.

Пожав плечами, Карса пошел к инструментам, лежащим у корней дерева. — Годы хорошо мне послужили. И твоя компания, Леомен. Ша'ик Старшая. Однажды я поклялся, что сделаю малазан своими врагами. Но я успел повидать мир и знаю теперь: они не злее любых других низменников. Они скорее кажутся единственно верными духу справедливости. Народы Семи Городов, так презирающие их, так ждущие их бегства — они желают всего лишь вернуть власть, которую забрали малазане. Власть, которую используют для подавления своих же соотечественников. Леомен, ты и твои сородичи повели войну против справедливости, а это не моя война.

— Справедливость? — Леомен оскалил зубы. — Ожидаешь, что я оспорю твои слова, Тоблакай? Не буду. Ша'ик Возрожденная говорит, во мне нет преданности. Возможно, она права. Я слишком многое видел. Но… остаюсь здесь, сам гадая, почему.

Карса вытащил резец и молоток. — Свет гаснет, тени стали гуще. Думаю, все дело в свете. Вот что в них особенного.

— Откровение, Тоблакай. Апокалипсис. Распад. Уничтожение. Всего. Всех людей… низменников. Со всеми нашими извращениями и ужасами. Изменами, зверствами. На один жест доброты и сочувствия приходится тысяча подлых дел. Преданность? Да, во мне ее нет. Ни к одному сородичу. Чем скорее мы уничтожим сами себя, тем чище станет мир.

— Свет, — продолжал Карса, — сделал их почти людьми.

Погруженный в раздумья Тоблакай не заметил, как сузились глаза Леомена, с каким трудом тот хранит молчание.

«Не годится никому вставать между мужчиной и его богами».

Перед лицом Леомена показалась голова змеи. Мелькнул язычок.

* * *

— Дом Цепей, — прошептал Геборик, и лицо его стало унылым.

Бидитал вздрогнул, хотя трудно было бы сказать — от страха или от удовольствия. — Разбойник. Супруга. Несвязанные — они интересны, верно? Словно разбитые…

— Откуда взялись изображения? — требовательно спросил Геборик. Простой взгляд на деревянные карты, на лакированные образы — пусть смутные для его взора — наполнял горло бывшего жреца желчью. «Я ощущаю… пороки. В каждом и во всех. Это не случайность, не слабость руки нарисовавшего их к бытию…»

— Нет сомнений, — ответил Л'орик, — в их подлинности. Излучаемая ими сила полна зловонием магии. Никогда не видывал я в Колоде такого бурного рождения. Даже Тень…

— Тень! — буркнул Бидитал. — Эти обманщики никогда не раскроют истинную силу Королевства! Нет, здесь, в новом Доме, тема чиста. Несовершенство прославлено, касание хаотического случая запятнало всех…

— Молчание! — прошипела Ша'ик, охватив себя руками. — Нам нужно подумать. Никто не говорит. Дайте подумать!

Геборик мельком поглядел на нее, щурясь в попытке сфокусировать взор, хотя она сидела рядом. Карты нового Дома прибыли в тот же день, что и новости о неудачах малазан на Генабакисе. С того времени они вызывали кипящие разногласия среди командиров Ша'ик, сумев притушить даже радость от вестей о целости брата Ганоэса. Карты ввели ее в нехарактерную задумчивость.

Дом Цепей вплетен в их судьбы. Коварное вторжение, зараза, к которой они не могли приготовиться. Но враг ли это или потенциальный источник новой силы? Кажется, Бидитал суетливо убеждает себя в последнем — можно не сомневаться, им движет растущее разочарование в Ша'ик Возрожденной. С другой стороны, Л'орик склонен скорее разделить сомнения Геборика. Только Фебрил остался в одиночестве, храня молчание на этот счет.

Воздух в шатре стал спертым, кислым от пота. Геборику хотелось лишь уйти, сбежать от них; но он ощущал, что Ша'ик ухватилась за его присутствие так отчаянно, как никогда прежде.

— Покажи еще раз новую Свободную карту.

«Да. В тысячный раз».

Кривясь, Бидитал порылся в Колоде, вытащил карту и положил на середину мата из козьей шерсти. — Если кто из новичков и вызывает сомнения, — ощерился старик, — то он. Владыка Колоды? Абсурд. Как можно контролировать неконтролируемое?

Ему ответило молчание.

«Неконтролируемое? Как сам Вихрь?»

Ша'ик явно не заметила гнусного намека. — Руки Духа, мне хотелось бы, чтобы ты взял карту, ощутил и рассказал, что чувствуешь.

— Ты просишь этого не в первый раз, Избранная, — вздохнул Геборик. — Я же говорю: нет связи между силой моих рук и Колодой Драконов. Я не смогу помочь…

— Тогда слушай внимательно, я ее опишу. Забудем про руки. Я говорю с бывшим жрецом, с ученым. Слушай же. Лицо затемнено, но намеки…

— Оно затемнено, — презрительно встрял Бидитал, — потому что карта — лишь проекция чьих-то самонадеянных мечтаний.

— Прерви меня еще раз и пожалеешь, Бидитал, — сказала Ша'ик. — Мне хватило твоих рассуждений на эту тему. Откроешь еще раз рот — прикажу язык вырвать. Руки Духа, я продолжаю. Фигура чуть выше среднего роста. Вдоль щеки идет багровая полоска — шрам или кровь, как бы рана. Он… да, это определенно мужчина, не женщина — стоит на мосту. Каменном, покрытом трещинами. Горизонт полон языками пламени. Кажется, мост окружен поклонниками или слугами…

— Или стражами, — добавил Л'орик. — Простите, Избранная.

— Стражами. Да, хороший вариант. У них вид солдат, не так ли?

— На чем стоят стражи? — поинтересовался Геборик. — Ты видишь почву, на которой они стоят?

— Кости — это хорошо видимая деталь, Руки Духа. Откуда ты узнал?

— Опиши кости, прошу.

— Не человеческие. Очень крупные. Видна часть черепа — удлиненная, словно рыло, с ужасными клыками. На голове остатки шлема…

— Шлем? На черепе?

— Да.

Геборик замолчал. Он раскачивался, хотя едва замечал свои движения. В голове неизвестно откуда возник стонущий звук, вопль горя и отчаяния.

— Владыка, — сказала Ша'ик дрожащим голосом, — стоит странно. Руки в стороны, согнуты в локтях, предплечья висят вниз — весьма странная поза…

— А ноги вместе?

— Тесно, почти невозможным образом.

«Как будто создавая острие». Геборик спросил, и голос прозвучал тускло даже для собственных ушей: — Во что он одет?

— Тонкие шелка, судя по отблеску. Черные.

— Есть еще что-то?

— Цепь. Идет через грудь, от левого плеча. Это прочная цепь из черненого железа. На плечах деревянные диски, вроде эполет, но больше, каждый в руку шириной…

— Сколько их?

— Четыре. Ты что-то знаешь, Руки Духа. Скажи!

— Да, — промурлыкал Л'орик, — ты думаешь, что это…

— Он лжет, — зарычал Бидитал. — Забытый всеми, даже своим богом, он тщится обрести новую значимость.

Фебрил отозвался, хрипло передразнивая интонации мага: — Бидитал, ты глупец. Он — человек, касающийся нам неведомого, зрящий то, к чему мы слепы. Говори, Руки Духа. Почему этот человек так стоит?

— Потому что, — сказал Геборик, — он меч.

«Но не обычный меч. Он меч превыше всех и он будет разить холодно. Меч — природа этого человека. Он проложит собственный путь. Никто не будет им руководить. Теперь он стоит перед моим разумом. Вижу. Вижу его лицо. Ох, Ша'ик…»

— Владыка Колоды, — сказал Л'орик и вздохнул. — Магнитный камень порядка… в противовес Дому Цепей — но он стоит один, есть там стража или нет, а слуг Дома множество.

Геборик улыбнулся: — Один? Он всегда был таким.

— Тогда почему ты улыбаешься как сломленный, Руки Духа?

«Я скорблю по человечности. Эта семья… она ведет войну сама с собой…» — На этот вопрос не стану отвечать, Л'орик.

— Мы и Руки Духа побеседуем наедине, — объявила Ша'ик. Однако Геборик покачал головой: — Ныне я закончил разговоры даже с тобой, Избранная. Скажу лишь вот что: имейте веру во Владыку Колоды. Он ответит Дому Цепей. Ответит.

Ощущая себя даже старее своих лет, Геборик встал. Рядом кто-то пошевелился — рука Фелисин Младшей коснулась его запястья. Он позволил вывести себя из комнаты.

Снаружи уже пришел сумрак, отмеченный блеянием гонимых в стойла коз. На юге, у края города, грохотали конские копыта. Камист Рело и Корболо Дом не явились на встречу, чтобы провести смотр войск. Обучение велось в малазанском стиле; Геборик готов был признать в этом единственное доселе проявление мудрости беглого Кулака. Впервые малазанскую армию встретит сила, ничем ей не уступающая, кроме отсутствия морантских припасов. Тактика и расположение войск будут одинаковыми, а значит, исход боя решит численный перевес. На угрозу припасов ответит колдовство, ведь Армия Вихря имеет полный состав Верховных Магов, тогда как у Таворы нет — насколько известно — ни одного. Шпионы в Арене отметили присутствие детей-виканов, Нила и Нетер, но они, как сообщалось, полностью сломлены гибелью Колтейна.

Но к чему ей маги? Она же несет отатараловый меч. Хотя его подавляющий эффект не распространить на целую армию. «Милая Ша'ик, похоже, тебе все же удастся победить сестрицу».

— Куда хочешь пойти, Руки Духа? — спросила Фелисин.

— В свой дом, девочка.

— Я не о том.

Он склонил голову набок. — Не знаю…

— Если действительно ты не знаешь, то… я видела твою тропу, как ни трудно поверить. Ты должен уходить отсюда, Руки Духа. Должен найти путь, или то, что тебя терзает, тебя убьет…

— И какая разница, милая…

— Погляди хоть на миг дальше себя, старик! В тебе что-то заключено. Пленено в смертной плоти. Что будет, если плоть подведет?

Он замолчал на долгое мгновение. — Как ты можешь быть уверена? Моя смерть, вероятно, лишь погасит риск высвобождения — она может закрыть портал, запечатать накрепко, как раньше…

— Потому что пути назад нет. Она там, сила призрачных рук — не отатарал, ведь он слабеет все сильней…

— Слабеет?

— Да, слабеет! Разве не стали страшнее твои сны и видения? Еще не понял, почему? Да, мать мне рассказала — про остров Отатараль, пустыню, статую. Геборик. Целый остров отатарала создан, чтобы содержать статую, хранить как пленника. Но ты дал ей возможность сбежать — сюда, через руки. Нужно вернуться!

— Хватит! — крикнул он, отталкивая ее руку. — Скажи, она передала тебе истину о самой себе?

— Чем она была прежде — не имеет…

— О, имеет, милашка! Очень даже имеет!

— Ты о чем?

Искушение готово было сломить его. «Потому что она малазанка! Потому что она сестра Таворы! Потому что это уже не война Вихря — ее украло, исказило нечто гораздо более могущественное, ведь узы крови, нас связующие — это самые грубые и прочные цепи! Какие шансы против этого у бесноватой богини?»

Однако он промолчал.

— Ты должен начать путешествие, — сказала Фелисин тихо. — Но я знаю, оно невозможно в одиночку. Я пойду с тобой…

Он отпрянул при этих словах, покачал головой. Идея ужасная, идея жуткая. Но жестоко совершенная, кошмарно своевременная…

— Слушай, не обязательно со мной — я могу найти кого-нибудь другого. Воина, верного защитника…

— Хватит! Не надо больше! — Но он готов увести ее от Бидитала и мерзких его желаний. Забрать подальше от… «грядущей бури». — С кем ты еще обо мне говорила? — спросил он требовательно.

— Ни с кем, но думала о… Леомене. Он мог бы выбрать нам кого-нибудь из племени Маттока…

— Ни слова, милая. Не сейчас.

Ее рука снова ухватила его запястье. — Нельзя ждать слишком долго, Руки Духа.

— Не сейчас, Фелисин. Ну, уведи меня домой, пожалуйста.

* * *

— Пойдешь со мной, Тоблакай?

Карса оторвал взор от каменного лица Уругала. Солнце зашло с обычной здесь внезапностью, над головой замерцали яркие звезды. Змеи начали расползаться, зловеще неподвижный лес манил их обещанием охоты. — Я побегу рядом с вашими крошечными лошадьми, Леомен? В этой стране нет теблорских коней. Нет ничего для моего роста…

— Теблорские кони? Ну, друг, в этом ты ошибаешься. Хотя не здесь, верно. На западе, в Джаг Одхане, живут дикие лошади тебе под стать. Это джагские кони, прежде разводимые Джагутами. Возможно, кони Теблоров от того же семени — на Генабакисе тоже были Джагуты.

— Что же раньше не сказал?

Леомен опустил ладонь к земле, наблюдая, как яркошейка сползает с руки. — Честно говоря, ты впервые упомянул, что Теблоры разводят коней. Тоблакай, я почти ничего не знаю о твоем прошлом. Как и никто другой. Ты не отличаешься болтливостью. До сих пор мы с тобой шли пешком, не так ли?

— Джаг Одхан. Это за пределами Рараку.

— Да. Пробейся на запад через Вихрь и выйдешь к утесам, ломаной линии моря, прежде заполнявшего пустыню. Иди дальше до маленького города — Лато Ревэ. Прямо к западу будут отроги Таласских гор. Обогни их с юга, идя на запад, пока не окажешься у реки Угарат. Там есть брод к югу от И'Гатана. Перебравшись, двигайся на запад, потом на юг и снова на запад — и недели через две окажешься в Джаг Одхане. О, тут есть доля иронии — прежде там жили банды Джагутов-кочевников, но Джагутов падших. Их так долго гнали, что они стали всего лишь дикарями.

— Они еще живут там?

— Нет. Их перебили Т'лан Имассы Логроса. Не так давно.

— Карса оскалил зубы. — Т'лан Имассы. Имя из прошлого Теблоров.

— Не такого уж прошлого, — пробормотал Леомен и встал. — Проси разрешения Ша'ик на путешествие в Джаг Одхан. Ты произвел бы потрясающее впечатление на поле боя, сев на джагского жеребца. Вы сражаетесь верхом или просто возите грузы?

Карса улыбнулся темноте. — Сделаю как ты сказал, Леомен. Но путешествие будет долгим — не жди меня. Если ты и ваши рейдеры будут вне Вихря, я вас найду.

— Согласен.

— А Фелисин?

Леомен чуть помедлил, прежде чем ответить: — Руки Духа предупрежден об… угрозе.

Карса фыркнул: — И что в том пользы? Я убью Бидитала, и дело с концом.

— Тоблакай, не только ты тревожишь Руки Духа. Я не верю, что он останется в лагере. А уйдя, он возьмет девочку с собой.

— Нет ли лучшего решения? Она станет всего лишь нянькой.

— На время — наверное. Разумеется, я пошлю с ними кого-то. Если Ша'ик ты не будешь нужен — хотя бы по ее мнению — попрошу тебя.

— Безумие, Леомен. Я уже странствовал с ним и больше не хочу.

— У него есть истины для тебя, Тоблакай. Однажды тебе придется его отыскать и даже попросить помощи.

— Помощь? Мне не нужно ничьей помощи. Ты говоришь неприятные слова, не желаю слушать.

Улыбка Леомена была видна даже в полумраке. — Ты не изменяешься, друг. Когда же ты пойдешь в Джаг Одхан?

— Завтра.

— Тогда лучше мне донести известие до Ша'ик. Кто знает, может быть, она пожелает видеть меня лично, и тогда я сумею отвлечь ее от Дома Цепей?

— От чего?!

— От Дома Цепей. — Леомен пренебрежительно взмахнул рукой. — Новая сила в Колоде Драконов. Только о ней все и говорят.

— Цепи, — пробормотал Карса, разворачиваясь лицом к Уругалу. — Я так ненавижу цепи.

— Увидимся утром, Тоблакай? До твоего отбытия?

— Увидимся.

Карса слушал удаляющиеся шаги. Разум его стал водоворотом. Цепи. Они преследуют его, преследуют с той самой поры, как он выехал из деревни с Байротом и Делюмом. А возможно, и до того. Племена ведь создают свои цепи. Как и родственники, и товарищи, и легенды с их поучениями о чести и жертвенности. Цепи связали Теблоров с семью богами. «И снова цепи, в моих видениях — мертвецы, мною сраженный, души, которые я влачу за собой, как говорит Руки Духа. Я… я весь… создан цепями.

Новый дом — мой?»

Воздух на поляне внезапно стал холодным, даже ледяным. Последние змеи торопливо ее покинули. Карса заморгал и, сосредоточившись, увидел суровое лицо Уругала… пробужденного.

Нечто присутствовало там, в черных дырах глаз.

Карса слышал вой ветра, заполняющего разум. Бормотание тысячи душ, резкий звон цепей. Зарычав, он напрягся как сталь под этой атакой, устремил взор в дергающееся лицо бога.

— Карса Орлонг. Мы долго этого ждали. Три года на создание священного места. Ты потратил слишком много времени на двоих чужаков, твоих павших друзей. Но они проиграли, тогда как ты — нет. Сей храм не будет освящен во имя сентиментальности. Их присутствие нам противно. Разбей их сейчас же.

Пробудились все семь лиц, Карса ощущал вес их взглядов, угрожающее давление, за которым таится нечто… жадное, темное и полное злой радости.

— Своей рукой, — ответил Карса Уругалу, — принес я вас в это место. Своей рукой освободил вас из тюрьмы в утесе страны Теблоров — да, я уже не такой дурак, каким вы меня видите. Вы меня вели, и вот вы здесь. Первые слова будут полны упреков? Осторожно, Уругал. Любая статуя может быть разбита, если я захочу.

Он ощутил их ярость, давящий напор, желание сделать его слабым; но он стоял, неподвижный и недвижимый. Воина-Теблора, дрожащего перед богами, более не было.

— Ты принес нас близко, — проскрипел наконец Уругал. — Так близко, что мы чуем точное место, в которое стремимся. Туда ты должен идти, Карса Орлонг. Так долго откладывал ты путешествие к нам, по тропе, нами проложенной. Слишком долго прятался ты в компании жалкого духа, способного разве что плеваться песком.

— Ваше путешествие, ваша тропа — ради чего? Что вы ищете?

— Как и ты, воин, мы ищем свободы.

Карса замолчал. «Да, поистине жажда». — Я готовлюсь идти на запад, в Джаг Одхан.

Он ощутил потрясение, возбуждение; затем семерых богов охватил поток подозрений.

— На запад! Верно, Карса Орлонг. Но откуда ты знаешь?

— Потому что я стал, наконец, сыном своего отца. Я выйду на рассвете, Уругал. И найду то, чего вы так жаждали. — Он ощутил, как присутствие слабеет и инстинктивно понял: эти боги вовсе не так близки к свободе, как внушают ему. Вовсе не так сильны.

Уругал называл поляну храмом, но не только Семеро хотели им владеть. Едва они ушли, Карса отвернулся от божьих ликов и поглядел на тех, во имя кого было по-настоящему освящено место. На тех, кого он вытесал собственными руками во имя цепей, которые смертный может носить с гордостью.

— Моя верность, — спокойно сказал воин-Теблор, — была направлена в неверную сторону. Я служил лишь славе. Словам, друзья мои. А слова могут прикрываться ложным благородством. Прятать жестокие истины. Слова прошлого, нарядившие Теблоров в одеяния героев — вот чему я служил. Тогда как настоящая слава была передо мной. Рядом со мной. Ты, Делюм Торд. И ты, Байрот Гилд.

От статуи Байрота донесся отдаленный, усталый голос: — Веди нас, Воевода.

Карса вздрогнул. — Я вижу сон? — Затем он выпрямил спину. — Я привлек ваш дух в это место. Вы шли за Семерыми?

— Мы шли по пустым землям, — ответил Байрот Гилд. — Пустым. Но мы не были одиноки. Чужаки ждут нас всех, Карса Орлонг. Вот истина, которую хотят от тебя утаить. Мы были призваны. И мы здесь.

— Никому, — сказал голос Делюма Торда из другой статуи, — не дано победить тебя в пути. Ты водишь врагов по кругу, ты обманываешь ожидания и оттачиваешь острие своей воли. Мы хотели бы идти за тобой, но не можем.

— Кто, Воевода, — спросил Байрот, и голос его стал смелее, — станет ныне нашим врагом?

Карса стоял навытяжку перед двумя воинами-Теблорами. — Вы узрите мой ответ, друзья. Узрите.

Делюм отозвался: — Мы подвели тебя, Карса. Однако ты снова зовешь нас в путь.

Карса боролся с побуждением завопить, испустить боевой клич — как будто одно это может разогнать наступающую тьму. Он не понимал, что за импульсы, что за ураган эмоций угрожает им овладеть. Он не отрываясь смотрел на вырезанное в камне подобие высокого друга, на освещенные разумом, чистые черты — на Делюма Торда до того, как Форкасаль — Форкрул Ассейла по имени Тишина — столь небрежно уничтожила его на горной дороге далекого континента.

Байрот Гилд сказал: — Мы тебя подвели. Ты воистину просишь нас идти с тобой?

— Делюм Торд. Байрот Гилд. — Голос Карсы был хриплым. — Это я вас подвел. Но я хотел бы снова стать воеводой, если вы согласитесь.

Долгий миг молчания. Байрот ответил:- Наконец будущее что-то сулит.

Карса чуть не упал на колени. Горе его вдруг улетело. Время одиночества окончилось. Наказание завершено. Путь начинается заново. «Дорогой Уругал, ты узришь. О, как ты узришь!»

* * *

В очаге осталась лишь горстка тлеющих угольков. Когда Фелисин Младшая вышла, Геборик неподвижно застыл в темноте. Через некоторое время набрал пригоршню сухих кизяков и возродил пламя. Ночь заморозила его — даже незримые руки стали холодными, словно к запястьям прилипли тяжелые куски льда.

Его ждет единственное, краткое путешествие, и совершить его он должен один. Он слеп, но не больше, чем все другие. Пропасть смерти — видишь ее издалека или вдруг обнаруживаешь под ногой — всегда удивляет. Обещает внезапное избавление от вопросов, но не дает ответов. Избавления вполне достаточно. «Так должно быть с каждым. Даже если мы жаждем разрешения сомнений. И даже большего: искупления».

Сейчас, впервые за годы, он смог понять: любая дорога рано или поздно, неизбежно становится цепочкой одиноких следов. Туда, к самому краю. А дальше… пропадает. Итак, он видит то, что суждено всем смертным. Одиночество смерти, финальный дар забвения — равнодушие.

Пусть боги сражаются за его душу, если хотят, грызутся и дерутся над жалкой трапезой. Если же смертные станут по нему тосковать, то лишь потому, что смерть ближнего пробуждает от иллюзии спокойного и плавного течения жизни. Одним меньше на дороге…

Шелест от дверного полога; кто-то откинул кожу, входя.

— Ты решил превратить палатку в погребальный костер, Руки Духа? — Голос принадлежал Л'орику.

Слова верховного мага заставили Геборика осознать, что по лицу его течет пот, а от очага исходят волны нестерпимого жара. Он, сам не замечая, скармливал огню один кизяк за другим.

— Я увидел свечение — трудно не заметить, старина. Оставь же его, пусть гаснет.

— Чего тебе нужно, Л'орик?

— Я признаю твое нежелание говорить о том, что тебе известно. И правильно, нет нужды давать Бидиталу или Фебрилу лишние подробности. Потому не стану требовать ответа, что же увидел ты во Владыке Колоды. Вместо этого я предлагаю обмен. Все, что скажем, останется между нами. Никому иному…

— Почему я должен тебе доверяться? Ты скрытен даже перед Ша'ик. Не говоришь, ради чего пришел к ней в войско, зачем вступил в войну.

— Одно это должно подсказать: я не похож на остальных.

Геборик скривился. — Это дает меньше, чем ты надеешься. Не будет обмена, ибо тебе нечего мне дать. Зачем мне узнавать о схемах Фебрила? Этот человек — глупец. Извращения Бидитала? Однажды ребенок вонзит ему нож под ребро. Корболо Дом и Камист Рело? Война против империи далеко не окончена. Оказавшись в итоге у ног императрицы, они не встретят уважительного обращения. Нет, это изменники, и душам их суждено гореть вечно. Вихрь? Я презираю богиню, и презрение только растет. Итак, что же ты сможешь мне сказать, Л'орик, что особо ценное?

— Лишь то, что тебя может заинтересовать, Геборик Легкокрылый. Владыка Колоды Драконов меня тоже интересует. Я не буду жульничать в обмене. Нет, я расскажу все, что знаю о Нефритовой Руке, торчащей из отатаралового песка — о Руке, которой ты коснулся, которая ныне отягчает твои сны.

— Откуда ты узнал… — Геборик замолчал. Пот на лице вдруг стал холодным.

— И как, — возвысил голсс Л'орик, — сумел ты столь многое понять из простого описания карты Владыки? Давай не будем спорить, ведь тогда разговор может пережить саму Рараку. Итак, Геборик, мне начать?

— Нет. Не сейчас. Я слишком устал. Завтра, Л'орик.

— Отсрочка может оказаться… гибельной. — Через миг верховный маг вздохнул. — Ладно, ладно. Вижу твое утомление. Тогда позволь хотя бы заварить чая.

Добрый жест оказался неожиданностью, Геборик склонил голову: — Л'орик, обещай вот что: когда наступит день, ты будешь далеко отсюда.

— Трудное обещание. Позволь обдумать. Ну, где же дхен'бара?

— Сума висит над очагом.

— А, вижу.

Геборик слушал звуки, свидетельствовавшие о приготовлении — шелест цветочных головок, которые маг вынул из сумки, плеск воды в котелке. — Ты знаешь, — бормотал маг, работая, — что некоторые старые ученые писали трактаты о триумвирате садков? Рашан, Тюр и Меанас. Эти три будто бы тесно связаны между собой. Каждый имеет отношение к соответствующим Старшим садкам.

Геборик хмыкнул, но потом кивнул: — Оттенки одного и того же? Я склонен согласиться. Садки Тисте. Куральд такой и Куральд сякой. Человеческие версии не могли не перепутаться, накладываясь один на другой. Ну, я не знаток, Л'орик. Кажется, ты знаешь больше меня.

— Что же, имеется явная взаимосвязь тем между Тьмой и Тенью, да и Светом тоже. Смешение трех, вот именно. Ведь сам Аномандер Рейк предъявил исключительные права на Трон Тени….

Аромат чая манил разум Геборика. — Права? — пробормотал он, едва интересуясь разговором.

— Ну, некоторым образом. Поставил сородичей его охранять, предполагаю, что от Тисте Эдур. Нам, смертным, трудно понять историю Тисте, ведь они такой долгоживущий народ. Как ты сам знаешь, история людей тоже отмечена некими личностями, благодаря своим качествам или просто назойливости разрушающими статус кво. К счастью для нас, таким мужчины и женщины редки, и обыкновенно они погибают или исчезают. Но среди Тисте… да, эти личности не уходят никогда, или так нам кажется. Они действуют снова и снова. Упорствуют. Выбери худшего тирана, ты ведь хорошо знаешь историю, и вообрази его практически бессмертным. Представь, что он возвращается снова, снова и снова. Какой тогда тебе покажется история?

— Куда более жестокой, чем история Тисте. Л'орик, мы, люди, не похожи на Тисте. К тому же я не слышал о Тисте-тиранах.

— Возможно, я использовал неподходящее слово. Я имел в виду персону — в человеческих понятиях — наделенную опустошительной силой. Погляди на Малазанскую империю, рожденную из разума Келланведа, одного человека. Что, если бы он был вечным?

Нечто в разглагольствованиях Л'орика заставило Геборика оживиться. «Вечным?» Он резко засмеялся. — Может, он именно таков. Вот деталь, которую тебе нужно обдумать — может быть, она важнее всего уже сказанного. Тисте уже не составляют планы в одиночку. В их игру вошли люди — люди, не наделенные терпеливостью и легендарной отстраненностью Тисте. Садки Куральд Галайн и Эмурланн уже не чисты, осквернены присутствием человека. Меанас и Рашан? Возможно, они стали дверями в, соответственно, Тьму и Тень. А возможно, все еще сложнее — кто смеет надеяться, что сможет отделить темы Тьмы и Тени от Света? Как говорят ученые, это взаимозависимый триумвират. Мать, отец и дитя — вечно ссорящаяся семья… но теперь в ссору влезли племянники и внуки.

Он ожидал ответа Л'орика, гадая, как тот воспринял замечания… но ничего не слышал. Бывший жрец попытался сфокусировать взгляд на маге…

…а тот сидел неподвижно, чашка в руке, кольцо заварочного чайника в другой, неподвижно, глядя на Геборика.

— '«орик? Прости, не могу разобрать выражение твоего лица…

— И хорошо, — проскрежетал Верховный Маг. — Я пытался предостеречь тебя насчет вмешательства Тисте в дела человечества — только чтобы услышать предостережение совсем иное. Словно не нам нужно беспокоиться, а самим Тисте.

Геборик промолчал. Странный шепот, летучее подозрение пронеслось по его рассудку, словно пробужденное неким оттенком в голосе Л'орика. Но он тут же его отмел. Слишком смело, слишком нелепо так думать. И вздохнул: — Кажется, мне вовек не вкусить чая. Расскажи тогда о нефритовом гиганте.

— Ах, а ты в ответ расскажешь о Владыке Колоды?

— Некоторые подробности мне запрещено разъяснять.

— Ибо они связаны с тайнами прошлой жизни Ша'ик?

— Фенеровы клыки, Л'орик! Кто из здешних гадюк может подслушивать нас прямо сейчас?! Было бы безумием…

— Никто не слышит, Геборик. Я позаботился. Я всегда помню о тайне. Я узнал многое о твоем прошлом…

— Как?

— Мы же решили не уточнять. Скажу прямо: никто больше не ведает, что ты малазанин и беглец из отатараловых рудников. Кроме Ша'ик, разумеется, ведь она бежала с тобой. Что же, я ценю личную свободу, свои мысли и тайны, я всегда настороже. О да, попытки и магические атаки были — местные обитатели сплели целую сеть чар, желая проследить за соперниками. Такое случается каждую ночь.

— Тогда твое отсутствие заметят…

— Я мирно дремлю в своем шатре, Геборик — по крайней мере так видится искателям. Как и ты в своем шатре. Мы одиноки. Безвредны.

— Тогда ты всех превосходишь в колдовском искусстве. Значит, ты сильнее всех прочих. — Он заметил, что Л'орик пожимает плечами, и вздохнул. — Если желаешь подробностей о Владыке, которые заинтересовали Ша'ик, нам нужно встретиться втроем. Но тогда тебе придется раскрыться перед Избранной сильнее, чем тебе того хотелось бы.

— Скажи хотя бы вот что. Новый Владыка — он создан после малазанских несчастий на Генабакисе. Или будешь отрицать? Мост, на котором он стоит — он был как-то связан со Сжигателями Мостов. А призрачные стражи — то, что осталось из Сжигателей, уничтоженных в Паннион Домине.

— Не могу утверждать, — ответил Геборик, — но сказанное тобой выглядит весьма правдоподобным.

— Итак, влияние малазан растет — не только в мире смертных, но и в садках и Колоде Драконов.

— Ты повторяешь ошибку многих врагов империи, Л'орик. Ты решил, будто все малазане насильно объединены в целях и задачах. Но дело сложнее. Не думаю, что Владыка — какой-то слуга императрицы. Он ни перед кем не склоняется.

— Тогда почему его охраняют Сжигатели?

Геборик ощущал, что это самый главный вопрос, но решил потянуть время. — Иная верность сильнее власти самого Худа…

— Ага. Значит, он был солдатом этой знаменитой части. Что же, вещи начали проясняться.

— Неужели?

— Скажи, ты слышал о Страннике Духа по имени Кимлок?

— Смутно знакомое имя. Но он не здешний. Каракаранг? Руту Джелба?

— Ныне проживает в Эрлитане. Его прошлое нам не важно, но он каким-то образом вступил недавно в контакт с одним из Сжигателей. Иначе не объяснить, почему он подарил им песню. Таноанскую песню. Любопытно, что она начинается здесь, в Рараку. Пустыня, друг мой, была местом рождения Сжигателей Мостов. Ты знаешь, в чем значимость такой песни?

Геборик отвернулся к пышущему сухим жаром очагу и не ответил.

— Конечно, — продолжил Л'орик вскоре, — значимость уменьшена, ведь Сжигателей больше нет. Благословения не будет…

— Да, подозреваю, что так, — пробормотал Геборик.

— Чтобы освятить песню, хотя бы один Сжигатель должен вернуться в Рараку, в место рождения своей компании. Кажется, такого трудно ожидать?

— Почему возвращение Сжигателя так важно?

— Колдовство таноанцев… эллиптично. Песня должна уподобиться змее, кусающей собственный хвост. Кимлокова песня для Сжигателей в данный момент не имеет завершения. Однако она пропета — и живет. — Л'орик пошевелил плечами. — Словно заклинание, активное, но ожидающее подтверждения.

— Расскажи о нефритовом гиганте.

Верховный Маг кивнул. Налил чаю, передал Геборику. — Первый был найден глубоко в отатараловых рудниках…

— Первый?!

— Да. Контакт оказался гибельным для шахтеров, подошедших слишком близко. Гм, скорее они пропали. Без следа. Потом открыли части двух других, и эти штреки запечатаны. Гиганты… вторглись в наш мир. Из какого-то иного.

— Прибыли, — тихо сказал Геборик, — только чтобы попасть в цепи отатарала.

— Ах, значит, у тебя тоже есть знания. Да, похоже, их прибытия каждый раз ожидали. Кто-то или что-то позаботился нейтрализовать угрозу…

Но Геборик покачал головой: — Нет, думаю, ты не прав, Л'орик. Сам проход — портал, в который входили гиганты — создает отатарал.

— Ты уверен?

— Нет, конечно. Вокруг сущности отатарала слишком много тайн, чтобы быть уверенным хоть в чем-то. Была одна ученая — не помню имени — предположившая, будто отатарал создается уничтожением всех источников магии. Он похож на шлак от выгоревшей руды. Она назвала это абсолютным высасыванием энергии, по природе вещей имеющейся во всем.

— А говорила ли ее теория о том, как это достигается?

— Возможно, мощью высвобождаемой магии — заклинанием, пожирающем все энергии.

— Но сами боги не владеют подобной магией.

— Верно, но я думаю, это достижимо… посредством ритуала, доступного, скажем так, целой армии боевых магов.

— Вроде ритуала Телланна.

Л'орик кивнул. — Да.

— Или, — мягко сказал Геборик, протянув руку за чашкой, — призвания Увечного Бога…

Л'орик сидел неподвижно, не сводя глаз с татуированного жреца. Он долго молчал, пока Геборик пил травяной чай. И сказал, наконец: — Хорошо, открою еще один фрагмент информации — я увидел необходимость, весьма большую нужду это сделать, хотя и придется сказать слишком многое о себе…

Геборик сидел и слушал. Л'орик рассказывал, и тесные пределы хижины стали неразличимы, жар очага более не достигал его; все, что он чувствовал — призрачные руки. Две незримых кисти стали казаться тяжестью целого мира.

* * *

Восходящее солнце отбелило восточное небо. Карса еще раз проверил снаряжение — свертки с пищей и водяные мехи, все мелочи, нужные для выживания в сухой и жаркой местности. Такой набор он носил впервые в жизни. Да и меч стал другим — железное дерево вместо кроводрева, острие грубее и не такое прочное. Он не рассекал воздух с легкостью смазанного кровяным маслом клинка. Но и он успел хорошо послужить. Карса глянул на небо: оттенки зари почти исчезли, синева была плохо видна сквозь рассеянную пыль.

Здесь, в сердце Рараку, богиня Вихря украла цвет самого солнечного огня, делая ландшафт блеклым и зловещим. — Бесцветным, Карса Орлонг? — донесся призрачный голос Байрота Гилда, полный сухой насмешки. — Нет. Серебро, друг мой. А серебро — цвет забвения. Хаоса. Серебро — это когда смываешь последнюю кровь с меча…

— Хватит слов, — прорычал Карса.

Леомен отозвался: — Я только что пришел, Тоблакай, и не успел сказать ни слова. Не желаешь попрощаться?

Карса не спеша разогнулся, надевая мешок на плечи. — Словам не нужно звучать, друг, чтобы нести угрозу. Я лишь ответил своим мыслям. Рад тебе. Когда я начал первое путешествие, очень давно, никто не смотрел вслед.

— Я спросил Ша'ик, — ответил Леомен, стоявший в десятке шагов. Он прошел через пролом в низкой стене — глинобитные кирпичи, увидел Карса, с теневой стороны сплошь покрыты ризанами, сложенные пестрые крылья делают их почти не заметными на охряном фоне. — Но она сказала, что не будет с нами сегодня. Что еще страннее, она, похоже, уже знала о твоем намерении и ждала моего визита.

Пожимая плечами, Карса встал к Леомену лицом. — Одного свидетеля достаточно. Мы можем сказать слова прощания. Не прячься в яме слишком долго, друг. А когда поедешь с воинами, соблюдай приказы Избранной — множество ударов самого маленького ножа пробудят медведя даже от глубокого сна.

— Перед нами юный и слабый медведь, Тоблакай.

Карса покачал головой: — Я научился уважать малазан и боюсь, что ты их только разозлишь.

— Я подумаю, — согласился Леомен. — Но прошу запомнить и мой совет. Бойся своих богов, друг. Если нужно склониться перед силой, вначале посмотри на нее ясными глазами. Скажи, что говорят при расставании твои сородичи?

— Да сразишь тысячу детей.

Леомен побелел. — Доброй дороги, Тоблакай.

— Найду.

Карса знал: Леомен не может увидеть или ощутить тех, что стоят рядом с ним в проломе стены. Делюм Торд слева, Байрот Гилд справа. Воины-Теблоры, кровяное масло блестит багровыми пятнами, которые не вытравить даже Вихрю. Они подошли, едва Теблор начал разворачиваться на запад.

— Веди нас. Веди нас, Воевода.

Дразнящий смех Байрота звенел и трещал, словно под ногами Карсы были черепки. Теблор скривился. Похоже, честь и уважение имеют высокую цену…

Тем не менее, подумал он через миг, лучше вести духов, нежели бежать от них. — Тут как посмотреть, Карса Орлонг.

Вдалеке показалась крутящаяся стена Вихря. Будет хорошо, подумалось Теблору, увидеть внешний мир спустя столько месяцев. Он пошел на запад, а за спиной рождался день.

* * *

— Ушел, — сказал сидевший на подушках Камист Рело.

Корболо Дом поглядел на мага, ничем не выдавая презрения, которое питал к этому типу. Колдовству на войне не место — он доказал это, уничтожив Собачью Упряжку. Но Рело — малейшая из проблем, о которых стоит подумать. — Значит, остается лишь Леомен, — пророкотал он.

— И он через пару дней уйдет со своими крысами.

— Фебрил ускорит свои планы?

Маг пожал плечами: — Трудно сказать. Но сегодня в его взгляде сквозила алчность.

Алчность. Поистине. Еще один верховный маг, еще один безумец, носитель силы, которой лучше не касаться. — Но остается еще один, и в нем главная угроза всем нам. Руки Духа.

Камист Рело фыркнул: — Слепой, заблудший глупец. Знает ли он, что чай дхенбара истончает ткань между миром и тем, от чего он бежит? Вскоре разум его исчезнет, поглощенный кошмарами. Одной заботой меньше.

— У нее есть тайны, — пробурчал Корболо, склоняясь на подушках, чтобы взять тарелку с фигами. — Превыше тех, что дарованы Вихрем. Фебрил же рвется вперед, не понимая степени своего невежества. Нет, успех или провал решительной битвы с армией Адъюнкта будет зависеть от Собакодавов. От моей армии. Отатарал Таворы победит Вихрь, я уверен. Все, чего я прошу у тебя, Фебрила и Бидитала — не мешать командовать военными силами, определять ход битвы.

— Мы оба знаем, — рявкнул Рело, — что наша борьба важнее судьбы Вихря.

— Да, так и есть. Важнее всех Семи Городов, маг. Не теряй из виду конечной цели, трона, что однажды станет нашим.

Камист Рело пожал плечами. — Наша тайна, старый друг. Нужно лишь действовать осторожно, и тогда все помехи исчезнут на глазах. Фебрил убивает Ша'ик. Тавора убивает Фебрила, а мы уничтожаем Тавору и ее армию.

— И становимся спасителями Лейсин, топя мятеж в крови. Боги, если понадобится, я увижу всю страну лишенной жизни. Победное возвращение в Анту, аудиенция у Императрицы, а потом — нож в спину. Кто нам помешает? Крючки будут вылавливать Когтей. Вискиджека и его Сжигателей больше нет, Даджек на другом материке. Как поживает джистальский жрец?

— Маллик путешествует без препятствий, движется на юг. Он человек умный, мудрый, он в совершенстве исполнит свою роль.

Корболо Дом промолчал. Он презирал Маллика Реля, но не мог отрицать его полезности. Но такому человеку нельзя доверять… Верховный Кулак Пормкваль подтвердил бы, будь дурачина еще в живых. — Пошли за Файэлле. Мне нужна женская компания. Оставь меня, Камист Рело.

Верховный маг медлил. Корболо скривил губы.

— Вопрос Л'орика, — шепнул Камист.

— Так реши вопрос! Вон! — заорал Корболо.

Колдуны. Сумей напан найти способ уничтожения магии, не медлил бы. Истребить силу, способную убить тысячи солдат за одно мгновение… вернуть участь смертных в руки смертных — разве плохое дело? Смерть садков, растворение богов, пока сама память об их назойливости не исчезнет, гибель магии… тогда мир принадлежал бы таким, как Корболо. Выкованная им империя не потерпит двоедушия и непокорности.

Сломив враждебную волю, напан смог бы навеки покончить с мерзкой рознью, отягощающей человечество — навеки, до конца истории.

«Я принесу порядок. В единстве мы избавим мир от всех иных рас, иных народов, подавим и сокрушим несогласные воззрения, и будет, наконец, один путь, один способ жизни и правления миром. И путь этот будет моим.

Хороший солдат знает, что успех проистекает из умелого планирования, из тщательно выверенных шагов.

Противники будут сами убегать с моей дороги. Вискиджек, ты у ног Худа. Там, где я всегда хотел тебя видеть. Ты и твоя проклятая компания кормите червей в чужой земле. Теперь меня некому остановить…»

Глава 11

И путь этот она не одобряла.

Мятеж Ша'ик, Турсабаал

Дыхание лошадей становилось пышными плюмажами в холодном утреннем воздухе. Заря едва наступила, воздух не содержал и намека на жару, которую принесет день. Кулак Гамет неподвижно сидел на виканском скакуне, не сводя взора с Адъюнкта. Он закутался в плащ из шкуры бхедрина; покрытый старым потом обод шлема касался лба, словно склизкая рука трупа.

Холм к югу от Эругимона, где погиб Колтейн, стал называться Падением. Бесчисленные бугры на склонах и вершине указывали места погребения, усеянная металлом земля давно заросла травой и цветами.

Казалось, весь холм колонизировали муравьи. Почва ими кишела. Красные и черные тельца суетливых насекомых покрывала пыль, но они все-таки блестели на солнце.

Гамет, Адъюнкт и Тене Баральта выехали из города до рассвета. Армия уже шевелилась у западных ворот. Сегодня начнется поход. Путешествие на север, в Рараку, к Ша'ик и Вихрю. Ради отмщения.

Возможно, Тавору к Падению погнали какие-то слухи, но Гамет уже начал раскаиваться, что увязался за ней. Тут нет ничего, на что стоит глядеть. Похоже, и Адъюнкт отнюдь не довольна найденным.

Охряные косы, сплетенные в цепочки, тянулись через вершину, обвивали два обрубка стоявшего там некогда креста. Покрытые непонятными иероглифами собачьи черепа смотрели на округу пустыми глазницами. Вороньи перья качались на вонзенных в землю стрелах. К почве были пришпилены рваные полотнища с рисунками, более или менее коряво изображающими сломанный виканский кинжал. Иконы, фетиши, масса всяческого мусора, отмечающая место гибели одного мужа.

Трое всадников молча сидели в седлах.

Наконец, долгое время спустя, Тавора заговорила. — Тене Баральта. — Голос был лишен всякого выражения.

— Да, Адъюнкт?

— Кто… отвечает за… за все это? Малазане из Арена? Ваши Алые Клинки?

Тена Баральта ответил не сразу. Он слез с коня и прошел вперед, глядя наземь. Остановился у одного из собачьих черепов, присел. — Адъюнкт, черепа — на них руны хундрилов. — Он указал на обрубок креста: — Плетеные цепи племени Кхеран Добри. — Махнул рукой на склон. — Знамена… неизвестно. Возможно, биларды. Вороньи перья? На них семкийские бусины.

— Семкийские! — Гамет не мог не выказать удивления. — С той стороны реки Ватар? Тене, вы, должно быть, ошибаетесь…

Мощный воин пожал плечами, встал и указал на осевшие холмы, что были прямо к северу: — Пилигримы приходят только ночами — незримыми, так они это толкуют. Они и сейчас там прячутся. Ждут ночи.

Тавора откашлялась. — Семкийцы. Биларды… Эти племена сражались против него. А теперь начали поклоняться. Как же это? Объясните, прошу вас, Тене Баральта.

— Не могу, Адъюнкт. — Он взглянул на нее и добавил: — Но, насколько мне известно, здесь… еще скромно в сравнении с тем, что мы увидим вдоль Аренского Пути.

Снова повисло молчание. Гамет не нужно было слышать мысли Таворы, чтобы их понять.

«Вот… вот путь, который мы избрали. Мы должны шаг за шагом пройти наследие. Мы? Нет. Тавора. Одна. «Это уже не война Колтейна!», сказала она Темулу. Похоже, однако, это еще его война. Она понимает, глубоко в душе, что пройдет в тени мужчины… всю дорогу до Рараку».

— Теперь вы оставите меня, — объявила Адъюнкт. — Догоню вас по пути в Арен.

Гамет нерешительно сказал: — Адъюнкт, клан Вороны все еще требует права ехать впереди всех. Они не примут Темула командиром.

— Я распоряжусь насчет их диспозиции. Ну же, езжайте.

Он подождал, пока Тена Баральта развернет коня, обменялся с ним быстрым взглядом. Оба пришпорили скакунов и галопом помчались к западным воротам.

Гамет смотрел на усыпанный камнями грунт, проносившийся под копытами коня. Здесь историк Дюкер вел беженцев в город — по этому самому клочку пустой земли. А потом старик натянул удила верной, усталой кобылы — на ней ныне скачет Темул — и смотрел, как последние подопечные проходят в ворота.

И сам въехал за ними в город.

Гамет гадал, какие мысли одолевали в тот миг старика. Он знал, что Колтейн и остатки Седьмой еще там, отчаянно сражаются, защищая ушедших. Знал, что они достигли невозможного.

Дюкер смог довести беженцев.

Только чтобы повиснуть на дереве. «Не мне», снова подумал Гамет, «дано понять глубину подобного предательства».

Тела так и не нашли. Ни косточки, чтобы похоронить.

— Есть за что, — пророкотал Тене Баральта.

— За что?

— За что дать ответ. Да, слова рвутся из горла, но страшнее то, что остается — безмолвные стоны.

Встревоженный заявлением Тене, Гамет промолчал.

— Прошу, напомните мне, — продолжал Алый Клинок, — что Тавора достойна своей задачи.

«Возможно ли это?» — Она достойна. «Должна быть. Иначе нам конец».

— Однажды, Гамет, вам придется рассказать, чем именно она заслужила такую преданность.

«Боги, что тут ответить? Проклятие тебе, Тене. Неужели не видишь истину? Она… еще ничего не сделала. Умоляю тебя. Оставь старику его веру».

* * *

— Думай что угодно, — прорычал Геслер, — но вера — для дураков.

Смычок кашлянул, избавляясь от пыли, и сплюнул на сторону. Они шли мучительно медленно — три взвода, плетущиеся позади фургона с личными вещами и припасами. — О чем ты? — спросил он шагавшего рядом сержанта. — Солдат знает лишь одну истину, а именно: без веры ты все равно что покойник. Верь в солдата, что идет рядом. Но еще важнее верить — пусть это сплошная чепуха — что ты неистребим. Вот две ноги, держащие любую армию.

Мужчина с кожей янтарного цвета хмыкнул, указал рукой на ближайшее дерево из тех, что стоят вдоль Аренского Пути. — Погляди туда и скажи, что видишь. Нет, не треклятые фетиши, а то, что осталось под этой неразберихой. Дыры от гвоздей, темные пятна крови и желчи. Спроси призрак солдата на этом дереве, спроси у него насчет веры.

— Преданная вера не отменяет самой идеи веры, — возразил Смычок. — Фактически совсем наоборот…

— Может, у тебя и так, но иные вещи не объедешь на словах и высоких идеях, Скрип. И так мы приходим к той, что впереди всех. К Адъюнкту. Она как раз проиграла спор со сворой жутких виканов. Ты счастлив — у тебя был Вискиджек, Даджек. А знаешь, кто был моим последним командиром до ссылки в береговую стражу? Корболо Дом. Клянусь, у этого типа в шатре был алтарь Вискиджека, но не того Вискиджека, которого знал ты. Корболо видел его иначе. Он видел нереализованный потенциал.

Смычок глянул на Геслера. Буян и Тарр шагали чуть позади, вполне могли слышать, хотя пока что не предлагали своих мыслей или замечаний. — Нереализованный потенциал? О чем ты, во имя Беру?

— Не я. Корболо Дом. «Будь ублюдок достаточно твердым», говаривал он, «взял бы проклятый трон. Должен был». По мнению Дома, Вискиджек его предал, предал всех нас — и этого напан-изменник не простит никогда.

— Тем хуже для него, — прорычал Смычок, — ведь все шансы на то, что Императрица для последней битвы вышлет сюда всю генабакисскую армию. Дом сможет лично выразить возмущение Вискиджеку.

— Приятная мысль, — засмеялся Геслер. — Но я к тому, что нужно иметь достойного командира, чтобы в него верить. Почти всем нам не досталось такой роскоши. Так что чувства у нас совсем иные. Вот о чем я пытаюсь сказать.

Аренский Путь проплывал по сторонам. Он был превращен в обширный храм под открытым небом — каждое дерево увешано фетишами, тряпичными цепями; на коре виднелись грубо намалеванные фигуры — подобия солдат, распятых воинами Корболо Дома. Почти все солдаты сзади и впереди Смычка молчали. Пусть над головой был простор синего неба, дорога навевала уныние.

Шли разговоры насчет порубки деревьев, но один из первых приказов Адъюнкта по прибытии в Арен это запретил. Смычок гадал, не жалеет ли она о своем решении.

Его взгляд коснулся одного из армейских штандартов, едва заметного среди поднятой пыли. Она хорошо поняла всю историю с костями, поняла, что они перевернули знамение. Новый штандарт был отличным доказательством. Темная фигура с тонкими руками и ногами, поднимающая над головой кость. Нарисованные тусклыми красками детали едва заметны на желтоватом поле; по краям вплетена веревка имперских цветов — красного и темно-серого. Фигура, бросающая вызов песчаной буре. Любопытное дело: этот штандарт вполне можно представить над головами мятежников Апокалипсиса, словно Тавора и Ша'ик — две армии, две противоположные силы — в некотором смысле являются взаимными отражениями.

«Взаимные отражения. Возможно, не только Тавора и Ша'ик. А Тавора и Колтейн? Вот мы, идущие вспять по вымокшей в крови дороге. Лишь немногие дошли с Колтейном до ее конца. С нами будет то же самое? Какой я увижу Тавору в день противостояния с Вихрем? А как насчет МОЕГО возвращения? В Рараку, пустыню, видевшую мое уничтожение и таинственное обновление — устойчивое обновление, ведь я не выгляжу на свои годы и не ощущаю себя стариком. Так было со всеми Сжигателями Мостов, словно Рараку украла часть нашей смертности и заменила на… что-то другое».

Он оглянулся на свой взвод. Никто не отстает; уже добрый знак. Он сомневался, что все пришли в форму, нужную для такого похода. Первые дни окажутся самыми трудными, а потом маршировка в доспехах и с оружием станет привычкой, второй натурой — пусть и не особо приятной натурой. Эта страна убийственно жаркая и сухая, горстка слабых целителей в ротах запомнит поход как бесконечный кошмар борьбы с переутомлением и обезвоживанием.

Пока нет способа оценить взвод. Верно, Корик выглядит бойцом от природы, бронированным кулаком, в котором нуждается всякий взвод. А привычное лицу Тарра упрямое выражение намекает на стойкую волю — такого так просто с пути не подвинешь. В подружке Улыбе есть что-то, назойливо напоминающее ему Печаль: этот вечный холод во взоре свойственен убийцам. Интересно, что у нее в прошлом? В Бутыле недоверчивая удаль молодого мага, хотя он вряд ли продвинулся далее пары заклинаний на основе силы одного из малых садков. Ну, а насчет последнего солдата ему беспокоиться не стоит. Таких, как Каракатица, немало за жизнь повидал. Почти что Еж, только толще и глупее. Получить Каракатицу, это… все равно что вернуться в дом родной.

Проверка еще нагрянет, и если окажется жестокой, то выжившие закалят характер.

Они вышли с Аренского Пути; Геслер указал на последнее дерево слева. — Там мы его и нашли, — сказал он тихо.

— Кого?

— Дюкера. Мы не сказали, потому что наш парень — Правд — так надеялся… А потом тело историка пропало. Его украли. Ты сам видел рынки Арена — сушеные куски плоти, которые будто бы принадлежали Колтейну, Балту или Дюкеру. Ломаные кинжалы, обрывки головных уборов из вороньих…

Смычок чуть поразмыслил и вздохнул: — Я видел Дюкера лишь один раз, и то издалека. Простой солдат, которого Император счел достойным обучения.

— Настоящий солдат. Он стоял в передней шеренге со всеми. Старый замшелый ублюдок с коротким мечом и щитом.

— Да, но он чем-то привлек взгляд Колтейна, недаром его назначили вести беженцев.

— Думаю, не солдатские навыки тому причиной, Смычок. Он был Имперским Историком. Колтейн хотел, чтобы его повесть была рассказана, причем верно.

— Ну, как оказалось, Колтейн сам рассказал повесть, и никакие историки не понадобились. Так?

Геслер пожал плечами: — Как скажешь. Мы недолго были с ним, только забрали раненых на корабль. Я чуть потолковал с Дюкером и капитаном Луллем. А потом Колтейн сломал руку, ударив меня в нос…

— Он что?.. — Смычок захохотал. — Не сомневаюсь, ты заслужил…

Буян подал голос сзади: — Сломал руку, да. И твой нос тоже.

— Мой нос ломали так часто, что в тот раз он по привычке сломался, — отвечал сержант. — Да это был простой втык.

Буян фыркнул: — Он повалил тебя наземь, как мешок с репой! Сам Арко не смог…

— Никакого сравнения, — буркнул Геслер. — Видел я раз, как Арко ударил по кирпичной стене. Три удара — ну, не более четырех — и она вся развалилась, только пыль полетела. Ублюдок-напан умел втыкать.

— А для тебя это важно? — спросил Смычок.

Геслер кивнул с серьезным видом: — Только так командир и может заслужить мое уважение, Скрип.

— Планируешь испытать Адъюнкта?

— Может быть. Ну, я, конечно, сделаю скидку — она благородная и так далее.

За потрепанными воротами Аренского Пути и руинами брошенной деревушки им стали видны скачущие по сторонам разведчики — виканы и сетийцы. Смычок был доволен. Налеты и обстрелы могли начаться в любое время, ведь стены Арена остались далеко. По слухам, большинство племен забыли о привилегиях, дарованных им Малазанской Империей. У таких народов старые привычки всего лишь спят — неглубоко, под самой поверхностью.

Местность впереди и по сторонам выглядела выжженной солнцем и неровной; даже дикие козы здесь были тощими и беспокойными. Повсюду были видны курганы с плоскими вершинами — кучи мусора, отмечавшие места расположения давно мертвых городов. Рваные холмы и гребни пересекали полуразрушенные дорожные насыпи.

Смычок утер пот со лба. — Хотя мы свежи, не пора ли ей…

Рога заревели вдоль длинного поезда обоза. Продвижение прекратилось, команды водоносов откупоривали бочки, оглашая воздух перебранкой. Смычок принялся осматривать взвод. Все уже сидели или лежали; длинные рукава рубах промокли от пота.

Взводы Бордюка и Геслера так же отреагировали на остановку. Маг Бордюка, Балгрид — слишком толстый и непривычный к весу доспехов — выглядел бледным, трясся. К нему уже спешил целитель, тихий невысокий мужчина по кличке Замазка.

— Сетийское лето, — сказал Корик, кровожадно улыбнувшись Смычку. — Когда травы прерии становятся пылью под копытами стад, а земля под ногами звенит как лист металла.

— Возьми меня Худ, — бросила Улыба. — Недаром тут всякая падаль валяется.

— Да, — ответил полукровка, — только крутые выживают. Тут много племен, я видел разные знаки.

— Ты их заметил? Хорошо, — поощрил его Смычок. — Теперь ты наш разведчик.

Улыбка Корика стала шире: — Если настаиваете, сержант…

— Но не ночью. Ночью разведчик — Улыба. И Бутыл, если ему садок позволяет.

Бутыл скривился, но кивнул: — Очень хорошо, сержант.

— А какая роль у Карака? — спросила Улыба. — Лежать как перевернутая черепаха?

«Перевернутая черепаха? Выросла у моря, да?» Смычок оглянулся на бывалого солдата. Тот спал. «Я тоже так делал в давние дни, когда от меня ничего не ожидали, когда я ни за что не отвечал. И я тоскую по тем дням». — Задача Каракатицы, — ответил Смычок, — сохранять ваши жизни, когда меня нет поблизости.

— Почему же он не капрал? — Миловидное лицо Улыбы исказилось негодованием.

— Потому что он сапер, подружка. Тебе сапер в капралах не понравился бы. «Хотя я тоже сапер. Но лучше не говорить…»

Подошли солдаты регулярной пехоты с водяными мехами.

— Пейте не спеша, — инструктировал Смычок. Геслер кивнул ему из тени фургона. Смычок пошел туда, за ним Бордюк.

— Да, интересно, — пробормотал Геслер. — Больной маг Бордюка… его садок — Меанас. У моего мага, Тавоса Понда, то же самое. Ну, Смычок, твой парень…

— Сам точно не знаю.

— Тоже Меанас, — прогудел Бордюк, потянув себя за бороду (Смычок подозревал, что такая привычка скоро станет его раздражать). — Балгрид свидетель. Все они — Меанас.

— Я и говорю — интересно.

— Это можно использовать, — заявил Смычок. — Пусть вместе проводят ритуал — иллюзии чертовски полезны, когда хорошо сделаны. Я вытянул у Быстрого Бена, что все дело в детальности. Нужно свести их ночью…

— Ах, — раздался голос из-за фургона. К ним подошел лейтенант Ранал. — Все мои сержанты воедино. Вовремя.

— Решили глотать пыль со всеми нами? — спросил Геслер. — Очень великодушно.

— Не думай, что я о тебе не слышал, — ощерился Ранал. — Будь моя воля, таскать бы тебе бурдюки, Геслер…

— Тогда вы от жажды бы страдали, — возразил сержант.

Лицо Ранала потемнело. — Капитан Кенеб желает знать, есть ли маги в ваших взводах. Адъюнкту нужно провести учет всех.

— Ни одного…

— Трое, — вмешался Смычок, игнорируя яростный взгляд Геслера. — Все слабые, как и можно ожидать. Скажите капитану, они хороши для скрытных действий.

— Свое мнение держи при себе, Смычок. Три, говоришь. Отлично. — Лейтенант развернулся и ушел.

Геслер взвился: — Можем потерять магов…

— Нет. Не налезай на лейтенанта, Гес, хотя бы сейчас. Парень ничего не знает о командовании в поле. Вообрази, велел сержантам придерживать мнения. Если улыбнутся Опонны, Кенеб объяснит ему пару полезных вещей.

— Это если Кенеб чем-то лучше, — буркнул Бордюк. И прочесал бороду. — Есть слух, что он единственный выжил из роты. Сами знаете, что это обычно значит.

— Поглядим, увидим. Еще рано точить ножи…

— Точить ножи, — сказал Геслер. — Вот теперь ты говоришь на понятном языке. Я приготовился глядеть и видеть, Скрип. Пока что. Ладно, давай соберем магов ночью. Если сумеют побеседовать, не убив друг друга — значит, мы сделали два шага вперед.

Рога возвестили продолжение похода. Солдаты вскакивали с кряхтением и руганью.

* * *

Первый день похода завершился. Гамету казалось, они отошли от Арена на весьма жалкое расстояние. Разумеется, этого и следовало ожидать. Армия еще не скоро найдет свой ритм.

«Как и я». Кулак натер задницу о седло, голова кружилась от жары; он наблюдал с невысокого холма, как медленно обретает форму лагерь. Очаги порядка среди моря хаотической суеты. Конные сетийцы и виканы продолжали обшаривать округу далеко за границами пикетов, но их было слишком мало, чтобы кулак чувствовал уверенность. «Эти виканы — деды и бабки. Видит Худ, я мог скрещивать клинки с иными из старых воинов. Старики никогда не принимали идеи замирения с Империей. Они здесь ради совсем иной причины. Ради памяти Колтейна. А дети… да, их вскормили ядовитые россказни старых бойцов, бредни о былой славе. Итак, здесь те, что никогда не ведали ужаса войны, и те, что успели забыть. Жуткое сочетание…»

Он потянулся, разминая спину, и заставил себя двинуться вниз с холма, мимо канавы с мусором, туда, где поставили девственно-белый шатер Адъюнкта. Виканы Темула стояли на страже.

Самого Темула видно не было. Гамет жалел паренька. Ему уже пришлось выдержать много «засад», не имея возможности выхватить саблю; он проигрывает. «И никто из нас, черт подери, ничем не может помочь».

Он подошел ко входу, пошелестел пологом и стал ждать.

— Войдите, Гамет, — раздался голос Адъюнкта.

Она стояла на коленях перед длинным каменным ящиком и опускала на него крышку. Мгновенный блеск — отатараловый меч — и крышка легла на место.

— В горшке у жаровни есть немного размягченного воска — принесите, Гамет.

Он так и сделал. Тавора промазала воском щель между крышкой и основанием ящика, запечатывая меч. Встала, стряхивая с брюк нанесенный ветром песок. — Я уже устала от зловредного песка, — сказала она. — Сзади разбавленное вино, Гамет. Налейте себе.

— Похоже, что мне нужно, Адъюнкт?

— Да. Ах, я отлично знаю: вы искали в нашем Доме спокойной старости. А я вас вытащила на войну.

Он ощутил себя неловко. Выпрямил спину. — Я готов, Адъюнкт.

— Верю. Тем не менее налейте вина. Ожидаются новости.

Он повернулся, нашел глиняный кувшин. — Новости?

Она кивнула. На этом невыразительном лице все же читалось напряжение. Но она тут же поспешила отвернуться, пока он наливал чашу. «Не показывай швов, дорогая. Мне нужна уверенность».

— Станьте рядом со мной, — сказала она резко.

Он подошел к ней. Встал, как и она, лицом к пустой середине шатра.

Где расцвет портал, расширяясь листом серой мути, извергая поток спертого, мертвого воздуха. Показалась высокая фигура в зеленых одеждах. Странно угловатые черты, кожа оттенка припорошенного пеплом мрамора; широкий рот мужчины привык сохранять легкомысленную улыбку. Но сейчас он не улыбался.

Помедлил, чтобы стряхнуть серую пыль с плаща и брюк, он поднял голову и встретился глазами с Таворой. — Адъюнкт, привет вам от Императрицы. И от меня, естественно.

«Супер. Чую, он прибыл с неприятной миссией».

— Кулак Гамет, не нальете гостю вина?

— Конечно. «Боги подлые, проклятый глава «Когтя»». Он бросил взгляд на свою чашу и передал Суперу: — Прошу. Я не пил.

Высокий мужчина склонил голову в благодарности и принял чашу.

Гамет пошел к кувшину.

— Вы непосредственно от Императрицы? — спросила Тавора.

— Да, а перед тем пересек океан… с Генабакиса, где провел унылый вечер в компании Верховного Мага Тайскренна. Вы будете потрясены, узнав, что мы с ним напились?

Гамет дернул головой. Такая картина его действительно удивила.

Адъюнкт тоже казалась шокированной. Ей пришлось взять себя в руки. — Какие новости вы принесли?

Супер сделал щедрый глоток и скривился: — Разбавленное. Ну ладно. Потери, Адъюнкт. На Генабакисе. Ужасные потери…

* * *

Неподвижно лежавший в травяной низине, шагах в тридцати от взводного костра, Бутыл сомкнул веки. Он слышал, как его окликали. Смычок — которого Геслер называет Скрипом — звал его, но маг был не готов. Еще нет. Ему приходится слушать другой разговор, а это трудно сделать, не обнаружив себя.

Бабушка, что живет на Малазе, была бы довольна. «Не смотри на треклятые садки, дитя, глубинная магия старше. Помни: ищи корни и нити, корни и нити. Тропу в земле, незримую паутину, что тянется от твари к твари. Всякая тварь — на земле, в земле, в воздухе и в воде — связана. Со всеми иными. И с тобой, ибо ты пробужден — о духи земные, ты пробужден! Ты можешь скакать на этих нитях…»

И он скакал, хотя так и не смог избавиться от восхищения садками, особенно Меанасом. Иллюзии… играть с этими нитями, корнями бытия, свертывая и спутывая в клубки, обманывая глаз, ощущение, любое чувство — вот достойная игра…

Но сейчас он погрузился в старые пути, неуследимые пути — если ты ловок, разумеется. Он скакал на искрах жизни плащовок, ризан, сверчков и чиггеров, кровососущих блох. Безмозглые твари танцуют на стенках шатра, слыша, но не понимая доносящиеся изнутри парусины слова.

Понимание — задача Бутыла. И он слушал. Слушал пришельца, потревожившего Адъюнкта и Гамета, и понимал.

* * *

Смычок сверкнул глазами на сидящих магов. — Вы его чуете?

Балгрид сонно пошевелили плечами. — Он там, Где-то в темноте. Прячется.

— Что-то вынюхал, — добавил Тавос Понд. — Но мы не знаем, что.

— Странно, — пробурчал Балгрид.

Смычок фыркнул и вернулся к Геслеру и Бордюку. Остальные солдаты взводов заваривали чай, распалив костерок слева от тропинки. Из палатки доносился храп Каракатицы. — Ублюдок пропал, — сказал Смычок.

Геслер хмыкнул: — Может, сбежал, и тогда виканы его выследят и привезут голову на пике. Или не…

— Вот он!

Они повернулись: Бутыл усаживался к костру. Смычок подскочил: — Где ты был, во имя Худа?!

Бутыл поднял голову и слегка вздернул брови: — Никто больше не почуял? — Он оглянулся на торопливо приближавшихся Балгрида и Понда. — Портал? Тот, что открылся прямо в шатре Адъюнкта? — Нахмурился, видя недоумевающие лица, и спросил невинным голосом: — А, вы тренировались в сокрытии голышей? Или монету заставили исчезнуть?

Смычок присел рядом. — Что там за портал?

— Дурные вести, сержант. На Генабакисе все пошло криво. Армия Даджека почти уничтожена. Сжигатели Мостов стерты. Вискиджек мертв…

— Мертв!

— Худ меня побери!

— Вискиджек? Боги подлые!

Последовали ругательства более замысловатые, все размахивали руками, выражая неверие… но Смычок уже не слышал. Рассудок онемел, словно пейзаж его души охватил дикий пожар, оставив лишь горелую землю. Он ощутил, как тяжелая рука легла на плечо, увидел бормочущего нечто сочувственное Геслера — но тут же сбросил руку, встал и ушел в темноту за лагерем.

Он не ведал, как долго и далеко блуждал. Шаги не ощущались, внешний мир не касался его, походя на царящее в уме беспамятство. Наконец ноги подкосились, и он упал в тощую, жилистую траву.

Откуда-то спереди донесся плач, звук открытого, пронзающего туман и сердце отчаяния. Он слушал неровные всхлипы, морщился, понимая, что они едва вылетают из спертого горла. Словно поток горя только что расплавил ком липкой глины…

И тут он очнулся наконец, ощутив окружающее. Земля стала теплой под коленями, трава примялась. Насекомые звенели и жужжали в темноте. Лишь свет звезд позволял видеть тянущуюся во все стороны степь. Лагерь был едва лив тысяче шагов позади. Смычок глубоко вздохнул и встал на ноги. Медленно пошел на звук плача.

Паренек, тощий — нет, почти что недоросль — скорчился, закрыв лицо руками, склонив голову до земли. На простой кожаной повязке качается одинокое воронье перо. В нескольких шагах стоит кобыла под виканским седлом, на седле висит размотанный свиток пергамента.

Лошадь спокойно щипала траву, поводья низко болтались. Смычок узнал юнца, хотя имя вспомнить не сумел. Его Тавора поставила во главе виканов.

Сержант не сразу двинулся дальше, стараясь шуметь, и сел на валун в полудюжине шагов от юноши.

Голова викана дернулась. Смытая слезами боевая окраска покрыла лицо кривой сеткой. Злоба сверкнула в темных глазах, он зашипел, вскакивая и вытаскивая кинжал.

— Расслабься, — буркнул Смычок. — Я тоже в горе, хотя и по иной причине. Никто из нас не искал встречи, но вот мы здесь.

Викан помедлил и с треском вложил оружие в ножны. Явно решил уйти.

— Погоди чуток, конный воин. Не нужно убегать.

Юнец развернулся, кривя лицо.

— Смотри на меня. Сегодня я буду свидетелем, и никто больше не узнает. Поведай мне горестную весть, викан, и я выслушаю. Видит Худ, мне это нужно.

— Я ни от кого не убегаю, — прошипел воин.

— Знаю. Просто хотел привлечь внимание.

— Кто ты?

— Никто. И таким останусь, если желаешь. Имени твоего тоже не спрошу…

— Я Темул.

— А, хорошо. Пристыжен твоей смелостью. Я Скрипач.

— Скажи, — голос Темула вдруг стал суровым, он яростно потер лицо, — ты считаешь горе мое достойным? Ты думаешь, я плачу по Колтейну? По павшим товарищам? Нет. Я плачу по себе. Теперь можешь уходить. Расскажи всем: я отказался от власти, ибо не могу властвовать собой…

— Тише, я никому не хочу ничего рассказывать. Но я догадываюсь, о чем ты. Морщинистые виканы Вороны, так? И те, раненые, что сошли с корабля Геслера. Они не видят в тебе лидера, так? И, словно дети, дразнят тебя на каждом шагу. Отвергают, строят рожи и шепчутся за спиной. И что тебе делать? Ты же не можешь бросить всем вызов…

— Возможно, могу! И брошу!

— Что ж, это их несказанно порадует. Число превзойдет твои воинские умения. Ты рано или поздно умрешь, а они будут праздновать победу…

— Ты не сказал ничего, чего я сам не знаю, Скрипач.

— Знаю. Я только хотел подтвердить, что ты с полным правом сердишься на несправедливость, на глупость подчиненных. Я прежде знал командира, Темул, который встречался с теми же бедами. Ему поручили кучу детей. Злобных детей.

— И что он сделал?

— Немного. Закончил с ножом в спине. — Наступило молчание. Потом Темул грубо хохотнул. Скрипач кивнул: — Да. Мои истории не для учителя жизни, Темул. Мой разум ценит вещи более практические.

— А именно?

— Ну, я воображаю, что Адъюнкт разделяет твое негодование. Она видит тебя вождем и готова помочь — но не так, чтобы ты потерял лицо. Она слишком умна. Нет, ключ лежит в отвлечении. Скажи, где их кони?

Темул наморщил лоб: — Кони?

— Да. Думаю, разведчики-сетийцы на день обойдутся без виканов, верно? Уверен, Адъюнкт согласилась бы. Сетийцы на подбор юны и неопытны, им нужен простор, чтобы найти себя. Значит, есть прямой военный резон снять виканов с коней. Завтра же. Пусть шагают, как все мы. Разумеется, кроме твоей верной свиты. Кто знает, возможно, хватит одного дня. Хотя может понадобиться три или даже четыре.

Темул ответил тихо и задумчиво: — Чтобы подобраться к лошадям, нужно быть тихими…

— Еще один вызов сетийцам — уверен, так подумает Адъюнкт. Если твои сородичи — дети, украдем у них любимые игрушки. Коней. Трудно выглядеть суровым и надменным, глотая пыль фургонов. Но нужно поспешить, чтобы не потревожить Адъюнкта…

— Она, наверно, уже спит.

— Нет, Темул, не спит. Уверен. А прежде чем ты уйдешь, скажи: что за свиток висит на седле? Что в нем написано?

— Лошадь принадлежала Дюкеру, — ответил, поворачиваясь к животному, Темул. — Он умел читать и писать. Я еду с ним, Скрипач. — Он бросил яростный взгляд. — Я скачу с ним!

— А свиток?

Юный викан взмахнул рукой: — Люди вроде Дюкера возят с собой подобные вещи. Думаю, некогда он принадлежал ему, писан его рукой…

— А твое перо… в честь Колтейна?

— Да, в честь Колтейна. Потому что я должен. Колтейн сделал то, чего от него ждали. Он не превзошел свои способности. А Дюкер… Дюкер был другим! — Викан поморщился, качая головой. — Он был старым, старше тебя. Но сражался. Хотя от него не ждали участия в боях — я слышал, как Колтейн и Балт обсуждали историка. Я был, когда Колтейн созвал всех, кроме него — Лулля, Балта, Ченнеда, Мясника. И все твердо согласились, что Дюкер поведет беженцев. Колтейн даже отдал ему камень, привезенный купцом…

— Какой такой камень?

— На шею. Камень спасения, так сказал Нил. Ловушка для души, издалека. Дюкер ее носил, хотя не хотел, ведь она была для Колтейна — чтобы тот не пропал. Разумеется, виканы знают: он не пропал. Вороны прилетели за его душой. Старейшины рассказали мне о ребенке, что был пустым, а потом наполнился, ибо прилетели вороны. Прилетели.

— Колтейн возродился?

— Да, он возродился.

— А тело Дюкера исчезло, — задумчиво пробормотал Скрипач. — С дерева.

— Да! И потому я держу лошадь, жду, когда вернется. Я скачу с ним, Скрипач!

— Он избрал тебя и твою горстку, чтобы охранять беженцев. Тебя, Темул — не только Нила и Нетер!

Темные глаза Темула стали твердыми. Он кивнул: — Я пойду к Адъюнкту.

— Удача Госпожи с тобой, командор.

Темул помедлил. — Этой ночью… ты видел…

— Ничего я не видел.

Резкий кивок; юноша вскочил на лошадь, держа поводья изрезанной касаниями ножей рукой с длинными ногтями.

Смычок смотрел, как он пропадает во тьме. Потом он сидел на валуне, постепенно опуская голову.

* * *

Трое сидели в озаренной лампами комнате шатра. Рассказ Супера был окончен, и казалось, теперь тут навеки поселилась тишина. Гамет посмотрел в чашу, увидел пустоту и потянулся за вином. Только чтобы найти другую пустоту.

Гамет знал, что не уйдет, хотя им овладела усталость. Таворе рассказали о героизме брата и о его смерти. Ни одного Сжигателя в живых. Тайскренн сам видел тела, помещенные в Отродье Луны. «Но, девочка, Ганоэс восстановил честь свою и честь семьи. Хотя бы это сделал. Хотя этот нож, наверное, вонзился глубже всего. Она принесла ужасные жертвы, чтобы восстановить честь. А Ганоэс не был изменником, и не он отвечает за гибель Лорн. Как в случае Даджека и Вискиджека, отлучение было лишь уловкой. Бесчестия не было. Итак, жертвоприношение юной Фелисин… могло быть напрасным».

Были и другие ранящие откровения. Императрица, объяснял Супер, надеялась на высадку Войска Однорукого на северном побережье, чтобы нанести Армии Откровения двойной удар. Разумеется, под верховным командованием Даджека. Гамет понимал ход мысли Лейсин: отдать судьбу имперских интересов на Семиградье в руки нового, юного и неопытного адъюнкта… это требует уж слишком большой веры.

А Тавора верила в обратное. Обнаружить, что ей не доверяют… поистине это Худом проклятая ночь.

Даджек Однорукий все же идет, с жалкими тремя тысячами Войска, но он опоздает и, по суровому мнению Супера и Тайскренна, дух военачальника сломлен смертью старинного друга. Гамет гадал, что же именно случилось в дальней стране, в кошмарной империи Панниона.

«Она того стоила, Императрица? Стоила огромных потерь?» Супер рассказал слишком много, подумалось Гамету. Детали плана Лейсин должен был донести другой, менее душевно черствый человек. Сказать, что Императрица тебе не верит, а потом — что ты последняя надежда Империи в Семи Городах… от такого любой и любая упадет на колени.

Лицо Адъюнкта по-прежнему ничего не выражало. Он откашлялась. — Отлично, Супер. Что-то еще?

Странные глаза Главы «Когтя» на миг расширились, он покачал головой и поднялся. — Нет. Желаете передать послание Императрице?

Тавора нахмурилась: — Послание? Нет. Мы начинаем поход в Святую Пустыню. Более ничего не скажешь.

Гамет видел: Коготь колеблется. — Еще одно, Адъюнкт. В вашей армии, вероятно, есть поклонники Фенера. Не думаю, что весть о… падении… бога можно скрыть. Похоже, отныне бог войны — Летний Тигр. Но армии противопоказан траур. Возможен период замешательства… нужно быть готовыми к волне дезертирств…

— Дезертиров не будет, — отрезала Тавора, заставив Супера замолчать. — Портал слабеет, Глава «Когтя» — даже в базальтовом ящике меч проявляет свои свойства. Если вы намерены уйти сегодня, советую торопиться.

Супер поглядел свысока: — Мы тяжело ранены, Адъюнкт. Нам больно. Императрица надеется, что вы предпримете все меры предосторожности, не увлекаясь резкими действиями. Не расслабляйтесь на пути к Рараку — будут попытки сбить вас с пути, измотать набегами и засадами…

— Вы Глава «Когтя», — сказала Тавора, подпустив в голос железа. — Совет Даджека я выслушала бы, ведь он командующий, солдат. А до его прибытия буду руководствоваться своими инстинктами. Если Императрица недовольна, пусть меня сместит. А пока всё. До свидания, Супер.

Поморщившись, Супер без всяких церемоний исчез в Имперском Садке. Врата схлопнулись за спиной, оставив кислый запах пыли.

Гамет протяжно вздохнул, осторожно высвобождаясь из шаткого кресла. — Примите соболезнования, Адъюнкт, по поводу гибели брата.

— Спасибо, Гамет. А теперь идите спать. В шатер…

— Т'амбер. Да, Адъюнкт.

Она вздернула бровь: — Я слышу неодобрение?

— Так точно. Не мне одному нужно поспать. Возьми нас Худ, эта ночь хуже хищника.

— До утра, Кулак.

Он кивнул. — Да. Спокойной ночи, Адъюнкт.

* * *

Один лишь человек сидел около гаснущего костра, когда вернулся Смычок.

— Что ты делаешь, Каракатица?

— Уже выспался. А ты будешь утром ноги волочить, сержант.

— Не думаю, что хоть кто-то спит, — буркнул Смычок, садясь скрестив ноги напротив грузного сапера.

— Все это слишком далеко, — прогудел Каракатица, бросая в огонь последний кизяк.

— А чувствуется как свое.

— Не ты идешь по следам павших товарищей, Скрип. И все равно — слишком далеко.

— Ну, не знаю, о чем ты. Верю на слово.

— Кстати, спасибо за припасы.

Смычок хмыкнул: — Чертовская штука, Карак. Мы ищем и ищем, и вроде бы они для боя предназначены — а мы их копим, никому не показываем — на случай, если нам прикажут их использовать.

— Вот ублюдки!

— Да, ублюдки.

— Один я использовал бы, — признался Каракатица. — Подползя под ноги Корболо Дому. И пусть меня Худ с ним заберет, все равно.

— Что-то мне подсказывает: Еж так и сделал. Он всегда кидал слишком близко — в этом типе глиняных осколков столько, что можно полку заполнить. — Он неспешно качал головой, не сводя глаз с умирающего огня. — Хотелось бы там быть. И всё тут. Вискиджек, Ходунок, Колотун, Хватка, Быстрый Бен…

— Быстрый не умер. После твоего ухода я слышал: Тайскренн сделал вашего колдуна Верховным Магом.

— Ну, это не удивляет. Значит, выжил. Интересно, Паран еще был капитаном…

— Он умер с ними.

— Брат Адъюнкта. Интересно, горюет ли она?

— Интерес — напрасная трата времени, Скрипач. У нас здесь под началом парни и девчонки. Воины Корболо знают, как сражаться. Думаю, нас побьют, мы поплетемся к Арену поджав хвосты — но второй Упряжки не будет. Далеко не уйдем.

— Какое замечательное пророчество, Карак.

— Да ладно. Я убью предателя-напана и его мага. Если сумею.

— А если близко не подберешься?

— Тогда возьму их побольше. Назад не вернусь, Скрип. Хватит.

«Только вспомни, когда момент настанет». — Что там насчет заботы о новобранцах?

— Э, тут не прогулка, верно? Поход. Мы доведем их до битвы, если сможем. А потом поглядим, какое железо они держат.

— Железо. — Смычок улыбнулся. — Давно я не слышал этих слов. Раз мы жаждем мести, ты мечтаешь о горячем железе?

— Ты ошибся. Погляди на Тавору — от нее жара не дождешься. В этом она похожа на Колтейна. Все очевидно, Скрипач. Железо должно быть холодным. Холодным. Если охладимся в достаточной мере, кто знает, может, и имя заслужим.

Смычок протянул руку над костром, постучал по костяшке на поясе сапера: — Думаю, начало положено.

— Возможно, сержант. Это и знамена. Начало. Она знает себя, помяни мое слово. Она знает.

— А нам выпало показать это всем.

— Да, Скрип, именно нам. Ну, иди. Эти часы я проведу в одиночестве.

Кивнув, сержант встал. — Похоже, я все же смогу заснуть.

— Тебе помогла моя искрометная речь.

— А то.

Пока Смычок пробирался к небольшой палатке, что-то в словах Каракатицы не желало уходить из памяти. «Железо, холодное железо. Да, в ней это есть. А мне нужно хорошенько поискать его в себе».

КНИГА ТРЕТЬЯ ЧТО-ТО ЛОМАЕТСЯ

Искусство Рашана исходит из напряжения, связующего игры света, но имеет аспект растворения — создания тени и тьмы, хотя тьма в нем не абсолютна, как в старинном садке Куральд Галайн. Нет, эта темнота особенная — она существует не из-за отсутствия света, но по праву зримости.

Мистерии Рашана — лекции безумца, Унтураль из Лато Ревэ

Глава 12

Свет, тень и тьма — Война бесконечная.

Рыбак

Блестящие серебром доспехи висели на Т-образной стойке. Масло капало с кольчуги длиной до колен, образовав лужицу на каменном полу. Рукава были длинными и довольно узкими; эта вещь явно использовалась много раз, ряды колец чинились вставками из более темного железа.

Рядом на отдельной железной подставке с крюками ждал двуручный меч. Ножны покоились на крюках, расположенных ниже. Меч был необычайно тонким, с удлиненным скошенным острием и заточкой по обеим краям. Поверхность, кроме желобка посредине, была покрыта странными пятнами синего, красного и серебристого оттенков. Рукоять — круглая, обмотанная шелковой нитью — заканчивалась навершием в виде полированного гематитового шара. Ножны черного дерева были скреплены двумя серебряными полосами, а более ничем не отделаны; перевязь сделана из тонких, кажущихся ненадежными черных цепей.

Кольчужные перчатки лежали на деревянной полке; тусклый шлем представлял собой обычный шишак с решеткой из тупых прутьев впереди. Полосы железа опускались, словно пальцы мощной руки, защищая нос, щеки и рот. С заднего гребня свисал кольчужный «хвост омара».

Стоя на пороге скромной, с низким потолком комнаты, Резак следил за готовившимся к облачению Даристом. Юный дарудж не мог поверить, что такие прекрасные доспехи и оружие, видевшие десятилетия, если не столетия практического использования, принадлежат этому седовласому старику, более походящему на рассеянного ученого — взор его имел постоянно недоуменное выражение, он двигался, словно старался беречь хрупкие кости…

«Однако я испытал на себе силу старого Анди. Есть в его движениях некая обдуманность… узнаю, я видел то же в другом Тисте Анди, за океан отсюда. Расовая черта? Возможно, но она отдается шепотом тревоги в моих костях».

Дарист стоял перед доспехами, словно застыв в каком-то внезапном размышлении — или он забыл, как все это надевать?

— Тисте Эдур, Дарист, — сказал Резак. — Сколько их?

— Выживем ли мы в схватке, ты об этом? Вряд ли. По меньшей мере пять кораблей пережили шторм. Два дошли до берега и высадили экипаж. Могло быть и больше, но они сцепились с малазанским флотом, случайно оказавшимся поблизости. Мы следили за битвой с утеса Пураль… — Тисте Анди неспешно оглянулся на Резака. — Твои люди были хороши, куда сильнее, чем воображали Эдур.

— Морская битва между малазанами и Тисте Эдур? Когда это было?

— Возможно, неделю назад. Было всего три малазанских дромона, и каждый ушел в пучину не один. Среди людей был сильный маг — обмен колдовскими ударами произвел на нас впечатление…

— Вы и ваши родичи следили? И не помогли? Вы же знали, что Эдур ищут остров!

Дарист шагнул к кольчуге, без видимых усилий снял его со стойки. — Мы больше не покидаем острова. Много десятков лет назад мы решили остаться в изоляции.

— Почему?

Тисте Анди не отвечал. Он влез в рукава, надел кольчугу — та скользнула легко, словно была сделана из воды. Потянулся за мечом.

— Похоже, он готов сломаться от удара более тяжелого оружия.

— Не сломается. У этого необычного меча много имен. — Дарист снял меч с крюков. — Создатель назвал его Мщением. Тэн Арк на нашем языке. Но я называю его К» орладис.

— Что означает?

— Горе.

Резака пробрал холодок. — Кто его сделал?

— Мой брат. — Он вложил клинок в ножны, надел перевязь на плечи. Потянулся за перчатками. — Прежде чем нашел другой, более соответствующий его природе. — Дарист повернулся, окинул Резака взглядом относа до пят и обратно. — А ты хорошо умеешь обращаться с ножами, которые держишь при себе?

— Достаточно хорошо. Но я не люблю лить кровь.

— Тогда для чего они? — спросил Тисте Анди, надевая шлем. Резак пожал плечами; он сам хотел бы знать точный ответ. — Ты намерен сразиться с Эдур?

— Если они ищут трон, да.

Дарист неспешно склонил голову набок. — Не твоя битва. Почему ты решил помогать нашему делу?

— На Генабакисе, моей родине, Аномандер Рейк и его последователи решили сражаться против Малазанской Империи. Это не была их битва, но они решили вступить в нее.

Он с удивлением заметил, что лицо старика за кривыми пальцами забрала исказилось кривой усмешкой. — Интересно… Хорошо, Резак, иди со мной — но предупреждаю: это будет последней твоей схваткой.

— Надеюсь, что нет.

Дарист вывел его из комнаты в широкий вестибюль, сквозь низкую, отделанную черным деревом арку. Коридор казался вырезанным из массива древесины — громадного ствола поваленного дерева? Конец терялся в сумраке. Пологий путь вел вверх.

Резак шагал за Анди. Кольчуга старика тихо шелестела, словно дождь на песчаном пляже. Проход вдруг закончился вертикальной шахтой. Узкая лестница из корней вела к бледному кругу далекого света.

Дарист поднимался медленно, размеренно; Резак подпрыгивал на ступенях на шаг позади, пока мысль о скорой смерти не овладела им, наполнив мышцы тупой усталостью. Он уже с трудом поспевал за дряхлым Тисте Анди.

Наконец они оказались на засыпанных листьями плитах. Солнце посылало лучи из узких окон и прорех в крыше, высвечивая пыль. Казалось, буря без вреда миновала это место. Одна из стен почти целиком рухнула. К ней и двинулся Дарист.

Резак поспешил следом. — Немного починки, и это место стало бы удобно защищать, — пробормотал он.

— Постройки на поверхности не андийские, а эдурские. Они были в руинах, когда мы прибыли.

— Близко ли враги?

— Прочесывают лес. Осторожно — знают, что не одни.

— Многих ли вы чувствуете?

— В первой партии около двух десятков. Мы встретим их во дворе. Там достаточно места для игры мечей и есть стена, чтобы прижаться в последний миг.

— Дыханье Худа, Дарист! Если мы отгоним их, вы, похоже, помрете от потрясения.

Тисте Анди искоса глянул на даруджа и махнул рукой: — За мной.

Они пересекли шесть разрушенных комнат, прежде чем оказаться во дворе. Увитые лозами стены были вдвое выше человеческого роста, под растительностью виднелись тусклые фрески. Напротив дверного проема, из которого они вышли, виднелась арка ворот; дальше неразбериха усыпанных иголками хвои корней и валунов уводила в заросли громадных деревьев.

Резак решил, что двор имеет шагов двадцать в ширину и пять в глубину. — Тут слишком просторно, Дарист. Нас окружат…

— Я встану в центре. Ты останешься сзади, чтобы никто меня не обошел.

Резак вспомнил бой Аномандера Рейка с демоном на улице Даруджистана. Манера Сына Тьмы орудовать двуручным мечом предполагала простор; кажется, Дарист привык к подобному же стилю — но лезвие меча, на взгляд Резака, слишком тонко для яростных размашистых выпадов. — В ваш клинок вложено колдовство? — спросил он.

— Не обыкновенные чары, — отозвался Тисте Анди, вынимая меч и берясь за рукоять обеими руками. — Сила Горя лежит в строгом намерении его изготовителя. Меч требует от владельца исключительной воли. С волей он непобедим.

— А у вас есть такая исключительная воля?

Дарист медленно опустил острие наземь. — Будь у меня такая, тебя не ждали бы нынче врата Худа. Что же, советую и тебе извлечь оружие. Эдур нашли тропу и приближаются.

Резак вытащил главные ножи, замечая, что руки дрожат. Вытер ладони. У него было еще четыре ножа на боках. Он отвязал нити, удерживающие их в ножнах. Эти клинки были сбалансированы для метания.

Тихий звук заставил его вскинуть голову. Дарист занял позицию для боя, хотя кончик меча еще покоился на камне.

Дарудж заметил и еще кое-что. Листья и мусор на мостовой двора пришли в движение, словно их поднял незримый ветер — полетели к воротам и стенам, скапливаясь грудами.

— Сощурь глаза, — тихо сказал Дарист.

«Сощурить?»

В тени под аркой что-то воровато задвигалось, затем три фигуры вышли из ворот.

Высокие как Дарист, кожа тусклая и бледная, длинные коричневые волосы заплетены, увешаны фетишами. Варварский вид дополняли ожерелья из когтей и клыков. Грубо окрашенные кожаные доспехи были усыпаны полосками бронзы. Шлемы, также бронзовые, имели форму волчьих и медвежьих черепов.

Он не были наделены величественностью, свойственной Даристу или Рейку. Эти Эдур казались озверевшими подонками. В руках появились черненые кривые скимитары, обтянутые тюленьей кожей щиты.

Они замешкались, видя Дариста. Тот, что в середине, рявкнул нечто на незнакомом Резаку языке.

Сребровласый Анди пошевелил плечами, ничего не ответив.

Эдур выкрикнул слова, очевидно бывшие приказом. Воины приготовили мечи, подняли круглые щиты.

Резак видел, что за воротами скапливаются новые воины-дикари.

Первые трое отошли от арки, причем средний встал на шаг позади двоих других. Это походило на какой-то пинцет.

— Не знают, на что вы годны, — буркнул Резак. — Никогда не сражались с…

Те, что стояли по бокам, одновременно двинулись вперед.

Меч Дариста поднялся — и тут же яростный порыв ветра облетел дворик, окутав троих Эдур облаком листвы и пыли.

Резак наблюдал за атакой Тисте Анди. Меч был расположен горизонтально, угрожая правому Эдур, однако настоящий выпад был произведен эфесом. Воин, что слева, быстро подставил щит, но щит раскололся пополам. Левая рука Дариста соскользнула с рукояти, отметая меч противника. Тисте Анди присел, проведя клинком Горя по груди воина.

Казалось, он не смог дотянуться до него — но нет, кровь хлынула из раны под ключицей, стекая в пах.

Дарист прыгнул назад из низкого приседа, пружинами распрямив ноги и угрожая двум оставшимся воинам. Те испуганно отскочили.

Раненый Эдур упал в лужу крови; Резак понял, что Горе разрезал не только ключицу, но и все ребра слева.

Воины за воротами издали визгливый клич и полились на выметенный ветром двор.

Единственным шансом на успех было для них приблизиться к Даристу, мешая и путая широкие взмахи меча. Эти Эдур явно отличались избытком смелости…

Резак видел, как пал второй, еще один получил удар эфесом по шлему — бронза вдавилась слишком сильно, ноги и руки воина бешено задергались, он упал на камни.

Дарудж перехватил кинжалы левой рукой, а правой вытащил метательный нож. Он замахнулся из-за плеча, послав оружие в глазницу Эдур, и понял, что острие достигло затылка. Метнул второй нож и выругался: враг успел прикрыться щитом.

Меч Дариста, казалось, оказывается повсюду, вздымая бурю листьев; он блокировал один выпад за другим. Но затем один из Эдур бросился на живот и сумел обвить руками колени Тисте Анди.

Блеснула сабля. Правое плечо Дариста окрасилось алым. «Яблоко» Горя вдавилось в шлем упавшего воина, и Эдур поник. Чей-то клинок коснулся бедра Анди, звякнув о кость. Дарист пошатнулся.

Резак побежал навстречу оставшимся Эдур. Сквозь круговерть шелестящих листьев, в спокойную середину. Дарудж уже успел уяснить, что прямое столкновение мало подходит для сражения с ножами. Он выбрал Эдур, всецело сосредоточившегося на Даристе — но тот уловил его приближение и резво развернулся, отмахиваясь скимитаром и прикрываясь щитом.

Кинжал Резака поймал меч, отводя в сторону. Вторым кинжалом он остановил замах противника, проткнув кожаную куртку на предплечье и разрезав плоть до костей. Одновременно перекладина первого клинка выбила меч из онемевшей руки Эдур.

Эдур громко застонал и начал ругаться. Резак прошел дальше, с трудом вырвав лезвие из руки врага. Ноги воина подогнулись, он встал на колено, начал поднимать щит — дарудж выбросил руку, разрезая Эдур горло.

Край щита чуть не выбил клинок из вытянутой руки, но Резак сумел удержать захват.

Другой щит ударил в бок, подбрасывая даруджа кверху; мокасины оторвались от мостовой. Он изогнулся, пытаясь резануть врага, но промазал. Весь левый бок стал сгустком тупой боли. Он упал и перекатился.

Что-то покатилось вслед, стуча и подскакивая. Когда Резак вскочил на ноги, по правой лодыжке сильно шлепнула отрубленная голова.

Боль от этого нелепого «нападения» пересилила всю предыдущую. Он громко выругался и запрыгал на одной ноге.

К нему бежал другой Эдур.

Резак вымолвил особо гнусное ругательство. Метнул кинжал, что был в левой руке. Воин присел, скрывшись за щитом.

Резак, морщась, рванулся к временно не видящему его Эдур и ударил сверху. Нож погрузился за ключицу и вышел обратно; вырвался фонтан крови.

Двор огласился воплями — казалось, битва шла повсюду. Резак попятился, видя, что подоспели другие Тисте Анди, и среди них — Апсалар.

За ними Эдур лежали на камнях, извиваясь в крови и желчи.

Оставшиеся отступали за ворота.

Апсалар и ее спутники не стали выходить туда.

Вихрь медленно затихал листья сыпались словно пепел.

Резак поглядел и увидел Дариста на ногах. Однако он прислонился к стене, все костлявое тело залито кровью, шлем пропал, мокрые слипшиеся волосы завесили лицо. Меч Горе снова опустился острием на камни двора.

Одна из Анди подошла к троим шумно умиравшим Эдур и без лишних церемоний перерезала горла. Закончив, она принялась разглядывать Апсалар.

Резак осознал, что все беловолосые сородичи Дариста не выглядят старыми — наоборот, слишком молодыми, как сам дарудж. Доспехи и оружие отличались изрядным разнообразием, но держали они клинки так, словно не привыкли к сражениям. Нервные взгляды метались от ворот на Дариста и обратно.

Пряча ножи кетра, Апсалар подошла к Резаку. — Прости, что запоздали.

Он моргнул и дернул плечами. — Думал, ты утонула.

— Нет, я легко выбралась на берег, хотя лодка ушла за тобой. Улизнула от магического поиска. Нашла этих на стоянке довольно далеко отсюда. Они… прятались.

— Прятались. Но Дарист сказал…

— А, так он Дарист. Точнее, Андарист. — Она задумчиво взглянула на дряхлого Тисте Анди. — По его приказу. Он не хотел, чтобы они оказались здесь… он считал, что они погибнут.

— Так и будет, — прогудел Дарист, поднявший наконец голову. — Ты приговорила всех, ибо Эдур будут их ревностно искать. Старая вражда пробудилась.

Казалось, слова ее не тронули. — Трон нужно защитить.

Дарист оскалил окрашенные красным зубы, глаза блестели в полутьме. — Если он действительно желает его защитить, пусть сам приходит.

— Кто? — спросил Резак.

— Его брат, разумеется. Аномандер Рейк.

Лицо Дариста подтвердило верность ее догадки. Младший брат Аномандера. В его жилах нет драконийской крови Сына Тьмы. В его руках меч, который изготовитель счел неподходящим в сравнении с Драгнипуром. Однако знание это казалось едва слышным шепотом — Резак подозревал, что ни один из братьев не готов повествовать о темной буре, что бушевала между ними.

Паутина горечи оказалась еще запутаннее, чем показалось вначале Резаку, ведь оказалось, что все юнцы здесь — близкие родственники Аномандера. Внуки. Их родители унаследовали порок предка — жажду скитаний, привычку исчезать в туманах, создавая личные мирки в забытых, далеких местах. «В поисках чести и долга», буркнул Дарист с гримасой, пока Фаэд — молодая женщина, явившая «милость» к жертвам Апсалар, перевязывала его раны.

Задача была нелегкая. Дарист — Андарист — получил дюжину ранений, тяжелые скимитары рассекали кольчугу и доставали до костей. То, что он смог устоять и даже сражаться, явно не соответствовало заверениям о слабой воле, о недостойности владеть клинком по имени Горе. Однако сейчас, когда схватка окончилась, охвативший старого воина задор угасал. Правая рука не работает; рана в поясницу не даст ему снова встать на ноги.

На камнях девять мертвых Эдур. Отступление стало, скорее всего, не результатом мощного отпора, а только желания перегруппироваться.

Хуже того: это была лишь передовая партия. Крупные корабли у берега вполне могут вместить по две сотни воинов — так считала Апсалар, разведавшая места их расположения.

— В воде много обломков, — добавила она. — Похоже, оба эдурских корабля побывали в переделке.

— Три малазанских дромона. Случайная стычка. Дарист говорит, малазане дорого продали свою жизнь.

Они сидели на груде какого-то мусора в дюжине шагов от Тисте Анди, смотрели, как молодые хлопочут и суетятся вокруг Дариста. Левый бок Резака болел — не было нужды снимать одежду, чтобы понять: синяки растут. Пытаясь не обращать внимания на неудобства, он следил за Анди.

— Не такие, как я ожидал, — сказал он спокойно. — Мало обучены боевым искусствам…

— Верно. Желание Дариста их защитить окажется роковым.

— Да, Эдур знают об их существовании. Не так планировал Дарист. — Апсалар пожала плечами. — Им дали задание.

Он промолчал, обдумывая ее резкие слова. Резак всегда думал, что умение профессионально причинять смерть порождает некую мудрость — понимание хрупкости, ранимости нашего духа; в Даруджистане таким человеком казался ему Раллик Ном. Однако в Апсалар не было ничего от этой мудрости — слова ее всегда были суровыми, а зачастую просто презрительными. Она ранила словами, как оружием… или защищалась ими.

Апсалар не стремилась быстро убить трех Эдур, с которыми сражалась. Но, казалось, и садистического удовольствия она не испытывает. Скорее это похоже на… привычки опытного мучителя.

Но Котиллион не был палачом. Он был ассасином. Откуда же в ней эта склонность к жестокости? Она такова по природе? Какая неприятная, тревожащая мысль.

Он нервно поднял руку, заморгал. Следующий бой выйдет коротким даже с участием Апсалар…

— Ты не можешь сражаться, — заметила она.

— Как и Дарист, — бросил Резак.

— Его поведет меч. Но ты можешь стать помехой. Не хочу отвлекаться, защищая тебя.

— И что предлагаешь? Мне убить себя, чтобы тебе не мешать?

Она покачала головой так, словно это было вполне разумное, хотя и несвоевременное предложение, и тихо сказала: — На острове есть другие. Прячутся тщательно, но я все же заметила. Хочу, чтобы ты отыскал их. Хочу, чтобы ты просил помощи.

— Кто они?

— Ты сам определил, Резак. Малазане, выжившие с трех военных галер. Среди них есть кто-то могущественный.

Резак оглянулся на Дариста. Молодые перенесли его, чтобы старик мог сидеть спиной к стене напротив ворот. Голова его была опущена, борода закрыла грудь; лишь слабые движения грудной клетки показывали, что он еще жив. — Ладно. И где их искать?

* * *

Лес был полон развалин — стертых до оснований, покрытых мхом. Резак понял, что вышел на узкую, едва заметную тропу, которую описала Апсалар. Лес вырос в сердце великого мертвого города, некогда отмеченного громадными зданиями. Там и тут лежали куски статуй, величавых фигур, части которых скреплялись кусками какой-то стекловидной субстанции. Он подозревал, что скрытые лишайниками фигуры изображали Эдур.

Унылый сумрак густых крон заставлял расплываться перед глазами все вокруг. У многих деревьев была содрана кора; под черной корой обнажалась кроваво-красная древесина. У давно упавших стволов яростная краснота сменилась черным. Раненые, но стоящие деревья напоминали Резаку Дариста, черную кожу, пересеченную алыми разрезами.

Он невольно дрожал, шагая в промозглой полутьме. Левая рука отказала, и хотя он нашел свои ножи, но сомневался, что от них будет какой-то прок в схватке.

Он уже видел цель путешествия. Гора мусора, пирамидальная и особенно большая — вершина купается в солнечном свете. На боках растут деревья, хотя почти все мертвы, задушенные лозами. В боку видно пятно непроницаемой тьмы.

Резак замер в двадцати шагах от пещеры, хотя все инстинкты приказывали бежать отсюда. — Малазане! — крикнул он и поморщился от громкого голоса. «Но Эдур смыкаются вокруг Трона, меня не услышат. Надеюсь». — Я знаю, вы здесь! Я хочу поговорить!

Из углов пещеры показались двое с наставленными на Резака арбалетами. Затем из тьмы появились еще трое — две женщины и мужчина. Та, что была слева, махнула рукой. — Иди ближе, руки в стороны.

Резак чуть помедлил и вытянул правую руку. — Боюсь, левая не действует.

— Иди вперед.

Он приблизился.

Говорившая была высокой и мускулистой. Волосы длинные, темно-рыжие; выцветшая кожаная одежда. У бедра длинный меч. Кожа ее была оттенка бронзы. Резак решил, что она старше лет на десять, ощутив трепет, когда встретил взор раскосых, золотистых глаз.

Вторая женщина была старше, без оружия. Вся правая половина тела — лицо, голова, торс и нога — были страшно изуродованы, после магической атаки плоть спаялась, спеклась с клочьями одежды. Удивительно было, что она стоит, что она вообще жива.

Мужчина держался на шаг позади них. Резак решил, что он из Даль Хона — темнокожий, седые волосы коротко острижены. Впрочем, глаза были на удивление глубокого синего цвета. Черты лица вполне приятные, несмотря на множество шрамов. Он носил видавшую виды кольчугу, у бедра был простой длинный меч; если судить по выражению лица — прямо братец Апсалар.

Охранявшие вход моряки носили полные доспехи, лица скрывали забрала. — Только вы остались? — спросил Резак. Первая женщина скривилась.

— Времени нет, — продолжал дарудж. — Нужна помощь. Эдур осадили нас…

— Эдур?

Резак мигнул, кивнул. — Те на кораблях, с которыми вы бились. Тисте Эдур. Они кое-что ищут на острове, кое-что наделенное большой силой, и оно готово попасть им в руки. Зачем вам помогать? Если это попадет в их руки, Малазанской Империи может настать конец. Да и всему роду людскому…

Обожженная закашлялась, причем так сильно, что на губах показалась алая пена. Не сразу ей удалось оправиться. — О, молодость! Всему роду людскому? Почему не всему миру?

— На острове Трон Тени, — заявил Резак.

Услышав это, дальхонезец чуть пошевелился.

Обожженная закивала головой: — Да да да, верные слова. Понимание затопило меня! Тисте Эдур, Тисте Эдур, флот в поиске, флот издалека. Теперь они нашли. Амманаса и Котиллиона скоро изгонят — ну и что? Трон Тени… мы будем драться с Эдур ради него? Ох, какие напрасные потери — наши корабли, наши моряки — моя жизнь ради Трона Тени? — Она снова согнулась от кашля.

— Не наша битва, — пробурчала вторая женщина. — Мы не искали схватки, но глупцы не желали вести переговоры — видит Худ, этот остров не принадлежит Малазанской Империи. Поищи кого-то…

— Нет, — пророкотал дальхонезец.

Женщина удивленно повернулась: — Мы ясно выразили благодарность за спасение жизни, Скиталец. Но вряд ли тебе передали командование…

— Трон не должен достаться Эдур, — заявил человек, названный Скитальцем. — Не имею желания бросать вызов вашей власти, капитан, но парень описал риски без всякого преувеличения… и насчет империи, и насчет рода людского. Нравится нам это или нет, но Садок Тени связан ныне с человечеством… — он неловко улыбнулся, — и это вполне соответствует нашей природе. — Улыбка пропала. — Наша битва. Если не сейчас, то после.

— Ты требуешь сражения ради Малазанской Империи? — спросила капитан.

— Именно.

Капитан подозвала одного и морпехов: — Гентур, выводи остальных, но Ябеда пусть остается с ранеными. Пересчитать болты — хочу знать, с чем мы остались.

Морпех спустил крючок арбалета и скользнул в пещеру. Вскоре показались другие солдаты — вместе с теми, что были снаружи, можно было насчитать шестнадцать человек.

Резак подошел к капитану. — Среди вас есть человек силы. — Он кивнул в сторону обожженной женщины, которая все заходилась в кашле. — Она колдунья?

Капитан нахмурилась. — Да, однако она умирает. Сила, о которой ты…

Воздух сотрясся от далекого гула. Резак вихрем развернулся: — Они напали снова! Теперь с магией… За мной! — Бросив взгляд назад, дарудж побежал по тропе. Капитан тихо ругнулась и начала выкрикивать команды.

Тропа вела прямиком к дворику; по непрерывным звукам взрывов Резак понял, что отряд не собьется с дороги, и можно не медлить. Апсалар там, и Дарист, и горстка необученных Тисте Анди — им нечем защититься от магии. Но самому Резаку, вроде бы, есть чем…

Он мчался сквозь сумрак, придерживая правой рукой раненую левую. Каждый скачок вызывал вспышку боли в груди.

Перед глазами завиднелась стена дворика. В воздухе мельтешили дикие цвета, окрашивая деревья темно-красным, малиновым и синим. Волны крутящегося хаоса нарастали, сотрясая двор. У ворот не было Эдур — зловещий знак… Резак помчался к проходу. Справа движение — еще рота Эдур на дороге к берегу, до них шестьдесят шагов. Малазане разберутся… Помоги им Королева Снов. Ворота были рядом, он различил, что творится за ними. В середине стояли четверо Эдур, спинами к нему. Дюжина воинов ждала по бокам, поднимая скимитары. Волны магии катились от четверых, становясь все сильнее — каждая цветной бурей плыла над мостовой, чтобы ударить Дариста.

Он стоял один, у ног мертвая или бесчувственная Апсалар. Сзади виднелись простертые тела внуков Аномандера Рейка. Даристу как-то удавалось удерживать меч, хотя он весь покрылся кровью, кости торчали сквозь раны в груди. Он стоял под сокрушающими волнами, не делая и шага назад, хотя его рвало на части. Меч Горе побелел и раскалился, металл звенел, издавая все более пронзительные ноты.

— Слепая, — прошептал Резак, приближаясь, — ты мне нужна.

Тени расцвели вокруг, четыре тяжелые лапы ударили о камни, Гончая нависла над самым плечом.

Один из Эдур развернулся. Нелюдские глаза расширились при виде Слепой, потом колдун рявкнул нечто резким, повелительным тоном.

Скачок Слепой прервался, когти заскрипели по плитам. Гончая съежилась.

— Сбереги Беру! — Резак выругался, пытаясь вытащить нож…

Двор вдруг заполнили тени, воздух разорвал странный треск…

И пятая фигура ступила между магами-Эдур, в серой одежде, лицо под грубым капюшоном. Веревка, казалось, живет собственной жизнью, извиваясь в скрытых перчатками руках. Резак увидел: она выбивает глаз одному из Эдур — и выходит наружу, следом поток крови и ошметки мозга. Магический ореол потух, Эдур упал навзничь.

За веревкой невозможно было уследить; ее хозяин шел между оставшимися магами, и за его спиной головы слетали с плеч, кишки валились из зияющих ран. Он не заметил, как был убит последний колдун, только что он умер, еще не коснувшись земли.

Воины Эдур завопили и набежали со всех сторон.

Вопли превратились в визг. Веревка скользнула из правой руки Котиллиона, в левой был кинжал — казалось, он едва касается, лижет всех, кто рядом, но результат был ужасающим. Вокруг покровителя убийц повисла кровавая взвесь. Едва Резак сделал четвертый с начала схватки вздох, схватка кончилась. Вокруг Котиллиона были лишь трупы.

Последним взмахом он сбил о стену кровь с веревки. Бог снова натянул капюшон и повернулся к Слепой. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но лишь закрыл снова. Гневный жест, и тени окружили дрожащую Гончую. Через миг Слепая пропала.

Резак повернул голову, заслышав звуки схватки из-за стены. — Малазанам нужна помощь! — крикнул он Котиллиону.

— Нет, не нужна, — прорычал бог.

Оба обернулись при громком лязге. Дарист неподвижно лежал на камнях, меч рядом — жар заставил загореться листья.

Лицо Котиллиона омрачилось, словно он ощутил глубокую печаль. — Когда он закончит — сказал он Резаку, — приведи его к мечу. Назови имена.

— Он?

И тут же, снова оглядев учиненное им побоище, Котиллион пропал.

Резак метнулся к Апсалар. Встал на колени. Одежда ее была сожжена, дымок поднимался в ставший спокойным воздух. Пламя лишь частично коснулось волос, да и лицо мало пострадало, хотя шею опоясывал красный сочащийся сукровицей ожог. Легкие содрогания конечностей — последствия колдовского удара — показали, что она еще жива.

Хотя разбудить девушку ему не удалось. Резак поднял голову, прислушался. Звуки боя утихли, только тяжелые шаги приближались сзади.

Резак медленно встал и обернулся к воротам.

Показался Скиталец. Покрытая перчаткой рука сжимала меч, обломанный почти у рукояти. Он был забрызган кровью, но казался невредимым. Он помедлил, оглядывая двор.

Резак почему-то сразу понял, что другие не выжили. И все же он прошел и выглянул на арку ворот. Все малазане лежали неподвижно. Вокруг них — кольцо из не менее полусотни Эдур. У леса виднелись другие трупы, усаженные арбалетными стрелами.

«Я позвал малазан на гибель. Капитан — такие красивые глаза…» Он вернулся к Скитальцу, который осматривал трупы Тисте. Вопрос едва вырвался из сжатого горла: — Вы сказали правду, Скиталец?

Мужчина поднял голову.

— Битва, — пояснил Резак. — Это действительно была малазанская битва?

Ответное пожатие плеч заморозило Резака. — Тут некоторые живы, — сказал воитель, указав на Тисте Анди.

— А в пещере раненые, — добавил Резак.

Мужчина подошел туда, где лежали Дарист и Апсалар. — Она друг, — сказал Резак.

Скиталец хмыкнул, отбросил меч и склонился над Даристом. Протянул руку к клинку.

— Осторожно…

Однако воитель уже сжал рукоять.

Резак вздохнул, закрыв глаза, и далеко не сразу их открыл. — Его называют Мщение… или Горе. Выбирайте, что вам удобнее.

Скиталец повернулся, встретив взгляд Резака. — Хочешь взять себе?

Дарудж покачал головой. — От владельца требуется исключительная воля. Я не для такого меча. Наверное, никогда не буду…

Скиталец изучал клинок, подняв в руке. — Мщение, — пробормотал он, кивнул и снова наклонился, забирая ножны Дариста. — Кем был этот старик?

Резак пожал плечами: — Хранителем. Его звали Андарист. Он умер и Трон Тени остался без защитника.

Скиталец выпрямился. — Я побуду здесь некоторое время. Ты сказал, есть раненые, да и погибших нужно похоронить.

— Помощь…

— Не нужна. Посетивший нас бог прошел к кораблям Эдур. На борту есть шлюпки и припасы. Забирай женщину и покинь остров. Если новые Эдур обнаружат его, ваше присутствие мне только помешает.

— И долго вы намерены замещать Андариста?

— Так долго, чтобы отдать ему честь.

Стон Апсалар заставил Резака отвлечься. Она начала трястись, словно в лихорадке.

— Унеси ее отсюда. Магический эффект не исчез.

Резак поглядел мужчине в глаза и впервые увидел в них переживание. Горе. — Я хотя бы помогу похоронить…

— Мне не нужна помощь. Не в первый раз я хороню товарищей. Иди. Забери ее.

Резак поднял Апсалар; дрожь утихла, она вздохнула, словно проваливаясь в глубокий спокойный сон. Дарудж стоял, глядя на Скитальца.

Воитель отвернулся. — Поблагодари своего бога, смертный, — прогудел он, не оборачиваясь. — За меч.

* * *

Часть пола провалилась в темные воды подземной реки; через продолговатую расселину была переброшена связка копий, веревка свисала в воду, извиваясь под ударами течения. Воздух в грубо вырубленной комнате был холодным и сырым.

Калам присел у края и принялся смотреть на текущую воду.

— Колодец, — сказал сержант Корд.

Калам что-то хмыкнул и сказал: — Ради какого Худа капитан и лейтенант полезли туда?

— Если долго глядеть, убрав все факелы, ты увидишь внизу свечение. На дне что-то лежит. Похоже, на глубине роста двух человек.

— Что-то?

— Походит на человека… в полных доспехах. Лежит раскинув руки.

— Так уберите факелы. Хочу сам поглядеть.

— Приказы отдаешь, капрал? Помни, твой дружок-демон пропал, сбежал.

Калам вздохнул. — Демоны так и делают, и вряд ли вам стоит жаловаться. Лично я, сержант, считаю: вы слишком долго прохлаждаетесь в горах. Наверное, разум потеряли. Я обдумал вопрос вступления в роту и вот к чему пришел. — Он уставился Корду в глаза. — Я не ваш. Я Сжигатель Мостов, а вы Ашокский полк. Если тебе этого недостаточно, я восстанавливаю старый статус Когтя, вожака Руки. В каковом я подчиняюсь лишь Главе «Когтя» Суперу, Адъюнкту и самой Императрице. Ну, уноси треклятые факелы!

Корд улыбнулся. — Желаешь взять командование ротой? Отлично, забирай. Хотя с Ирризом мы хотели бы сами разобраться. — Он начал снимать плюющиеся смолой факелы со стены.

Внезапная перемена настроения Корда встревожила Калама. «Пока не усну, то есть. Боги подлые, одному мне было лучше. Куда же пропал поганый демон?» — Когда закончишь, сержант, собери остальных и начинайте приготовления. Мы уходим отсюда.

— А как насчет капитана и лейтенанта?

— Насчет них? Их смыло, они либо утонули, либо вылетели в какую-нибудь дыру. Так или иначе, их нет и сомневаюсь, что они вернутся…

— Но точно сказать нельзя…

— Их не было слишком долго, Корд. Хватит дискуссий, пора уходить.

— Да… сэр.

Держа факелы в руках, Корд направился к лестнице. Темнота быстро затопила комнату.

Калам ждал, когда приспособятся глаза, слушал затихающие шаги сержанта.

Наконец внизу показалось свечение, в нем смутная фигура. По текущей воде бежала рябь.

Ассасин взял веревку и смотал. Вышло двадцать саженей, и еще больше обмотало вокруг копий. Он привязал к ледяному нижнему концу большой кусок камня с края трещины. При удаче Опонннов теперь веревка пойдет прямо вниз. Калам проверил узлы и сбросил конец вниз.

Веревка развернулась и плюхнулась в воду, копья клацнули. Калам вгляделся вниз. Камень висел на конце веревки — Калам, как и некогда капитан с лейтенантом, сочли это вполне подходящим расстоянием. Однако камень не достиг тела утопленника, а значит, до него дальше, чем кажется. «То есть это очень большой ублюдок. Ладно… поглядим, насколько большой». Он схватил копья и начал разматывать кольца веревки.

Камень наконец дошел до тела, веревка провисла. Калам еще раз глянул вниз. — Дыханье Худа! — Камень на груди, и выглядит он необычайно маленьким.

Фигура в доспехах огромна, примерно в три раза больше человека. Капитан и лейтенант ошиблись в размерах. Возможно, это их и погубило.

Он прищурился, глядя на необычное свечение, и ухватил веревку, чтобы смотать.

Далеко внизу тяжелая рука резко схватила камень и потянула к себе.

Калам с криком полетел в реку. Падая в ледяную воду, потянулся вверх, словно стараясь ухватиться за связку копий.

Новый яростный рывок — копья сломались, разбрасывая осколки.

Ассасин держался за веревку. Течение уносило его вглубь.

Вода вызывала онемение. В ушах щелкало.

И тут его потянули к себе тяжелые кулаки в латных перчатках — ближе, вплотную к закрытому решеткой шлема лицу. Несмотря на тьму под забралом, свечение обрисовало звероподобное гнилое лицо, полоски отставшей плоти и кожи. Зубы без губ…

Тварь заговорила в разуме Калама: «Двое улизнули… но тебя я возьму. Я так голоден…»

«Голоден?» ответил Калам. «Попробуй это!»

Он вогнал в грудь два длинных ножа.

Рев, кулаки подняли Калама вверх — сильнее и быстрее, чем он счел бы возможным. Оружие дернулось, но он ухитрился не разжать руки. Поток не успел его схватить — Калама выбросило над водой, обратно в провал. Сапог сорвался с ноги, задев о край. Ассасин ударился о потолок, потеряв дыхание, и упал.

Приземлился на самый край и чуть не скатился назад, но сумел удержаться, вцепившись в камень ногтями. Отполз в сторону. Лежал неподвижно, онемевший — сапог покоился рядом — пока не смог набрать ледяной воздух в легкие.

Ноги застучали по ступеням, Корд ворвался в комнату и затормозил над телом Калама. В одной руке был меч, в другой факел. Сержант уставился на ассасина: — Что за шум? Что было? Где треклятые копья…

Калам перекатился на бок, поглядел вниз.

Пенящийся поток был непроглядным, он помутнел от крови. — Хватит, — пропыхтел ассасин.

— Что хватит? Погляди в воду! Что хватит?

— Хватит… пить… из колодца…

Далеко не сразу дрожь покинула тело, сменившись болью от множества синяков. Корд привел остальных солдат и Синн, они несли одеяла и еще факелы.

Вынуть рукояти ножей из рук Калама было трудно. Оказалось, что они почему-то обожгли ладони и кончики пальцев.

— Корд, — пробурчал Эброн, — Это холод. Его сожгло холодом. На что была похожа та штука?

Укутанный одеялами Калам поднял глаза. — Похожа на штуку, которой давно пора помереть. Скажи, маг, что ты знаешь о крепости Бридис?

— Наверное, меньше тебя, — отозвался Эброн. — Я рожден в Каракаранге. Какой-то монастырь?

— Да. Одного из старых, давно погибших культов. — Целитель присел рядом и принялся на носить на руки ассасина мазь.

Калам опустил голову на стену и вздохнул. — Ты слышал о Безымянных?

Эброн фыркнул: — Я сказал Каракаранг, верно? Культ таноанцев утверждает, что произошел от Безымянных. Странники Духа говорят, их сила, песни и так далее, идут от первоначальных узоров, созданных ритуалами Безымянных. Эти узоры вроде занимают весь субконтинент, и могущество их не убывает. Говоришь, монастырь Безымянных? Да, именно. Но они не были демонами…

— Да, но имели привычку сковывать демонов. Тот, в луже, наверное, недоволен последней стычкой. Хотя как сказать…

Эброн наморщил лоб, потом побледнел: — Кровь… если кто-то выпьет эту воду…

Калам кивнул: — Демон заберет душу… проведет обмен. Освободится.

— Не только с человеком! — пискнул Эброн. — Звери, птицы… все что угодно!

— Ну, думаю, нужен кто-то крупный, не просто птица или жук. И когда оно сбежит…

— Будет искать тебя, — шепнул маг. И резко повернулся к Корду: — Нужно убираться! Немедля! Еще лучше…

— Да, — прорычал Калам, — убирайтесь от меня подальше. Слушайте, Императрица послала нового Адъюнкта с армией. Будет битва в Рараку. У Адъюнкта один новобранцы. Она вас приветит, даже таких побитых и…

— Идут из Арена?

Калам кивнул. — Наверное, уже вышли. Вам остался месяц, чтобы сохранить жизнь и не прослыть…

— Как-нибудь управимся, — проскрежетал Корд.

Калам поглядел на Синн. — Будь осторожнее, подружка.

— Думаю, мне тебя будет не хватать, Калам.

Ассасин сказал Корду: — Оставьте мне запас. Я побуду здесь. Чтобы не пересекаться больше. Пойду на запад, огибая Вихрь с севера… пока что. А потом попробую пройти в саму Рараку.

— Удача Повелительницы с тобой, — отозвался Корд. И махнул рукой: — Все, уходим.

На лестнице сержант оглянулся на ассасина: — Демон… думаешь, он забрал капитана и лейтенанта?

— Нет. Он так не сказал.

— Он говорил с тобой?

— Мыслями. И недолго.

Корд ухмыльнулся. — Кажется, с тобой все недолго говорят.

Миг — и Калам остался в одиночестве. Его все еще трясло. К счастью, солдаты оставили пару факелов. Как плохо, подумал он, что азалан шел. Как плохо…

* * *

На закате ассасин показался из узкой трещины в скале, с другой стороны утеса — таков был тайный выход из монастыря. Время не особо удачное. Демон может уже быть на свободе, уже охотиться за ним в той форме, которую удалось обрести. Ночь обещает быть неспокойной.

На песке у расселины были заметны следы ухода ашокской роты; Калам рассудил, что они пошли на юг, опередив его часа на четыре. Он удовлетворенно закинул вещмешок за плечи и двинулся на запад, огибая края скальной крепости. Дикие бхок'аралы бежали за ним некоторое время, прыгая по камням и жалобно крича. Спустилась ночь. Звезды показались сквозь туманную дымку, придавая серебристому сиянию пустыни оттенок тусклого железа. Калам шагал не спеша, избегая возвышенностей, на которых его могли заметить.

Замер, расслышав далекий крик. Эн» карал. Редкая, но вполне обыденная тварь. Если только проклятый зверь не присел попить отравленной воды. Бхок'аралы разбежались от крика и уже не вернулись. Ветра не было, но Калам знал: ночь далеко разносит звуки, а крылатые рептилии могут издалека замечать движение. Ассасин — отличная цель.

Бранясь втихомолку, Калам встал лицом на юг, где в трех или четырех тысячах шагов высилась плотная песчаная стена Вихря. Подтянул ремешки, торопливо вытащил ножи. Действие мази уходило, ладони снова болели. Он натянул привычные перчатки без кончиков пальцев, рискуя занести инфекцию, но даже ткань мало помогла против уколов тупой боли.

Калам спустился по склону, двигаясь как можно быстрее. Сотня ударов сердца, и он на выметенной ветрами сковороде Рараку. Вихрь непрерывно ревел впереди, посылая поток свежего воздуха. Он устремил взор на смутно видимую стену и побежал.

Пятьсот шагов. Ремни вещмешка скомкали телаб, надавили на кольчугу под тканью. Припасы замедляют его, но без них в Рараку он все равно что мертвец. Дыхание становилось все громче.

Тысяча шагов. Пузыри на ладонях лопнули, смочив перчатки; он уже не мог надежно сжимать ножи. Легкие горели от холодного воздуха, мышцы ног ломило.

Осталось примерно две тысячи шагов. Рев стал громким, навстречу летели полотнища песка. В воздухе чувствовалась ярость богини.

Остается пять сотен шагов…

Внезапное изменение звука — словно он вошел в пещеру — и Калам полетел, мешок отстал от потной спины. В ушах раздался хруст — он упал, покатился. Ножи выпали из рук. Плечи и спина стали мокрыми, покрылись теплой кровью. Кольчуга разлетелась под когтями эн» карала.

Это лишь насмешка — тварь вполне могла сразу сорвать его голову с плеч.

Знакомый голос зашелестел в черепе: «Да, я мог сразу тебя убить, но мне хочется позабавиться. Беги, смертный, к песчаной стене спасения».

— Я освободил тебя, — рявкнул Калам, сплевывая кровь и песок. — Это твоя благодарность?

«Ты принес боль. Недопустимо. Я приношу боль, а не испытываю».

— Ну, — прохрипел ассасин, вставая на четвереньки, — я рад узнать, что ты долго не протянешь в нашем мире с такой привычкой. Буду ждать на той стороне врат, демон.

Огромные когти щелкнули, сжимая его — на груди и на животе. Калама снова подняли в воздух.

Полет… Он упал с высоты трех человек и так ударился, что разум объяла чернота.

* * *

Сознание вернулось; он обнаружил себя лежащим животом кверху на пустынной сковороде — почва внизу стала влажной от его крови. Звезды дико кружились над головой. Он не мог пошевелиться. В затылке стучал барабан, спина разламывалась.

«А, снова очухался. Хорошо. Продолжим игру?»

— Как скажешь, демон. Увы, от меня пользы будет мало. Ты мне спину сломал.

«Зря ты, смертный, упал на голову».

— Уж прости. — Однако онемение проходило; он ощутил покалывание в руках и ногах. — Спустись же и прикончи меня, демон.

Он ощутил содрогание почвы: эн» карал приземлился где-то слева. Затопал лапами, приближаясь.

«Назови имя, смертный. Хотелось бы знать имя первой жертвы после многих тысяч лет в плену».

— Калам Мекхар.

«Но что ты за тварь? Похож на Имасса…»

— А, значит, ты был пленен задолго до Безымянных.

«Не знаю никаких Безымянных, Калам Мекхар». — Ассасин держал глаза закрытыми, но все же ощутил появление эн» карала, нависшего сверху массивной тушей. Понял по зловонному запаху, что пасть плотоядного ящера раскрылась.

Калам перекатился и вогнал кулак правой руки в горло твари.

Раскрыл ладонь, оставляя горсть промоченного кровью гравия, песка и камней.

Кинжал, что был в другой руке, глубоко вошел в грудные кости.

Громадная голова отдернулась. Ассасин перекатился назад и вскочил на ноги. Движение лишило ноги чувствительности, он опять упал — но успел заметить один из длинных ножей, лежавший шагах в пятнадцати.

Эн» карал подскакивал и давился, впав я панику и ярость. Когти вонзились в плотную землю.

Ноги снова начали что-то чувствовать. Калам полз по неровной земле к длинному ножу. «Думаю, змеиное лезвие. Как раз под случай».

Сзади раздался грохот — ассасин изогнул голову и увидел, что тварь прыгнула, оказавшись почти рядом, там, где он был мгновение назад. Кровь текла из холодных глаз. Глаза сверкнули, но тут же застились паникой. Кровавая пена и песок вылетели из зубастой пасти.

Он продолжил двигаться ползком, хотя почти сразу сумел подогнуть ноги и встать на четвереньки.

Лезвие оказалось в руке. Калам медленно развернулся — голова кружилась — и пополз обратно. — У меня есть кое-что для тебя, — прохрипел он. — Старый друг. Скажи привет!

Эн» карал подскочил и тяжело упал на бок, сломав кости крыла. Хвост молотит землю, ноги дергаются, когти выходят и прячутся в кожаные ножны… голова стучит по земле…

— Помни мое имя, демон, — продолжал Калам, подбираясь к голове ящера. Он встал на колени и воздел нож в обеих руках. Острие нависло над извивающейся шеей, опустилось и поднялось в такт биению. — Калам Мекхар… вот кто ударил тебя в шею. — Он вогнал нож, пронзив толстую пупырчатую кожу; струей хлынула кровь из яремной вены.

Калам отшатнулся, едва избежав опасного фонтана, и покатился по земле.

При третьем обороте он застыл на спине: паралич снова похитил все силы.

Калам смотрел на кружащиеся звезды… пока тьма не пожрала их.

* * *

В древней, забывшей своих строителей крепости, что когда-то служила монастырем Безымянным — и была старой даже в их времена — царила только темнота. На нижнем ярусе одинокая комната, взломанный свод нависает над текущей через нее подземной рекой.

В ледяной глубине лежало тело древнего воина, скованного магией Старших. Теломен Тоблакай, чистокровный и познавший ужас демонической одержимости; душа его утратила самосознание, благородный воин был уже очень давно мертв.

Но сейчас тело извивалось в магических цепях. Демон пропал, уплыв в клубах крови, и река доставила его к свободе. К далекому колодцу, из которого пил эн» карал, могучий самец.

Эн» карал давно был одинок — ни следа сородичей нельзя найти в окрестностях. Он не умел отмечать время, но десятки лет прошли со дня последней встречи. Он был обречен никогда не увидеть подруги. После его смерти можно было бы констатировать вымирание эн» каралов к западу от Джаг Одхана.

Но теперь душа его ярилась в странном ледяном теле — ни крыльев, ни трепещущих сердец, ни запаха жертв в ночном воздухе. Что-то держит его. Плен кажется кратким путем к безумию.

Крепость наверху мрачна и молчалива. Воздух снова застыл, лишь слабые сквозняки стонут в пустых комнатах.

Ярость и ужас. И в ответ лишь обещание вечности.

Так было бы… Не окажись Трон Зверя занятым.

Не ощути возрожденные Волки потребности в… поборнике.

Их присутствие ворвалось в душу твари, успокаивая видением мира, в котором эн» каралы кружат в мутном небе, самцы смыкают челюсти, отмечая сезон спаривания, а самки летают сверху. Видения принесли мир в измученную душу, хотя было в них и глубокое горе, ведь нынешнее тело так не подходит ему.

Значит, придется послужить. Награда — возвращение к сородичам под небесами иного мира.

Звери ведают надежду. Знаком им и запах награды.

К тому же поборнику суждено было вкусить крови, и скоро.

Хотя нужно еще распутать колдовские нити.

Конечности твердые как смерть. Но сердце стучит ровно…

* * *

Тень скользнула по лицу Калама, разбудив его. Он открыл глаза.

Сверху, размываемое волнами жары, нависло морщинистое лицо старика. Дальхонезец, почти лысый, торчащие уши, губы скривились в усмешке. — Я искал тебя! — обвиняюще заорал он по-малазански. — Где ты был? Зачем лежишь тут? Не знаешь, что пора?

Калам снова закрыл глаза. — Искал меня? — Он потряс головой. — Никто меня не ищет, — продолжил он, заставляя себя снова разлепить веки, хотя даже отраженный от почвы свет ослеплял. — Ну, то есть с недавних пор…

— Идиот. Сварившийся на солнце дурак. Глупец… Но, может, мне лучше сюсюкать над ним и даже ободрять? Это его обманет? Надеюсь. Изменить тактику, да. Ты! Убил эн» карала? Впечатляет! Поражает! Но воняет. Ничего нет хуже гнилого эн» карала, хотя если подумать… ты обгадился. К счастью, твой обильный мочой друг нашел меня и привел сюда. Ох, он пометил эн» карала — что за вонь! Шкура дымится! Но он тебя понесет. Да, в мое зловещее убежище…

— Кто ты, во имя Худа? — спросил Калам и попытался сесть.

Хотя паралич прошел, но он весь был в засохшей крови, раны жгли как уголья, все кости казались сломанными.

— Я? Ты не знаешь? Не опознаешь источаемую мной всезнаменитость? Всезнаменитость? Должно быть такое слово! Я его использовал. Знаменитость всем. Разумеется. Самый преданный служитель Тени! Высочайший Архижрец Искарал Паст! Бог бхок'аралов, проклятие пауков, Владыка Обманщик для всех на свете Солтейкенов и Д'айверсов! А теперь и твой спаситель! Кажется, ты должен был мне кое-что доставить. Костяной свисток? Может, маленький мешочек? Данный тебе в тенистом королевстве особо затененным богом? Мешок, дурачина, полный сумрачных диамантов!

— Так это ты? — каркнул Калам. — Спасите нас боги. Да, диаманты со мной… — Он попытался сесть, потянулся за кошелем в поясе — мельком заметил в тенях за спиной старика демона-азалана — и впал в беспамятство.

Очнувшись снова, обнаружил себя лежащим на каменной плите, подозрительно похожей на алтарь. На стенах мерцали масляные лампы. Воздух в комнатке был спертым.

Наложенные мази — и, похоже, магические приемы — заставили его ощутить себя свежим, хотя суставы и оставались скованными, словно он давно не шевелился. Вместо одежды его укрывала жесткая от грязи накидка. Горло совсем пересохло.

Ассасин не спеша сел, поглядел на розовые шрамы от когтей эн» карала и чуть не подпрыгнул от шелеста на полу. Какой-то бхок'арал метнул на него через узловатое плечо испуганный, странно виноватый взгляд и метнулся в дверь.

На тростниковом мате стоял кувшин с водой и глиняная чашка. Сбросив покрывало, Калам пошел к ним.

Появившийся в углу узел теней привлек его внимание, и чашка в руке Калама не дрогнула, когда на месте теней оказался Искарал Паст.

Жрец горбился и тревожно глядел за дверь. Потом он на цыпочках подкрался к ассасину. — Теперь лучше, да?

— Зачем шептать?

Старик вздрогнул: — Тихо! Жена!

— Она спит?

Крошечное лицо Искарала Паста так походило на морду бхок'арала, что Калам начал гадать о его происхождении. «Нет, Калам, не будь смешным…»

— Спит? — подскочил жрец. — Она никогда не спит! Нет, дурак, она охотится…

— Охотится? На кого?

— На меня, разумеется. — Глаза блестели, голова дергалась. — Но нашла она меня? Нет! Мы не видели друг дружку месяцы! Хе, хе! Идеальный брак. Я никогда не был счастливей. И ты попробуй.

Калам налил себе вторую чашку. — Хочу есть… — Но Искарал Паст исчез. Ассасин удивленно огляделся.

Сандалии шлепали в коридоре; в дверном проеме появилась диковолосая старуха. Дальхонезка, что не удивительно. Вся в паутине. Женщина сверкала глазами: — Где он? Был здесь, верно? Чую его! Ублюдок был здесь!

Калам пожал плечами. — Слушай, я голоден…

— А я аппетитна? — буркнула старуха. Быстрый оценивающий взгляд. — Потерпи уж. — Она начала обыскивать комнатку, нюхать в углах, даже в кувшин заглянула. — Я знаю все комнаты, все укромные места, — бормотала она, покачивая головой. — Почему бы нет? Перетекая, я повсюду…

— Ты Солтейкен? Ага, пауки…

— Ох, ну разве ты не умен и не высок!

— Почему бы не перетечь сейчас? Ты нашла бы…

— Тогда на меня бы охотились! О нет, старая Могора не глупа, ее не проведешь! Я его найду! Следи! — Она выбежала их комнаты. Калам вздохнул. Если повезет, с этой парочкой придется ютиться недолго…

Искарал Паст шепнул в самое ухо: — Почти!

* * *

Скула и лобная кость были разбиты, куски болтались на полосах сухой кожи и сухожилий. Если бы глаз Онрека не стал твердым орешком в глубине орбиты, удар белого как слоновая кость скимитара Лиосан заставил бы его вывалиться.

Конечно, его зрение не ухудшилось, ибо зависело лишь от призрачного огня Ритуала Телланна, незримой ауры вокруг изувеченного тела, обжигающей памяти о здоровье и целостности. И все же потеря левой руки породила какое-то неудобство, словно созданный ритуалом призрак истекал вполне осязаемой кровью. Уходила сила и самость, воин-Имасс ощущал, как путаются мысли, как его забирает некая эфемерная немочь.

Он неподвижно наблюдал, как сородичи готовят обряд. Он отныне оказался снаружи, ему не дано соединиться с их духами. Он видит лишь физическую оболочку, а призрачные формы стали незримыми.

Иссохшие трупы. Зловещие. Лишенные величия, насмешка над всей прежней славой. Долг и смелость во плоти, вот что такое Т'лан Имассы уже сотни тысяч лет. Но раз выбора нет, и долг и смелость стали пустыми, бессмысленными словами. Без дара жизни, висящего над головами словно меч, любые деяния и мотивации лишены ценности. Любые.

Онрек понял, что видит ныне Т'лан Имассов так, как видят их все чужаки. Видит жутких неупокоенных воинов.

Пережитки прошлого, не желающие рассыпаться пылью. Грубые напоминания о решимости и черствости, о верности обетам, доведенной до безумия.

«Таким видели и меня. Возможно, и сейчас видят. Тралл Сенгар и эти Лиосан. Что же мне ощутить? Должен ли я ощутить хоть что-то? Уже давно чувства перестали иметь значение…»

Тралл Сенгар сказал сзади: — Будь на твоем месте кто-то другой, Онрек, я решил бы, что он глубоко задумался.

Он сидел на низкой стене, у ног был ящик с морантскими припасами.

Тисте Лиосан разбили лагерь неподалеку, отмерив линии дозоров, сложив обломки камней в вал и поставив отдельные палатки для каждого. Лошади стояли в огороженном веревками загоне. Во всем была видна тщательность, граничащая с одержимостью.

— С другой стороны, — продолжил чуть спустя Тралл, — вы можете быть поистине великими мыслителями, решившими все важнейшие загадки. Владельцами единственно верных ответов… Надо только правильно задать вопрос. Я благодарен за дружбу, Онрек, но признаюсь: нахожу тебя неизмеримо разочаровывающим.

— Разочаровывающим? Да. Мы такие.

— А спутники хотят разбросать то, что от тебя осталось, едва мы выберемся отсюда. На твоем месте я уже бежал бы за горизонт.

— Бежать? — Онрек поразмыслил и кивнул: — Да, так и сделали ренегаты, те, за которыми мы гонимся. Теперь я их понимаю.

— Они не просто сбежали. Они нашли кого-то или что-то, чтобы служить, чтобы заключить союз. А для тебя сейчас такого выбора нет. Или ты решишь выбрать Лиосан?

— Может, тебя.

Тралл метнул ему удивленный взгляд и усмехнулся. — Забавно.

— Конечно, — кивнул Онрек, — Монок Охем увидит в этом преступление, равное преступлению ренегатов.

Т'лан Имассы почти закончили приготовления. Гадающий очертил в грязи круг двадцати шагов в ширину, использовав острое ребро бхедрина, разбросал внутри какие-то семена и распылил споры. Ибра Гхолан и двое воинов поставили в дюжине шагов некий монумент, наложив рядами кирпичи из развалин. Монок Охем отдавал им распоряжения. Свет и тени от двух солнц старались им помешать, как только могли.

— Нелегкое дело, — заметил Тралл, следя, как Т'лан Имассы поддерживают груду кирпичей. — Похоже, кровь еще побудет со мной.

Онрек неспешно развернул изуродованную голову и вгляделся в Тисте Эдур. — Это тебе нужно бежать, Тралл Сенгар.

— Твой Гадающий объяснил, что нужна одна или две капли.

«Мой Гадающий… Уже не мой». — Да, если все пройдет хорошо.

— Тисте Лиосан. Куральд Тюрллан, так они назвали свой садок. Сенешаль Жорруде не колдун, а воин-жрец.

Тралл наморщил лоб:- У моего народа, Тисте Эдур, это одно и то же….

— Сенешаль должен склоняться перед своей силой. А колдун силой повелевает. Твое положение опасно, Тралл Сенгар. Ты решил, что силу дает добрый дух. Но если дух сменился, ты даже не заметишь этого. И станешь жертвой, орудием, которым манипулируют ради непонятных целей.

Онрек замолчал, уставившись на Тралла… ибо глаза Тисте Эдур заволокла смертельная бледность, словно он узрел ужасающее откровение. «Итак, я дал ответ на вопрос, который ты даже не придумал. Увы, я не всезнающ». — Дух, даровавший сенешалю силу, может быть испорченным. Нет способа узнать… пока все не случится. Но даже тогда… злобные духи искусно умеют прятаться. Тот, кого зовут Оссерик, потерян. Люди зовут его Озриком. Нет, я не знаю, откуда Монок Охем почерпнул свои сведения. Итак, рука за силой сенешаля принадлежит, возможно, не Оссерику, а некоей другой сущности, принявшей вид и имя Оссерика. Но Тисте Лиосан ничего не знают.

Было очевидным, что Тралл сейчас не способен ответить или задать вопросы, так что Онрек просто продолжил, удивляясь, куда делась обычная его скромность: — Сенешаль говорил об их охоте. Они преследуют нарушителей, прошедших сквозь их яростный садок. Но это не наши ренегаты. Куральд Тюрллан не изолирован. Он лежит близко к нашему Телланну, ведь Телланн пьет из него. Огонь есть жизнь и жизнь есть огонь. Огонь — война против холода, убийца льда. Наше спасение. Гадающие по костям использовали Куральд Тюрллан. Возможно, это могут и другие. Враждебность Тисте Лиосан не принималась во внимание, ведь никто не знал, что они еще существуют.

Теперь Монок Охем колеблется. Он обязан все обдумать. Откуда взялись Тисте Лиосан? Насколько далек отсюда их дом? Что вызвало их раздражение? Чего желает скрывающийся под личиной Оссерка? Где…

— Стоп! Хватит, Онрек, стоп! Нужно подумать… я должен… — Тралл порывисто встал, рассеянно отмахнувшись от Т'лан Имасса, и отошел в сторону.

— Похоже, — спокойно сказал Онрек сам себе, глядя на поспешно удаляющегося Тисте Эдур, — мне лучше вернуться к привычке молчать.

В центре круга установили небольшой кусок оштукатуренной стены; вершину гадающий покрыл различными засечками и полосами. Онрек понял, что Монок Охем успел разобраться в ходе двух солнц и множества кружащих над головами лун.

Местность омывалась светом зловещего оттенка крови, а иногда его побеждало синее сияние, придававшее всем предметам холодный металлический блеск. В данный миг преобладал багрянец, тусклый и словно суливший катастрофу. Однако воздух оставался спокойным и сырым, вечно грустным.

Мир, кишащий тенями. Псы, которых Онрек невольно вызволил из каменных темниц, отбросили десятки теней. Истерзанный воин гадал, куда делись бестии — он почему-то был уверен, что их уже нет в этом Королевстве, мире, именуемом Зародышем.

Тень и дух воссоединились… звери были совершенно необычайными. Они как бы созданы из двух разных сил, скованных воедино аспектов. Онрек выпустил псов, да — но если подумать, вряд ли освободил. Тень от Тьмы. Отброшенное… и то, что бросает. Воин опустил взор к множеству своих теней. Есть ли вражда между ним и ними? Связь явно есть. Но он хозяин, а они рабы.

«Или так кажется… Мои молчаливые родичи. Вы идете впереди. Или позади. Вы качаетесь по бокам. Горбитесь под ногами. Ваш мир подражает форме моей плоти и кости. Но длина и ширина принадлежат Свету. Вы мосты между мирами, но по вам не пройдешь. Нет сущности. Только ощущение».

— Онрек, ты закрыт для нас.

Он поднял взгляд. Монок Охем стоял рядом. — Да, Гадающий по костям. Я закрыт. Вы во мне усомнились?

— Хотелось бы знать твои мысли.

— Они… несущественны.

Монок Охем склонил голову к плечу: — Тем не менее.

Онрек ответил на сразу. — Гадающий. Я остаюсь на вашей тропе.

— Но ты отсечен.

— Изменников нужно найти. Они наши… тени. Я стою между ними и вами, так что смогу вас провести. Я знаю, куда смотреть, какие знаки искать. Уничтожьте меня, и потеряете преимущество в охоте.

— Ты торгуешься за… продолжение?

— Да, Гадающий по костям.

— Тогда укажи нам тропу, по которой двинулись ренегаты.

— Укажу… когда это будет нужно.

— Сейчас же.

— Нет.

Монок Охем уставился на воина, а потом отвернулся и ушел в круг.

Там господствовал Телланн. Из грязи вылезли цветы тундры, мхи и лишайники. У ног клубились черные мошки. В дюжине шагов были четверо Тисте Лиосан, эмалевые панцири мерцали в странном багряном свете.

Тралл Сенгар следил за ними, находясь шагах в пятнадцати слева от Онрека; он крепко охватил себя руками, на исхудалом лице было затравленное выражение.

Монок Охем подошел к сенешалю: — Мы готовы, Лиосан.

Жорруде кивнул: — Тогда я начну молитвы, Неживой Жрец. Вам будет доказательство, что Владыка Озрик вовсе не потерян для нас. Вы испытаете его мощь.

Гадающий промолчал.

— И когда, — спросил Тралл, — я начну проливать кровь? Кто из вас получит удовольствие меня ранить?

— Тебе выбирать, — отозвался Монок.

— Отлично. Выбираю Онрека — лишь ему я готов довериться. Извините, если кого обидел.

— Это должно быть моим правом, — заявил Жорруде. — Кровь лежит в сердце силы Озрика…

Лишь Онрек заметил, что гадающий вздрогнул. Воин кивнул сам себе. «Столь ясный ответ в его словах…»

— … и поистине, — продолжал Жорруде, — я должен буду пролить и свою.

Тралл, однако, покачал головой. — Только Онрек. Никто иной. — Он развел руки, показав два глиняных шара в ладонях.

Жорруде лишь фыркнул, а Лиосан по имени Эниас зарычал: — Даруйте мне право его убить, Сенешаль. Недостатка в эдурской крови не будет.

— Давай, и я гарантирую также избыток крови Лиосан, — сказал Тралл. — Гадающий по костям, узнаешь эти припасы?

— Известны среди малазан как долбашки, — ответил Ибра Гхолан, вождь клана. — Хватит и одной, мы стоим близко.

Тралл ухмыльнулся, глядя на воина-Имасса. — Даже шкура дхенраби на твоих плечах не спасет, верно?

— Верно, — ответил Гхолан. — Любые доспехи от них защищают не особенно хорошо, если вообще защищают.

Монок Охем повернулся к сенешалю. — Соглашайся с ним, — сказал он. — Начинай молитвы, Лиосан.

— Не тебе отдавать приказы, — рявкнул Жорруде, сверкнув глазами на Тралла. — А тебе, Эдур, многому нужно научиться. Мы создадим врата, а после посчитаемся.

Тралл пожал плечами: — Как желаешь.

Поправив намокший в крови плащ, сенешаль вышел на середину круга. Встал на колени, опустил подбородок на грудь и сомкнул блестящие серебристые глаза.

Черные мошки окружили его зудящим облаком. Связь Жорруде с богом оказалась сильной и быстрой. Золотое пламя родилось к жизни за границами круга. Трое Лиосан вернулись в лагерь и начали собираться.

Монок Охем вернулся в круг, сопровождаемый родичами, которых звали Харан Эпаль и Олар Шайн. Вождь клана обратился к Онреку: — Тщательно охраняй товарища, если хочешь, чтобы он выжил. Думай только об этом, Онрек, что бы ни увидел.

— Так и будет, — отвечал Онрек. Во многих случаях, начал он понимать, не обязательно соприкасаться с душами сородичей, чтобы знать их замыслы. Он подошел к Траллу. — За мной, — велел он. — Мы должны войти в круг.

Тисте Эдур поморщился, но кивнул. — Бери ящик с припасами. У меня руки заняты.

Тралл успел приделать к ящику ремень; Онрек подхватил его и повел спутника в магический круг.

Трое Лиосан собрали лагерь и седлали белых коней.

Пламя продолжало взлетать и опадать за границей круга. Его полоса казалась узкой и безопасной, но Онрек ощущал близость бога Лиосан — или, по меньшей мере, внешней черты его обманного облика. Осторожен, недоверчив — не к сенешалю, разумеется. Однако для удачи дела духу придется встать на самом краю этого мира.

Когда Жорруде предложит свою кровь, мост между ним и божеством окажется завершен.

Стук копыт возвестил о приближении остальных Лиосан.

Онрек вытащил из-под гнилых шкур небольшой обсидиановый нож с кривым лезвием и передал Траллу. — Когда я велю, Тралл Сенгар, порежь себя. Хватит пары капель.

Тисте Эдур нахмурился: — Я думал, ты…

— Мне нельзя отвлекаться в миг прохождения.

— Отвлекаться?

— Молчи. Готовься.

Хмурясь все сильнее, Тралл вернул долбашки в ящик, закрыл крышку, перевесил ящик себе на плечо и принял каменный нож.

Языки пламени росли, полностью окружив место ритуала. Куральд Тюрллан. Но лик Властителя еще не виден. Онрек гадал, что же он такое. Если считать Лиосан живым свидетельством, его природа исходит из чистоты, если такая штука вообще возможна. Неколебимость. Простота.

Простота крови. Деталь, шепчущая о древности, о первобытных истоках. Итак, это дух, коему поклонялись горстки дикарей. Прежде было много таких сущностей, рожденных примитивным отождествлением слова и объекта. Смысл, обозначенный символами и знаками, рисунками на скалах и в темноте пещер.

Их было много… но племена вымирают, их побеждают и уничтожают более сильные соседи. Тайный язык рисунков, пещеры с картинами, что оживают под бой барабанов — таинственные соборы грома… забыты и потеряны. Когда слабеет отзвук мистерий, духи тоже съеживаются, уходя в забвение.

Онрек не удивился бы, узнав, что некоторые выжили. Например, внушив новому племени веру в себя. Однако новое для воина чувство заставляло сжиматься сухое горло. Какой… жалкий пафос.

Во имя чистоты Лиосан поклоняются богу. Во имя ностальгии бог поклоняется тому, чего не вернуть.

Пролитие крови — самая опасная игра.

«Что мы и увидим».

Резкий вопль сенешаля, пламя встало стеной, бурля от необузданной силы. Жорруде разрезал левую ладонь. Внутри круга забушевал вихрь, несущий запах таяния, какой-то северной весны.

Онрек повернулся к Траллу. — Сейчас.

Тисте Эдур полоснул обсидиановым ножом по краю левой ладони и с изумлением уставился на рану — зияющую, почти до кости.

Кровь появилась тотчас, сильной струей; алые «корни» облепили серое предплечье.

Врата распахнулись как бы сами собой, охватывая группу в круге. От них в самую вечность вели спиральные тоннели. Рев хаоса, миазмы серого пламени между порталами. Онрек протянул руку и схватил шатающегося Тралла Сенгара. Кровь хлестала из руки, словно тело Эдур выдавливала некая незримая и неумолимая сила.

Онрек бросил взгляд назад — увидев, что Монок Охем остался один, ветра Телланна дергают мех на его капюшоне. За гадающим мелькнули Ибра Гхолан, Олар Шайн и Харал Эпаль, пропадая в огненном тоннеле.

Спутники сенешаля бежали к телу упавшего, потерявшего сознание предводителя.

Довольный, что все оказались заняты, на время забыв о нем, Онрек подтянул Тралла ближе, чтобы тела соприкоснулись, и обнял его одной рукой. — Держись, — прохрипел он. — Тралл Сенгар, держись за меня свободной рукой.

Пальцы уцепились за рваный плащ Онрека, потянули с нарастающей силой. Т'лан Имасс высвободил руку, поднося к раненой ладони Тралла. Кровь жгла как кислота, хотя его плоть давно позабыла, что такое боль. Онрек чуть не отдернул руку, ощущая сильнейшую боль, но потом схватился крепче. — Слушай! Я, Онрек, прежде от Логроса, а ныне чужак для Ритуала, клянусь в верной службе Траллу Сенгару из Тисте Эдур. Эту клятву не разбить. Теперь уносим отсюда ноги!

Их руки были сцеплены, склеились. Кровь текла слабее. Онрек тянул Тралла, пока не оказался перед одним из спиральных тоннелей. Они прыгнули внутрь.

Онрек видел, как взвился гадающий по костям. Но расстояние было слишком большим, ритуал начинал разрушаться.

Тогда Монок Охем перетек в форму Солтейкена. Мутное пятно… массивный зверь загрохотал, спеша за ними.

Онрек пытался оторваться от Тралла и взять меч, помешав Солтейкену и дав другу убежать — но Эдур повернулся, увидел и не позволил ему остаться. Он мощно потянул вперед. Онрек споткнулся.

Костяшки пальцем стучали по земле. Обезьяна, которой стал Монок Охем, была тощей в смерти, но огромной. Полосы серой и черной кожи, клочья серебристых на кончиках черных волос на широких плечах и шее, морщинистая морда с запавшими глазами — челюсти широко разинуты — раздается громкий скрежещущий рев…

Монок Охем пропал. Его поглотил прилив хаоса.

Онрек на что-то наткнулся и упал на твердую землю. Заскрипел гравий. Тралл Сенгар стоял на коленях рядом.

Падение заставило их разжать руки. Тисте Эдур взирал на левую ладонь, на которой остался лишь тонкий белый рубец.

Над ними сияло единственное солнце. Онрек ощутил, что вернулся в родной мир.

Т'лан Имасс осторожно встал. — Нужно уходить, Тралл. Мои сородичи будут преследовать. Возможно, остался один Монок Охем, но он неутомим.

Тралл поднял голову: — Остался? Ты о чем? Где остальные?

Онрек смотрел на Эдур сверху вниз. — Лиосан не поняли. Удар Телланна лишил сенешаля сознания. Они были не готовы. Ибра Гхолан и другие вошли в королевство Тюрллана.

— Вошли? Зачем?

Онрек неловко дернул плечом. — Они пошли, Тралл Сенгар, убивать бога Лиосан.

* * *

Всего лишь кости и остатки доспехов; бывшая армия лежала в серой пыли, окружая какую-то уступчатую яму. Нельзя было сказать, стояли ли воины лицами наружу, защищая вход на подземные ярусы, или лицами внутрь, мешая врагу вырваться.

Ноги Лостары Ииль погрузились в засыпающий тропу пепел. Она смотрела, как Жемчуг торопливо ходит между костей, то и дело нагибаясь, чтобы получше изучить тот или иной предмет. В горле у нее першило, ненависть к Имперскому Садку росла с каждым мгновением.

— Сцена неизменна, — говорил Жемчуг, — но никогда не остается прежней. Я ходил по этому пути, по этой самой тропе. Руин не было. Как и костей, и дыры в земле.

«Как и ветра, который переместил бы горы пепла».

Однако кости и другие крупные предметы находят способы подняться на поверхность. Так бывает в песчаной пустыне — почему же не в пустыне пепла? Хотя некоторые развалины были большими. Обширные площади, мостовая ровная и не покрытая пылью. Узкие накренившиеся башни, словно ряды гнилых зубов. Мост над ничем, камни положены так плотно, что не просунешь кончик ножа.

Стряхивая пыль с перчаток, Жемчуг вернулся к ней. — Да, интересно.

Лостара кашлянула, выплюнув серую мокроту. — Просто найди врата и уведи нас отсюда, — просипела она.

— Ах, да, дорогая. Боги улыбаются нам. Я нашел врата, причем весьма забавные.

Она скривилась, понимая, что он ожидает потока вопросов. Однако она не в настроении задавать вопросы.

— Увы, понимаю твои мысли, — продолжил, чуть помедлив, Жемчуг, едва заметно усмехнувшись и указав на яму. — Прямо там… к сожалению. Итак, перед нами суровый выбор. Продолжить путь, рискуя твоими легкими, чтобы отыскать более подходящие врата. Или сразу прыгнуть туда.

— Право выбора за мной?

— Почему бы нет? Ну, я жду. Что будем делать?

Она снова замотала нос и рот шарфом, подтянула ремни заплечного мешка и двинулась… к яме.

Жемчуг пошел следом. — Смелость и глупость, как трудно бывает найти различие…

— Разве что задним числом. — Лостара пинком сбросила с дороги чью-то грудную клетку, выругалась, когда поднялась туча пепла и пыли. — Кто были эти проклятые солдаты? Знаешь?

— Я могу быть наделен необычайной силой проницательности и неизмеримой глубиной мудрости, милая, но даже я не могу читать, когда ничего не написано. Трупы. Похоже, люди. Единственное, что могу сказать: если они сражались по колено в пепле, следственно…

— То, что сожгло их королевство, уже произошло, — буркнула Лостара. — Они или пережили катастрофу, или были пришельцами… как мы.

— Весьма вероятно, явившимися через те самые врата, к которым мы подходим.

— Чтобы скрестить мечи — с кем?

Жемчуг пожал плечами. — Не имею понятия. Но теории есть.

— Конечно есть, — рявкнула она. — Как у всех мужиков. Вы не любите признаваться в незнании и отговариваетесь. У вас есть ответ на любой вопрос, а если нет, вы его выдумываете.

— Жестокое обвинение, дорогая моя. Это не изобретение ответов, а скорее упражнение в остроумии. Разница…

— … в том, что я не обязана слушать всё, что ты болтаешь. Все время, бесконечные слова. Да существует ли мужчина, думающий, что слов в мире слишком много?

— Не знаю, — ответил Жемчуг.

Миг спустя она метнула в него уничтожающий взгляд. Коготь внимательно смотрел вперед.

Они достигли края обрыва и поглядели вниз. Спуск будет опасным: под ногами кости, изъеденные временем мечи, зола и пыль неведомой глубины. Дыра в основании имела примерно десять шагов в ширину, походя на зияющую пасть черноты.

— В пустыне есть пауки, — пробурчала Лостара, — строящие такие вот ловушки.

— Уверен, чуть поменьше.

Она присела и взяла бедренную кость, чуть удивившись ее весу. Кинула на склон. Глухой стук…

Плотный пепел исчез из-под ног. Они падали среди вихрей пыли, золы и костяных осколков. Свист в ушах — глаза ослепли, в горле сперло — они летели как в сухом водовороте. Чтобы тяжело приземлиться на другой склон, покатившись частью гулкой лавины.

Спуск среди расщепленных костей и кусков железа казался бесконечным.

Лостара не могла вздохнуть — они тонули в густой пыли, скользили и катились, погружаясь с головой и снова выныривая. Вниз, вниз сквозь абсолютную тьму. Внезапное мучительное столкновение с чем-то — вроде деревом — потом мятая, ребристая поверхность, черепица? — и снова вниз.

Новый удар, отскок…

Она катилась по мостовой, вздымая волну пепла и всякого мусора. Наконец резко остановилась, лежа на спине — поток ледяного воздуха слева — она пощупала рукой, отыскивая пол. Ничего. Она лежала на краю, и что-то подсказывало ей: начни последний спуск, в конце тебя приветит лишь сам Худ.

Тихий кашель раздался откуда-то справа. Слабый толчок, куча костей и праха зашевелилась.

Еще один такой толчок, и она полетит с края. Лостара повернула голову влево, сплюнула и попыталась заговорить. Хриплый голос был едва слышным: — Не надо.

Снова кашель. Потом: — Чего не надо?

— Шевелиться.

— О. Звучит неприятно. Дело дрянь, да?

— Именно. Новая полка. Новое падение… думаю, будет последним.

— Благоразумнее использование моего садка было бы не лишним, верно?

— Да.

Мгновение, и появилась тусклая сфера света, повисла над ними. Освещение сражалось с облаками пыли. Оно приближалось, точнее — становилось ярче.

Показывая то, что было сверху.

Лостара молчала. Грудь сперло, словно она не желала делать очередной вздох. Сердце громко стучало. Дерево. Х-образный крест навис над ними, высокий как пятиэтажный дом. Блеск огромных ржавых штырей.

И приколоченный к распятию…

…дракон.

Крылья раскрыты и прибиты штырями. Задние лапы пронзены. Цепи обвили шею, массивный клин головы поднят, словно смотрит ввысь — в море звезд, являющихся сквозь мерцающий туман.

— Не здесь… — прошептал Жемчуг.

— Что? Он прямо над нами…

— Нет. Ну… да. Однако гляди внимательно. Оно заключено в сфере. Карманный садок, королевство само в себе…

— Или вход, — предположила она. — Запечатанный…

— Врата. О Королева Снов, думаю, ты права. И все же ее сила не достигает нас… благодарю духов, богов и демонов, и властителей, и…

— Зачем это, Жемчуг?

— Затем, милая, что драконица имеет аспект…

— Я думала, все они имеют.

— Да. Ты снова меня прерываешь, Лостара Ииль. Я говорю, аспект. Но не связь с садком. Боги! Я не смею подумать…

— Чтоб тебя, Жемчуг!

— Отатарал.

— Чего?

— Отатарал. Ее аспект — отатарал, женщина! Это отатараловая драконица.

Они замолчали. Лостара начала отодвигаться от провала, постепенно, замирая при каждом усилении потока пыли.

Повернув голову, она различила Жемчуга. Он достаточно высвободил силу садка, чтобы встать, и нагнулся над краем. Глаза были устремлены на распятую драконицу.

— Помощь не помешала бы… — пробурчала Лостара.

Он вздрогнул и поглядел на нее. — Верно. Глубочайшие извинения, милая. Я протяну садок…

Она ощутила, как взлетает в воздух.

— Не сопротивляйся, милая. Расслабься, и ты прилетишь ко мне, а потом развернешься головой вверх.

Она заставила себя замереть, застыв в неудобной позе.

Жемчуг хихикнул. — Не особо изящно, но сойдет.

Шесть ударов сердца, и она была рядом с ним. Головой вверх.

— Попробуй снова расслабиться, Лостара.

Она сверкнула глазами, но он опять глядел вверх. Лостара с неохотой присоединилась.

— Знаешь, она еще жива, — шепнул Жемчуг.

— Кто смог такое сделать?

— Кто бы ни был, нужно хорошенько поблагодарить его…ее или их. Эта тварь пожирает магию. Уничтожает садки.

— Все старые легенды о драконах утверждали, что они — самая сущность магии. Как же может существовать такая тварь?

— Природа всегда ищет равновесия. Силы стремятся к симметрии. Эта драконица отвечает всем существующими и существовавшим драконам.

Лостара в очередной раз сплюнула и задрожала. — Имперский Садок, Жемчуг. Чем он был до того как… стал пеплом?

Он оглянулся, прищурив глаза. Лостара дернула плечами и начала отряхиваться от пыли.

— Не вижу нужды задерживаться в этом жутком месте…

— Ты сказал, что внизу были врата. Надеюсь, не эти?

— Нет. За краем. Полагаю, в последний раз ими пользовались те, кто приколотили драконицу к кресту. Как ни странно, они не запечатали врата за собой.

— Неосторожно.

— Скорее слишком самонадеянно. На этот раз мы спустимся более осторожно. Согласна? Не нужно двигаться, предоставь дело мне.

— Презираю это предложение принципиально, Жемчуг. Но что меня бесит всего сильнее — что выбора нет.

— Не хватит ли скалить зубы, милая? Простая улыбка подошла бы куда больше.

Она устремила на него стальной взор.

Жемчуг вздохнул: — Отличная попытка, милая. Но нужно поработать.

Когда они слетели с края пропасти, Лостара в последний раз подняла глаза, но не на драконицу, а на россыпь звезд. — Что ты прочел на ночном небе, Жемчуг? Я не узнаю созвездий… да и таких светящихся завитков не видела, сколько не любовалась небесами.

Он хмыкнул: — Это чужое небо — такое чуждое, как только возможно. Дыра, ведущая в иные владения, бесчисленные странные миры, кишащие невообразимыми существами…

— Ты что, не знаешь?

— Конечно, нет! — рявкнул он.

— Почему бы прямо не сказать?

— Больше веселья в творческом воображении, разве не ясно? Как может мужчина стать объектом интереса женщины, если только и будет признавать невежество?

— Хочешь стать интересным мне? Почему не сказал? Отныне я буду восхищаться каждым твоим словом, поверь. Заглядывать в рот тоже нужно?

Его взгляд был мрачным. — Мужчины не имеют и шанса, да?

— Думать иначе — типичное заблуждение.

Она неспешно падали сквозь темноту. Шар магического света шел следом на некотором отдалении, мутный и едва видимый сквозь пылевую взвесь.

Лостара глянула вниз, но тут же вскинула голову, борясь с накатившим головокружением. Бросила, скрипя зубами: — Насколько глубже мы упадем, как думаешь?

— Не знаю.

— Мог бы найти ответ получше! — Не услышав никакого ответа, она прищурилась, рассматривая Жемчуга. Он выглядел явно приунывшим. — Ну? — рявкнула она.

— Если существуют глубины отчаяния, милая моя, мы как раз в них.

Кажется, протекла еще сотня ударов сердца, прежде чем они достигли устланного пылью пола. Световая сфера вскоре приплыла, озарив окружающее.

Пол из твердого камня, неровного и опять-таки усыпанного костями. Никаких стен в пределах видимости.

Державшая их в полете магия растворилась. Жемчуг сделал два шага, взмахнул руками — и, словно он разделил невидимый поток, появились мерцающие очертания врат. Коготь хмыкнул.

— Еще чего? — спросила Лостара.

— Тюр. Или, говоря точнее, Старший Садок, из которого произошел Тюр. Не могу припомнить названия. Куральд какой-то. Тисте. Не Эдур и не Анди, а третьи. И… — добавил он вполголоса, — те, что ими пользовались, оставили следы.

Лостара уставилась на порог. Различить трудно, но все же… Драконы. — Могу выделить три пары отпечатков, — сказала она вскоре.

— Скорее шесть или больше. Эти двое, — указал он, — вышли последними. Большие ублюдки. Что же, вот ответ, кто или что смогло покорить Отатараловую Драконицу. Другие драконы, разумеется. И даже им нелегко пришлось.

— Тюр, говоришь. Мы можем воспользоваться?

— О, полагаю, что да.

— Так чего ждем?

Он пожал плечами. — Тогда за мной.

Она пошла следом, стараясь держаться ближе.

И ступила в королевство золотого огня.

Дикие бури на всех горизонтах, яростное ослепительное небо.

Они стояли на выжженной полосе сверкающих кристаллов. Прохождение некоего потока невыносимой жары покрыло острые камни патиной множества оттенков. Там и сям были видны такие же полосы.

Прямо впереди поднимался столп, сложенный в форме вытянутой пирамиды, древний и обожженный — лишь обращенная к ним грань была гладкой, покрытой письменами неведомого языка.

Воздух обжигал легкие Лостары, она промокла от пота.

Но все же тут можно было выжить.

Жемчуг шел к столпу.

— Нужно убираться! — крикнула Лостара.

Бури оглушительно ревели, но она была уверена: он слышит, хотя и не желает реагировать.

Лостара редко кому позволяла игнорировать себя. Она пошла следом. — Слушай!

— Имена! — Он резко повернулся. — Имена! Те, кто пленил Отатараловую Драконицу! Все здесь!

Нарастающий гул привлек внимание Лостары, она повернула голову направо — чтобы узреть катящуюся к ним стену огня. — Жемчуг!

Он поглядел и заметно побледнел. Шагнул назад — нога скользнула, мужчина сильно ударился, падая на спину. Ошеломленно пошарил сзади, а когда поднял руку, перчатка была в крови.

— Ты…

— Нет! — Он встал. Уже и Лостара заметила кровавый след, пересекающий тропу и уходящий куда-то в пламя.

— У кого-то проблемы! — сказал Жемчуг.

— У нас тоже будут, если не сбежим!

Огненный шторм затянул полнеба — жара…

Он схватил ее за руку и потащил к столпу…

… в мерцающую пещеру. Там была пролита кровь, забрызгавшая стены и потолок. У ног лежали останки воина.

Т'лан Имасса.

Лостара смотрела вниз. Рваные волчьи шкуры цвета пустыни, сломанная двойная секира — бурый кремень почти утонул в луже крови. Тот, кого он атаковал, успел нанести ответный удар: грудная клетка совсем расплющена, обе руки оторваны у плеч. Т'лан Имасс лишился и головы. Мгновения поиска — и они нашли голову в стороне.

— Жемчуг… уходим отсюда…

Он кивнул. Но заколебался.

— Еще чего?

— Излюбленный твой вопрос, — пробормотал он. Опустил руку, поднимая отрубленную голову. Снова поглядел на нее: — Хорошо. Идем.

Странная пещера размылась и пропала.

Они стояли на выбеленной солнцем каменной террасе, глядя вниз, на русло высохшей речки.

Жемчуг усмехнулся: — Дома. — Поднял зловещую голову и заговорил с ней: — Знаю, ты можешь меня слышать, Т'лан Имасс. Я найду развилку на дереве, удобное место упокоения, если ты кое-что расскажешь.

Ответ воина прозвучал на удивление гулко. Голос был густым, запинающимся: — Что ты хочешь узнать?

Жемчуг улыбнулся. — Уже лучше. Во-первых, твое имя.

— Олар Шайн из Т'лан Имассов Логроса. Клан Ибры Гхолана. Рожден в год Двуглавой Змеи…

— Олар Шайн. Что, Худа ради, ты делал в том садке? Кого пытался убить?

— Мы не пытались, мы сумели. Нанесли смертельные раны. Я умру, но сородичи пройдут за ним и увидят…

— За ним? Кто же это?

— Ложный бог. Я ничего более не знаю. Мне приказали его убить. Теперь найди мне достойное место, смертный.

— Найду. Когда наткнусь на дерево.

Лостара утерла лоб, отошла и села на валун. — Не нужно дерева, — вздохнула она. — Эта терраса сойдет.

Коготь развернул голову, чтобы она смогла обозреть низину и более далекие пейзажи. — Достаточно приятно, Олар Шайн?

— Да. Назови свое имя и я вечно буду выражать тебе благодарность.

— Вечно? Полагаю, это не преувеличение? Что ж, я Жемчуг, а моя почтенная спутница — Лостара Ииль. Ну, давай найдем удобное место?

— Твоя доброта непредвиденна, Жемчуг.

— Всегда так есть и будет, — ответил тот, озирая каменный уступ. — Ах! Вот эта точка, Олар Шайн!

Лостара закрыла глаза. Из пепла и пыли… в песок. По крайней мере, они дома. Все, что осталось — найти след малазанской девушки, пропавшей много месяцев назад. — Раз плюнуть, — пробурчала она.

— Что-то сказала, милая?

Она открыла глаза. Маг накладывал камни, укрепляя отрубленную голову Имасса на месте. — Ты не знаешь, где мы. Верно?

Он улыбнулся: — Не пора ли прибегнуть к творческому воображению?

Мгновенная мысль об убийстве посетила ее не в первый раз.

Глава 13

Вполне обычно представлять Меанас и Рашан как ближайших сородичей. Но разве не свет играет иллюзиями теней? Потому на известном этапе идея различий этих садков теряет смысл. Меанас, Рашан и Тюр. Лишь отъявленные фанатики, практикующие эти садки, станут возражать. Все три разделяют аспект двусмысленности: их игры — игры неопределенности. Всё — обман, всё — хитрость. В них ничто — ничто — не таково, каким кажется.

Предварительный анализ садков, Коноралендес

Пятнадцать сотен воинов пустыни собрались на южной окраине разрушенного города; белые кони казались призраками сквозь клубы янтарной пыли, кольчуги и наборные латы тускло блестели из-под золотых плащей-телаб. Набег сопровождал табун в пять сотен запасных лошадей.

Корболо Дом стоял около Ша'ик и Геборика на вершине истертой ветрами платформы, некогда основания храма или общественного здания. Отсюда открывался отличный вид на собрание воинов.

Напан-изменник с непроницаемым выражением следил за Леоменом Молотильщиком, выехавшим, чтобы сказать прощальное слово Избранной. Он не собирался произносить фальшивых благословений, ибо мечтал, чтобы Леоман не вернулся назад. А если и вернулся, то с поражением. Ничего нельзя было прочитать на покрытом шрамами лице, но Корболо понимал: Леомен вовсе не обманывается насчет его чувств.

Они союзники лишь в том, что оба служат Ша'ик. И даже эта верность не так сильна, как может показаться со стороны. Малазанин не верил, что Избранная питает иллюзии. Нет, она знает, какая злоба и ненависть царят между ее генералами. Однако она не ведает, что во все их планы входит ее устранение, и планы эти медленно, но верно близятся к финалу. Во всяком случае, по мнению Корболо.

Иначе она действовала бы незамедлительно.

Леомен натянул удила перед платформой. — Избранная! Мы выходим, а когда вернемся, принесем весть о малазанской армии. Об ее расположении. Скорости передвижения…

— Но не об ее храбрости, — сурово сказала Ша'ик. — Никаких стычек, Леомен. Первая кровь вражеской армии прольется здесь, от моей руки.

Сжав губы в тонкую линию, Леомен кивнул и ответил: — Племена должны устраивать на них налеты, Избранная. Они могли уже пролить кровь…

— Не могу рассматривать такие мелкие стычки как войну, — отозвалась Ша'ик. — Эти племена присылают нам воинов каждый день. Твои силы будут больше тех, с которыми она сталкивалась. Не могу этого позволить. Не спорь, Леомен, или я запрещу тебе покидать Рараку!

— Как скажешь, Избранная, — проскрежетал Леомен. Удивительно голубые глаза смотрели на Геборика. — Если что потребуется, старик, спрашивай у Маттока.

Брови Корболо поднялись.

— Странный совет, — заметила Ша'ик. — Руки Духа под моей защитой.

— Малые потребности, разумеется, — отозвался Леомен, — чтобы не отвлекать тебя, Избранная. Тебе ведь придется заботиться о целой армии…

— Эта задача, — вмешался Корболо, — поручена Избранной мне, Леомен.

Воин пустыни молча кивнул. Подобрал поводья. — Да хранит тебя Вихрь, о Избранная.

— И тебя, Леомен.

«Да станут твои кости белее и легче перьев, Леомен Молотильщик». Корболо поглядел на Ша'ик. — Он не послушается, Избранная.

— Конечно, не послушается.

Напан моргнул, прищурился. — Тогда будет безумием открывать ради него стену песка.

Она глядела испытующе: — Значит, ты боишься армии Адъюнкта? Не ты ли раз за разом твердил мне о превосходстве тобою собранных сил? Об их дисциплине и ярости? Тебя ждет не Войско Однорукого. Это толпа нестойких новобранцев. Даже закалившись в схватке с малыми племенами, что смогут они против Собакодавов? Адъюнкта же… предоставь мне. Итак, все, что сделает Леомен со своей сотней пустынных волков, не имеет большого значения. Или ты пересмотрел свое мнение, Корболо Дом?

— Разумеется, нет, Избранная. Но волк-Леомен должен бы оставаться на цепи.

— На цепи? Ты скорее хотел бы сказать «убитым». Не волк, а бешеный пес. Но он не будет убит, и если он действительно бешеный пес — не лучше ли спустить его на Адъюнкта?

— Ты мудрее в таких делах, Избранная.

Тут Руки Духа фыркнул, да и сама Ша'ик улыбнулась. Кровь вдруг бросилась Корболо в лицо.

— Фебрил ждет в твоем шатре, — сказала Ша'ик. — Он страдает от нетерпения, а ты так склонен медлить, Корболо Дом. Не нужно оставаться здесь.

Из пламени в лед. Малазанин не решался заговорить, вздрогнув от пренебрежительного жеста Избранной. Не сразу он обрел голос. — Лучше мне узнать, чего он хочет.

— Не сомневаюсь, ему это кажется важным, — пробормотала Ша'ик. — Думаю, все стареющие мужчины страдают пороком хрупкого самомнения. Советую тебе успокоить его, пусть замедлится бешено стучащее сердце.

— Разумный совет, Избранная. — Отдав честь, Корболо пошел к ступеням.

Геборик вздохнул, когда отзвук шагов напана затих вдали. — Бедный ублюдок только что хвост не поджал. Планируешь ввести их в панику и заставить действовать? Когда рядом нет Леомена? И Тоблакая тоже? Кому же остается доверять, девочка?

— Доверять? Вообразил, я доверяю кому-то, кроме себя, Геборик? О, Ша'ик Старшая могла знать веру… в Леомена и Тоблакая. Но они смотрят и видят во мне самозванку — я отлично понимаю, и даже не думай говорить обратное.

— А я?

— Ах, Руки Духа, мы дошли до тебя? Хорошо, я скажу откровенно. Не покидай меня. Не бросай меня, Геборик. Не сейчас. То, что тебя угнетает, подождет конца грядущей битвы. Когда все кончится, я раздвину силу Вихря — туда, до самого края острова Отатараль. Внутри садка твое путешествие будет практически безмятежным. А иначе, пусть ты и пылаешь желанием… боюсь, тебе не пережить долгого, долгого пути.

Он вгляделся в нее, хотя усилия не принесли ничего — он видел лишь смутный силуэт в белой телабе. — Есть ли то, чего ты не знаешь, девочка?

— Боюсь, слишком многое. Например, Л'орик. Истинная загадка. Он кажется способным отвергать даже Старшую магию Вихря, избегая всех моих попыток прочесть его душу. Но, думаю, тебе он открыл многое.

— Доверительно, Избранная. Извини. Все, что могу сказать: Л'орик тебе не враг.

— Что же, это значит больше, чем ты можешь вообразить. Не враг. Это делает его моим союзником?

Геборик промолчал.

Миг спустя Ша'ик вздохнула. — Ладно. Он останется загадкой в самых важных деталях. А что ты можешь рассказать об изысканиях Бидитала касательно его старого садка? Рашана?

Он склонил голову набок: — Ну, ответ завитст, Избранная, от величины твоих знаний. О садке богини — о фрагменте Старшего садка, который и есть Вихрь.

— Куральд Эмурланн.

Он кивнул: — Верно. Что ты знаешь о событиях, его разорвавших?

— Мало, только что истинные правители исчезли, оставив его уязвимым. Однако самый важный факт таков: Вихрь — наибольший фрагмент этого Королевства. И сила его нарастает. Бидитал видит себя его первым и предпоследним Верховным Жрецом. Чего он не понимает — того, что такой роли нет. Я Верховная Жрица. Я Избранная. Я единственное смертное воплощение Богини Вихря. Бидитал введет Рашан в Вихрь или, наоборот, использует Вихрь для очищения Королевства Тени от ложных правителей. — Она помедлила, Геборик различил пожатие плеч. — Эти ложные правители правили недавно Малазанской Империей. Итак. Все мы здесь, готовимся к важнейшей схватке. Но каждый желает выиграть нечто для себя. Вызов в том, чтобы слить разнообразные мотивы в один, взаимовыгодный и победный эффект.

— Это, — выдохнул Геборик, — настоящий вызов, милая.

— И потому ты мне нужен, Руки Духа. Мне нужна твоя тайна…

— О Л'орике я не скажу ничего…

— Не эта тайна, старик. Нет, нужный секрет в твоих руках.

Он вздрогнул. — Руках?

— Нефритовый гигант, которого ты коснулся — он побеждает отатарал. Разрушает его. Я должна узнать, как. Мне нужен ответ отатаралу, Геборик.

— Но Куральд Эмурланн — Старший, Ша'ик. Меч Адъюнкта…

— Лишит меня преимущества, которое есть Верховные Маги. Думай! Она знает, что не сможет нейтрализовать Вихрь мечом… и потому даже пытаться не будет! Нет, она бросит вызов моим магам. Удалит их с боля битвы, попытается изолировать меня…

— Если она не победит Вихрь, какая разница?

— Потому что и Вихрь не сможет победить ее!

Геборик молчал. О таком он не слышал… но, по скором раздумье, начал находить в этом смысл. Куральд Эмурланн может быть старшим, но он расщеплен. Ослаблен, пронизан Рашаном — садком, уязвимым для действия отатарала. Силы меча Адъюнкта и богини Вихря могут взаимно нейтрализовать одна другую. Оставив итог битвы в руках армий. И тогда отатарал пробьет защиту Верховных Магов. «Предоставив всё Корболо Дому. Этот человек знает, у него свои амбиции. Боги, девочка, что за неразбериха!» — Увы, Избранная, — пробормотал он, — я не смогу помочь, потому что не знаю, почему отатарал во мне слабеет. Скажу лишь предостережение. Силой нефритового великана нельзя манипулировать. Ни мне, ни тебе. Если богиня Вихря попытается его захватить, ей грозит не поражение, а уничтожение.

— Значит, нужно искать знание, не упуская любой возможности.

— И как, во имя Худа, ты намерена это делать?

— Я хотела бы услышать советы от тебя, Геборик.

— Меня? Тогда мы обречены. Я не имею власти над чуждой силой. Я совсем ее не понимаю!

— Возможно, лишь сейчас, — ответила она с устрашающей уверенностью в голосе. — Но ты приближаешься, Геборик. Каждый раз, когда пьешь чай дхен» бара.

Чай? «Тот, что ты давала как спасение от кошмаров? Ша'ик Старшая знала все тайны пустыни, говорила ты. Я считал это даром сочувствия. Даром…» Он ощутил, как крушится что-то в душе. «Крепость в пустыне сердца — я должен был понимать, что она будет крепостью из песка».

Он отвернулся, чувствуя онемение под слоями и слоями слепоты. Глухой к внешнему миру, к словам Ша'ик, к грубости солнца над головой.

Остаться?

Он ощутил, что не может идти.

«Цепи. Ты сделала для меня дом из цепей…»

* * *

Фелисин Младшая подошла к краю ямы, заглянула. Солнце покинуло пол, оставив внизу лишь тьму. Не было и отблесков очага — ясно, что жилище Леомена никто не занял.

Шорох неподалеку заставил ее развернуться. Из-за стены выполз бывший рабовладелец Тоблакая: сожженная солнцем кожа покрыта запекшимся калом и пылью, из культей на месте рук и ног сочится желтая мутная жидкость. Первые признаки проказы осквернили раздувшиеся суставы. Покрасневшие глаза уставились на Фелисин, мужчина улыбнулся, показав черные зубы. — Ах, дитя. Узри меня, скромного слугу. Воин Маттока…

— Что ты знаешь? — воскликнула она.

Улыбка стала шире: — Я несу слово. Узри скромного слугу. Я скромно служу всем. Я потерял имя, знаешь? Я его знал, но оно сбежало. Из ума. Но я делаю то, что велят. Несу слово. Воин Маттока. Он не может встретить тебя здесь. Нельзя, чтобы его видели. Поняла? Там, за площадью, в провале руин. Он ждет.

Что ж, подумала она, секретность имеет смысл. Бегство из лагеря должно быть тайным, хотя в первую очередь надо бы позаботиться о Геборике. А он ушел в палатку дни назад и никого не пускает. И все же забота Маттока приятна.

Хотя она не знала, что рабовладелец Тоблакая стал частью заговора. — Провалившийся храм?

— Да, там. Узри меня, скромного слугу. Иди. Он ждет.

Она пересекла мощеную крупными плитами площадь. Сотни отверженных поселились здесь, под навесами из пальмовых листьев, не пытаясь навести порядок — пространство воняло мочой и калом, между камнями текли потоки грязи. Надсадный кашель, слабые мольбы и благословения сопровождали ее на пути к руинам.

От храма сохранился фундамент высотой по бедро; крутая лестница вела на подземный уровень. Солнце стояло достаточно низко, и всё внизу поглотила темнота.

Фелисин замерла наверху лестницы, вглядываясь вниз, пытаясь пронизать взором сумрак. — Ты там? — позвала она.

Тихий звук из дальнего угла. Намек на движение.

Она спустилась.

Песчаный пол еще теплый. Она двинулась дальше, выставив вперед руки.

Всего десять шагов от стены — и она смогла его различить. Сидит спиной. Слабый блеск шлема, на торсе пластинчатый доспех.

— Нужно было ждать ночи, — сказала, приблизившись, Фелисин. — Потом зайти в палатку за Руками Духа. Время пришло, он больше не может прятаться. Как тебя звать?

Ответа не было.

Нечто черное и удушающее заткнуло рот. Ее подняли над землей. Чернота плавала вокруг змеями, сдавливая руки, связывая дергающиеся ноги. Еще миг, и она неподвижно повисла над песчаным полом.

Искривленный палец погладил щеку, ее глаза широко раскрылись, ибо над ухом раздался шепот: — Сладчайшее дитя. Увы, воин Маттока недавно ощутил заботу Рашана. Теперь здесь только я, смиренный Бидитал. Привет тебе. Я пришел испить все удовольствия из твоего чудного тела, оставив лишь горечь, лишь мертвечину. Это необходимо, пойми. — Морщинистые руки гладили шлепали, щипали и тискали ее. — Я не извлекаю извращенных удовольствий из того, что должен делать. Дети Вихря должны обнажиться, дитя, чтобы стать идеальными отражениями богини — о, ты ведь не знала, да? Богиня не может творить. Только разрушать. Вот источник ее злости, нет сомнений. Так должно быть и с детьми ее. Мой долг. Моя задача. Тебе остается лишь сдаться.

Сдаться. Уже давно она сдалась, открыв всем то, что было внутри. Уже давно она позволила тьме пожрать то, что внутри. Годы назад. Она не понимала величины потерь, ибо знала в жизни лишь нищету, голод и насилие.

Но всё изменилось. Под крылом защитницы — Ша'ик она поняла, что означает личное достоинство.

Именно его и решился разрушить Бидитал.

Лежа наверху лестницы, тварь, некогда бывшая рабовладельцем с Генабакиса, улыбалась словам Бидитала. Улыбка стала шире, когда раздались жалобные крики.

Любимое дитя Карсы Орлонга в лапах старого извращенца. Того, что он сотворит, уже не отменить.

Старый безумец не скупился на посулы. Не только возвращение рук и ног, но возможность мести Теблору. Он снова найдет свое имя. Он знал: это возможно. И тогда пропадет смущение, часы слепого ужаса не будут накатывать на него, прекратятся побои от рук площадной толпы. Куда им, ведь он станет хозяином.

Они заплатят за содеянное. Все заплатят. Едва он найдет свое имя.

Раздавался уже только плач. Вот они, сотрясающие тело рыдания — смех отчаяния.

Девица уже не поглядит на него с отвращением. Как бы? Она такая же, как он. Отличный урок. Жестокий — даже рабовладелец ужасается, воображая подробности, морщится от заселивших голову образов. Но хороший урок.

Пора уходить — снизу слышатся шаги. Он пополз на свет дня, и хруст гравия, битых черепков и песка до странности походил на лязг цепей. Цепей, ползущих вслед за ним.

* * *

Никто не мог видеть, как странный свет озарил шатер Л'орика сразу после полудня. Миг — и все как прежде.

Сейчас, на закате, случилась вторая вспышка, снова никем не замеченная.

Верховный Маг, шатаясь, прошел в наспех созданные врата. Он был залит кровью. Он едва протащил ношу до середины шатра и упал на колени, охватив бесформенного зверя руками. Ладонь погладила толстый мех.

Стоны боли утихли. К счастью, ибо каждый тихий всхлип разрывал Л'орику сердце.

Верховный маг медленно опустил голову, ощутив наконец горе, которое пытался сдерживать во время бесполезной борьбы за жизнь древнего демона. Его полнило отвращение к себе, он проклинал свою леность. Слишком давно врозь, слишком давно они вели себя так, словно другие миры не таят опасности.

А теперь дух-помощник мертв, да и внутри всё словно отмерло. Нарастает онемение, угрожая пожрать душу, как немочь пожирает здоровое тело. Он потерял силы, даже ярость ушла.

Л'орик гладил окровавленное — такое спокойное теперь — лицо зверя, вновь удивляясь, почему его уродливость пробуждает в душе потоки любви. — Ах, друг мой, мы были похожи даже более, чем понимали. Нет… ты все знал, верно? Отсюда вечная тоска в глазах, которую я раз за разом старался игнорировать. Понимаешь, я был так уверен в надежности обмана. Так надеялся, что нас не разоблачат, что мы будем поддерживать иллюзию присутствия отца. Я… — Он надолго замолчал, сокрушенный.

Его и только его ошибка. Он был здесь, вовлекшись в жалкие игры, а должен бы беречь спину фамильяра, как делал век за веком.

«Ох, какая мелочь… одним Т'лан Имассом меньше, исход был бы другим… нет, не лги себе, Л'орик. Первый же удар топора нанес смертельную рану. Все остальное породила предсмертная ярость. Ох, мой любимец не был слабаком, носитель топора поплатился за наглость. Знай, друг мой: я разбросал куски второго в огне. Лишь вождь клана сбежал. Но я отыщу его. Клянусь».

Но не сейчас. Он заставил себя вернуться к трезвому сознанию. Вес духа на коленях уменьшался, ведь испарялась сама его сущность. Куральд Тюрллан остался без защиты. Как Т'лан Имассы сумели проникнуть в садок — оставалось тайной, но они это сделали, исполнив задачу с легендарной своей жестокостью.

Ощутили ли Лиосан его смерть? Вероятно, вначале лишь сенешали. Они расскажут остальным? Нет, если дадут себе хоть миг на размышление. Да, они очень давно были жертвами обмана. Озрик исчез — их бог пропал — и Куральд Тюрллан мог стать легкой добычей узурпаторов. Сенешали постепенно осознают: если бы на их молитвы отвечал подлинный Озрик, воинской силы троих Т'лан Имассов не хватило бы. «Мой отец имел много пороков, но слабость в их число не входила».

Жалкая, похожая на птицу тварь — его дух-помощник — скользнула на пол. Л'орик взирал на него, охватив себя руками. «Нужна… нужна помощь. Соратники отца. Кто? Аномандер Рейк? Нет. Соратник по случаю, но не друг Озрика. Леди Зависть? О боги, нет! Каладан Бруд… ныне он несет собственное бремя. Итак, остается лишь…»

Л'орик сомкнул веки и воззвал к Королеве Снов: — Истинным твоим именем, Т'рисс. Я хочу говорить с тобой. Во имя Озрика, моего отца, внемли молитве…

В уме его медленно создалась сцена, вид незнакомого места. Строгий сад, высокая ограда, круглый пруд в середине. Мраморные скамьи ждут, зарастая травой. Плиты вокруг пруда посыпаны чистым белым песком.

Он понял, что приближается к пруду, глядит в зеркальную гладь.

Где в чернильной темноте кружат звезды.

— Сходство очевидно.

Он обернулся на текучий звук голоса и увидел, что на краю прудика сидит женщина. На вид не более двадцати лет, волосы медно-золотистые, длинные. Лицо сердечком, бледное, а глаза светло-зеленые. Она не смотрела на него, устремив томный взор на чистую поверхность воды. — Хотя, — продолжила женщина, слабо улыбаясь, — ты отлично умеешь маскировать черты Лиосан.

— Мы опытны в таких делах, Королева Снов.

Она кивнула, не встречая его взгляда. — Как и все Тисте. Аномандер однажды провел два столетия в облике королевского телохранителя… человека, такого же, каким кажешься ты.

— Госпожа, — сказал Л'орик, — мой отец…

— Спит. Все мы давно сделали выбор, Л'орик. За нашими спинами тропа, длинная и плотно утоптанная. Какая горечь — думать, что придется идти назад! Но кажется, тем из нас, что не спят, не остается ничего иного. Вечное возвращение по старым путям, но каждый шаг влечет вперед, ибо тропа оказалась круговой. Однако же… вот в чем истинная горечь — понимание не заставляет нас замедлять шаги.

— «Глупость лупоглазая», говорят малазане.

— Несколько грубо, но вполне точно. — Она опустила длинные пальцы к воде.

Л'орик следил, как рука исчезает под гладью. Но все окружающее при этом вдруг словно пробудилось: слабые возмущения, намек на волны. — Королева Снов, Куральд Тюрллан потерял хранителя.

— Да. Тюрллан и Тюр всегда были близки, а ныне близки как никогда.

Странное заявление… но его придется обдумать позже. — Я не смогу в одиночку…

— Нет, не сможешь. Твой путь станет опасным, Л'орик. Тебе пришлось придти ко мне в надежде, что я найду подходящего… хранителя.

— Верно.

— Срочность вынуждает тебя верить… той, которую ты еще не проверил…

— Ты была подругой моего отца!

— Подругой? Л'орик, мы слишком могущественны, чтобы познать дружбу. Наши предприятия был слишком неистовыми. Мы вели войну против самого хаоса, а иногда друг против друга. Мы вели битву за право изменить все, что будет потом. И некоторые битву проиграли. Не пойми неправильно. Я не держу большого зла на твоего отца. Он, скорее, так же неизмерим, как все мы. Недоумение — вот, пожалуй, единственная общая наша черта.

— Ты не поможешь?

— Я так не сказала.

Он ждал.

Она не вынимали руки из-под глади пруда, не поднимала глаз. — Потребуется время, — промурлыкала она. — Нынешнюю… уязвимость… придется потерпеть. Я имею кое-кого в виду, но возможность остается отдаленной. И не думаю, что мой выбор тебя порадует. А пока…

— Что?

Она пожала плечами: — Будем надеяться, что заинтересованные сущности будут вовремя отвлечены.

Он увидел, как внезапно изменилось выражение ее лица. Она заговорила резким тоном: — Вернись в свой мир, Л'орик. Замкнут иной круг — ужасно замкнут. — Она вынула руку из воды.

Л'орик задохнулся.

Рука была покрыта кровью.

Глаза резко открылись. Он вновь на коленях в своем шатре. Наступила ночь, звуки снаружи стали тихими, мирными — город усаживается за ужин. Но он знал: произошло нечто страшное. Он замер, посылая чувства вовне. Его власть — так ослабленная, такая хрупкая… — Боги подлые! — шепнул он. Круговорот насилия, излучающий боль узел — маленькая фигурка ползет, извиваясь, ее одежды в крови… крадется сквозь тьму…

Л'орик вскочил на ноги. Голова кружилась от тоски.

Он уже был снаружи, он бежал.

Л'орик нашел ее след, мокрую полосу среди пыли и песка за руинами, в окаменелом лесу. Она ползет, понял он инстинктивно, к сделанной Тоблакаем священной поляне.

Но там не найти убежища. Очередное капище ложных богов. А Тоблакай ушел, чтобы скрестить клинки с судьбой.

Но она лишилась здравого рассудка. Она лишь боль, стреляющая вовне, разжигающая инстинкт бегства. Она ползет, как всякая умирающая тварь.

Он увидел ее на краю прогалины, крошечную, изодранную, мучительно передвигающуюся вперед.

Л'орик подошел, положил ладонь на затылок, в потные волосы. Она отпрянула с визгом, вцепившись ногтями в руку. — Фелисин! Его нет! Это я, Л'орик. Со мной ты в безопасности. Теперь…

Но она попыталась сбежать.

— Я призову Ша'ик…

— Нет, — завизжала она, сжавшись на песке. — Нет! Он ей нужен! Еще нужен! — Слова слетали с разбитых губ смазанными, но все же понятными.

Л'орик опустился на колени, пораженный немым ужасом. Значит, не просто раненая зверушка. Разум достаточно ясный, чтобы взвешивать, рассчитывать, отстраняться… — Она узнает, милая — тут ничего не поделаешь.

— Нет! Нет, если ты поможешь. Помоги, Л'орик. Только ты, даже не Геборик! Он захочет убить Бидитала, а этого нельзя!

— Геборик? Я сам хочу убить Бидитала!

— Ты не должен. Не надо. У него сила…

Он заметил, что это слово вызвало в ней спазм.

Л'орик колебался. — У меня есть целебные мази, эликсиры… но тебе придется прятаться несколько дней.

— Здесь, в храме Тоблакая. Здесь, Л'орик.

— Я принесу воды. И палатку.

— Да!

Пылавший в нем гнев сжался в раскаленное добела ядро. Он пытался контролировать его, взывая к разуму, но мешали сомнения, что это правильно. Произошло… чудовищное. Должен быть ответ. Придется найти ответ.

«Но самое чудовищное», вдруг подумал он с содроганием, «что все мы знали о риске. Знали, что он хочет ее. И ничего не делали».

* * *

Геборик неподвижно лежал в темноте. Он ощущал, будто хочет есть, пить — но очень отстраненно. Чай дхен» бара в такой дозе помогает забыть о нуждах внешнего мира. Он это уже понял.

Разум плавал в бурлящем море, и плавание длилось целую вечность. Он ждал, всё ещё ждал. Ша'ик желает знать истину. Она её узнает. Тогда он покончит со всем, уйдет от неё.

Наверное, покончит и с жизнью.

И быть по сему. Он прожил гораздо больше, чем рассчитывал, и дополнительные недели и месяцы оказались не стоящими усилий. Он приговорил к смерти своего бога, и теперь, когда он вылезет из плоти и костей, Фенер не встретит его на пороге. Похоже, и Худа ему не встретить…

Вряд ли его пробудила именно эта мысль — он выпил гораздо больше чая, чем осмеливался раньше, он пил его обжигающе-горячим, когда действие наиболее выражено. И вот он плывет в темном море, кожу гладит теплая жидкость, покрывая руки и ноги, брызгая в лицо.

Нефритовый гигант ждет, ждет его душу и то, что осталось от смертной плоти. Давно уже лишился он дара сверхъестественных видений; тайны, проходившие лишь перед его очами — тайны истории, древности — давно уже пропали. Он стар. Он слеп.

Воды сомкнулись над лицом.

Он почувствовал, что тонет — тонет в море звезд, кружащих во тьме, но необычайно ярких и резких. Где-то в неизмеримой дали виднелись более темные сферы, сгрудившиеся у блистающих звезд. Понимание ударило словно молот. Звезды подобны Солнцу. Каждая звезда. Любая звезда. А эти сферы — миры, королевства, каждое новое, но идентичное другим.

Бездна вовсе не так пуста, как он привык считать. Но… где же обитают боги? Эти миры — садки? Или садки — просто проходы, их соединяющие?

В поле его зрения появился новый объект. Он приближался. Мерцающий, мутно-зеленый, плотный и странно искривленный. Тело, будто пойманное в момент изгибания. Обнаженное, крутящееся вокруг самого себя… звездный свет проносится по лицу, как капли дождя.

За ним другое, сломанное — нога и рука отрезаны, но сопровождают его в тихом, покорном полете сквозь пустоту.

И еще одно.

Первый гигант пролетел, кувыркаясь, мимо Геборика; ему почудилось, будто можно протянуть руку и провести по гладкой поверхности — но он понимал, что в действительности фигура находится очень далеко. Показалось лицо — слишком совершенное для человека; глаза открыты, выражение малопонятное, хотя Геборик подумал, что оно означает покорность судьбе.

Теперь их были десятки. Все появлялись из одной точки в чернильных глубинах. У каждого своя поза. Некоторые разрушены, представляют собой лишь груды обломков; некоторые совсем целы. Армия, выплывающая из черноты.

Но безоружная. Тела нагие, лишенные признаков пола. Совершенство черт — пропорции, идеальные лица — подсказывало бывшему жрецу, что эти гиганты никогда не были живыми. Они конструкции, статуи, хотя ни одна не походит на другую.

Он озадаченно следил за их полетом. Потом ему пришло в голову, что можно повернуться и поглядеть, не пропадают ли они в другой неизмеримо далекой точке, не лежит ли он на берегу нефритовой реки.

Движение не потребовало усилий.

Он развернулся кругом, увидел…

… и закричал.

Крик не породил звука.

Громадная — невообразимо громадная — окаймленная красным рана протянулась через черноту; по краям вырывались языки пламени. Сквозь рану проносились щупальца ураганов хаоса.

Гиганты спускались в ее пасть. Один за другим. Чтобы исчезнуть. Понимание озарило разум.

«Через это в мир был притянут Увечный Бог. Через это… этот ужасный разрез. А гиганты… следуют за ним. Как армия за командиром.

Или армия преследующая».

Неужели все гиганты появляются в его мире? Это казалось невозможным. Тогда они находились бы везде, их неизбежно видели бы все. Нет, рана слишком велика — гиганты, исчезая в ней, становятся крошечными искрами. Рана, способная поглотить тысячи миров. Десятки, сотни тысяч.

Может быть, всё это — галлюцинация, порождение вызванной чаем лихорадки?

Но такая почти мучительная ясность, такое жестоко странное видение… он верил в его истинность. Возможно, это та часть истины, которую может воспринять мозг, сформировать разум — статуи и раны, бури и потопы, вечное море звезд и миров…

Миг концентрации — и он снова плыл лицом к бесконечному шествию.

Затем двинулся к ближайшему гиганту.

От него остался лишь торс, оторванные ноги и руки вращались сзади. Масса проносилась мимо — слишком громадная, слишком быстро. Внезапная паника охватила Геборика; он мог глядеть внутрь тела, словно внутри был мир, по величине сравнимый с его родным миром. Очевидность была ужасной, устрашающей.

Фигуры. Тела, как у него. Люди, тысячи и тысячи. Они пойманы статуей. Пойманы… кричат, лица искажены страхом.

Множество лиц, наплывающих на него. Открытые в безмолвном вопле рты — крики предупреждения, голода, страха? — он не мог знать. Если они действительно кричат, звуки не доносятся наружу.

Геборик добавил к ним собственный безмолвный вопль и повелел себе сдвинуться с пути статуи. Ему показалось, что теперь все ясно: это пленники, погруженные в камень, запертые в непостижимой муке.

Он оказался сзади, отброшенный волной крутящегося тела. Он кружился и кружился… пока взгляд не уловил движение впереди.

Рука.

Палец, будто нацелившийся его раздавить.

Он заорал, когда палец коснулся…

Контакта не было, но чернота ушла, и море стало изумрудным. Холодным как смерть.

Геборик обнаружил себя в скопище воющих, дергающихся фигур.

Звук оглушал. Некуда двигаться — тела сдавили со всех сторон. Он не мог дышать.

Еще один пленник.

Голоса вонзались под кости черепа. Слишком много, на языках, которые он не мог узнать и тем более понять. Звуки молотили его, словно волны на штормовом пляже, взлетали и опадали… ритм ускорялся, зелень запятнали проблески красного. Повернуть голову он не мог, но и так понимал: пропасть готова поглотить их.

Тут ниточка слов дошла до его слуха, и он понял смысл сказанного.

— Ты пришел оттуда. Что мы найдем, Безрукий? Что лежит за провалом?

Второй голос прозвучал громко и надменно: — Что за бог владеет твоими руками, старик? Скажи мне! Даже их призраки пропали — кто держит тебя за руки? Скажи мне!

— Богов нет, — бросил третий, женский голос.

— Это по-твоему! — злобно зашипел еще кто-то. — В твоем жалком, пустом, презренном мире!

— Боги рождены верой, а вера мертва. Мы убили ее великой мудростью. Ты слишком примитивен…

— Убить богов нетрудно. Самое лёгкое убийство… И это не мера мудрости. Даже не мера цивилизованности. Воистину равнодушие, с которым наносятся смертельные удары, само рождено невежеством.

— Или забывчивостью. В конце концов, важны не боги, а возможность выйти из себя, увидеть себя со стороны, обретая добродетель…

— Склониться перед Порядком? Слепой глупец…

— Порядок? Я говорю о сострадании…

— Чудесно! Давай выйди из себя, Леандрис! Нет, есть идея получше. Выйди из этого…

— Кесса, на такое способен только наш гость. И лучше бы ему поспешить.

Геборик извернулся, пытаясь бросить взгляд на свою руку, на обрубок. На кисть, которой здесь нет. «Ее взял бог. Я был слеп… это нефритовый гигант сделал меня слепым…»

Он дернул головой; крики толпы внезапно стали оглушительными, помрачающими разум. Красное сияние накатило…

Кто-то потянул за руки. Еще и еще раз.

Темнота.

Геборик открыл глаза. Увидел бесцветный полог над головой. Воздух был холоден.

Его стон казался не принадлежащим человеческому существу. Геборик скорчился под одеялами, свился клубком. Тело сотрясала дрожь.

«Бог. Бог взял меня. Но какой бог?»

Стояла ночь. Может, еще звон до рассвета. Лагерь был тихим, разве что вдалеке заунывно плакали степные волки.

Вскоре Геборик зашевелился. Кизяки в очаге прогорели. Ламп в палатке не было. Он медленно сел, отбросив одеяла. С недоумением уставился на руки.

Они остались призрачными, но отатарал исчез. Сила нефрита по-прежнему глухо пульсировала. По ее зелени проходили непонятные черные мазки. Тусклые — почти что жидкие — полосы покрыли тыльные стороны кистей, продолжались и выше, до локтей.

Его татуировки изменились.

Он мог видеть в непроглядной тьме. Видеть неестественно четко — каждая деталь ясна, будто снаружи и при свете дня.

Голова дернулась, когда он расслышал звук. Всего лишь ризана, приземлившаяся на крышу легко, как опавший лист. Ризана? На крыше палатки?

Живот внезапно подвело голодом.

Геборик снова опустил взор на татуировки. «Я обрел нового бога. Хотя не искал. И я знаю, кто он. И что он».

Его переполнила горечь. «Нужен был Дестриант, Трич? Ты просто… захватил меня. Украл у меня мою жизнь. Да, это была весьма жалкая жизнь — но моя! Так ты подбираешь себе рекрутов, последователей? Слуг? Ради Бездны, Трич — тебе нужно лучше понимать смертных».

Голод стал слабее. Ну, он и дары получил. Своего рода обмен. Он уже не слеп. Более того, он может слышать сопенье людей, спящих в соседних палатках и юртах.

И где-то там, в неподвижном воздухе… запах насилия… Очень далеко. Недавно в ночи пролита кровь. Наверное, ссора местных жителей. Ему придется учиться фильтровать сигналы внезапно усиленных органов чувств.

Геборик глухо проворчал: — Ладно, Трич. Кажется, нам обоим есть чему поучиться. Но сначала… я поем. И попью.

Он вскочил с матраца движением необыкновенно текучим. Не сразу Геборик осознал отсутствие болей, щелчков, зуда в еще недавно скрюченных страданием суставах.

Слишком сильно хотелось ему набить брюхо.

Забыты тайны нефритовых гигантов, множества запертых внутри них душ, рваной раны в Бездне.

Забыт и отдаленный, окрашенный кровью трепет насилия…

Усиление одних чувств лишает других. Оставляя его в блаженном неведении о новообретенной одержимости. Две давно известных истины на время исчезли из поля его понимания.

Никогда подарки не делаются без задней мысли.

А природа всегда ищет равновесия. Но равновесие — не просто слово. Не только в физическом мире отыскивается оно. И теперь случилось более мрачное восстановление баланса между прошлым и будущим.

* * *

Глаза Фелисин Младшей раскрылись. Она спала, а проснувшись, поняла: боль никуда не делась, и ужас сделанного им остался в ней, хотя рассудок стал необычайно холодным.

Она лежала лицом на песке. Вблизи скользнула змея. Фелисин поняла, что же ее разбудило: еще змеи, они скользят по телу. Десятки и десятки.

Поляна Тоблакая. Она вспомнила. Она приползла сюда. И Л'орик ее нашел, чтобы уйти за водой и лекарствами. За палаткой. Однако он еще не вернулся.

Кроме тихого шуршания гадин, поляна была безмолвна. В таком лесу не качаются ветви. Нет листьев, чтобы шептать на ветру, легком и прохладном. Она села, и заболели покрытые сухой кровью порезы на теле. Резкая боль пронизала низ живота, там, где он срезал плоть между ног. Какое жжение!

— Я подарю народу этот ритуал, дитя, когда стану Верховным Жрецом Вихря. Все девы познают его в созданном мною мире. Боль пройдет. Все ощущения исчезнут. Ты не будешь чувствовать ничего, ибо наслаждение не принадлежит миру смертных. Наслаждение — самый темный путь, он ведет к потере контроля. А нам этого не нужно. Ни среди мужчин, ни среди женщин. Теперь присоединись к остальным, которых я уже переделал…

Подошли две такие девушки, неся инструменты лекаря. Они бормотали ободрения и слова приветствия. Снова и снова, благочестивым тоном, говорили они о благах ран. Умеренность. Верность. Потеря влечений, ослабление желаний. Все это хорошо, сказали они. Страсти — проклятие мира. Не страсти ли погубили ее мать, не они ли стали причиной сиротства? Жажда наслаждения украла мать Фелисин… лишила понимания материнского долга…

Фелисин склонилась и сплюнула в песок. Но вкус их слов остался на языке. Не удивительно, что мужчины могут так думать и так делать… Но женщины… да, это вынести особенно горько.

«Но они ошиблись. Пошли по неверной тропе. Мама бросила меня, но не ради объятий какого-то любовника. Нет, ее обнял Худ.

Бидитал станет Верховным Жрецом? Дурак. Ша'ик найдет для него место в храме — наверно, только для черепа. Возможно, чаша, чтобы мочиться. И время это вскоре придет».

Но… уже слишком запоздало. Бидитал каждую ночь забирает дев в свою армию. Создает армию, легион раненых и лишенных. Они с готовностью поделятся потерей удовольствий. Они ведь люди, а в природе людей превращать потерю в добродетель. Так с этим можно жить, так это можно оправдать.

Ее привлекло тусклое мерцание. Фелисин подняла голову. Вырезанные в камне лица светились. Сочились серым колдовским светом. За каждым было… присутствие. Боги Тоблакая. — Привет, о сломанная. — Голос казался скрежетом двух кусков известняка. — Меня зовут Берок. Мщение окружило тебя, и его сила разбудила нас. Мы не обижаемся, если нас зовут, дитя.

— Вы боги Тоблакая, — прошептала она. — Вам нет дела до меня. И я не хочу вас. Уйди, Берок. И вы, остальные, убирайтесь.

— Мы облегчим твою боль. Я беру тебя под особую… заботу. Хочешь мести? Тогда ты ее получишь. Тот, что ранил тебя, желает присвоить силу пустынной богини. Он узурпирует целый фрагмент садка, сделав личным кошмаром. О, дитя, ты можешь сейчас думать иначе, но твои раны не важны. Опасность — в амбициях Бидитала. В его сердце нужно вонзить нож. Ты будешь рада, став этим ножом?

Она промолчала. Невозможно было сказать, в каком из резных лиц — Берок, так что они озирала одно за другим. Взгляд на двух высеченных из камня Тоблакаев показал, что они не светятся, оставшись серыми и безжизненными в предрассветной тьме.

— Служи нам, — бормотал Берок, — и мы послужим тебе. Дай ответ скорее — кто-то идет.

Она заметила качающийся фонарь на тропе. Л'орик? — Сейчас? — спросила она богов. — И как вы послужите мне?

— Мы обеспечим, чтобы смерть Бидитала соответствовала его преступлениям и случилась… вовремя.

— И что значит быть ножом?

— Дитя, — спокойно сказал бог, — ты уже нож.

Глава 14

Теблоры давно заслужили репутацию детоубийц, смертных демонов, палачей беззащитных, незаслуженного жителями Нати проклятия. Чем скорее Теблоры исчезнут из горных твердынь, тем скорее начнет пропадать память о них. Пока Теблоры не станут сказкой, пригодной пугать детей, мы будем видеть свою цель благой и особо важной.

Священный поход 1147 г, Окос Корбурн

Волки прыгнули сквозь как бы сам собой светившийся туман, тяжелые головы повернулись в его сторону, глаза сверкнули. Словно он стал лосем, беспомощно увязшим в глубоком снегу. Громадные звери спокойно трусили по бокам, зловещие и полные свойственного хищникам терпения.

Хотя вряд ли звери этих гор охотились прежде на воина-Теблора. Карса не ожидал встретить снега, особенно сейчас, когда путь завел его на южное «плечо» неровного хребта. К счастью, ему не придется пробираться через перевалы. Справа, всего в двух лигах, он еще видел охряные пески низины, отлично понимая, что там солнце яростно печет — то же самое солнце, что глядит на него, став смутным шаром холодного огня.

Снег доходил до щиколоток, замедляя ровный шаг. Волки как-то умели бегать по твердому насту, лишь иногда проваливаясь лапами. Обволокший охотников и добычу туман был на деле мелкими кристаллами снега, испускающими яркий, ослепительный свет.

Ему рассказывали, что где-то к западу горы кончатся. Справа будет море, а впереди и слева узкая гряда холмов. Через холмы, на юг — там будет город. Лато Ревэ. Теблор не имел желания его посещать, хотя придется делать обход. Чем скорее цивилизованные земли останутся позади, тем лучше. Но до этого момента остаются переправы через две реки, недели пути отсюда дотуда.

Он одиноко бежал вдоль склона, но отчетливо ощущал двоих спутников. Не более чем призраки, или, скорее, отделившиеся части его самости. Скептик Байрот Гилд. Уверенный в себе Делюм Торд. Грани его души, позволяющие упорствовать в диалоге сомнения. Возможно, это всего лишь самооправдания. Если бы не ранящие края комментариев Байрота. Карса иной раз снова ощущал себя рабом, сгибающимся под бесчисленными ударами кнута. Идея, что он сам это придумал, слишком нелепа.

«Не совсем нелепа, Воевода, если ты уделишь хоть миг исследованию своих мыслей».

«Не сейчас, Байрот Гилд», ответил Карса. «Я совсем выдохся».

«Высота, Карса Орлонг», донесся голос Делюма Торда. «Хотя ты не ощущаешь, с каждым шагом на запад ты идешь вниз. Скоро снега останутся за спиной. Рараку была внутренним морем, но это море гнездилось в лоне высоких гор. Пока что весь твой путь, Воевода, был спуском».

Карса уделил этой мысли лишь хмыканье. Он не ощущал никакого спуска, хотя горизонты здесь играют и обманывают. Пустыня и горы лгут всегда: он давно это усвоил.

«Когда снег окончится», пробормотал Байрот Гилд, «волки нападут».

«Знаю. Теперь тихо — я вижу впереди голый камень». Как и преследователи. Их было не меньше дюжины, более высоких, нежели волки родных земель Карсы, в мехах бурых, серых и пятнисто-белых. Теблор увидел, как четыре твари помчались вперед — по двое с каждой стороны — стремясь к полосе чистого камня.

Карса с рычанием высвободил деревянный меч. Холод сделал руки чуть онемевшими. Имей западная часть Священной Пустыни хоть какие-то источники воды, он не полез бы на такие высоты; но слишком поздно пенять на свое решение.

Хриплое дыхание волков было слышно по сторонам и сзади от него.

«Они ищут надежной опоры, Воевода. Как ты сам.

Берегись трех, что сзади — они нападут первыми, скорее всего прежде чем тебе останется пара шагов до чистого места».

Карса оскалился, слыша бесполезный совет Байрота. Он отлично знал, что и как сделают звери.

Внезапный топот лап, снег летит в воздух — все волки пробежали мимо удивленного Карсы. Царапая когтями обнаженный камень, разбрызгивая озерца растекшейся под лучами солнца воды, твари вставали перед Теблором в полукруг.

Он замедлил шаги, поднял оружие. Даже Байрот Гилд молчал — нет сомнения, столь же удивленный, как он сам.

Хриплый, одышливый голос раздался в разуме Карсы: — Мы славно повеселились, Тоблакай. Ты бежал без остановки три ночи и почти четыре дня. Сказать, что мы поражены, было бы трагическим преуменьшением. Никогда мы не встречали подобного. Видишь, как раздуваются наши бока? Ты нас утомил. А поглядел бы на себя: дышишь глубоко, глаза покраснели, но стоишь твердо, ни ноги не подведут, ни руки с этим странным мечом. Ты причинишь нам вред, воин?

Карса покачал головой. Язык малазанский… — Значит, ты вроде Солтейкена. Но вас много, не один. Значит… Д'айверс? Я убил Солтейкена — шкура на плечах вас должна убедить. Атакуйте, если хотите, и я убью всех. Такой мантии сами боги позавидуют.

— Мы уже не хотим тебя убивать, воин. Нет, мы спешили передать тебе совет.

— Какой совет?

— Ты идешь по следу.

Карса пошевелил плечами. — Двое, оба тяжелые, хотя один выше другого. Идут бок о бок.

— Бок о бок, да. И что это тебе говорит?

— Ни один не ведет.

— Опасность едет на твоих плечах, Тоблакай. Сам твой вид устрашает, вот почему мы не хотим драться. Силы спорят за твою душу. Слишком многие. Слишком опасные. Но слушай совет: если ты схватишься с одним из странников… весь мир пожалеет. Весь мир, воин.

Карса снова шевельнул плечами: — Я сейчас ни с кем не хочу сражаться, Д'айверс. Хотя если меня вынудят… не я буду отвечать за возможные сожаления мира. Ну, хватит слов. Уйди с пути, или я убью всех.

Волки медлили. — Скажи им, что Рилландарас пытался тебя переубедить. Прежде чем ты сделаешь последнее в жизни, то, что уничтожит мир.

На его глазах волки развернулись и побежали вниз.

«Ты действительно вырос, Карса Орлонг. Что будешь делать?»

Карса оскалился, возвращая меч за одетое в мех плечо: — Делать, Байрот Гилд? Ну, разумеется, я встречусь с этими ужасными путниками.

В этот раз Байрот не стал смеяться.

* * *

Струи талой воды текли по трещинам камня, под мокасинами Карсы. Впереди лежал спуск между беспорядочно расставленных плоских холмов, вершины которых были покрыты льдом и снегом. Хотя полуденное солнце ярко сияло в безоблачном небе, извитые проходы между месами оставались в глубокой тени.

Однако снега под ногами уже не было, да и воздухе ощущалась новая теплота. Казалось, вниз ведет лишь один путь, и его вполне можно было назвать рекой. Не находя следов, Теблор вынужден был верить, что двое незнакомцев избрали эту же дорогу.

Он шагал медленнее, ноги налились тяжестью. Он не показал волкам Д'айверса всю меру своего утомления, но эта опасность миновала. Карса готов был упасть — вряд ли это можно считать идеальным состоянием для схватки с демоном-губителем миров.

И все же ноги несли его вперед, двигаясь словно по собственной воле. Словно обреченные.

«А судьба, Карса Орлонг, умеет толкать».

«Вернулся ко мне, Байрот Гилд? Не лучше ли дать совет? Рилландарас, тот Д'айверс… зловещие слова, верно?»

«До абсурда, Воевода. В этом и любом ином мире нет сил, несущих такую абсолютную угрозу. Слова, сказанные под влиянием потока паники. Похоже, страх вызван личным опытом — тот, кто впереди, имел дело с нашим Рилландарасом, и Д'айверс сильно пострадал».

«Наверно, ты прав. Делюм Торд, давно молчишь. О чем ты думаешь?»

«Я в затруднении Воевода. Д'айверс был могучим демоном, так? Много форм, но один разум. Он говорил в твоем разуме, словно бог».

Карса скривился. «Бог… или пара призраков. Не демон, Делюм Торд. Мы, Теблоры, слишком неосторожно бросались этим словом. Форкрул Ассейлы. Солтейкены. Д» айверсы. Не настоящие демоны, никто не призывал их в наш мир, они его исконные обитатели. На деле не отличные от Теблоров или низменников. От ризан и бабочек, коней и псов. Они от этого мира, Делюм Торд».

«Как скажешь, Воевода. Но мы, Теблоры, не ошиблись со словом. Демоном зовут за поведение, и всякое существо может стать демоном. Тот Рилландарас охотился за нами, и не утоми ты его чрезмерно, напал бы. Не возражай».

Карса подумал и кивнул: «Вполне разумно, Делюм. Советуешь осторожность. Это твой путь, и я не удивлен. Я не пренебрегу вашими советами».

«Конечно пренебрежешь, Карса Орлонг».

Последняя полоса света, и Теблор оказался в тенях. Проход сужался, ноги по щиколотки утонули в талой воде; идти по скользкому камню становилось опасно. Он снова увидел вылетающее изо рта дыхание.

Слева и чуть кверху виднелась «полка», выходившая из теней и выглядевшая совершенно сухой. Карса сошел с тропы и полез по изъеденному разливами склону, пока не смог подтянуться на руках на уступ. Выпрямил спину. Вовсе не природный уступ. Дорога параллельно ущелью, обвивающая первый плоский холм слева. Казалось, склон холма был обтесан, когда-то очень давно, на высоту в два роста Карсы. На ней виднелись мелкие пиктограммы, полуразрушенные и выцветшие за сотни лет. Процессия фигур ростом с низменника, без головных уборов, в одних набедренных повязках. Они держали руки высоко поднятыми, пальцы расставлены, словно люди хватали пустой воздух.

Дорога тоже была выщерблена, разбита бесконечным падением камней с верхушки месы. Хотя казалось, она сделана из одного куска камня — что, разумеется, невообразимо. Поднимаясь и опускаясь, она вилась по склону месы, затем переходя в некую скрывающуюся в дымке насыпь. Горизонт справа от Карсы был перекрыт природными каменными башнями, но он знал, что там простираются воды моря Лонгшан.

Утомление вынудило Теблора медленно сесть на дорогу, снять с плеч вещи и прижаться к каменной стене. Путь выдался долгим, но он знал: впереди еще больше лиг. Похоже, идти ему придется в одиночестве. Ибо призраки таковыми и остаются. «Наверное, они и вправду плоды моего воображения. Неприятная мысль».

Он прислонил голову к грубой согретой солнцем поверхности.

… Глаза моргнули — и вокруг тьма.

«Проснулся, Воевода? Мы уж гадали, не стал ли сон вечным. Впереди шум — не слышишь? О, они далеко, но таково свойство здешних земель, не правда ли? Похоже, камни двигают. Кидают. Слишком медленно, слишком размеренно для лавины. Могу умозаключить: это те двое странников».

Касра неспешно встал, потянувшись, чтобы разогреть ноющие, затекшие мускулы. Он слышал размеренный стук камня о камень, и Байрот был прав — звуки идут издалека. Воин присел у тюка, вытащил сверток с едой и мех с талой водой.

Почти заря. Что бы они там впереди не делали, начали рано.

Карса занялся завтраком; когда он был готов продолжить путь, небо на востоке порозовело. Последний осмотр меча, подгонка доспехов, и он двинулся.

* * *

Размеренный стук камней продолжался почти все утро. Дорога огибала месу, и расстояние оказалось больше, чем он рассчитал; наконец показалась и насыпь, прочная, с почти отвесными склонами. Равнина была более чем в трети лиги внизу. Там, где дорога покидала холм, имелась широкая площадка; здесь в стену месы врезан город. Осыпи похоронили половину строений, на массе основного схода видны гребни — следы более поздних лавин.

Около одного из гребней — две палатки.

Карса остановился в трех сотнях шагов.

Некто стоял около завала, расчищая камни в ровном, почти одержимом ритме; он швырял большие куски песчаника за спину, и они прыгали, катились по ровной площадке. Неподалеку на валуне был другой, и если первый незнакомец отличался большим ростом — по крайней мере, выше любого низменника — то второй был на редкость широким в плечах, темнокожим, с густой гривой волос. Рядом валялся большой мешок; незнакомец обгладывал закопченную заднюю ногу мелкого горного козла, остатки туши которого все еще жарились на шампуре, над выложенным из камней очагом.

Карса наблюдал за ними. Потом, пожав плечами, направился к этим двоим.

Оставалось двадцать шагов, когда громадный варвар на валуне повернул голову.

И махнул ляжкой в руке: — Бери себе тоже. Эта тварь чуть не вышибла мне мозги, упав с утеса, так что я был обязан ее сожрать. Смешно. Вечно видишь, как они прыгают и карабкаются там и тут, и веришь, будто их ноги не оступаются. Что ж, еще одно разбитое заблуждение.

Он говорил на языке людей-обитателей пустыни, но сам таковым не был. Толстые длинные клыки, волосы на плечах как щетина кабана, тяжелые кости, лицо плоское и широкое. Глаза оттенка песчаника, что возвышался над ним.

Услышав его слова, спутник прекратил бросать камни и выпрямился, глядя на Карсу с любопытством.

Теблор и сам ответил ему смелым взглядом. Почти так же высок, хотя тоньше. Серая с зеленым оттенком кожа. Нижние клыки такие большие, что сойдут за бивни. Рядом лежат лук и колчан, к кожаной перевязи приделаны ножны с мечом. Только у него было оружие — второй незнакомец имел при себе лишь длинный охотничий нож.

Взаимное изучение продлилось еще немного, а потом клыкастый воин вернулся к раскопкам, скрывшись от глаз в пещерке, уже им выкопанной. Карса оглянулся. Второй мужчина махнул козлиной ляжкой.

Теблор подошел, положил тюк у очага и вытащил нож, отрезав мясо. Повернулся к сидевшему. — Ты говоришь на языке племен, — сказал Карса, — но я никогда не видел таких, как ты. И таких, как твой спутник.

— И ты редкостное зрелище, Теломен Тоблакай. Меня зовут Маппо из народа, известного как Трелли. Мы с запада Джаг Одхана. Мой воодушевленный задачей спутник — Икарий, Джаг…

— Икарий? Это обычное имя, Маппо? В легендах моего народа есть герой с таким именем.

Глаза Трелля мгновенно сузились. — Обычное? Не в том смысле. Его имя наверняка фигурирует в сказах и легендах бесчисленных народов.

Карса нахмурился странной педантичности, если это можно так назвать. Затем присел около Маппо и наполнил рот нежным мясом.

— Мне вдруг пришло на ум, — сказал Маппо, и легкая ухмылка исказила звероподобное лицо, — что наша случайная встреча уникальна… во множестве смыслов. Трелль, Джаг и Теломен Тоблакай… каждый, скорее всего, единственный представитель своего рода во всех Семи Городах. Еще более необычайно, что я тебя знаю. Разумеется, лишь по репутации. У Ша'ик был телохранитель… Теломен Теблакай в доспехах из окаменелых раковин, с деревянным мечом…

Карса кивнул, проглотив остатки мяса, прежде чем ответить. — Да, я служил Ша'ик. Это делает тебя моим врагом?

— Нет, если ты не решишь иначе. А я не советовал бы.

— Не ты один, — буркнул Карса, вернувшись к еде.

— Ага, не так невежественен, как показывал вначале.

— Два десятка волков говорили со мной, — пояснил Карса. — Мало что, кроме предостережения. Не знаю, что делает вас двоих такими опасными, и мне не особо интересно. Встанете на пути — я вас убью. Вот так.

Маппо не спеша кивнул. — А есть причина заслонять тебе путь?

— Нет, если ты не решишь иначе.

Трелль улыбнулся: — Итак, лучше нам ничего не знать друг о дружке.

— Да, так было бы лучше всего.

— Увы, — вздохнул Маппо, — Икарий уже узнал все что нужно, а что до его намерений, только он один их ведает.

— Если он решил, что знает меня, — зарычал Карса, — то обманывает сам себя.

— Что ж, давай рассмотрим дело. На твоих плечах шкура Солтейкена. Мы оба его знали — ты убил необыкновенного зверя, так и знай. К счастью, он не был нам другом, но мера твоего боевого мастерства дана. Затем… тебя преследуют духи — не только двое соплеменников, что повисли сейчас за спиной, но и духи убитых тобой за короткую, но явно страшную жизнь. Их число ужасает, их ненависть к тебе, их голод ощутимы. Но кто носит за собой мертвецов? Лишь тот, кто был проклят, так я думаю. Говорю, исходя из долгого опыта: проклятия — вещь страшная. Скажи, Ша'ик говорила тебе о схождении?

— Нет.

— Когда сталкиваются проклятия, можно и так сказать. Пороки и достоинства, множество ликов зловещей одержимости, исключительные цели. Силы и воли стягиваются воедино, словно они по природе желают взаимного уничтожения. Итак, Икарий и ты здесь, мгновения отделяют нас от ужасного схождения, а моя задача — наблюдать. Беспомощно, отчаянно, в бешенстве. К счастью для меня, эти ощущения мне уже знакомы.

Карса жевал, слушая слова Маппо. Наконец он осмотрел кость в руках, отшвырнул, вытер ладони о шкуру белого медведя — свой плащ — и выпрямился. — Что еще вы с Икарием открыли во мне?

— Не очень много. Рилландарас тебя оценил и решил, что не желает добавить свои шкуры к трофеям. Всегда мудр наш Рилландарас. Два десятка волков? Значит, сила его растет — загадка зловещая и забавная, ведь в сердце его хаос. Что еще? Ну, остальное я не хотел бы пересказывать.

Карса хмыкнул. Расстегнул меховой плащ и позволил упасть наземь, вынул меч и повернулся лицом к скале.

Из пещеры вылетел валун, размером и весом впечатливший бы даже Байрота Гилда. Почва дрогнула, когда он упал и покатился, поднимая тучу пыли.

— Он заставит меня ждать? — прорычал Карса.

Словно в ответ Икарий показался из пещеры, отряхивая пыль с длинных пальцев. — Ты не Фенн, — произнес он. — Да, думаю, ты Теблор, сын падших племен Ледерона. Далеко забрался, воин, чтобы найти свой конец.

— Если так не терпится, — буркнул Карса, — кончай болтать.

Лицо Джага омрачилось. — Нетерпение? Нет, я всегда терпелив. Думаю, это момент пафоса. В первый раз испытываю я такое чувство. Странно. — Он поглядел на спутника. — Мы переживали прежде подобные моменты, Маппо Коротыш?

— Да, мой друг. Бывало.

— А, ладно, пусть ты один понесешь груз воспоминаний.

— Как всегда, Икарий.

— Скорблю по тебе, друг.

Маппо кивнул. — Знаю. Но лучше вынуть меч, Икарий. Этот Теблор страдает от нетерпения и разочарования.

Джаг пошел за оружием. — И что случится, Маппо?

Трелль потряс головой: — Не знаю, но я полон страха.

— Передо мной вызов: быть эффективным, чтобы скорее успокоить тебя.

— Это совершенно невозможно, — буркнул Карса, — учитывая твою любовь к словам. — Он поднял меч. — Ну, начнем скорее. Мне еще коня нужно отыскать.

Брови Икария чуть вздернулись, он вытащил меч. Необычное оружие, с односторонней заточкой, древнее на вид.

Он двинулся навстречу.

Атака Джага была размытым проблеском, быстрее всего, виденного Карсой; однако меч успел его встретить. Лезвия столкнулись.

Раздался необычный хруст, и Карса обнаружил, что держит в ладонях одну рукоять.

Ярость вспыхнула в нем, он шагнул вперед — тяжелый кулак ударил Икария в лицо. Джага отбросило, он потерял равновесие, меч полетел, крутясь и лязгая, по склону. Икарий упал с гулким стуком и замер.

— Ублюдок, сломал мне меч… — начал Карса, разворачиваясь к Маппо.

Белый свет озарил внутренность черепа.

Откуда свет взялся, он не понял.

* * *

Маппо смотрел на бесчувственного Теломен Тоблакая, отмечая медленные вздохи великаньей груди. Поднял палицу, оглянулся туда, где лежал Икарий. Рука Джага медленно поднялась над землей, дернулась и снова упала.

Трелль вздохнул: — Думаю, это лучше, чем я мог надеяться.

Он прошел, чтобы спрятать палицу в большой кожаный мешок, а потом принялся снимать лагерь.

* * *

Боль стучит за глазами, звук грохота, словно река яростно несется по узкому тоннелю. Карса застонал.

Немало времени прошло, прежде чем он сумел встать на четвереньки.

Поднималась заря… снова.

— Молчи, Байрот Гилд, — пробормотал он. — И ты, Делюм Торд. Я и сам отлично догадываюсь. Тот ублюдок Трелль врезал мне сзади. Да, не убил, но однажды об этом пожалеет.

Мучительно шевеля головой, он огляделся. Один. Сломанный меч положили подле, рукоять и клинок рядом, а сверху маленький букет полевых цветов.

Удар по голове вызывал тошноту; встав, он обнаружил, что шатается. Карса отстегнул промятый шлем и бросил в сторону. Высохшая кровь покрывала волосы и шею.

«По крайней мере ты хорошо отдохнул, Карса Орлонг».

«Тебе не так весело, как ты пытаешься показать, Байрот Гилд. Этот, Икарий. Он из наших легенд, верно?»

«И ты единственный из живых Теблоров, скрестивших с ним клинки».

«Он сломал мой меч».

Ответа не послышалось. Карса принялся готовиться в путь, снова натянув медвежий плащ и взвалив на плечи тюк. Оставив позади обломки меча и букетик, пошел вниз по дороге. И замер, обратив внимание на пещерку, выдолбленную Икарием в скале.

Усилия Джага частично открыли скульптуру, обломанную и покрытую трещинами — хотя ее форма осталась понятной. Гротескное сооружение из черного зернистого камня, высотой с Карсу.

Семиголовый пес.

Его полностью погребло обвалом, не осталось никаких признаков существования. Однако Икарий нашел его, хотя причины, по которым он принялся раскрывать чудовище, оставались неясными. — Думаю, он живет слишком долго, — пробурчал Карса.

Выйдя из пещеры, он двинулся по дороге.

* * *

Шесть дней, и Лато Ревэ остался далеко за спиной. Теблор лежал в тени дерева гилдинга на краю рощи, следил, как пара пастухов загоняют своих коз в пыльный кораль. Дальше была деревушка: низкие хижины крыты пальмовыми листьями, в воздухе лениво повисли пыль и дым кизяков.

Скоро солнце сядет и он продолжит путешествие. Карса выжидал весь день, оставаясь незамеченным. Земли между Лато Ревэ и рекой Мерсин были сравнительно многолюдны, не то что уже пройденные. Да, доселе, с самой высадки в Эрлитане, его пути пролегали по совершено диким местам. Панпотсун Одхан и сама Священная Пустыня оказались миром, практически лишенным цивилизации.

Но и здесь равнину пересекают оросительные каналы. Колодцы и рощи, брошенные деревни, больше дорог, чем он в жизни видел, даже у натийцев. Почти все занесенные песком, без насыпей, они, как правило, шли между каналов. Единственным отличием были имперские тракты, насыпные, прямые и достаточно широкие, чтобы свободно разъехались две повозки. Малазанские дороги за последний год претерпели урон: хотя их польза очевидна, валуны вытащены из оснований, дорожные столбы выкопаны. Однако канавы по бокам оставались широкими и глубокими; Карса пользовался ими, чтобы идти на юго-запад незаметно.

Селение перед ним притулилось на перекрестке малазанских трактов. В середине поднималась приземистая квадратная башня. Белый камень закопчен, особенно над окнами и бойницами. Когда солнце наконец село, в окнах не было огней.

Наличие в деревне солдат Откровения было весьма вероятным, учитывая ее стратегическое расположение у перекрестка, однако Карса не имел желания с ними общаться. Он пустился в путь по личному делу и не хотел ни перед кем это обосновывать. Так или иначе, казалось, мятеж здесь был не таким яростным, или же необузданная жажда крови давно улеглась. Он не заметил ни множества разоренных ферм или полей, ни следов резни на улицах городков. Карса гадал, много ли жило здесь малазан — купцов и землевладельцев, были ли гарнизоны отозваны в крупные города, такие как Кейхум, Сарпачия или Угарат. Если так, им это мало помогло.

Ему не нравилось идти без оружия, если не считать короткого малазанского меча (тот висел у бедра в качестве ножа). Но в округе не находилось подходящего дерева. Говорили, что в Джаг Одхане растут железные деревья; он ждал, когда же до них доберется.

Он обогнул селение с севера, шагая среди злаков высотой по колено. Почва была влажной: поля ночью орошали. Карса рассудил, что вода приходит из реки, которая еще впереди, хотя он не понимал, как можно регулировать ход потока. Сама мысль о жизни, проводимой за копанием в земле, была противна воину-Теблору. Казалось, выгоду получает лишь знать низменников, а труженики едва существуют, преждевременно старея, истощаясь от непрерывных тягот. Даже само различие между знатью и чернью порождено фермерством, так казалось Карсе. Богатство измеряется властью над людьми, и хватку власти никогда нельзя ослаблять. Как странно, что мятеж не обращал внимания на это неравенство, а значит, был всего лишь борьбой за то, кто будет у власти.

Но почти все страдания выпадают на долю простого народа. Есть ли разница, какого цвета воротники на шеях, если соединяющая их цепь не снята?

Лучше бороться против беспомощности, так он считает. Кровавый Апокалипсис был бесполезным — неверно направленный взрыв ярости, который, проходя, оставляет мир не изменившимся.

Он перешел канаву, пробился сквозь узкую полосу кустарника и оказался на краю неглубокой ямы. Двадцать шагов поперек, около тридцати в длину. В ней свалены отходы селения, но под ним еще видны кости низменников.

Итак, вот где они, малазане. Осквернены и сломаны, как сама страна. Богатство плоти, зарытое в землю. Карса не сомневался: громче всего призывали к расправе местные богатеи.

«Итак, Карса Орлонг, мы снова видим истину низменников». Голос призрачного Байрота был ощутимо горьким. «На каждую хваленую добродетель приходится тысяча мерзких дел. Ложь и самолюбие. Познавай их, Воевода, ибо однажды они станут твоими врагами».

«Я не дурак, Байрот Гилд. И не слепец».

Делюм Торд сказал: «Впереди зловещее место, Карса Орлонг. Древнее, как наша кровь. Живущие здесь его избегают, всегда избегали».

«Не совсем», возразил Байрот. «Иногда их воспламенял страх. Место повреждено. Тем не менее Старшие силы еще не ушли. Путь манит — ты выберешь его, Воевода?»

Карса обогнул яму. Он что-то видел впереди — следы земляных работ, нарушивших монотонность равнины. Длинные курганы, под ними глыбы камня, еще заметные, хотя и скрытые колючими кустами, желтой травой и кочками. Насыпи неровным кольцом окружили больший холм с плоской вершиной. Он чуть покосился набок, словно просел. На склонах стоят камни, десятки и десятки камней.

В древнем святилище складывали и валуны с окрестных полей; они валялись у курганов, лежали на склонах центрального холма вместе с прочим мусором — скелетами высохших деревьев, пальмовыми листьями с крыш, кучами черепков и костей скота.

Карса скользнул между курганами и прошел к склону. Ближайший стоячий камень был едва ему по пояс. Его покрывали черные символы, краска и уголь казались достаточно свежими. Теблор узнал различные знаки, использовавшиеся в тайном языке местных племен во время малазанской оккупации. — Едва ли место страха, — буркнул он. Добрая половина камней повалена или разбита — Карса понял, что они были гораздо выше, но утонули в склонах искусственного холма. Вся вершина была изрыта.

«О, это знаки страха, Карса Орлонг, уж поверь. Все это осквернение. Не имей место силы, ему отвечали бы равнодушием».

Карса хмыкнул. Осторожно ступая по неверной почве, подошел к примерному центру каменного кольца. Там были сложены четыре меньшие глыбы; жилистая трава затянула поверхность, на клочках голой земли блестели осколки каменного угля.

И куски костей, понял присевший Карса. Он подобрал одну, изучил. Кусок черепа, как у низменника, но грубее. Фрагмент глазницы. «Толстый… Как у моих богов…

Байрот Гилд. Делюм Торд. Кто-то из вас ощущает присутствие духа или бога?»

«Нет», отвечал Делюм.

Байрот сказал: «Здесь похоронен шаман, Воевода. Голову отделили и положили на вершине четырех главных камней. А много позже разбили. Сотни лет спустя. Или тысячи. Так что она уже не видит. Не следит».

«И чем это место полезно мне?»

«Путем, которое оно предлагает, Воевода».

«Путем через что, Байрот Гилд?»

«Путем на запад, в Джаг Одхан. Тропа по миру снов. Путешествие в месяцы станет путешествием в несколько дней, если ты решишься на него. Место живо, потому что его недавно использовали. Армия».

«И как мне идти по такой тропе?»

Делюм Торд ответил: «Мы сможем тебя провести, Карса Орлонг. Ведь мы, как и тот, что здесь похоронен, ни живы ни мертвы. Владыка Худ не может найти наши души, ибо они в тебе. Наше присутствие разжигает ненависть бога смерти к тебе, Воевода».

«Ненависть?»

«Ты брал и не отдавал ему. Не станешь ли ты новым Хранителем Душ? Этого он должен страшиться. Давно ли Худ знал соперников?»

Карса поморщился, сплюнул наземь. — Я не питаю интереса к соперничеству. Я разобью цепи. Освобожу даже тебя и Байрота Гилда.

«Лучше не надо, Воевода».

— Вероятно, вы с Байротом одиноки в таком чувстве.

«И что?», рявкнул Байрот.

Карса промолчал, потому что начал осознавать выбор, который ему предстоит. «Изгнать врагов… означает также изгнать друзей. И потому Худ ждет, идя следом. Ждет некоего дня».

«Ты скрываешь мысли, Карса Орлонг. Такой талант нас не радует».

— Я воевода, — прорычал Карса. — Не моя задача — вас радовать. Вы стали сожалеть, что увязались за мной?

«Нет, Карса Орлонг. Еще нет».

— Веди меня по следу мира снов, Делюм Торд.

Воздух вдруг похолодел, и запах напомнил о полянах на уступах горных хребтов весной. Запах оживающих, мягких мхов и лишайников. Перед ним вместо утопающей в ночи страны фермеров оказалась тундра под густыми облаками.

Впереди лежала широкая тропа между холмов, лишайники раздавлены, мхи отброшены и скомканы. Как и сказал Байрот, здесь прошла армия, и казалось, произошло это мгновения назад — Карса почти ожидал увидеть на дальнем горизонте хвост величественной колонны. Но… ничего. Только пустой, безлесный простор во все стороны.

Мир казался лишенным времени. Небо не менялось. Иногда показывались стада, слишком далекие, чтобы понять породу зверя; они катились по склонам, исчезая из вида в долинах. Птицы летели клиньями — странные длинношеие птицы. Все они уходили назад, за спину Карсы. Если не считать гудения насекомых, местность окутывала странная, нереальная тишина.

Мир-сон, значит, из тех, что посещали старейшины племени, ища знаков добрых и дурных. Сцена, вполне подобная той, на которой Карса в горячке встречался со своим богом Уругалом.

Он двинулся в путь.

Постепенно становилось все холоднее, изморось блестела на мхах и лишайниках по сторонам широкого следа. Ноздри Карсы полнил запах тающего льда. Еще тысяча шагов привели к первой полосе грязного снега, что заполнял низину справа. Потом начались куски разбитого льда, наполовину закопанные в грунте, словно они упали с неба. Некоторые были больше фургона низменников. Вся земля стала менее ровной, мягкие холмики уступили место обрывистым оврагам и провалам; вздыбленные холмы показывали из-под толстой кожи торфа слои песчаников. Трещины в камнях блестели зеленоватым льдом.

Байрот Гилд проговорил: «Мы на границе нового садка, Воевода. Враждебного армии, здесь прошедшей. Значит, была война».

«Далеко ли я зашел, Байрот? В своем мире я приближаюсь к Угарату? К Сарпачии?»

Смех призрака казался грохотом валунов. «Они за спиной, Карса Орлонг. Ты близок к месту, именуемому Джаг Одханом».

Казалось, он шел по миру снов менее половины дня.

Следы прошедшей армии стали менее заметны, мерзлая почва под ногами сменилась россыпями круглых камней. Впереди равнину пронзила груда огромных плит черного гранита.

Чуть помедлив, Карса направился туда.

Под плитами лежали пришпиленные тела.

«Освободишь их, Карса Орлонг?»

«Нет, Делюм. Пройду здесь, ничего не потревожив».

«Но это не Форкрул Ассейлы. Многие мертвы, ибо не обладали силой своего рода. А многие еще живы и не умрут долго. Сотни, а может, тысячи лет. Карса Орлонг, ты больше не веришь в милосердие?»

«Моя вера — мое дело, Делюм Торд. Я не вмешаюсь в то, чего не понимаю — вот и всё».

Он шел дальше, быстро оставив ужасную равнину позади.

Теперь перед ним лежало ледовое поле, пронизанное трещинами, озерца воды отражали серебристое небо. По нему были разбросаны кости сотен, если не тысяч существ. Такие кости он уже встречал. Некоторые еще одеты в сухую кожу и обрывки мышц. Между ними осколки каменного оружия, куски мехов, шлемы с рогами антилоп и быков, гнилые шкуры.

Павшие воины образовали широкий полукруг перед низкой квадратной башней. Выщербленные стены залепил неровные лед, дверь зияет, а дальше темнота.

Карса осторожно пробирался по полю, мокасины хрустели, давя снег и лед.

Дверь башни оказалась достаточно высокой, чтобы Теблор вошел, не пригнув головы. Внутри была одна комната. Ломаная мебель и останки неудачливых воинов заполняли каменный пол. В центре вилась лестница, сделанная, похоже, целиком из железа.

Насколько он мог судить по обломкам, мебель подходила скорее Теблорам, нежели низменникам.

Карса пошел по обледенелой лестнице.

Наверху тоже было одно помещение: комната с высоким потолком, деревянные полки по стенам. Порванные свитки, разодранные книги, флаконы и глиняные бутыли с различными пряными снадобьями раздавлены ногами; широкий стол разрублен надвое и отброшен к стене, а на свободном полу…

Карса вышел с лестницы и вгляделся.

— Теломен Тоблакай, приветствую в своем скромном жилище.

Карса скривил губы: — Я скрестил клинки с подобным тебе. Его звали Икарий. Он как ты, но… меньше.

— Потому что он полукровка, конечно. А я нет. Джагута, не Джаг.

Она лежала, раскинув ноги и руки, среди круга камней. Более крупный камень покоился на груди, от него волнами шла жара. Воздух комнаты вмещал пар и висящий иней.

— Ты поймана магией. Армия искала тебя, но они тебя не убили.

— Не смогли, точнее говоря. Во всяком случае, сразу. Но постепенно ритуал Телланна уничтожит ядро Омтозе Феллака, а это приведет к смерти Джаг Одхана — даже сейчас северные леса ползут на равнину, а южнее пустыня требует себе землю, бывшую моим домом.

— Твоим убежищем.

Она оскалила зубы в подобии улыбки: — Среди Джагутов ныне это одно и то же, Теломен Тоблакай.

Карса огляделся, изучая беспорядок. Он не увидел оружия; не было у женщины и доспехов. — Когда умрет ядро Омтозе Феллака, умрешь и ты. Верно? Но говоришь ты только о Джаг Одхане. Словно твоя смерть менее важна, нежели гибель земли.

— Именно так. В Джаг Одхане живо прошлое. Не только в моих падших сородичах Джагах, хотя мало кому удалось избежать Т'лан Имассов Логроса. Древние звери бродят по лишенной деревьев стране, среди ледников. Звери, вымершие почти везде — весьма часто от копий Т'лан Имассов. Но ни одного Имасса нет в Джаг Одхане. Убежище, как ты и сказал.

— Звери. В том числе джагские кони?

Он увидел, как сузились странные глаза. Вертикальные зрачки окружены мерцающим серым. — Кони, которых мы выращивали некогда для езды. Да, они одичали в одхане. Хотя их тоже мало остается, ведь Трелли приходят с запада на охоту. Каждый год. Загоняют их на край утеса. Как и многих других зверей.

— Почему ты не пыталась им помешать?

— Потому, дорогой мой воин, что пряталась.

— Тактика оказалась ложной.

— Разведка Т'лан Имассов меня нашла. Я уничтожила почти всех, но один сбежал. С того мгновения я знала: однажды придет армия. К счастью, они не спешили, но ведь времени у них много.

— Разведка? Скольких ты уничтожила?

— Семерых.

— Их остатки лежат у башни?

Она снова улыбнулась: — Думаю нет, Теломен Тоблакай. Для Т'лан Имассов разрушение равно неудаче. Неудача должна быть наказана. Их методы… тщательны.

— А как насчет воинов, что лежат вокруг?

— Они пали, но не потерпели поражения. Я ведь лежу здесь.

— Врагов нужно убивать, — зарычал Теблор, — а не пленять.

— Не стану спорить.

— Не ощущаю в тебе никакого зла.

— Давно не слышала я этого слова. В войнах с Т'лан Имассами ему не было места.

— Я должен ответить на несправедливость, — прогудел он.

— Если хочешь.

— Потребность побеждает осторожность. Делюм Торд улыбнулся бы.

— Кто такой Делюм Торд?

Не отвечая, Карса сбросил тюк, стащил плащ и пошел к кругу камней.

— Стой, воин! — зашипела Джагута. — Это Высший Телланн…

— А я Карса Орлонг из Теблоров, — прогудел воин. И пнул ногой ближайшие камни.

Жгучее пламя взметнулось, поглощая Карсу. Он зарычал и начал пробиваться, обеими руками ухватился за глыбу, закряхтел и снял с груди женщины. Пламя кипело вокруг, пытаясь сорвать плоть с костей, но он лишь пуще зарычал. Разворачиваясь, кидая камень в сторону. Он ударился о стену и лопнул.

Пламя умерло.

Карса вздрогнул и снова поглядел вниз.

Кольцо разорвано.

Глаза Джагуты широко раскрылись. Она глядела на него, проверяя руки и ноги.

— Никогда раньше, — вздохнула она и недоумевающе покачала головой. — Невежество, заточенное, чтобы стать оружием. Необычайно, Теломен Тоблакай.

Карса сел у своих вещей. — Ты хочешь есть? Пить?

Она медленно села. Имассы раздели ее донага, но она, казалось, не ощущает заполнившего комнату жгучего холода. Женщина казалась молодой, но он подозревал: это вовсе не так. Он ощущал ее взгляд, приготовляя еду.

— Ты скрестил мечи с Икарием. Такому невезению мог быть лишь один итог, но ты здесь — в доказательство, что этого удалось избежать. Как?

Карса пожал плечами: — Не сомневайся, мы продолжим спор в следующую встречу.

— Как ты попал сюда, Карса Орлонг?

— Я ищу коня, Джагута. Путь был долгим, но мне намекнули, что мир-сон сделает его короче.

— А, призрачные воины, что повисли за плечами. Но даже теперь путь по садку Телланн опасен. Я обязана тебе жизнью, Карса Орлонг. — Она бережно встала на ноги. — Чем могу отплатить?

Он выпрямился, разглядывая ее, и удивленно — даже с неким удовольствием — понял, что они почти одного роста. Волосы у нее были длинными, темно-коричневыми, стянутыми за спиной. Он еще чуть поглядел и ответил: — Найди мне коня.

Тонкие брови чуть поднялись. — И все, Карса Орлонг?

— Может, вот еще. Как тебя звать?

— Вторая просьба?

— Нет.

— Арамала.

Он кивнул и вернулся к приготовлению пищи. — Я хотел бы услышать, Арамала, о семерых, что первыми тебя нашли.

— Хорошо. Если я смогу спросить кое-что свое. Ты прошел место, где были… пленены Джаги. Я освобожу тех, кто еще жив.

— Разумеется.

— Они полукровки.

— Да, ты уже сказала.

— Тебе не интересно, от кого вторая половина?

Он поднял глаза и начал хмуриться.

Она же улыбнулась: — Думаю, мне есть что тебе рассказать.

* * *

Некоторое время спустя Карса Орлонг покинул башню. И двинулся по следу армии, когда тот вновь показался из-под льдов Омтозе Фелалка.

Выйдя из садка в жару полдня собственного мира, он оказался на краю старых холмов. Помедлил, озираясь, и различил на самом горизонте город — вероятно, Сарпачию — и блеск большой реки.

Холмы впереди лежали целым гребнем — эта деталь, возможно, отмечена на здешних картах. Ни ферм у подножия, ни стад на неровных склонах.

Появившиеся здесь некогда Т'лан Имассы не оставили следов, ибо с тех пор в его мире протекли десятки лет. Он оказался на самом краю Джаг Одхана.

Сумрак спустился, когда он начал подниматься на пологие склоны. Выступы камня имели неприятный вид, словно их поразила какая-то болезнь. Они крошились под ногами.

Вершина была лишь гребнем три шага в ширину, ее усеивали осколки камней и сухая трава. Дальше шел крутой спуск, создавая широкую равнину; с ее дна поднимались просевшие холмы-месы. Противоположная стена — в пяти тысячах шагов — была отвесной ржавого цвета скалой.

Карса не мог вообразить, какие природные силы создали такой ландшафт. Месы внизу созданы эрозией, словно по равнине проходили потоп за потопом, или яростные ветра прокопали тоннели — менее драматично, но требует гораздо больше времени. Или вся долина была выше, но затем осела. Больные скалы намекали, что под землей что-то идет не так.

Он спускался по уступам склона.

Обнаруживая, что они изрыты ямами и пещерами, как сотами. Шахты, если можно судить по выбросам породы. Но не ради олова или меди. Кремень. Широкие жилы гладкого бурого материала тут и там виднелись по склонам, словно открытые раны.

Карса прищурился, смотря на холм впереди. Слои песчаника наклонены почти отвесно, но под разными углами. Вершина вовсе не плоская, как можно было бы ожидать — она вся изъедена и разломана. Все дно долины — насколько он мог видеть за месами — покрыто битым гравием. Отбросами из шахт.

В одной этой долине целая армия могла сделать себе каменное оружие…

И запасы кремня далеко не истощены.

Голос Байрота заполнил голову: — «Карса Орлонг, ты ходишь вокруг истины, как одинокий волк вокруг могучего лося».

Карса только крякнул. На той стороне он видел все новые дыры в отвесной стене.

Он спустился вниз и начал переходить долину. Гравий под ногами был густым и сыпучим, острые камни врезались в кожаные подошвы мокасин. В воздухе висел запах известковой пыли.

Он приблизился к зеву пещеры, находившейся примерно в трети пути вверх по скале. Широкий пандус отвала предательски ворочался под Теблором. Наконец ему удалось взобраться к неровному порогу.

Стена пещеры смотрела на северо-восток, а солнце уже садилось — света в пещере не было. Теблор положил тюк и достал небольшой фонарь.

Стены — жильчатый известняк, закопченный поколениями рабочих; потолок высокий, грубо скругленный. В десятке шагов проход резко сужается и сверху и по бокам. Карса присел и пролез через узкое место.

Дальше была обширная пещера. У противоположной стены смутно виднелся монолитный выступ чистого кремня, торчавший почти до потолка. В стенах были высверлены глубокие ниши. Трещина в середине рукотворного потолка сочилась сумеречным светом.

Прямо под ней была груда песка, и узловатое кривое дерево венчало этот «курган» — гилдинга не выше колена Теблора, листья даже зеленее обычного. То, что свет проходит сквозь две трети толщины утеса — уже чудо… но дерево…

Карса подошел к одной из ниш и засунул руку с фонарем. Там была другая пещерка. Полная кремневого оружия — сломанного и целого. Мечи, двойные секиры с костяными рукоятями — сотни и сотни на полу. В следующей нише обнаружилось то же самое, как и в третьей. Целых двадцать две каморы. Оружие мертвых. Оружие проигравших. Он понял, что найдет то же в любой пещере.

Но другие пещеры его не интересуют.

Поставив фонарь подле кремневого выступа, он выпрямил спину. — Уругал Плетеный. Кальб Молчаливый Ловец, Зеник Разбитый, Сибалле Ненайденная, Халед Великан, Имрот Жестокая. Каменные Лица, боги Теблоров. Я, Карса Орлонг из племени Урид, привел вас в это место. Вы были сломаны. Отделены. Лишены оружия. Я исполнил ваш приказ, я принес вас в это место.

Хриплый голос Уругала отозвался: — Ты нашел то, что у нас отобрали, Карса Орлонг. Ты освободил своих богов.

Теблор смотрел, как призрак Уругала медленно встает перед ним. Приземистый крупнокостный воин, ниже, но много шире в плечах среднего низменника. Кости рук и ног были разбиты — Карса понял, что их держит вместе лишь тугая оплетка из кожи. Грудь тоже была многократно перевязана.

— Карса Орлонг, ты нашел наше оружие.

Воин пожал плечами. — Если оно действительно там, среди многих тысяч.

— Оно там. Оружие не подвело нас.

— Как Ритуал.

Уругал склонил голову к плечу. Шестеро сородичей обретали форму рядом. — Значит, понял.

— Да.

— Наши физические формы приближаются, Карса Орлонг. Далеко путешествовали они, лишенные духа и поддерживаемые лишь волей…

— И тем, кому вы нынче служите, — буркнул Карса.

— Да. Тем, кому мы служим. Мы, в свою очередь, вели тебя, Воевода. И за твои дела тебя ждет награда.

Подала голос Сибалле Ненайденная: — Мы собрали для тебя армию, Карса Орлонг. Все дети, принесенные в жертву перед Ликами, живы, Воевода. Их подготовили. Для тебя. Армия. Твой народ в осаде. Жителей низин нужно изгнать, уничтожить их войска. Ты обрушишься со своими легионами, спустишься в их земли и пожнешь урожая гибели.

— Так и будет.

— Семь Богов Теблоров, — заявил Уругал, — должны стать Восемью.

Тот, кого звали Халед — самый большой из семерых, грузный и звероподобный — шагнул вперед. — Теперь ты должен сделать себе меч, Карса Орлонг. Из камня. Шахты ждут снаружи — мы откроем тебе знание…

— Нет нужды. Я узнал много каменных сердец. Это мое знание, и меч будет только мой. Те, что делали вы, подходят для вашего рода. Но я Теблор. Я Теломен Тоблакай. — Тут он развернулся и пошел к монолитному столбу кремня.

— Эта шпора отвергнет тебя, — проговорил сзади Халед. — Чтобы сделать достаточно длинное лезвие, ты должен бить сверху. Внимательно огляди жилу: хотя она чиста, но камень непозволительно извилист. Ни один из нас не дерзал отколоть желвак длиннее своего роста. Шпора перед тобой не заготовка, а остаток от других работ. Ударь по ней, она рассыплется. Неудача омрачит следующие попытки и ослабит магию предмета.

Карса стоял перед коричневым — почти черным — кремневым столбом.

— Нужно разложить костер у основания, — советовал Халед. — Пусть горит неустанно много дней и ночей. В долине мало дерева, но в Джаг Одхане бродят многочисленные стада бхедринов. Огонь, Карса Орлонг, а потом холодная вода…

— Нет. В вашем методе, Т'лан Имассы, теряется всякий контроль. Не вам одним ведомы тайны камня. Это моя и только моя задача. Ну, хватит болтать.

— Имя, которое ты произнес, — захрипел Уругал. — Откуда ты взял это знание?

Карса обернулся, скривив губы. — Тупые Теблоры. Так вы думали. Так вы и взяли нас. Падшие Теломен Тоблакаи. Но упавший может воспрянуть, Уругал. Итак, прежде вы были Т'лан Имассами. Но ныне вы Несвязанные. — Ухмылка стала гримасой. — От блужданий к оплоту. От оплота к дому.

Воин влез на глыбу кремня. Сел на вершину и вытащил малазанский короткий меч. Мгновенное изучение поверхности камня — и он склонился ниже, чтобы осмотреть почти вертикальную полосу беспорочного кремня, что шла почти до пола пещеры. Он перевернул меч и начал царапать вершину, отступив на ладонь от острой грани. Карса видел следы старых ударов. Т'лан Имассы пытались, хотя Халед говорил иначе — но не сумели.

Карса продолжал делать неровной поверхность там, где потом ударит. И мысленно говорил: «Байрот Гилд. Делюм Торд. Услышьте меня, и пусть не слышит никто больше. Однажды я сломаю свои цепи. Освобожу души, что гонят меня. Вам не хочется быть среди них. Но я не желаю, чтобы вас приветил Худ. Я обдумал ваши желания — и создаю альтернативу…»

«Воевода. Делюм и я понимаем, что ты задумал. Твой гений не устает меня удивлять, Карса Орлонг. Ты преуспеешь лишь при нашем согласии. Итак, ты сказал слово и о чудо! Наш путь обозначен. Объятия Худа… или то, что делаешь ты».

Карса потряс головой: «Не только я, Байрот Гилд. И ты. Станешь отрицать?»

«Нет, Воевода. Мы не станем. Итак, принимаем твое предложение».

Карса знал, что в тот миг лишь он мог видеть духи своих друзей. Они как будто растворились, становясь чистой волей, и вплыли в кремень. Ушли отыскивать форму, узлы соединения…

Ждать… Он стряхнул крошку и пыль с грубой поверхности, сомкнул ладони на слишком короткой рукояти меча. Во все глаза уставился на место нужного удара. И опустил оружие. Странный трескучий звук…

Карса спрыгнул, отбрасывая короткий меч, полетел, разворачиваясь в воздухе. Колени подогнулись, смягчая падение, а руки рванулись вверх — перехватить падающее кремневое копье.

Копье длиной почти с самого Теблора.

Он отпал от столба, длинный плоский скол, и угодил ему в руки. Теплое касание — и кровь вдруг брызнула, потекла по предплечьям. Карса поспешно попятился, чтобы положить лезвие на пол. Поглядел на руки: они были рассечены до костей. «Умный Байрот. Выпить кровь в подтверждение сделки».

— Ты… превзошел нас, — прошелестел Халед.

Карса вернулся к вещам, достал бинты и нить с иглой. Заражения не будет, конечно. Он быстро выздоровеет. Но нужно закрыть раны, прежде чем можно надеяться на работу над длинными гранями, над эфесом.

— Мы зачаруем оружие, — провозгласил Уругал из-за спины. — Его нельзя будет сломать.

Карса кивнул.

— Мы сделаем тебя Восьмым Богом Теблоров.

— Нет, — ответил он, обрабатывая левую руку. — Я не из вас, Уругал. Я связан. Вы сами нацепили на меня цепи. Вы сами позаботились, чтобы души убитых вечно брели за мной. Вы измыслили мне проклятие, Уругал. Под таким грузом мне вовек не освободиться.

— И все же для тебя есть место в Доме Цепей.

— Да. Рыцарь Цепей, поборник Увечного Бога.

— Ты многое узнал, Карса Орлонг.

Он смотрел на окровавленные руки. — Да, Т'лан Тмассы. И вы узрите.

Глава 15

Много ли раз, милый путник, будешь ты проходить по одной и той же тропе?

Кейесан

К северу пыль имперской армии заслонила отороченные рощами холмы Ватара. Был самый разгар дня, когда умирает ветер и камни пылают жаром, словно раскаленная печь. Сержант Смычок неподвижно замер под охряным плащом. Он лежал на животе, осматривая земли на юго-западе. Пот стекал по лицу, мочил рыжую с проседью бороду.

Он видел массу конных воинов, выезжавших из пыльного одхана. Протек долгий миг; Смычок поднял руку в перчатке, сделал жест.

Солдаты его взвода вылезли из укрытий, уходя с гребня. Сержант подождал, пока все не залягут снова, и двинулся за ними.

Бесконечные стычки с налетчиками уже несколько недель. Все началось сразу за Дойалом; более жаркие схватки произошли с племенами кхеран-добрийцев у Тазимона и Санимона… Но до сих пор ничего подобного этому войску. Три тысячи воинов, по меньшей мере, и этого племени они прежде не встречали. Над полчищем поднимаются бесчисленные варварские штандарты — высокие копья с множеством рваных вымпелов, рогов простых и ветвистых, черепов. Под черными телабами и мехами виден блеск бронзовых кольчуг, хотя преобладают серые доспехи, слишком толстые — явно кожаные. Шлемы (насколько Смычок мог судить на таком расстоянии) были тонкой работы, многие с вороньими крыльями из кожи или бронзы.

Смычок скользнул к ожидавшим его солдатам. Им еще не доводилось сходиться с врагом в рукопашной, весь боевой опыт — стрельба из арбалетов и по временам хождение в шеренге. Но… пока сойдет. Сержант поглядел на Улыбу. — Ладно, я решил — залезай на ту жалкую лошадь, милашка, и скачи к лейтенанту. Похоже, нас ждет бой.

Пот прочертил дорожки по запыленному лицу. Женщина кивнула и пошла в сторону.

— Бутыл, на позиции Геслера, и пусть пошлет весть Бордюку. Я хочу встретиться. Быстрее, пока их разведчики сюда не добрались.

— Слушаюсь, сержант.

Тут Смычок достал бурдюк и передал капралу Тарру. Постучал по плечу Каракатицу; оба они пошли, пригибаясь, назад на холм.

Легли рядом и возобновили наблюдение за армией внизу.

— Эти могут нас измолотить, — пробурчал сержант. — Но все же, они скачут так тесно, что я удивлен…

Каракатица хмыкнул, глаза его стали щелками. — Мне словно кто пальцы гложет, Скрип. Знают, что мы близко, но для боя не построились. Нужно было выждать ночи и ударить вдоль всей колонны. И где их разведка?

— Ну, те вестовые…

— Слишком близко. Местные должны знать лучше…

Внезапно заскрежетали камни; Смычок и Каракатица обернулись — чтобы увидеть всадников, въезжающих на холм слева и справа. Другие скакали сзади, тоже сходясь к их взводу.

— Худ нас возьми! Откуда…

Раздалось воинственное улюлюканье, оружие взлетело в воздух, но затем конники натянули удила, поднимаясь в стременах. Взвод был окружен.

Хмурый Смычок встал. Взглянул назад: авангард чужой армии неспешным галопом въезжал на склон. Сержант поймал взгляд Каракатицы и пожал плечами.

Сапер в ответ скривил лицо.

В сопровождении всадников солдаты сошли вниз, где стояли Тарр и Корик. Оба зарядили арбалеты, но на прицеле вертящихся кругом дикарей не держали. Еще ниже Смычок увидел Геслера и его солдат, а также Бутыла — тоже в компании конников.

— Каракатица, — пробормотал сержант, — вы сталкивались с такими к северу от реки Ватар?

— Нет. Но думаю, я знаю, кто это.

Разведчики не носили бронзовых доспехов. Серая кожа под плащами цвета пустыни делала их до странности похожими на рептилий. К предплечьям прикреплены вороньи крылья, словно загнутые назад плавники. Лица по местным стандартам бледные, у всех бороды и усы — тоже необычная примета. По впалым щекам идут татуировки в виде текущих слез.

Кроме пик, всадники имели тяжелые сабли-талвары в деревянных, покрытых мехом ножнах за плечами. На шлемах также болтались украшения из вороньих перьев.

Авангард племени добрался до гребня и резко застыл; одновременно с другой стороны показалась компания виканов, сетийцев и офицеров-малазан.

«Сбереги Беру, Адъюнкт с ними. И кулак Гамет, Нил, Нетер и Темул, и еще капитан Кенеб и лейтенант Ранал».

Две конные группы встали лицами друг к другу на берегах мелкого оврага; Смычок видел, как Темул отчетливо вздрогнул и, перегнувшись в седле, что-то сказал Адъюнкту. Почти сразу Тавора, Гамет и Темул поехали вперед.

Лишь один из племени поехал вниз по склону. Вождь, подумал Смычок. Он был здоровяком; два талвара висели на пересекавшей грудь перевязи — один обломанный почти у рукояти. Казалось, черные слезы на щеках глубоко врезались в плоть. Он подъехал к Смычку и Каракатице и остановился почти вплотную.

Кивнул в сторону подъезжавшей группы и спросил на неловком малазанском: — Это Прямая Женщина их ведет?

Смычок моргнул и кивнул: — Адъюнкт Тавора, верно.

— Мы встретились с кхеран-добрийцами, — сказал вождь и улыбнулся. — Они больше не будут вас досаждать, малазан.

Тавора с офицерами встали в пяти шагах. Адъюнкт заговорила первой: — Привет вам, Вождь Войны Хундрилов. Я Адъюнкт Тавора Паран, командующая Четырнадцатой Армией Малазанской Империи.

— Я Желч, и мы Горячие Слезы Хундрилы.

— Горячие Слезы?

Мужчина сделал жест печали. — Черное Крыло, вождь виканов. Я говорил с ним. Мои воины пытали вызов, увидеть, кто самые великие воины света. Мы бились жестоко, но были срамлены. Черное Крыло мертв, его род уничтожен, Собакодавы Корболо Дома плясали на его имени. За это нужен ответ и мы здесь. Три тысячи — столько бились с Черным Крылом в первый раз. Мы изменились, Адъюнкт. Мы другие, не как были раньше. Мы скорбим потерю себя и должны оставаться потерянными все время.

— Ваши слова опечалили меня, Вождь, — ответила Тавора чуть дрожащим голосом.

«Теперь осторожнее, девочка…»

— Мы хотели бы единиться с вами, — проскрежетал голос вождя, — потому что некуда больше идти. Стены юрт кажутся странными глазам. Лица жен, мужей, детей — тех, кого мы любили и кто нас любили — нынче чужаки. Как сам Черное Крыло, мы как призраки в этом мире, и эта земля больше не дом нам.

— Вы готовы присоединиться к нам — чтобы сражаться под моим командованием, Желч?

— Готовы.

— Ради мести Корболо Дому.

Он покачал головой: — Это подойдет, да. Но мы ищем оправдания.

Она нахмурилась: — Оправдания? По словам Темула, вы бились смело и умело. Без вашего вмешательства Собачья Упряжка пала бы при Санимоне. Беженцев перерезали бы…

— Но потом мы уехали прочь — в свои земли, Адъюнкт. Мы думали лишь как зализать раны. А Упряжка пошла дальше. К новым битвам. К последней битве. — Теперь он плакал по-настоящему. Остальные воины подняли странный заунывный вой. — Мы должны были там. Вот и все.

Адъюнкт долго не отвечала.

Смычок стащил шлем и утер пот со лба. Оглянулся на склон, увидел плотные ряды хундрилов. Молчат. Ждут.

Тавора откашлялась. — Желч, Вождь Войны Горячих Слез… Четырнадцатая Армия рада вам.

Ответный рев потряс землю под ногами. Смычок обернулся, чтобы поглядеть в глаза Каракатицы. «Три тысячи ветеранов из здешней Худом клятой пустыни. Королева Снов, у нас появился шанс. Наконец похоже, что у нас есть шанс». Ему не нужно было говорить вслух — Каракатица сам все понял и кивнул.

Но Желч еще не закончил. Мог ли он понимать всю меру своего жеста — нет, решил Смычок чуть подумав, не мог — и все же… Вождь подобрал поводья и проехал мимо Адъюнкта. Встал перед Темулом, спешился.

Три шага вперед. На глазах трех сотен виканов и пяти сотен сетийцев грузный хундрил — серые глаза устремлены на Темула — замер. Отстегнул сломанную саблю и передал юноше.

Темул был бледен, когда принял ее.

Желч сделал шаг назад и неспешно опустился на колено. — Мы не виканы, — прохрипел он, — но клянусь, мы попытается ими стать. — И опустил голову.

Темул сидел неподвижно, явно сраженный бурей эмоций; Смычок вдруг понял: он не знает что ответить, что сделать.

Сержант сделал шаг и поднял шлем, словно намеревался нахлобучить на голову. Темул заметил движение, хотя смотрел наземь, собираясь слезть с коня; замер и встретился взором со Смычком.

Легкое покачивание головой. «Оставайся в седле, Темул!» Сержант поднял руку и коснулся рта. «Говори! Ответь на его речь, паренек!»

Командир конницы медленно выпрямился и поднял голову. — Желч из Горячих Слез, — начал он дрожащим голосом. — Черное Крыло смотрит глазами всех виканов, что собрались здесь. Встань. Во имя Черного Крыла я, Темул из клана Вороны, принимаю вас… Горячие Слезы… в клан Вороны, в виканы. — Затем он взял ремень, на котором был сломанный меч, и перекинул через плечо.

Со звуком, с которым волна накатывается на пляж в лигу длиной, оружие вылетело из ножен по всему гребню. Приветствие, высказанное лишь голосами железа.

Смычка пробрал холодок.

— Дыханье Худа, — пробормотал сквозь зубы Каракатица. — Это пострашнее их боевых воплей.

«Да, зловеще как улыбка Худа». Смычок глянул на Темула: викан следил за ним. Сержант опустил шлем на голову, улыбнулся и кивнул. «Отлично, парень. Я сам лучше не смог бы».

Теперь Темул уже не одиночка, окруженный ворчащими подагрическими волками, не желающими признавать его власть. Теперь у него Желч и три тысячи омытых кровью воинов, готовых поддержать любое его слово. И это не самое важное. «Желч, будь я религиозен, сжег бы сегодня ночью воронье крыло. Возьми меня Худ, так и сделаю!»

— Желч из Горячих Слез, — провозгласила Адъюнкт. — Прошу присоединиться к нашему штабу. Мы сможем обсудить расположение ваших сил за обедом — к сожалению, скромным обедом…

Вождь хундрилов величественно выпрямился. Встал лицом к Адъюнкту. — Скромным? Нет. Мы привезли с собой еду и ночью будет пир — солдат ни один не уйдет без куска мяса бхедрина или кабана! — Он оглядел свиту, выделив того, кого искал: — Имрал! Тащи свои кости к фургонам и прикажи им ехать сюда! Найди две сотни поваров и проследи, чтоб были трезвые! Если нет, я им головы отрублю!

Воин Имрал, тощий старец, совсем вспотевший под архаичными бронзовыми доспехами, ответил широкой беззубой улыбкой, развернул коня и поскакал вверх по склону.

Желч развернулся и воздел руки — крылья на предплечьях, казалось, раскрылись шире. — Пусть Собакодавы дрожат! — заревел он. — Горячие Слезы вышли на охоту!

Каракатица подобрался поближе к Смычку: — Одной проблемой меньше — паренек-викан наконец на твердой почве. Одна рана зашита, но другая открылась.

— Другая? Ох, ты прав. «Тень виканского вождя — Кулака снова восстала. Бедная девочка».

— Наследие Колтейна и так кусает ее за пятки… извини за вольность, — продолжал сапер. — Но она умеет делать хорошую мину…

«Выбора нет». Смычок встал лицом к взводу. — Собрать вещи, солдаты. Нужно вырыть ямы для дозоров… до обеда. — Он ухмыльнулся, слыша стоны. — И считайте себя счастливчиками — вы проворонили разведчиков, и вряд ли это можно записать в вашу пользу, верно?

Он проследил, чтобы все собрались. Геслер и Бордюк подходили со своими солдатами. Каракатица хмыкнул: — Если ты не заметил, Скрип, — сказал он тихо, — мы и сами ублюдков проворонили.

— Ты прав, я совсем забыл. Хм, вот снова. Забыл.

Каракатица поскреб заросшую челюсть: — Странно. О чем мы толковали?

— Бхедрины и кабаны, кажется. Свежее мясцо.

— Точно. Слюнки текут от одной мысли.

* * *

Гамет помедлил у командного шатра. Пир был в разгаре, хундрилы сновали по лагерю, ревя свои дикарские песни. Откупорили кувшины со сброженным молоком, и кулак был чертовски уверен, что многие порции то пережареного, то полусырого мяса преждевременно удобрили землю за кругом костров. А если нет, время до рассвета еще остается…

Завтра переход будет наполовину уменьшен, хотя даже марш длиной в пять звонов наверняка заставит почти всех солдат сожалеть о ночных излишествах.

Или нет.

Он увидел, как мимо проходит один из его морпехов. Дикарка из хундрилов ехала на нем, обвив ногами поясницу и руками шею. Она была голая, да и морпех почти без одежды. Покачиваясь, парочка скрылась в темноте.

Гамет вздохнул и потуже натянул плащ. Повернулся и пошел к двоим виканам, стоявшим снаружи шатра Адъюнкта.

Они были из Вороны, седовласые и унылые на вид. Узнав кулака, оба расступились. Он прошел мимо, поднырнул под полог.

Все офицеры уже ушли, оставив Адъюнкта наедине с Желчем. Вождь вольготно возлежал в тяжелом старинном кресле, привезенном в обозе хундрилов. Он снял шлем, показав массу кудрявых волос, длинных, черных, блестящих от жира. Чернота искусственная, заподозрил Гамет, видя, что мужчине далеко за пятьдесят. Кончики усов опустились на грудь; он казался дремлющим, но могучая рука все еще сжимала ручку глиняного кувшина. Адъюнкт стояла рядом и смотрела на жаровню, словно погрузившись в размышления.

«Будь я художник, зарисовал бы эту сцену. Именно этот момент, и пусть зрители удивляются». Он подошел к столу, где ждал своего времени другой кувшин. — Армия пьяна, Адъюнкт, — пробормотал кулак, наливая полный кубок.

— Как мы, — пробормотал Желч. — Ваша армия потеряна.

Гамет глянул на Тавору, но та никак не реагировала. Он вздохнул, обратился к хундрилу: — Мы еще не провели большой битвы, Вождь Войны. А значит, не познали себя. Вот и всё. Мы не потеряны…

— Но и не найдены, — закончил за него Желч, оскаливая зубы. И сделал большой глоток.

— Значит, уже сожалеете о решении присоединиться?

— Вовсе нет, Кулак. Мои шаманы читали песок. Много узнали о вашем будующем. Четырнадцатая армия будет знать долгую жизнь, но жизнь беспокойную. Вы обречены искать, всегда охотиться… но за чем, не знаете и, верно, не узнаете. Как наши пески, блуждающие вечно.

Гамет скривился. — Не хотел бы спорить, Вождь, но я мало доверяю гаданиям. Ни смертный, ни бог не могут сказать, что мы обречены и осуждены. Будущее остается неведомым, ведь лишь ему мы не можем придавать узор.

Хундрил крякнул. — Узор, а наши шаманы твердят о жизненной крови. Но не они одни, верно? Колода Драконов, разве она не для гадания?

Гамет пожал плечами. — Многие ставят на Колоду. Но не я.

— Не веришь в узоры истории, кулак? Ты слеп к циклам, которые мы минуем? Погляди на пустыню, на эти бесполезные земли, вами пройденные. Не ваша империя первая их своими объявила. До хундрилов, кхеран-добрийцев и трегинов были сениды, и оруты, а до них племена, которых пропали имена. Гляди на разваленные города, старые дороги. Прошлое — сплошной узор, и узоры остаются под ногами, а звезды крутят свои узоры над головами — потому как звезды, которые видим ночью, лишь иллюзия прошлого. — Он поднял кувшин и уставился на него. — Вот, прошлое лежит позади и над настоящим, кулак. Такая истина захватила моих шаманов. Это кости, к которым будующее клеится как мясо.

Адъюнкт не спеша развернулась к вождю. — Завтра мы дойдем до переправы через Ватар, Желч. Что там найдем?

Глаза хундрила блеснули: — Вам решать, Тавора Паран. Это место смерти и оно заговорит с вами своим языком, словами, которые больше никто не услышит.

— Вы там были? — спросила она в ответ. Он молча кивнул.

Гамет отхлебнул вина. Была некая странность в этой ночи, в этом мгновении, в шатре Адъюнкта — у него мурашки по коже поползли. Кулак чувствовал себя не на своем месте, словно дурачок в обществе ученых. Пиршество в лагере затихало, и на заре, знал он, наступит полная тишина. Пьяное забвение — это всегда малая, временная смерть. Худ проходит там, где было человеческое «я», и следы бога ослабляют смертную плоть.

Он опустил кубок на стол для карт. — Извольте простить, — пробормотал он, — воздух здесь такой… спертый.

Никто не отозвался. Гамет покинул шатер.

Снаружи, между двоих неподвижных виканов, помедлил, глядя вверх. «Древний свет, вот как? Если так, то видимые мне узоры… мертвы давным-давно. Нет, не нужно о таком задумываться. В этой истине нет ценности, ведь рождает она лишь беспокойство.

И не надо мне подкидывать дров в холодное пламя. Я слишком стар для нынешней войны. Видит Худ, я и в первый раз не особо наслаждался. Мстительность — привилегия юных. Когда чувства пылают сильней всего, когда жизнь проста — только режь, только кромсай души».

Он вздрогнул, заметив пробегающую большую овчарку. Голова опущена, мышцы перекатываются под пятнистой шкурой, буквально искромсанной множеством шрамов. Зверь молча трусил по улице между рядов палаток. Еще миг — и пропал в темноте.

— Мне хочется бежать за ним, — раздался голос сзади.

Гамет обернулся. — Капитан Кенеб. Удивлен, что вы еще не спите.

Солдат пожал плечами: — Кабан в кишках ворочается, сэр.

— Скорее хундрильское сброженное молоко. Как так его?

— Уртазан. Но нет, я уже сталкивался с этим пойлом и потому сейчас не выпил ни капли. К утру, полагаю, три четверти армии обретут такую же мудрость.

— А оставшаяся четверть?

— Помрет. — Он улыбнулся, видя лицо Гамета. — Простите, сэр, я не серьезно.

Кулак жестом пригласил капитана прогуляться вместе. — Почему вы шли за псом, Кенеб?

— Потому что знаю его историю, сэр. Выжил в Собачьей Упряжке. От Хиссара до Падения у Арена. Видел я, как он упал почти у ног Колтейна. Пронзенный копьями. Не должен был выжить.

— Но как выжил?

— Геслер.

Гамет нахмурился: — Сержант из морпехов нашего легиона?

— Да, сэр. Он нашел его и другую собаку. Что случилось, я совсем не знаю. Но обе бестии выкарабкались, исцелившись от смертельных ран.

— Может, как раз целитель…

Кенеб кивнул: — Возможно, но не из стражи Блистига, я навел справки. Нет, эту загадку мы еще не решили. Не только с собаками, а сам Геслер и его капрал Буян, и третий солдат — вы не замечали странный оттенок их кожи? Они фаларийцы, а на Фаларах все бледнокожие, и на пустынный загар совсем не похоже. Интересно, что именно Геслер привел «Силанду».

— Считаете, они заключили договор с каким-то богом? Такие культы воспрещены в имперской армии.

— Ничего не могу сказать, сэр. У меня нет свидетельств, позволяющих выдвинуть такие обвинения. Но на всякий случай держу взвод Геслера и несколько других в арьергарде колонны.

Кулак хмыкнул: — Тревожная новость, капитан. Не доверяете собственным солдатам. А я в первый раз обо всем слышу. Вы решили разобраться с сержантом напрямую?

Они дошагали до края лагеря. Дальше простиралась ломаная линия холмов; справа темнел Ватарский лес.

Кенеб кивнул и вздохнул, слыша вопрос Гамета. — А они, Кулак, в свою очередь не доверяют мне. Ходит слух по роте… будто я бросил прежних своих солдат во время мятежа.

«Так и было, Кенеб?» Гамет промолчал.

Но, кажется, капитан все же услышал безмолвный вопрос. — Нет, хотя не смею отрицать, что некоторые мои решения ставят под сомнение мою верность империи.

— Вам лучше объяснить, Кенеб, — спокойно сказал Гамет.

— При мне была семья. Я старался ее спасти, и все остальное перестало иметь значение. Сэр, целые роты переметнулись к мятежникам. Вы не знали, кому верить. Как оказалось, мой командир…

— Ни слова больше, капитан. Я передумал. Не желаю знать. Ваша семья? Вы сумели ее спасти?

— Да, сэр. При своевременной помощи одного изгнанного Сжигателя Мостов…

— Кого, ради Худа?

— Капрала Калама, сэр.

— Он здесь? На Семиградье?

— Был. Думаю, пробирался к Императрице. Насколько я сумел понять, были некоторые вопросы между ними двоими… неулаженные…

— И кто еще это знает?

— Никто, сэр. Слышал я историю, будто Сжигателей стерли. Но скажу вам, Калама среди них не было. Он был здесь, сэр. А где он сейчас, наверное, одна Императрица знает.

В траве шагах в двадцати что-то пошевелилось. «Пес. Худ знает, что он задумал». — Ладно, капитан. Так и держите Геслера в арьергарде. Но однажды, перед боем, его придется испытать — хочу знать, можно ли ему довериться.

— Да, сэр.

— Ваш пес вон там блуждает.

— Знаю. Каждую ночь. Как будто кого-то ищет. Колтейна? Ищет Колтейна. Прямо сердце разрывается, сэр.

— Что же, если это правда, капитан, если пес ищет Колтейна… признаюсь, что удивлен.

— О чем вы, сэр?

— Потому что ублюдок здесь. Вы должны быть слепым, тупым и глухим, чтобы его не замечать, капитан. Спокойной ночи. — Он отвернулся и пошел прочь, ощущая желание плюнуть, однако зная: от горечи во рту так легко не избавишься.

* * *

Огонь давно погас. Завернувшийся в плащ Смычок сидел, рассеянно смотря на слоистую золу — все, что осталось от кучи кизяка. Рядом лежала шелудивая хенгезская собачонка, которую Правд называл Мошкой. Кость, которую глодала эта тварь, была больше нее самой; будь у кости зубы и аппетит, сегодня ужинала бы она.

Довольная компания, словно в насмешку над этой ночью. По сторонам замерли укрывшиеся одеялами солдаты его взвода. Они слишком утомились, чтобы напиваться — копали ямы для дозоров, потом в них сидели; набитые животы быстро утянули солдат в сон. К лучшему, подумал он; окажутся среди немногих избавленных от мук похмелья. Даже Каракатица, привыкший просыпаться раньше всех, еще дремлет. А может, глаза у него открыты — лежит за остатками костра и глядит в небо.

Не имеет значения. Одиночество Смычка не исцелить компанией — по крайней мере, той, какую он может найти здесь. Да и нынешние мысли ему не захочется делить с другими.

Они плюются пылью с начал похода. Не место для морпехов, кроме тех случаев, когда по пятам армии идет сильный враг. Сейчас явно не то. Нет, Кенеб их наказывает, вот только непонятно за что. Даже лейтенант, как-то ухитрившийся избежать непосредственного командования своими взводами, плохо понимает мотивы капитана. Хотя и вполне доволен. Но ведь как Раналу завоевать звездную репутацию, если его солдаты глотают пыль всей Четырнадцатой Армии?

«И мне какое дело, черт побери?»

Ночной воздух пахнет желчью, словно сама Полиэль прошла по лагерю. Внезапное приобретение трех тысяч опытных воинов подняло дух Четырнадцатой. Смычок надеялся, что больше дурных знамений не случится.

«Ладно, ладно, давай все обдумаем. У армии появился шанс. Теперь ей не нужны ублюдки вроде меня. И чего мне захотелось возвращаться в Рараку? Ненавижу тот, первый раз. Я уже не прежний юнец с разинутым ртом. Думал, что-то поймаю в святой пустыне? Что именно? Потерянные годы? Дерзость и напор, эти дары юности? Они принадлежат солдатам вроде Улыбы и Корика, Бутыла и Тарра. Я иду ради мести? Но она уже не наполняет желудок — видит Худ, ничего уже меня не трогает. Ни месть. Ни честь. Ни даже дружба. Проклятие, Калам, ты должен был меня отговорить. Прямо там, в Малазе. Нужно было назвать меня в лицо дураком».

Появилась овчарка Геслера.

Мошка зарычала. Большой зверь помедлил, нюхая воздух, и уселся в нескольких шагах. Комнатная собачонка вернулась к кости.

— Выходи, Геслер, — пробормотал Смычок.

Сержант показался с кувшином в руке. Сел напротив, оглядел кувшин и отбросил с возгласом недовольства. — Не могу больше пить. Ни я, ни Буян с Правдом. Мы прокляты.

— Я знаю худшие проклятия, — буркнул Смычок.

— Ну, я тоже, хотя… Что по-настоящему плохо: спать не могу. Никто из нас. Мы были при переправе через Ватар — туда и привели «Силанду», поджидать Собачью Упряжку. Там мне крепко нос разбили. Черт, я удивился. Короче говоря, я не хотел снова здесь побывать. После того, что случилось.

Они помолчали.

— Думаешь сбежать, Скрип? Я прав?

Смычок скривился.

Геслер спокойно кивнул: — Плохо, когда их теряешь. Ну, друзей. Приходится гадать, почему ты еще здесь, почему треклятый костяной мешок продолжает жить. И сбегаешь. А потом? Ничего потом. Ты не здесь, но там, где оказался. От себя не сбежишь.

Смычок морщился. — А от меня ожидают чего иного? Слушай. Дело не только в Сжигателях. Дело в солдатской жизни. Когда все повторяется. Я понял, что даже в первый раз не радовался. Приходит время, Гес, когда у тебя не остается правильного места и правильного дела.

— Может быть, но я такого еще не ощутил. Вопрос в том, в чем ты хорош. Ничего другого, Скрип. Ты уже не хочешь быть солдатом. Чудно, но чем тогда займешься?

— Когда-то я учился на каменщика…

— Ученикам бывает по десять лет, Скрипач. Они не такие костлявые развалины, как ты. Слушай, у солдата есть лишь одно дело — солдатчина. Хочешь закончить? Что ж, впереди битва. Будет много возможностей. Бросайся на меч — и готово. — Геслер помедлил, наставил на Смычка палец. — Но ведь не в том проблема, да? У тебя теперь взвод, ты отвечаешь. Вот что тебе не по нраву, вот от чего ты задумал сбежать.

Смычок встал: — Давай нянчи пса, Геслер, — и ушел в темноту.

Трава мочила ноги, пока он шел мимо дозоров. Раздался приглушенный окрик, он ответил и оказался снаружи. Над головой звезды начали уходить — близился рассвет. Бабочки-плащовки тучами вились над лесистыми холмами Ватара; иногда среди них пролетали ризаны, и бабочки словно взрывались, только чтобы снова сбиться в кучу.

На гребне шагах в трехстах от сержанта показались шесть пустынных волков. Они уже закончили выть и держались рядом из простого любопытства — а может, ждали отбытия армии, чтобы спуститься в долину и поискать отбросы.

Смычок замедлил шаг, услышав пение, тихое, тоскливое и тревожное. Казалось, оно доносится из низины справа. Он уже слышал его по ночам, всегда из-за границы укреплений, но узнавать причину не хотелось. В этой пискливой, нестройной музыке не было ничего привлекательного.

Но сейчас она взывала к нему. И голоса знакомы. Сердце вдруг заболело. Он подошел ближе.

Низина была застелена желтыми листьями, но в середине расчистили круг. Там сидели лицами друг к дружке двое детей-виканов. Нил и Нетер, а посередине стояла широкая бронзовая чаша.

То, что в нее налили, влекло бабочек. Их собиралось все больше.

Смычок заколебался и решил уйти.

— Сюда, — позвал Нил своим ломким голосом. — Быстрее, солнце встает!

Сержант приблизился, морща лоб. На краю низины замер от внезапно нахлынувшей тревоги. Бабочки кишели вокруг, бледно-желтое неистовство лезло в глаза — по коже словно проходили токи от тысяч выдохов. Он развернулся, но увидел лишь массу торопливых крыльев.

— Ближе! Он хочет тебя! — Голос Нетер, высокий и трубный. Но Смычок не мог сделать шага. Его окутало желтым саваном, и в туче было… присутствие.

Оно заговорило. — Сжигатель Мостов. Рараку ждет тебя. Не поворачивайся спиной.

— Кто ты? — спросил Смычок. — Кто говорит?

— Теперь я от этой земли. Чем был раньше, не важно. Я пробужден. Мы пробуждены. Иди к своему сородичу. В Рараку — там он найдет тебя. Вместе вы должны убить богиню. Освободить Рараку от грязнящего ее пятна.

— Сородичу? Кого я там найду?

— Песня длится, Сжигатель Мостов. Ищет дом. Не поворачивайся спиной.

И тут же присутствие исчезло. Бабочки взвились к небу, кружась и блестя на свету. Выше и выше…

Его охватили маленькие руки. Смычок поглядел вниз. Нетер смотрела на него, и лицо было полно паникой. В двух шагах был Нил, охвативший себя руками, плачущий.

Нетер взвизгнула: — Почему ты? Мы звали и звали! Почему ты?!

Качая головой, Смычок оттолкнул ее. — Я… я не знаю!

— Что он сказал? Передай! У него было послание к тебе? Что он сказал?

— Вам? Ничего, девочка — и кто это был, во имя Худа?

— Сормо Э» нат!

— Ведун? Но он… — Смычок отошел. — Хватит проклятого пения!

Виканы вытаращили глаза.

И Смычок понял, что они не поют — да и не пели. А звук длился, наполняя его голову.

Нетер спросила: — Какое пение, солдат?

Он снова потряс головой, отвернулся и ушел назад. «У Сормо не было слов для них. И он не… не хотел видеть их лица — отчаянные, жаждущие увидеть навеки ушедший призрак. Это был не Сормо Э» нат. Что-то иное… Худ знает что. «Мы пробудились». И кто меня ждет в Рараку? Мой сородич. У меня не было никого, кроме Сжигателей… боги подлые! Быстрый Бен? Калам? Или оба?» Ему хотелось кричать, пусть только заглохнет песня, шепот в голове, ужасная и мучительная музыка, подтачивающая здравый рассудок.

Рараку, кажется, с ним не закончила. Смычок молча бушевал. «Будь всё проклято!»

На севере, за дымным лагерем, холмы Ватара словно встряхивали заросшие бока под золотым светом солнца. На гребне за спиной завыли волки.

* * *

Гамет откинулся в седле, когда конь начал спускаться к реке. Тут не хватало земли, чтобы целиком проглотить все жертвы резни. Отбеленные кости мерцали в грязном песке отмелей. Обрывки одежд, куски кожи и железа. Сам брод едва можно было узнать. Ниже по течению громоздились обломки наплавного моста, а на них скопился всяческий мусор. Перевернутые водой фургоны, деревья, трава и тростники — все укоренилось в иле. Громоздкая перекошенная масса стала неким родом нового моста; кулаку казалось, она вот-вот развалится.

Разведчики пересекли его пешим ходом. Гамет видел десятка два перемазанных в грязи сетийцев на другой стороне. Они лезли вверх по склону.

Лес по обоим берегам реки стал разноцветным, сучья были унизаны отбывками одежд, плетеными ремешками и пляшущими на ветру, крашеными человеческим костями.

Меш» арн То» леданн. День Чистой Крови. Вверх по течению, насколько видел глаз, в ил были косо воткнуты шесты; с них свешивались туши коз и баранов. С некоторых еще капала кровь, тогда как другие уже сгнили и кишели мухами, плащовками и хищными птицами. Крошечные белые крошки падали в воду с принесенных в жертву животных, внизу кружилась рыба. Гамет не сразу понял, что эти падающие крошки — личинки мух.

Капитан Кенеб поравнял лошадь с конем Гамета. Они вдвоем съехали к воде. — Не грязь скрепляет плавник, верно? О, там есть ил с песком, но по большей части…

— Кровь, да, — закончил Гамет.

Они сопровождали Адъюнкта сзади, тогда как Нил и Нетер ехали по бокам. За Гаметом и Кенебом передовые роты Десятого легиона встали на склоне, видя реку и торчащий зубьями мост.

— Эти жертвы, их устроили в нашу честь? Кулак, я не могу вообразить постоянный забой — они быстро прикончили бы свои стада.

— Некоторые здесь уже долго, — заметил Гамет. — Но вы, должно быть, правы, капитан.

— Итак, нам предстоит пересечь реку крови. Если треклятые племена считают это проявлением почета, то Королева украла у них разум. Идея метафорического восприятия мира всегда приводит меня в раздумье. Жители Семи Городов все видят иначе. Для них ландшафт одушевлен, и это не старая идея «духов», а нечто гораздо более сложное.

Гамет искоса поглядел на капитана. — Стоит ли это изучения?

Кенеб вздрогнул, криво улыбнулся и до странности легкомысленно повел плечами: — Этот особенный разговор о мятеже, только мятеже — она начался за месяцы до реального начала. Озаботься мы чтением знаков, Кулак, подготовились бы получше.

Они натянули удила за спинами Адъюнкта и виканов. Услышав слова Кенеба, Тавора развернула коня. — Иногда, — сказала она, — знания недостаточно.

— Прошу прощения, Адъюнкт.

Тавора устремила взгляд на Гамета: — Выдвинуть вперед морскую пехоту, Кулак. Нам потребуются саперы и припасы. Пересекаем брод, а не мост из склеенного кровью мусора.

— Так точно, Адъюнкт. Капитан, присоединитесь ко мне… — Они развернули лошадей и въехали на склон. — Что вас развеселило, капитан?

— Припасы, сэр. Саперы будут рыдать.

— Пока они не разрушают сам брод, буду рад предоставить им утешительные объятия.

— Не хотелось бы мне передавать им ваш посул, сэр.

— Да, полагаю, вы правы.

Они добрались до фланга Десятого легиона, и Гамет подозвал вестового. К женщине присоединился кулак Тене Баральта.

— Саперы? — спросил Алый Клинок.

Гамет кивнул: — Да.

Баральта кивнул и сказал вестовому: — Донеси лейтенантам морпехов. Адъюнкту требуется разрушение. Немедленно.

— Слушаюсь, сэр, — ответила она, поворачивая коня.

Не сразу Алый Клинок обратился к Гамету: — В этом увидят оскорбление. Мост крвои должен был быть благословением.

— Она понимает, Тене Баральта, — ответил Гамет. — Но опора слишком ненадежна. Это будет очевидным даже для тайных соглядатаев.

Здоровяк пожал плечами, звякнув кольчугой. — Возможно, нужно тихое слово Желчу — хундрилу. Гонец к тайным соглядатаям, чтобы удостовериться в отсутствии непонимания.

— Хорошее предложение.

— Я прослежу.

Клинок уехал.

— Простите за излишнюю прямоту, Кулак, — пробормотал Кенеб, — но я подумал, что именно этого Адъюнкт более всего не любит.

— Считаете, она не любит инициатив от подчиненных?

— Я не смею…

— Уже посмели.

— А, понимаю. Простите, Кулак.

— Не извиняйтесь, когда вы правы, Кенеб. Подождите взводы. — Он поехал туда, где была Адъюнкт — на линию воды.

Нил и Нетер спешились и стояли на коленях, кланяясь мутной воде.

Гамет уже успел заметить, что Тавора едва сдерживает гнев. «Да, они держатся за упряжку, и похоже, никогда не будут готовы отвязаться от нее… даже если будет возможность. Ну, не я ли заговорил об инициативе?» — Вижу, Адъюнкт, детишки играются в грязи.

Ее голова дернулась, глаза сузились.

Гамет продолжал: — Советую приставить няньку, как бы не разбили лбы от усердия. В конце концов, вряд ли Императрица желала, чтобы вы стали им матерью?

— Точно нет, — не сразу отозвалась она. — Они должны быть моими магами.

— Да. Я гадаю: вы велели им вступить в общение с призраками? Они пытаются умиротворить речных духов?

— Опять нет, кулак. Понятия не имею, чем они заняты.

— Полагаю, для матери вы слишком снисходительны.

— Точно. Позволяю вам действовать от моего имени, Кулак.

Нил и Нетер не могли не слышать разговора, но не изменили поз. Громко вздохнув, Гамет слез с коня и пошел к грязной отмели.

Нагнулся, схватил их за кожаные воротники и поднял виканов над землей.

Громкие вопли, шипение ярости, когда он потряс их и развернул лицами к Адъюнкту. «Так сделала бы виканская бабушка. Знаю, это грубее привычного малазанам способа воспитания. Но эти детишки не малазане, правда?» Он отпустил их.

— Возможно, Кулак, слишком поздно, — произнесла Тавора, — но должна напомнить: эти дети являются ведунами.

— До сих пор не замечал ни одного признака, Адъюнкт. Но если они хотят меня проклясть, пусть будет так.

В данный момент, однако, они совсем не казались к этому готовыми. Ярость быстро уступила место угрюмому унынию.

Тавора откашлялась. — Нил, Нетер, я полагаю, у нас есть нужда в представителях армии, которые поедут к местным лесным племенам — убедить их, что мы понимаем этот жест. Тем не менее, мы должны обеспечить безопасный переход через брод.

— Адъюнкт, Кулак Тене Баральта предложил нечто подобное, но через хундрилов.

— Возможно, следует послать и тех, и тех. — Она сказала виканам: — Доложитесь кулаку Баральте.

Гамет заметил, что брат с сестрой переглянулись. Нил сказал: — Как вам угодно.

Нетер метнула злобный взор на Гамета, прежде чем уйти.

— Надеюсь, вам не придется расплачиваться, — сказала Тавора, когда дети были уже далеко.

Гамет пожал плечами.

— В следующий раз пусть Тене Баральта лично докладывает мне свои предложения.

— Слушаюсь, Адъюнкт.

* * *

Каракатица и Смычок отбежали от линии воды. Они вымокли, покрылись пропитанной кровью жижей, но не могли прогнать с лиц широких улыбок. Удовольствие удваивалось тем, что припасы были взяты из запасов Армии, а не «собственных», взводных. Двенадцать хлопушек, которые направят взрыв горизонтально, три долбашки неглубоко в ил, чтобы расшевелить мусор.

И пригоршня ударов сердца, прежде чем всё это рванет.

Остальная армия отошла за гребень обрыва; сетийских разведчиков на том берегу не видно. Остались лишь двое саперов…

… бегущих как сумасшедшие…

Громовой раскат чуть не заставил обоих взлететь. Песок, грязь, вода, затем ливень обломков.

Закрыв головы руками, они долго лежали; единственным звуком было журчание воды над обмелевшим бродом. Затем Смычок глянул на Каракатицу, обнаружив, что тот пялится на него.

«Может, хватило бы двух долбашек».

Они согласно кивнули и встали.

Брод поистине очистился. Вода ниже кишела мусором, плывущим в море Доджал Хедин.

Смычок стер грязь с лица. — Думаешь, мы выдолбили дыры?

— Готов спорить, в таких никто не утонет. Хорошо, что ты не сбежал, — прибавил Каракатица вполголоса. Всадники уже спускались по склону.

Смычок метнул на него взгляд.

— Что? Не слышишь?

— И как бы я тогда ответил на твой вопрос?

Подоспел первый всадник — собрат сапер, Навроде из Шестого взвода. — Плоско и чисто, — сказал он, — но вы были слишком близко. К чему устраивать большой взрыв, если вы в это время лежите лицами в грязи?

— Еще остроумные замечания есть, Навроде? — зарычал Каракатица, отряхиваясь, хотя это движение явно не могло увенчаться каким-либо успехом. — Если нет, тогда будь добр, съезди туда и отыщи дыры.

— Медленно, — вставил Смычок. — Пусть конь найдет свой шаг.

Брови Навроде взлетели. — Да неужто? — Он двинул коня вперед.

Смычок сверкнул ему глазами в спину: — Ненавижу таких вот саркастичных ублюдков.

— Виканы сдерут с него кожу, если конь сломает ноги.

— Звучит словно дело о кровной мести.

Каракатица прекратил бесплодные попытки очиститься. — Чего?

— Забудь.

Подъехали Ранал и Кенеб. — Отлично сделано, — сказал капитан. — Думаю.

— Все будет путем, — отозвался Смычок. — Пока в нас не начнут пускать стрелы.

— Об этом позаботились, сержант. Что же, у вашего взвода привилегия перейти первыми.

— Ясно, сэр.

Его должно было охватить удовлетворение от выполненной работы, но Смычок после первоначальной вспышки во время взрыва не чувствовал ничего. Изломанная песня шептала в уме, панихидой сопровождая любую мысль.

— Путь впереди, кажется, чист, — буркнул Каракатица.

«Да. Но это не значит, что я должен его любить».

* * *

На северном берегу реки Ватар земля поднималась террасами; с запада над трактом навис одинокий холм. Армия еще переходила брод, когда Адъюнкт и Гамет взобрались по козьей тропке на вершину. Солнце низко висело в небе — второй день у брода — а река стала словно расплавленной. Однако уступ, на котором они оказались, уже был в плотной тени.

Они взобрались на вершину, снова оказавшись на свету. Порывистый горячий ветер овевал плоский голый камень. Ниже, в относительно закрытом месте, виднелся круг валунов — место костра дозорных. Возможно, его расположили здесь во времена Собачьей Упряжки.

Адъюнкт сбила пыль с перчаток и подошла к северному краю. Гамет, чуть задержавшись, последовал.

Им был виден город Убарид, охряный и затянутый дымом. Дальше блестело море Доджал Хедин. Гавань была полна кораблей.

— Адмирал Нок, — сказала Тавора.

— Вернул Убарид, значит.

— Там мы пополним запасы. Да. — Она указала на север: — Вот, Гамет. Видите?

Он щурился, гадая, что он должен различить за обширным пустоземьем, которое называется Убарид Одхан. А затем дыхание вылетело сквозь стиснутые зубы.

Яростная красная стена на горизонте, словно там садится еще одно солнце.

— Вихрь, — сказала Тавора.

Ветер вдруг стал гораздо холоднее, он тяжко навалился на открыто стоявшего Гамета.

— За ним, — продолжала Адъюнкт, — поджидает враг. Скажите: вы думаете, что Ша'ик будет мешать нашему походу?

— Она будет глупа, если не помешает.

— Уверены? Не лучше ли повстречаться с неопытными новобранцами?

— Это огромная игра, Адъюнкт. Сам поход укрепит Четырнадцатую. Будь я на ее месте, предпочел бы встречу с врагом уставшим от битв, избитым. Врагом, отягощенным ранеными, без запаса стрел, коней и так далее. К моменту итоговой встречи я узнал бы кое-что о вас, Адъюнкт. Вашу тактику. Пока что Ша'ик не может снять с вас мерку.

— Да. Любопытно, не так ли? Или она ко мне равнодушна, или уже успела снять мерку. Разумеется, невозможно. Даже если у нее шпионы в армии, пока что я сделала мало, разве только сумела организовать поход.

«Шпионы? Боги подлые, я даже не подумал!»

Некоторое время они молчали, смотря на север. Потерявшись в собственных мыслях.

Солнце исчезало слева.

Но у Вихря был собственный огонь.

Глава 16

Сила имеет голос, и этот голос — песня Странников Духа Танно.

Кимлок

Его пробудило тихое хлюпающее хныканье под боком. Глаза медленно открылись, голова склонилась — чтобы увидеть у живота свернувшегося, покрытого пятнами какой-то кожной болезни детеныша бхок'арала.

Калам сел, подавляя желание схватить мелкую тварь за шею и шмякнуть о стену. Разумеется, не доброта его останавливала. Скорее понимание, что подземный храм стал домом для сотен, если не тысяч бхок'аралов, а эти существа наделены сложной социальной структурой — навреди щенку, и Калам может оказаться под грудой взрослых самцов. Хотя эти звери малы, но клыки не уступают медвежьим. И все же он с трудом подавил отвращение, нежно отстраняя пятнистого детеныша.

Тот жалобно мяукнул и поглядел огромными влажными глазами.

— Даже не пытайся, — пробурчал ассасин, выскальзывая из-под мехов. Живот покрылся клочками плесневелой на вид кожи, тонкая рубаха пропиталась соплями из шенячьего носа. Калам стащил рубаху и отшвырнул в угол.

Он не встречал Искарала Паста уже неделю. Калам оправился от последствий атаки демона, если не считать периодического покалывания в пальцах рук и ног. Он доставил алмазы и теперь жаждал уйти.

Слабое пение раздалось в коридоре. Ассасин потряс головой. Может, однажды Могора научится, но пока что… боги подлые, уши вянут! Калам подошел к прорванному мешку и принялся копаться, пока не нашел запасную рубашку.

Внезапно за дверью раздалось топанье; он повернулся как раз, чтобы увидеть, как дверь открывается. Могора встала в проеме: в одной руке деревянное ведро, в другой трчпка. — Он был здесь? Сейчас? Он был здесь? Говори!

— Несколько дней не видел, — отвечал Калам.

— Он должен вымыть кухню!

— Только этим и занята, Могора? Ловишь тень Искарала Паста?

— Только! — Слово стало воплем. Она бросилась на ассасина, держа тряпку словно оружие. — Я одна кухней пользуюсь? Нет!

Калам отступил, утирая с носа капли, но дальхонезка шла за ним.

— А ты?! Думаешь, обед сам собой появляется? Думаешь, теневые боги вот так наколдовывают еду из воздуха? Тебя сюда звали? Ты мой гость? Я тебе кто, трактирная служанка?

— Боги сохраните…

— Тихо! Я говорю, не ты! — Она сунула ведро и тряпку в руки Каламу, а сама заметила детеныша бхок'арала на лежаке, хищно присела и вытянула пальцы. — Вот он ты, — промурлыкала она. — Повсюду кожу оставляешь, да? Настал конец!

Калам заступил ей дорогу. — Хватит, Могора. Убирайся.

— Без щенка не уйду.

— Щенка? Ты ему голову хочешь свернуть!

— И что?

Он поставил ведро, бросил тряпку. — Не могу поверить. Защищаю мелкого шелудивого бхок'арала от Д'айверс-ведьмы.

Что-то мелькнуло в дверях. Калам указал рукой: — Оглянись, Могора. Навреди детенышу, и будешь иметь дело с ними.

Женщина развернулась и зашипела: — Нечисть! Отродье Паста, вечно шпионите! Вот он как прячется — использует их!

С диким улюлюканьем ведьма бросилась к двери. Скопившиеся бхок'аралы завизжали в ответ и разбежались, хотя Калам заметил, что один проскочил у нее между ног и прыгнул на лежак. Зажал детеныша под рукой и рванул в коридор.

Завывания Могоры становились тише — она преследовала дичь.

— Хе, хе.

Калам обернулся.

Искарал Паст показался из теней дальнего угла. Он был покрыт пылью, на костистом плече висел мешок.

Ассасин скривился: — Я слишком долго пробыл в твоем сумасшедшем доме, Жрец.

— Поистине. — Паст склонил голову набок, дернул за одну из немногих прядей волос. — Я закончил и он может идти, верно? Я буду добрым и открытым, рассыплю золотую пыль по тропе, ведущей в ждущий мир. Он ничего не заподозрит. Будет верить, что идет по своей воле. В точности как должно быть. — Паст вдруг расцвел улыбкой. Стащил мешок. — Вот несколько бриллиантов для тебя. Оставляй их там и тут, оставляй их где возьмут! Но помни, ты должен прорвать Вихрь — в сердце Рараку, да?

— Таково мое намерение, — зарычал Калам, принимая мешок и пряча в заплечный тюк. — Наши пути расходятся, жрец, хотя зная твой извращенный ум, я подозреваю худшее. Да уж… прорвать Вихрь незамеченным… Как я это сделаю?

— При помощи избранного служителя Темного Трона, Искарала Паста, Верховного Жреца и Владыки Рашана, Меанаса и Тюра! Вихрь — это богиня, а ее глаза не могут смотреть сразу во все стороны! Ну, быстрее складывай пожитки. Пора уходить! Она возвращается, а я опять напакостил на кухне. Быстрее!

Они вышли из садка Тени на солнечный свет около большой скалы, менее чем в сотне шагов от яростной стены Вихря. Сделав три шага, ассасин остановился и схватил Паста за руку, разворачивая к себе: — Это пение. Откуда идет проклятое пение, во имя Худа? Искарал, я слышал его в монастыре и думал, это Могора…

— Могора не умеет петь, дурак! Ничего не слышу, ничего кроме дикого ветра и шипения песков! Ты безумен! Он безумен? Да, возможно. Нет, вероятно. Солнце вскипятило мозг в этом толстом черепе. Постепенное растворение — но нет, разумеется нет. Это песня Танно, вот что это. Но даже так он, вероятно, безумен. Два совершенно раздельных дела. Песня. И его безумие. Различные, не связанные, но оба одинаково путают план хозяев. Или потенциально путают. Потенциально. Нет уверенности, нет на этой проклятой земле и особенно здесь. Беспокойная Рараку. Беспокойная!

Калам зарычал, отпихнул старика и двинулся к стене Вихря. Через мгновение Искарал Паст пошел за ним.

— Рассказывай, жрец, как ты всё устроишь.

— Это на самом деле просто. Она заметит прорыв. Словно удар ножа. Тут ничего не изменишь. Значит, отвлечение внимания! А бывает ли лучшее отвлечение, нежели Искарал Паст?

Они подошли к кружащейся стене на двадцать шагов. Облака пыли окутали их. Искарал Паст подвинулся ближе, обнажая в улыбке запачканные зубы: — Держись крепче, Калам Мекхар! — и пропал.

Обширная фигура нависла над ассасином, он вдруг очутился в объятиях нескольких рук.

Азалан.

Бегущий быстрее любого коня к краю Стены Вихря. Демон сильнее закрыл Калама телом — и проломился внутрь.

Грохочущий рев заполнил уши, кожу скреб песок. Ассасин плотно зажмурился.

Множество толчков. Азалан бежал по твердому песку. Впереди — руины города.

Пламя сверкало под демоном, в следах бешено скакали огненные языки.

Перед ними возвышался тель, могила древнего города. Азалан не замедлился, шагая по изрытому склону. Показалась расселина, недостаточно большая для демона, но подходящая Каламу.

Азалан швырнул его туда, а сам отпрыгнул. Калам тяжело приземлился среди мусора и битых горшков. Глубоко в тени.

Внезапно раздался гром, потрясший камни. Снова и снова. Ведущие от стены следы как будто кто-то заметал. Затем разрывы стихли, и остался лишь рев Вихря.

«Думаю, он успел вернуться. Быстрый ублюдок».

Ассасин лежал неподвижно, гадая, удалась ли уловка. Так или иначе, придется ждать ночи.

Он уже не слышал песни. Было за что быть благодарным.

Стенки расселины с одной стороны состояли из многослойного скопища битых горшков, с другой нависла перекошенная мостовая и часть внутренней стены здания — поцарапанная, сколотая штукатурка. Мусор под ногами был рыхлым; чувствовалось, что до дна далеко.

Проверив оружие, Калам приготовился к ожиданию.

* * *

Резак показался из ворот. Апсалар лежала у него на руках. Вес женщины посылал волны боли в пораненное плечо, и он не думал, что сумеет нести ее долгое время.

В тридцати шагах, на краю прогалины, где сходились две тропы, валялись десятки тел. Среди них стоял Котиллион.

Резак подошел к теневому богу. Трупы Тисте Эдур образовали кольцо вокруг площадки слева. Однако внимание Котиллиона всецело привлекло тело у самых ног. Когда дарудж подошел, бог неспешно присел и отвел волосы с лица покойницы.

Это была старая колдунья, понял Резак, та, что обгорела. «Та, которую я счел источником силы малазанского отряда. Но это была не она. Скиталец». Он замер в нескольких шагах, испуганный выражением лица Котиллиона: тоскливый взгляд заставил того выглядеть на двадцать лет старше. Рука в перчатке оставила волосы и нежно провела по мертвому обожженному лицу.

— Ты знал ее? — спросил Резак.

— Хоул, — не сразу ответил тот. — Думал, Угрюмая о ней позаботилась. Никого не осталось из старого командования «Крючка». Я думал, она мертва.

— Она мертва. — Он захлопнул рот. Чертовски негодные слова…

— Я отлично научил их скрываться, — продолжал Котиллион, не сводивший взгляда с тела на примятой кровавой траве. — Так хорошо, похоже, что они скрылись даже от меня.

— Как думаешь, что она здесь делала?

Котиллион чуть заметно вздрогнул. — Неверный вопрос, Резак. Важнее, почему она была со Скитальцем? Что задумал «Крючок»? А Скиталец… боги, знал ли он, кто она? Разумеется… ох, она сильно постарела, но все же…

— Мог бы просто спросить его, — пробормотал Резак, со стоном чуть переместив вес Апсалар. — Он же во дворе сзади нас.

Котиллион коснулся шеи женщины и поднял нечто, висевшее на веревочке. Какой-то пожелтевший крючковатый коготь. Снял, замер, словно изучая — и резко швырнул Резаку.

Подвеска ударилась о грудь и упала на лоно Апсалар.

Дарудж мельком посмотрел на него, потом встретил взор бога.

— Иди на корабль Эдур, Резак. Я посылаю вас к двум… другим нашим агентам.

— Зачем?

— Ждать. На случай, если понадобитесь.

— Для чего?

— Помочь другим устранить Главу «Крючка».

— Ты знаешь, где он или она?

Бог взял Хоул на руки и поднялся. — Я подозреваю. Наконец-то появилось хотя бы подозрение. — Он повернулся, крепко сжимая изломанное тело, и принялся внимательно изучать Резака. Потом вяло, мельком улыбнулся. — Поглядите на нас, — сказал он и пошел к лесной тропе.

Резак поглядел ему вслед.

И крикнул: — Не то же самое! Мы не…

Лесная тень поглотила бога.

Резак прошипел проклятие и повернулся к тропе, что вела на берег.

Бог Котиллион шагал, пока не достиг небольшой поляны в стороне от дороги. Вынес ношу на середину и бережно опустил.

Скопище теней появилось напротив, постепенно обретая смутную, невещественную форму, пока не показался Темный Трон. На удивление бог не произнес ни слова.

Котиллион склонился подле тела Хоул. — Скиталец здесь, Амманас. В руинах Эдур.

Амманас тихо хмыкнул и пожал плечами: — У него нет интереса отвечать на наши вопросы. Никогда не было. Упрям как любой дальхонезец.

— Ты дальхонезец, — указал Котиллион.

— Именно. — Амманас беззвучно заскользил, пока не оказался по другую сторону тела. — Это ведь она?

— Она.

— Сколько раз наши последователи должны умирать, Котиллион? — спросил бог и вздохнул. — Но ведь она перестала следовать за нами уже довольно давно.

— Она думала, мы пропали, Амманас. Император и Танцор. Пропали. Погибли.

— В некотором смысле она была права.

— В некотором, да. Но не в самом важном смысле.

— То есть?

Котиллион поднял взгляд и поморщился. — Она была другом.

— А, вот в каком. — Амманас помолчал. — Ты не отступишься?

— Не вижу особого выбора. «Крючок» за что-то зацепился. Нужно их остановить…

— Нет, друг. Нужно сделать так, чтобы они провалились. Ты нашел… след?

— Более чем след. Я понял, кто руководит из-за кулис.

Голова в черном капюшоне чуть склонилась. — Туда и едут Резак и Апсалар?

— Да.

— Их достаточно?

Котиллион покачал головой: — У меня есть другие достойные агенты. Но хотелось бы, чтобы Апсалар была поблизости, если что — то пойдет не так.

Амманас кивнул. — Так куда?

— В Рараку.

Котиллион не видел лица соратника, но знал: губы его растягиваются в широкой ухмылке. — Ах, дорогой Веревка, пришло, кажется, время рассказать тебе о моих собственных предприятиях…

— Алмазы, которые ты дал Каламу? Я уж гадаю, гадаю…

Амманас указал на труп Хоул: — Давай отнесем ее домой — то есть в наш дом. А потом нужно будет поговорить… не спеша.

Котиллион кивнул.

— К тому же, — добавил, выпрямляясь, Темный Трон, — Скиталец в такой близости действует мне на нервы.

Миг — и поляна опустела, лишь несколько беспричинных теней медленно растворялись в небытие.

* * *

Резак добрел до песчаникового берега. На плоскую каменную полку были вытащены четыре шлюпки. Поодаль на якорях стояли два больших, сильно поврежденных дромона.

Вокруг шлюпок валялись вещи, два огромных дерева срубили и подтащили ближе — вероятно, в намерении заменить упавшие мачты. Виднелись тут и открытые бочки с соленой рыбой, другие емкости стояли в ряд, полные воды.

Резак опустил Апсалар и подошел к одной из шлюпок. Все они были пятнадцати шагов в длину, широкие, с ненадежными на вид мачтами и расположенными сбоку рулевыми веслами. Борта покрывала буйного вида резьба.

Апсалар внезапно закашлялась, заставив его обернуться.

Она вскочила, сплюнула и обвила себя руками. Ее сотрясала дрожь.

Резак торопливо пошел назад.

— Д… Дарист?

— Мертв. Но и все Эдур. Среди малазан был…

— Человек силы. Я ощутила. Такой… гнев!

Резак подошел к ближайшей фляге, нашел черпак. Наполнил и вернулся к девушке. — Он назвался Скитальцем.

— Знаю его, — прошептала она и содрогнулась. — Не мои воспоминания. Танцора. Танцор его знал. Отлично знал. Их было… трое. Никогда не двое — ты знаешь? Никогда только Келланвед и Танцор. Нет, он был там. Почти с самого начала. До Тайскренна, до Даджека, даже до Угрюмой.

— Ну, теперь это не имеет значения. Нужно покинуть проклятый остров — по мне, пусть Скиталец его присвоит. Ты оправилась, поможешь затащить лодку в воду? У нас много припасов…

— И куда мы?

Он замешкался.

Темные глаза блеснули. — Котиллион.

— Да, новая задача для нас.

— Не ходи по этому пути, Крокус.

Он поморщился: — Думал, тебе хочется компании, — и предложил черпак.

Она поглядела на парня и не сразу, но приняла воду.

* * *

— Холмы Пан» потсуна.

— Знаю, — пробурчала Лостара.

Жемчуг улыбнулся. — Разумеется, так и должно. Теперь ты наконец поняла причину, по которой я забрал тебя…

— Погоди чуток. Ты не мог знать, что след выведет…

— Гм, верно. Но я верю в слепоту ходящей кругами природы. Есть ли поблизости погребенный город?

— Поблизости? Кроме того, на котором мы стоим? — Она с удовлетворением увидела отвисшую челюсть. — Как ты думал, что такое все эти плоские холмы, Коготь?

Он расстегнул плащ. — Отлично, место нам подходит.

— Для чего?

Он бросил ей сардоническую улыбку: — Как же, милая? Ритуал. Нужно найти след, колдовской след, а он стар. Вообразила, мы будем просто слоняться без цели по пустошам в надежде что-то отыскать?

— Странно… я думала, мы так и делаем уже много дней.

— Только чтобы оставить изрядное расстояние от треклятой головы Имасса — отвечал он, проходя и плоскому камню и пиная мусор. — Я мог ощущать его нечеловеческие глаза на всем пути по долине.

— Его и стервятников. Да. — Она поворочала головой, обозревая безоблачное небо. — Они еще с нами. Чертовы птицы. Не удивительно. У нас почти нет воды, а еды еще меньше. День — два, и начнутся серьезные неприятности.

— Оставляю тебе эти мелочные заботы, Лостара.

— То есть если все остальное не удастся, ты всегда сможешь убить меня и съесть? А что, если я решу убить тебя первой? Я схожу с ума от мелочных забот.

Коготь уселся скрестив ноги. — Здесь стало гораздо прохладнее, тебе не кажется? Подозреваю, местный феномен. Хотя подозреваю, что малейший успех предпринимаемого мной ритуала нас подогреет.

— Пока во мне горит лишь пылкое недоверие, — пробурчала Лостара, подходя к краю теля и вглядываясь в сторону юго-запада, где красная стена Вихря рассекала пустыню. Позади слышались приглушенные слова на неведомом языке. «Наверное, тарабарщина. Видела я немало магов за работой, и слова им требовались… только чтобы произвести впечатление». Похоже, Жемчуг как раз этим занялся. Позер, готовый выступать даже перед равнодушной аудиторией из одного человека. Человек, желающий поместить свое имя в тома истории. В некоей критически важной роли, от которой изменилась судьба истории.

Она обернулась, услышав, что он стряхивает пыль с рук. Коготь поднимался, на слишком смазливом лице — выражение беспокойства.

— Немного времени понадобилось, — сказала она.

— Да. — Даже он сам казался удивленным. — Мне поистине повезло. Местный дух земли убит… неподалеку. Схождение жестоких судеб, случайная жертва. Его призрак еще здесь; словно дитя, ищущее родителей, он готов рассказывать о случившемся любому, кто готов слушать.

Лостара хмыкнула. — Ладно. И что такого он рассказал?

— Ужасное происшествие — гм, ужасный инцидент, уничтоживший духа — подробности коего приводят меня к заклю…

— Хорошо, — прервала она, — не будем терять времени.

Жемчуг замолчал, бросив ей укоризненный взор (который вполне мог быть искренним). Махнул рукой и пошел вниз по уступам склона.

Она накинула вещмешок на плечо и пошла следом.

У подножия Коготь повел ее на юг, через каменистую пустошь. Солнце отскакивало от выбеленной поверхности, обдавая яростным жаром. Кроме нескольких суетящихся под ногами муравьев, на иссохшем клочке земли не было признаков жизни. Там и тут лежали скопления голышей, как бы намекая, что прежде здесь было умирающее озеро, съежившееся до мелких прудов и оставившее после себя лишь корку соли.

Они шли почти весь день, пока на юго-западе не обозначилась череда холмов. Слева поднялась еще одна обширная меса. Равнина стала овражком, проходящим между двумя этими возвышенностями. На самом закате они добрались до ровного дна — меса нависала слева, ломаные холмы справа, уходя вперед.

В середине низинки виднелись обломки купеческой фуры, окруженные опаленным огнем грунтом. Белая зола образовала маленькие завитки и, похоже, ветер ничего не мог с ней поделать.

Жемчуг вел ее прямо к странному выжженному пятну.

Пепел скрывал под собой крошечные кости, сожженные добела каким-то невыносимым жаром. Они хрустели под подошвами. Лостара озадаченно склонилась над одной, изучая. — Птицы? — спросила она громко.

Взгляд Жемчуга был устремлен на фургон или на что-то позади него. Он покачал головой: — Нет, милая. Крысы.

В подтверждение его слов Лостара заметила под ногами крошечный череп. — В скалистых местностях здесь водятся особенные…

Он оглянулся. — Эти были Д'айверсом. Весьма неприятным субъектом по имени Гриллен.

— Его здесь убили?

— Не думаю. Скорее ранили. — Жемчуг подошел к более крупной кучке золы и разметал ее.

Лостара приблизилась.

Он открыл труп, точнее, одни кости — и кости эти были ужасно изгрызены.

— Бедный ублюдок.

Жемчуг молчал. Он присел около распавшегося скелета и поднял кусочек металла. — Расплавлен, — пробормотал он чуть погодя, — но я сказал бы, это малазанский значок. Боевой маг.

Там были еще четыре похожих кучки. Лостара подошла к ближайшей и начала пинать золу.

— Этот цел! — прошипела она тут же, видя почерневшую от огня кожу.

Жемчуг подошел. Они вместе освободили труп от пепла — от бедер и выше. Одежда почти полностью сгорела, пламя прошлось по коже, но оказалось в силах сжечь лишь самый поверхностный слой.

Коготь смел последнюю золу с лица трупа, и тот открыл глаза.

Лостара выругалась, отскакивая и выхватывая меч.

— Все хорошо, — сказал Жемчуг. — Он с места не сдвинется, милая.

Вместо глазных яблок за веками остались лишь черные дыры. Губы высохли, украсив череп зловещей черной улыбкой.

— Что осталось? — спросил Жемчуг труп. — Ты можешь говорить?

Звуки были слабыми, Жемчугу пришлось склониться.

— Что он сказал? — потребовала Лостара.

Коготь оглянулся. — Сказал «меня звать Клем и я умер ужасной смертью».

— Тут не поспоришь…

— А потом стал неупокоенным носильщиком…

— У Гриллена?

— Да.

Она вложила талвар в ножны. — Для посмертия, кажется, чертовски неприятная профессия.

Жемчуг вскинул брови, улыбнулся: — Увы, от бедного старого Клема мы мало что узнаем. Как и от остальных. Магия, держащая их души в телах, слабеет — Гриллен или мертв, или далеко отсюда. Но вспомни садок огня — его высвобождали здесь весьма странным образом. Это дает нам след.

— Слишком темно, Жемчуг. Пора разбить лагерь.

— Здесь?

Она подумала и скривилась в сумраке. — Может и нет, но я всё же устала. Для поиска следов дневной свет подойдет лучше.

Жемчуг вышел из круга золы. Жест — и сфера света неспешно возникла над его головой. — Полагаю, следы ведут недалеко. Последняя наша задача, Лостара. Там и место для лагеря найдем.

— Ладно, хорошо. Веди, Жемчуг.

Какой бы след он ни обнаружил, Лостара ничего не замечала. Что еще удивительнее, след казался неуверенным в себе, блуждающим — это заставляло Когтя хмуриться. Шаги стали медленными, осторожными. Вскоре он вообще почти застыл на месте, производя лишь малейшие движения. Лицо покрылось потом.

Лостара подавила готовый вырваться вопрос и снова вытащила клинок.

Дыхание со свистом вырвалось изо рта Жемчуга; он встал на колени около большого и тоже обгорелого тела.

Она подождала, когда ассасин успокоится, потом откашлялась и спросила: — Что же случилось, Жемчуг?

— Худ побывал здесь, — шепнул тот.

— Да, я сама заметила…

— Нет, ты не понимаешь. — Он протянул руку к трупу, сжимая кулак, и ударил по широкой груди.

Тело оказалось всего лишь шелухой. От удара оно спалось с сухим треском.

Он сверкнул глазами: — Худ был здесь. Сам бог, Лостара. Пришел забрать этого человека — не только душу, но и плоть — все, что было заражено садком огня… точнее, садком света. Боги, как мне нужна сейчас Колода Драконов. В Доме Худа произошли… перемены.

— И какое это имеет значение? Я думала, мы ищем Фелисин.

— Ты не думаешь, подружка. Вспомни рассказ Буяна. И Правда. Фелисин, Геборик, Кульп и Боден. Мы нашли останки Кульпа у фургона Гриллена. А этот, — он яростно махнул рукой, — Боден. Проклятый Крючок — хотя, к сожалению, доказательство исчезло с шеи. Помнишь их необычную кожу? То же произошло с Боденом.

— Ты назвал это заражением.

— Ну, я точно не знаю. Садок их переменил. И нельзя сказать, как именно.

— Итак, остались Фелисин и Геборик Легкокрылый.

Ассасин кивнул.

— Похоже, пора мне кое-что рассказать, — продолжила Лостара. — Может, это и не важно…

— Говори, милая.

Она поглядела на холмы к юго-западу. — Когда мы следили за агентом Ша'ик… в тех холмах…

— Калам Мекхар.

— Да. И мы устроили Ша'ик засаду у старого храма на вершине — на тропе в Рараку…

— Ты уже рассказывала.

Она не обратила внимания на его нетерпение. — Мы должны были бы всё это найти. Значит, события произошли после нашего ухода.

— Гм. Да.

Она вздохнула, скрестила руки на груди. — Фелисин и Геборик в армии Откровения. В Рараку, Жемчуг.

— Откуда такая уверенность?

Она пошевелила плечами. — Куда еще им деться? Подумай, дружок. Фелисин должна была сжигать ненависть к Малазанской Империи. И Геборик не обязан был питать любви к империи, заточившей и осудившей его. Они отчаялись после нападения Гриллена. Когда умерли Боден и Кульп. Отчаялись, да и ранены были, скорее всего.

Он медленно кивнул, встал на ноги. — Одного ты никогда мне не объясняла, Лостара. Почему провалилось покушение?

— Не провалилось. Мы убили Ша'ик, поклясться готова. Арбалетный болт в лоб. Но мы не смогли отнять тело у охраны, они оказались слишком крепкими для нас. Мы убили ее, Жемчуг.

— Тогда кто, во имя Худа, командует Откровением?

— Не знаю.

— Можешь показать место засады?

— Да, наутро. Прямиком туда проведу.

Он молча смотрел на нее, а сфера света началась колебаться, погаснув наконец с тихим свистом.

* * *

Память пробудилась. Те слои, что слежались внутри Т'лан Имасса, стали камнем за бесчисленные столетия, Онрек снова смог прочесть. И потому все, что он видел перед собой… пропали плоские холмы на горизонте, созданные ветром башни из песка, просторы белых солончаков и белые ребра мертвых кораллов. Пропали ущелья, овраги и сухие русла, засаженные поля и арыки. Даже город на северном окоеме, некоей опухолью угнездившийся в излучине громадной реки, стал несущественным, невещественным для глаз ума.

Ибо все, что он видел, случилось так давно, так давно…

Фигуры брели по пляжу внутреннего моря. Клан Ренига Обара, пришедший обменивать кость кита и масло дхенраби. Кажется, это он принес с собой ледяные ветра родной тундры. А может, неподобающая погода намекала на что-то более темное. Джагут укрылся в крепости и замешивает котел Омтозе Феллака. Еще немного и рифы погибнут, а с ними все зависящие от них существа.

Нелегкий вздох издал Онрек, существо из плоти и крови. Но он ведь отошел в сторону. Уже не Гадающий по костям — Абсин Золай гораздо искуснее его в тайных знаниях и более склонен к дерзновению, необходимому последователям Пути Телланна. А Онрек слишком часто замечал, что разум влечет совсем к иному.

К откровенной красоте, такой, как сейчас перед взором. Не по нему охота и ритуалы разрушения. Он всегда без охоты танцевал в глубоких закутах пещер, где гремят барабаны и эхо пронизывает кости и плоть, словно ты лежишь на пути стада обезумевших от страха ранагов — такого стада, что Онрек однажды вдохнул в стену пещеры. Во рту горчило от слюны, угля и охры, ладони запачкались — ведь он дул сквозь них, создавая формы на камне. Искусство, требующее одиночества; картины без света, на невидимой стене, пока остальные члены клана спят во внешних пещерах. Вот правда: Онрек стал силен в колдовстве красок из желания быть отдельно, быть наедине с собой.

Но среди его народа одиночество считалось сродни преступлению. Среди них отделиться значилось ослабнуть. Среди них само разбиение взгляда на компоненты — от видения к наблюдению, от воскрешения воспоминаний и мысленной перестановки частей картины к каменной стене — требовало отточенной, потенциально гибельной решимости.

«Бедный гадающий по костям. Онрек, ты никогда не был тем, кем хотел быть. И когда ты нарушил неписанное соглашение и нарисовал правдивое изображение Имассы, запер прекрасную темную женщину во времени, там, в пещере, которую никто не должен был найти… ах, ты попал под гнев сородичей. Самого Логроса и Первого Меча».

Но он помнит выражение юного лица Оноса Т» оолана, когда тот впервые увидел изображение своей сестры. Удивление и восторг, возрождение давней любви — Онрек был уверен, что если он увидел такое на лице Первого Меча, то и другие увидели. Хотя, разумеется, промолчали. Закон нарушен и нужно ответить на это суровостью.

Он так и не узнал, ходила ли сама Кайлава глядеть на картину; не узнал, гневалась ли она или увидела достаточно, чтобы понять: кровь сердца его вошла в этот образ.

«Но хватит с меня воспоминаний».

— Твое молчание, — проговорил Тралл Сенгар, — меня всегда в дрожь вводит, Т'лан Имасс.

— Ночь перед Ритуалом, — ответил Онрек. — Не так далеко от этого самого места. Меня должны были изгнать из племени. Я совершил преступление, которому не было иного ответа. Но над кланом нависли нежданные события: четверо тиранов — Джагутов восстали и создали союз. Они хотели уничтожить всю страну — и это им удалось.

Тисте Эдур промолчал, гадая, может быть, что тут было уничтожено. Вдоль реки тянулись водяные каналы, клочки сочной зелени ждали сбора урожая. Дороги и фермы, иногда храм; лишь на юго-западе вдоль горизонта портили пейзаж рваные утесы безлесных холмов.

— Я был в пещере, месте преступления, — помедлив, продолжал Онрек. — В темноте, разумеется. Думал, это последняя ночь с народом. Хотя, честно говоря, я уже был одиночкой, я скитался со стоянки на стоянку в поисках уединения. А потом кто-то пришел. Касание. Теплое тело. Невероятно мягкое — нет, не жена, она же осудила меня в числе первых за то, что я сотворил, за очевидную измену. Нет, неведомая женщина во тьме…

Была ли это она? Никогда не узнать. Она ушла на заре, ушла от всех нас, когда объявили Ритуал и собрались кланы. Она отвергла призыв — нет, еще ужаснее: она убила сородичей, кроме одного Оноса. Ему удалось отбиться — вот истинное доказательство невероятного воинского мастерства.

Была ли это она? Была ли на ее руках невидимая кровь? Тот сухой скользкий порошок, который я счел охрой из перевернутой миски с красками. Убежала от Оноса ко мне, в пещеру позора…

И кого слышал я в проходе? Неужели в разгар любовного соития кто-то пришел и увидел то, чего не мог видеть я?

— Можешь не продолжать, Онрек, — сказал Тралл мягко.

«Верно. Будь я смертным, я рыдал бы. Значит, горе не скрыть от твоих глаз, Тралл Сенгар. Но ты спрашиваешь, почему я дал обет…» — След отступников свеж, — сказал Онек чуть погодя.

Тралл легко улыбнулся. — А ты наслаждаешься убийствами.

— Талант ищет новые формы, Эдур. Ему не хочется молчать. — Т'лан Имасс неспешно повернулся к другу. — Конечно, и нас коснулись перемены. Я уже не волен продолжать охоту… если ты не захочешь того же.

Тралл поморщился, оглядел земли к юго-западу. — Что же, мне это уже не кажется таким соблазнительным. Но, Онрек, ваши ренегаты причастны к предательству моего народа, и я намерен раскрыть их роль, насколько смогу. Итак, мы должны их найти.

— И поговорить.

— Сначала поговорить, а потом ты их убьешь.

— Не верю, что способен на это. Я слишком сильно поврежден. Но нас преследуют Монок Охем и Ибра Гхолан. Этих будет достаточно.

— Всего лишь двое? Уверен?

— Мои силы уменьшились, но да, я так считаю.

— Близко?

— Это не имеет значения. Они поддерживают жажду мщения, чтобы я привел их к тем, кого мы искали с самого начала.

— Верят, что ты присоединишься к отступникам?

— К сломанным сородичам. Да, верят.

— А ты?

Онрек внимательно поглядел на Эдур. — Только если ты согласишься, Тралл Сенгар.

* * *

Они оказались на самой границе обрабатываемых земель, так что избегать контакта с местными жителями было сравнительно легко. Единственная пересеченная ими дорога оказалась пустой насколько видел глаз. За заливными полями дикая природа вернула себе владычество. Травяные кочки, полосы выглаженного водой гравия у расселин и оврагов, изредка деревья гилдинга…

Холмы впереди казались зубьями пилы, склоны усеяны утесами.

Холмы, на которых Т'лан Имассы разорвали ледяной покров. Первое место вызова. Они защитили святые городища, тайные пещеры, залежи кремня. Теперь там складывают оружие павших.

Оружие, которое захотят вернуть ренегаты. В нем своя магия, не связанная с Телланном. Она будет питать держащего, если оружием завладел родич изготовителя. Тем более если именно он изготовил его в давние времена. Среди нынешних народов такое искусство утеряно. Обретение оружия даст отступникам конечную свободу, отделит узы Телланна от тел.

— Ты говорил, что предал клан, — заметил Тралл, когда они приблизились к холмам. — Кажется, это было очень давно.

— Похоже, мы обречены повторять старые преступления. Ко мне вернулись воспоминания — то, что я считал потерянным. Не ведаю почему.

— Отделение от Ритуала?

— Возможно.

— Каково было твое преступление?

— Я пленил женщину во времени. Или так казалось. Нарисовал ее подобие в священной пещере. Я верю, что, сделав так, несу ответственность за последовавшие убийства, за ее уход из клана. Она не хотела присоединяться к Ритуалу, делающему нас бессмертными, потому что я своей рукой уже ее обессмертил. Знала ли она? Потому и отвергла Логроса и Первого Меча? Ответов нет. Какое безумие охватило разум, если она убила ближайших родичей и даже пыталась убить родного брата?

— Не твоя жена, значит.

— Нет. Она была Гадающая по костям. Солтейкен.

— Но ты любил ее.

Пожатие плечами вышло неуклюжим. — Одержимость сама по себе яд, Тралл Сенгар.

На гребень вела козья тропа, узкая, крутая, извивающаяся. Они полезли наверх.

— Я готов возразить, — заговорил Тисте Эдур, — идее, будто мы обречены повторять ошибки, Онрек. Неужели уроки остаются не выученными? Неужели жизнь не ведет к мудрости?

— Тралл Сенгар, я предал не только Монока Охема и Ибру Гхолана. Я предал Т'лан Имассов, ибо решил не смиряться с судьбой. Итак, то же самое преступление, что и в прошлом. Я всегда жаждал уединения от сородичей. В королевстве Зародыша я был доволен. Как и в тайных пещерах, что лежат впереди.

— Доволен? А сейчас, в этот миг?

Онрек надолго замолчал.

— Когда возвращается память, Тралл, уединение становится иллюзией, ибо всякая тишина заполнена громкими поисками смысла.

— Ты с каждым днем все более походишь на… смертного, друг.

— То есть порочного.

Тисте Эдур хмыкнул: — И что? Погляди же на то, что делаешь сейчас.

— О чем ты?

Тралл Сенгар остановился, глядя на Т'лан Имасса. Улыбка его была грустной. — Ты возвращаешься домой.

* * *

Неподалеку от того места разбили лагерь Тисте Лиосан. Побитые, но живые. И это, как думалось Малачару, уже неплохо.

Странные звезды мерцали над головой, свет их был неровным, как будто звезды источали слезы. Пейзаж вокруг казался безжизненной пустошью выветренного камня и песка.

Разведенный под защитой горбатого холма костер привлек странных мотыльков размером с небольших птиц, а также сонм других летучих тварей, даже крылатых ящериц. Днем на них насела туча мух, яростно покусала и тут же пропала. Укусы продолжали болеть, словно насекомые оставили какую-то заразу.

На взгляд Малачара, это королевство имело неприветливый вид. Он потер шишку на руке и зашипел, когда что-то зашевелилось под горячей кожей. Обернулся к костру, посмотрел на сенешаля.

Жорруде встал на колени у очага, склонив голову — поза его давно не изменялась. Беспокойство Малачара усугубилось. Эниас сидел около, готовый помочь, если предводителя охватит новый приступ тоски — но в последние дни такие тревожные припадки стали реже. Оренас был на страже у коней — Малачар знал, что тот стоит с мечом наголо, всматриваясь в окрестную тьму.

Однажды, знал он, придется посчитаться с Т'лан Имассами. Тисте Лиосан приступили к ритуалу с глубокой верой. Были слишком открытыми. Никогда не верь трупу. Малачар не знал, есть ли такая заповедь в священных текстах «Видений Озрика». Если нет, он не прочь был добавить ее к коллективной мудрости Лиосан. «Когда вернемся. Если вернемся».

Жорруде медленно выпрямился. Лицо было искажено горем. — Хранитель мертв, — провозгласил он. — Наше королевство под осадой, но братья и сестры предупреждены и скачут к вратам. Тисте Лиосан продержатся. Мы продержимся до возвращения Озрика. — Он постепенно поворачивался, чтобы поглядеть в лицо каждому, в том числе неслышно вышедшему на свет Оренасу. — У нас есть задача. Та, на которую нас и отрядили. Где-то в этом мире мы найдем нарушителей. Похитителей Огня. Я искал, и никогда они не были ближе, чем сейчас. Они здесь и мы их найдем.

Малачар ждал, но предводитель ничего более не сказал.

Жорруде улыбнулся: — Братья мои. Мы ничего не знаем об этом месте. Но это временное неудобство, ибо я ощутил присутствие давнего друга Лиосан. Не так далеко. Мы отыщем его — первая задача — и попросим ознакомить с угрозами здешних земель.

— Кто этот давний друг, Сенешаль? — спросил Эниас.

— Делатель Времени, Брат Эниас.

Малачар торжественно кивнул. «Поистине друг Лиосан. Убийца Десяти Тысяч. Икарий».

— Оренас, — велел Жорруде, — готовь коней.

Глава 17

Семь Каменных Лиц

Шесть повернулись к Теблорам

Одна остается Ненайденной

Матерью племени духов

Теблоров-детей

Которых должны мы забыть.

Молитва матерей отдающих, перевод с теблорского

Карса Орлонг не чурался камня. Сырая медь из залежей, олово и их союз — бронза… всем материалам дано свое место. Но дерево и камень суть слова рук, святое оформление воли.

Параллельные прожилки, полупрозрачные слои слетали с клинка, оставляя рябинки от краев до волнистой середины. Меньшие хлопья удалялись с обеих граней — сначала с одной стороны, потом перевернуть между ударами, назад и вперед, и так по всей длине.

Сражаться таким оружием — это потребует изменений в привычном стиле боя. Дерево гнется, с легкостью сползая с края щита, без усилий скользит при прямом выпаде. Кремневый меч с зазубренными гранями будет работать иначе, придется приспосабливаться, особенно учитывая тяжелый вес и длину.

Рукоять оказалась самым большим вызовом. Кремень не любит кривизны, и чем круглее становился захват, тем труднее было скалывать куски. Окончанию рукояти он придал форму огромного многогранного алмаза; почти прямые углы граней обыкновенно рассматриваются как опасные пороки, дающие дорогу энергии разрушения, но боги обещали сделать оружие не ломающимся, и Карса забыл об инстинктивных опасениях. А для перекрестия придется отыскать подходящий материал.

Он понятия не имел, сколько провел времени за изготовлением меча. Все прочие мысли пропали — он не ощущал ни голода, ни жажды, не замечал, что стены пещерки покрылись росой и температура растет, так что он и оружие покрылись потом. Он не знал, что пламя в каменном очаге пылает непрестанно — без топлива — и языки пламени переливаются странными оттенками.

Меч повелевал всем. Ощущение товарищей в клинке пронизывало тело до кончиков пальцев, каждую мышцу и каждую кость. Байрот Гилд, чья режущая ирония каким-то образом пропитала оружие, и пылкая преданность Делюма Торда — вот нежданные дары, загадочное совпадение тем, аспектов, давшее мечу личность.

Среди теблорских легенд есть песни о почитаемом оружии и владевших им героях. Карса всегда полагал, что слова об оружии, наделенном собственной волей — всего лишь поэтический вымысел. Все те герои, предавшие клинки и пришедшие затем к трагическому финалу… что ж, каждый раз Карса находил иные, более очевидные пороки поведения, объясняющие гибель героев.

Теблоры никогда не передавали оружие потомкам — имущество уходило с покойным, ведь что такое дух, лишенный того, что приобрел в жизни, до смерти?

Кремневый меч, обретавший форму в руках Карсы, таким образом, был совершенно отличным от всего ранее виденного. Он возлежал на земле, странно обнаженный, хотя и закутанный в кожу. Ни эфеса, ни ножен. Массивный и грубый, но прекрасный своей симметрией, хотя его пятнают потеки крови с израненных рук.

Он осознал, какая палящая жара заполнила пещеру, и поднял голову.

Семь богов стояли лицами к нему, полумесяцем, языки пламени сверкали за изломанными, сухими телами. Держали оружие, подобное лежавшему перед ними, только меньше — по стать их приземистым формам.

— Вы узрели истину, — бросил Карса.

Тот, которого он называл Уругалом, отозвался: — Да. Ныне мы свободны от оков Ритуала. Цепи, Карса Орлонг, сброшены.

Другой сказал низким, хриплым голосом: — Садок Телланн нашел твой меч. — Шея бога была свернута, изжевана, упавшая на плечо голова едва держалась на мышцах и жилах. — Он никогда не переломится.

Карса хмыкнул: — В пещере полно сломанного оружия.

— Магия Старших, — объяснил Уругал. — Враждебные садки. Наш народ вел много войн.

— Верно, Т'лан Имассы, — сказал воин-Теблор. — Я шагал по ступеням, сделанным из ваших родичей. Видел падших, лежавших в невообразимых количествах. — Он смотрел на семь стоявших перед ним существ. — Какая битва потребовала вас?

Уругал пожал плечами: — Не имеет значения, Карса Орлонг. Сражение давно минувших дней, враг стал пылью, неудача забыта. Мы познали столько войн, что сбились со счета, но что достигнуто? Джагуты были обречены на вымирание — мы лишь подстегнули неизбежное. Другие враги сами объявили о своей вражде и встали на пути. Мы оставались равнодушны к их целям, и ничто не способно было помешать нам. И мы уничтожали их. Снова и снова. Войны без смысла, войны, так ничего и не изменившие. Жить значит страдать. Существовать — даже так, как мы — значит сопротивляться.

— Вот и всё, что мы постигли, — пробубнила женщина, которую звали Сибалле. — Полностью. Камень, море, лес, город — и все живущие твари — разделяют одну борьбу. Бытие противостоит небытию. Порядок воюет против хаоса, растворения, беспорядка. Карса Орлонг, вот единственно ценная истина, важнейшая изо всех истин. Чему поклоняются сами боги, если не совершенству? Недосягаемой победе над естеством, над неуверенностью природы. Много есть названий для такой борьбы. Порядок против хаоса, структура против распада, свет против тьмы, жизнь против смерти. Но значение у слов одно.

Имасс со сломанной шеей тихо захрипел, словно напевая заклинание: — Ранаг охромел. Отбился от стада. Но идет за ним. Ищет защиты стада. Время исцеляет. Или ослабляет. Две возможности. Но хромой ранаг ведает лишь упрямую надежду. Такова его природа. Ай видят его и приближаются. Добыча еще сильна. Но одинока. Ай знают слабость. Чуют, как запах в холодном ветре. Бегут за хромающим ранагом. Гонят от стада. Но он еще полон упрямой надежды. Надежда дает ему силы стоять. Голова опущена, рога готовы крушить ребра, вздымать врага в воздух. Но ай умнее. Кружат и бросаются, отскакивая. Снова и снова. Голод воюет с упрямой надеждой. Наконец ранаг истощен. Истекает кровью. Спотыкается. И ай нападают всем скопом. Затылок. Ноги. Горло. Пока ранаг не падает. И упрямая надежда сдается, Карса Орлонг. Сдается, как и должно, немой неизбежности.

Теблор оскалился. — Но ваш новый хозяин готов приютить хромого зверя. Готов предложить гавань.

— Ты пересек мост прежде, чем мы его построили. Кажется, Байрот Гилд научил тебя мыслить, прежде чем сам охромел и пал. Ты поистине достоин звания Воеводы.

— Совершенство — иллюзия, — сказала Сибалле. — Итак, смертные и бессмертные одинаково ищут невозможного. Наш новый хозяин желает изменить парадигму. Третья сила, Карса Орлонг, чтобы изменить вечную войну между порядком и распадом.

— Повелитель требует поклонения несовершенству, — прогудел Теблор.

Голова Сибалле заскрипела, согласно кивая. — Да.

Карса вдруг ощутил жажду и пошел к вещам за бурдюком. Хорошо напился и вернулся к мечу. Сомкнул ладони на рукояти, поднял перед собой, изучая волнистую длину.

— Необычайное творение, — заговорил Уругал. — Если бы оружие Имассов имело бога…

Карса усмехнулся Т'лан Имассу, перед которым некогда вставал на колени — на далекой поляне во времена юности, когда мир казался простым и… совершенным. — Вы не боги.

— Боги, — сказал Уругал. — Быть богом означает иметь поклонников.

— Вести их.

Сибалле кивнула.

— Вы неправы, и ты и ты. Быть богом означает познать бремя верующих. Защищали ли вы? Нет. Предлагали утешение и защиту? Были полны сочувствия? Даже жалости? Для Теблоров, Т'лан Имассы, вы были рабовладельцами, жадными и голодными, вы сурово требовали и ожидали кровавых жертв — чтобы питать ваши желания. Вы были незримыми цепями Теблоров. — Он смотрел на Сибалле. — А ты, женщина, Сибалле Ненайденная — ты была похитительницей детей.

— Несовершенных детей, Карса Орлонг, которые умерли бы. Они не жалеют о моих дарах.

— Полагаю, не жалеют. Сожаления остались матерям и отцам, отдававшим детей. Не важно, сколь коротка жизнь ребенка — силу любви родителей подавить нельзя. Знай, Сибалле, их любовь не обращает внимания на несовершенства. — Собственный голос казался ему слишком грубым, горло сдавило. — Поклонение несовершенству, сказала ты. Ты делала метафору реальностью, требуя жертвы детьми. Ты не понимала и не понимаешь важнейшего дара поклонения. Ты не облегчала нашего бремени. Нет, ты давала нам новые тяготы. — Он поглядел на Уругала. — Скажи, что сделали Теблоры, чтобы это заслужить?

— Твой народ забыл…

— Скажи.

Уругал пожал плечами. — Вы неудачники.

Карса онемел, глядя на потрепанного «бога». Меч трепетал в его руках. Он держал его на весу всё время и тяжесть, наконец, грозила опустить его руки. Теблор посмотрел на клинок и осторожно упер острие в каменный пол.

— Мы тоже потерпели неудачу. Очень давно.

Сибалле сказала: — Произошедшего не отменишь. Тебе остается либо сдаться и страдать от вечных мук. Или освободиться от бремени. Карса Орлонг, наш ответ прост: сдаться означает выказать порок. Встань лицом к лицу с откровением, не отворачивайся, не произноси напрасных клятв, что никогда не повторишь ошибки. Дело сделано. Восславь его! Вот наш ответ, и он показан нам Увечным Богом.

Напряжение покинуло Карсу. Он глубоко вдохнул и медленно выпустил воздух. — Очень хорошо. Тебе и Увечному Богу я дам ответ.

Волнистое лезвие не отличалось безмолвием. Нет, оно прорезало воздух с треском, словно лопались в огне сосновые иголки. Вверх, над головой Карсы — размытый круг — и вниз, наискосок…

Острие прошло между шеей и плечом Сибалле. Затрещали кости, тяжелое лезвие впилось в грудь, рассекая позвоночник, ребра, выйдя под правым бедром.

Она успела поднять навстречу свой меч, и тот рассыпался, выпустив в воздух мелкие и крупные осколки. Карса даже не почувствовал столкновения.

Огромный меч прорезал дугу в воздухе и угрожающе замер над головой Теблора.

Разрушенная Сибалле упала на пол. Имасса была разрублена надвое.

Остальные шестеро подняли оружие, но не спешили нападать.

Карса зарычал: — Идите же!

— Ты уничтожишь остальных? — спросил Уругал.

— Армия ее сирот подчинится мне, — бросил Теблор, ухмыляясь лежащей Сибалле. — А вы оставите мой народ — оставите поляну. Более не будете иметь с нами дел. Я доставил вас сюда. Освободил. Если появитесь передо мной снова, я вас уничтожу. Пройдете по снам старейшин, и я буду преследовать вас неустанно. Я, Карса Орлонг, урид и Теломен Тоблакай, в том клянусь. — Он сделал шаг, и шестеро Т'лан Имассов отпрянули. — Вы использовали нас. Использовали меня. И что вы предложили вместо награды?

— Мы хотели…

— Вы предложили новые цепи. Теперь уходите отсюда. Вы получили все, чего желали. Вон.

Шестеро Т'лан Имассов зашагали к выходу из пещеры. На миг затемнили лучи солнечного света и пропали.

Карса опустил меч. Посмотрел на Сибалле.

— Не ожидала, — сказала она.

Воин хмыкнул: — Слышал, вас, Т'лан Имассов, трудно убить.

— Невозможно, Карса Орлонг. Мы… упорствуем. Бросишь меня здесь?

— Для тебя не будет забвения?

— Однажды, очень давно, море окружало эти холмы. Такое море могло бы освободить меня и даровать забвение. Ты вернул мою судьбу — и наказание. Тысячи лет пыталась я освободиться. Полагаю, это остроумно.

— А ваш новый хозяин, Увечный Бог?

— Он покинул меня. Кажется, есть приемлемые уровни несовершенства и неприемлемые. Я потеряла полезность.

— Еще один бог, ничего не знающий о том, что значит быть богом, — прогудел Карса, шагая к тюку.

— Что будешь делать, Карса Орлонг?

— Пойду искать коня.

— А, джагского коня. Да, их можно найти к юго-западу, в одхане. Редко. Ты можешь искать долгое время.

Теблор пожал плечами. Растянул веревку, закрывающую тюк, и подошел к остаткам Сибалле. Поднял ту половину, что содержала голову и правую руку.

— Что ты делаешь?

— Хочешь отдохнуть?

— Нет. Что….

Карса засунул голову и руку в поклажу и завязал клапан. Для меча нужны ножны и перевязь, но это подождет. Он накинул лямки на плечи, клинок опустил на правое плечо.

Огляделся в последний раз.

Костер еще пылал колдовским пламенем, хотя оно начало часто мигать, словно расходуя последние порции невидимого горючего. Он подумал было закидать его гравием, но пожал плечами и повернулся к устью пещеры.

Едва он показался снаружи, две фигуры вдруг встали, заслоняя свет.

Меч Карсы взметнулся навстречу, ударив плашмя обоих. Они покатились к краю.

— Прочь с дороги! — прорычал воин, выходя на свет.

И, не удостоив пришельцев второго взгляда, пошел по тропе, изгибавшейся к юго-западу.

* * *

Тралл Сенгар застонал и открыл глаза. Поднял голову, морщась от бесчисленных уколов боли в спине. Кремневый меч отшвырнул его на россыпь каменных обломков… хотя основной удар принял невезучий Онрек. И все же грудь ломило, он боялся, что ребра ушиблены или даже сломаны.

Т'лан Имасс неуклюже вставал на ноги в десятке шагов.

Тралл сплюнул. — Знай я, что дверь заперта, сначала бы постучался. Это был треклятый Теломен Тоблакай. — Тут Тисте Эдур заметил, что Онрек резко повернул голову в сторону пещеры.

— Что такое? — удивился Тралл. — Он возвращается нас добить?

— Нет. В пещере… жив Садок Телланн…

— И что?

Онрек полез по осыпи к устью пещеры.

Раздраженно зашипевший Тралл медленно последовал за ним, то и дело останавливаясь, пока не вернулась способность нормально дышать.

Войдя в пещеру, он издал тревожный возглас. Онрек стоял в огне, его окружили радужные языки. В правой руке Т'лан Имасс держал останки какого-то своего собрата.

Тралл сделал шаг и поскользнулся, снова тяжело упав на груду острого кремня. Боль пронизала ребра, он снова с трудом мог вдохнуть. Тралл с руганью перекатился набок — щадя себя — и осторожно встал. Воздух был горячим как в кузнице.

А потом каверна вдруг стала темной — странное пламя исчезло.

Руки схватили Тралла за плечи.

— Ренегаты сбежали, — сказал Онрек. — Но они близко. Идем.

— Ладно. Веди, приятель.

За миг до выхода на свет Тралла пробрал холод. Две руки.

* * *

Карса шел по краю долины, найдя там некое подобие дороги. Многочисленные обвалы засыпали ее, и приходилось то и дело карабкаться по опасному, шевелящемуся под ногами гравию. Позади висели клубы пыли.

Поразмыслив, он решил, что один из незнакомцев был Т'лан Имассом. Не удивительно, ведь вся долина с карьерами, шахтами и могилами была для них святым местом… конечно, если может быть что-то святое для неупокоенных тварей. А второй — не человек… но все же чем-то знакомый. «А, из тех, что были на кораблях. Серокожие, которых я убил».

Возможно, ему нужно вернуться. Меч еще не пил живой крови. Кроме его собственной.

Впереди дорога повела вверх, прочь из долины. Мысль о возвращении по пыльному и опасному маршруту его не прельстила. Окровавить меч можно о других, более достойных врагов. Он пошел вверх.

Очевидно, шестеро Т'лан Имассов выбрали другой путь. К счастью для них. Он потерял терпение от бесконечных слов, особенно потому, что дела кричали громче, достаточно громко, чтобы заглушить жалкие оправдания.

Карса вышел к краю, влез на ровную почву. Открывшийся пейзаж был таким первозданным, какого Теблор еще не встречал на Семиградье. Ни признака цивилизации — никаких свидетельств, что этой земли касался плуг. Высокие травы прерии колышутся на жарком ветру, низкие покатые холмы тянутся до горизонта. Низины заполнены рощицами низких узловатых деревьев — серые от пыли и еще зеленые листья пляшут под ударами ветра.

Джаг Одхан. Он внезапно понял: эта земля похитит его сердце, словно первобытное пение сирен. Ее масштаб… соответствует его собственному, хотя чем — не понять. «Теломен Тоблакаи знали это место, ходили здесь до меня». Истина, хотя он не мог объяснить, откуда ее узнал.

Карса поднял меч. — Байрот Делюм — так я нарекаю тебя. Узри Джаг одхан. Так не похоже на наши горные укрытия. Даю твое имя этому ветру — смотри, как он носится и гладит травы, катается по холмам и между деревьями. Я даю этой стране твое имя, Байрот Делюм.

Теплый ветер пел на лезвиях меча, издавая неровный гул.

Вспышка движения в траве за тысячу шагов. Волки, шкуры цвета меда, длинные ноги — они выше, чем он встречал раньше. Карса улыбнулся.

И пошел вперед.

Трава достигала его груди, почва была неровной из-за узловатых корней. Мелкие создания то и дело убегали из-под ног; он вздрогнул, когда случайный олень — мелкая порода, едва ли выше колен — стрелой просвистел между стеблей.

Впрочем, он оказался не быстрее режущего клинка — Карса хорошо поест на ночь. Итак, меч утолил первую жажду не в огне битвы, а по необходимости. Теблор гадал, не ощутили ли духи недовольства от такого бесславного начала. Войдя в камень, они лишились возможности общаться с ним, хотя воображению Карсы нетрудно было расслышать саркастический комментарий Байрота. Размеренную мудрость Делюма оказалось воспроизвести труднее, но дело того стоило.

Солнце чертило ровную дугу в безоблачном небе. Карса шел и шел. На закате он заметил к западу стада бхедринов, а в двух тысячах шагов стадо полосатых антилоп замерло на холме. Звери поглядели на него, а потом развернулись и разом пропали с глаз.

Западный горизонт стал пламенным горном, когда он дошел до места, где видел антилоп.

И там его ждали.

Трава в небольшом круге была примята. В середине примостилась тренога-жаровня, полная оранжево мерцающими, не дающими дыма кусками бхедриньего кизяка. За ней сидел Джагут. Согбенный, худой до степени истощения, в рваных мехах и шкурах. Длинные седые волосы свесились по сторонам покрытого пятнами и морщинами лица, глаза словно отражали цвет пожухлой травы.

Джагут поднял взор, когда приблизился Карса, и одарил его то ли усмешкой, то ли улыбкой. Блеснули желтоватые клыки. — Ты сильно попортил шкуру оленя, Тоблакай. Но я все же приму ее в обмен на пламя.

— Согласен, — сказал Карса, бросая тушу у очага.

— Арамала связалась со мной, и пришлось тебя встречать. Ты сослужил славную службу, Тоблакай.

Карса опустил тюк и присел у жаровни. — Не питаю преданности к Т'лан Имассам.

Джагут потянулся за оленем. Небольшой нож сверкнул в руке; он стал надрезать шкуру начиная с копыт. — Вот выражение их благодарности, а ведь она бок о бок сражалась с ними против Тиранов. Как и я. К счастью, мне удалось убежать всего лишь со сломанной спиной. Завтра я отведу тебя к той, кому повезло куда меньше, чем нам с Арамалой.

Карса хмыкнул: — Я ищу джагского коня, а не знакомства с твоими друзьями.

Ветхий Джагут кашлянул смехом. — Грубые слова. Настоящий Теломен Тоблакай. Я уже позабыл и потому утратил чутье. Та, к которой я отведу тебя, призовет диких лошадей — и они придут.

— Редкостное уменье.

— Да, и уникальное. Под ее рукой и по ее воле пришли они к существованию.

— Заводчица, значит.

— В каком-то смысле, — дружелюбно кивнул Джагут, начавший сдирать с оленя шкуру. — Немногие из падших моих сородичей высоко оценят шкуру, невзирая на причиненный твоим жутким мечом ущерб. Олени арас быстрые и хитрые. Никогда не ходят по одной тропе — ха, они даже не оставляют троп! Негде залечь в засаду. И капканы бесполезны. А если их загонять, куда они бегут? Как же — в стадо бхедринов, под брюхо большим зверям. Я же сказал, хитрые. Очень хитрые.

— Я Карса Орлонг из племени Урид…

— Да, да, знаю. С далекого Генабакиса. Вы мало отличаетесь от наших падших сородичей, Джагов, забывших о славном и великом прошлом…

— Я уже не так невежествен.

— И хорошо. Меня зовут Циннигиг. Вот, теперь ты еще менее невежествен.

Карса пожал плечами: — Это имя мне ничего не говорит.

— Разумеется, ведь это мое имя. Был ли я печально знаменит? Нет, хотя иногда стремился. Разве что пару раз. Но потом я изменил намерения. А вот ты, Карса Орлонг, ты рожден для зловещей славы. Наверное, на родине ты ее уже заслужил.

— Вряд ли. Уверен, меня сочли мертвым, мои деяния не дошли до клана и семьи.

Циннигиг отрезал ляжку оленя и бросил на жаровню. Поднялось облако дыма, огонь зашипел, брызгая искрами. — Можешь так думать, но я смею полагать: все обстоит по — иному. Вести путешествуют быстро, их не волнуют границы. Когда вернешься — увидишь сам.

— Я не ищу славы, — отозвался Карса. — Однажды искал, но…

— Но?

— Изменил намерения.

Циннигиг засмеялся громче. — У меня есть вино, мой юный друг. Оно там, в сундуке.

Карса встал, подошел к сундуку — прочному, окованному железом. Вес толстых досок оказался бы вызовом даже для Карсы, вздумай он поднять сундук. — Тут нужны колеса и пара волов, — буркнул Теблор, склоняясь. — Как ты его принес?

— Я его не принес. Это он носит меня.

«Игра словами». Карса нахмурился, поднимая крышку.

В середине сундука стоял хрустальный графин, рядом пара потертых глиняных кубков. Темно-красное вино просвечивало сквозь прозрачный хрусталь, омывая стенки теплым, как заходящее солнце, светом. Карса уставился на графин и хмыкнул: — Да, вижу — он как раз под тебя, если ты свернешься клубком. Ты, графин и жаровня…

— Жаровня? Это было бы жаркое путешествие!

Теблор нахмурил лоб: — Разумеется, не разожженная.

— О да. Кончай болтать и налей нам вина. Я уже переворачиваю мясо.

Карса протянул руку — и отдернул: — Как там холодно!

— Я предпочитаю вино охлажденным, даже красное. Вообще-то я всё предпочитаю охлажденным.

Теблор скривился, доставая графин и кубки: — Так все-таки кто же тебя принес?

— Надеюсь, ты поверишь всему, что я расскажу. И тому, что увидишь своими глазами, Карса Орлонг. Не так давно тут проходила армия Т'лан Имассов. Нашли ли они меня? Нет. Почему? Я прятался в сундуке, конечно же. Нашли ли они сундук? Нет, потому что он был валуном. Нашли ли они валун? Наверное. Но это же был простой валун… Да, я понимаю, о чем ты думаешь. Ты совершенно прав. Я говорю не о магии Омтозе Феллака. Зачем бы мне использовать Омтозе Феллак, если как раз по его следу идут Т'лан Имассы? Ну нет. Разве есть такой космический закон, что Джагут может использовать только Омтозе Феллак? Я прочитал звезды тысячи ночных небес и ни разу не видел, чтобы они сложились в такие письмена. О да, на небе много законов, но ни один и отдаленно не напоминает этот. И вовсе нет необходимости призывать Форкрул Ассейлов и просить рассудить нас. Поверь мне, их суд всегда влечет за собой пролитие крови. Редко кто удовлетворяется их решениями, еще реже остается в живых после их решений. Скажи, разве это вообще можно назвать правосудием?! О да, наверное, это и есть чистейшая справедливость: обвинитель и обвиняемый получают возможность влезть в шкуру друг друга. По сути, это не вопрос, кто прав и кто неправ. Это попытка решить, кто менее неправ. Ты улавливаешь….

— Что я улавливаю, — оборвал его Карса, — так это вонь подгорелого мяса.

— А, да. Моменты бесед так коротки…

— Вот бы не поверил.

— … а мясо быстро не поджаришь. Конечно, ты не поверил бы. Мы же встретились впервые. Уверяю, что мне выпадает так мало возможностей беседовать…

— … в сундуке.

Циннигиг ухмыльнулся: — Точно. Ты уловил самую суть. Воистину Теломен Тоблакай.

Карса протянул Джагуту полный кубок: — Увы, мои руки малость согрели вино.

— Спасибо. Думаю, я смогу вытерпеть. Прошу отведать оленины. Разве ты не знал, что уголь полезен? Очищает пищеварительный тракт, выгоняет глист, делает кал черным. Черным, как у лесного медведя. Рекомендую на случай преследования: обманет почти любого, кроме тех, кто изучает экскременты.

— А что, есть такие?

— Понятия не имею. Я редко выхожу наружу. Что за спесивые империи родились, чтобы пасть, за границами Джаг Одхана? Гордость давится прахом — вот извечный цикл жизни смертных созданий. Я не опечален своим невежеством. Почему бы? Если я не знаю, чего лишился, то откуда мне знать, что я чего-то лишился? Откуда, скажи! Понимаешь? Арамала вечно носилась за бесполезным знанием — погляди, что с ней стало. Как и с Фирлис… ее ты увидишь завтра. Она не может поглядеть сквозь свисающие на лицо листья, но так старается, так старается… как будто широкий обзор явит что-то, кроме надоедливого течения лет. Империи, престолы, тираны и освободители, сотни тысяч томов, заполненных вариациями одного и того же вопроса, снова и снова возглашаемого. Эй, Карса, ешь вволю, пей до дна. Ты видишь, что графин всегда полон? Разве не хитро! Да, о чем я?

— Ты редко выходишь.

— Действительно. Что за спесивые империи родились, чтобы пасть, за границами Джаг Одхана? Гордость давится прахом…

Карса прищурил глаза, созерцая одхан — и потянулся за вином.

* * *

Одинокое дерево стояло на вершине плоского холма, примыкавшего к холму более высокому. Укрытое от пронизывающих ветров, оно выросло раскидистым; кора казалась тонкой и отслоившейся, будто не могла сдержать пружинистые мышцы древесины. Узловатый ствол выбрасывал во все стороны сучья, толщиной превосходящие бедро Карсы. Верхняя треть ствола густо поросла листвой, формируя широкий полог пыльной зелени.

— Выглядит старым, так? — сказал Циннигиг, когда они подошли ближе. Согнутый пополам Джагут ковылял, сильно раскачиваясь. — Ты не имеешь представления, какое оно старое, юный мой друг. Ни малейшего. Я не решаюсь открыть тебе его возраст. Видел раньше такие деревья? Ручаюсь, нет. Напоминает гилдинги, растущие тут и там по равнине. Напоминает, как ранаг напоминает козла. Дело не в высоте. Дело в древности. Это дерево эпохи Старших. Молодым побегом оно слышало вздохи соленых волн здешнего моря. Ты подумал — ему десятки тысяч лет? Нет, друг мой, сотни тысяч. Некогда, Карса Орлонг, это был доминирующий по всему свету вид. Всякой вещи свое время, и когда время кончается, вещи исчезают…

— Но не это дерево.

— Трудно произнести суждение более мудрое. Ты спросишь — почему?

— Я промолчу, потому что уже понял: ты и так расскажешь.

— Разумеется, ибо у меня природная склонность помогать. Причину, юный друг, ты вскоре увидишь.

Они поднялись по склону и встали на вершине, вечно затененной и потому лишенной травы. Дерево и все его отростки, увидел Карса, оплетены паутиной, густой, но почему-то прозрачной. Один намек, слабое мерцание. Из-под этого савана на него смотрело лицо Джагуты.

— Фирлис, — сказал Циннигиг, — это тот, о ком говорила Арамала. Он ищет достойного коня.

Тело Джагуты оставалось видимым тут и там, показывая, что дерево действительно растет вокруг нее. Из-под правой ключицы вырывался побег, сливающийся с массой сучьев над головой женщины.

— Рассказать ему твою историю, Фирлис? Я должен, хотя бы ради ее необычайности.

Голос исходил не изо рта, но — текучий и мягкий — звучал в голове Карсы: — Разумеется, ты должен, Циннигиг. В природе твоей не оставлять ни одного слова не сказанным.

Карса усмехнулся, ибо в ее словах прозвучало слишком явное желание скрыть недовольство.

— Мой друг Теломен Тоблакай, это поистине необычная повесть, ведь истинный ее смысл непонятен никому из нас, — начал Циннигиг, усаживаясь, скрестив ноги, на землю. — Милая Фирлис была ребенком — нет, дитем, все еще сосавшим грудь матери — когда банда Т'лан Имассов выследила ее семью. Произошло обыкновенное. Мать убита, с Фирлис также поступили по их обычаю: насадили на копье, а копье воткнули в землю. То, что случилось позже, не мог бы предсказать ни Имасс, ни Джагут, ибо такого еще не бывало. Вырезанное из здешнего дерева копье забрало себе дух жизни Фирлис и переродилось. Корни впились в почву, проросли сучья и листья. В благодарность дух жизни дерева облагодетельствовал ребенка. Они росли вместе, обманывая судьбу. Фирлис обновляет дерево, дерево обновляет Фирлис.

Карса оперся на меч, уперев его в почву. — Но она стала заводчицей джагских коней.

— Незначительной была моя роль, о Карса Орлонг. От моей крови происходит их долгожительство. Джагские лошади размножаются редко, их число с трудом поддерживается, даже уменьшается. Если бы не долгий жизненный срок…

— Я знаю, потому что Теблоры — мой народ, обитающий в горах на севере Генабакиса — разводят табуны таких же джагских коней.

— Если так, я рада. Здесь их почти истребили.

— Истребили? Кто?

— Дальние твои родичи. Трелли.

Карса помолчал, оскалился: — Вроде того, которого зовут Маппо?

— Да, действительно. Маппо Коротыш, странствующий с Икарием. С Икарием, носящим сделанные из моих ветвей стрелы. Каждый раз, посещая меня, он не помнит прошлого посещения. Каждый раз он просит мою сердцевину, чтобы изготовить механизм измерения времени. Моя сердцевина могла бы пережить все прочие его конструкции.

— И ты помогла ему?

— Нет, ибо это убило бы меня. Я торгуюсь. Прочный сук для дуги лука. Ветка для стрелы.

— Значит, у тебя нет способов защиты?

— Против Икария их нет ни у кого.

Теблор хмыкнул: — Я вступил с ним в схватку, в которой никто не победил. — Он похлопал по рукояти каменного меча: — Мое оружие было из дерева, а сейчас у меня есть это. В следующую встречу даже подлость Маппо не спасет Икария.

Джагуты надолго замолкли; Карса понял, что Фирлис беседует с Циннигигом, потому что его лицо исказила тревога. Охряные глаза сверкнули на Карсу, но Джагут тут же отвел взгляд.

В конец концов Циннигиг испустил долгий вздох. — Карса Орлонг, она призвала ближайший табун — он непременно придет на первый зов. Она надеется, что придут и другие. Можно будет посчитать, сколько всего осталось джагских коней.

— И сколько голов в табуне?

— Не могу сказать, Карса Орлонг. Обыкновенно насчитывается около дюжины. Те, что бегут сюда, скорее всего единственные, остающиеся в Джаг Одхане.

Карса резко поднял голову в ответ на стук копыт, сотрясший почву под ногами. — Похоже, их больше дюжины, — пробормотал он.

Циннигиг встал, морщась от усилий. Движение в долине снизу. Карса повернулся. Почва тряслась, со всех сторон накатывал громоподобный гул. Дерево за спиной затряслось, будто охваченное шквалом. Теблор почуял, как Фирлис беззвучно закричала.

Лошади прибегали сотнями. Серые как сталь, еще больше, чем выращиваемые племенами Теблоров. Они мчались, они трясли черными гривами. Жеребцы, дергающие головами, кусающие зубами соседей в сражении за пространство. Толстозадые, покрытые потом кобылицы. Сотни, потом тысячи.

Воздух наполнился пылью, взвившейся к небесам вызовом самому Вихрю.

Всё новые дикие лошади окружали вершину; грохот утих, когда животные встали головами внутрь обширного стального круга. Тишина. Пыль клубилась, улетала с ветром.

Карса снова поглядел на дерево. — Кажется, Фирлис, тебе не нужно заботиться о вымирании. Никогда не видел я в табунах столько жеребят и погодков. Никогда не слышал о табуне такой величины. Тут десять, может, пятнадцать тысяч голов — и мы даже не можем увидеть задних.

Фирлис, казалось, онемела. Ветки дерева тряслись, качались на горячем ветру.

— Ты верно сказал, Карса Орлонг, — проскрипел Циннигиг, не сводя с Теломена напряженного взора. — Табуны сошлись. Некоторые прибежали издалека. Они шли на зов, но не зов Фирлис. Нет, это не ответ на ее призыв. Это ответ на твой призыв, Карса Орлонг. Нам больше нечего сказать. Но теперь ты должен выбрать. — Он кивнул в сторону коней.

— Карса Орлонг, ты недавно рассказывал о деревянном оружии. Какое дерево?

— Железное, единственное подходящее из здешних. Дома мы используем кроводрево.

— И кровяное масло?

— Да.

— Втертое в древесину. Кровяное масло пятнало твои руки. Они смогли учуять его, Карса Орлонг…

— У меня нет масла.

— Не у тебя. В тебе. Оно течет по венам. Кроводрево не растет в Джаг Одхане десятки тысяч лет. Но кони помнят. А теперь выбирай.

— Кроводрево, кровяное масло, — сказал Циннигиг. — Неубедительное объяснение, Фирлис…

— Да. Но другого у меня нет.

Карса оставил их спорить, оставил меч торчащим в земле. Он подошел к ожидающим лошадям. Жеребцы замотали головами, и Теблор улыбнулся, стараясь не показывать зубы (он знал, что тогда они увидят в нем хищника, а в себе жертв). «Хотя они сами легко убьют меня. Против такого скопища — ни шанса». Он заметил жеребца, явно повелевающего прочими, если учесть широкое пространство вокруг и вызывающий вид; прошел мимо, бормоча: — Не ты, гордец. Табуну ты нужнее, чем мне.

Он высмотрел другого жеребца, едва вошедшего в возраст, и двинулся к нему. Медленно, подходя так, чтобы конь все время видел его.

Грива и хвост коня были белыми, а не черными. Длинноногий, мышцы бугрятся под скользкой кожей. Серые глаза.

Карса встал в одном шаге от коня. Осторожно протянул правую руку, пока не опустил пальцы на трепещущий нос. Легонько надавил. Жеребец уперся, потом сделал шаг назад. Карса сгибал шею книзу, проверяя гибкость. Все ниже, пока ноздри почти не уткнулись в ложбинку грудины.

Он прекратил давить, не прерывая контакта, пока жеребец поднимал голову.

— Я назову тебя Ущербом, — шепнул он.

Он переместил ладонь на щеку коня, пока пальцы не оказались под челюстью, и пошел спиной вперед, выводя жеребца из табуна.

Вожак заржал, и табун взорвался движением. Наружу, распадаясь на маленькие группы, грохоча копытами и приминая высокие травы. Огибая холмы, они двигались на юг и на запад, уходя в сердце Джаг Одхана.

Дрожь Ущерба утихла. Конь шел следом за Карсой, вернувшимся за вершину.

Едва он взошел на холм, Циннигиг заговорил: — Даже Джагут не усмирил бы так джагского коня, Карса Орлонг.

Да, вы, Теблоры, относитесь к Теломен Тоблакаям… но вы уникальный народ. Теломен Тоблакаи — конники. Не думал, что такое возможно. Карса Орлонг, почему Теблоры еще не завоевали Генабакис?

Карса бросил взгляд на Джагута: — Однажды мы его завоюем, Циннигиг.

— И ты будешь тем, кто поведет их?

— Да.

— Тогда мы — свидетели рождения зловещей славы.

Карса встал рядом с Ущербом, провел рукой по напряженной шее. «Свидетели? Да, вы свидетели. Но вам и не вообразить, на что способен я, Карса Орлонг.

Никому не вообразить».

* * *

Циннигиг уселся в тени содержащего Фирлис дерева, что-то мурлыкая под нос. Теломен Тоблакай уехал на выбранном коне. Вскочил на спину и направил, не нуждаясь ни в седле, ни в поводьях. Табуны пропали, оставив пейзаж привычно пустынным.

Джагут со сломанной спиной достал кусок жареного накануне оленьего мяса и начал резать на мелкие полоски. — Подарок, милая сестра.

— Вижу. Убит каменным клинком?

— Точно.

— Сокровище для моего духа.

Циннигиг кивнул, помедлил, беззаботно взмахнув ножом. — Ты здорово сделала, скрыв остатки.

— Разумеется, фундамент сохранился. Стены Дома. Краеугольные камни ограды. Всё под покровом моей почвы.

— Глупые, бестолковые Т'лан Имассы. Воткнуть копье в землю Азата!

— Что они знали о домах, Циннигиг? Твари из пещер и кожаных шатров. К тому же он умирал, и это длилось годы. Он был смертельно ранен. Да, Икарий стоял на коленях, нанося роковой удар, он сгорал от безумия. Если бы спутник — Тоблакай не воспользовался случаем вынести Икария, бесчувственного…

— …он освободил бы отца, — кивнул Циннигиг, пережевывая мясо. Затем он подошел к дереву. — Вот, сестра, — произнес он, предлагая кусочек.

— Горелое.

— Думаю, ты приготовила бы еще хуже.

— Да уж. Давай, проталкивай. Я не хочу жевать.

— Ты не можешь жевать, дорогая. Я понимаю всю иронию… отец Икария не желал быть освобожденным. Так умер Дом, ослабляя ткань мироздания…

— … в достаточной степени, чтобы был разорван тот садок. Давай еще. Ты съел больше, чем я.

— Алчная сучка. Итак, Карса Орлонг… удивил нас.

— Не думаю, что мы единственные обманулись внешностью этого воина.

— Согласен. Подозреваю, что и не мы последние испытаем потрясение.

— Ты чуешь духи шестерых Т'лан Имассов, Циннигиг? Они притаились там, за сокрытой стеной…

— О да. Теперь они слуги Скованного Бога. Бедняжки. Похоже, им будет что ему рассказать…

— Кому? Скованному?

— Нет, Карсе Орлонгу. Они владеют знанием и надеются руководить Тоблакаем — но даже подойти боятся. Думаю, их пугает присутствие Дома.

— Нет, он мертв. Весь его жизненный дух перешел в копье. Не Дома, а самого Карсы — вот кого они страшатся.

— Ага. — Циннигиг улыбнулся, вкладывая еще кусочек мяса в деревянный рот Фирлис. Тот пропал, скользнув в глубокое дупло внутри ствола. Чтобы сгнить, чтобы питать дерево. — Тогда Т'лан Имассы не такие и глупые.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ ДОМ ЦЕПЕЙ

Запер ты двери, окна закрыл, и каждый выход во внешний мир запечатал, и вдруг понял, что сбылся самый страшный кошмар — убийцы здесь, убийцы уже в Доме.

Дом, Танельбал

Глава 18

Гневной Богини Вихрь взметнулся преддверием ада

Кузницей стала святая пустыня Рараку

В пыль обращается кровь, идут легионы холодным железом

Там, у сухого причала средь мертвого града

В битве сцепились две армии

И Худ прогулялся по проклятой почве

Как было тысячу раз.

Разделенное сердце, Рыбак

Она прокралась вдоль ряда заботливо сложенных каменных блоков, по краю канавы — знала, мать придет в ярость, видя новую, но уже испорченную одежду — и увидела, наконец, сестру.

Тавора забрала у брата солдатиков из кости и рога, в тени наполовину обвалившейся стены имения (именно ее собиралась чинить артель рабочих) устроив миниатюрное сражение.

Лишь впоследствии Фелисин поняла, что девятилетняя сестра воспроизводила известную битву, извлеченную из исторических архивов — старое столкновение между армиями Короля Анты и мятежного дома Казза Д'Аворе. Та битва повлекла за собой уничтожение силы благородных семейств и подчинение владений Д'Аворе. Приняв роль герцога Кенуссена Д'Аворе, она проработала все возможные варианты тактики, способной принести победу. Загнанный в результате череды несчастливых происшествий в глубокую долину, превзойденный числом… позже совет военных ученых единогласно решил, что победа герцога была невозможна.

Фелисин не знала, сумела ли сестра победить там, где провалился признанный гений войны Кенуссен. Но слежка стала привычкой, восхищение суровой и молчаливой Таворой — навязчивой идеей. Фелисин казалось: сестра никогда не была ребенком, не знала, что такое невинные игры. Она ступила в тень брата, чтобы оставаться там, и когда Ганоэс отправился в военную школу, Тавора мало изменилась. Лишившись тени Ганоэса, она сама как бы стала тенью, отрезанной и одержимой.

Нет, такие мысли не посещали прежнюю Фелисин. Восхищение Таворой было бесформенным, как и подобает девочке.

Клеймо понимания вечно приходит позже. Словно сметают пыль, обнажая каменную статую.

На самом краю разрушенного города, с юга, земля быстро опускается, переходя в россыпи комьев пересохшей глины, а затем в дно былой гавани. Сотни лет обжига под солнцем закалили глину, создав широкие, прочные пандусы.

Ша'ик встала в начале самого большого из старинных наносов, рожденных умирающим морем тысячелетия назад, и попробовала увидеть плоскую низину как место будущей битвы. В четырех тысячах шагов возвышались подобные зубьям пилы остатки коралловых островков, за ними ревел Вихрь. Колдовской шторм содрал с островков прекрасную мантию песка. То, что осталось, едва ли назовешь надежным укрытием для собранных против нее легионов. Подступы будут опасными, регулярное построение невозможным.

Островки создавали широкий полукруг в центре. К востоку земля круто обрывалась, край вышиной в восемьдесят локтей нависал над солончаком — наследием самой глубокой части моря. Расселина расширялась к юго-западу, переходя в бесконечную равнину южной Рараку. К западу лежали дюны, глубокие и мягкие пески, изменчивые под касаниями ветра и таящие множество зыбучих ям.

Она построит свои силы на самом краю, так, чтобы удерживать семь меньших пандусов. Конные стрелки Маттока на флангах, а новая тяжелая пехота Корболо Дома — элита его Собакодавов — займет верх каждого пандуса. Конные копейщики и прочие наездники останутся позади, готовясь напасть на малазан, когда те дрогнут.

Так объясняет Корболо Дом — она плохо помнила вероятную последовательность действий. Кажется, напан рассчитывает сразу перейти к обороне, невзирая на численный перевес. Ему не терпится испытать тяжелую пехоту и штурмовые отряды в сражении с малазанскими эквивалентами. Раз уж Тавора идет на них, разумно пригласить ее к самым подножиям пандусов. Преимущество всецело будет у армии Апокалипсиса.

Тавора снова окажется герцогом Кенуссеном Д'Аворе у Ибиларского ущелья.

Ша'ик закуталась в овчинный плащ, внезапно почувствовав озноб среди жары. Глянула на Маттока, ожидавшего приказов вместе с дюжиной телохранителей. Они держатся поодаль, но явно готовы оказаться рядом за два-три удара сердца. Она не имела понятия, почему скрытный вождь стал так бояться покушения, но… всегда полезно ублажить воина. Когда Тоблакай ушел, а Леомен оказался на юге, Матток взял на себя роль защитника ее особы. И хорошо, хотя она не думала, что Тавора станет подсылать убийц — мимо Богини Вихря не пройти незаметно. Даже рука «Когтя» не сумеет миновать многочисленные барьеры, каким бы садком она не пользовалась.

«Ибо сам этот барьер — садок. Садок, незримой кожей повисший над Святой Пустыней. Захваченный фрагмент уже не фрагмент, но целое. Сила его нарастает. Однажды, скоро, он потребует себе места в Колоде Драконов. Как было с Домом Цепей. Новый Дом, Дом Вихря.

Вспоенный кровью уничтоженной армии.

А когда она встанет передо мной на колени, что тогда? Милая сестрица, сломленная и согбенная, покрытая грязью и более зловещими пятнами, легионы пали во прах, став пиршеством плащовок и грифов — сниму ли я боевой шлем? Открою перед ней на миг лицо?

Мы вели эту войну. Какие там мятежники, какая императрица. К чему нам сама Богиня? Мы с тобой заменили, Тавора, Дриджну и Книгу Откровения личным, особенным откровением. Спор крови, ничего более. И мир, Тавора — когда я покажу себя и увижу в твоих глазах блеск понимания — мир, твой мир, закачается под ногами.

В этот миг, милая сестрица, ты поймешь. Что случилось. Что сделано. И почему я это сделала».

А потом? Она не знала. Простая казнь будет слишком легким выходом, обманом. Наказание — удел живых. Приговор будет — жить, страдая под цепями знания. Не просто жить, а жить с… Вот единственный ответ на… на всё.

Услышав хруст сапог по черепкам, она обернулась. Ободряющей улыбки не будет — не сегодня. — Л'орик. Какое чудо, что ты соизволил принять мое приглашение. Кажется, в последнее время ты отбился от рук. «О, как он таится от меня, тайны одолевают его — смотрите, как он прячет глаза — чувствую душевную борьбу. Он мог бы многое поведать. Но будет молчать. Владея всеми силами богини, я так и не могу поставить для него ловушку, вырвать его истины. Само по себе предостережение: он не тот, кем кажется. Не простой смертный человек…»

— Мне нездоровилось, Избранная. Даже короткий путь из лагеря оставил меня истощенным.

— Скорблю, что тебе пришлось так жертвовать собою, Л'орик. И потому перехожу к делу сразу. Геборик закрылся в своем жилище — не выходит и посетителей не впускает. Уже несколько недель.

Его гримаса казалась вполне искренней. — Закрылся перед всеми нами, госпожа.

Она склонила голову набок. — Но ты говорил с ним последним. Наедине и долго.

— Я? Это был последний раз?

Не такой реакции она ждала. Очень хорошо, его тайна не имеет отношения к Геборику. — Именно. Ваш разговор его встревожил?

— Госпожа, Геборик давно не в себе.

— Почему?

Глаза его чуть расширились и тут же обратились в сторону. — Он… скорбит по вашей жертве, Избранная.

Ша'ик моргнула. — Л'орик, не знала, что мой сарказм может так ранить.

— В отличие от вас, госпожа, — мрачно ответил он, — мне не до веселья. Геборик скорбит…

— По моей жертве. Довольно странно, ведь до… возрождения он не особо думал обо мне. Какая же утрата гнетет его сильней всего?

— Не могу сказать. Боюсь, вам придется спросить его самого.

— Ваша дружба, похоже, не зашла дальше обмена признаниями.

Он промолчал. Точнее, он не мог сказать ничего, не выдав своих знаний.

Ша'ик отвела взгляд и снова обернулась к потенциальному полю брани. «Я могу представить построение армий, верно. Но потом… Как они будут перемещаться? Что возможно, что невозможно? Богиня, у тебя нет ответов на такие вопросы. Они ниже тебя. Твоя сила в воле и только воле. Но, дорогая Богиня, иногда этого недостаточно». — Корболо Дом удовлетворен этой ждущей бойни… ареной.

— Не удивляюсь, госпожа.

Она оглянулась. — Почему?

Он пожал плечами, явно отыскивая замену словам, которые вот-вот готов был сказать. — Корболо Дом хочет принудить Тавору делать именно то, что нужно ему. Расставить силы вон там или вот тут, не в ином месте. Подойти именно сюда. Сражаться там, где он хочет сражения. Ожидает, что малазанская армия маршем пойдет на убой, как будто усилием воли способен сделать Тавору глупее и неосмотрительнее. — Л'орик указал на обширную равнину. — Он хочет, чтобы она сражалась там. Поджидает. Но зачем бы ей?..

Ша'ик задрожала под плащом, ее все сильнее охватывал холод. «Да, зачем бы ей? Уверенность Корболо… всего лишь похвальба? Он тоже упрощает то, что выгоднее видеть простым? Но разве кто из них поступает иначе? Камист Рело и нюхающие его задницу собачки — Файэлле и Хенарас? И Фебрил, и Бидитал? Леомен… сидевший с раздражающей улыбочкой, пока Корболо расписывал военные планы? Он словно что-то знал… как будто он один — особенный. Но эта вялая улыбка… глупец тонет в яме с дурхангом, не так ли? От него ничего нельзя ждать, особенно проявлений военного гения. А Корболо Дому нужно кое-что доказать…»

— Опасно, — мурлыкнул Л'орик, — доверяться командиру, сражающемуся ради резни.

— А ради чего должен?

Брови мага чуть поднялись. — Как же? Ради победы.

— Разве истребление врага не означает победу, Л'орик?

— В том и порок образа мыслей Корболо, Избранная. Как месяц назад говорил Леомен, этот порок — лишь первый в череде. Госпожа, победа предшествует резне. Не наоборот.

Она сверкнула глазами: — Так почему ни ты, ни Леомен на советах не критиковали тактику Корболо Дома?!

— Советах? — Л'орик улыбнулся. — Советов не было, Избранная. Корболо не из тех, что приветствуют дискуссии.

— Как и Тавора, — бросила она.

— Не имеет значения.

— О чем ты?

— Малазанская военная доктрина — то, что великолепно понял Колтейн, а вот Верховный Кулак Пормкаль упустил из вида. Тактика — дело согласия. Первоначальная доктрина Дассема Альтора, когда его сделали Первым Мечом империи. «Стратегия принадлежит командующему, но тактика есть поле битвы, и ведется та битва в командном шатре». Собственные слова Дассема. Разумеется, такая система полагается на компетентность офицеров. Некомпетентные офицеры — такие, что проникли в ряды…

— Офицеры из благородных, ты имеешь в виду.

— Грубо говоря, да. Покупка чинов — Дассем такого никогда не допустил бы. Насколько я знаю, императрица тоже этого не дозволяет. Сейчас. Прошла чистка…

— Знаю, знаю, Л'орик. По-твоему, личность Таворы не имеет значения…

— Не совсем, госпожа. Имеет, ибо тактика — дитя стратегии. Истинная природа Таворы и определит стратегию. Опытные солдаты толкуют о горячем железе и холодном железе. Колтейн был холодным железом. Даджек Однорукий — холодное железо, хотя не всегда — у него редкое свойство меняться по необходимости. Но Тавора? Неизвестно.

— Объясни свое «холодное железо», Л'орик.

— Госпожа, я не знаток подобных…

— Ты явно пытаешься обманывать. Объясни. Сейчас же.

— Отлично. Насколько я понимаю…

— Хватит околичностей.

Маг откашлялся, повернулся и позвал: — Матток. Присоединись к нам, просим.

Ша'ик скривилась, видя в таком приглашении тайный умысел, но тут же молча обругала себя. «Это ведь важно. Чувствую. Самое сердце всего, что будет после». — Иди к нам, Матток, — произнесла она.

Тот спешился и пошел к ним.

Л'орик пояснил: — Меня попросили объяснить «холодное железо», Вождь, и поистине тут нужна помощь.

Воин пустыни оскалил зубы. — Холодное железо. Колтейн. Дассем Альтор — если верны легенды. Даджек Однорукий. Адмирал Нок. Казз Д'Аворе, глава Багряной Гвардии. Иниш Гарн, былой предводитель гралийцев. Холодное железо, Избранная. Твердое. Острое. Его держат перед тобой, и ты тянешься. — Он скрестил руки на груди.

— Тянешься, — кивнул Л'орик. — Именно. Сам тянешься. И получаешь быстрый удар.

— Холодное железо, — рычал Матток. — Душа полководца — она либо ярится огнем жизни, либо холодна как смерть. Избранная, Корболо Дом — горячее железо, как и я, и вы. Мы как огонь солнца, как жар пустыни, как дыхание самого Вихря.

— Армия Откровения — горячее железо.

— Да, Избранная. И потому нужно молиться, чтобы горнило сердца Таворы запылало жаждой мщения.

— Чтобы она тоже была горячим железом? Почему?

— Тогда мы не проиграем.

Колени Ша'ик вдруг ослабели, она чуть не присела; Л'орик подскочил, чтобы удержать, на лице была тревога.

— Госпожа?

— Я… я в порядке… Момент… — Она всмотрелась в Маттока, заметив короткий оценивающий взгляд — и тут же воин снова надел на лицо привычное безразличное выражение. — Вождь, что если Тавора — холодное железо?

— Опаснейшая схватка, о Избранная. Что сломается первым?

Л'орик вмешался: — Военная история открывает, Избранная, что холодное железо чаще побеждает горячее, нежели наоборот. Счет три или четыре к одному.

— Но Колтейн! Разве он не пал перед Корболо Домом?!

Она заметила, как Л'орик перебросился с Маттоком быстрым взглядом.

— Что такое?

— Избранная, — загудел Матток, — Корболо Дом и Колтейн провели девять больших столкновений — девять битв — на пути Собачьей Упряжки. Корболо вышел явным победителей всего из одной. У Падения. У стен Арена. И для этого ему понадобились Камист Рело, и еще сила Маэла, проводимая через жреца-джисталя, Маллика Реля.

Ее голова кружилась, паника охватывала тело; она знала, что Л'орик улавливает ее дрожь.

— Ша'ик, — шепнул он, склонившись к уху, — вы знали Тавору, не так ли? Вы ее знали, и она холодное железо, верно?

Она онемело кивнула. Она знала — сама не зная как, эта мысль родилась где-то в кишках, из природного инстинкта. Она знала, знала…

Л'орик склонил голову. — Матток.

— Верховный Маг?

— Кто среди нас холодное железо? Есть хоть кто-то?

— Двое, Верховный Маг. Один способен на то и на другое. Тоблакай.

— А второй?

— Леомен Молотильщик.

* * *

Корабб Бхилан Зену'алас лежал под покрывалом песка. Пот промочил телабу, облепив тело, и остыл, так что он уже непрерывно дрожал. Шестой сын низложенного вождя из племени пардийцев, он скитался по пустыням почти всю сознательную жизнь. Бродяга, торговец и кто похуже. Леомен нашел его, когда три граля тащили юношу за хвостами скакунов.

Цена выкупа оказалась смехотворно малой, ведь горячий песок ободрал с него кожу, оставив кровавую массу измученной плоти. Однако Леомен отнес его к целительнице, старухе из племени, о котором он и не слыхивал ни до, ни после; а женщина отнесла его к источнику в скалах, где он валялся без сознания, в лихорадке. Призвала древних духов воды. И он выздоровел.

Корабб так и не понял причин милосердия Леомена. Теперь, хорошо его узнав — лучше любого другого, клявшегося в верности — он понимал, что не стоит спрашивать. Природа этого человека противоречива, ее за всю жизнь не постичь. Одно Корабб понимал ясно: свою жизнь он охотно отдаст за Леомена Молотильщика.

Они лежали бок о бок, молча и неподвижно. Целый день. Сейчас, ближе к закату, они заметили вдалеке первых разведчиков, осторожно спустившихся на сковороду из потрескавшейся глины и соли.

Корабб наконец зашевелился. — Виканы, — шепнул он.

— И сетийцы, — ответил Леомен.

— А те, в серых доспехах, выглядят иначе.

Человек, что лежал рядом, хмыкнул и выругался. — Хундрилы, с юга от реки Ватар. Я надеялся… Хмм, их древние доспехи выглядят тяжелыми. Семеро знают, в каких древних могильниках они их награбили. Хундрилы не всегда были наездниками, и неудивительно, если поглядеть на эти доспехи.

Корабб щурился, ведь разведка подняла целые облака пыли. — Авангард идет почти за разведчиками.

— Да. С этим надо что-то делать.

Без дальнейших разговоров воины поползли с гребня, скрывшись от разведчиков, торопливо замели песок там, где лежали, и двинулись к оврагу, в котором ждали лошади.

— Ночью, — бросил Леомен, хватая поводья и вспрыгивая в седло.

Корабб тоже сел на коня и кивнул. Ша'ик узнает, разумеется, что ее приказом пренебрегли. Ибо Богиня Вихря не сводит глаз с каждого из детей своих. Но ведь это же их страна? Нельзя, чтобы захватчики шагали невозбранно. Нет, песок напьется их крови, осуществятся темные желания Жнеца-под-Капюшоном.

* * *

Л'орик встал около тропы к поляне Тоблакая. Как бы случайно оглянулся, едва заметным жестом руки высвободил магию — пропавшую почти так же быстро, как появилась. Удовлетворенный, двинулся дальше.

Она может быть рассеянной, но ее богиня не дремлет. Он ощущал все более сильное внимание к себе, колдовские щупальца тянулись в попытке отыскать, обнаружить хотя бы следы. Все труднее становится избегать поиска, особенно сейчас, когда он исходит не из одного источника.

Фебрил стал нервничать, как и Камист Рело. А паранойю Бидитала и подпитывать не нужно. Вся эта суета убеждала Л'орика: какие бы планы не затевались, они близятся к реализации. Так или иначе.

Он не ожидал обнаружить, что Ша'ик так… плохо подготовлена. Верно, она обнаруживает сверхъестественную осведомленность обо всем, творящемся в лагере, и даже проникает за его защитные чары, призванные скрыть перемещения. И все же… обладай она некоторыми знаниями, давно уже начала бы жестокую месть. Иные места остаются для нее скрытыми. «Я ожидал сегодня вопросов гораздо более суровых. Где Фелисин? А может, она не спрашивает потому, что уже знает». Ужасающая мысль, намекающая не только на обширность ее знания, но и на свойства души. На то, что она знает о сотворенном Бидиталом… но ей все равно.

Пыль, казалось, очень любит заползать в каменный лес. Он оставлял отчетливые следы, облегченно понимая: в последние дни никто, кроме него, не ходил по тропе.

Не то чтобы богине нужны тропинки. Но в поляне Тоблакая есть некая странность, намек на чары. Поляна словно была освящена. Если так, она стала слепым пятном в глазу Богини Вихря.

«Но все это не объясняет, почему Ша'ик не спросила о Фелисин. Ах, Л'орик, ты слепец. Ша'ик одержима Таворой. С каждым уходящим и приближающим к нам чужую армию днем одержимость растет. Как и сомнения, и, наверное, страхи. Она же малазанка — тут я не ошибся. В ней есть иной секрет, погребенный глубже всех прочих. Она знала Тавору.

И знание это руководило каждым ее действием с Возрождения. Отзыв Армии Откровения, когда стены Святого Города были уже видны. Отступление в сердце Рараку… боги, неужели это было паническим бегством?»

Но такая мысль непереносима.

Поляна показалась перед ним: кольцо деревьев, холодными нечеловеческими взорами дырявящих жалкую палатку в середине — и юная женщина, сжавшаяся перед каменным очагом в нескольких шагах.

Она не подняла головы. — Л'орик, я гадала, можно ли отличить культ Бидитала от культа убийц Корболо Дома? Лагерь нынче переполнен — я рада, что спряталась здесь и почти жалею тебя. Ты поговорил с ней сегодня, наконец?

Он со вздохом уселся рядом, снял заплечный мешок и начал вынимать еду. — Да.

— И?

— Заботы о неминуемом столкновении… переполняют ее.

— Мать не спросила обо мне, — оборвала его Фелисин, чуть улыбнувшись.

Л'орик отвернулся. — Не спросила, — согласился он едва слышно.

— Значит, знает. И рассудила как я — Бидитал почти разоблачил заговорщиков. Им нужно, чтобы он или присоединился или встал в стороне. Эта истина не изменилась. Ночь измены близится. Поэтому Матери нужно, чтобы он сыграл свою роль.

— Не уверен, Фелисин, — начал Л'орик и захлопнул рот.

Однако на поняла. Улыбка стала шире. — Тогда Богиня Вихря украла любовь из ее души. А, ладно — ее осаждали уже давно. Так или иначе, она не настоящая мать; это звание принято, потому что ей было приятно или…

— Не совсем так, Фелисин. Ша'ик увидела твое бедственное…

— После возрождения она увидела меня первой. Случайность. Именно я ходила тогда собирать чай дхен» бара. До того дня Ша'ик меня не замечала — да и за что? Я одна из тысячи сирот. Но потом она… возродилась.

— Наверное, как снова вернулась к жизни…

Фелисин засмеялась. — Ох, Л'орик, ты всегда стараешься делать как лучше? Я знаю и ты знаешь: Ша'ик Возрожденая — не та женщина, что была Ша'ик Старшей.

— Едва ли это важно. Богиня Вихря избрала…

— Потому что Ша'ик Старшая умерла или ее убили. Ты не увидел истину на лицах Леомена и Тоблакая, как я? Они были неуверенны в себе, не знали, удастся ли обман или нет. Если удался, то тут не обошлось и без моей помощи. Богиня избрала ее вынужденно, Л'орик.

— Я уже сказал, Фелисин: это не важно.

— Для тебя — может быть. Но ты не понял. Однажды я видела Ша'ик Старшую вблизи. Ее взгляд пробежал по мне, и… она никого не замечала. В тот миг я, еще дитя, познала ее истину. Ее и богини, что стоит за ней.

Л'орик откупорил кувшин и промочил пересохшее внезапно горло. — И что это за истина? — прошептал он, не в силах поглядеть ей в глаза. Вместо этого он полным ртом глотнул неразбавленного вина.

— О. Все мы, все и каждый — всего лишь рабы. Мы орудия, которыми она удовлетворяет свои желания. Кроме этого, ничего наши жизни для нее не значат. Но в Ша'ик Возрожденной, думаю, я увидела… иное.

Он краем глаза заметил, что она пожимает плечами.

— Но богиня слишком сильна. Ее воля слишком абсолютна. Яд равнодушия… я отлично знаю его вкус, Л'орик. Спроси любого сироту, пусть они и выросли — все скажут одно и то же. Все сосали горькое молоко.

Он знал, что слезы струятся из глаз, текут по щекам, но не решался их утереть.

— И теперь, Л'орик, — продолжила она, что помедлив, — мы обнажены. Все мы сироты. Подумай. Бидитал, потерявшийся в храме и своем культе. И Геборик. Корболо Дом, прежде не уступавший великим воителям, каковы Вискиджек и Колтейн. Фебрил — знаешь ли, он умертвил своего отца и свою мать? Тоблакай, потерявший родное племя. Все остальные… некогда мы были детьми Малазанской Империи, Л'орик. Но что мы сотворили? Отвергли Императрицу ради безумной Богини, грезящей лишь о разрушении, желающей пить из моря крови…

— А я, — спросил он мягко, — тоже сирота?

Отвечать нужны не было — они знали, что это правда.

«Озрик…»

— Остается только… Леомен Молотильщик. — Фелисин забрала вино из его рук. — Ах, Леомен. Наш алмаз с изъяном. Интересно, сможет ли он спасти всех? Воспользуется ли шансом? Среди нас только он остался… не скованным. Не сомневаюсь, богиня требует его себе, но это пустые требования — ты ведь видишь?

Он кивнул, утирая глаза. — И думаю, намекнул на это Ша'ик.

— Она знает, что Леомен — наша последняя надежда?

Вздох его был хриплым. — Думаю, да…

Они замолчали. Пришла ночь, пламя прогорело, и только свет звезд озарял поляну. Казалось, каменные глаза постепенно обретают жизнь. Полукруг статуй устремил на них взгляды. Взгляды жадные, алчущие. Голова Л'орика дернулась. Он поглядел в мрачные лица, потом на двух воинов-Тоблакаев, и снова поник, задрожав.

Фелисин тихо засмеялась. — Да, они наводят жуть. Верно?

Л'орик хмыкнул: — В творениях Тоблакая таится загадка. Эти лица… Тлан Имассы. Но…

— Он думает, это его боги. Верно. Так рассказал Леомен, опьянившись дурхангом. И предупредил ничего не говорить Карсе. — Она засмеялась громче. — Как будто я стала бы. Лишь дура встанет между Тоблакаем и его богами.

— Ничего простого в этом простом воине, — пробормотал Л'орик.

— Да и ты не просто Верховный Маг. Знаешь, скоро тебе придется действовать. Делать выбор. Будешь колебаться слишком долго, выбор сделают за тебя, к твоему горю.

— Я возвращаю тебе твои слова.

— Ладно, похоже, нам еще есть что обсудить. Но сначала поедим — пока не опьянели.

* * *

Ша'ик вздрогнула, отступив. Шумно вздохнула, охваченная тревогой — и болью. Вокруг жилища Геборика клубилось полчище заклинаний, еще взволнованных столкновением с ней.

Подавив раздражение, она сказала как можно громче: — Ты знаешь кто пришел, Геборик. Позволь пройти. Отвергнешь меня — познаешь гнев богини здесь и сейчас.

Миг молчания. — Войди.

Она ступила внутрь. Некое давление — она пробилась, чуть не отброшенная к крошащейся стене. И вдруг… пропажа. Ее охватил ужас, словно ярчайший свет пронизал непроницаемую мгновением раньше тьму. Лишение… и свобода. «Боги, свобода… свет…» — Руки Духа! — прохрипела она. — Что ты сделал?

— Богиня, что внутри тебя, — раздались слова Геборика, — не желанна в моем храме.

Храме? Ревущий хаос нарастал, заполняя места в душе, откуда внезапно исчезла богиня — терзая темным потоком возвращения к… «к тому, чем я была». Горькая ярость вспыхнула степным пожаром, когда воспоминания осадили ее стаей демонов. «Бенет. Ты, ублюдок. Ты схватил руками дитя, но вылепил отнюдь не женщину. Игрушку. Рабыню для тебя, твоего уродливого скотского мира.

Я привыкла видеть в твоих руках нож, мерцающее лезвие — вечная привычка. Ты и меня научил, верно? Резать ради веселья и крови. И ох как я резала! Боден. Кульп. Геборик…»

Физическое присутствие, крепкая хватка рук — нефритовая зелень, черные полосы — фигура, мощная и широкоплечая, как бы под покрывалом листьев — нет, это татуировки. Геборик…

— Внутрь, милая. Я сделал тебя… опустошенной. Нежданное последствие изгнания богини из души. Идем.

Тут он повел ее в шатер. Воздух холодный и спертый, единственная лампада сражается с сумраком — пламя вдруг зашевелилось, это он поднес лампу к жаровне, поджигая облитый маслом прессованный кизяк. Действуя, старик говорил: — Не особенно нужен был свет… прошло время… прежде чем я сумел освятить этот временный храм. Что ты знаешь о Триче?

Она сидела на кушетке, трясущиеся руки протянуты к растущему в жаровне пламени. Меха на плечах. При имени Трича она подняла голову.

И увидела присевшего рядом Геборика. Как она приседала рядом — тогда, давно, в Круге Судилища. «Когда летучие слуги Худа пришли к нему… предсказать грядущее. Мухи не касались спиральных завитков. Помню. На всем остальном кишели как обезумевшие. А теперь татуировки преобразились». — Трич.

Его глаза щурились — «глаза кота, вижу». — Он возвысился и стал богом, Ша'ик….

— Не зови меня так. Я Фелисин Паран из дома Паранов. — Она одернула себя. — Ша'ик ждет снаружи шатра, там, за твоими чарами.

— И ты готова вернуться в ее объятия, милая?

Она посмотрела в пламя. И шепнула: — Нет выбора, Геборик.

— Подозреваю, нет.

Грому подобное потрясение заставило ее вскочить: — Фелисин!

— Что?

— Фелисин Младшая! Я не… не видела ее! Дни? Недели? Где… где же она?!

Геборик выпрямился кошачьим движением, быстрым и точным. — Богиня должна знать, девочка…

— Если знала, не рассказала.

— Но почему бы…

Она вдруг увидела в его глазах знание и ощутила режущий удар страха. — Геборик, ты…

Он вел ее к выходу, шаг за шагом, и говорил: — Мы поговорили, ты и я, и все хорошо. Не о чем беспокоиться. Адъюнкт идет с легионами, много забот. Ах да, нужно следить за тайными планами Фебрила, и в этом необходимо положиться на Бидитала…

— Геборик! — Она упиралась, но он был неумолим. Они дошли до выхода, жрец вытолкнул ее за полог. — Что ты… — Резкий толчок, она пошатнулась.

Оказавшись за порогом чар.

Ша'ик медленно выпрямилась. Похоже, споткнулась. «О да, беседа с Руками Духа. Все хорошо. Я рада, ибо теперь можно подумать о вещах поважнее. Например, о моем гнезде предателей. Нужно сегодня же ночью переговорить с Бидиталом. Да…»

Она отвернулась от шатра бывшего жреца и пошла ко дворцу.

Над головой звезды пустыни мерцали, как часто случается при близости богини… Ша'ик гадала, что привлекло ту на этот раз. Может быть, она просто хочет заботливым оком поглядеть на Избранную…

Она не знала — как и ее богиня — что едва различимая фигура выскользнула из входа шатра Геборика и размылась среди окрестных теней. Не знала, по какому запаху идет полосатая фигура.

На запад, к границе города и на тропу, прыгая среди каменных деревьев в направлении далекой прогалины.

* * *

Бидитал уселся среди шевелящихся теней, снова оставшись один, хотя улыбка так и приклеилась к морщинистому лицу. У Фебрила свои игры, но есть они и у бывшего Верховного Жреца культа Тени. Даже предатель может быть предан, и нож способен внезапно повернуться в руке. И песок может перемешаться еще раз, даже от дыхания — вдох, выдох, еще и еще — песчинки шевелятся и катятся, как на пляже у волн. Слой над слоем, тонкие швы оттенков; нет числа слоям и складкам; Фебрил и его сотоварищи-заговорщики скоро об этом узнают, к своему горю.

Он был уверен: в этом Избранная полагается на него. И он не подведет. «То, чего она ожидает — да, я все сделаю. Конечно, есть иные планы, тянущиеся далеко за Ша'ик, ее богиню и Садок Вихря, которым они намерены править. На кону перемены в пантеоне, моя столь давно запоздавшая месть иноземным претендентам на Трон Тени».

Даже сейчас, если прислушаться очень — очень! — тщательно, он может их услышать. Они близятся. Все ближе и ближе.

Трепет страха охватил его руки, тени на миг разбежались, только чтобы успокоиться снова. «Рашан… и Меанас. Меанас и Тюр. Тюр и Рашан. Трое детей Старших Садков. Галайна, Эмурланна и Тюрллана. Удивительно ли, что они снова сцепились в схватке? Разве не наследуем мы злобу отцов и матерей?»

Но призрак страха остался. Он ведь их не призывал. Не понимал истинной тайны Садка Вихря, причины, по которой садок остается именно в этом месте. Не понимал, что старые битвы не умирают, а только дремлют, и каждая кость под песком шевелится от воспоминаний.

Бидитал воздел руки, и армия теней собралась вокруг.

— Дети мои, — шепнул он, начав Напев Близости.

— Отец.

— Вы помните?

— Мы помним.

— Вы помните тьму?

— Мы помним тьму. Отец…

— Спросите и замкните мгновение, дети.

— Ты помнишь тьму?

Улыбка жреца стала шире. Простой вопрос, его можно задать всякому. Возможно, они поймут. Возможно, нет. «Но я понимаю».

— Ты помнишь тьму?

— Помню.

Когда тени разлетелись со вздохами, Бидитал снова застыл, услышав некий почти неразличимый зов. Снова содрогнувшись. Они воистину очень близко.

Он гадал, что они сделают, когда наконец явятся.

* * *

Их было одиннадцать, его избранников.

Корболо Дом откинулся на подушки, прищурив глаза, созерцая молчаливую линию фигур под капюшонами. В правой руке напан держал кубок, вырезанный из хрусталя — внутри колыхалось редкое вино Гриззианских долин Квон Тали. Развлекавшая его ночью женщина уснула, положив голову на его правое бедро. Он скормил ей столько дурханга, чтобы обеспечить беспамятство на двенадцать звонов, хотя это диктовалось скорее привычкой соблюдать осторожность, нежели настоятельной необходимостью.

Выбранные среди Собакодавов одиннадцать убийц до ужаса хорошо обучены. Пятеро были личными ассасинами Святого Фалахда времен до Империи, дары алхимии и магии помогали им сохранять видимость юности и силу.

Трое других были малазанами — личными креатурами Корболо еще тех времен, когда он понял, что есть причина опасаться «Когтя». «Причина… ну, вот вам упрощение, содрогающееся от собственной дерзости. Множество внезапных открытий, знания, которых я и не ожидал достичь. О вещах, которые я считал давно мертвыми, похороненными…» Прежде было десять телохранителей. Вот доказательство их необходимости. Трое последних — результат жестокого отбора в ходе устранений. Остались только наделенные величайшим мастерством и способностью привлекать удачу Опоннов — два качества, отлично питающие друг друга.

Трое ассасинов из разных племен, каждый доказал свою полезность во время Собачьей Упряжки. Стрела одного сразила Сормо Эната с расстояния в семьдесят шагов. В День Чистой Крови. Многие стрелы тогда ударили верно, но лишь стрела ассасина погрузилась в шею, заполнив легкие парня кровью, утопив на твердой почве, и он не смог призвать проклятых духов ради исцеления…

Корболо отпил вина, не спеша облизнул губы. — Камист Рело выбрал среди вас, — пророкотал он, — исполнителей важнейшей задачи, что запустит все последующие события. И я доволен его выбором. Но не думаю, что это унижает оставшихся. Будут задания — особые задания — сегодня же ночью. Здесь, в самом лагере. Уверяю, вам не придется спать, так что готовьтесь. Двое останутся со мной постоянно, ведь я гарантирую: еще до зари меня постараются убить. Жду, что вы умрете вместо меня. Разумеется. Вы поклялись сделать это, если придет нужда.

А теперь покиньте меня, — закончил он, взмахнув рукой.

Одиннадцать убийц одновременно поклонились и молча выскользнули из шатра.

Корболо Дом поднял голову женщины с бедра, держа за волосы — видя, что она остается бесчувственной даже при жестоком рывке. Встал с кушетки, позволив голове упасть, глухо стукнув. Помедлил, допивая вино, сошел с невысокого помоста, приблизился к боковой комнатке, отделенной лишь шелковой занавесью.

Камист Рело мерил шагами свои покои. Руки сжаты, плечи вздернуты, шея напряжена.

Корболо оперся о шест, скривив губы в подобающей усмешке, окинул взором сдрейфившего Верховного Мага. — Какой из множества страхов осадил тебя сейчас, Камист? О, не отвечай. Признаюсь, мне уже не интересно.

— Тогда ты глупо самодоволен, — буркнул маг. — Думаешь, только мы с тобой умные люди?

— В мире? Нет. Здесь, в Рараку? Другое дело. Кого нам нужно бояться, Камист Рело? Ша'ик? Богиня поглощает ее разум — день ото дня милашка все меньше понимает, что творится вокруг. А нас богиня едва замечает; о, она, возможно, таит подозрения, но и только. Итак… Кто остался? Л'орик? Я знал много подобных людей — создающих вокруг себя атмосферу тайны. И нашел, что обычно внутри них лишь пустота. Он — всего лишь позер.

— Боюсь, ты не прав. Но нет, я не беспокоюсь насчет Л'орика.

— Кто еще? Руки Духа? Он пропал в яме с дхен'бара. Леомен? Не здесь, и я готов к его возвращению. Тоблакай? Думаю, его мы больше не увидим. Кто остается? Ну, один Бидитал. Однако Фебрил клянется, что обвел его вокруг пальца — нужно лишь время, чтобы вызнать истинные планы ублюдка. Не сомневаюсь, это что-то неуклюжее и мерзкое. Они раб желаний, этот Бидитал. Предложи ему тысячу девочек-сироток, и улыбка никогда не покинет уродливое лицо.

Камист Рело обхватил себя руками, не прекращая ходить. — Не тех, кого мы знаем, нужно бояться, Корболо Дом, а тех, кого не знаем.

Напан скривился: — Сколько сотен шпионов у нас в лагере? А сама Богиня Вихря — воображаешь, она допустит проникновение чужаков?

— Твой порок, Корболо, в одномерном мышлении. Задай снова свой вопрос, но только в контексте подозрений богини ОТНОСИТЕЛЬНО НАС.

Верховный маг был слишком рассеян, чтобы заметить, как напан сделал шаг вперед и поднял руку. Но удар Корболо Дома умер в тот же миг, когда его достигла мысль Камиста Рело. Глаза медленно раскрывались. Он потряс головой. — Нет, это было бы слишком рискованно. Впущенный в лагерь Коготь поставит под опасность всех — нельзя предсказать, кто станет целью…

— А нужно будет?

— О чем ты?

— Мы Собакодавы, Корболо Дом. Убийцы Колтейна и Седьмой, и легионов Арена. Более того, у нас есть боевые маги Армии Откровения. Наконец, кто станет командовать битвой в нужный день? Как много поводов Когтю напасть на нас, именно на нас. Какие шансы у Ша'ик, если мы погибнем? Зачем вообще убивать Ша'ик? Мы можем воевать без нее и проклятой богини — мы так и делали раньше. Как и собирае…

— Достаточно, Камист Рело. Понимаю. Итак, ты боишься, что богиня позволит Когтям просочиться… чтобы расправиться с нами. С тобой, Фебрилом и мной. Интересная возможность, но я все же считаю ее маловероятной. Богиня слишком тяжеловесна, слишком поглощена эмоциями, чтобы думать с такой ясной, отрешенной хитростью.

— Ей не нужно придумывать схему, Корболо. Ей нужно лишь заметить предложение и решить, согласиться или нет. Не ей нужна ясность, а «Когтю» Лейсин. Сомневаешься в хитрости Супера?

Тихо зарычав, Корболо Дом отвел глаза. — Нет, — признал он, помедлив. — Но полагаюсь на то, что богине на ум не придет принимать предложения Императрицы, Супера или любого, кто не встает на колени перед ее волей. Ты сам придумал себя кошмар, Камист, и теперь приглашаешь меня в него. Отвергаю предложение, Верховный Маг. Мы хорошо защищены и зашли слишком далеко, чтобы позволять напрасные колебания.

— Я прожил так долго, Корболо, лишь потому что научился предсказывать действия врагов. Солдаты говорят: никакой план битвы не переживет первого столкновения с врагом. Но игра хитростей совсем иная. Планы проистекают от постоянного контакта с врагом. Итак, ты действуй по-своему, а я по-своему.

— Как скажешь. Теперь уходи. Уже поздно, хочу поспать.

Верховный маг остановился, на миг уронил на напана непроницаемый взгляд — и вышел из комнаты.

Корболо дождался, пока не хлопнет внешний полог. Прислушался и с удовлетворением уловил, как один из телохранителей поправляет его.

Допил вино — «чертовски дорогое, а на вкус не лучше портового пойла, которым я давился на Острове» — бросил кубок на пол и пошел к груде подушек в дальнем конце. «Кровати в каждой комнате. Интересно, что это говорит о моей личности? Но ведь остальные не для спанья. Только эта…»

* * *

В главной комнате, за шелковой занавеске оставленная Корболо женщина так и лежала в груде подушек.

Постоянное избыточное поглощение дурханга — как и любого зелья — порождает уменьшение эффекта. Настолько, что под слоем отупелого бесчувствия, полезного барьера против вещей вроде дергания головы за волосы — остается холодное сознание.

Помогали делу и ритуалы хозяина, ритуалы, подавившие жалкое стремление к удовольствиям. Больше не будет потери контроля, ведь разум уже не воюет с чувствами, ведь чувств у нее нет. Легкая сдача, поняла она с восторгом, ибо в прошлой жизни мало что могло поддержать теплоту воспоминаний о детстве.

Итак, она отлично подходила для задания. Издавать правильные звуки наслаждения, чтобы скрыть равнодушие к забавам Корболо Дома. И лежать неподвижно, не замечая даже, что горло медленно заполняется липкой мокротой от паров дурханга, лежать столь долго, сколько нужно… пока не возымеют действие несколько безвкусных капель в вине полководца.

Услышав глубокое и медленно дыхание, говорящее, что он легко не пробудится, женщина перекатилась набок и зашлась в кашле. Снова замерла, убеждаясь, что напан спит. Удовлетворившись, встала на ноги и похромала ко входу.

Замешкалась с завязками, пока грубый голос снаружи не спросил: — Сциллара, опять в отхожее?

Другой голос тихо засмеялся. — Удивительно, что на ней осталось мясцо, столько она за ночь сбрасывает.

— Это ржавый лист и горькие ягоды, что подмешивают в дурханг, — ответил первый, помогая открыть полог.

Сциллара вывалилась наружу, расталкивая стражей.

Руки, как обычно, полезли в самые необычные для досмотра места, принялись щупать… Раньше ей это понравилось бы, на обидчивый манер. Раздражение, не лишенное удовольствия. Но теперь это лишь досадное приставание, которое нужно вытерпеть.

Как и все остальное в этом мире нужно вытерпеть, ожидая конечной награды, благословенного нового мира за пределами смерти. «Левая рука жизни держит всяческие унижения. А правая рука — да, милая, та, что с блистающим клинком — правая рука смерти держит, как полагается, награду, которую ты предложишь другим, а потом возьмешь и себе. В определенный момент».

Слова хозяина, как всегда, имели смысл. Равновесие — сердце всего. И жизнь — время страдания и горя — всего лишь одна чаша весов. «Чем суровее, чем непригляднее, ужаснее и отвратительнее будет твоя жизнь, дитя, тем великолепнее награда за гранью смерти…» Она понимала, что в этом есть смысл.

Значит, не нужно борьбы. Покорность — единственный достойный путь.

Кроме вот этого. Она пробиралась между палатками. Лагерь Собакодавов был организованным и опрятным, в подражание малазанским — это она отлично знала, ибо в детстве с матерью ездила в обозе Ашокского полка. А потом полк отправился за моря, оставив сотни неприкаянных — любовниц и их отродье, слуг и попрошаек. Мать вскоре заболела и умерла. Разумеется, был у нее и отец, из солдат. Кто знает, жив он или мертв; по любому, ему глубоко плевать на оставленное дитя.

Равновесие.

Но были тут отхожие места, вниз по склону. Траншею окружали деревянные мостки. Дымились горшки с травами, призванные уменьшать запах и отгонять насекомых. Около дырок в помосте — корзины со связками сена размером в ладонь. Большие открытые бочки с водой, прикрепленные к мосткам.

Раскинув руки, Сциллара осторожно лавировала по узкому проходу.

В таких долговременных траншеях содержатся не только человеческие экскременты. Солдаты и прочий люд часто кидают туда мусор, то, что считают мусором. Но для сирот в жалком городе иные отбросы станут сокровищем. Их можно вымыть, починить и продать.

И поэтому в темноте мелькали силуэты.

Она перебралась на ту сторону; босые ноги шлепали и грязи, создаваемой выплесками воды из траншеи. — Я помню тьму! — пропела она. Голос был хриплым от многолетнего употребления дурханга.

В траншее послышался плеск, и маленькая, покрытая экскрементами девочка полезла к ней. Сверкнули белые зубы. — Я тоже, сестра.

Сциллара вытащила из пояса мешочек с монетами. Хозяин хмурился, видя такие жесты; действительно, они шли вразрез с его поучениями. Но она не могла сдержаться. Сциллара сунула деньги в крошечную руку. — На еду.

— Он будет недоволен, сестра…

— Из нас двоих лишь мне терпеть его гнев. Пусть так. Но этой ночью у меня есть слово для хозяина.

* * *

Он всегда ходил раскорякой, пригибая шею, что позволило заслужить множество неприятных прозвищ: Жаба, Крабоногий… такие клички дают друг дружке дети, иные способны перекинуться и на взрослого. Но Геборик тяжко потрудился в юности — задолго до первого, рокового визита в храм Фенера — чтобы искоренить насмешки, чтобы заслужить имя Легкокрылый, данное за некоторые полученные на улицах навыки. Но сейчас его неуклюжая походка претерпела перемену. Он поддался инстинктивному желанию прильнуть к земле, даже пользуясь для передвижения руками.

Будь у него время подумать, Геборик с кислой миной решил бы, что похож скорее не на кота, а на обезьяну, какие водятся в джунглях Даль Хона. Некрасивую на вид, однако же вполне успешную в своей среде.

Он замедлил бег, приблизившись к поляне Тоблакая. Легкий намек на дым, тусклое свечение гаснущего костерка; бормотание голосов.

Геборик скользнул вбок, между каменных деревьев, и бросился наземь, завидев двоих сидящих у огня.

Слишком сильное наваждение, почти бесконечные усилия по строительству храма — всё это вдруг показалось ему странным сортом невроза. Он слишком долго игнорировал внешний мир. Есть, понял он в приступе горького гнева, множество еле заметных изменений личности, связанных с полученными физическими дарами.

Он стал невнимательным.

И это, осознал он, изучая фигуры у костра, позволило свершиться ужасному преступлению.

«Она хорошо исцелена… но недостаточно хорошо, чтобы скрыть истину сотворенного. Нужно ли мне явить себя? Нет. Они не пытались разоблачить Бидитала, иначе не прятались бы здесь.

Значит, сейчас попытаются отговорить меня от того, что следует сделать.

Но я предупреждал Бидитала. Предупреждал, а он… веселился. Что же, полагаю, веселью скоро конец».

Он медленно отполз.

Но в глубокой тени Геборика взяло сомнение. Не было противоречия между старыми и новыми инстинктами. Кровь требует крови. Этой же ночью. Немедленно. Но что-то от прежнего Геборика брало над ним верх. Он новичок в роли Дестрианта. Более того, сам Трич — недавний бог. Геборик не верил, что Бидитал имеет какое-то положение — уже нет — в королевстве Теней; но все же храм его освящен.

Нападение может повлечь пробуждение ресурсов ответной силы, и нельзя сказать, сколь быстро схватка станет неуправляемой.

«Лучше бы я остался прежним Гебориком. Руки из отатарала, пронизанные необоримой мощью неведомого существа… Я порвал бы его сустав за суставом».

Сейчас же он понял, что не сможет сделать ничего. По крайней мере, ночью. Придется ждать, искать удобный момент, миг отвлечения. Но для этого нужно остаться невидимым, незаметным — Бидитал не должен открыть его внезапное возвышение. Не должен понять, что он стал Дестриантом Трича, нового бога войны.

Ярость вдруг вернулась, он с трудом ее сдерживал.

Еще миг — и дыхание стало спокойнее. Он повернулся и выбрался на тропу. Требуется дальнейшее обдумывание. Резмеренное мышление. «Проклятие тебе, Трич. Ты знал обличье тигра. Даруй мне что-то от твоих путей, путей охотника, убийцы…»

Он подошел к началу тропы и замер от тихого звука. Пение. Тонкое, детское. Ребенок идет от развалин некоего небольшого здания. Пронизывающие темноту глаза уловили движение и сфокусировались, пока не стала различимой фигурка.

Девочька в лохмотьях, в руках палка. С пояса свисают около дюжины ризан. Он следил. Девочка подскочила и что-то ударила палкой, побежала следом, ловя извивающееся на земле существо. Еще миг, и она подняла ризану. Быстро свернула шею — и новое тельце повисло на поясе. Она согнулась, подбирая палку. И снова запела.

Геборик медлил. Ему будет трудно пройти незамеченным. Но вполне возможно… Лишняя предосторожность? Пусть так. Он задержался в тенях, пока она не прошла мимо, и не спускал взора с ее спины.

Еще немного, и он ушел.

Приближался рассвет, лагерь готов был пробудиться. Геборик ускорился, быстро добежав до шатра и прыгнув внутрь.

Кроме девочки, он никого не встретил.

Решив, что он наконец ушел, девочка неспешно развернулась. Пение умолкло; она вглядывалась в сумрак. — Смешной человек, — шепнула она, — ты помнишь тьму?

* * *

В шестой звон, до рассвета, Леомен и двести воинов пустыни ударили по расположению малазан. Пехотинцы в пикетах уже оканчивали дозор, собрались в усталые группы в ожидании рассвета — недостаток дисциплины, легкие мишени для лучников, подошедших на тридцать шагов. Чуть слышный шепот одновременно выпущенных стрел, и малазанские солдаты упали.

Более тридцати из них не умерли сразу, крики боли и страха разрвали ночную тишину. Стрелки уже побросали луки и рванулись вперед с ножами кетра, чтобы прикончить раненых дозорных, но они не усели сделать десять шагов, как Леомен и конные воины прогрохотали мимо, прорываясь сквозь брешь.

Корабб Бхилан Зену'алас мчался рядом с командиром, подняв в правой руке оружие с длинным древком — то ли меч, то ли секиру. Леомен оказался в середине выгнутого строя атакующих; он защищал группу всадников, от которой раздавался ровный воющий звук. Корабб знал, что это означает: командир изобрел свой ответ на морантские припасы, используя глиняные шары с маслом, соединенные по два цепочками. Их поджигали как лампы и бросали на манер бола.

Воины пустыни были уже среди обозных фургонов. Корабб услышал, как вылетели первые бола, как раздался треск, а за ним — шипящий рев пламени. Тьма озарилась алыми отсветами.

И тут Корабб заметил бегущую наперерез фигуру. Взмахнул длинной секирой. Лезвие коснулось затылка бегущего малазанина, отдача чуть не выбила Кораббу плечо. По запястью потекла теплая струйка, он освободил оружие, которое отчего-то потяжелело — поглядел вниз и увидел, что лезвие захватило с собой разрубленный шлем.

Из бронзовой чаши вываливались куски кости, мозги, кожа и волосы.

Он с руганью замедлил бешеного жеребца, попытался отряхнуть секиру. Со всех сторон шла битва, яростное пламя объяло не менее дюжины фургонов, а также взводные палатки. Появлялось все больше и больше солдат. Он слышал ляющие приказы на малазанском языке, арбалетные болты полетели в конников.

Проревел рог, тонко и прерывисто. Ругаясь пуще, Корабб развернул коня. Он успел потерять из виду Леомена, хотя несколько товарищей были неподалеку. Все ответили на приказ к отступлению. И ему пора.

Секира оттягивала ломящее плечо, треклятый шлем так и болтался на ней. Он послал коня в широкий проход между поваленными палатками. Клубился дым, закрывая обзор, глаза жгло, в груди саднило.

Внезапная мучительна боль резанула щеку, голова дернулась вбок. Арбалетный болт упал шагах в пятнадцати впереди. Корабб низко пригнулся, изворачиваясь, птыаясь понять, откуда тот прилетел.

И увидел взвод малазан с арбалетами — все, кроме одного, заряжены и направлены на воина пустыни, сержант распекает солдата, выстрелившего слишком рано. Он успел осознать всю сцену за один удар сердца. Ублидки были едва в десяти шагах!

Корабб отшвырнул секиру. Завизжал и подал коня в сторону, прямо на стену шатра-столовой. Веревки натянулись и выдернули тяжелые колья, затрещали шесты. Среди этого звукового хаоса воин расслышал щелканье арбалетов — но конь уже падал набок, Корабб же соскочил с седла, вырывая ноги из стремян.

Упав на падающую стену шатра. Миг спустя на него обрушился конь.

Сопротивление навощенной ткани вдруг исчезло, Корабб куврыкнулся — раз, другой — и оказался на ногах. Развернулся…

…как раз вовремя, чтобы увидеть встающего коня.

Корабб подскочил к скакуну и взлетел в седло.

Они мчались прочь. В голове воина было лишь тупое изумление.

На другой стороне проезда семь малазанских морпехов стояли с разряженными самострелами, пялясь в спину ускакавшего в дым всадника.

— Видели? — спросил один.

Еще один замороженный момент, а затем лед раскололся: солдат по имени Замазка разочарованно швырнул оружие на землю.

— А ну подобрал! — зарычал сержант Бордюк.

— Если бы Навроде не стрельнул рано…

— Я не был уверен! — запротестовал Навроде.

— Заряжай, идиоты — может, еще кто остался.

— Эй, сержант, а вдруг лошадь убила повара?

Бордюк сплюнул. — Боги сегодня улыбаются, Хабб?

— Э…

— Точно. Вот в чем правда: нужно было самим его убить. Пока он не убил нас. Да ладно, что прошло… Вперед.

* * *

Солнце уже всходило, когда Леомен натянул удила и скомандовал остановку. Корабб подоспел не сразу — фактически, одним из последних — и заслужил довольный кивок начальника. Он, похоже, решил, что Корабб остался позади из чувства долга. Не заметил, что лейтенант потерял главное оружие.

Сзади они могли видеть поднявшуюся в рассветное небо колонну дыма; доносились и отдаленные крики. А затем раздался стук копыт.

Леомен оскалился: — А теперь настоящая цель нашей атаки. Пока что вы действовали хорошо, мои солдаты. Слышите коней? Сетийцы, виканы, хундрилы — таков будет точный порядок погони. Хундрилы, которых нужно опасаться¸ устанут под тяжелыми доспехами. Виканы поскачут с осторожностью. Но сетийцы, едва нас заметят, будут преследовать без устали. — Тут он поднял боевой цеп в правой руке и все увидели на шипастом шаре кровь и клочья волос. — И куда мы их приведем?

— К смерти! — раздался ответный рев.

* * *

Восходящее солнце обратило далекую стену летящего, вихрящегося песка в золото — приятный цвет для старых слезящихся глаз Фебрила. Он сидел лицом к востоку, скрестив ноги у бесформенной груды камня и принесенного ветром песка, которая некогда была городскими воротами.

Город возрожденный лежал за спиной. Люд просыпался медленно, и мало кто сознавал причину этого; среди таких немногих был и Фебрил. Богиня пожирает. Поглощает силу жизни, похищая буйную волю к выживанию у несчастных смертных рабов.

Это постепенный эффект но, день ото дня, миг за мигом он нарастает. Однако тот, кто сознает голод, способен принять защитные меры, избегая постоянных требований богини.

Уже давно Ша'ик Возрожденная заявила, что знает его, проникла во все секреты, различила цвета его души. И правда, она выказала тревожащую способность говорить в разуме — как будто она постоянно там присутствует, иногда подавая голос, напоминая ужасную истину. Но такие мгновения становились всё более редкими — возможно, в результате его новых усилий по защите — и теперь, наконец, он уверен: она уже не способна пробить оборону.

А возможно, истина гораздо менее приятна для самолюбия. Возможно, влияние богини сделало Ша'ик Возрожденную… равнодушной. «Да, может быть, я уже мертвец, да сам не знаю. Все мои планы уже ведомы этой женщине и ее богине. Лишь у меня есть шпионы? Нет, Корболо намекал на собственных агентов. Собственно, мои желания не осуществятся без отряда тайных убийц напана».

Похоже, как продолжал он размышлять с горькой усмешкой, в природе всех игроков скрывать себя истинных как от врагов, так и от союзников — ведь эти роли могут поменяться без предупреждения.

И все же Фебрил верил Камисту Рело. Верховный маг имеет все основания сохранять верность общей схеме — схеме предательства потрясающего размаха — ибо только этот путь сулит Рело выживание в грядущих событиях. Что касаемо нюансов судьбы самого Фебрила, что ж, Камисту Рело не должно быть никакого дела… Верно?

«Даже если замыслы окажутся гибельными… я один уцелею.

Они все считают себя особо умными, и этот порок так и хочется использовать.

А как я сам? Эй, дорогой Фебрил? Мнишь себя умным?» Он улыбнулся далекой стене песка. Мудрость не обязательна, если ты сохраняешь простоту вещей. Сложность влечет ошибку, как шлюха — солдата в увольнительной. «Соблазн нутряных наград, которые никогда не оказываются столь сладостными, как казалось вначале. Но я избегаю ловушки. Я не пострадаю от гибельных излишеств, как Бидитал, ибо они ведут к осложнениям… хотя слабостями своими он отдается мне в руки, так что нечего жаловаться».

— Свет солнца обволок тьму.

Он вздрогнул, обернулся. — Избранная!

— Дыши глубже, старик, это успокоит биение сердца. Я могу подождать, ибо я терпелива.

Она стояла почти рядом — разумеется, он не увидел тени, потому что солнце было спереди. Но как она подошла в полной тишине? И долго ли здесь стоит? — Избранная, вы хотите присоединиться ко мне в приветствии заре?

— Этим ты и занят, приходя сюда каждое утро? Я как раз гадала.

— Я человек скромных привычек, госпожа.

— Воистину. Прямота речей выказывает простоту нрава. Как будто, если плоть и кости привыкли к простоте, разум так же устремится к подобному совершенству.

Он промолчал, хотя сердце вовсе не желало замедлять бешеный стук.

Ша'ик вздохнула. — Я сказала «совершенство»? Возможно, следует рассказать тебе кое-что, помогая поиску.

— С радостью выслушаю, — тихо вздохнул он.

— Стена Вихря почти непрозрачна, сочится лишь рассеянный свет. Так что боюсь, Фебрил, придется тебя огорчить. Ты стоишь лицом к северо-востоку. — Она указала рукой: — Солнце сейчас вон там, Верховный Маг. Но не теряйся: ты, по крайней мере, был настойчив. О, думаю, нужно прояснить еще одно. Мало кто станет оспаривать, что моя богиня пожираема яростью и сама пожирает других. Если ты видишь в этом гибель многих ради утоления одного голода, то возможна совсем иная аналогия.

— О?

— Да. Она не просто питается энергиями подданных, но дает им некую точку сосредоточения. Так и стена Вихря, кажется, рассеивает свет — но на деле улавливает его. Не пытался ли ты пройти стену, Фебрил? Особенно на закате, когда дневная жара полностью поглощена? Тебя сожжет до костей, маг, в одно мгновение. Видишь, как истина иногда отличается от видимости? Сгореть дотла — ужасный образ, верно? Нужно родиться в пустыне или владеть могучим колдовством, чтобы не поддаться. Или особенно глубокие тени…

«Простоту жизни», невпопад подумал Фебрил, «не нужно считать синонимом простого взгляда на жизнь, ибо если первое благородно и достойно похвал, последнее — худший из пороков». Неосторожность, ошибка и увы, он ее совершил.

А теперь, понимал он, слишком поздно.

И ох, менять планы тоже слишком поздно. Для всех.

Наступивший день почему-то потерял всякое величие.

Глава 19

Говорят, приемный сын капитана — тогда известный под непритязательным именем Гриба — во время похода не желал ехать в фургоне. И так он прошел весь путь, хотя в те первые дни, в самое жаркое время года шатались и падали даже здоровые и сильные солдаты.

Вероятно, это выдумка, ведь по всем данным ему было не более пяти лет от роду. Сам капитан, из дневников коего мы узнаем столь многое о пути и конечной решительной схватке, весьма мало пишет о Грибе, всецело занятый трудностями руководства. В результате о будущем Первом Мече Поздней Империи известны лишь скудные детали, если не считать легенд, да и те, вполне вероятно, полностью вымышлены.

Три жизни, Морагаль

Жужжание мух и ос стало плотным, раздражающим шумом. Воздух в ущелье был жарким, а вонь невыносимой. Кулак Гамет ослабил застежку плаща, стащил потрепанный шлем. Фетровый подшлемник пропитался потом, кожа зудела, но из-за обилия назойливых мух ему не хотелось обнажать голову.

С небольшого южного бугра он следил, как Адъюнкт объезжает бойню на дне ущелья.

Три сотни сетийцев и почти сто коней мертвы, утыканы стрелами; их заманили в овраг с крутыми стенами. Времени много не понадобилось, даже учитывая необходимость объехать и собрать оставшихся лошадей. Хундрилы отстали от быстрых конников Сетийских равнин менее чем на звон, и не прикажи Темул виканам держаться позади, прикрывая основную армию… «да, их мы тоже потеряли бы». А так виканы предотвратили новый налет на обоз, само их присутствие вызвало неожиданное бегство врага — и не пролилось ни капли крови. Вожак воинов пустыни слишком осторожен, чтобы рисковать, попав между двух огней.

«Слишком хорош, чтобы надеяться на… необдуманные решения. Сетийцы же нарушили приказы, не выставив дозоры всадников по бокам авангарда, и поплатились жизнями. Все, чего ублюдку от нас нужно — новых глупостей».

Почему-то сцена внизу заставляла подниматься волоски на шее. Адъюнкт одиноко едет по бойне, выпрямив спину, и не мешает лошади двигаться по своей воле.

Проблема не в мухах, а в осах. Одно жало, и породистая лошадь сойдет с ума. Может вздыбиться и сбросить ее, сломав шею. Или помчаться в ущелье, а потом попробовать взбежать по отвесной скале — как пытались иные сетийские кони…

Однако животное только пробиралось среди тел, а облачка ос взлетали с пути, снова принимаясь за пиршество, едва лошадь с седоком пройдет мимо.

Старый солдат, стоявший рядом с Гаметом, харкнул и плюнул, а потом пробормотал извинения.

— Не нужно… капитан. Тяжелое зрелище, а мы так близко…

— Не потому, сэр. Но… — Он замолчал, качая головой. — Забудьте, сэр. Старые воспоминания.

Гамет кивнул: — У меня тоже есть несколько. Итак, кулак Тене Баральта желает знать, не нужно ли послать целителей. Ответ ты сам видишь.

— Так точно, сэр. — Мрачный старик-солдат развернул коня и ускакал. Гамет снова сосредоточился на Адъюнкте.

Та доехала до дальнего края, где тела были нагромождены у забрызганных кровью стен и, бросив долгий взгляд, натянула поводья, возвращаясь тем же путем.

Гамет надел шлем, застегнул ремешок.

Адъюнкт подъехала и встала рядом.

Никогда он не видел на ее лице столь сурового выражения. Женщина без женского очарования, говорили ему иногда люди почти с жалостью. — Адъюнкт.

— Он оставил многих ранеными. Думал, должно быть, что мы подоспеем вовремя. Ведь раненый малазанин лучше мертвого.

— Если их вождь желал задержать нас здесь.

— Так и было. Даже с запасами хундрилов наши ресурсы скудны. Потеря любого фургона скажется на всех.

— Тогда почему Ша'ик не послала своего воеводу против нас до переправы через Ватар? До Стены Вихря менее недели пути. Она купила бы себе месяц или больше, а мы подошли бы в гораздо худшей форме.

— Вы правы, Кулак. И ответа у меня нет. Темул оценил силы отряда налетчиков в две тысячи — совершенно уверен, что дневная атака на фланг показала все силы врага. Он видел запасных коней, в том числе забранных у сетийцев. Скорее это целая армия для набега.

Гамет чуть поразмыслил и хмыкнул. — Наш противник как будто смущен и спорит сам с собой.

— Мне то же самое подумалось. Но на данный момент нужно решить дело с вождем, или он заставит нас истечь кровью.

Гамет повернул коня. — Значит, пора поговорить с Желчем, — ответил он и скривился. — Сумей мы стащить с них прадедушкины доспехи, они могли бы въехать на гору и не вспотеть.

— Этой ночью мне нужна вылазка морпехов, кулак.

Его глаза сузились. — Морпехов? Не на лошадях? Для усиления пикетов?

Она глубоко вздохнула. — В году одна тысяча сто сорок седьмом Дассем Альтор столкнулся с подобной ситуацией, но армия у него была много меньше, а три кочевых племени нападали почти каждую ночь.

Чуть помолчав, Гамет кивнул: — Помню тот сценарий, Адъюнкт, и помню его ответ. Ночью морпехи поработают.

— Позаботьтесь, чтобы они поняли, что требуется.

— Там есть ветераны. Но я планирую лично руководить операцией.

— Это не…

— Что вы, Адъюнкт… Простите, но я пойду.

— Хорошо.

«Одно дело — сомневаться в способностях командира, и совсем иное — в собственных».

* * *

В одхане были распространены три типа скорпионов, причем одни не терпели других. На второй неделе Смычок отвел товарищей-сержантов в сторонку и объяснил план. И Геслер и Бордюк оказались сговорчивыми, особенно в части равной дележки прибылей. Бордюк первым вытянул камешек необычного цвета и быстро выбрал Краснозадого Ублюдка — похоже, здесь это был самый крутой тип скорпионов. Геслер пожелал себе янтарного Всё Наружу — названного так за прозрачный панцирь, под которым, если глядеть внимательно, можно видеть вихревое движение разнообразных ядов.

И тут оба сержанта с жалостью посмотрели на компаньона. Вот подстава Повелителя — человек, первым всё придумавший, получает Какашку, крошечного, плоского, черного и весьма похожего именно на воробьиное это самое. Разумеется, прибыль все равно будет поровну, и только в приватных пари между троими Смычок останется с носом.

Но Смычок выказал лишь слабое разочарование, оставшись с Какашкой. Ответил легким пожатием плечами и подобрал горсть камушков для жребия. Ни Геслер, ни Бордюк не заметили ухмылки старого сапера, как и якобы случайного взгляда в сторону сидящего на валуне Каракатицы — взгляда, на который было отвечено легчайшим из кивков.

Они занимались ловлей своих чемпионов во время перехода, но преуспели только на закате, когда мерзкие мелкие твари выползают из укрытий в поисках всего, что можно убить.

Слухи разлетелись быстро, начались ставки; солдата Бордюка, Навроде, выбрали в букмекеры, ибо он был наделен необычайной способностью запоминать мелочи. Затем в каждом взводе был выбран Заводчик, а они выбрали Тренеров.

В день после набега и резни сетийцев Смычок замедлил шаг, оказавшись рядом с Бутылом и Тарром. Хотя на лице была написана беззаботность, правду сказать, в желудке у него бурлила желчь. Четырнадцатая нашла себе большого скорпиона в пустошах, и он уже успел ужалить. Настроение у солдат было никакое, уверенность заколебалась. Ясно, никто взаправду не верил, что им придется омыться собственной кровью. Нужно было что-то менять.

— Как наш Радостный, Бутыл?

Маг пожал плечами: — Голоден и зол как всегда, сержант.

Смычок кивнул. — А как идет тренинг, капрал?

Тарр нахмурился из-под низкого шлема: — Думаю, хорошо. Надо только придумать, как его тренировать, и пойдет дело.

— Чудно. Ситуация кажется идеальной. Первый бой ночью, через звон после остановки.

Оба солдата завертели головами. — Ночью? — спросил Бутыл. — После всего…

— Ты меня слышал. Геслер и Бордюк натаскивают своих красавцев, как и мы. Мы готовы, парни.

— Толпа соберется, — покачнул головой Тарр. — Лейтенант непременно удивится…

— Думаю, не один лейтенант, — ответил Смычок. — Но большой толпы не будет. Мы используем старую систему «передай-словечко». Новости пойдут по всему лагерю.

— Радостного нашпигуют, — пробурчал Бутыл, и лицо его омрачилось. — А я его кормил каждую ночь. Сочными плащовками… он ловко их проткнул и начал есть, пока не остались два крылышка и катышек. А потом он провел полдня, чистя жвалы и облизывая губы…

— Губы? — спросила Улыба, шагавшая на трех позади. — Какие губы? У скорпионов нет губ…

— Тебе откуда знать? — возмутился Бутыл. — Ты даже близко…

— Если я подхожу к скорпиону близко, то убиваю. Как и должен делать любой разумный…

— Разумный? — крикнул маг. — Ты берешь их и начинаешь отрывать части! Хвостик, ножки, жвалы — ничего более жестокого за жизнь не видал!

— Ну разве это не близко, чтобы разглядеть губы?

— И до чего ты дойдешь, вот интересно… — пробормотал Тарр.

Бутыл кивнул: — Знаю, это удивительно. Он такой крошечный…

— Наша тайна, — спокойно отозвалась Улыба.

— Э?

— Вот почему я выбрала Какашку.

— Ты не выбира…

В наступившей тишине подозрения Смычок молча кивнул. И пожал плечами. — Охота — такое дело. Легкое. Какашке не нужно быть… умелым, убивая бабочку без крыльев. Но когда им приходится драться, защищая территорию или потомство — вот тогда бывают сюрпризы. Думаешь, Бутыл, Радостный сегодня проиграет? Ждешь, что твое сердце разорвется? Расслабься, парень, старый Смычок всегда помнит о нежности твоих чувств…

— Могли бы оставить этого «Смычка», сэр, — не сразу ответил Бутыл. — Мы все знаем, кто вы. Знаем настоящее имя.

— Ох, вот невезение. Дойдет до командования…

— Нет, Скрипач, не дойдет.

— Намеренно — нет, но в пылу боя?

— Кто в бою будет слушать наши панические вопли, сержант?

Скрипач метнул на молодого человека оценивающий взгляд и кивнул. — Верно замечено. Но все же будьте осторожнее, когда что-то где-то рассказываете.

— Да, сержант. А вы объясните, о каком сюрпризе шла речь?

— Нет. Подождете — увидите.

Смычок замолчал, заметив едущую вдоль колонны группу. — Прямее спины, солдаты. Офицеры близко.

* * *

Кулак Гамет, видел сержант, постарел и стал казаться измученным. Снова встать в строй — всегда плохо, потому что первое, от чего избавляется старый солдат, это «становая жила», и вернуть ее трудно, а скорее всего невозможно. Скрипач смотрел на скачущего мужчину и ощущал дрожь беспокойства.

С Гаметом были капитан Кенеб и лейтенант — последний столь мрачный на лицо, что это казалось почти комическим. Маска офицера, надевая которую, тот хочет казаться бывалым профессионалом. Но на самом деле похоже на гримасу страдающего запором. Кто-нибудь должен ему намекнуть…

Трое натянули удила, чтобы ехать вровень со взводом Скрипача; его это раздражало, но кивнул он вежливо. Глаза Кенеба были устремлены на Каракатицу.

Но первым заговорил Ранал. — Сержант Смычок.

— Да, сэр?

— Вы и Каракатица, прошу, отойдите для особого разговора. — Он возвысил голос, чтобы слышали марширующие впереди: — Сержант Геслер и капрал Буян, скорее возвращайтесь к нам.

— Четверых будет достаточно, — заявил кулак, — чтобы приказы были четко доведены для прочих взводов.

— Да, сэр, — согласился Ранал, хотевший уже подозвать Бордюка.

Когда четверо морпехов собрались, кулак Гамет откашлялся и начал: — Ясно вижу, все вы ветераны. А капитан Кенеб докладывает, что вы уже здесь ходили — нет, подробностей не надо. Хотя я надеюсь именно на ваш опыт. Адъюнкт желает, чтобы морская пехота ответила на недавний налет. — Тут он замолчал.

Никто больше не заговорил: четверо морпехов постепенно осознавали смысл слов кулака.

Наконец подал голос капитан Кенеб: — Да, ответ Дассема. Много лет назад. Значит, нам повезло, что вы решили сегодня сыграть в передай-словечко. Будет несложно использовать связь, когда закончится тройная схватка. — Он чуть склонился, глядя на Скрипача. — У вас Какашка, сержант? И каковы нынче ставки?

— Можно сказать — сорок к одному, — ответил Скрипач, ухитрившись сохранить спокойное выражение.

— Гораздо лучше, чем я надеялся. — Кенеб выпрямился в седле. — Должен добавить, сержант: уверен, Кулак тоже ставил на Какашку.

— Десять джакат, — сказал Гамет, — понадеявшись на… опыт капитана. И ваш, сержант… Смычок.

— Гм… сделаем что сможем, сэр.

— А ты учуял, капрал? — спросил Геслер у Буяна.

Здоровяк-фалариец с кремневым мечом за спиной скривился. — На побережье нет скорпионов, чтоб их. Но, сержант, я кое-что учуял.

— Привыкай, — посоветовал Каракатица.

Ранал сконфузился, но мудро промолчал… пока что.

— Используйте передай-словечко, — продолжал Кенеб, — и помните, что самые крутые взводы — те, что не прячут улыбки.

— Так точно, капитан, — ответил Скрипач, гадая, не пора ли переменить мнение о Кенебе.

— И еще одно, — сказал тот. — Кулак Гамет будет командовать ночной операцией. Соответственно я желаю, чтобы взводы ваш и Бордюка поработали ночью с двойной отдачей.

«Ох, Худовы яйца да под большой камень». — Понимаю, капитан.

* * *

Едва поставив палатки и разведя костры, солдаты Четырнадцатой Армии принялись усаживаться странным образом — как бы беспорядочно, но, если бы можно было взглянуть с высоты, лагерь казался бы состоящим из длинных узловатых веревок. После ужина вся активность как будто замерла, лишь назначенные в дозоры неохотно занимали свои посты.

В одном лишь месте — в центре расположения морской пехоты Девятой роты Восьмого легиона — имелось по-иному организованное сборище. Небольшое кольцо избранных, окружающее еще меньшее кольцо из положенных наземь, остриями внутрь, кинжалов; в середине еще некоторое пространство. В данный момент этот ринг оставался пустым, песок пригладили, освободили от камешков.

Навроде присоединился к нетерпеливой и молчаливой толпе последним. Он тоже молчал, хотя и шевелил губами, повторяя имена и цифры. Заметив устремленные взоры, коротко кивнул.

Скрипач склонился к Каракатице: — Выставляй Радостного Союза, приятель.

Бордк и Геслер отдали подобные же приказы своим бойцам. Краснозадого Ублюдка солдаты Бордюкова взвода нарекли Баллистой, а Геслер назвал своего скорпиона Когтеносцем.

Вынесли три коробочки. Скрипач сказал приятелям-сержантам: — Ладно, здесь и сейчас мы смотрим на красавцев и клянемся, что никаких изменений с ними проделано не было, при помощи магии, алхимии или иных средств. Они естественные, как в день, когда их нашли. Не измененные. Каждый из нас осмотрит каждого скорпиона — столь пристально, сколь это будет нужным, даже при помощи мага, если пожелаем. А затем поклянемся громко теми богами, коими обычно клянемся, и будет это истинным свидетельством. Вот. Я первый.

Он сделал жест, и три коробочки поставили около круга ножей. Первым сняли крышку с деревянной тары Бордюкова скорпиона, и Скрипач наклонился поближе. Он долго молчал, а затем кивнул. — Я, сержант Смычок из Четвертого взвода Девятой роты Восьмого легиона, клянусь духами Мертвого Дома и всеми иными досаждающими мне кошмарами, что существо передо мной — природный, не измененный скорпион породы Краснозадых Ублюдков.

Затем сержант передвинулся к чемпиону Геслера, после долгого изучения вздохнул и кивнул, повторив клятву над коробочкой Всё Наружу. Закончил он тем же над своим Радостным Союзом. Геслер повторил процедуру, над Радостным застыв особенно долго и потребовав также заключений Тавоса Понда и Песка; Скрипач разогнул спину, на бородатом лице была легкая улыбка. Он терпеливо ждал, пока Геслер, зарычав, не произнес приговор: — Я, сержант Геслер из Пятого взвода Девятой роты Восьмого легиона, клянусь двумя Повелителями Лета — Фенером и Тричем, что существо передо мной есть природный, не измененный скорпион Какашка — хотя и знаю, что тут есть что-то скрытое от глаз и я могу лишиться всех сбережений жизни, произнося Сержантскую Клятву. — Улыбка Скрипача на миг стала шире.

Бордюк подполз к Радостному Союзу и нагнулся так низко, что чуть не завяз широким лицом в коробке. Неподвижную тварь закрыла тень; он выругался и чуть отстранился. — Чего я, должен всё знать насчет скорпионов? Я только и делаю, что давлю их — как и должен поступать любой разумный человек. Верно, знавал я шлюшку, у которой был скорпион на шее, золотой, как кожа на грудях — нежные соски, понимаете ли, и она не любила, когда мужские руки…

— Хватит, — рявкнул Геслер.

— Не подгоняй. Не люблю когда подгоняют.

— Хорошо, не буду подгонять. Просто скажи дурацкую клятву, пока у меня сердце в штаны не вывалилось.

— Я, Бордюк из Шестого взвода Девятой роты Восьмого легиона, клянусь пушистым брюшком Королевы Снов, что тварь передо мной это природный неизменный скорпион Какашка, и пусть дух моего отца остается в могиле, ведь я все наследство промотал. Так? Мертвым хорошо, они ни о чем не тревожатся, так? Лучше бы так, ведь если не так, я обречен на преследование родителем до конца дней.

— Это всего хуже, — пробормотал Замазка.

— Еще одно слово, солдат, — зарычал, отходя в круг, Бордюк, — и я тебя весь остаток ночи веселить буду.

— К тому же, — встрял Балгрид, — это не самое худшее. Материнское преследование — вот убийство. Долго ли может мужчина сопротивляться, если ему семь лет от роду?

— Вы замолчите оба?! — рявкнул Бордюк. Толстые пальцы скрючились словно бы на чьих-то невидимых глотках.

— Мы готовы? — спокойно спросил Скрипач.

— Твой спрячется, верно? — заявил Геслер. — Выждет, пока два других кромсают и рвут друг дружку, а потом ужалит изувеченного победителя! В этом дело, да? Жидкие мозги чище и умнее, чем у тех?

Скрипач пожал плечами: — Откуда мне знать, Геслер. Ты закончил?

Бронзоволицый моряк сел. Мышцы его челюстей дергались.

— Как там с передай-словечко, Каракатица?

— Повторяю каждое слово с самого начала, Скрип.

— Вот так рождаются легенды, — пророкотал Корик самым многозначительным тоном.

— Тогда на арену, — велел Скрипач.

Коробки торопливо подняли, помещая над ареной.

— Расстояние равное? Хорошо. Бросайте, ребята.

Баллиста упал первым, выгнув хвост и клешни. Оказавшись на волосок от острия ножа, он замер и попятился; панцирь налился характерной краснотой безмозглой ярости. Когтеносец был вторым — казалось, он прыгает готовым к бою. Жидкости бурлили под янтарной скорлупой.

Радостный Союз выполз последним, медленно и размеренно; он так низко прижимался к песку, что казался плывущим. Клешни разведены, неподвижный хвост закручен. Он выглядел карликом по сравнению с другими скорпионами. Черная скорлупа местами поблескивала, ножки неспешно несли его вперед. Затем тварь замерла.

Геслер прошипел: — Если он выхватит из круга два ножа и будет ими орудовать, я тебя убью, Скрип!

— Не придется, — отмахнулся Скрипач. Внимание его разрывалось между происходящим на арене и торопливыми комментариями Ибба (тот фантазировал, грубым голосом подбавляя напряжения, хотя до сих пор не происходило ровным счетом ничего особенного).

Но тут все изменилось, одновременно произошли три вещи. Радостный Союз вылез на середину арены; Баллиста «взвел» все свое вооружение, пятясь и наливаясь ярко-алым. Когтеносец вдруг развернулся и помчался прямиком на стену кинжалов, остановившись за миг до удара. Клешни его бешено двигались.

— Похоже, Хабб, ему нужна мамочка, — сухо заметил Корик.

Заводчик Когтеносца что-то прошипел в ответ.

И тут, после долгого мига неподвижности, Радостный Союз наконец поднял хвост.

При этом, заметил Скрипач с полнейшим удивлением, Союз как бы… расщепился. По горизонтали. На двух одинаковых скорпионов, только меньше и тоньше. Они рванулись вперед, один на Баллисту, второй на Когтеносца — словно деревенские шавки напали на быков, если судить по сравнительным размерам.

Краснозадый Ублюдок и Всё Наружу делали что могли, но им не дано было сравниться в скорости и жестокости — крошечные щипцы с явственным треском отсекали ножки, хвосты, вгрызались в сочленения; когда большие твари уже лежали, беспомощные и недвижные, были нанесены легкие, почти нежные уколы жалами.

Сквозь прозрачный хитин Всё Наружу был отчетливо видел жуткий, ярко-зеленый яд (Ибб описывал все в деталях), растекавшийся по кругу, пока некогда прекрасный янтарь Когтеносца не исчез, замещенный болезненно-зеленым, а затем и черным цветом.

— Мертв как дерьмо, — застонал Хабб. — Когтеносец…

Баллиста претерпел ту же участь.

Разделавшись с врагами, два Какашки поспешили во взаимные объятия — и, не успели все моргнуть, снова стал один скорпион.

— Мошенство! — заревел Буян, вскакивая и хватаясь за каменный меч.

Геслер тоже вскочил, как и Правд. Они попытались утихомирить разъяренного товарища. — Мы смотрели, Буян! — взывал Геслер. — Мы все осмотрели и поклялись. Я поклялся! Фенером и Тричем, чтоб тебя! Кто мог знать, что Радостный Союз — не просто остроумная кличка?

Подняв глаза, Скрипач встретил твердый взгляд Каракатицы. «Мы богачи, ублюдок».

Сержант, мельком взглянув на Геслера и Правда — те оттаскивали покрытого пеной Буяна прочь — присел на корточки рядом с Иббом. — Ладно, парень, дальше дело за морпехами, а особенно за сержантами. Мы станем Радостным Союзом для большой, злой Баллисты. Я объясняю приказ Адъюнкта — ты повторяешь слово в слово. Понял, Ибб?

* * *

С заката прозвучало два звона. Пыль от стены Вихря закрыла звезды, сделав темноту за пределами света костров почти непроглядной. Взводы пехоты отправились на усиление дозоров. В лагере хундрилов воины снимали тяжелые доспехи, располагаясь на ночевку. Вдоль внешних укреплений ездили патрули сетийцев и виканов.

Скрипач вернулся от ротного фургона, принеся свой вещмешок. Опустил на землю, развязал.

Рядом лежал Каракатица — глаза блестели в свете пламени — и смотрел, как сержант достает разнообразной формы предметы, завернутые в кожу. Еще немного, и он отобрал дюжину, начал разворачивать. Блеснуло полированное дерево, черное железо.

Другие из Четвертого взвода в последний раз деловито проверяли оружие и доспехи. Все молчали — напряжение постепенно охватывало небольшую группу солдат.

— Уже давно я такого не видел, — прошептал Каракатица, когда Скрипач разложил свои вещички. — Видел имитации, иногда почти такие же хорошие.

Скрипач хмыкнул: — Их вообще мало. Самое опасное — взвести, если будет слишком сильный спуск, вся треклятая штука взорвется. Мы с Ежом этот образчик сами придумали, а потом он нашел в Малазе ювелира из Маре — понятия не имею, что он там делал…

— Ювелира? Не оружейника?

— Да. — Он начал собирать самострел. — И резчика по дереву для стопоров и держателей — их нужно менять через двадцать или около того выстрелов…

— Когда в труху превратятся.

— Или лопнут. Все дело в ребрах: когда они пружинят, идет ударная волна. В обычном арбалете болт быстрый, улетает, не ощутив вибрации. А тут это целый поросенок, утяжеленный на конце — никогда не уходит так быстро, как тебе хотелось бы, и нужно как-то смягчить отдачу, прежде чем она сломает древко.

— С привязанным глиняным шаром. Хитрое решение, Скрип.

— Пока что работало.

— А если подведет…

Скрипач поднял голову, ухмыльнулся. — У меня дыхания недостанет жаловаться. — Последняя деталь встала на место и сержант опустил громоздкое орудие, занявшись стрелами — каждая в своей обмотке.

Каракатица медленно распрямил спину. — На них нет жульков.

— Худа ради, жульки я и сам могу бросать.

— Твой самострел может далеко забросить долбашку? Верится с трудом.

— Гм. Идея в том, чтобы прицелиться и выстрелить, а потом мордой в грязь.

— Не особо мудрено, Скрип. Но мы все будем знать, когда ты стрельнешь?

— Объявлю вежливо и громко, да.

— И какого слова ждать?

Скрипач заметил, что все прекратили работу и внимают его ответам. Он пожал плечами: — Ложись. Или как делал Еж…

— Как?

— Вопил будто резаный. — Он встал на ноги. — Ладно, солдаты. Время.

* * *

Когда утекли последние песчинки, Адъюнкт перевернула склянку и кивнула Гамету: — Присоединитесь к ротам, Кулак?

— Очень скоро, Адъюнкт. Хотя я решил оставаться в седле и поэтому выеду к ним не раньше начала боя.

Он заметил морщины на лбу, но от комментариев она воздержалась, обратив все внимание на юных виканов у входа в шатер. — Вы завершили ритуалы?

Паренек, Нил, пожал плечами: — Мы поговорили с духами, как вы и приказывали.

— Поговорили? И всё?

— Когда-то мы могли повелевать ими. Может быть. Но мы предупредили еще в Арене: в нас нет былой силы.

Нетер добавила: — Духи этой земли сейчас взволнованы, их отвлекли. Происходит еще что-то. Мы сделали что могли, Адъюнкт. По крайней мере, если у них есть шаман, ему нелегко будет раскрыть наш секрет.

— Говорите, что-то происходит. Что именно?

Гамет поспешно вмешался: — Простите, Адъюнкт. Мне пора.

— Разумеется.

Кулак оставил их продолжать разговор. Разум его затянула какая-то дымка, и это в момент начала схватки, когда неуверенность порождает тревогу и растерянность. Он слышал, что так случается с командирами, но не думал, что такое выпадет и ему. Текущая по жилам кровь ревела в ушах, заглушая внешний мир. Казалось, все остальные чувства тоже готовы его подвести.

Шагая к коню — его держал под уздцы один из солдат — он тряс головой, стараясь прояснить мысли. Если солдат что-то ему сказал, он ничего не слышал, забираясь в седло.

Адъюнкт недовольна его решением самому скакать в бой. Но, на взгляд Гамета, повышенная мобильность стоила риска. Он медленным галопом поскакал через лагерь. Костры уже угасли, все вокруг казалось до странности нереальным. Минуя скорчившиеся у кострищ фигуры, он завидовал их свободе. Для простого солдата жизнь проста. Гамет уже начинал сомневаться, способен ли он командовать.

«Возраст вовсе не гарантирует мудрости. Но все еще сложнее, верно? Она могла дать мне чин кулака и подчинить легион. Все эти солдаты могут козырять мне, проходя мимо — разумеется, слава Худу, не на вражеской территории. Но нет, это не доказывает моей компетентности.

Эта ночь станет первой проверкой. Боги, нужно было остаться на покое, не поддаваться уговорам — проклятие, ее вере! — ну почему я готов смиренно удовлетворять любое желание…»

Он успел понять, что слаб душой. Глупец мог бы счесть это достоинством: гибкость, невозмутимость… Но он знал лучше.

Он скакал, а дымка в голове становилась еще гуще.

* * *

Восемь сотен воинов, словно призраки, неподвижно лежали среди усыпавших равнину валунов. Надев вымазанные золой доспехи и телабы цвета земли, они были почти невидимыми, и Корабб Бхилан Зену'алас ощутил прилив темной гордости, хотя другая часть разума удивлялась столь длительной… нерешительности Леомена.

Их вождь растянулся на склоне в десяти шагах впереди. Он уже давно не шевелился. Хотя было холодно, под доспехами Корабба скопился пот. Он снова пошевелил в руке непривычную саблю-талвар. Всегда он предпочитал оружие типа топора — с рукоятью, которую можно ухватить обеими руками, и теперь мечтал, что на досуге затупит нижнюю половину доходящего до эфеса лезвия.

«Я воин, не терпящий близости острого железа. Что за духи наделили меня таким ироничным даром? Проклятие им всем».

Не в силах ждать, он подполз к Леомену Молотильщику.

За гребнем была другая низина, шириной в шестьдесят-семьдесят шагов, вся в холмиках и густой поросли колючих кустарников. Она находилась по флангу лагеря малазанской армии.

— Глупо, — прошептал Корабб, — было вставать здесь. Думаю, этой бабы-Адъюнкта нам можно не бояться.

Леомен чуть слышно вздохнул. — Да, много укрытий для подхода.

— Так чего ждем, Воевода?

— Я гадаю, Корабб.

— Гадаешь?

— Насчет императрицы. Она была Госпожой «Когтя». Сформировалась в его яростной силе, а все мы привыкли страшиться магов-убийц. Многозначительное происхождение, верно? А потом у нее, Императрицы, были великие лидеры имперских армий. Даджек Однорукий. Адмирал Нок. Колтейн, Седогривый.

— Но здесь, о Воевода, мы с ними не встретимся.

— Точно. Мы встретимся с адъюнктом Таворой, которую императрица выбрала лично. Чтобы стать кулаком отмщения.

Корабб наморщил было лоб, но тут же дернул плечом: — А Верховного Кулака Пормкваля не она выбрала? Корболо Дома? Не она ли понизила Вискиджека — самого опасного малазанина, с которым встречались наши племена? А если верны слухи, она отвечает и за устранение Дассема Альтора.

— Разумные слова, Корабб. Она склонна к… смертельно опасным ошибкам. Что же, заставим ее заплатить за ошибки. — Вождь повернулся и сделал воинам жест: «вперед».

Корабб Бхилан Зену'алас ухмыльнулся. Возможно, сегодня ночью ему улыбнутся духи. «Молю, дайте мне забрать топор или палицу у одного из малазанских мертвецов».

* * *

Взвод Бордюка нашел для позиции небольшой холм и, ругаясь, лез на вершину. Затем солдаты начали окапываться и перетаскивать камни.

Этот холм был, скорее всего, могильником — слишком уж регулярно расположены бугры у подножия, чтобы быть естественными. Находившийся в двадцати шагах Скрипач слышал, как морпехи Шестого взвода бормочут и шумят в своей «твердыне», а Бордюк то и дело награждает их за успехи нетерпеливым рычанием. За полсотни шагов к западу еще один взвод копался на втором холме, и сержант начинал подозревать, что вовремя они не успеют. Могильники обычно представляют собой груды камней под одеялом песчаной почвы, и вгрызаться в них нелегко. Он слышал, как скребут лопаты по тяжелому граниту, как камни высвобождаются, иногда бешено падая вниз, в густые заросли ломких кустов.

«Дыханье Худа, идиоты, неужели нужно быть такими неуклюжими?»

* * *

Когда Корабб приготовился перейти к следующему укрытию, рука Леомена в кожаной перчатке коснулась руки. Воин замер.

И услышал сам. В низине были солдаты.

Леомен уже был рядом. — Дальние дозоры, — прошептал он чуть слышно. — На вон тех курганах. Кажется, она все-таки послала нам подарок, — добавил вождь с ухмылкой. — Слушай, как они возятся — слишком долго ждали и теперь темнота их смущает.

Найти позиции врага было нетрудно — они все выбрали по кургану и шумели, копая землю. Корабб понял также, что они расположились слишком далеко друг от друга. Легко изолировать, разделить, и помощи им не дождаться. «Перережем всех задолго до подхода подмоги из главного лагеря».

Похоже, размышлял Корабб, скользя во тьме к ближайшей вражеской позиции, малазане ожидают утреннего налета, такого же как первый. Итак, Адъюнкт приказала принять меры. Но, как давно объяснил ему Леомен, любое подразделение на поле боя должно следовать закону взаимной поддержки — даже дозоры, принимающие первый удар. Адъюнкт, ясное дело, забыла о самом важном правиле.

Если учесть ее неспособность руководить конниками-сетийцами… на взгляд Корабба, Тавора очередной раз доказала свою некомпетентность.

Он перехватил саблю, замер в пятнадцати шагах от ближайшего укрепления. Он уже видел торчавшие из дыр в земле шлемы по меньшей мере двух малазанских солдат. Корабб сосредоточился, успокаивая дыхание, и ждал сигнала.

* * *

Гамет натянул поводья на краю опустевшего лагеря морской пехоты. Тихий приказ уже расходился по армии, пробуждались целители и хирурги. Преждевременно, да, ведь нельзя сказать, пойдут ли налетчики со стороны, указанной Адъюнктом. Учитывая, что на остальных направлениях имеются или природные препятствия, или легко обороняемые позиции, вождь из пустыни может отвергнуть столь очевидное приглашение. Кулак ждал, уже начав думать, что игра сорвалась — по крайней мере этой ночью. А каковы шансы, что дневной переход приведет армию к столь же идеальной комбинации времени и места?

Он чуть съехал назад в седле; странная одуряющая вялость разума усиливалась. Ночь, казалось, становится все темнее — звезды старались пронзить покрывало взвешенной в воздухе пыли.

Бабочка-плащовка ударилась в лицо, заставив его вздрогнуть. Знак? Он одернул себя, сел прямее. Три звона до рассвета. Но сигнала к отходу не будет, и поутру морпехам придется догонять фургоны. «Что и мне нужно сделать, ведь если придется повторять эту…»

* * *

Волчий вой разорвал спокойствие ночи. Корабб этого ждал — и все же на миг примерз к месту. С обеих сторон воины выскакивали их укрытий и бежали к кургану. Зашипели стрелы, с сочным треском ударяясь о шлемы. Он увидел, как один бронзовый шишак взлетел в воздух — и понял, что под ним не было головы.

Мгновенная тревога…

Воинственные кличи. Блеск фигур в тяжелых доспехах, что встали над курганами, нацеливая арбалеты. Полетели какие-то мелкие предметы, один упал в пяти шагах справа от Корабба.

Грохот ударил по ушам. Взрыв завалил его набок, он зашатался и влетел в терновый куст.

Еще множество взрывов — пламя вздымается, озаряя местность…

* * *

Заслышав волчий вой, Скрипач еще сильнее вжался в укрытие. Он был завален песком и ветками. Еще миг, и нога в мокасине ступила на спину. Налетчик прошел дальше.

Курганы свое дело сделали: привлекли нападающих к, по видимости, изолированным позициям. Лишь один взвод из трех показывался врагу; другие прошли сюда на звон раньше и затаились.

И теперь ловушка захлопнулась.

Сержант поднял голову и увидел полдюжины спин между собой и укреплением Бордюка. Наступление замедлилось, когда трое внезапно упали, почти насквозь пронзенные арбалетными болтами.

— Встать, чтоб вас! — зашипел Скрипач.

Его солдаты вскочили, отряхивая песок и ветки кустов.

Низко пригнувшись — арбалет в руках — сержант пошел прочь от позиции Бордюка. Морпехов Геслера вполне хватит для поддержки взвода на кургане, а Скрипач заметил движущуюся массу налетчиков вдоль гребня за низиной — не меньше двух сотен — и заподозрил, что они пытаются обогнуть место засады. Их ждет очень узкий коридор, но если они сумеют разбить пикеты регулярной пехоты, то ударят в самое сердце лагеря снабжения.

Он ухмылялся, слыша за спиной треск жульков и зловещее шипение горелок, заполнивших низину алым мерцающим светом. Налет был остановлен, нападающие впали в смятение. Скрипач и пятеро его моряков пригибались так низко, чтобы свет сзади не делал их заметными.

На середине склона Скрипач поднял сжатую в кулак руку.

Каракатица подобрался к нему. — Тут даже приседать не придется.

Сержант поднял арбалет-металку, хорошенько прицелился в линию гребня, положил металлический приклад повыше локтя. Вдохнул, задерживая дыхание, и медленно нажал курок.

Звякнули железные ребра и стрела с долбашкой взлетела, описывая изящную дугу. Пропала из вида за гребнем низины.

Взрыв подбросил тела. Воздух наполнили вопли.

— Готовь арбалеты, — рявкнул Каракатица. — Если они полезут через…

На гребне, закрывая небо, показались вражеские воины.

— Ложись! — заорал Скрипач, перезаряжая. — Ложись!

* * *

Покатавшись по терновым кустам, Корабб вылез, отчаянно бранясь, и встал на ноги. Тела товарищей лежали со всех сторон, сраженные либо тяжелыми арбалетными стрелами, либо еще более грозными морантскими припасами. Тут, среди курганов, были еще морпехи — и он слышал топот лошадей, россыпью взбирающихся по склону — хундрилы! — ублюдки теперь в легких доспехах, наготове, ждут.

Он поискал Леомена, но не заметил его среди освещенных малазанскими огневыми гренадами воинов. Слишком мало их осталось стоять. Пришло время, решил он, для отступления.

Корабб подобрал талвар, развернулся и побежал наверх.

Оказавшись среди взвода морпехов.

Крики неожиданности.

Здоровенный солдат в сетийских побрякушках врезал Кораббу по лицу обернутым в кожу щитом. Корабб попятился — кровь хлынула из носа и рта — и бешено отмахнулся.

Тяжелый клинок обо что-то стукнул — и сломался прямо над рукоятью.

Корабб тяжело ударился оземь.

Солдат подскочил ближе и оставил что-то ему на животе.

Рядом, за гребнем, раздался еще один взрыв — сильнее всех, им уже слышанных.

Ошеломленный, глотающий слезы Корабб сел и увидел, как между ног падает небольшой глиняный шар.

От него поднимался дымок — шипящая плюющаяся кислота выгрызала путь наружу. Всего одна капля…

Взвизгнув, Корабб перекатился набок — наткнувшись на брошенный шлем. Схватил его и вернулся к жульку, нахлобучив сверху бронзовую шапку.

И закрыл глаза.

* * *

Взвод продолжал отступление — склон позади усыпан разорванными второй долбашкой Скрипача телами, Горячие Слезы врезались во фланг остатка нападавших. Каракатица ухватил сержанта за плечо, развернул.

— Ублюдок, которого свалил Корик, сейчас здорово удивится.

Скрипач уставился на человека, который как раз садился.

— Оставил дымящий жулек прямо на брюхе, — прокомментировал Каракатица.

Саперы остались понаблюдать.

— Четыре…

Воин сделал ужасающее открытие и откатился набок.

— Три…

Внезапно вернувшись прямо к жульку.

— Два…

Нахлобучил на него шлем.

— Один.

Взрыв поднял несчастного в воздух на столпе пламени.

Однако он сумел удержаться за шлем, поднимаясь все выше. Неистово болтая ногами, полетел назад, вздымая тучу пыли и дыма.

— Что за…

Но Каракатица не закончил. Саперы ошеломленно следили, как воин вскакивает, озирается, подбирает чье-то копье и мчится вверх по склону.

* * *

Гамет вогнал пятки в бока коня. Скакун загрохотал по дну низины, спускаясь напротив хундрилов.

Три скопища воинов пустыни сумели пережить ливень арбалетных стрел и припасов, нападая ныне на укрепленный холм. Им удалось загнать два взвода на курган; кулак видел, что морпехи тащат в окопы раненых. Меньше десятка солдат из этих взводов еще сражались, отчаянно удерживая вопящих налетчиков.

Гамет вытащил меч и послал коня прямиком на осажденную позицию. Приблизившись, увидел, как двое морпехов пали под натиском — и курган внезапно оказался взят.

Досаждавший чувствам поток стал вдвое сильнее; он начал дергать удила, ошеломленный, оглушенный каким-то ревом.

— Кулак!

Он воздел меч, лошадь неслась галопом словно по своей воле. Могильник близился.

— Кулак Гамет! В сторону, не туда!

Слишком много голосов. Крики умирающих. Пламя — оно гаснет… Тьма смыкается вокруг. «Мои солдаты умирают. Везде. Провалил… весь план насмарку…»

Дюжина налетчиков устремилась к нему — и справа кто-то еще — еще один взвод морской пехоты, близится, как будто они шли на подмогу осажденным, но изменили намерения.

«Не понимаете. Не сюда… туда… Туда, мои солдаты…»

Он увидел, как что-то большое вылетело из рук морпеха прямо в середину атакующих воинов.

— Кулак?

Два копья взметнулись, ища его грудь. И ночь взорвалась.

Он ощутил, что коня подняло. Гамета сорвало с седла. Голова животного поднималась невозможно высоко, шея выгибалась — и ударилась между ног Гамета за миг до того, как он потерял стремена, перекатился через круп.

Вниз, в туман крови и грязи.

* * *

Он моргнул, открыл глаза, обнаружив себя лежащим в мокрой грязи среди тел целых и порванных на куски. У края кратера. Шлем пропал. А меч еще в руке.

«Я… я был на коне…»

Кто-то скользнул, врезавшись в него. Кулак попытался выбраться, но его потащили за ноги.

— Кулак Гамет! Сэр! Я сержант Геслер — из Девятой роты капитана Кенеба — вы слышите?

— Д… да… Думал, вас…

— Точно, Кулак. Но мы их опрокинули. Сейчас мой взвод и Бордюк освобождают морпехов Третьей роты. Но вам нужно найти целителя, сэр.

— Нет, все нормально. — Он с трудом сел. Что-то не так с ногами — они не желают слушаться приказов. — Позаботьтесь о тех, что на кургане, сержант…

— Так и делаем, сэр. Пелла! Сюда, помоги с Кулаком.

Появился второй морпех, очень юный — «о нет, слишком юный для такого. Попрошу Адъюнкта отослать его домой. К маме и папе, да. Ему не нужно умирать…» — Тебе не нужно умирать.

— Сэр?

— Только лошадь была между ним и долбашкой, — сказал Геслер. — У него удар, Пелла. Ну-ка, бери за руки…

«Удар? Нет, мой разум ясен. Совершенно ясен. Наконец. Они все слишком юны для такого. Это война Лейсин… пусть сама и воюет. Тавора… раньше была ребенком. Но потом императрица убила ребенка. Убила ее. Я должен сказать Адъюнкту…»

* * *

Скрипач устало шлепнулся около угасшего костра. Положил арбалет, стер с глаз пот и грязь. Каракатица опустился рядом. — У Корика все еще головка болит, — пробормотал сапер, — но, кажется, никому особо пострадать не пришлось.

— Не считая шлема, — отозвался Скрипач.

— Да, шлема. Для нашего взвода единственная реальная стычка за ночь, не считая дюжины стрел. Даже этого ублюдка не убили.

— Ты стал слишком умным, Карак.

Сапер вздохнул. — Да уж. Наверное, старею.

— И я так подумал. В следующий раз попросту проткни ублюдка ножом.

— Удивительно, что он выжил.

Преследующие врага хундрилы Горячих Слез унеслись далеко за гребень долины — набег против малазанской армии превратился в войну племен. До рассвета оставалось два звона. Пехотинцы спустились собирать раненых, искать арбалетные болты; они снимали всё с тел павших малазан — ничего полезного нельзя оставить противнику. Угрюмое, некрасивое завершение любой битвы, и лишь покров тьмы дарует людям милость.

Сержант Геслер показался из мрака и подсел к умершему очагу. Стянул перчатки, швырнув в пыль; начал растирать лицо.

Каракатица подал голос: — Слышал, кого-то смяли.

— Да. Тут ничего не поделаешь, особенно в начале. Налетели быстро. Почти все бедняги могли бы спуститься с кургана живыми. А сошло всего четверо.

Скрипач вскинул голову. — Из трех взводов?

Геслер кивнул и плюнул в угли.

Тишина.

Каракатица заворчал: — Что-нибудь всегда идет не так.

Геслер вздохнул, подобрал перчатки. Встал. — Могло быть и хуже.

Скрипач и Каракатица смотрели, как он уходит.

— Что случилось, как считаешь?

Скрипач пожал плечами. — Думаю, скоро узнаем. А сейчас найди капрала Тарра, пусть соберет остальных. Я должен растолковать, что мы сегодня делали плохо.

— Начнешь с того, что повел нас вверх по склону?

Скрипач поморщился. — Да, с этого.

— Только помни, что если бы не повел, — задумчиво сказал Каракатица, — еще больше налетчиков пролетели бы к захваченному кургану. Твоя долбашка свою работу сделала — отвлекла их. Как раз настолько, чтобы хундрилы подоспели и отвлекли снова.

— Пусть так, — согласился сержант. — Но будь я рядом с Геслером, может, мы спасли еще больше морпехов.

— Или влезли в самую кашу, Скрип. Сам знаешь: так думать не стоит.

— Полагаю, ты прав. Ну, собираем всех.

— Да.

* * *

Гамет поднял глаза, когда в шатер вошла Адъюнкт. Она была бледной — не спала, наверное — и без шлема, обнажив коротко остриженные волосы мышиного цвета.

— Я не стану протестовать, — сказал Гамет, когда целители удалились.

— Против чего? — спросила Адъюнкт, озираясь и осматривая матрацы, на которых лежали другие раненые.

— Против отстранения от командования.

Ее взор снова упал на него. — Вы были неосторожным, Кулак, вы подвергли себя слишком большому риску. Едва ли это заслуживает лишения чина.

— Мое присутствие помешало морским пехотинцам пойти на помощь товарищам, Адъюнкт. Мое присутствие привело к потере жизней.

Она не ответила, пока не подошла ближе. — Каждая схватка берет дань жизнями, Кулак. Вот бремя командира. Вы думали, это будет война без пролития крови?

Он отвел глаза, морщась от волны тупой боли — исцеление провели слишком поспешно. Хирурги вынули из ноги дюжину глиняных осколков. Зашили порванные мышцы. Но он понимал, что ночью с ним была удача самой Повелительницы. А вот о несчастном коне такого не скажешь. — Когда-то я был солдатом, — прохрипел старик. — Но я уже не солдат. Вот что я открыл ночью. Быть кулаком… что же, командование стражей имения было пределом моей компетенции. Целый легион? Нет. Простите, Адъюнкт, я…

Она внимательно изучила его и кивнула: — Требуется некое время для полного излечения от ран. Кого из капитанов рекомендуете для временного повышения?

«Да, так и должно быть». — Капитана Кенеба, Адъюнкт.

— Не возражаю. А теперь должна вас покинуть. Возвращаются хундрилы.

— Надеюсь, с трофеями.

Она кивнула.

Гамет выдавил улыбку. — Отлично.

* * *

Солнце почти вскарабкалось в зенит, когда Корабб Бхилан Зену'алас остановил взмыленного коня подле Леомена. То и дело подъезжали еще воины, но могло потребоваться несколько дней, прежде чем разобщенные отряды смогут соединиться. Облаченные в легкие доспехи хундрилы оказались способны не отставать от конников Рараку, явив себя яростными и умелыми бойцами.

Теперь в засады попадали сами налетчики. Послание, доставленное с великим усердием: они недооценили Адъюнкта.

— Твои первые подозрения оказались верны, — прорычал Корабб, оседая в седле. Конь под ним дрожал. — Императрица умеет выбирать мудро.

Правую щеку Леомена задел арбалетный болт, блестящая корочка покрылась слоями пыли. Услышав мысли Корабба, он поморщился, склонился на сторону и сплюнул.

— Худово проклятие чертовым морпехам, — продолжал Корабб. — Если бы не их гренады и штурмовые арбалеты, мы порубили бы всех. Вот бы найти один такой самострел — зарядный механизм, должно быть…

— Тихо, Корабб, — пробормотал Леомен. — Для тебя есть приказы. Выбери достойного гонца и дай трех запасных лошадей, чтобы скакал к Ша'ик как можно быстрее. Пусть передаст: я продолжу набеги, изучая характер ответов Адъюнкта, и присоединюсь к Избранной за три дня до подхода малазан. И еще: я совсем теперь не верю в стратегию Корболо Дома, как и в его тактику — да, Корабб, она не прислушается, но эти слова должны быть сказаны перед свидетелями. Понял?

— Понял, Леомен Молотильщик, и выберу самого лучшего наездника.

— Иди же.

Глава 20

Тень вечно в осаде, ибо такова ее природа. И ночь пожирает, и свет похищает. Мы видим, как тень вечно отступает в места тайные, только чтобы вернуться вслед за войной тьмы и света.

Наблюдения над садками, Инселлан Энура

Веревка посетил эдурские корабли. Трупы лежали повсюду, уже гниющие и покрытые тучами вопящих, дерущихся чаек и ворон. Резак стоял на носу и молча наблюдал, как Апсалар бродит среди тел, то и дело останавливаясь, чтобы рассмотреть подробности. Ее размеренное спокойствие наводило на даруджа дрожь.

Они подтащили изящную лодку, и Резак слышал, как усиливающийся бриз нагоняет волны, звучно шлепая о корпус. Но, хотя погода так и звала вперед, ими овладела вялость. Пора отплывать, но куда именно, бог-покровитель сказать не потрудился. Другой слуга Тени ждет их… где-то.

Он снова попробовал левую руку, поднимая и опуская. Плечо ломило, но уже не так сильно. Орудовать ножами хорошо, пока ты не сталкиваешься с меченосцем в латах — и тогда все дурные свойства коротких клинков для ближнего боя становятся очевидными.

Пора, заключил он, изучить стрельбу из лука. А потом, обретя опыт… кинжал, наверное — орудие Семиградья, сочетающее преимущества ножа и довольно длинного меча. Почему-то мысль о владении настоящим длинным мечом его не привлекала. Возможно, потому, что это оружие солдата, лучше всего подходящее в сочетании со щитом, круглым или удлиненным. Неуважение к левой руке, если учесть его навыки.

Вздохнув, Резак опустил глаза к палубе и, преодолев отвращение, всмотрелся в россыпь трупов под покрывалом суетливых птиц.

Заметив лук. Тетива была порвана, стрелы лежали россыпью; колчан так и остался у бедра Эдур. Резак подошел, присел. Лук более тяжелый, чем он привык видеть, сильно выгнутый, на концах из рога. Размер где-то между «длинным луком» и луками конных воинов. У Эдур, наверно, он считался просто коротким луком. Ненатянутый, лук был Резаку по плечо.

Он начал подбирать стрелы, а потом, отгоняя ворон и чаек, перекатил труп лучника и снял пояс с колчаном. Там нашелся небольшой мешочек с шестью навощенными тетивами, кусочками твердой смолы, тонким железным ножом и тремя запасными зубчатыми наконечниками.

Выбрав тетиву, Резак распрямился. Надел одну из петель на вырезку в конце ребра лука, приладил оружие к ноге и сильно потянул за верхнее ребро.

Труднее, нежели он ожидал. Лук дергался, пока Резак пытался надеть петлю на вырезку. Наконец преуспев, он внимательнее осмотрел лук и натянул. Дыхание со свистом вырвалось между зубов — он старался натянуть тетиву как можно сильнее; это, понял он, отпуская нить, будет просто-таки вызовом.

Тут Резак ощутил чей-то взгляд и обернулся.

Апсалар была у главной мачты. Руки ее покрывали пятнышки и брызги: высохшая кровь.

— Что ты делала? — спросил он.

Женщина пожала плечами: — Осматривалась.

«Влезши в чужую грудную клетку?» — Пора уплывать.

— А ты уже решил, куда?

— Уверен, ответ скоро будет, — сказал он, нагибаясь за стрелами и поясом, к которому были подвешены колчан и мешочек.

— Колдовство здесь… странное.

Его голова дернулась. — О чем ты?

— Не знаю точно. Знакома с садками… не на личном опыте.

«Понимаю».

— Но, — продолжала она, — если это Куральд Эмурланн, он неким образом изменен. Некромантия. Магия жизни и смерти врезана даже в древесину корабля. Как будто его освящали ведуны и кудесницы.

Резак нахмурился: — Освящали. Так, словно корабль — храм.

— Был. И остался. Пролитая кровь не осквернила его. Вот я о чем. Похоже, даже садки могут впадать в варварство.

— Так, словно владеющие силами садка могут менять его природу. Мой покойный дядя нашел бы такую идею завораживающей. Не осквернение, значит, а деградация.

Она медленно озиралась вокруг. — Рашан. Меанас. Тюр.

Он понял мысль. — Думаешь, все доступные людям садки есть по сути деградация садков Старших.

Она подняла руки. — Даже кровь гниет.

Резак все сильнее морщил лоб. Он не понимал, что она имеет в виду, и не находил желания уточнять. Проще и безопаснее казалось проворчать что-то невнятное и подойти к борту. — Нужно воспользоваться бризом. Конечно, если мы закончили здесь.

Вместо ответа она подошла и перелезла через поручень.

Резак глядел, как она проходит к своему месту — к рулю. Помедлил, оглядываясь в последний раз. И оцепенел.

На далеком Авалю стояла одинокая фигура, опирающаяся на двуручный меч.

Скиталец.

Резак понимал, что остальные тоже там, сидят или лежат вокруг. Человек шесть малазанских солдат. За деревьями Тисте Анди, сребровласые, словно призраки. Картина как будто врезалась в рассудок ледяным, обжигающим воспоминанием. Он вздрогнул, с трудом отводя взор, и торопливо присоединился к Апсалар у руля, попутно вытягивая канат якорного камня.

Вставил весла в уключины и погнал лодку от черного борта.

— Думаю, они хотят завладеть эдурским дромоном, — сказала Апсалар.

— А что с защитой Трона?

— Теперь на острове есть демоны Тени. Твой бог-покровитель решил принять более активное участие в защите его секрета.

«Твой бог-покровитель». Спасибо, Апсалар. А кто тут держал твою душу в сложенных ладонях? В руках убийцы?» — Почему ему попросту не забрать престол обратно, в Королевство Теней?

— Смог бы — забрал бы, не сомневаюсь. Но когда Аномандер Рейк ставил своих детей охранять его, то обернул Трон магией. Его не переместить.

Резак бросил весла и начал готовить парус. — Значит, Темному только и осталось прийти сюда и поместить на трон свой тощий зад?

Ответная улыбка ему не понравилась. — Позаботившись, чтобы никто иной не смог завладеть силой Трона и стать Королем Высокого Дома Тени. Конечно, если его не убили бы по дороге… Бог смелый, исполненный непобедимой силы мог бы шлепнуться на престол тощим задом и прекратить все споры раз и навсегда. Но Повелитель Теней уже так сделал, еще когда был императором Келланведом.

— Неужели?

— Он занял себе Первый Трон. Трон Т'лан Имассов.

«О».

— К счастью, в роли бога он проявил мало интереса к роли Императора Т'лан Имассов.

— Ну, зачем суетиться? Таким образом, он нейтрализовал шансы, что трон найдет и займет кто-то другой, и сам его не использовал, чтобы прежде всего не привлекать недолжного внимания… боги, я стал походить на Крюппа. Так или иначе, это кажется хитростью, а не трусостью.

Она долго смотрела на него. — Как-то не подумала. Конечно, ты прав. Высвобождение силы влечет схождение других сил. Похоже, Темный Трон многому выучился, пребывая в Мертвом Доме. Большему, чем сам Котиллион.

— Да, не такова ли тактика Азата? Нейтрализация, обезоруживание. Дай случай, он уселся бы на каждый доступный трон, ничего не делая с доставшейся властью. Вообще ничего.

Ее глаза медленно раскрывались.

Резак усмехнулся этому удивлению. Но сердце тут же застучало. — Нет, я только гадаю. Это же не просто дерзко, а безумно. Ему никогда не победить… а если он победит? Все эти игры богов…

— Оказались бы серьезно… подрезанными. Крокус, неужели ты набрел на истину? Сформулировал великую схему Темного Трона? Амбициозную игру по захвату всевластия?

— Если он действительно безумец, Апсалар, — покачал головой дарудж. — Невероятно. Ему никогда не преуспеть. Даже близко не подойти.

Апсалар села спиной к корме. Паруса наполнились и лодка скакнула вперед. — На два года, — начал она, — Император и Танцор… пропали. Оставили бразды правления Угрюмой. Краденые воспоминания тут смутны, но я знаю: оба необратимо изменились в ходе случившегося за те два года. Не только в игре ради Дома Теней, которая, нет сомнения, была их основным замыслом. Случилось нечто иное… открылись истины, обнаружились тайны. Крокус, в те два года Танцор и Келланвед были не в нашем мире.

— Где же они были, во имя Худа?

Она качала головой. — Не могу ответить. Но чувствую, они шли по следу, через рану садков, попадая в царства, до которых даже садкам не дотянуться.

— Какому следу? Чьему?

— Подозреваю… след имел какое-то отношение к Домам Азата.

«Поистине непостижимая тайна. Азат — самая главная загадка мира».

— Тебе нужно знать, — продолжала Апсалар, — что они понимали: Угрюмая поджидает «на выходе». Знали о ее планах. Но тем не менее вернулись.

— Бессмыслица какая-то.

— Нет, если она сделала именно то, чего им было нужно. Мы ведь знаем, покушение провалилось — их не смогли убить. Отсюда вопрос: чего они добились всей этой заварушкой?

— Вопрос риторический?

Она удивленно склонила голову набок: — Нет.

Резак потер обросший подбородок, пожал плечами. — Ладно. Угрюмая взошла на трон малазан. Родилась Императрица Лейсин. Отсекая таким образом Келланведа от престола мирской власти. Хмм. Что, если бы Келланвед и Танцор вернулись бы и успешно востребовали себе трон, уже владея Королевством Теней? Была бы империя из двух миров, империя Теней. — Он помедлил и кивнул сам себе. — Они не потерпели бы — ну, боги. Властители всех сортов сошлись бы в Малазанской Империи. Стерли бы империю и двоих ее правителей в пыль.

— Возможно. Ни Келланвед, ни Танцор не способны были успешно сопротивляться такому нападению. Они еще не упрочили власть над Королевством Теней.

— Верно, и они изобразили свою смерть, делая личности новых правителей Теней тайной, а тем временем подготавливали реализацию своих великих планов. Что ж, это весьма хитроумно, если не сказать дьявольски. Но разве это приблизило нас к ответу, чем они заняты сейчас? По мне, все еще непонятнее.

— Да почему бы? Котиллион послал тебя увидеть истинный Трон Тени на Плавучем Авалю, и результат не мог бы оказаться более удачным. Дарист мертв, меч Мщение в руках бродяги с зловещей судьбой. Экспедиция Эдур уничтожена, и тайна, таким образом, восстановлена еще на какое-то время. Хотя дело потребовало прямого, личного вмешательства Котиллиона, чего он, без сомнений, хотел бы избежать.

— Ну, он не озаботился бы, если бы не спасовала Гончая.

— Что?

— Я призвал Слепую — ты уже была на берегу. И один из эдурских магов заставил ее испугаться одним словом.

— А. И Котиллион узнал еще один факт: нельзя полагаться на Гончих, имея дело с Тисте Эдур, ибо псы помнят прежних хозяев.

— Полагаю. Не удивительно, что он был сердит на Слепую.

Он продолжал бы разговор, пользуясь внезапным исчезновением молчаливости Апсалар, но небо внезапно потемнело, со всех сторон забурлили тени — окутывая и проглатывая их…

Громоподобный треск…

* * *

Здоровенная черепаха — вот все, что нарушало уныние равнины. С бесконечным упрямством лишенной разума твари она одолевала древнее морское дно. Двойные тени росли по бокам.

— Жаль, тут нет двух, — заметил Тралл Сенгар, — а то мы ехали бы вместе.

Они замедлили шаги, поравнявшись с черепахой.

— Не склонен думать, — отвечал Онрек, — что она жалеет о том же.

— Итак, это великое странствие… нет, даже благородный поиск, коему я всячески сочувствую.

— Похоже, тебе не хватает сородичей, Тралл Сенгар?

— Слишком общее утверждение.

— А, ты хочешь продолжить род.

— Едва ли. Мои потребности ничего общего не имеют с порождением отпрысков, которым можно вручить наследство или… боги сохраните. — Он опустил руку, похлопав пыльный панцирь черепахи. — У нее даже нет времени подумать о так и не отложенных яйцах. Неколебимое упорство, забывшее о времени — и о других черепахах, с которыми она могла бы покататься…

— Черепахи не катаются, Тралл. Их совокупление гораздо более неуклюже…

— А что в них уклюже?

— Я вспоминаю…

— Хватит, Онрек. Думаешь, я желаю выслушать рассказы о твоей удали? Я уже дал знать, что не возлежал с женщиной, так что мне остаются лишь плоды скудного воображения. Умоляю, не подбрасывай сочных подробностей.

Т'лан Имасс неспешно повернул голову. — В обычаях твоего народа воздерживаться от таких отношений до брака?

— Да. А среди Имассов?

— Ну, да. Хотя обычай нарушался при малейшей возможности. И я уже говорил, что имел жену.

— От которой отказался, влюбившись в другую.

— Отказался, Тралл Сенгар? Нет. Которую я потерял. И потеря была не только моей: в таких случаях страдают оба. Но по твоим словам я заключаю, что ты довольно молод.

Тисте Эдур пожал плечами: — Полагаю. Особенно в такой компании.

— Тогда оставим это существо, чтобы избавить тебя от назойливого напоминания.

Тралл метнул на Имасса взгляд и усмехнулся: — Отличная идея.

Когда черепаха осталась позади, Тралл оглянулся, издав удивленный возглас.

Онрек остановился, обернулся.

Черепаха поворачивала, неуклюжие ноги вели ее по широкому кругу.

— Что она делает?

— Наконец заметила нас, — ответил Онрек, — и убегает.

— Ах. Сегодня ни веселья, ни игр. Бедное животное.

— Вскоре она решит, что путь безопасен. Мы стали всего лишь мгновенной помехой.

— Мысль, внушающая смирение.

— Как скажешь.

День выдался безоблачный, жара мерцающими волнами текла по морскому дну. Травяная степь одхана осталась в тысячах шагов позади. Покрытый соляной коркой грунт не желал сохранять следы прошедших, хотя Онреку удавалось подметить незначительные признаки прохождения шестерых ренегатов — то царапина, то сдвинутый камень. Один из шести подтягивал при ходьбе ногу, другой хромал — нет сомнения, все они серьезно повреждены. Ритуал, пусть и после прекращения Обета, оставил некие силы; но было тут и что-то иное, смутный намек на хаос, неведомые садки — или, возможно, известные, но искаженные до неузнаваемости. Онрек подозревал: среди шестерых есть гадающий по костям.

Олар Этиль, Кайлава Онасс, Монок Охем, Хентос Ильм, Терн Бенасто, Ульпен Нодост, Тенаг Ибалле, Ай Эстос, Абсин Золай… гадающие клана Логроса. Кто из них потерян? Кайлава, разумеется, но это произошло уже давно. Хентос Ильм и Монок Охем участвуют в охоте. Олар Этиль ищет другие армии Т'лан Имассов, ибо призыв услышан всеми.

«Бенаст и Ульпен остаются с Логросом. Ай Эстос пропал в Джаг Одхане во время последней войны. Ничего не знаю о судьбе Абсина. Остается Тенаг Ибалле, которого Логрос послал к Крону, помогать в Ледеронских Войнах. Итак, Абсин Золай, Тенаг Ибалле или Ай Эстос».

Разумеется, не было причин считать изменников членами клана Логроса, хотя их присутствие на этом континенте было косвенным доказательством, ведь тайные пещеры с оружием есть и в иных местах, на каждом материке. Однако изменники пришли на Семиградье, в место рождения Первой Империи, чтобы вернуть свое оружие. Именно Логросу поручено хранить родину.

— Тралл Сенгар?

— Да?

— Что тебе известно о культе Безымянных?

— Только то, что они вполне преуспели.

Т'лан Имасс пошевелил головой. — О чем ты?

— Ну, их существование осталось для меня скрытым. Никогда о таких не слышал.

— А. Логрос приказал, чтобы Первый Трон унесли с этого континента, потому что Безымянные были близки к открытию его расположения. Они поняли, что силу трона могут использовать, что Т'лан Имассам придется встать на колени перед любым смертным, что сядет на престол.

— И Логрос не желал, чтобы «любым смертным» стал кто-то из Безымянных. Почему? Какое ужасное предназначение ими движет? Не спеши отвечать, Онрек. Я должен добавить: зная участь твоего народа и моего, слово «ужасное» кажутся тут весьма серьезными.

— Понимаю, Тралл, и согласен с тобой. Безымянные служат Домам Азата. Логрос верил, что если трон займет их жрец, первым же приказом Т'лан Имассам будет добровольное самозаточение. Нас удалят из мира.

— И трон переместили.

— Да, на континент к югу от Семиградья. Где его нашел один маг — Келланвед, император Малазанской Империи.

— И он ныне повелевает всеми Т'лан Имассами? Не удивляюсь, что Малазанская Империя столь сильна — но, строго говоря, она уже должна была бы завоевать весь мир, если может приказать Т'лан Имассам вступить в войну.

— Император весьма… умеренно использовал наши возможности. Был до удивления сдержан. А потом его убили. Новая императрица нами не командует.

— Но почему она сама на него не села?

— Села бы, если бы нашла.

— И вы снова свободны.

— Кажется, — чуть запнулся Онрек. — Есть другие… заботы, Тралл Сенгар. Келланвед некоторое время провел в Доме Азата…

Они добрели до берега, подъема из бывшего моря, и двинулись наверх. — В этих вопросах я мало разбираюсь, — произнес Тисте Эдур. — Вы боитесь, что Император или стал одним из Безымянных жрецов, или вступил с ними в сношения. Если так, почему он не произнес столь ужасающего вас приказа?

— Мы не знаем.

— А как он вообще сумел найти Первый Трон?

— Мы не знаем.

— Ладно. Но как всё это относится к нашим нынешним делам?

— Есть некое подозрение… если учесть, куда направились шестеро ренегатов…

— Гм, кажется, на юг. Ага, начинаю понимать.

— Если среди них есть соплеменник Логроса, они знают, где искать Трон.

— Стоит ли мне считать тебя исключением среди Т'лан Имассов? Ты не думал, что другие из вашего народа пришли к такому же подозрению?

— Не уверен. У меня, в отличие от остальных, есть нечто общее с ренегатами. Как они, я не связан, освобожден от Обета и Ритуала. Результатом стала известная… свобода мысли, Тралл. Монок Охем и Ибра Гхолан гонят добычу, и в разуме загонщика обычно нет ничего, кроме мысли о добыче.

Они дошли до гребня и остановились. Онрек вытащил меч и вонзил острием в почву, так глубоко, что клинок остался торчать. Отошел на десяток шагов и снова остановился.

— И что это значит?

— Если не возражаешь, Тралл, я подожду Монока Охема и Ибру Гхолана. Их и самого Логроса нужно известить о моих подозрениях.

— Считаешь, Монок даст нам время говорить? Припоминаю, последние мгновения с ним были далеко не приятными. Мне было бы спокойнее, если бы ты не отходил от меча так далеко. — Тисте Эдур нашел неподалеку валун, уселся и долго смотрел на Онрека, прежде чем продолжить: — А как насчет совершенного тобой в пещере, где был действенен Телланн? — Он указал на новую руку Онрека и наплавленные части иных нуждавшихся в починке членов тела. — Всё… очевидно. Знаешь, эта рука короче, чем была твоя. Заметно. И что-то мне подсказывает, что от тебя таких поступков не ожидают.

— Ты прав… или был бы прав, сохрани я верность Обету.

— Понимаю. Монок Охем выкажет такую же терпимость, увидев дела твои?

— Вряд ли.

— Не клялся ли ты служить мне, Онрек?

Т'лан Имасс поднял голову. — Клялся.

— И если я не желаю видеть тебя — и себя — в такой опасности?

— Твои возражения здравы, Тралл Сенгар. Я не подумал. Однако позволь спросить. Ренегаты служат тому же хозяину, что твой народ. Если они приведут одного из смертных твоих сородичей, чтобы занять Первый Трон и взять под начало Т'лан Имассов — как думаешь, будут ли они столь же сдержаны в использовании наших армий, как император Келланвед?

Тисте Эдур отозвался не сразу. Вздохнул: — Ладно. Но ты заставил меня удивляться: если Первый Трон так уязвим, почему вы не посадили на него кого-то из своих?

— Чтобы повелевать Троном, нужно быть смертным. Какому смертному можно доверить такую ответственность? Мы и Келланведа не выбирали — ему случайно удалось. Т'лан Имассов призывают — это слышат все, и скованные Обетом, и нет. Новая, смертная Гадающая по костям восстала на далеком континенте.

— И вы хотите, чтобы она заняла Первый Трон.

— Нет. Мы хотим, чтобы призывающая нас освободила.

— От обета?

— Нет. От существования, Тралл Сенгар. — Онрек тяжко шевельнул плечами. — Я так полагаю, об этом попросят Связанные. Или уже попросили. Как ни странно, я этих чувств уже не разделяю.

— Как и все, избежавшие Обета. Склонен думать, что новой смертной Гадающей грозит серьезная опасность.

— И ее соответственно защищают.

— Ты способен сопротивляться призывам Гадающей?

— Я свободен… выбирать.

Тисте Эдур склонил голову набок: — Кажется мне, Онрек, что ты уже совершенно свободен. Может, не настолько, как предлагает призывающая, но все же…

— Да. Но моя альтернатива недоступна тем, что еще связаны Обетом.

— Будем надеяться, Монок Охем не станет завидовать.

Онрек медленно поворачивался. — Сейчас увидим.

Пыль взлетела над травами гребня, две колонны стали гадающим по костям Моноком Охемом и вождем клана Иброй Гхоланом. Последний воздел меч и прямиком зашагал на Онрека.

Тралл Сенгар заступил воину путь. — Погоди, Ибра Гхолан. У Онрека есть сведения, которые вы пожелаете услышать. Гадающий Монок Охем — ты в особенности. Так что отзови вождя. Сначала выслушайте, потом решайте, не заслужил ли Онрек снисхождения.

Ибра замер и сделал шаг назад. Опустил меч.

Онрек следил за Моноком. Хотя прежние духовные связи были разорваны, враждебность — даже ярость Монока была ощутима. Онрек знал, что к списку его преступлений и дерзостей добавились новые, и кража частей тела другого Т'лан Имасса было величайшим извращением, самым грязным осквернением власти Телланна.

— Монок Охем. Изменники приведут нового хозяина к Первому Трону. Они идут путями хаоса. Полагаю, их намерение — посадить на трон смертного Тисте Эдур. Этот новый правитель Т'лан Имассов сможет повелевать новой гадающей — той, что прислала призыв.

Ибра Гхолан медленно обернулся к Моноку. Онрек мог ощутить их ожесточение.

И продолжил: — Сообщите Логросу, что я, Онрек, и тот, с кем я отныне связан — Тисте Эдур Тралл Сенгар — разделяем вашу тревогу. Мы готовы содействовать.

— Логрос вас слышит, — прохрипел Монок Охем, — и соглашается.

Быстрота принятия решения удивила Онрека. Он склонил голову, чуть подумал… — Сколько стражей охраняет Трон?

— Ни одного.

Тралл выпрямился. — Ни одного?

— Остались ли Т'лан Имассы на Квон Тали? — спросил Онрек.

— Нет, Онрек Сломанный. Описанные тобой планы стали… неожиданными. Армия Логроса сосредоточена на Семиградье.

Никогда еще Онрек не ощущал такого возбуждения. Его члены дрожали, и он не сразу узнал эмоцию. Потрясение. — Монок Охем, почему Логрос не вышел на призыв?

— Были посланы представители, — отвечал гадающий. — Логрос удерживает армию в ожидании срочной нужды.

— Нужды? И никого нельзя было выделить?

— Никого. Лишних нет. Так или иначе, мы ближе всех к ренегатам.

— Думаю, их шестеро. Среди них гадающий по костям. Монок Охем, догнать их мы сможем, но нас так мало…

— Хотя бы дайте мне достойное оружие, — пробормотал Тралл. — Ведь, вероятно, мне придется встретиться со своими.

Ибра Гхолан подал голос: — Тисте Эдур, какое оружие ты предпочитаешь?

— Копье. Я хорош и с луком, но для боя… копье.

— Я найду тебе копье, — сказал вождь. — И лук. Но вот что интересно: среди покинутых вами запасов были копья. Почему ты не взял себе оружие?

Ответные слова Тралла Сенгара были тихими и холодными. — Я не вор.

Вождь обратился к Онреку: — Ты выбрал верно, Онрек Сломанный.

«Знаю». — Монок Охем, предполагает ли Логрос, кто этот изменник — гадающий?

— Тенаг Ибалле, — без промедления отозвался Монок. — Похоже, он выбрал новое имя.

— Логрос уверен?

— Остальные учтены, кроме Кайлавы Онасс.

«Она осталась в смертной плоти и не могла примкнуть к ренегатам». — Рожден в клане Бан Рейл, Солтейкен-тенаг. До избрания в гадающие был известен как Харан» элле, рожден в лето Великого Мора карибу. Был верным гадающим…

— Пока не проиграл Форкрул Ассейле в Ледеронских Войнах, — бросил Монок Охем.

— А потом проиграли мы, — скрипнул Онрек.

— О чем ты? — требовательно спросил Монок Охем. — В чем мы проиграли?

— Мы решили видеть в проигрыше неверность, Гадающий по костям. Но, строго судя падших товарищей, мы сами им изменили. Тенаг Ибалле старался исполнить долг. Он не по своему выбору проиграл. Скажи, когда мы вообще побеждали Форкрул Ассейлов? Значит, Тенаг был обречен с самого начала. Но принялся исполнять приказ, осознавая всё. Вот что я понял, Монок Охем, и хочу через тебя передать Логросу и всем Т'лан Имассам: ренегатов создали мы сами.

— Нам и выпало разделаться с ними, — зарычал Ибра.

— А что, если мы сами проиграем?

Ни один из Т'лан Имассов не ответил.

Тралл вздохнул: — Если мы в самом деле хотим перехватить ваших изменников, пора двигаться.

— Мы пойдем Путем Телланна, — сказал Монок Охем. — Логрос дает разрешение, чтобы ты был с нами.

— Как щедро, — буркнул Тралл.

Подготовившись открыть садок, Монок Охем помедлил, снова оглянувшись на Онрека. — Когда ты… чинил себя, Сломанный… где были остальные части тела?

— Не знаю. Их… унесли.

— А кто уничтожил тело?

«Поистине тревожащий вопрос». — И этого не знаю. Меня другое беспокоит.

— А именно?

— Изменник был разрублен одним замахом.

* * *

Ведущая вверх по усеянному булыжниками холму тропа была слишком знакома, и Лостара Ииль не могла согнать с лица недовольной ухмылки. Жемчуг оставался на несколько шагов позади, он ругался каждый раз, как ее сапоги заставляли какой-нибудь камень катиться вниз. Когда же она услышала брань по поводу камешка, попавшего прямо в подбородок, ухмылка стала гримасой веселья.

Гладкая личина сползла с ублюдка, обнажив прежде невидимые шрамы, которые казались ей одновременно и достойными презрения, и странно, извращенно притягательными. Наверное, она слишком стара, чтобы мечтать о совершенстве, и вместо этого находит восхитительный аппетит в пороках. У Жемчуга их множество.

Ему не особенно хотелось отказываться от руководящей роли, но эта территория принадлежала Лостаре, хранилась в ее памяти. Древний заброшенный храм прямо впереди, место, где она вогнала арбалетный болт в висок Ша'ик. И если бы не двое телохранителей — Тоблакай в особенности — день завершился бы величайшим триумфом: Алые Клинки въезжают в Гданисбан с головой Ша'ик на пике. Окончив мятеж еще до начала.

Так много жизней спасено — случись это, стань реальность столь же безупречной, как картина в воображении. Вот так судьба целого субконтинента необратимо изменилась, дойдя до нынешней кровавой и горькой ситуации.

Тот проклятый Тоблакай. С проклятым деревянным мечом. Если бы не он, каков был бы день нынешний? «Для начала, нас здесь не было бы. Фелисин Паран не пришлось бы пересекать все Семиградье, спасаясь от рук обезумевших мятежников. Колтейн был бы жив, смыкал бы имперский кулак над углями, не давая разгореться пожару. А верховного кулака Пормкваля отослали бы к Императрице с отчетом о его некомпетентности и продажности. Всё из-за одного назойливого Тоблакая…»

Она миновала большие валуны, за которыми они тогда прятались, и тот, к которому тогда подползла, чтобы обеспечить смертельный выстрел. Вот и останки Алого Клинка, погибшего при отступлении. В десяти шагах от развалин.

Лостара ступила на мостовую и замерла.

Жемчуг подошел, с интересом озираясь вокруг.

Лостара ткнула пальцем: — Вот здесь она сидела.

— Телохранители не позаботились похоронить Клинка.

— Да и зачем бы им?

— Как и, — продолжил Коготь, — похоже, не особенно заботились о Ша'ик. — Он подошел к темному пятну между двумя колоннами древних врат.

Лостара пошла за ним. Сердце тяжело застучало.

Крошечное тело, завернутое в истрепанную ветром ткань от палатки. Черные волосы росли и росли долго после смерти, и эффект — когда Жемчуг присел и сорвал парусину, обнажая иссохший скальп и лицо — был ужасен. Через дыру от болта в черепе был виден наметенный ветром песок. Мелкие песчинки заполнили озерца глазниц, ноздри, зияющий рот.

— Рараку забирает своих, — не сразу пробормотал Жемчуг. — Ты уверена, милая, что это была Ша'ик?

Женщина кивнула. — Книгу Дриджны доставили, я уже объясняла. Прямо ей в руки. От этого, по пророчеству, должно было начаться возрождение, а затем и Вихрь, Апокалипсис… восстание.

— Еще раз опиши телохранителей.

— Тоблакай и некто по прозвищу Леомен Молотильщик. Самые близкие стражи Ша'ик.

— Да, похоже, мятежу не была нужна Ша'ик, да и Вихрь тоже. Как раз тогда сюда пришла и Фелисин. Что же случилось? Ты считаешь, телохранители просто… ждали? Здесь? Чего же?

Лостара пожала плечами. — Возможно, возрождения. Прелесть пророчеств в том, что они допускают бесчисленные толкования, что и нужно дуракам — ждут и ждут…

Жемчуг хмуро огляделся, распрямляясь. — Однако возрождение произошло. Вихрь поднялся, давая точку сосредоточения, порождая яростное сердце мятежа. Все как по пророчеству. Я удивляюсь, что…

Лостара смотрела на него, почти сомкнув веки. В его движениях есть грация. Элегантность, которая в мужчине менее опасном казалась бы женственной. Он похож на змею-яркошейку, спокойную и равнодушную… пока ее не спровоцируют. — Глянь на нее, — возразила она. — Никакого возрождения. Мы тут теряем время, Жемчуг. Возможно, Фелисин и набрела на это место, а потом ушла дальше.

— Ты стараешься быть глупее обычного, милая, — проворковал Жемчуг, к сожалению, не поддавшийся на уловку.

— Да неужели?

От проблеска улыбки ее раздражение лишь усилилось.

— Ты совершенно права, Лостара, замечая, что с этим телом никакого возрождения явно не случалось. Отсюда вытекает лишь одно заключение. В сердце Рараку живет и здравствует не та же самая Ша'ик. Телохранители нашли… замену. Самозванку, которую сумели подогнать к роли — и гибкость пророчеств, о которой ты говорила недавно, сослужила им добрую службу. Возрожденная. Отлично — она стала юной, так? Правильно, старуха не может вести армию на новую войну. Более того, старуха вряд ли сумеет кого-то убедить, что возродилась.

— Жемчуг.

— Что?

— Я отвергаю вероятность… да, знаю, о чем ты думаешь. Невозможно.

— Почему? Ничто иное не…

— Плевала я на ничто иное! Неужели это мы, смертные? Жертвы издевательской иронии, забавляющие чертово скопище богов?

— Скопище ворон, скопище богов — подружка, мне это нравится. Но ирония скорее не издевательская, а изысканная. Ты не считаешь, что Фелисин бросилась на шанс стать орудием прямого отмщения сестрице? Империи, пославшей ее в тюрьму, на рудники? Судьба судьбой, но ее дары нужно принимать добровольно, жадно. Тут скорее не случайность или совпадение, и схождение желаний и потребностей.

— Пора возвращаться к Адъюнкту, — заявила Лостара.

— Увы, между нами встал Вихрь. В сфере его силы я не могу использовать садки, чтобы ускорить путешествие. Но не бойся, мы вовремя принесем Таворе мрачное откровение. Однако придется пройди сквозь Вихрь, сквозь саму Рараку, причем тихо и осторожно. Разоблачение может стать роковым.

— Ты в полном восторге, да?

Глаза его широко раскрылись — но, осознала она во вспышке гнева, все эти якобы искренние гримасы уже не вызывают доверия. — Нечестно, дорогая моя Лостара Ииль. Я удовлетворен раскрытием загадки, рад, что миссия изучения судьбы Фелисин завершена. По крайней мере так видится в данный момент.

— А твоя охота на главаря Крючков?

— О, думаю, меня скоро ждет удовлетворение и в этой области. Фактически всё отлично сходится.

— Я и говорю, ты доволен!

Он простер руки: — Предпочла бы, чтобы я терзал свое тело бичом? — Вздернутая женская бровь заставила его подозрительно замолчать, хотя лишь на миг. Глубоко вздохнув, Коготь продолжал: — Мы почти завершили миссию, милая, и вскоре сможем разместиться в прохладном шатре, держа в руках бокалы с холодным вином и лениво обсуждая бесчисленные наши открытия.

— Жду не дождусь, — сказала она сухо и скрестила руки на груди. Жемчуг отвернулся, глядя на Вихрь. Ревущий, визжащий круговорот заполнил небо, разбрасывая бесконечный песчаный дождь. — Разумеется, сперва нам нужно незаметно проникнуть под оборону богини. В тебе пардийская кровь, на тебя он не обратит внимания. Но я на четверть Тисте Анди…

Она вздрогнула, прерывисто вздохнув. — Точно?

Он удивленно поднял взгляд: — Не знала? Моя мать была с Плавучего Авалю, полукровка, красавица с белоснежными волосами — или так мне сказали, ведь они с отцом меня покинули сразу после рождения.

Воображение Лостары создало образ Жемчуга, сосущего из материнской груди, и сцена эта показалась какой-то тревожной. — Значит, это был не выкидыш?

Она улыбнулась, услышав оскорбленную тишину.

Она спустились по тропе в низину, где неумолчно бушевал шторм Вихря, башней нависший над головами. Время близилось к закату. Пищи было мало, хотя в роднике близ развалин храма удалось зачерпнуть достаточно воды. Сапоги сваливались с ног Лостары, да и мокасины Жемчуга стали похожи скорее на грубые портянки. Одежда истрепалась и побелела под бесконечным светом солнца, швы были непрочными. Кожа потрескалась. Даже железо покрылось ржавчиной и пятнами после тяжелого похода через садок Тюрллан.

Лостара ощущала себя истощенной и осунувшейся; было ясно, что на вид она стала лет на десять старше. Тем больше поводов то для ярости, то для раздражения, когда она смотрит на пышущее здоровьем, гладкое лицо Жемчуга, в яркие, веселые глаза столь необычной формы. Легкость его шагов вызывает желание вышибить мозги ударом клинка.

— Как ты намереваешься избежать внимания Вихря? — спросила она.

Он пожал плечами. — Есть план. Который может сработать, а может, и нет.

— По мне, похоже на все твои планы. Скажи, какую опасную роль ты отвел мне?

— Рашан, Тюр и Меанас, — отвечал Жемчуг. — Вечная война. Фрагмент садка, что перед нами, до конца не изучен самой богиней. Не удивительно, ведь она вначале была, скорее всего, лишь духом южного ветра. Я же понимаю… гм… во всяком случае, побольше нее.

— Ты вообще можешь отвечать впопад? «Голова не болит?» «О, садки Мокра, Рашан и Омтозе Феллак, из коих проистекает боль ниже колена…»

— Ладно, хорошо. Я намерен таиться в твоей тени.

— Что же, я уже привыкла. Но должна указать, что Стена Вихря полностью скрыла свет солнца.

— Верно, но свет все же есть. Нужно лишь ступать осторожно. Разумеется, если ты не сделаешь резких, неожиданных шагов…

— В твоей компании, Жемчуг, приходится думать лишь об осторожности.

— И хорошо. Я, со своей стороны, должен отметить: ты продолжаешь подхлестывать существующие между нами трения. И дело вовсе не в соревновании профессионалов. Как ни странно, каждое оскорбление, тобою брошенное, все больше походит на флирт…

— Флирт? Треклятый дурак. Я была бы счастлива увидеть, как богиня роняет тебя лицом вниз и безжалостно лупит, и удовлетворение, которое я…

— Вот-вот, именно.

— Неужели? Значит, если я вылью на тебя кипящее масло, ты — между воплями — скажешь, чтобы я не засовывала голову между… — Она так резко закрыла рот, что раздался явственный щелчок.

Жемчуг благоразумно промолчал.

«Вышибить мозги? Нет, голову напополам!» — Убить тебя хочется, Жемчуг.

— Знаю.

— Но в данный момент удовлетворюсь, видя тебя в своей тени.

— Спасибо. Что же, просто иди милым ровным шагом. Прямиком на стену песка. И позаботься скромно опустить глаза, если не хочешь потерять свои славные пламенные стеклышки…

* * *

Она ожидала встретить сопротивление, но путь оказался лишенным усилий. Шесть шагов по тусклому охряному миру — и наружу, на выжженную равнину Рараку, вялый звездный свет щиплет глаза. Еще четыре шага по голому камню, и она развернулась.

Жемчуг, улыбаясь, стоял на шаг позади, обратив ладони к небу.

Она сократила дистанцию, одна рука в перчатке охватила его затылок, вторая потянулась намного ниже; одновременно она впилась губами в его губы. Еще миг, и они срывали друг с дружки одежды.

Никакого сопротивления.

Менее чем в четырех лигах на юго-запад Калам Мекахар внезапно проснулся, покрытый потом. Спустилась тьма. Ужасы снов еще отзывались в теле, хотя сущность видений куда-то ускользнула. «Снова та песня… думаю. Стала воплем, схватившим за глотку весь мир». Он медленно сел, морщась от разнообразных болей в костях и суставах.

Залезть в узкую темную трещину — это не способствует здоровому отдыху. А голоса в той песне… странные, но знакомые. Как друзья… которые никогда за всю жизнь единого слова не напели. Не умиротворение призраков — нет, эти голоса дарят голос войне…

Он подобрал бурдюк и глубоко отхлебнул, избавляясь от привкуса пыли; потратил малое время, чтобы проверить оружие и снаряжение. Пока занимался этим, сердце замедлило бег, руки и ноги перестали дрожать.

Он не думал, что Богиня Вихря сможет заметить его присутствие, пока он пользуется любой возможностью идти в тени. В некотором смысле сама ночь — лишь особая тень. Если хорошенько прятаться днем, он сможет добраться до лагеря Ша'ик незаметно.

Калам взвалил тюк на плечо и начал путь. Звезды едва виднелись над головой, скрытые пылью. Рараку, при всем ее безжизненном обличье, пересекали бесчисленные тропы. Многие вели к ложным или отравленным источникам; другие сулили столь же верную гибель в песчаных просторах. Кроме узких троп, проходящих мимо племенных знаков-пирамидок, там имелись и древние дороги на валах, соединяющие то, что когда-то было островами в мелком море.

Калам размеренным шагом пересек усыпанную камнем низину, где лежали остатки нескольких кораблей — дерево окаменело и в сумраке казалось скорее серыми костями. Вихрь поднял плащ песков, обнажая предысторию Рараку, цивилизации давно забытые, уже тысячи лет созерцавшие лишь тьму. Сцена вокруг была почему-то тревожащей, он словно заново погружался в ночные кошмары.

И эта треклятая песня.

Кости морских тварей хрустели под подошвами. Ассасин шагал вперед. Ветра не было, воздух стал почти сверхъестественно спокойным. В двух сотнях шагов земля снова поднималась к древней, обваливающейся дорожной насыпи. Взгляд на гребень — и Калам застыл. Бросился наземь, руки ухватились за кинжалы.

Колонна солдат шагала по дороге. Головы в шлемах опущены, много раненых, пики колышутся неровно, поблескивая в зернистой темноте.

Калам рассудил, что их около шести сотен. В передней трети колонны виден знак: на конце шеста человеческая грудная клетка, ребра связаны кожей, болтаются два черепа. Рога украшают древко до бледных рук знаменосца.

Солдаты шагали беззвучно.

«Боги подлые! Они призраки».

Ассасин не спеша выпрямился. Шагнул вперед. Залез на склон и встал, как привлеченный прохождением армии зевака — а солдаты брели мимо, и он мог бы коснуться ближайших, будь у них плоть и кровь.

— Он вышел из моря.

Калам вздрогнул. Язык неведомый, но он все понял. Взгляд назад — впадина покрылась мерцающей водой. Пять кораблей в море на расстоянии сотни весел от берега — три объяты пламенем, рассеивают пепел и разваливаются на ходу. Еще один быстро тонет, а последний застыл, трупы видны на палубе и мачтах.

— Солдат.

— Убийца.

— Слишком много привидений на дорогах, друзья. Неужели нам мало напастей?

— Да, Дессимбелакис бросает на нас бесчисленные легионы, и сколько мы ни убиваем, Первый Император находит новые.

— Неверно, Кульсен. Пяти из Святых Защитников уже нет. Неужто это ничего не значит? Шестому не оправиться теперь, когда мы изгнали черного зверя.

— Интересно, неужели мы поистине прогнали его из мира?

— Если Безымянные сказали верно, то…

— Твой вопрос, Кульсен, меня смутил. Не мы ли идем из города? Не мы ли победители?

Разговор затихал, поскольку солдаты прошли мимо; однако Калам расслышал сомнение в голосе Кульсена: — Тогда почему наша дорога окружена привидениями, Эрефел?

«Что более важно», сказал Калам сам себе, «почему и моя?»

Он выждал, пока прошли все солдаты, и ступил на древнюю дорогу.

Увидев на той стороне высокого тощего человека в блеклых оранжевых одеждах. В одной бесплотной руке резной посох слоновой кости, призрак оперся на него, словно иначе упал бы.

— Послушай их, дух грядущего, — прохрипел он, качая головой.

И Калам услышал. Солдаты завели песню.

Пот струился по черной как ночь коже ассасина. «Я ее уже слышал… нет, но почти такую же. Вариант…» — Что, во имя бездны… Ты, таноанец, Странник Духа, объясни…

— Странник Духа? Такое прозвище я приобрету? Оно почетно? Или это знак проклятия?

— О чем ты, жрец?

— Я не жрец. Я Танно, одиннадцатый и последний Сенешаль Ярагатана, изгнанный Первым Императором за предательский союз с Безымянными. Знал ли ты, что он содеял? Кто из нас мог подумать? Семь Защитников, верно, но в них гораздо, гораздо больше… — Запинаясь, призрак пошел по дороге, пытаясь успеть за колонной. — Я дал им песню, чтобы отметить последний бой, — прохрипел он. — Я смог дать им хотя бы это…

Калам смотрел, как фигуры пропадают во тьме. Потом повернул голову. Море исчезло, снова явив кости на дне. Он задрожал. «Почему я стал свидетелем такому? Совершенно уверен, что я еще не мертв… хотя, похоже, скоро могу умереть. Это предсмертные видения?» Он о таком слышал, но мало доверял рассказам. Объятия Худа слишком случайны, чтобы вплетаться в ткань судеб… пока все не случилось — или так говорит опыт ассасина.

Покачав головой, он перешел дорогу и скользнул вниз по усыпанной булыжниками насыпи. До подъема Вихря здесь были лишь дюны. Теперь же показалась решетка фундаментов города. Его прорезали глубокие каналы; Калам мог различить места, где каналы пересекали мосты. Не многие из встречавшихся ассасину фундаментов поднимались выше лодыжек, но некоторые здания явно были большими — не уступавшими дворцам Анты или Малаза. Глубокие провалы на местах цистерн для опреснения воды… остатки террас — в городе было много общественных садов…

Он шагал, вскоре оказавшись на главном проспекте, протянувшемся с юга на север. Грунт под ногами сменился плотной массой черепков, выбеленных и сглаженных песком и солью. «И я теперь словно призрак, последним проходящий по улицам, и каждая стена открыта, каждая тайна явлена».

Тут он услышал лошадей.

Калам прыгнул в ближайшее укромное место — ряд ступеней вел в подвал какого-то крупного строения. Топот копыт близился, он доносился с одной из улочек на той стороне проспекта. Ассасин пригнулся еще сильнее, едва показался первый всадник.

Пардиец.

Натягивает удила, насторожен. Оружие наготове. Затем некий жест — показались еще четверо воинов пустыни, за ними пятый — шаман, решил Калам, видя всклокоченные волосы, фетиши и рваный плащ из козьей шкуры. Озирается, глаза сверкают адским огнем. Шаман вытащил длинную кость и начал размахивать ей над головой. С шумом принюхался.

Калам осторожно вытянул кинжалы из ножен.

Шаман что-то прорычал, повернулся к высокому пардийцу, спрыгнул наземь. Приземлился он неудачно, подвернув лодыжку, и начал ковылять, бранясь и плюясь. Воины сошли с коней более изящным манером; Калам заметил, как один тайно ухмыляется.

Шаман начал ходить туда и сюда, что-то бурча и дергая себя за колтуны в волосах. Калам понял, что это начало ритуала.

Нечто подсказывало ассасину, что пардийцы не принадлежат Армии Откровения. Пока что они слишком пугливы. Он медленно спрятал отатараловое лезвие и поудобнее устроился в глубокой тени — ждать и смотреть.

Бормотание шамана вошло в некий ритм; он сунул руку в мешок из расшитой кожи, вытянув набор мелких предметов, и начал рассыпать, снова и снова ходя по кругу. Черные, поблескивающие объекты подскакивали и трещали на земле, как будто их вытащили из горячего костра. От ритуального круга хлынула кислая вонь.

Калам так никогда и не узнал, было ли произошедшее после запланировано; лично он считал, что наверняка нет. Заполонившая улицы тяжкая тьма словно взорвалась — и воздух заполнили крики.

Появились два больших зверя и сразу напали на воинов — пардийцев. Словно сама темнота обрела форму: лишь блеск гладких шкур выдавал их присутствие, они метались с путающей зрение скоростью, разбрызгивая кровь и кромсая зубами кости. Шаман заорал, когда одна из бестий подскочила ближе. Громадная голова сместилась, широко раскрылись челюсти — голова шамана исчезла в пасти. Влажное хрумканье — челюсти крепко сжались…

Пес — Калам только сейчас понял, кто это — отошел, уронив безголовое тело, и с громким шлепком уселся наземь.

Второй пес пожирал трупы воинов — тошнотворный хруст костей всё продолжался.

Это, видел Калам, не Гончие Теней. Они еще больше и грузней, походят скорее на медведей. Однако, даже набив животы сырой человеческой плотью, они двигаются с дикой грацией, первобытной и угрожающей. Лишены страха и самоуверенны, словно странное место, в котором они оказались, походит на привычные места охоты.

Зрелище заставило ассасина покрыться мурашками. Он неподвижно лежал, замедляя даже дыхание и ритм сердца. Другого выбора не было — по крайней мере, пока псы не уйдут.

Но, казалось, они никуда не спешат. Оба лежали, расщепляя последние кости и вгрызаясь в мослы.

«Голодные ублюдки. Интересно, откуда они… и куда теперь пойдут».

Один поднял голову, принюхался. Встал с нутряным ворчанием. Второй грыз колено, похоже, не обратив внимания на компаньона.

Даже когда тварь развернулась прямо туда, где прятался Калам.

И бросилась без промедления.

Калам скакнул по выбитым ступеням, рука утонула в складке телабы. Резко крутанулся и прыгнул, разбрасывая последнюю горсть дымных алмазов — свой запас, не Искарала Паста.

Когти лязгали прямо сзади. Он метнулся в сторону, перекатился через плечо; Пес мелькнул там, где он был на миг раньше. Ассасин продолжал катиться, а потом встал, отчаянно стягивая с шеи свисток.

Пес огибал пыльную площадку, бешено закидывая лапы в попытке побыстрее развернуться.

Взгляд назад: второй так и остался равнодушным, он лениво грызет кости.

Калам сунул свисток в рот. Встал так, чтобы диаманты оказались между ним и атакующим псом.

И дунул в костяную трубку что было силы.

Пять демонов — азаланов встали из древней мостовой. Похоже, они сразу сообразили что к чему: трое накинулись на ближайшего пса, двое остальных обежали Калама и, бешено перебирая лапами, устремились к второму псу. Тот наконец изволил поднять голову.

Как Каламу ни хотелось стать свидетелем битвы чудовищ, он не стал терять времени. Он мчался, забирая к югу, перескакивал основания стен, огибал проглоченные чернотой ямы, не сводя взгляда в холмика, что возвышался в паре тысяч шагов впереди.

Треск и рычание, грохот и скрип падающих камней говорили, что битва за спиной продолжается. «Прости, Темный Трон… но хотя бы один твой демон сумеет выжить и сбежать. И ты узнаешь о произошедшем, о новой угрозе, вырвавшейся в мир. Подумай: если есть два, могут быть и больше».

Он бежал сквозь ночь, пока звуки позади не затихли.

* * *

Поистине вечер сюрпризов. В лавке торговца драгоценностями в Г» данисбане. На роскошном и знойном пиру, разделяемом купцом из Калеффа и одной из лучших жен одного из его лучших клиентов. И в Эрлитане, на гнусном сборище торговцев живым товаром и убийц, замысливших расправу над сторонником малазан, что передавал секретные сведения карателям из флота адмирала Нока — Нок в поздний час как раз шел на встречу с одиннадцатью грузовыми кораблями, и встреча не сулила кораблям Г» данисбана ничего доброго. Что ж, сторонник малазан проснется поутру живым и здоровым, не подозревая, что ему более не угрожает неминуемое покушение. Еще на караванном тракте в двадцати лигах к западу от Эрлитана спокойствие ночи нарушат дикие крики — громкие и долгие, вполне достаточные, чтобы пробудить человека с кулаками как молоты, одиноко живущего в прибрежной башне — лишь на миг, а потом он перевернется набок и заснет спокойным сном без всяких видений.

От далекого и неслышимого свистка множество дымных диамантов, перешедших в чужие руки из рук некоего торговца на рынке Г» данисбана, станут пылью, лежат ли они в надежно запертых сундуках, вделаны в перстни или подвески, или же таятся в кошелях. Из пыли встанут азаланы, проснувшиеся гораздо раньше назначенного времени. И времени они зря терять не будут.

Каждому из них дано особое задание, требующее уединения — по крайней мере, в начале. Отсюда необходимость заставить замолчать свидетелей, что азаланы и сделают с удовольствием. Быстро и эффективно.

Однако для пятерки, появившейся посреди пустыни Рараку, чтобы столкнуться с тварями, почти исчезнувшими из расовой памяти, последующие мгновения оказались сложными. Ибо очень скоро стало ясным, что псы не намерены уступать недавно занятую территорию.

Битва была долгой и яростной и закончилась для пятерых азаланов неудовлетворительно — их постепенно оттеснили, истерзанных и покрытых кровью, желающих лишь найти глубокие тени, чтобы скрыться от наступающего дня. Скрыться и зализать раны.

А в королевстве, известном как Тень, некий бог неподвижно сидел на невещественном троне. Уже оправившись от потрясения. Мысли его мчались наперегонки.

Мчались.

* * *

Треща и рассылая щепки, мачта лопнула над головами, потянула за собой такелаж — тяжкое сотрясение заставило суденышко подпрыгнуть. А потом остался лишь звук падения капель на каменный пол.

Глухо застонав, Резак заставил себя встать. — Апсалар?

— Здесь я.

Голоса отозвались эхом. Стены и низкий потолок — шлюпка оказалась в какой-то комнате.

— Не слишком изящно, — пробурчал дарудж, отыскивая среди обломков свой мешок. — У меня был фонарь. Погоди немного.

— Я никуда не собираюсь идти, — отозвалась она откуда-то с кормы.

Слова заставили его похолодеть, до того мрачно они прозвучали. Рука наткнулась на мешок, подтянула ближе. Резак порылся внутри, пока ладонь не нашла фонарик и коробок с огнивом.

Это устройство приехало из Даруджистана и содержало в себе кремень, железный брусок, фитили, зажигательный порошок, свертки бересты, а также медленно горящую густую жидкость, добываемую алхимиками из полных газа пещер под городом. Искры брызнули три раза, прежде чем порошок воспламенился, зашипев и породив язык огня. Пока разгоралась береста, Резак вставил фитиль в заполненный такой же жидкостью фонарь и затем перенес пламя.

Шар света озарил комнату, показав обломки шлюпки, грубые блоки камня и сводчатый потолок. Апсалар так и сидела у расщепленного рулевого весла, свет едва ее достигал. Скорее привидение, нежели существо из плоти и крови.

— Вижу вон там дверь, — сказала она.

Он повернулся, повыше подняв фонарь. — Хорошо. Мы хотя бы не в могиле. Скорее похоже на какой-то склад.

— Чувствую пыль… и песок.

Он чуть кивнул и скривился, охваченный внезапным подозрением. — Давай-ка осмотримся, — проскрежетал Резак, начав собирать вещи, в том числе захватив лук. И замер, услышав шелест на пороге. Поднял взгляд, увидев целые десятки мерцающих в неверном свете близко посаженных глаз. Глаза обрамляли дверной проем со всех сторон, даже сверху (Резак заподозрил, что их обладатели висят вниз головами).

— Бхок'аралы, — произнесла Апсалар. — Мы вернулись на Семиградье.

— Знаю, — ответил Резак. Ему хотелось плюнуть. — Мы провели почти целый год, пробираясь по чертовым пустошам, а теперь вернулись откуда вышли.

— Кажется. Что, Резак, нравится быть игрушкой бога?

Не видя особого смысла в ответе, он начал пробираться по захламленному полу к двери.

Бхок'аралы разбежались с тонкими криками и пропали в темноте за проемом. Резак помедлил на пороге, оглянулся: — Идешь?

Апсалар дернула плечом, но пошла следом.

Коридор через двадцать шагов свернул направо, пол превратился в неровный подъем, приведшей на другой уровень. По сторонам не было никаких комнат и проходов. Наконец они вошли в круглую комнату; по стенам виднелись запечатанные двери — возможно, входы в гробницы? В одной из закругленных стен оказался альков, из которого начиналась лестница.

У ступеней скорчилась знакомая фигура. Зубы блестели в широкой улыбке.

— Искарал Паст!

— Скучал, паренек, верно? — Старик двинулся вперед, словно краб, и склонил голову набок. — Нужно их ублажить — обоих, да. Приветственные слова, широкие объятия, старая дружба — да, воссоединение ради великой цели. Но не упоминай об опасностях, кои непременно встретятся нам в грядущие дни и ночи. Мне будто бы нужна помощь — но Искарал Паст ни от кого не приемлет помощи. О, она может быть полезной, но склонной не выглядит, да? Знания сокрушают, о моя бедная девочка. — Он встал, хотя и в весьма неизящную позу. Улыбка стала еще шире. — Добро пожаловать! Друзья мои!

Резак подскочил: — У меня нет на это времени, проклятый хорек…

— Нет времени? Время есть, парень! Многое нужно сделать, но и времени для дел хватает! Не пришла ли пора перемен? Суета? Не у нас! Нет, мы способны на куда большее! Разве не чудесно?

— Чего Котиллиону от нас нужно? — спросил Резак, заставляя себя разжать кулаки.

— Почему ты у меня спрашиваешь? Откуда мне знать желания Котиллиона? — Паст присел. — Верит ли он мне?

— Нет.

— Что нет? Разум потерял, парень? Здесь ты его не найдешь! Хотя моя жена могла бы — вечно метет и чистит — по крайней мере, мне так помнится. Думаю, да, метет. Хотя приношения трогать отказывается, а мои маленькие детки — бхок'аралы на них щедры. Я уже привык к запаху. Эй, о чем я? О да, дражайшая Апсалар — не пора ли нам пофлиртовать? Пусть ведьма плюется и шипит! Хе, хе!

— Я скорее пофлиртую с бхок'аралом.

— На здоровье, я не ревнив. Надеюсь, ты рада это слышать, милая. Тут их много, только выбирай. Эй, вы голодны? Хотите пить? Надеюсь, еду и воду принесли с собой. Только поднимитесь по ступеням, а если она спросит — вы меня не видели.

Искарал Паст сделал шаг назад и пропал.

Апсалар вздохнула. — Возможно, его… жена окажется более разумной хозяйкой.

Резак мельком глянул на нее. «Почему-то сомневаюсь».

Глава 21

Нет смерти в свете.

Анарманн, Верховный Жрец Оссерка

— Мезла, все до единого, — бормотал Фебрил, хромая по выбитой пыльной тропе. Он дышал все тяжелее. Мало что в этом мире способно доставить ему удовольствие. Малазане. Неловкое тело. Слепое безумие силы, столь грубо излучаемой богиней Вихря. На его взгляд, мир катится в хаос, и всё, чем он был — все, чем был Фебрил — осталось в прошлом.

Но прошлое не умерло. Только заснуло. Совершенное, размеренное воскрешение древних схем сулит новые роды. Не то возрождение, что претерпела Ша'ик — тогда всего лишь ветхое тело заменили на новое, не так поврежденное. Нет, Фебрил воображал нечто гораздо более глубинное.

Некогда он служил Святому Фалах» ду Энкуре. Святому Граду Угарату и множеству племенных поселений, оказавшихся в сердце возрождения. Одиннадцать великих ученых школ процветали в Угарате. Восстанавливалось давно забытое знание. Цветок великой цивилизации развернулся к солнцу и начал открываться.

Неумолимые легионы мезла разрушили… всё. Угарат пал перед Дассемом Альтором. Солдаты осадили школы — только чтобы впасть в ярость, обнаружив пропажу сокровищ и текстов, как и самих философов и академиков. Энкура отлично понимал жадность мезла до знаний, стремление императора к иноземным тайнам; он не желал отдавать им ничего. Он и приказал Фебрилу — за неделю до прибытия малазанских армий — закрыть школы, изъять сотни тысяч свитков и книг, древние реликвии Первой Империи, а затем и самих учителей и учеников. По воле Защитника колизей Угарата стал вместилищем огня. Все сожжено, уничтожено. Ученых распяли — тех, что не прыгнули в горе и безумии в пламенную жаровню; тела сбросили в ямы за городом, вперемешку с разбитыми святынями.

Фебрил совершил то, что ему приказали. Последний жест верности, чистой, безупречной смелости. Ужасное, неизбежное дело. Отвержение Энкуры было, возможно, величайшим актом вызова за всю войну. Святой Защитник заплатил жизнью, когда трепет, охвативший, по слухам, услышавшего вести Дассема Альтора, перешел в гнев.

Фебрил потерял веру впоследствии, и это сделало его сломанным человеком. Выполняя приказы Энкуры, он так разъярил отца и мать — благородных и ученых людей — что они немедля отреклись от родственных связей. Фебрил потерял рассудок в ту ночь и, вернувшись на рассвете к здравости, обнаружил мать и отца убитыми. Он убил родителей и слуг. Он высвободил колдовство, срывая плоть с костей охраны. Такая сила истекла из него в ту ночь, что он стал старым прежде возраста, сморщенным и согбенным, кости его ослабли.

Никто не заметил старика, выхромавшего поутру из городских ворот. Энкура его искал, но Фебрилу удалось уйти от Святого Защитника, предоставив этого мужа собственной участи.

Непростительно.

Суровое слово, истина тверже камня. Но Фебрил так и не мог понять, к какому преступлению его приложить. К двум изменам или трем? Было ли уничтожение множества знаний — убийство тех учителей и мудрецов — было ли оно, как впоследствии провозглашали мезла, самым гнусным из деяний? Гнуснее, нежели Т'лан Имассы, натравленные на жителей Арена? Столь гнусное, что имя Энкуры стало для мезла и жителей Семи Городов проклятием?

Так два или три?

А сука знает. Знает все его тайны. Недостаточно было изменить имя; недостаточно иметь обличье старика, тогда как Верховный Маг Ильтара, доверенный служитель Энкуры, был молод и высок ростом, его любили и мужчины и женщины? Нет, она без видимых усилий снесла все его баррикады, вычерпала все ямы души.

Непростительно.

Ни одному владельцу его тайн нельзя жить. Он не желает быть таким… уязвимым. Ни перед кем. Даже перед Ша'ик. Особенно перед Ша'ик.

Поэтому ее нужно устранить. Даже ценой сделки с мезла. У него не было иллюзий относительно Корболо Дома. Амбиции напана — и не важно, что он заявляет сейчас — идут далеко за пределы мятежа. Нет, он замахнулся на имперский трон. Где-то на юге Маллик Рель, Джисталь, жрец Маэла, пробирается в Арен, чтобы сдаться властям. Тогда его приведут пред очи императрицы.

И что? Змей в обличье жреца объявит о нежданной удаче в Семиградской кампании. Корболо Дом с самого начала работал на ее интересы. Какую еще чепуху он скажет? Фебрил был уверен: Корболо Дом мечтает о триумфальном возвращении под сень Империи. Наверное, еще и о звании Верховного Кулака всех Семи Городов. Маллик Рель выскажет новую версию своих дел во время Падения. Покойный Пормкваль станет единственным виновным в гибели Колтейна, истреблении армии Верховного Кулака. Джисталь вотрется в доверие, а если дело не выгорит — что же, он найдет способ улизнуть. Фебрил верил: у Корболо есть агенты во дворце Анты; то, что творится в Рараку — лишь сотрясение гораздо большей паутины.

«Но я сорву все их планы. Под конец. И пусть мне сейчас приходится поддакивать. Он ведь принял мои условия — разумеется, лживо; и я приму его условия — разумеется, тоже не взаправду».

Он обошел окраину города и оказался в обширном, полудиком оазисе. Тропа казалась давно заброшенной, ее усыпали сухие листья пальм и треснувшие тыквы; Фебрил понимал, что его проход нарушает иллюзию, но не особенно волновался. Душегубы Корболо все исправят, не так ли? Им будет даже приятно подкормить иллюзию своей значимости.

Он миновал поворот и вышел на поляну, окруженную низкими камнями. Некогда здесь был колодец, но пески давно поглотили его. Камист Рело стоял в середине, под капюшоном, напряженный; четверо ассасинов Корболо выстроились перед ним полукругом.

— Ты опоздал, — зашипел Рело.

Фебрил пожал плечами: — Я похож на резвого жеребенка? Ну, ты начал приготовления?

— Здесь ты знаток, Фебрил, а не я.

Фебрил шикнул, махнув похожей на когтистую лапу рукой: — Не важно. Время еще есть. Но ты напомнил о дураках, с которыми я вынужден…

— Не ты один страдаешь, — пробурчал Камист Рело.

Фебрил, прихрамывая, пошел вперед. — Путь, что лежит перед твоими слугами, очень… долгий. Смертные не ступали на него со времен Первой Империи. Вероятно, там много опасностей…

— Хватит предостережений Фебрил, — рявкнул Рело, проявляя свой страх. — Тебе нужно всего лишь открыть путь. Вот и всё, чего мы просили. Никогда от тебя большего не требовалось.

— Тебе нужно кое-что большее, Камист Рело, — улыбнулся Фебрил. — Хочешь, чтобы эти глупцы пошли вслепую? Богиня была некогда духом…

— Это не секрет.

— Наверное. Но каким духом? Тем, что летает на ветрах пустыни, мог бы ты подумать. И ошибиться. Духом камня? Песка? Нет, ничего подобного. — Он взмахнул рукой. — Оглядись. Рараку хранит кости бесчисленных цивилизаций, ведущих к Первой Империи, империи Дессимбелакиса. И еще дальше — да, знаки почти пропали, но кое-что остается для того, кто имеет глаза, чтобы видеть… и понимать. — Маг подхромал к одному из низких камней, стараясь не морщиться от боли в перетруженных костях. — Покопайся в песке, Камист Рело, и обнаружишь, что эти валуны — на самом деле менгиры, камни выше любого из нас. Их бока изрыты, исчерчены странными узорами…

Камист медленно описал круг, изучая сузившимися глазами торчащие камни. — Т'лан Имассы?

Фебрил кивнул. — Первая Империя Дессимбелакиса, Камист Рело была не первой. Первыми были Т'лан Имассы. Хотя там мало что ты мог бы счесть… имперским. Никаких городов. Земля не взрыта ради растений или каналов. Ее армии были неживыми. Был, разумеется, трон, на котором должен был сидеть смертный — выходец из наследной расы. Человек. Увы, люди видят империи… иначе. Их видение не включает Т'лан Имассов. Отсюда измена. Затем война. Неравное состязание, но Т'лан Имассы не желали истреблять смертных детей. И они ушли…

— Только чтобы вернуться при разрушении садка, — пробормотал, кивая, Рело. — Когда ритуал Солтейкенов и Д'айверсов породил хаос. — Он снова смотрел на Фебрила. — Дух богини был… Т'лан Имассой?

Фебрил пожал плечами: — Некогда были тексты, писаные на обожженной глине, посвященные Первой Империи. Копии дожили до падения Угарата. Немногих Т'лан Имассов, которых удавалось уничтожить мятежным людям, хоронили в священных местах. Таких как это…

Однако второй маг качал головой: — Она тварь, полная ярости. Ярость не свойственна Т'лан Имассам.

— А если у нее была причина? Возможно, память о предательстве времен смертности. Рана слишком глубокая, чтобы Ритуал Телланна ее выскреб. — Фебрил снова дернул плечами. — Не имеет значения. Дух Т'лан Имассы.

— Ты порядком запоздал, донося до нас эти сведения, — заворчал Рело и сплюнул, отвернувшись. — Ритуал Телланна еще связывает ее?

— Нет. Она разбила эти цепи давным-давно, вернула себе душу — тайные дары Рараку относятся к жизни и смерти, они первобытны как само сущее. Она вернула себе все потерянное — наверное, даже ярость. Рараку, Камист Рело, остается самой глубокой тайной, ибо держится за воспоминания… о море, о своих водах. А память есть сила.

Камист Рело туже натянул плащ на тощие плечи. — Открывай путь.

«Когда я сделаю это для тебя и твоих друзей-мезла, верховный маг, ты станешь моим должником, выпестуешь мои желания. Семь Городов должны освободиться. Малазанская Империя должна отказаться от своих интересов, и наша цивилизация расцветет снова…»

Он ступил в центр круга и воздел руки.

* * *

Что-то надвигалось. Звероподобное, полное дикой силы. С каждым мигом оно все ближе; страх Л'орика возрастал. Древние войны… вот каково это ощущение — растущая вражда, ненависть, пережившая тысячелетия. Он ощущал, что никто из смертных в оазисе не является причиной гнева, но… «все мы стоим на пути».

Ему нужно узнать больше. Однако он колебался, какую тропу избрать. Семиградье — страна, стонущая под незримым бременем. Его шкура толста и многослойна, прочно закалена. Его тайны вызнать нелегко, особенно в Рараку.

Он уселся скрестив ноги, опустил голову. Мысли мчались наперегонки. Буйство Вихря никогда не было таким яростным — вероятно, армия малазан подошла близко, и близится последнее столкновение воли. Это схождение сил, их течения неумолимо привлекают сюда все новые могущественные силы.

И фоном для всего этого — чуть слышная песня…

Ему нужно уходить отсюда. Забрать с собой Фелисин — а может быть, и Геборика. Побыстрее. Однако любопытство удерживало его здесь. Слои реальности расщепляются, обнажая истину. Он должен узнать эту истину. «Я пришел в Рараку, ибо чувствовал присутствие Отца. Может быть, он уже не здесь… но он здесь был. Возможность найти след…»

Королева Снов сказала, что Озрик потерян. Что это значит? Как? Почему? Он жаждал найти ответы.

Куральд Тюрллан был рожден насилием, расщеплением Тьмы. С тех пор этот Старший садок простер ответвления во многие стороны, став доступным людям под именем Тюр. А до этого он породил садок Телланн, приняв обличье дарящего жизнь огня.

Телланн хорошо выражен на Семиградье — темный, глубоко похороненный, но тем не менее проникающий во все. А вот сам Куральд Тюрллан стал хрупким после разрушения родственного садка. Маг хорошо знал, что найти путь в него трудно.

«Ну что же, попробуем через Телланн».

Он вздохнул и осторожно встал. «Конечно, риск немалый». Бросил выцветшую телабу на сгиб локтя, подошел к сундуку у кровати, наклонился, на краткое время снимая охранные чары, и открыл крышку.

Доспехи Лиосан. Белая эмаль, исцарапанная и потрескавшаяся. Шлем с забралом, черненая кольчуга бармицы, кожаный подшлемник. Легкий, сужающийся к концу меч в ножнах светлого дерева.

Он одел доспехи и шлем, поверх натянул телабу, опустил капюшон. Пристегнул меч к поясу, скрыл руки перчатками.

И замер.

Он презирает драки. В отличие от сородичей — Лиосан, он не склонен к суровым суждениям, не видит мир одномерным, не допускающим противоречий. Не верит, будто порядок можно выковать острием меча. Меч дает окончательные ответы, да… но ответы, отягченные ошибками.

У необходимости горький вкус, но когда нет выбора — Л'орик вытерпит любую горечь.

Снова предстоит путь через лагерь. Придется тянуть силу осторожно, чтобы остаться невидимым для смертных, но не привлечь внимания богини. Ярость ее гнева — сейчас лучший из союзников; ему придется положиться на ее невнимание.

Л'орик вышел. Солнце за стенами оседающего песка казалось малиновым шаром. За один звон до заката маг достиг прогалины Тоблакая. Фелисин спала под навесом, которые они недавно построили неподалеку от окаменевших деревьев; он решил не будить ее. Бросив озадаченный взгляд на статуи двух друзей Теблора, он подошел и встал перед семью каменными ликами.

Духи давно ушли отсюда — а может, их вообще не было? Таинственные Т'лан Имассы, ставшие теблорскими богами. Это место теперь посвящено какому-то другому богу. Но остался разрыв, след от краткого посещения. Он надеялся, что его хватит для прохода в садок Телланн.

Высвободив свою силу, он послал волю в разрыв, расширяя его, и наконец смог пройти…

… ступив на глинистый берег большого озера. Сапоги увязли почти по колено. Тучи насекомых слетелись со всего побережья, окружив его столбом. Л'орик помедлил, поднял взор на затянутое тучами небо. Воздух нес запахи весны.

«Не то место… или не то время. Это древнейшие воспоминания Рараку».

Он повернулся лицом к суше. Еще двадцать шагов болотины — тростники колышутся на легком ветерке — и берег повышается, переходя в саванну. На горизонте линия невысоких холмов. Среди трав кое-где поднимаются могучие деревья, на ветвях расселись белокрылые птицы.

Его внимание привлек проблеск движения в тростниках; рука потянулась к ножнам, когда показалась голова крупного зверя, затем покатые плечи. Гиена — такие встречаются под Ареном, иногда у Карашимеша — но эта величиной с медведя. Она подняла уродливую голову, втянула воздух, покосилась на него.

Шагнула.

Л'орик вытащил клинок.

При шелесте извлекаемой стали зверь попятился, развернулся влево и бросился в тростники.

Его путь можно было определить по колышущимся верхушкам стеблей. Затем гиена снова показалась — поднимаясь по склону.

Л'орик вложил меч в ножны. Зашагал по мутной жиже по следам зверя и через четыре шага наткнулся на обглоданное тело. Оно сильно прогнило, конечности давно растащили падальщики; Верховному Магу не сразу удалось понять, кому принадлежал труп. Гуманоид. Высокий как обычный человек, но на остатках кожи — клочки густых бурых волос. Плоть вздулась — вероятно, существо погибло в воде. Вскоре он отыскал голову. Присел рассмотреть, не пожалев времени.

Узкий лоб, массивная челюсть без подбородка; надбровья такие тяжелые, что походят на полку. Глаза глубоко вставлены в орбиты. Волосы на скальпе мало отличаются от волос на теле — темные, волнистые.

Скорее обезьяна, чем Т'лан Имасс… полость черепа явно меньше. Но оно ходило на двух ногах, пропорции вполне человеческие. Что же это за порода?

Следов одежды или украшений не было видно. Существо — самец — умерло голым.

Л'орик встал. Путь гиены был хорошо различим по сломанным стеблям. Он двинулся по следу.

Солнце прожигало облака, воздух нагревался, становясь густым. Он достиг луга, впервые встав на сухую почву. Гиены нигде не было видно. Л'орик гадал, бежит ли еще она. Странная реакция, необъяснимая.

Он шел без ясной цели, он не был уверен, что здесь есть что искать. Это же не Телланн. Похоже, он натолкнулся на то, что лежит под Телланном — словно Имассы, выбирая места святилищ, опирались на ощущения более старой силы. Теперь он понял, что гигант — Тоблакай не первым освятил прогалину; она не принадлежит даже Т'лан Имассам, которых он почитает богами. Место принадлежит самой Рараку, природным силам здешней земли. Он попал в изначальное место. «Я сам сюда пришел, или меня привели?»

На гребне холма, что справа, показалось стадо тяжелых зверей. Земля загудела, когда они бросились в паническое бегство.

Л'орик обеспокоился. Стадо бежало не к нему, но он хорошо знал — такой исход легко может изменить направление. Однако они свернули единой массой. Л'орик смог рассмотреть силуэты животных: похожи на быков, но больше и с кривыми рогами антилоп. Бока белые, покрыты рыжими пятнами; длинные гривы черные.

Он задумался, что же спугнуло их… обратил взор на то место, откуда показалось стадо.

И упал на колени. Сердце тяжело застучало в груди.

Семь псов, черных как полночь, величиной способных посрамить этих диких быков — антилоп. Они с неспешной самоуверенностью вышагивали по холму; по сторонам, словно шакалы за прайдом львов, брели голов двадцать полулюдей, таких, как погибший на берегу озера самец. Явно слуги, нечто вроде прилипал при хищниках. Нет сомнения, такое сожительство дает выгоды обеим сторонам… хотя Л'орик не мог вообразить, что в этом мире способно бросить вызов черным псам.

Он ясно понял, что псы не принадлежат этому миру.

Захватчики. Чужаки в царстве, где никто не может противостоять им. Они властелины… и они это понимают.

Затем он заметил, что за ужасными зверями следят и другие наблюдатели. Трое К'чайн Че'малле — тяжелые лезвия на концах лап показывали, что это Охотники К'эл — следовали за псами на расстоянии нескольких сотен шагов. Их взоры не отрывались от захватчиков, а те игнорировали наблюдателей.

«Они тоже не из этого мира, если верны наблюдения отца». Тот месяцами гостил у Рейка на Отродье Луны, вникая в тайны летающей крепости. Но города К'чайн Че'малле лежат на других континентах. Возможно, они прибыли недавно, отыскивая места для новых колоний… но нашли достойных соперников.

Если псы и заметили Л'орика, то вида не подали. Как и полулюди.

Верховный Маг наблюдал, как хищники и прилипалы спускаются в низину, исчезая из вида.

Охотники К'эл помедлили, затем принялись осторожно обходить низину.

Роковая ошибка.

Промелькнули темные формы… Внезапно оказавшиеся в окружении Охотники подняли тяжелые лезвия. Но какими бы быстрыми они ни были, через один удар сердца двое пали наземь с порванными горлами. Третий подпрыгнул, приземлившись в двадцати шагах. Почва глухо содрогнулась.

Псы не погнались за ним — они обнюхивали трупы двух К'чайн Че'малле. Полулюди подбежали с воплями и смехом, несколько самцов влезли на мертвых тварей и запрыгали, махая руками.

Л'орик подумал, что понимает причину, по которой К'чайн Че'малле не смогли основать колоний на этом континенте.

Он еще последил за псами и бегающими вокруг места убийства полулюдьми, а потом начал осторожно отступать в тростники. Уже на склоне оглянулся в последний раз: все семь псов подняли головы, глядя на него.

Двое неспешно двинулись следом. Остальные последовали за ними, разойдясь полукругом.

«Ох…»

На него вдруг снизошел покой. Ясно, что можно считать себя мертвецом. Времени открыть садок, вернуться в свой мир не хватит — а если бы хватило, он не решится открыть псам путь. «Я не хочу запятнать душу злодеянием, приведя их в оазис. Вот достойное наказание за неуемное любопытство».

Псы не выказывали скорости, проявленной в нападении на Охотников К'«эл — вероятно, они чувствовали сравнительную слабость Л'орика.

Сзади зашумела вода. Он рывком развернулся.

Дракон налетал, двигаясь над самой гладью озера — так быстро, что позади вздымалась волна — громадные лапы опустились, раскрыли когтистые пятерни…

Он закрыл лицо руками. Ощутил, как чешуйчатые пальцы образовали клетку, в которой он был поднят в воздух.

Удалось бросить краткий взгляд на скучившихся псов — они разбегались из тени дракона — полулюди вопили и визжали вдалеке — а потом перед глазами было лишь белое драконье брюхо и кривые когти.

Дракон понес его далеко — через широкое словно море озеро, к острову с приземистой башней. Ее плоская крыша оказалась вполне подходящей для приземления. Он тяжело опустился, замолотив крыльями. Уронил Л'орика на выщербленные камни. Маг перекатился к ограждению башни и осторожно сел.

Уставившись на громадного дракона, золотого с белым. Горящие глаза смотрели на него — с упреком, инстинктивно понял Л'орик. Верховный Маг неловко пожал плечами.

— Отец. Я искал тебя.

* * *

Озрик был не из тех, кого привлекает роскошь. Комната под платформой оказалась пустой, пол завален мусором, следами гнездившихся чаек, в воздухе воняло пометом.

Л'орик сел, опершись о стену, скрестил руки, наблюдая за отцом.

Он был типичным Лиосан, высоким, белым как снег; длинные, волнистые волосы — серебристые с золотыми полосками. Глаза светились внутренним огнем, совпадающим с оттенками волос. Он носил простые серые одежды, меч у пояса очень походил на оружие самого Л'орика.

— Отец. Королева Снов думает, что ты потерялся, — сказал он после долгого молчания.

— Точно. Я давно потерялся. Более того, я не желаю оказаться найденным.

— Ты ей не доверяешь?

Он помедлил, изучая лицо сына. — Конечно, я ей верю. Мое доверие основано на ее неведении. Что ты тут забыл?

«Иногда мечта предпочтительнее реальности». Л'орик вздохнул. — Я не знаю, где оказался. Я искал… истину.

Озрик хмыкнул и начал мерить комнату шагами. — Ты недавно сказал, что искал меня. Как ты обнаружил мои следы?

— Не обнаружил. Мои поиски были… гм… скорее теоретическими. Это путешествие оказалось совсем иным.

— Ты чуть не погиб.

Л'орик кивнул. Оглядел комнату: — Ты живешь здесь?

Отец поморщился: — Это наблюдательный пункт. Небесные крепости К'чайн Че'малле всегда появляются с севера и скользят над водой.

— Небесные крепости… такие же, как Отродье Луны?

Озрик ответил туманным взором. Затем кивнул.

— И в крепости Рейка ты впервые натолкнулся на след, приведший сюда. Что ты такое обнаружил, скрытое от взора Сына Тьмы?

Озрик фыркнул: — То, что лежало под самым его носом. Отродье Луны носило следы повреждения, проникновения. Резни. Тем не менее кое-кто выжил, по крайней мере жил достаточно долго, чтобы запустить крепость в дорогу домой. На север, над ледниками. Разумеется, она застряла в тех льдах. Знаешь ли, Л'орик, что захвативший Отродье Луны ледник прополз тысячи лиг, таща свою добычу? Тысячи лиг, Л'орик, прежде чем Рейк и я нашли его на Ледеронском плато.

— Ты сказал, что Отродье из крепостей, что прибывают сюда?

— Да. За то время, что я слежу, прибыли уже трое. Ни одна крепость не выстояла против Дераготов.

— Против кого?

Озрик остановился перед сыном. — Псы Тьмы. Семь бестий, с которыми заключил договор Дессимбелакис. Ох, как Безымянные были потрясены их нечестивым союзом! Семь бестий, давших имя Семи Городам, хотя их жители забыли истину. Семь Святых Городов нашего времени — разумеется, уже не те города. Остались лишь названия.

Л'орик сомкнул веки и прислонился затылком к сырой стене. — Дераготы. Что случилось с ними? Почему они здесь — и не здесь?

— Не знаю. Возможно, это связано с неистовым падением Первой Империи.

— Что это за садок?

— Л'орик, это не садок. Память. Скоро ей наступит конец, она… сотрется. Полети на север — и к концу дня увидишь стену пустоты, забвения.

— Память? Чья память?

Озрик пожал плечами: — Рараку.

— Ты произнес название пустыни, словно имя живой сущности.

— Она не такова?

— Ты станешь утверждать?

— Нет. То есть я не утверждаю, а спрашиваю. Ты же из нее прибыл.

Л'орик открыл глаза и посмотрел на отца. «Ты способен взбесить любого. Не удивляюсь, что Аномандер выходил из себя». — А кто такие полулюди, что ходят за Дераготами?

— Странная перемена ролей, не так ли? Единственная порода, одомашненная Дераготами. Большинство ученых в порожденном самомнением невежестве думают, будто люди приручили собак, но могло быть наоборот. По крайней мере, вначале. Кто пошел за кем?

— Но эти твари — не люди. Даже не Имассы.

— Нет, но они ими станут. Я видел и других, крадущихся по краям волчьих стай. Прямохождение дарует им хороший обзор — полезное дополнение к волчьему чутью и слуху. Превосходная комбинация. Волки ведут. Однажды это изменится… но, полагаю, не в случае Дераготов.

— Почему?

— Потому что должно случиться кое-что. Здесь, в ловушке памяти. Надеюсь, что стану счастливым свидетелем, пока воспоминания не смоет забвением.

— Ты назвал Дераготов «Псами Тьмы». Они дети Матери Тьмы?

— Они никому не дети, — буркнул Озрик, покачав головой. — У них есть знакомый запашок, но я точно не знаю. Назвал, потому что имя кажется подходящим. «Дерагот» — это слово из языка Анди.

— Ну, — пробормотал Л'орик, — скорее уж «Дера'тин'жерагот».

Озрик поглядел на сына. — Так похож на мать, — вздохнул он. — Неудивительно, что мы не могли вынести друг дружку. На третий день, всегда на третий. Мы могли жить вместе три дня. Возбуждение, потом покой, потом взаимное недовольство. Раз, два, три…

Л'орик отвернулся. — А как насчет единственного сына?

— Скорее три звона.

Л'орик встал, отряс руки от пыли. — Ладно. Я прошу помощи в открытии прохода до Рараку. Но тебе нужно знать кое-что о Лиосан и Куральд Тюрллане. Твой народ и твое Королевство потеряли защитника. Они молятся о твоем возвращении, Отец.

— А дух — хранитель?

— Убит. Т'лан Имассами.

— Тогда найди другого, — сказал Озрик.

Л'орик вздрогнул, скривился: — Все так просто? Ты совсем не чувствуешь ответственности за Тисте Лиосан? Они поклоняются тебе, черт подери!

— Л'орик, Лиосан поклоняются себе самим. Я оказался подходящей фигурой «вождя». Куральд Тюрллан может казаться беззащитным, но это не так.

— А что, если Дераготы на самом деле были слугами Тьмы? Ты сам до сих пор считаешь себя таковым?

Отец замолчал и двинулся к выходу. — Это ее вина, — бросил он, не оборачиваясь.

Л'орик вслед за ним вышел на воздух. — Наблюдательная башня. Она джагутская?

— Да.

— Тогда где они?

— На западе, востоке, юге. Но не здесь. Я ни одного не видел.

— Так ты не знаешь, где они?

— Они не в этих воспоминаниях. Вот и все. Пора.

Верховный Маг помедлил у входа в башню, наблюдая, как отец перетекает в форму дракона. Воздух внезапно наполнился сладковато-пряным ароматом, перед глазами Л'орика замелькали мерцающие потоки. Как и Аномандер Рейк, Озрик был скорее драконом, чем Тисте. Они родня по крови, хотя друг друга не терпят. «Хотел бы я понимать отца своего. Возьми меня Королева! Хотел бы я просто его любить». Он двинулся от башни.

Дракон протянул лапу, раскрывая когти.

Л'орик нахмурился: — Я предпочел бы на плечах, Отец.

Однако лапа рептилии уже сомкнулась над ним.

Сын решил негодовать молча.

Озрик летел на запад вдоль береговой линии. Вскоре показался лес, а земля стала загибаться на север. Врывавшийся между чешуйчатыми пальцами дракона воздух стал холодным, а потом просто ледяным. Земля внизу шла холмами, окаймляющие горы леса сменились зарослями можжевельников. Л'орик увидел снег — словно замерзшие реки текут по оврагам и расселинам.

Он не припоминал в оставленном позади мире гор столь высоких. Возможно, это воспоминание, как и много других, искажено.

Озрик начал снижаться; Л'орик внезапно очутился над обширной пустотой, словно горы кто-то рассек пополам. Они приближались к краю.

Не вполне ровная, запорошенная полоса земли была целью дракона.

Хлопая крыльями, вздымая тучи мелкого снега, Озрик завис и выпустил Л'орика.

Верховный маг приземлился в снег глубиной по пояс. Выругался, дергая ногами и отыскивая твердую опору, пока огромный дракон усаживался неподалеку, громко шумя.

Озрик быстро перетек в форму Лиосан и подошел. Ветер трепал его волосы.

Было… что-то на самом краю гаснущей памяти. Некоторые существа слабо шевелились. Озрик топтал глубокий снег, говоря на ходу: — Твари выползают сюда. Ты найдешь их вдоль всего края. Почти все умирают, но некоторые не сразу.

— Что они такое?

— По большей части демоны.

Озрик сменил направление, подходя к одной такой источающей пар твари. Она шевелила конечностями, разгребая окружающую грязь.

Отец и сын встали рядом.

Размером с собаку, рептилия с четырьмя лапами как у обезьян. Широкая и плоская голова, широкий рот, две щели вместо ноздрей и четыре подвижных, слегка выступающих глаза — зрачки вертикальные и на удивление широко раскрытые, если учитывать сверкание снегов.

— Этот может подойти Куральд Тюрллану, — заявил Озрик.

— Что за вид демонов? — спросил Л'орик, рассматривая существо.

— Без понятия, — бросил Озрик. — Коснись его. Узнай, можно ли его уговорить.

— Если у него вообще есть разум, — пробормотал Л'орик, приседая. — Можешь меня слышать? Можешь понимать?

Четыре глаза заморгали. Существо ответило: — Волшебник. Объявление. Узнавание. Нам говорили, что ты придешь, но так скоро? Риторически.

— Я не отсюда, — объяснил Л'орик. — Думаю, ты умираешь.

— Вот это что? Забавно.

— Я готов предложить альтернативу. Имя у тебя есть?

— Имя? Ты его требуешь. Замечание. Разумеется. Понимание. Партнерство, связь душ. Сила от тебя, сила от меня. В обмен на мою жизнь. Неравный обмен. Положение неудачное.

— Ну, я тебя спасу все равно. Мы вернемся в мой мир… в место потеплее.

— Теплота? Задумчиво. Ах, воздух, что не крадет мою силу. Размышление. Спаси меня, Волшебник, и тогда поговорим о союзе подробнее.

Л'орик кивнул: — Хорошо.

— Готово? — поинтересовался Озрик.

Его сын выпрямился. — Нет, но он идет с нами.

— Без связывания тебе не дано контролировать демона, Л'орик. Он может напасть на тебя, едва вы окажетесь в Рараку. Лучше нам поискать тварь более сговорчивую.

— Нет. Я рискну с этим.

Озрик пожал плечами: — Ну, как желаешь. Теперь нам надо к озеру, где ты впервые появился.

Л'орик следил, как отец отходит и снова принимает форму дракона.

— Элайнт! — заорал демон в разуме Л'орика. — Удивление. У тебя Элайнт в спутниках!

— Мой отец.

— Твой отец! Возбужденный восторг! Рьяно. Меня зовут Серожаб, я рожден в Выводке Грязепруда в Двадцатый Сезон Тьмы. С гордостью. Я и сам породил двадцать один выводок…

— А как, Серожаб, ты попал сюда?

— Внезапная уклончивость. Кое-кто прыгал слишком резво.

Дракон приблизился.

* * *

Серожаб залез в теплый песок. Л'орик обернулся, но врата уже смыкались. Итак, он нашел отца и расставание вышло столь же скомканным, как и встреча. Не совсем равнодушие. Скорее… отсутствие. Озрика интересует лишь Озрик. Он преследует свои интересы.

Лишь сейчас в мыслях Л'орика засуетились тысячи вопросов, которые он мог бы задать.

— Сожаления?

Л'орик глянул вниз на демона. — Оправляешься, Серожаб? Меня зовут Л'орик. Скажи, будем мы обсуждать партнерство?

— Пахнет сырой едой. Я голоден. Потом говорим. Твердо.

— Ну хорошо. Что до сырой еды… я тебе найду что-то подходящее. Есть правила насчет того, что ты можешь есть и что нет.

— Объясни же. Осторожно. Не желаю перечить. Но голоден.

— Сейчас…

* * *

Месть уже давно заменила ей кровь и жизнь, а теперь — через несколько дней — ей придется встать лицом к лицу с сестрой, доиграть партию до конца. Порочная игра, но все же игра. Ша'ик знала: у нее все мыслимые преимущества. Легионы Таворы состоят из зеленых новичков, они вошли на территорию Ша'ик, а ее Армия Откровения состоит из опытных участников мятежа, да и числом больше. Богиня Вихря тянет силу из Старшего садка — она теперь это знала — пусть не совсем чистого, но все же неуязвимого для воздействия отатарала. Маги Таворы — двое сломленных духом виканских ведунов, тогда как на стороне Ша'ик Верховные Маги и десятки шаманов, ведьм, волшебниц, в том числе Файэлле и Хенарас. Короче говоря, поражение кажется невероятным. И все же Ша'ик была полна ужаса.

Она одиноко сидела в главном зале обширного многокомнатного шатра, своего дворца. Жаровни у трона медленно остывали, тени копошились со всех сторон. Ей хотелось убежать. Игра слишком сурова, слишком опасна. Ее конечный посул холоден — холоднее, нежели она могла вообразить. «Месть — напрасная трата эмоциональных сил, но я позволила ей овладеть мною. Отдала богине, как дар».

Частицы ясного разума — они уменьшаются, вянут, словно цветы зимой, пока богиня смыкает хватку на ее душе. «Сестра продала меня ради доверия Императрицы, чтобы убедить Лейсин в верности Таворы. Ради ублажения своих амбиций. Ее награда — пост Адъюнкта. Вот факты, вот холодная истина. И я, в свою очередь, продала свободу Богине Вихря, чтобы отомстить сестрице. Есть ли между нами разница?»

Частицы ясности, ни к чему не ведущие. Она может задавать вопросы, вот только, кажется, не способна искать ответы. Может делать заявления, вот только они звучат до странности пусто, лишены смысла. Ей не дают мыслить. Почему?

Еще один вопрос, на который, понимала она, не найти ответа — «даже делать вид не хочется, что ищешь ответ. Богиня не желает, чтобы я мыслила. Ну, по крайней мере хоть какая-то мысль».

Ощутив приближение визитера, она безмолвным жестом приказала страже — доверенным воинам Маттока — впустить гостя. Закрывавшие вход завесы раздвинулись.

— Очень поздно для такого старца, как ты, Бидитал, — сказала Ша'ик. — Лучше тебе отдыхать, готовясь к близкой битве.

— Много есть битв, о Избранная, и некоторые уже начались. — Он тяжело опирался о посох, оглядываясь. На сморщенных губах играла слабая улыбка. — Уголья гаснут.

— А я думала, растущие тени тебя порадуют.

Его улыбка стала напряженной. Старик пожал плечами: — Они не мои, Избранная.

— Неужели?

Улыбка стала еще кривее. — Я никогда не был жрецом Меанаса.

— Нет, это был Рашан, дитя-призрак Куральд Галайна… но тем не менее он претендовал на происхождение от Садка Тени. Мы оба знаем: чем ближе подбираешься к мистериям древнего триумвирата, тем меньше различий. Тень ведь рождена из схватки между Светом и Тьмой. Меанас, в основном, тянет силу из Тюрллана и Галайна, Тюра и Рашана. Это, если тебе угодно, смежная дисциплина.

— Как большинство доступных смертным людям магических искусств, Избранная. Боюсь, я не понимаю, куда вы ведете.

Она пожала плечами: — Только к тому, что ты подослал тени шпионить за мной. Что ты надеялся увидеть? Я такая, какая есть.

Он простер руки, положив посох на плечо. — Возможно, они не шпионы, а защитники.

— Я в такой ужасной опасности, Бидитал? Твои страхи… определены? Ты пришел рассказать мне о…

— Я близок к разгадке сущности угрозы, о Избранная. Скоро я смогу явить откровения. Однако сейчас я озабочен Верховным Магом Л'ориком и, возможно, Гебориком Руки Духа.

— Уверена, ты не заподозрил их в участии в заговоре?

— Нет. Но я понял, что в игру вступили иные силы. Мы в сердце схождения, Избранная, и сходимся не только мы с малазанами.

— Правда?

— Руки Духа не тот, кем был раньше. Он снова священник.

Брови Ша'ик взлетели в откровенном недоверии: — Фенер пропал, Бидитал…

— Не Фенер. Обдумайте же. Бог войны лишен трона. Другой встает на его место, как требует необходимость. Летний Тигр, некогда Первый Герой Трич. Солтейкен Первой Империи стал богом. Велика должна быть его нужда, о Избранная, в поборниках и аватарах, помогающих занять полагающееся место. Смертный Меч, Надежный Щит, Дестриант — все эти древние титулы… и божественные силы, вливаемые в людей.

— Геборик никогда не примет иного бога, кроме Фенера, — заверила Ша'ик. — Да и бог, полагаю, не так глуп, чтобы его схватить. Ты мало знаешь о его прошлом, Бидитал. Он не благочестивец. Он совершил… преступления…

— Тем не менее, Избранная, Тигр сделал выбор.

— В роли?

Бидитал пожал плечами: — Кем он может быть, если не Дестриантом?

— Как ты докажешь это необычайное преображение?

— Он таится хорошо… но недостаточно хорошо, Избранная.

Ша'ик долго молчала, потом ответила пожатием плеч. — Дестриант нового бога войны. Почему бы ему не быть здесь? Мы ведь ведем войну. Я буду размышлять об этом… развитии событий, Бидитал. Но в данный момент не могу — если всё вообще правда — усмотреть в этом особое значение.

— Возможно, Избранная, самое важное значение вполне очевидно: Руки Духа уже не тот сломленный, бесполезный человек, что раньше. Учитывая его… амбивалентность нашему делу, он представляет потенциальную угрозу…

— Не считаю так, — сказала Ша'ик. — Но, как и говорила, буду размышлять. Что, твоя обширная сеть подозрений захватила и Л'орика? Почему?

— В последнее время он стал еще более скрытным, о Избранная. Усилия по сокрытию исчезновений и возвращений стали чрезмерными.

— Наверно, устал от твоего бесконечного выслеживания, Бидитал.

— Может быть. Хотя я уверен, он не знает, что именно я не свожу с него глаз. У Фебрила и напана ведь имеются свои соглядатаи — я не одинок в своих страхах. Они боятся Л'орика, ибо он каждый раз ускользает…

— Мне приятно это слышать, Бидитал. Отзови свои тени от Л'орика. Это приказ. Ты лучше послужишь интересам Вихря, концентрируя усилия на Фебриле, Корболо Доме и Камисте Рело.

Старик чуть поклонился. — Очень хорошо, Избранная.

Ша'ик внимательно смотрела на него. — Осторожнее, Бидитал.

Жрец чуть вздрогнул и кивнул: — Всегда осторожен, Избранная.

Небрежным жестом руки она отослала его.

Бидитал снова поклонился и подхватил посох, выйдя из комнаты. Наружу, в смежные коридоры, мимо шести молчащих воинов Маттока — и наконец на свежий ночной воздух.

«Отозвать тени, Избранная? Приказ или нет, я не так глуп».

Тени собрались вокруг, пока он шагал по узким проходам между шатрами и хижинами.

«Ты помнишь тьму?»

Бидитал улыбался сам себе. Скоро фрагмент разрушенного садка станет особым Королевством. И Богиня Вихря узрит нужду в жречестве, структуре власти над миром смертных. В этой организации не будет места для Ша'ик — разве что скромный храм поставят в ее память.

Разумеется, пока приходится иметь дело с Малазанской Империей, и для Ша'ик, сосуда сил Вихря, найдется применение. Этот путь в тенях особенно узок. Бидитал подозревал, что союз у Фебрила с напаном и Рело сугубо временный. Старый ублюдок не питает любви к малазанам. Наверное, его план включает внезапное предательство напоследок, разрушающее все выгоды, кроме его собственной.

«И я не смог проникнуть в истину — неудача, вынуждающая к поспешности. Придется действовать… преждевременно. Нужно быть рядом с Ша'ик, чтобы моя рука сокрушила заговорщиков».

Шепот призрачных голосов заставил Бидитала застыть, вырвал из мрачных раздумий.

Он увидел перед собой Фебрила.

— Принесла ли встреча с Избранной плоды, Бидитал?

— Как всегда, Фебрил, — улыбнулся Бидитал, гадая, как дряхлому магу удалось подобраться столь близко, не будучи замеченным тайными стражами. — Чего тебе нужно? Время позднее.

— Время пришло, — ответил Фебрил тихим, тяжелым голосом. — Ты должен выбрать. Присоединись к нам или встань в стороне.

Бидитал поднял брови: — Третьего варианта нет?

— Если ты имел в виду борьбу с нами, я вынужден буду сказать нет. Но советую отложить спор. И выслушать, что мы сулим в награду — будешь ты с нами или просто в стороне.

— Награда? Я весь внимание.

— Она уйдет, как и Малазанская Империя. Семь Городов будут свободны как прежде. Однако садок Вихря останется, возвращенный Дриджне — культу Откровения, что был и всегда будет сердцем восстания. Такому культу нужен владыка, Верховный Жрец, имеющий резиденцию в обширном богатом храме, почитаемый всеми. Как бы ты организовал культ, Бидитал? — Фебрил расплылся в улыбке. — Кажется, ты уже начал, Бидитал. О да, мы все знаем о твоих… особенных детях. Вообрази же: все Семиградье к твоим услугам. Все Семь Святых Городов счастливы доставлять тебе ненужных дочерей.

Бидитал облизнулся, отводя глаза. — Нужно подумать…

— Нет больше времени. Присоединись или отойди.

— Когда вы начнете?

— Как, Бидитал? Мы уже начали. Адъюнкт с легионами в нескольких днях пути. Мы уже разместили агентуру, все на местах и готовы исполнить особые задания. Время нерешительности ушло. Решай. Сейчас.

— Отлично. Ваш путь свободен, Фебрил. Принимаю предложение. Но культ останется моим, я сам придам ему форму. Никаких вмешательств…

— Никаких. Это обещание…

— Чье?

— Мое.

— А как Корболо Дом и Камист Рело?

Улыбка Фебрила стала шире. — Какова ценность их клятв, Бидитал? Императрица когда-то выслушивала клятвы Дома. Как и Ша'ик…

«И твои тоже, Фебрил». — Тогда мы с тобой друг друга поняли.

— Воистину.

Бидитал глядел в спину уходящему Верховному Магу. «Знал, что я окружен тенями, но остался беззаботным. Нет третьей возможности. Выбери я борьбу, был бы уже мертв. Знаю. Чую холодное дыхание самого Худа в этом переулке. Мои силы… подавлены. Как?» Ему нужно найти источник самоуверенности Фебрила. Прежде чем сделать хотя единое движение. Да и куда ему двигаться? Посул Фебрила… влечет.

Однако… Фебрил обещал невмешательство, явил смелое пренебрежение к уже обретенной Бидиталом власти. Пренебрежение, говорящее о тайном знании. Вы не пренебрегаете тем, чего не знаете. Не на такой стадии.

Бидитал продолжил путь к храму. Он чувствовал… уязвимость. Незнакомое ощущение, пославшее трепет в руки и ноги.

* * *

Слабый, жгучий укол, и онемение потекло из легких.

Сциллара откинула голову, на кратчайший миг уверившись, что обрела способность не дышать. И тут же зашлась в приступе кашля.

— Тихо, — зарычал Корболо Дом, бросив к ней на одеяло закупоренную бутылку. — Пей, женщина. Потом открой окна — я едва вижу, слезы из глаз текут.

Она слушала, как трещат по камышу его башмаки — полководец ушел в одну из задних комнат. В груди было полно густой, жгучей мокроты. Голова кружилась. Она попыталась вспомнить, что было несколькими мгновениями ранее. Приходил Фебрил. Кажется, возбужденный. Что-то о ее хозяине, Бидитале. Кульминация давно ожидаемого триумфа. Оба ушли внутрь.

Было время, когда-то — смутно подозревала она — когда мысли были ясными, хотя, наверняка, по большей части неприятными. Так что мало резона смешивать те дни и эти. Кроме самой ясности — остроты ума, делающей воспоминания отчетливыми.

Она так хочет служить хозяину, и служить хорошо. Усердно, чтобы заслужить новые возможности, новую роль — такую, что даже не будет включать в себя нужду отдаваться мужчинам. Однажды Бидитал уже не сможет уделять внимание каждой новой девушке — их будет слишком много даже для него. Сциллара была уверена, что отлично справится с работой по вычищению, изгнанию удовольствий.

Разумеется, они не увидят блага в освобождении. Сначала. Но она и тут поможет. Добрые слова и много дурханга, чтобы утишить телесную боль… и ярость.

Чувствует ли она ярость? Откуда пришло в ее мысли это слово, такое внезапное и нежданное?

Она села, неуклюже сошла с кушетки, чтобы открыть тяжелые завесы, впустить ночной воздух. Она была обнажена, но не обращала на холод внимания. Легкий дискомфорт — качающиеся груди отяжелели. Она уже дважды была беременной, но Бидитал принял меры, дал горькие отвары, оборвавшие корни семени и выгнавшие его из тела. Тогда тоже ощущалась такая тяжесть, и она принялась гадать, не угнездилось ли в ней очередное семя напана.

Сциллара долго возилась с крючком и наконец отворила одно окно. Выглянула на темную улицу.

Увидев двоих охранников слева у входа в дом. Они подняли головы, но лица оказалась скрыты шлемами и капюшонами телаб. Похоже, они пялились на нее, хотя не приветствовали и не отпускали шуточек.

Воздух был странно мутным, словно зависший в комнате чад отложился слоями на глазах, затуманивая все видимое. Она еще постояла, покачиваясь, и пошла к выходу.

Фебрил не затянул полог, так что она просто откинула его и вышла к охранникам.

— Он насытился тобой сегодня, Сциллара? — спросил один.

— Хочу гулять, дышать тут трудно. Как будто тону.

— Тонешь в пустыне, ага, — хмыкнул второй и разразился смехом.

Она прошла мимо, выбрав направление наугад.

Тяжелая. Наполненная. Тонущая в пустыне.

— Не этой ночью, милая.

Она пошатнулась, оборачиваясь, взмахнув руками ради равновесия; скосила глаза на стражника, что пошел следом. — Чего?

— Фебрил устал от твоего подсматривания. Он хочет, чтобы Бидитал стал глух и слеп. Мне жаль, Сциллара. Честно. Правда. — Он взял ее за руку, крепко уцепил рукой в перчатке. — Думаю, это милосердие, и я постараюсь не причинять боли. Потому что когда-то ты мне нравилась. Ты всегда улыбалась, хотя по большей части из-за дурханга. — Он уводил ее прочь, с главной улицы на заваленный мусором пятачок между шатрами. — Хотя так и подмывает сперва тобой насладиться. Для воспоминания о последней любви лучше сын пустыни, чем кривоногий напан, а?

— Хочешь меня убить? — Ей было трудно это осознать, да и вообще думать.

— Боюсь, милая, я должен. Не могу отказать хозяину, особенно в этом. Но ты радоваться должна, что это я, а не какой чужак. Я не буду жестоким, уже сказал. Здесь, в развалинах, Сциллара — мостовая расчищена — не впервой ей служить для такого, но если все следы сразу убирать, никто ничего не поймет, верно? А в саду есть старый колодец для трупов.

— Хочешь меня утопить в колодце?

— Не тебя, а лишь тело. Твоя душа уже пройдет врата Худа, милая. Я уж позабочусь. Ну, ложись-ка на мой плащ. Слишком долго я смотрел на прекрасное тело, а взять не мог. Даже во сне виделось, как в губки целую.

Она лежала на плаще, пялясь на смутные дымные звезды, пока охранник расстегивал пояс с мечом и снимал доспехи. Она видела, как он вытащил нож, лезвие блеснуло чернотой, и положил рядом на камни мостовой.

Затем его руки развели бедра. Не было удовольствия. Ушло оно. «Красивый человек. Чей-то муж. Предпочитает удовольствие делу, как я когда-то. Но нынче я ничего не знаю об удовольствиях. Остается лишь дело».

Плащ под ней скомкался, в ушах завязло кряхтение. Она спокойно вытянула руку и охватила рукоять ножа. Подняла клинок над охранником; вторая рука соединилась с первой.

И нож вошел в поясницу, рассекая позвонки и повреждая спинной мозг — острие скользило все глубже, пронизывая брюшину и проходя через кишки.

Он излился в нее, умирая, движения стали судорогами… дыхание вырвалось из сразу обмякшего рта, лоб ударился о камень около ее правого уха.

Ощутив, что нож вошел почти до рукояти — насколько позволили ее силы — Сциллара столкнула неуклюжее тело и легла набок.

«Женщина пустыни — твое последнее воспоминание о любви».

Сциллара села; ей хотелось кашлять, но она глотала слюну, пока позыв не прошел. «Тяжелая и еще тяжелее.

Я сосуд вечно наполняемый, и всегда есть место. Больше дурханга. Больше мужчин и семени. Хозяин нашел мое место удовольствия и удалил. Вечно наполняемая, но не наполненная. Вот что он сделал.

Со всеми нами».

Она встала, шатаясь. Поглядела на труп стражника, на растекающееся мокрое пятно.

Звук сзади. Сциллара обернулась.

— Ах ты сука, убийца.

Она наморщила лоб — второй стражник подходил, держа в руке кинжал.

— Дурак хотел тебя одну уже давно. Вот почему он не выполнил приказ Фебрила… я предупреждал…

Она смотрела на кинжал в руке и потому не заметила вторую руку, кулак, мелькнувший у челюсти и сильно ее ударивший.

Глаза моргнули, реагируя на резкое, тошнотворное движение. Ее тащили за руку по кучам мусора. Откуда-то спереди доносилась вонь выгребной ямы, густая как туман, теплая как разлитый в воздухе яд. Губы были разбиты, во рту ощущался привкус крови. Ухваченная стражником рука болела.

А он бормотал: — … вот так красотка. Едва ли. Она же тонет в дерьме. Дурак, теперь ты помер. Простая же работа. В лагере шлюхам перевода нет. Кто… что…

Он остановился.

Ворочая головой, Сциллара мельком увидела фигуру, вприсядку выпавшую из темноты. Стражник отпустил ее запястье — рука упала в сырую мерзкую грязь — и ухватился за меч.

Затем голова его дернулась, раздался лязг зубов — по бедрам Сциллары прошлась горячая струйка. Кровь.

Казалось, странное изумрудное свечение исходит от руки убийцы — руки когтистой, словно у громадного кота.

Он переступил замершего стражника и не спеша присел около Сциллары.

— Тебя я искал, — зарычал мужчина. — Хотя только сейчас понял. Удивительно, как отдельные жизни склеиваются снова и снова, словно их поймал большой водоворот. Крутятся и крутятся, причем всегда идут вниз. Всегда вниз. Дураки мы все, если надеемся выплыть из потока.

На нем были странные тени, словно он встал под сенью пальм и высоких трав — не нет, над головой нескладного широкоплечего человека лишь ночное небо. Он татуирован, сообразила она, полосами тигра.

— Много убийств последнее время, — пробурчал мужчина, глядя глазами цвета янтаря. — Полагаю, связываются обрезанные нити.

Она смотрела, как тянется вниз мерцающая когтистая рука. Ладонь овеяла теплом грудь. Острия когтей прокололи кожу; по телу пробежал трепет.

Он растекался, заполнив вены чем-то горячим. Жар стал яростным — в горле, в легких, между ног.

Мужчина хмыкнул. — Думал, это истощение, твое тяжелое дыхание. Но нет, всего лишь дурханг. Что до остального… гм, с удовольствием странное дело. Этого Бидитал никогда не поймет. Его враг — не боль. Нет, боль — только тропа к безразличию. А безразличие разрушает душу. Разумеется, Бидитал любит разрушать души — равняя со своей собственной.

Если он продолжал разглагольствовать, она не слышала: ощущение давно забытое нахлынуло, лишь слегка притупленное тягучей ленивой дымкой дурханга. Она ощущала боль между ног, но знала — это скоро пройдет.

— Ярость.

Он поднимал ее на руки и вдруг замер. — Ты сказала?..

«Ярость. Да. Это». — Куда ты забираешь меня? — Вопрос вылетел с кашлем, она оттолкнула его руку, извернулась и начала сплевывать мокроту.

— В свой храм. Не бойся, там безопасно. Ни Фебрил, ни Бидитал тебя там не найдут. Ты подверглась быстрому исцелению, девочка, и должна поспать.

— Чего тебе нужно?

— Сам не уверен. Думаю, понадобится твоя помощь, и скоро. Но выбирать тебе. Не придется сдавать… то, что тебе дорого. А если решишь просто уйти, так и случится. Дам деньги и припасы — может, даже лошадь отыщу. Мы сможем обсудить всё утром. Как твое имя?

Он снова склонился и поднял ее, как невесомую.

— Сциллара.

— Я Геборик, Дестриант Трича, Летнего Тигра и бога Войны.

Она смотрела на него, а он нес ее по тропе. — Боюсь, Геборик, я тебя разочарую. Я устала от жрецов.

Сциллара ощутила, что он пожимает плечами. Улыбка была усталой. — Все хорошо. Я тоже.

* * *

Фелисин проснулась сразу после того как Л'орик вернулся со свежим ягненком для демона-фамильяра. Возможно, подумал верховный маг, когда она заворочалась за парусиной, к сознанию ее вернул звук разгрызаемых костей.

Аппетит демона был ужасающим, но Л'орик восхищался его целеустремленным, пусть и не особо разборчивым подходом к пище.

Фелисин вышла, завернувшись в одеяло. Она молчала, волосы беспорядочно вились у юного загорелого лица. Демон же пожирал остатки ягненка, яростно и громко рыгая.

— Серожаб, — пробормотал Л'орик. — Мой новый хранитель.

— Твой хранитель? Уверен, что не наоборот? Эта тварь может нас обоих съесть.

— Примечание. Она права, компаньон Л'орик. Сентиментально. Я мог бы попрыгать. Увы. Вялая ранимость. Тревога. Одиночество.

— Хорошо, — улыбнулся Л'орик. — Наше партнерство лучше назвать союзом.

— На твоих сапогах грязь, куски тростника и трава.

— Ночью я странствовал, Фелисин.

— В поисках союзников?

— Не совсем. Нет, я искал ответы.

— И нашел хоть один?

Маг поколебался, вздохнул. — Некоторые. Меньше, чем надеялся. Но я вернулся с одним несомненным знанием. А именно: ты должна уходить. Как можно скорее.

В ее взгляде блеснул интерес. — А ты?

— Я последую, как только смогу.

— Я должна уйти одна?

— Нет. С тобой будет Серожаб. И еще один… я надеюсь.

Она кивнула: — Готова. Тошнит от этого места. Я уже не грежу о мести Бидиталу. Просто хочу уйти. Это что, трусость?

Л'орик задумчиво потряс головой. — О Бидитале позаботятся, милая, в соответствии с его преступлениями.

— Если ты намерен его убить, советую не отсылать Серожаба. Бидитал силен — наверное, сильнее, чем ты можешь вообразить. Я могу идти одна — ведь за мной никто гнаться не станет.

— Нет. Как ни хотелось бы убить Бидитала, это свершит не моя рука.

— Есть что-то зловещее в том, что ты говоришь или, скорее, в том, о чем умалчиваешь.

— Будет схождение сил, Фелисин. И некоторые… нежданные гости. Не думаю, что кто-то здесь сможет уцелеть в их компании. Грядет… великая резня.

— Тогда почему сам остаешься?

— Свидетельствовать, милая. Насколько смогу.

— Зачем?

Он поморщился: — Я уже говорил, что ищу ответы.

— Такие важные, чтобы рисковать жизнью?

— Именно. А теперь я на время оставлю тебя под опеку Серожаба. Ты в безопасности. Вернусь с припасами и конями.

Она оглянулась на чешуйчатую тварь, похожую на обезьяну с четырьмя глазами. — В безопасности, говоришь. Ну, пока он не проголодается.

— Доверительно. Я буду ее защищать. Но не уходи слишком надолго. Ха, ха.

* * *

Заря вдохнула свет в восточное небо, когда Геборик вышел в ожидании посетителя. Дестриант старался держаться в тени, не чтобы скрыться от Л'орика — он уже видел его, идущего широкими шагами — но от других наблюдателей. Они смогут различить силуэт, съежившийся в проеме двери, но не более того. Он закутался в плотный плащ, натянул капюшон и спрятал руки в складках.

Л'орик замедлил шаги, когда был близко. От этого человека правду не скроешь… Геборик усмехнулся, видя широко раскрытые глаза мага.

— Да, — пробурчал он, — я не особо приветствовал. Но дело сделано, и я примирился.

— А в чем интерес Трича? — спросил Л'орик после долгой неуютной паузы.

— Будет битва, — отозвался, пожимая плечами, Геборик. — Кроме того… не знаю точно. Думаю, увидим.

Л'орик казался утомленным. — Я надеялся убедить тебя уйти отсюда. Забрать Фелисин.

— Когда?

— Ночью.

— Перенеси ее стоянку на лигу, за северо-восточный край оазиса. Три коня под седлами, три запасных. Еда и вода на троих, чтобы добраться до Г'данисбана.

— Троих?

Геборик улыбнулся. — Ты еще не знаешь, но есть некая поэзия в том, что нас будет трое.

— Ладно. И долго ли ей ожидать?

— Пока терпения хватит, Л'орик. Как и ты, я намерен остаться на несколько дней.

Глаза стали отрешенными. — Схождение.

Геборик кивнул. Л'орик испустил вздох: — Мы с тобой дураки.

— Может быть.

— Некогда я надеялся, Руки Духа, на союз между нами.

— Он более или менее состоялся, Л'орик. Хотя бы чтобы обеспечить безопасность Фелисин. Не то чтобы мы в этом особенно преуспели… Я мог бы помочь… — Геборик уже рычал.

— Удивительно, что ты знал о том, что сотворил Бидитал, и не стал искать мести.

— Мести? И какой смысл? Нет, Л'орик, у меня есть лучший ответ на скотства Бидитала. Оставь его судьбе…

Верховный маг вздрогнул. И улыбнулся: — Странно, но не так давно я говорил это Фелисин.

Геборик смотрел вслед уходящему гостю. А потом отвернулся и ушел в свой храм.

* * *

— В них что-то… неумолимое…

Они были на пути далеких легионов, следили, как колышется железо над колонной пыли, на солнце сверкая как расплавленное; с этой точки зрения казалось, что пыль вздымается все выше, пятнами расплываясь по ветрам пустыни. Услышав слова Леомена, Корабб содрогнулся. Пыль сыпалась из всех складок его рваной телабы; воздух так близко к Вихрю был полон песка, скрипевшего даже во рту.

Леомен изогнулся в седле, осматривая воинов.

Поставив треснувшее копье в чашку стремени, Корабб откинулся на заднюю луку. Он был переутомлен. Почти каждую ночь они пытались делать набеги, и пусть его роте не приходилось вступать в прямой бой, им то и дело приходилось прикрывать отступления, смущать врага ложными атаками и убегать. Вечно убегать. Дай Ша'ик Леомену пять тысяч, убегала бы армия Адюнкта. Хромала бы назад к Арену, измолоченная.

Леомен сделал все, что мог с такими силами. Кровью купил несколько драгоценных дней. Более того, сумел оценить тактику Адъюнкта, снять мерку с солдат. Не раз наступающая пехота сбивалась в толпу и, имей Леомен перевес, он смял бы ее и обратил в бегство. Но вместо этого подлетали Горячие Слезы Желча, или виканы, или треклятые морпехи, и воины пустыни бежали сами. В ночи, преследуемые конниками столь же опытными и упорными, как люди Леомена.

Осталось всего около семисот — так много раненых пришлось оставить, их нашли и зарезали хундрилы, забрав части тел как трофеи.

Леомен повернулся. — С нами покончено.

Корабб кивнул. Армия малазан дойдет до Стены Вихря к закату. — Может, ее подведет отатарал, — предположил он. — Может, богиня истребит их этой же ночью.

Морщинки вокруг синих глаз Леомена стали отчетливее, когда он прищурился, созерцая наступавшие легионы. — Не думаю. В колдовстве Вихря никакой чистоты, Корабб. Нет, быть битве у края оазиса. Корболо Дом будет командовать армией Откровения. Мы с тобой, как и Матток, найдем себе удобную позицию, чтобы… наблюдать.

Корабб склонился в сторону, сплюнул.

— Наша война кончена, — договорил Леомен, подбирая поводья.

— Корболо Дому мы будем нужны, — уверил Корабб.

— Что ж, мы где-то потеряемся.

Они заставили усталых коней двинуться, пересекли Стену Вихря.

* * *

Он мог скакать галопом полдня, потом на один звон пустить джагского жеребца небрежной трусцой и снова перейти в галоп. Ущерб оказался животным, подобному которому не было — не шел в сравнение даже прежний конь того же имени. Он подъехал к северной части Угарата так близко, что видел дозорных на стене, они даже пустили двадцатку конных воинов, намереваясь помешать ему пересечь каменный мост. Конники должны были доскакать до реки куда раньше него.

Однако Ущерб понял, что требуется, и пустился быстрым галопом, вытянув шею; они прибыли, опередив преследователей на пятьдесят скачков. Пешеходы на мосту разбегались из-под копыт, ширина проезда помогла легко огибать повозки и экипажи. Река Угарал широка, но конь пересек ее за дюжину ударов сердца. Грохот копыт Ущерба изменил тон — камень сменился плотной почвой; конь со всадником въехали в Угарат Одхан.

Расстояния, казалось, потеряли для Карсы Орлонга значение. Ущерб нес его без усилий. Нужны в седле не было, ведь одного обернутого вокруг шеи ремня было достаточно для управления жеребцом.

Не стал Теблор и стреножить коня на ночь, пустив свободно бродить по тянущимся во все стороны травяным просторам.

Северная часть одхана сужалась между извивами двух больших рек — Угарата и другой, то ли Мерсина, то ли Таласа. Гребенка холмов шла с севера на юг, разделяя реки; вершины холмов и склоны за тысячи лет плотно вытоптали мигрирующие бхедрины. Однако стада пропали, хотя кости еще встречались там, где их бросили хищники и охотники; земли по временам использовались как пастбища, а люди появлялись тут нечасто, только в сезон дождей.

За неделю, пересекая холмы, Карса видел лишь следы пастушеских стоянок и редкие знаки-пирамидки; траву щипали лишь антилопы и большие олени, что питались ночами, а днями отсыпались в ложбинах, среди густой желтой травы. Они легко пугались и мчались прямо на Карсу, так что недостатка в еде он не испытывал.

Река Мерсин оказалась мелкой, почти пересохшей в разгар сухого сезона. Переехав, он свернул на северо-восток, вдоль дорог, что шли по южным склонам Таласских гор, и на восток, к городу Лато Ревэ на самой границе Святой Пустыни.

Он пересек тракт ночью, избегая встреч с людьми, и на заре въехал в Рараку.

Его подгоняло некое неотвязное беспокойство. Объяснить причину тревоги разум не мог, но он не сомневался в ее важности. Уже давно он покинул Рараку и хотя битва вряд ли случилась, он ощущал: она неминуема.

Карсе хотелось быть там. Не чтобы убивать малазан, но чтобы защищать спину Леомена. Но он отлично знал: истина мрачнее. Битва станет днем хаоса, а Карса желает добавить хаоса. «Ша'ик она или не Ша'ик, но в лагере есть те, что заслужили лишь смерть. И я принесу смерть». Ему не хотелось придумывать список поводов, нанесенных обид, явных небрежений и свершенных преступлений. Слишком долго он был равнодушным к слишком многому. Обуздал величайшие силы духа, среди них и потребность судить и вершить приговор на манер истинного Теблора.

«Достаточно я терпел обманщиков и злодеев. Ныне мой меч ответит им».

Воину-Тоблакаю было еще менее интересно создавать список имен, ведь имена сродни клятвам, а он дал слишком много клятв. Нет, он будет убивать по прихоти.

Он так ждал возвращения.

«Хотелось бы вернуться вовремя».

Спускаясь по склонам к Святой Пустыне, Карса с облегчением увидел далеко на севере и востоке красный гребень гнева, стену Вихря. Итак, всего один день.

Он улыбнулся далекой ярости, ибо отлично ее понимал. Связана — скована — так долго… Богиня скоро изольет свой гнев. Он чувствовал ее голод так же отчетливо, как две души в мече. Кровь оленей слишком жидка.

Карса остановил Ущерба у старой стоянки около соляного озера. Склоны позади станут последним источником пищи для коня по эту сторону Вихря, и он потратил время, собирая тюк травы в запас, наливая воду в мехи из недалекого источника.

Затем развел огонь, используя последний сухой помет бхедринов Джаг Одхана — что делал редко — и, поужинав, развязал мешок, впервые достав останки Т'лан Имассы.

— Не терпится от меня избавиться? — сказала Сибалле сухим, скрипучим голосом.

Он хмыкнул, глядя на тварь сверху вниз. — Мы заехали далеко, Ненайденная. Давно я тебя не видел.

— Почему же решил увидеть именно сейчас, Карса Орлонг?

— Не знаю. Уже сам пожалел.

— Я видела сквозь мешковину солнечный свет. Лучше, чем темнота.

— С чего бы мне интересоваться твоими вкусами?

— Потому, Карса Орлонг, что мы в одном Доме. Доме Цепей. Наш хозяин…

— У меня нет хозяина, — зарычал Карса.

— Ему бы понравилось, — заверила Сибалле. — Увечный Бог не ждет, чтобы ты вставал на колени. Не отдает приказаний Смертному Мечу, своему Рыцарю Цепей — вот кто ты, вот роль, для которой ты создан с самого начала.

— Я не в твоем Доме Цепей, Тлан Имасса. Я не приму очередного ложного бога.

— Он не ложный, Карса Орлонг.

— Ложный как ты, — оскалился воин. — Пусть предстанет, и за меня заговорит мой меч. Ты сказала, я был создан для роли. За многое ему придется дать ответ.

— Боги сковали его.

— О чем ты?

— Они сковали его, Карса Орлонг, приковали к мертвой земле. Он сломлен. В вечной боли. Истерзанный пленом, он отныне ведает лишь страдания.

— Тогда я сломаю его цепи…

— Рада слышать…

— … и убью.

Карса ухватил изувеченную Имассу за единственную руку и запихал в мешок. Встал.

Впереди великие задачи. Эта мысль приносит удовлетворение.

«Дом — еще одна тюрьма. А с меня достаточно тюрем. Постройте вокруг стены, и я их разрушу.

Сомневайся в моих словах, Увечный, и пожалеешь…»

Глава 22

Отатарал, полагаю я, рожден волшебством. Если счесть, что магия питается скрытыми энергиями, логично счесть также, что энергии эти ограничены, и достаточное высвобождение силы, выйдя из-под контроля, способно досуха выцедить источники жизненной силы.

Далее, известно, что Старшие садки сопротивляются омертвляющему действию отатарала — предположительно потому, что энергии мира весьма многослойны. Подумайте только, что жизненная энергия телесной плоти вполне сравнима с энергией неодушевленных объектов, таких как камень. Небрежное исследование могло бы показать, что лишь плоть жива, тогда как камень нет. Таким образом, возможно, отатарал вовсе не так негативен, как может показаться на первый взгляд…

Раздумья о физических свойствах мира, Трюрсан из Мотта

Морпехам Девятой роты придали Одиннадцатый и Двенадцатый взводы средней пехоты. Пошли также слухи, что взводы с Первого по Третий — тяжелая пехота, люди с громадными мускулами и покатыми лбами — вскоре вольются в новое подразделение.

Никто в новых взводах не оказался для Смычка совершенным незнакомцем: он взял за правило запоминать имена и лица Девятой роты.

Уставшие, натершие ноги от ночных переходов сержант и его солдаты улеглись у костра. Непрестанный вой Вихря в тысяче шагов к северу стал казаться колыбельной песней. Похоже, даже ярость способна стать нудной.

Подошел, отослав солдат в новый лагерь, сержант Бальзам из Девятого. Высокий и широкоплечий дальхонезец произвел на Смычка впечатление своей способностью равнодушно противостоять давлению. Взвод Бальзама успел поучаствовать в стычках; имена капрала Мертвяка, Горлореза, Наоборота, Гвалта и Лба вошли в истории, передаваемые из уст в уста. То же самое с другими взводами: Моак, Горелый, Дырокол, Фом Тисси, Тюльпан, Яр, Ловкач.

Тяжелая пехота еще не успела окровавить мечи, но Смычка впечатляла их дисциплина — конечно, с покатыми лбами все проще. Скажи им стоять на месте, они корни в голый камень пустят. Он заметил, что несколько тяжелых бродят неподалеку. Острячка, Шар, Курнос и Уру Хела. Все как на подбор жуткого вида.

Сержант Бальзам присел рядом. — Это тебя звать Смычок, верно? Слышал, по-настоящему ты не так зовешься.

Смычок поднял брови. — А Бальзам — настоящее имя?

Темнокожий юноша нахмурил лоб, густые брови, как всегда, сошлись. — Ну, э… да.

Смычок глянул на другого солдата Девятого взвода — тот стоял неподалеку и озирался, словно искал, кого бы убить. — А насчет него? Как там его имя, Горлорез? Думаешь, мама для малыша такое имечко выбрала?

— Не могу сказать. Дай сосунку нож — и кто знает, что случится.

Смычок уставился на него и хмыкнул: — Ты меня искал ради чего-то?

Бальзам пожал плечами. — Не то чтобы. Типа того. Что ты думаешь о новых подразделениях капитана? Кажется, малость поздновато что-то менять…

— Это не что-то новое. Легионы Седогивого иногда строились по таком принципу. Так или иначе, новый кулак одобряет.

— Кенеб. Насчет него не уверен.

— А насчет сияющего лицом капитана?

— Тут я уверен. Он благородный, наш Ранал. Этим все сказано.

— Ты о чем?

Бальзам отвел глаза и начал следить за полетом какой-то птицы. — Ох, только о том, что он нас всех убьет.

— А. Говори громче, еще не все слышали.

— Да им не нужно, Смычок. Все такого мнения.

— Мнение — это одно, болтовня — другое.

Подошли Геслер, Бордюк и сержанты Одиннадцатого, Двенадцатого взводов; все тихо переговаривались, знакомясь. Моак из Одиннадцатого был фаларийцем, медноволосым и с бородой не хуже, чем у Смычка. Копье разорвало ему спину от плеча до копчика и, несмотря на усилия целителя, он вздрагивал от боли в неловко сшитых мышцах. Второй сержант, Фом Тисси, коренастый и с лицом, довольно красивым для лягушки — щеки в оспинах, а руки в бородавках — стащил шлем, и все увидели, что он почти лыс.

Моак долго пялился на Смычка, словно желая что-то отыскать в памяти, потом вытащил из кошеля на поясе рыбью косточку и принялся ковырять в зубах. — Кто-нито слышал о солдате-громиле? Тяжелая пехота, роту точно не знаю и даже легион. Звать Непотребос Вздорр. Слышно, он за ночь убил одиннадцать налетчиков.

Смычок поднял глаза на Геслера, но лица обоих сержантов остались спокойными.

— А я слышал, в одну ночь восемнадцать, а потом тринадцать, — сказал Фом Тисси. — Спросим у низколобых, когда встретим.

— Ну, — ткнул пальцем Смычок, — одну уже встретили. — Он повысил голос: — Острячка! Подойди к нам на миг, если не против.

Казалось, от женских шагов задрожала земля. Она была напанкой; Смычок гадал, считает ли она себя женским или мужским родом. Мышцы на руках толще, чем на бедрах. Волосы она срезала, на круглом лице выделялось кольцо в носу. Глаза, однако же, были красивыми, изумрудно-зелеными.

— Ты слышала о другом из тяжелой пехоты, Острячка? О Непотребосе Вздорре?

Необыкновенные глаза раскрылись шире. — Говорят, убил пятьдесят налетчиков.

— Из какого легиона? — спросил Моак.

Та пожала плечами: — Не знаю.

— Значит, не нашего.

— Тоже не знаю.

— Тогда, — бросил Моак, — чего ты вообще знаешь?

— Убил пятьдесят. Можно уйти? Писать хочу.

Все смотрели ей в спину.

— Как думаете, она стоя? — поинтересовался Тисси, ни к кому в особенности не обращаясь.

Моак фыркнул: — Почему не сходить, не спросить?

— Умереть не спешу. Давай сам, Моак?

— А вот и сержанты тяжелых, — заметил Бальзам.

Мозель, Собелоне и Тагг могли сойти за родичей. Все из Малаза, типичная для острова помесь племен; воздух вокруг словно пропитался опасностью, но виной тому были не столько их габариты, сколько движения. Собелоне была самой старшей — суровая на вид женщина с проседью в длинных волосах, глаза цвета неба. Мозель, тощий и с раскосыми глазами, что намекало на примесь канезской крови. Волосы его были заплетены и обрезаны на длину пальца, как заведено у джакатаканских пиратов. Тагг, самый здоровенный из троих, вооружился коротким топором, а деревянный щит за плечами отличался тяжестью, громадными размерами и был окован оловом и бронзой.

— Кто из вас Смычок? — спросил Мозель.

— Я. А что?

Мужчина пошевелил плечами. — Ничего. Просто интересно. А ты, — кивнул он на Геслера, — тот моряк, Геслер.

— Именно. А что?

— Ничего.

На миг повисло неловкое молчание, затем заговорил Тагг — голос тонкий, исходящий, заподозрил Смычок, из поврежденной гортани. — Мы слышали, завтра Адъюнкт пойдет к стене. С мечом. А потом? Она ее рубанет? Это песчаная буря, нечего рубить. И разве мы уже не в Рараку? В Святой пустыне? Не кажется другой, даже не чуется другой. Почему нам просто их не подождать? Или пусть остаются в проклятой пустоши, пока не сгниют. Ша'ик хотела империю песков, пусть получает.

Слушать ломаный голос было мучением; Смычок уже воображал, что Тагг не заткнется никогда. — Вопросов много, — произнес но поспешно, едва здоровяк со свистом втянул воздух. — Эту империю песка нельзя здесь оставить, Тагг, потому что она гнилая и начнет расползаться — мы потеряем Семиградье, а мы уже слишком много крови за него пролили, чтобы всё так оставить. И мы в Рараку, но на самом краешке. Она может быть святой пустыней, но выглядит как любая обычная. Если в ней есть сила, то действие ее на тебя проявляется не сразу. Скорее она не действует, а дает. Не так легко объяснить… — Он пожал плечами и закашлялся.

Геслер тоже кашлянул, прочищая горло. — Стена Вихря — это колдовство, Тагг. Меч Адъюнкта — отатарал. Будет схватка между ними. Если меч Адъюнкта проиграет, все мы пойдем домой… или назад в Арен…

— Не так я слышал, — встрял Моак и сплюнул. — Мы пойдем на север, если не сумеем пробить стену. На Г» данисбан или Эрлитан. Ждать Даджека Однорукого и Верховного Мага Тайскренна. Слышно даже, Седогривого могут отозвать с Корелской кампании.

Смычок вытаращился на говоруна: — В чьей тени ты постоял, Моак?

— Ну, разве тут нет смысла?

Вздохнув, Смычок встал. — Напрасно тратим дыхание, солдаты. Рано или поздно станем глупостью лупоглазой. — Он пошел туда, где поставили палатки его солдаты.

Они, в том числе Каракатица, собрались вокруг Бутыла, а тот сидел скрестив ноги и вроде бы игрался с сучками и палочками.

Смычок застыл на месте, по телу пробежал суеверный холодок. «Боги подлые, на миг я подумал, что вижу Быстрого Бена, а взвод Вискиджека столпился, следя за рискованным ритуалом…» Он слышал тихое пение откуда-то из пустыни, пение, словно лезвие меча прорезавшее рев Вихря. Сержант потряс головой и пошел дальше.

— Что ты делаешь, Бутыл?

Молодой человек поднля глаза с виноватым видом. — Гм, немногое, сержант…

— Гадать пытается, — пробурчал Каракатица, — но, как я вижу, никуда это не ведет.

Смычок неспешно присел напротив Бутыла. — Интересный у тебя стиль, парень. Сучки и палочки. Где ты это подхватил?

— У бабушки, — пробормотал тот.

— Она была ведьмой?

— Более — менее. Как и мама.

— А твой отец? Кем он был?

— Не знаю. Слухи… — Он неловко изогнул шею, словно ему что-то мешало.

— Ладно, — сказал Смычок. — Это аспекты земли, твой расклад. Нужно не только заякорить силы…

Теперь все смотрели на него.

Бутыл кивнул и вытащил маленькую куклу, сплетенную из какой-то темно-красной травы и обернутую полосками черной ткани.

Глаза сержанта раскрылись: — Кто, во имя Худа, это должен быть?

— Ну, рука смерти или типа того. Знаете, куда все идет. Но она не желает сотрудничать.

— Ты тянешь из садка Худа?

— Немного…

«Да, в этом парне куда больше, чем я думал». — Забудь о Худе. Он может нависать за плечом, но шага не сделает, пока все не случится… а уж потом ублюдок церемониться не станет. Для сделанной тобой фигурки попробуй Покровителя Ассасинов.

Бутыл вздрогнул: — Веревку? Это слишком, э, близко…

— Что ты имеешь в виду? — удивился Смычок. — Ты говорил, что знаешь Меанас. Теперь, оказывается, и Худов садок знаешь. И ведовство. Начинаю подозревать, что ты все выдумал.

Маг скривился: — Ну и отлично. А теперь хватит губами шлепать, мне надо сосредоточиться.

Взвод снова расселся вокруг. Смычок уставился на разномастные сучки и палочки, что торчали в песке перед Бутылом. После долгой паузы маг медленно опустил куклу в середину, воткнув ноги в песок, чтобы стояла, и осторожно отвел руку.

Набор палочек зашевелился. Смычок решил, что это Стена Вихря, потому что палочки качались, словно тростник на ветру.

Бутыл что-то бормотал себе под нос — в голосе слышалось нарастающее нетерпение, потом разочарование. Вскоре он шумно выдохнул и распрямил спину. Глаза моргнули, открываясь. — Бесполезно…

Палочки перестали двигаться.

— Безопасно будет коснуться? — спросил Смычок.

— Да, сержант.

Смычок подхватил куклу. И поставил снова… по другую сторону Стены. — Теперь пробуй.

Бутыл еще мгновение пялился на него, а потом снова сомкнул глаза.

Стена Вихря зашевелилась. Затем некоторые палочки повалились.

Вздох зрителей… губы Бутыла кривились. — Она не движется. Кукла. Чувствую Веревку. Близко, слишком близко. Сила течет то ли в куклу, то ли из нее, но она не движется…

— Ты прав, — отозвался Смычок. По его лицу расползалась улыбка. — Она не движется. Но тень…

Каракатица крякнул: — Возьми меня Королева, он прав. Чертовски странная штука, а я всякого повидал. — Он вдруг вскочил, нервный и расстроенный. — Магия пугает. Пойду спать.

Гадание сразу закончилось. Бутыл открыл глаза и оглядел всех. Лицо лоснилось от пота. — Почему он не движется? Почему лишь тень?

Смычок встал. — Потому, приятель, что он еще не готов.

Улыба поглядела на сержанта. — Кто это он? Сам Веревка?

— Нет, — сказал Бутыл. — Нет, я уверен.

Смычок молча вышел из круга. «Нет, не Веревка. Кое-кто получше, на мой взгляд. И любой малазанин согласился бы. Он здесь. Он по ту сторону Вихря. Точно знаю, на кого он точит ножи…

Ох если бы поганое пение прекратилось…»

* * *

Он стоял во тьме, под осадой. Голоса налетали со всех сторон, бились в черепе. Недостаточно было принять ответственность за гибель солдат: они больше не оставят его в покое. Духи вопят, призрачные руки тянулся через врата Худа, когти впиваются в мозг!

Гамет хотел умереть. Он стал более чем бесполезен. Он встал на тропу к бесчисленному множеству некомпетентных командиров, оставивших за собою реки крови — еще одно имя в позорной истории деградации, пища для страхов, что терзают простого солдата.

Все это с ума сводит. Он понимал. Голоса, парализующая неуверенность, и он вечно дрожит от холода, даже на солнце или под грудой одеял у ночного костра. И слабость, что сочится в суставы, разжижает кровь в жилах, пока сердце не начинает качать грязную воду. «Я сломался. Я подвел Адъюнкта в первой же схватке».

Кенеб будет лучше. Кенеб — хороший выбор для нового кулака легиона. Он не слишком стар, у него была семья — есть за что сражаться, отыскивая возможность вернуться к дорогим людям. Вот важные вещи. Необходимое давление, огонь в крови. Ничего подобного нет в жизни Гамета.

«Разумеется, ей во мне никогда нужды не было. Семья сама разорвала себя, и что я мог сделать? Ничего. Простой кастелян, уважаемый охранник имения. Слушал приказы. Даже когда мог одним словом изменить судьбу Фелисин, просто отдал честь. «Да, госпожа!»

Но он всегда знал, что слаб духом. Не было недостатка случаям выказать пороки, неудачи. Вовсе не было, даже в те редкие мгновения, когда он выказывал верность, дисциплину, готовность выполнить приказы, какими бы ужасными ни стали последствия.

— Громко.

Новый голос. Заморгав, он огляделся и увидел приемыша Кенеба, Гриба. Полуголый, загорелый и весь в грязи, волосы дико спутались, глаза блестят в звездной свете.

— Громко.

— Да, они вечно так. «Какой жестокий малыш. Так поздно, наверное, скоро рассвет. Что он тут делает? Что он делает так далеко, за линией дозоров — желает стать добычей пустынного разбойника?»

— Не они. Он.

Гамет наморщил лоб. — О чем ты болтаешь? Что громко?» «Только я слышу голоса — тебе не дано. Разумеется, тебе не дано».

— Песчаный шторм. Ревет. Очень… очень…. очень очень очень ГРОМКО!

Шторм? Гамет протер глаза и начал озираться — обнаружив себя в пяти десятках шагов от Стены Вихря. И звук песка, несущегося между валунов, дикими небрежными петлями взмывающего к небесам, катающейся там и сям гальки, самого ветра, ввинчивающегося в подобные скульптурам известняковые скалы — этот звук подобен… подобен голосам. Визгливым, злым голосам. — Я не сумасшедший.

— И я. Я счастливый. У отца новое блестящее кольцо. На предплечье. Все в резьбе. От него ждут много приказов, а он отдает еще меньше, чем раньше. Но я все-таки счастлив. Оно так блестит. Любишь блестящие вещи? Я да, хотя глаза болят. Может, как раз потому что болят. Что думаешь?

— Паренек, я уже мало что мало о чем думаю.

— А я думаю, что слишком много.

— О, неужели?

— Отец так же думает. Ты думаешь о вещах, о которых и думать не стоит. Разницы не будет. Но я знаю, почему ты так.

— Знаешь?

Мальчик кивнул. — По тому же самому, почему я люблю блестящее. Отец тебя ищет. Пойду скажу, что я уже нашел.

Гриб побежал, быстро исчезнув в темноте.

Гамет отвернулся и уставился на Вихрь. Его ярость подавляла. Кружащийся песок влетал в глаза, хрустел в груди. Он голоден, он вечно голоден, но пришло и нечто новое, изменяя визгливый стон. Что же? Нужда, тон, ломкий от… от чего?

«Что я здесь забыл?»

Теперь он припомнил. Он пошел искать смерти. Лезвие вражьего меча поперек горла. Быстро и внезапно, хотя и не совсем случайно.

«И конец всему этому думанью… от которого глаза болят».

Нарастающий стук подков снова пробудил его; Гамет повернулся и увидел в сумраке двух всадников с запасной лошадью.

— Мы вас полночи искали, — сказал кулак Кенеб, натягивая удила. — Темул разослал треть виканов — все вас ищут, сэр.

Сэр? Как неподходяще. — Вашему сыну не составило труда…

Кенеб наморщил лоб под шлемом. — Гриб? Он был здесь?

Сказал, что побежал к вам передать.

Мужчина фыркнул. — Не похоже. Он мне еще слова не сказал. Даже тогда, в Арене. Слышу, как он говорит с другими, когда есть настроение, но это бывает редко. А со мной — нет. И я не знаю почему. Ну ладно, мы привели вам лошадь. Адъюнкт готова.

— К чему готова?

— Извлечь меч, сэр. Разрубить Стену Вихря.

— Для этого не нужно ждать меня, Кулак.

— Верно, но она все же так решила.

— Не хочу.

— Приказ, сэр.

Гамет вздохнул и подошел к лошади. Он так ослаб, что с трудом смог влезть в седло. Остальные ждали со сводящим с ума терпением. Лицо горело от стыда и усилий; Гамет наконец вскарабкался на лошадь, на сразу отыскал стремена и принял поводья у Темула. — Ведите, — пробурчал он Кенебу.

Трое поскакали вдоль линии ревущего песка, придерживаясь изрядной дистанции. Две сотни шагов, и они встретились с группой неподвижно стоящих всадников. Адъюнкт, Тене Баральта, Блистиг, Нил и Нетер.

Внезапный страх пронизал Гамета. — Адъюнкт! Тысяча конников может поджидать на той стороне! Нужно подвести армию. Нужно поставить по флангам тяжелую пехоту. Передовой отряд… лучники… морпехи…

— Хватит и этого, Гамет. Мы скачем вперед — солнце уже осветило стену. К тому же… разве вы не слышите? Ее визг полон страха. Новый звук. Приятный звук.

Он уставился на преграду, круговорот песка. Да, именно это он и смог ощутить… — Тогда она знает, что барьер падет.

— Богиня знает, — согласилась Нетер.

Гамет вгляделся в виканов. Они выглядели жалко — состояние, почти всегда свойственное им в последние дни. — Что будет, когда падет Вихрь?

Юная женщина покачала головой, но ответил ее брат. — Стена Вихря заключает фрагмент садка. Разрушьте стену — и садок пробит. Богиня станет уязвимой — будь у нас боевой отряд «Когтя» и полудюжина Верховных Магов, они смогли бы изловить ее и убить. Но нам такого не свершить. — Он вскинул руки в странном жесте. — Армия Откровения останется усиленной. Солдаты никогда не сломаются, будут биться до печального конца. Особенно учитывая, что печальный конец грозит скорее нам.

— Ваши дурные пророчества нам не в помощь, Нил, — пробормотала Адъюнкт. — Сопровождайте меня все, пока я не прикажу иного.

Они подъехали к Стене ближе, склоняясь в седлах против буйного, хлещущего лица песчаного ветра. В пятнадцати шагах Адъюнкт подняла руку. Сошла с седла, схватилась рукой в перчатке за эфес меча и пошагала дальше.

Ржавое лезвие отатарала вышло из ножен наполовину, когда вдруг упала тишина; перед их глазами упрямая Стена Вихря умерла, роняя тучи песка и пыли. Вместо умолкнувшей бури раздался шелест. Шепот. Блеснул свет. И снова тишина.

Адъюнкт развернулась. На лице было написано потрясение.

— Она отступила! — завопил Нил, чуть не падая. — Наш путь свободен!

Тавора подняла руку, останавливая викана. — В ответ на мой меч, ведун? Или это какой-то стратегический ход?

— Думаю, и так и так. Она не захотела добровольно получить рану. Теперь она полагается на армию смертных.

Пыль падала подобно дождю, полотнища окрасились в рассветном свете золотом. И постепенно в прорехах гибнущей бури становилась видна сокровенная земля Святой Пустыни. Никаких поджидающих орд, понял Гамет в приливе облегчения. Ничего, кроме новых пустошей, на северном окоеме что-то вроде укрепления, переходящего к западу в естественную линию изломанных холмов.

Адъюнкт снова была на коне. — Темул. Я желаю выслать разведку далеко вперед. Не верю, что будут новые набеги. Теперь они ждут нас в месте, ими выбранном. Наша задача — их найти.

«А потом будет битва. Смерть сотен, а может, и тысяч солдат. Адъюнкт, кулак Императрицы. И Ша'ик, избранная служительница богини. Столкновение воли, ничего более. Но оно решит участь сотен тысяч.

Не хочу иметь с этим ничего общего».

Тене Баральта подъехал к Гамету. — Теперь вы нужны нам как никогда, — пробормотал он, пока Адъюнкт с новой энергией раздавала приказы подъехавшим из главного лагеря офицерам.

— Я вовсе вам не нужен, — ответствовал Гамет.

— Вы неправы. Ей нужен голос осторожности…

— Голос труса, правду говоря. Нет, этого ей не нужно.

— В битве глаза застилает туман…

— Знаю. Когда-то я был солдатом. И довольно хорошо справлялся. Выполнял приказы, никем не командуя. Ну разве десятком, по случаю. Не тысячами. Был на своем уровне, да и то годы назад.

— Что ж, отлично, Гамет. Станьте солдатом еще раз. Тем, кому выпало попасть в свиту Адъюнкта. Дайте ей точку зрения простого солдата. Та слабость, что вас одолела, не уникальна — вообразите, что ее разделяют сотни и тысячи среди наших легионов.

Оказавшийся по другую сторону Блистиг добавил: — Она слишком отстранена от нас, Гамет. Мы не даем советов, потому что не выпадает шанса. Хуже того, мы даже не знаем ее стратегии…

— Если таковая есть, — буркнул Баральта.

— Как и тактики предстоящей битвы. Согласно малазанской военной доктрине, это опасно. Она сделала войну личной, Гамет.

Гамет внимательно смотрел на Адъюнкта, которая выехала вперед с Нилом и Нетер. Казалось, она озирает изломанные холмы, за которыми, как знают все, ждет Ша'ик и ее Армия Откровения. «Личной? Да, на нее похоже. Потому что так она делает всегда». — Такова уж она. Императрица знала об особенностях ее характера.

— Мы можем идти в тщательно подстроенную ловушку, — рычал Тене Баральта. — Корболо Дом уж позаботится. Будет удерживать каждый выступ, будет владеть каждым удобным подходом. Он мог бы с таким же успехом нарисовать на песке жирную красную черту, показывая, где нам удобнее встать для своей погибели.

— Она не забывает о такой возможности, — сказал Гамет. «Оставь меня одного, Тене Баральта. И ты, Блистиг. Мы уже не трое. Мы двое и один. Говорите с Кенебом, не со мной. Он может оправдать ваши ожидания. Я — нет». — Нам нужно идти им навстречу. Чего иного вы от нее ждете?

— Пусть послушает нас, — ответил Блистиг. — Нужно искать другой подход. Зайти с юга, возможно…

— И потратить недели на переход? Не думаете, что Корболо Дом рассуждает так же? Каждый родник, каждая дыра с водой отравлены. Мы будем блуждать, пока нас не убьет Рараку, ни единому врагу не придется поднимать меч.

Он заметил, что Баральта и Блистиг перебросились мгновенными взглядами. И скривился: — Такие вот беседы не исправят сломанного, сэры. Поберегите дыхание. Не сомневаюсь, Адъюнкт созовет военный совет в подобающее время.

— Лучше бы так, — рявкнул Тене Баральта, подхватывая поводья и разворачивая коня.

Едва он ускакал, Блистиг склонился к Гамету и сплюнул. — Будьте на этом совете, когда его соберут.

— А если не буду?

— В нашем обозе немало лишнего багажа, все эти благородные офицеры с бесконечными списками претензий. В нашей армии повышение простых солдат — редкость, такая редкость, что надежду теряешь. Признаюсь, вначале я вас не оценил. Считал домашним зверьком Адъюнкта. Но вы достаточно хорошо выстроили легион…

— Как казалось до первого ночного столкновения с врагом.

— Когда долбашка убила вашего коня и голову чуть не оторвала.

— Я ошалел еще до этого, Блистиг.

— Только потому, что поехали в драку. Кулаку такое не подобает. Вы остаетесь позади, в окружении вестовых и стражи. Возможно, вы не отдадите ни одного приказа, но вы уже ядро наших позиций, неколебимое ядро. Достаточно просто быть. Они могут послать весть вам, вы можете послать весть им. Вы можете послать резерв, отвести подразделения, ответить на изменения обстановки. Вот чем занимается офицер высшего ранга. Оказавшись же в гуще боя, вы бесполезны, вы тяжкий груз для солдат — они обязаны спасать вам жизнь. Хуже, вы ничего не можете видеть, вестовые вас не находят. Вы утеряли перспективу. Если ядро колеблется или пропадает, легиону конец.

Гамет надолго задумался над словами Блистига, а потом со вздохом пожал плечами: — Все это уже не важно. Я больше не кулак. Кенеб знает что делать…

— Он замещает вас. Адъюнкт сказала ясно. Временная мера. Теперь вам придется вернуться в должность, продолжить командование.

— Не стану.

— Придется, упрямый ты ублюдок. Кенеб чертовски хороший капитан. Сейчас его замещает какой-то благородный. Полный дурак. Пока он сидел под пяткой Кенеба, проблемы не было. Пора вернуть вещам подобающий порядок, Гамет. Ты должен сделать это сегодня.

— Откуда вы знаете о новом капитане? Это ведь не ваш легион.

— Кенеб сказал. Он скорее повысил бы одного из сержантов — у него больше опытных, чем во всей остальной армии. Они пригибают головы, но все равно их видно. Но офицерский корпус, из которого пришлось набирать людей Адъюнкту, полон знати — вся система стала частной лавочкой, закрытой и коррумпированной. Несмотря на Чистку, она сохранилась, причем у нас в армии.

— К тому же, — кивнул Гамет, — сержанты наиболее полезны там, где они сейчас.

— Да. Кончай самолюбивый скулеж, старикан, и вставай в строй.

Тылом закованной в перчатку руки Гамет ударил по лицу Блистига столь сильно, что сломал нос. Офицер кувыркнулся через конский круп.

Услышав, как поблизости остановился другой конь, Гамет обернулся… Адъюнкт, едва различимая в туче поднятой копытами скакуна пыли. Она удивленно смотрит на него.

Сплюнув кровь, Блистиг медленно поднялся на ноги.

Гамет с гримасой подвел лошадь к Адъюнкту. — Я готов, — заявил он, — вернуться к обязанностям, Адъюнкт.

Одна бровь слегка поднялась. — Очень хорошо. Однако чувствую необходимость дать совет: в будущем решайте несогласия с другими Кулаками в более приватной обстановке.

Гамет оглянулся. Блистиг деловито отряхивался от пыли, но на окровавленном лице застыла злая улыбочка.

«Ублюдок. И все же я теперь ему должен славный удар, верно?»

— Сообщите Кенебу, — велела Адъюнкт.

Гамет кивнул. — С вашего позволения, Адъюнкт, мне нужно потолковать с Кулаком Блистигом.

— Надеюсь, Кулак Гамет, новая беседа будет менее драматичной.

— Увидим, Адъюнкт.

— О?

— Полагаю, все зависит от меры его терпения.

— Тогда успехов, Кулак.

— Благодарю, Адъюнкт.

* * *

Смычок и еще несколько сержантов влезли на холм — все остальные торопились снять лагерь и приготовиться к походу — ради лучшего вида на рухнувшую Стену. Полотнища песка еще опадали каскадами, усиливавшийся ветер рвал их в клочья.

— Даже не пискнула, — сказал сзади Геслер.

— Мне кажется, богиня отступила, — отозвался Смычок. — Готов спорить, Адъюнкт даже не вынула меч.

— Зачем было тогда стену строить? — удивился Бордюк.

Смычок пожал плечами: — Кто скажет? Здесь, в Рараку, происходят и другие вещи, о которых мы ничего не знаем. Мир не засыпал на те месяцы, что мы потратили на поход.

— Она была, чтобы отгонять Когтей, — заявил Геслер. — Ша'ик и ее богиня жаждут битвы. Причем чистой. Солдат против солдата, маг против мага, командир против командира.

— Тем хуже для них, — пробормотал Смычок.

— Ты все намекаешь… Скажи прямо, Скрип.

— Просто догадка, Геслер. У меня иногда бывает. К ним проникли незваные гости, вот что я увидел в гадании Бутыла. В ночь перед битвой в оазисе будет жутковато. Хотелось бы увидеть самому, а еще лучше — помочь.

— Думаю, нам тоже работа выпадет, — буркнул Геслер.

Подошедший к ним сержант вздохнул и хрипло сказал: — Моак думает, нам работы не будет. Если только новый капитан надурит. Адъюнкт готовит что-то неожиданное. Может, мы вообще в бой не попадем.

Смычок вздохнул. — С чего бы Моаку так думать, Тагг?

— Наверное, засел на толчке, — буркнул Бордюк и сплюнул.

Сержант тяжелой пехоты пожал плечами. — Моак кое-что знает, вот.

— И как часто он ошибался? — спросил Геслер и кашлянул.

— Трудно сказать. Он так много говорит, что я всего не упомню. Но, кажется, он частенько прав бывает. Да, уверен. Почти уверен. — Тагг встал лицом к Смычку. — Он говорит, ты был в Войске Однорукого. И что Императрица хочет твою голову на пике, потому как ты вне закона. — Мужчина повернулся к Геслеру. — И он говорит, ты с капралом Буяном из Старой Гвардии. Еще юнцами служили Дассему Альтору, а может Картерону Сухарю или его брату Арко. Что вы привели старый квонский дромон в гавань Арена, и там были все раненые из Упряжки. А ты, Бордюк, как-то столкнул благородного офицера с утеса под Карашимешем, но доказать ведь ничего не смогли.

Трое пораженно глядели на Тагга.

Тот потер шею. — Ну, он так говорит, в-общем…

— Удивительно, как ГЛУБОКО он может ошибаться, — сухо сказал Геслер.

— Полагаю, он всем вокруг эти сказки плетет? — поинтересовался Смычок.

— О нет. Только мне и Собелоне. И велит держать рты на замке. — Тагг моргнул и добавил: — Но не с вами, ясное дело, ведь вы и так знаете. Просто разговор завел. Чтобы быть дружелюбным. Удивительно, как Стена Вихря вот эдак пала, а?

Вдалеке загудели рога.

— Пора выходить, — пробурчал Геслер. — Славьте Худа и так далее…

* * *

Кенеб ехал рядом с Гаметом. Их легион сегодня поставили в арьергард, и в жарком воздухе повисла густая пыль.

— Начинаю сомневаться, что Стена Вихря пропала, — сказал Кенеб.

— Да, тут не столько из-под ног, сколько сверху, — отозвался Гамет. И, чуть помявшись, добавил: — Мои извинения, капитан…

— Не надо, сэр. На самом деле мне полегчало, извините за прямоту. Не только обязанности кулака не давят, но и повышение Ранала отменилось. Было приятно сообщить ему об этом. Вы знаете, что он перестроил свои подразделения? По образцу Седогривого? Конечно, Седогривый вел долгую войну на огромной территории, без четкого фронта. Ему нужны были самодостаточные отряды, готовые к любым неожиданностям. А особенно меня взбесило, что он никому не доложил.

— Вы вернули взводы в обычное положение, капитан?

— Еще нет, сэр. Ждал вашего слова.

Гамет поразмыслил… — Я сообщу Адъюнкту о нашей новой структуре.

— Сэр?

— Она может оказаться полезной. Нам придется удерживать тылы на неровной местности. Решение Ранала, пусть и бездумное, тем не менее кажется подходящим ситуации.

Кенеб вздохнул, но промолчал. Однако Гамет отлично понял. «Меня, конечно, вернули в чин по указанию Адъюнкта, но оставили позади — всем ясно, она утеряла ко мне доверие».

Они ехали в молчании, но отнюдь не мирном.

Глава 23

Кого в пантеоне Падший может сильней всего презирать и страшиться? Вспомним последнее Сковывание: в нем участвовали Худ, Фенер, Королева Снов, Оссерк и Опонны, а также Аномандер Рейк, Каладан Бруд и множество иных властителей. Не так уж удивительно, что Увечный Бог не мог предугадать отсутствия среди упомянутых самого злого врага…

Сковывания, Истан Хела

— Если я женщина — настоящая женщина — это не значит, что я умею готовить.

Резак искоса глянул на Апсалар. — Нет-нет, очень вкусно. Честно…

Но Могора еще не закончила. Она размахивала обмотанным травой черпаком, расхаживая взад-вперед. — Кладовой у нас нет, совсем нет! И гости! Гости без конца! А он ходит доставать еду? Никогда! Думаю, он уже помер…

— Он не мертв, — вставила Апсалар, чья ложка неподвижно застыла над тарелкой. — Мы его совсем недавно видели.

— Ты так говоришь, волосы сияют и груди торчат — ох уж эти груди — погоди, начнешь рожать щенков и они до лодыжек достанут однажды. Не щенки, груди. Щенки тебе всю плешь проедят — нет, у тебя сияющие волосы, но да, уже волос не будет, так, одно название. О чем это я? А, я должна лазать по веревочной лестнице вверх и вниз каждый день, собирая еду по крохам — да, трава съедобная, просто надо пожевать. Жевать и жевать. Каждый день охапки травы, клубни, ризаны, тараканы и кровомухи…

Резак и Апсалар одновременно уронили ложки.

— … кусают меня за сиськи. А потом! — Она взмахнула черпаком, залепив мокрой травой стену. — Треклятые бхок'аралы лезут в мою орду и крадут самые сочные кусочки — каждого тараканчика и кровомуху! Вы заметили? В наших развалинах ни одного паразита! Ни мыши, ни клопа — куда деваться тысяче пауков?

Гости вернулись к еде, осторожно и пристально изучая мутное содержимое каждой ложки.

— И надолго вы решили здесь остаться? Что тут вам, странноприимный дом? Как, скажите на милость, нам с мужем вернуть семейный уют? Когда не вы, так боги и демоны и ассасины в спальне! Отыщу ли я покой?! — Она с топотом покинула комнату.

Миг спустя Резак моргнул и выпрямился. — Ассасины?

— Калам Мекхар, — сказала Апсалар. — Оставил метки, старый обычай Сжигателей Мостов.

— Он вернулся? Что случилось?

Женщина пожала плечами: — Темный Трон и Котиллион, кажется, наконец нашли нам применение. Дай догадаться. Калам планирует перебить как можно больше офицеров Ша'ик.

— Да, Могора подняла интересный вопрос. Котиллион хотел, чтобы мы были здесь, но зачем? Что теперь?

— У меня ответов нет, Крокус. Интерес Котиллиона скорее в тебе, чем во мне. Не удивительно.

— Да ну? Во мне.

— Потому что я не хочу быть его служанкой. У меня слишком много его воспоминаний, в том числе о жизни смертного по кличке Танцор, чтобы довериться безоглядно.

— Такие слова не ободряют, Апсалар…

Новый голос прошипел из теней: — Требуется ободрение? Легко, просто, не стоит беспокойства… что же решение не приходит? Сказать что-то глупое, для меня это должно быть просто. Должно ли? — Тут Искарал Паст явился из сумрака, принюхиваясь. — Она… готовила? — Глаза зажглись при виде тарелок. — А вы ЭТО ели! С ума сошли? Думаете, зачем я прячусь столько месяцев? Думаете, почему мои бхок'аралы просеивают ее орду в поисках съедобного? Боги, ну вы дураки! О да, отличная еда… для антилопы!

— Мы справляемся, — возразил Резак. — Вам чего-то нужно? Если нет, я согласен с Могорой — чем вас меньше, тем лучше.

— Она желает меня видеть, идиотский дарудж! Как думаете, зачем она за мной охотится?

— Что ж, отличная попытка. Но будем реалистами, Паст — она счастливее, когда вы не маячите перед глазами. Вас не особенно и хотят. Вы не особенно и нужны. Строго говоря, Паст, вообще бесполезны.

Глаза верховного жреца широко раскрылись, он зарычал и метнулся обратно в угол, пропадая в тени. Резак с улыбкой откинулся в кресле. — Сработало лучше, чем я надеялся.

— Ты встал между мужем и женой, Крокус. Неумное решение.

Он прищурился: — Куда бы ты хотела уйти, Апсалар?

Она не хотела встречать его взгляд. — Еще не придумала.

Резак знал: она уже всё решила.

* * *

Копье из твердого дерева, но на удивление гибкое для такой толщины. На конце торчало халцедоновое острие — подняв руку, Тралл Сенгар касался его ладонью. — Довольно коротко для моего стиля, но сойдет. Спасибо тебе, Ибра Гхолан.

Имасс развернулся и пошел к ожидавшему его Моноку Охему.

Тралл подул на ладони и обтер о потрепанные брюки из оленьей кожи. Снова согнул древко, положил копье на плечо. Встал к Онреку лицом. — Я готов. Хотя не помешали бы меха — садок холодный, ветер пахнет льдом, ночью нас может настичь снегопад.

— Мы пойдем на юг, — ответил Онрек. — Вскоре будет граница лесов, снег станет дождем.

— Звучит еще неприятнее.

— Наш путь, Тралл, займет лишь несколько дней и ночей. За это время мы из тундры попадем в саванну и джунгли.

— Думаешь, успеем к Первому Трону до регенатов?

Онрек пожал плечами. — Похоже, да. Путь Телланна не сулит препятствий, а вот тропы хаоса замедлят врага, ибо его пути всегда кривы.

— Всегда кривы. Да. Эти слова внушают тревогу.

«Ах. Это и мои чувства». — Согласен, есть повод для беспокойства, Тралл. Тем не менее, впереди более суровая угроза: найдя Трон, мы будем его защищать.

Ибра Гхолан отправился вперед, Монок Охем подождал, пока пройдут Онрек и Тралл, и пошел следом.

— Нам не доверяют, — прошептал Тралл.

— Верно, — согласился Онрек. — Тем не менее, мы нужны.

— Наименее приятный из союзов.

— Но самый прочный — пока нужда не миновала. Нужно помнить себя, Тралл Сенгар.

Тисте Эдур одобрительно хмыкнул.

Они замолчали. Каждый шаг уносил отряд на юг.

Как на многих тропах Телланна, Онрек видел и ощущал иными чувствами шрамы Омтозе Феллака. Ледяные реки избороздили местность, показывая историю наступления и конечного отхода ледников, за которыми остались наносы ила, поля камней и валунов, осыпи и широкие, доходящие до скального основания овраги. Вечная мерзлота постепенно уставала место мокрым торфяникам и лугам; кривые черные ели росли на островках, сложившихся из остатков древних рощ. Вокруг островов раскинулись черные озера, покрытые слоями тумана и булькающие от гнилостных газов.

Насекомые так и кишели в воздухе; не находя ничего вкусного в Т'лан Имассах, они тем не менее окружили их густыми зудящими тучами. Довольно скоро болота уступили место выступам камня, проходы были завалены мертвыми соснами и заросли кустарником. Каменные купола слились, став извитым мостом, по которому путникам шагалось легче.

Начался дождь, а скорее, нескончаемая морось. Черный базальт скользил под ногами.

Онрек слышал тяжелое дыхание Тралла Сенгара, ощущал его утомление. Однако Эдур не издал и жалобы, пусть ему все чаще приходилось опираться на копье, как на посох.

Скальные выступы сменились лесами, причем хвойные породы быстро уступали место лиственным. Холмы перешли в местность более ровную. Лес поредел и внезапно, за линией спутавшихся в падении стволов, показалась долина. Дождь кончился. Онрек поднял руку. — Нужно остановиться.

Ибра Гхолан, что был в десяти шагах впереди, обернулся. — Зачем?

— Еда и отдых, Ибра Гхолан. Ты мог забыть, что таковые числятся среди нужд смертных.

— Я не забыл, Онрек Сломанный.

Тралл уселся в траву и сказал с кривой улыбкой: — Это называется равнодушием, Онрек. Я ведь наименее ценный член нашего боевого отряда.

— Изменники не медлят, — заявил Ибра Гхолан. — Не будем и мы.

— Тогда идите вперед, — предложил Онрек.

— Нет, — повелительно сказал Монок Охем. — Идем вместе. Ибра, короткий отдых не принесет особых неудобств. И я хотел бы послушать Тисте Эдур.

— Чего ты хочешь, Гадающий?

— Твой народ, Тралл Сенгар. Что заставило их склониться перед Скованным?

— На твой вопрос ответить нелегко, Монок Охем.

Ибра Гхолан отошел. — Пойду на охоту, — сказал воин и пропал в вихре пыли.

Тисте Эдур чуть задержал взгляд на овальном наконечнике нового оружия, положил копье наземь и вздохнул: — Увы, долгая будет история. И я теперь не самый подходящий рассказчик…

— Почему?

— Потому, Монок Охем, что я отсечен. Меня уже нет. Для братьев, для своего народа я никогда не существовал.

— Эти утверждения бессильны перед истиной, — сказал Онрек. — Ты здесь, перед нами. Ты существуешь. Как и твоя память.

— Были Имассы, отправленные в ссылку, — проскрипел Монок Охем. — Тем не менее мы о них говорим. Должны говорить, предостерегая других. В чем ценность сказания, если не в поучении?

— Весьма просвещенный взгляд, Гадающий. Но мой народ не просвещен. Нам нет дела до поучений. И до самой истины. Наши сказания придают величие мирскому. Или придают мгновениям великих драм и подвигов вид неизбежности. Возможно, это стоит назвать «поучением», но цель в ином. Любая неудача оправдывает грядущие победы. Любая победа славна. Тисте Эдур не делают неверных шагов, ибо наш танец — танец судьбы.

— Но ты уже не в этом танце.

— Именно, Онрек. На самом деле никогда не был.

— Значит, изгнание заставляет тебя лгать даже самому себе, — заметил Онрек.

— В некотором смысле да. Я вынужден изменять рассказ, а это трудное дело. В те времена я многого не понимал — прежде всего в самом начале. Знания пришли много позднее.

— Вследствие Отсечения.

Миндалевидные глаза Тралла сузились. Он кивнул. — Да.

«Понимание пронеслось перед внутренним взором после падения Ритуала Телланна. Да, отлично понимаю». — Готовься рассказать свою историю, Тралл Сенгар. Если в ней можно найти поучение, задача слушателя — его осознать. Ты же не обязан делать все легким.

Монок Охем что-то проворчал, затем сказал. — Неверные слова. Любая история поучает. Игнорируя эту истину, рассказчик подвергается угрозе. Вырежь себя из сказания, которое ты должен поведать. Это будет урок смирения.

Тралл Сенгар улыбнулся гадающему. — Не бойся, я никогда не был лучшим из сказителей. Что же до вырезания, я уже вырезан, так что буду рассказывать историю Эдур, что обитают к северу от Летера, как рассказали бы они сами. С одним исключением — признаю, это будет для меня самое трудное: никаких преувеличений. Никакого упоения славой, притязаний на рок или неизбежность событий. Итак, я посмею стать иным, нежели выказывают себя Тисте Эдур, я сорву культурное отождествление и тем самым очищу историю…

— Плоть не лжет, — сказал Монок Охем. — Так что мы не обманемся.

— Плоть не может лгать, Гадающий, но дух может. Сделай себя как бы слепым и равнодушным — я намерен поступить так же.

— Когда ты начнешь рассказ?

— У Первого Трона, Монок Охем. Пока мы будем поджидать ренегатов… и союзников их, Тисте Эдур.

Ибра Гхолал возник снова, держа за сломанную шею зайца. Ободрав его одним движением, швырнул кровавую тушку под ноги Траллу. — Ешь, — велел воин, отбрасывая шкуру.

Онрек отошел, пока Тисте Эдур разводил костер. Похоже, слова Тралла его растревожили. Отсечение изменило физическую идентичность Эдур. Лысая макушка, лоб в рубцах. Но, похоже, внешние изменения ничто перед насилием над духом. Онрек осознал, что он привык находить утешение в компании Тралла Сенгара, его словно убаюкивает уверенное поведение Тисте Эдур, его привычка к трудностям и лишениям. Но, похоже, утешение это иллюзорно. Спокойствие Тралла рождено рубцами, зажившими, но и лишившими душу чувствительности. «Сердце его неполно. Он как Т'лан Имасс, но в смертной плоти. Мы просим его воскресить воспоминания о жизни, потом удивляемся, что попытка выполнит просьбы так трудна. Наша ошибка, не его.

Мы говорим об изгнанных — но не ради предостережения, как утверждал Монок Охем. Нет, ничего столь благородного. Мы говорим о них, подтверждая праведность своего суда. Однако именно наша непреклонность ведет самую жестокую войну — с временем, с изменениями окружающего мира».

— Я предварю рассказ, — говорил Тралл, поджаривая зайца, — одним намеренно тревожным размышлением.

— Говори же, — велел Монок Охем.

— Да, Гадающий. Оно касается природы… и необходимости поддержания баланса.

Будь у него душа, Онрек ощутил бы, что она холодна как лед. Воин медленно обернулся, услышав Тралла.

— Давления и силы всегда противостоят друг другу, — продолжал Эдур, пока заяц шипел над огнем. — И борьба идет за равновесие. Разумеется, это превыше богов — это поток существования… нет, даже превыше его, ибо существование противостоит забвению. Вот борьба, определяющая все, описывающая каждый остров Бездны. Или так ныне верю я. Жизни отвечает смерть. Тьме свет. Ошеломительный успех сменяется катастрофической неудачей. Ужасающее проклятие поразительным благословением. Кажется, все склонны ослеплять себя перед этой истиной, особенно когда триумф следует за триумфом. Видите подле меня этот огонек? Скромная победа… но если я стану ее питать, на энтузиазм придет ответ, и вся равнина займется пожаром — потом и лес, потом весь мир. Значит, мера мудрости — в умении угасить огонь, едва приготовишь мясо. В конце концов, воспламенение мира уничтожит всё, не в огне, так от последующего голода. Понимаешь меня, Монок Охем?

— Нет, Тралл Сенгар. Твои слова не предваряют ничего.

Онрек подал голос: — Ошибаешься, Монок Охем. Они предваряют… всё.

Тралл поднял голову и ответил ему улыбкой.

Улыбкой подавляющей грусти. Крайнего… отчаяния.

Неупокоенный воин был потрясен.

* * *

Череда холмов окаймляла местность; казалось, холмы медленно тают, пока песок сыплется с небес.

— Скоро, — промурлыкал Жемчуг, — выступы древнего берега вновь скроются под дюнами.

Лостара пожала плечами. — Теряем время, — заявила она и пошла к ближайшему гребню. В воздухе было полно пыли и песка, так что першило в горле и жгло глаза. В дымке казалось, что горизонт стал ближе, и почему-то от этого их открытие стало менее значимым. Внезапная кончина Стены намекает, что Адъюнкт и ее армия дошли до Рараку и маршируют к оазису.

Жемчуг объявил, что теперь безопасно путешествовать и при свете дня. Богиня «втянулась», сосредотачивая силы ради, возможно, одного решительного выброса. Ради схватки с Адъюнктом. Упрямая одержимость и ярость — пороки, которые нужно использовать.

Тут она позволила себе ухмыльнуться. Пороки. Ну, в них недостатка нет, верно? Миг дикой страсти миновал, насколько она понимает. Высвобождение давно сдерживаемых эмоций — теперь все ушло, можно сконцентрироваться на другом. На вещах более важных. Однако, кажется, Жемчуг воспринимает всё по иному. Утром даже попробовал взять ее под руку. Жест, решительно отвергнутый, несмотря на жалкий вид мужчины. Грозный ассасин готов превратиться в скулящего щенка… мысль вызвала отвращение и она пустила разум по другой тропе.

У них мало времени, не говоря уже о пище и воде. Рараку — враждебная страна, она презирает все живое, дерзнувшее ею интересоваться. Не святая, а проклятая. Пожирательница грез, разрушительница дерзаний. Почему бы нет? Это же чертова пустыня.

Карабкаясь по валунам и остаткам плит мостовой, они влезли на гребень холма.

— Мы близко, — сказал, щурясь, Жемчуг. — За той высокой террасой мы увидим оазис.

— И что тогда? — спросила Лостара, отряхивая пыль с истрепанной одежды.

— Ну, было бы упущением не воспользоваться выгодной позицией — я могу прокрасться в лагерь и причинить некие неприятности. К тому же один из следов, по которому я иду, ведет в сердце армии мятежников.

Крючки. Хозяин возрожденного культа. — Ты так уверен?

Он кивнул и пошевелил плечом. — На достаточном основании. Я пришел к убеждению, что мятеж извращен весьма давно, возможно, с самого начала. Что такая цель, как «борьба за независимость Семи Городов», была вовсе не главной и вскоре тайные мотивы будут проявлены.

— Ты не можешь допустить, чтобы эти проявления обошлись без твоего присутствия.

Он оглянулся: — Милая моя, не забывай — я агент Малазанской империи. У меня есть известные обязанности…

Ее глаза выхватили лежащий среди камней предмет — мгновенное узнавание, и она торопливо отвела глаза. Внимательно изучила мутное небо. — Тебе не кажется, что внезапное появление может помешать выполнению иных заданий нашими людьми в лагере мятежников? Императрица не знает, что мы здесь. Сама Адъюнкт, вероятно, считает, что мы далеко…

— Я не чураюсь ролей на подхвате…

Лостара фыркнула.

— Ну, — поправился он, — такая роль не всегда презренна. Я смогу пережить…

«Лжец». Она опустилась на колено, поправив перекосившуюся защитную пластину голени. — Мы, пожалуй, сможем дойти до той террасы к закату.

— Согласен.

Она выпрямилась.

Склон, по которому они спускались, был усыпан камнями. Почву застилали трупики бесчисленных животных пустыни, которых засосало в Вихрь — они умирали в буре, но оставались кружиться вместе с ней и лишь по внезапной кончине вихря вернулись на землю. Твари сыпались дождем весь день, их оболочки трещали и звенели по сторонам, отскакивали от шлема и падали на плечи. Ризаны, плащовки и прочие крошечные создания, хотя иногда о землю ударялось что-то покрупнее. Лостара порадовалась, когда «дождь» наконец кончился.

— Вихрь не был дружелюбен к Рараку, — заметил Жемчуг, пинком отбрасывая труп детеныша бхок'арала.

— Если считать, что пустыне не все равно — а ей все равно, и я сомневаюсь, что в долгой перспективе все это имеет значение. Жизнь страны гораздо длиннее всего, с чем мы привыкли иметь дело, и куда обширнее жизней несчастных тварей. К тому же Рараку уже почти мертва.

— Видимость обманчива. Милая, в Святой Пустыне есть глубочайшие духи. Схоронившиеся в камне…

— И жизнь над камнями, и над песками тоже, — заверила его Лостара, — ничего не значит для духов. Ты дурак, если думал иначе.

— Я был дураком, думая слишком о многом, — буркнул Коготь.

— Не жди, что я возражу.

— Даже на ум не приходило, Лостара. Но тем не менее советую тебе взращивать здравое уважение к тайнам Рараку. Слишком легко обмануться кажущейся пустотой и отсутствием жизни.

— Как мы уже успели убедиться.

Он наморщил лоб, вздохнул. — Сожалею, что ты видишь… вещи в таком разрезе, и могу лишь заключить, что ты находишь особое удовольствие в ссорах, и если ссоры нет — нет даже повода — ты его создаешь.

— Слишком много думаешь, Жемчуг. Самый раздражающий из твоих пороков… а если учесть размах и количество твоих пороков, этим многое сказано. Похоже, настало время дать совет. Вот он: отныне не думай вообще.

— И как мне этого достичь? Следуя твоему примеру, может быть?

— Я думаю ни слишком много, ни слишком мало. Я совершенно уравновешена — вот что ты находишь столь привлекательным. Так бабочек тянет к огню.

— Значит, мне грозит быть сожженным?

— До черной сухой корки.

— Итак, ты отгоняешь меня ради моего же блага. Некий жест сочувствия.

— Огни ни тянут, ни отталкивают. Они просто существуют, без сочувствия, равнодушные к суицидальным устремлениям летучих жуков. Еще один из пороков, Жемчуг. Присваиваешь эмоции тому, в чем их нет.

— Могу поклясться, эмоции были — две ночи назад…

— Да, огонь пылает яростно, если есть топливо…

— И наутро остается лишь холодный пепел.

— Теперь ты начал понимать. Разумеется, ты увидишь в моих словах поощрение и станешь думать дальше. Но это лишь трата времени, так что советую оставить всякие усилия. Радуйся отсвету, Жемчуг.

— Понимаю… хотя и смутно. Ладно, я приму твой список советов.

— Примешь? Легковерие — на редкость непривлекательный порок, Жемчуг.

Она надеялась, что он закричит, и была впечатлена внезапным возвращением контроля (Коготь испустил вздох, словно крышка поднялась над кипящим котлом, сбрасывая давление).

Они приближались к вершине последней гряды холмов. Лостара была почти довольна проведенным днем, а Жемчуг, похоже, совсем наоборот.

На гребне Коготь заговорил снова: — Что ты подобрала позади, милочка?

— Видел, значит? Сверкающий камешек. На глаза попался. Я его уже бросила.

— О? Так он больше не таится в кармашке на ремне?

Зарычав, Лостара сорвала кошелек с пояса и швырнула наземь, потом стащила одну из кольчужных перчаток. — Смотри сам.

Бросив удивленный взгляд, он нагнулся к кошельку.

Едва он выпрямился, Лостара сделала шаг.

Перчатка крепко ударила Жемчуга в висок.

Он со стоном потерял сознание и упал.

— Идиот, — буркнула она, забирая кошелек. Натянула перчатку и закряхтела, поднимая мужчину под плечо.

Менее чем в двух тысячах шагов впереди оазис, воздух густ от пыли и копоти множества костров. Стада коз среди кустарников, в тени деревьев. Остатки грубой, круглой оборонительной стены тянутся в обе стороны.

Лостара потащила Жемчуга вниз.

Почти у основания холма она услышала коней справа. Присела, бросив Жемчуга рядом, и следила, как с северо-запада проехала дюжина всадников. Их понурившие головы скакуны выглядели заморенными. Мятежники везли двоих пленных.

Даже при наступивших сумерках Лостара распознала рваные запыленные мундиры. «Малазане. Ашокский полк. Думала, их уже стерли».

Воины ехали без разведки, не снижая бега коней, пока не оказались в оазисе и не пропали под кожистыми листьями пальм.

Лостара огляделась и решила, что здесь стоит остаться на ночь. Низменность под защитой склона — здесь их не увидят ниоткуда, кроме гребня. К тому же сгущается ночь. Она проверила состояние Жемчуга, поморщилась при виде багрового синяка на виске. Однако дышал он ровно, сердце билось размеренно и без спешки. Разостлав плащ, она перекатила его, связала и вставила кляп.

Через некоторое время фигура показалась из теней, на миг застыла и пошла к ним. Остановилась над Жемчугом.

Лостара услышала тихое ворчание. — Ты едва не раскроила ему череп.

— Он тверже, чем можно подумать, — ответила она.

— Было ли это так необходимо?

— По-моему да. Если не веришь, к чему было меня вербовать?

Котиллион вздохнул. — Знаешь, он человек неплохой. Верен империи. Ты жестоко испытывала его самообладание.

— Он готов был вмешаться. Непредсказуемо. Я сочла, что ты пожелал бы расчистить путь.

— Вначале — да. Но я усмотрел некую пользу в его присутствии, когда дела полностью… развернутся. Позаботься пробудить его завтрашней ночью, если он сам не сумеет.

— Очень хорошо. Если настаиваешь. Хотя я уже глубоко влюблена в новообретенный покой и одиночество.

Кажется, Котиллион вглядывался в нее. Затем бог сказал: — Тогда оставляю тебя, потому что ночью у меня есть другие задачи.

Лостара сунула руку в кошелек и бросила ему предмет.

Он поймал его и уставился в ладонь.

— Я решила, это твое.

— Нет, но я знаю, кому это принадлежит. И рад видеть. Можно оставить себе?

Лостара пожала плечами: — Мне нет дела.

— И не должно быть.

Услышав в тоне сухое удовлетворение, она начала раскаиваться в том, что отдала находку, что она для нее важна, хотя сейчас и непонятно чем. «Подозреваю, уже поздно». — Ты говорил, что уходишь?

Похоже, он обиделся и тут же исчез в вихре теней.

Лостара легла спиной на каменистый грунт и удовлетворенно закрыла глаза.

* * *

Ночной бриз был на удивление теплым. Апсалар стояла у крошечного окна, обозревая ущелье. Ни Могора, ни Искарал Паст не жаловали вниманием эти высоты, разве что когда необходимость гнала их на поиски еды, и потому компанию ей составили шесть старых седых бхок'аралов. Они ворчали и сопели, неуклюже возясь на захламленном полу. Россыпи костей намекали, что на верхний этаж башни мелкие твари приходят умирать.

Пока бхок'аралы шумели сзади, Апсалар смотрела на пустоши. Песок и выступы известняка стали серебряными в свете луны. На грубые стены у окна садились сытые ризаны, издавая тихие шлепки, и заползали в трещины, прячась от наступающего дня.

Крокус спал где-то внизу, пока хозяин и хозяйка выслеживали друг дружку в темных коридорах и пыльных комнатах монастыря. Никогда она не ощущала себя такой одинокой и никогда, поняла она вдруг, так не утешалась уединением. Пришла пора перемен. Затвердевшие слои души размягчаются, находя новую форму под незримым внутренним давлением.

Что всего страннее: она начинает презирать свою компетентность, свои смертельные умения. Их вложили, силком вбили в кости и мускулы. Они пленили ее, заковали в ледяные доспехи. Теперь, пусть нет бога, она ощущает себя двумя женщинами.

Вот интересно: в какую из них влюбился Крокус?

Но нет, здесь нет тайны. Он принял обличье убийцы, верно? Юный лупоглазый воришка из Даруджистана сделал из себя жестокое отражение… не Апсалар — дочки рыбака, но Апсалар — ассасина, холодной убийцы. Он верил, что сходство создает самые прочные узы. Наверное, сработало бы, люби она свое ремесло, не находи она его горьким и отталкивающим. Не ощущай она цепей, крепко спутавших душу.

И компания в тюремной камере ей не нужна. Он любит не ту женщину, не ту Апсалар. А она настоящая — для Крокуса, не для Резака. Итак, они вместе, но разделены, близки и чужды. Похоже, тут ничего не сделаешь.

Ассасин внутри нее предпочитает одиночество, а дочь рыбака находит в этом удовлетворение, хотя совсем иным путем. Первая не может позволить себе любовной слабости. Вторя знает, что любят не ее. Как Крокус, она стоит в тени убийцы.

Нет смысла бунтовать. У рыбачки нет опыта и силы, чтобы бросать вызов неумолимой воле ассасина. Вероятно, так же Крокус сдался Резаку.

Она ощутила присутствие рядом и промурлыкала: — Жаль, что, уходя, ты не забрал с собой всё.

— Предпочла бы, чтобы я оставил тебя брошенной?

— Брошенной? Нет, невинной.

— Невинность лишь тогда является добродетелью, девочка, когда она временна. Ты должна уйти и оглянуться, созерцая нетронутую чистоту. Оставаться невинной — всю жизнь сгибаться под гнетом незримой и неизмеримой силы; и понять однажды, что ты уже не узнаешь себя. Вот тогда ты поймешь: невинность была проклятием, сковала тебя, оглушила, лишила любого выражения жизни.

Она улыбнулась тьме. — Но, Котиллион, лишь знание помогает нам увидеть цепи.

— Знание заставляет глаза увидеть то, на что они смотрели всю жизнь. Ты владеешь необычайными умениями. Они даруют тебе силу. Правда в том, что отрицать это нет смысла. Ты не можешь отменить сама себя.

— Но могу сойти с этой тропы.

— Можешь, — признал он после мгновенной заминки. — Можешь выбрать другие, но даже привилегия выбирать дарована благами прошлого…

— Тобою дарована.

— Этого не изменить. Я прошел по твоим костям, по твоей плоти, Апсалар. Дочь рыбака, ставшая женщиной — мы в тени друг друга.

— И ты наслаждался, Котиллион?

— Не особенно. Было трудно помнить о своих задачах. Мы были почти всегда в достойной компании — Вискиджек, Колотун, Скрипач, Калам… взвод, который, будь случай, приветил бы тебя. Но я им помешал. Было необходимо, хотя и нечестно по отношению к тебе или ним. — Он вздохнул. — Можно бесконечно говорить о вине, девочка, но я вижу, как заря похищает тьму, и должен услышать твое решение.

— Решение? Насчет чего?

— Резака.

Она смотрела на пустыню и чувствовала в глазах слезы. — Я заберу его у тебя, Котиллион. Помешаю сделать то, что было сделано со мной.

— Он тебе так важен?

— Да. Не ассасину во мне, но дочери рыбака… которую он не любит.

— А он не?..

— Он любит ассасина и потому решил походить на нее.

— Теперь понимаю твои мучения.

— Неужели? Тогда понимаешь, почему я не могу отдать его тебе.

— Но ты не права, Апсалар. Резак не любит в тебе ассасина. Это его влечет, нет сомнения, ибо сила влечет… любого из нас. А ты наделена силой, но явно решилась ею не пользоваться. Всё так необычно, притягательно. Его тянет подражать с трудом выигранной свободе. Но любовь? Воскреси наши общие воспоминания, девочка. О Даруджистане, о первой встрече с вором Крокусом. Он знал, что мы совершили убийство, и понимал, что жизнь его в наших глазах ничего не стоит. Любил ли он тебя тогда? Нет, все пришло позднее, в холмах к востоку от города — когда я уже тобой не владел.

— Любовь меняется со временем…

— Да, но не как плащовка, перелетающая на поле брани от одного трупа к другому. — Он кашлянул. — Ладно, дурная аналогия. Любовь меняется, да, она растет, чтобы включить как можно больше объектов. Добродетели, пороки, ограничения, всё — любовь будет обожать это с детским восторгом.

Услышав такие слова, она крепко охватила себя руками. — Во мне две женщины…

— Две? Множество, милая, и Резак любит всех.

— Не хочу, чтобы он умер!

— Таково твое решение?

Она кивнула, не решаясь заговорить. Небо бледнело, превращаясь в обширный пустой купол над мертвой, истерзанной страной. Она видела, как птицы взлетают в простор по струям ветра.

Котиллон настаивал: — Так ты знаешь, что должна сделать?

Апсалар снова кивнула.

— Я… доволен.

Дернув головой, она уставилась в лицо, которое видела так полно в первый раз. Морщины вокруг тихих, спокойных глаз, правильные черты, зарубки необычных шрамов под правым глазом. — Доволен, — шепнула она, изучая бога. — Почему?

— Потому, — ответил он с тихой улыбкой, — что тоже люблю парня.

— Как думаешь, я настолько смела?

— Ты смела настолько, насколько нужно.

— Снова.

— Да. Снова.

— Ты вовсе на бога не похож, Котиллион.

— Я не бог в традиционной манере, я покровитель. Покровители признают ответственность. Согласен, я редко имею возможность ее проявить.

— То есть ответственность не особо обременительна.

Улыбка его стали шире — весьма приятная улыбка. — Потеря невинности делает тебя гораздо ценнее, Апсалар. Скоро опять увидимся. — Он шагнул назад, в тени.

— Котиллион.

Бог замер, наполовину подняв руки. — Да?

— Спасибо. И позаботься о Резаке. Прошу.

— Обязательно, как будто он мне сын.

Она кивнула. Котиллион пропал.

Как вскоре и она.

* * *

В этом каменном лесу водились змеи. К счастью для Калама Мекхара, им явно недоставало природной злобности. Он лежал в тенях среди кусков поваленного окаменевшего дерева, он был неподвижным как змеи, скользившие вокруг и по телу. Камень расставался с ночным холодом, горячий ветер дул из пустыни.

Он не заметил дозоров. Здесь вообще было мало свежих троп. Тем не менее в окаменелом лесу ощущалось присутствие силы, не принадлежащей этому миру. Он не был уверен, но в силе ощущалось что-то демоническое.

Достаточная причина для тревоги. Ша'ик могла хорошо скрыть стражу, и ему нужно пройти мимо всех.

Ассасин снял с руки яркошейку, вытащил кинжалы. Проверил оплетку рукоятей, убеждаясь в ее целостности. Проверил прочность эфесов и наверший. Край отатаралового клинка слегка затупился — отатарал, как металл, не идеален для оружия, он легко зазубривается даже без использования, словно становится хрупким от времени. До малазанского завоевания знать Семиградья использовала отатарал в основном для доспехов. Количество доступного металла строго контролировалось, хотя не так жестко, как под властью Империи.

Мало кому известны все его свойства. Втертый в кожу или долго вдыхаемый в легкие, он оказывает странные и непредсказуемые эффекты. Он часто пасует перед Старшей магией. Есть и другая характеристика, о которой, подозревал Калам, мало кто знает; он сам узнал о ней чисто случайно во время битвы под И'Гатаном. Лишь немногие пережили инцидент (в том числе Быстрый Бен и Калам); все согласились, что доклад вышестоящим чинам должен быть сознательно неточным — на вопросы отвечали, покачивая головами и пожимая плечами.

Отатарал, похоже, плохо ладит с морантскими припасами, особенно горелками и дымками. Или, проще говоря, не любит нагревания. Он узнал, что клинки покрывают отатараловой пылью на поздней стадии изготовления, когда горячее железо теряет алый блеск. Наверное, кузнецы пришли к такому решению нелегким путем. Но суть секрета не в том. То, что случается с горячим отатаралом, когда в него бросают магию…

Он медленно вложил клинок в ножны и сфокусировал внимание на втором. Острие гладкое, хотя чуть волнистое, как часто бывает с много раз точеными лезвиями. Водяной узор едва заметен на черной поблескивающей поверхности; в железо впаяна узкая серебряная проволока. Он предпочитал этот клинок первому за лучший баланс и вес.

Нечто ударилось о почву рядом, звякнуло, отскочив от каменного пенька, закувыркалось и застыло у колена.

Калам уставился на мелкий предмет. Потом поднял взор на нависшее сверху дерево. И улыбнулся. — Дуб, — пробормотал он. — Не стану говорить, что не уловил иронию твоего поступка. — Он подобрал желудь. И лег снова. — Как в старые добрые времена… я искренне рад, что мы уже не занимаемся тем, чем раньше…

* * *

Равнина перешла в саванну и затем в джунгли. Они явились в сырой сезон, все утро страдали под буйным ливнем; после полудня солнце прожгло тучи, наполнив воздух горячим паром. Трое Т'лан Имассов и Тисте Эдур трусили по густому, ярко-зеленому подлеску.

Со всех сторон невидимые звери с треском ломились сквозь кусты. Иногда путники наталкивались на проложенную животными тропу, и тогда их движение ускорялось.

— Это не природная ваша территория, Онрек? — спросил Тралл Сенгар, тяжело вдыхая сырой, полный запахов воздух. — Учитывая ваши меха, шкуры…

— Да, — отвечал Т'лан Имасс. — Мы народ холодного климата. Но эта местность существует в наших воспоминаниях. До Имассов жил другой народ, более старый и дикий. Они обитали в теплых местах; они были высокими, покрытыми густым, темных мехом. Мы знаем их под именем Эресов. Отдельные анклавы сохранялись и ваше время. Садки сохраняют прошлые времена…

— Они жили в джунглях вроде этих?

— Обычно по опушкам и в окружающих саваннах. Они обрабатывали камень, но с меньшим мастерством, нежели мы.

— Среди них были гадающие по костям?

Ответил ему Моноч Охем: — Все Эресы были Гадающими, Тралл Сенгар. Ибо они — первые, понесшие искру разума, одаренные духами.

— И они пропали, Моноч Охем?

— Пропали.

Онрек промолчал. Если Моноч имеет причину лгать, то Онрек не имеет причины противоречить Гадающему. Какая разница? Ни одного Эреса в Садке Телланн никогда не находили.

— Тралл Сенгар помолчал и спросил: — Мы уже близко, Онрек?

— Близко.

— А потом мы вернемся в наш мир?

— Да. Первый Трон находится в расселине под городом…

— Тисте Эдур, — вмешался Моноч Охем, — незачем знать название города, Онрек Сломанный. Он и так знает слишком многое о нашем народе.

— Я узнал о Т'лан Имассах то, что трудно назвать тайной. Вы предпочитаете убийство переговорам. Вы не остановитесь перед убийством бога, если возможность подвернется. И еще вы стараетесь прибирать за собой. Вот это похвально. К сожалению, нынешняя неразбериха стала слишком большой — хотя вы в гордыне стараетесь это отрицать. Что до Первого Трона — мне не интересно, где именно он расположен. Вряд ли я переживу столкновение с вашими изменниками.

— Это точно, — согласился Моноч Охем.

— И, думаю, ты об этом позаботишься, — продолжил Тралл.

Гадающий ничего не ответил.

Онрек подумал, что это тоже ответ. «Но я стану его защищать. Возможно, Моноч и Ибра понимают и постараются напасть первыми. Будь я на их месте, так бы и сделал. Странно, но я почти на их месте».

Тропа внезапно вывела на поляну, заваленную костями. Онрек сообразил, что гиены или леопарды стащили сюда множество разных зверей. Все найденные им длинные кости изгрызены сильными челюстями; воздух смердит гнилой плотью, мух летают тысячами.

— Эресы не сооружали святилищ, — произнес Моноч Охем, — но понимали, что в некоторых местах скопляется смерть, жизнь становится лишь воспоминанием, слабым и угасающим. В такие места они часто приносили своих мертвецов. Сила скапливается слоями. Это место рождения священного.

— И вы превратили его во врата, — догадался Тралл.

— Да.

— Ты слишком доверяешь силе Имассов, Моноч Охем, — сказал Онрек. Он поглядел на Тисте Эдур. — Святые места Эресов прожигают Телланн. Они слишком стары, чтобы им можно было противостоять.

— Ты сказал, святость рождена смертью. Они были служителями Худа?

— Нет, Тралл Сенгар. Худа еще не было, когда слагались эти святилища. Они не посвящены смерти. Их сила приходит из слоев, как и сказал Моноч Охем. Камни, превращенные в орудия и оружие. Воздух, принимающий форму гортаней. Разумы, открывшие тайны окружающего мира, забывшие или сохранившие их… души, сумевшие любить и жить. Глаза, видевшие борьбу за выживание, узревшие неизбежность конечной гибели. Знать и понимать, что мы обречены смерти — не означает ей поклоняться. Знание и понимание — само по себе колдовство, ибо оно заставляет нас распрямиться.

— Похоже, — пробормотал Тралл, — что вы, Имассы, нарушили своим Обетом старейший закон природы.

— Ни Моноч Охем, ни Ибра Гхолан не ответят тебе, хотя понимают истину твоих слов. Ты прав. Мы — первые преступники, и наш долгая нежизнь — подходящее наказание. Но мы уповаем, что Призывающая дарует всем забвение.

— Вера — вещь опасная, — вздохнул Тралл. — Ну, мы пройдем во врата?

Моноч Охем сделал жест. Окрестности словно размылись, свет замигал.

За несколько мгновений до падения абсолютной тьмы Онрек услышал возглас удивления Тралла Сенгара. Воин повернулся и успел увидеть существо, появившееся в дюжине шагов. Высокое, стройное, с нежным коричневатым пушком на теле и длинными, косматыми волосами. Женщина. Ее груди были полными и отвислыми, бедра широкими. Высокие, острые скулы и широкий рот с полными губами. Он увидел все в единый миг, и одновременно ее глаза, темные под нависшими надбровными дугами, мельком оглядели троих Имассов и уставились на Тралла Сенгара.

Она сделала шаг — движение было текучим и быстрым, словно у оленихи…

… и свет совершенно исчез.

Онрек расслышал новый вскрик Тралла. Т'лан Имасс побрел за звук, и в голове пронеслись разрозненные образы, мысли разбежались. Время, завернутое в самое себя, уплывающее и снова возрождающее…

Искры замелькали над землей, сухая трава занялась. Мелькнули языки пламени.

Они стояли на дне ущелья, на неровных камнях. Онрек огляделся в поисках Тралла Сенгара и обнаружил Эдур лежащим в полудюжине шагов.

Подошел к нему.

Смертный был без сознания. По животу текла кровь, скапливаясь в паху; Онрек заметил, что она уже сворачивается, то есть принадлежит не Эдур, но женщине Эресов, которая… похитила его семя.

Его первое семя. Но в ее внешности — никаких признаков девственности. Груди не раз наполнялись молоком; соски познали давление детских губ. Откуда же кровь?

Онрек склонился над Траллом.

И увидел под пупком свежие царапины. Три параллельных пореза, а поперек них — следы еще трех. Похоже, женщина оцарапала и свой живот, в ином направлении.

— Эрес украла его семя, — сказал Моноч Охем.

— Зачем?

— Не знаю, Онрек Сломанный. Эресы имели разум зверей…

— Не отличаясь этим от всех остальных рас, — отозвался Онрек. — Ты сам понимаешь.

— Может быть.

— Ясно, что у этой были какие-то намерения.

Моноч Охем кивнул: — Кажется. Почему Тисте Эдур остается без сознания?

— Его разум странствует где-то…

Гадающий по костям склонил голову набок: — Да, таково определение бессознательности.

— Нет, не «где-то». Ступив к нему, я попал под воздействие магии. Наведенной Эрес. За неимением подходящего слова назову это садком, едва оформленным, на самом краю забвения. Он был, — Онрек запнулся, — он был похож на самих Эресов. Вспышка света за сомкнутыми веками.

Ибра Гхолан вдруг поднял меч.

Онрек выпрямил спину.

В темноте раздались звуки; Т'лан Имасс заметил свечение десятка живых тел. Потом двух десятков. Приближался и кто-то еще, стук его ног был странно неровным.

Затем в круг света ступил апторианский демон, черный и мерцающий словно шелк. На горбатом плече восседал юноша; тело у него было человеческое, но голова несла черты демона — единственный большой глаз, сверкающий и состоящий из ячеек, широкий рот, раскрытый и снабженный десятками острых, способных втягиваться зубов. Перевязь на торсе содержала добрую дюжину лезвий — от кинжалов до дротиков. У пояса висели два малых арбалета с дугами из рогов антилоп.

Всадник склонился над уродливым горбом, заговорив тихим, хриплым голосом: — Это все, кого смог выделить Логрос?

— Вы, — отвечал Моноч Охем, — здесь нежелательны.

— Плохо, Гадающий, ибо мы здесь останемся. Мы охрана Первого Трона.

Онрек спросил: — Кто вы и кто послал вас?

— Я Панек сын Апт. На второй вопрос отвечать не мне. Я всего лишь страж внешнего круга. Зал самого Трона охраняется той, что послала нас. Может быть, она сможет ответить. Если захочет.

Онрек поднял Тралла Сенгара. — Тогда поговорим с ней.

Панек улыбнулся, показывая массу зубов: — Как я сказал, в тронном зале. Не сомневаюсь, — его улыбка стала еще шире, — дорогу вы знаете.

Глава 24

В старейших, зачастую разрозненных текстах можно отыскать смутные упоминания об Эрес» алах. Вот имя, кажется, относящееся к самым древним духам, самой сути физического мира. Разумеется, нет эмпирической возможности определить, было ли наделение смыслом — власть, позволяющая делать символы из неодушевленного — основной творческой силой Эресалов, или же вовлечена была и некая иная власть, кою унаследовали все более поздние разумные формы жизни.

Так или иначе, нельзя отрицать эту редко распознаваемую, но могущественную власть, подобно подземным слоям подпирающую видимую поверхность мира; нельзя отрицать, что сила эта проявляется скрытно, но с глубочайшей эффективностью, умея искажать даже тропы богов — да, иногда будучи способна повергать их с полнейшей необратимостью…

Предисловие к «Компендиуму карт», Келарстеллис из Ли Хенга

Обширные полосы и гребни кораллов были превращены в плоские островки — ветер и летучий песок работали тысячи лет. Края их были выщерблены и ненадежны, усеяны дырами и обрывами; проходы между ними узки, извиты и засыпаны острыми обломками. На взгляд Гамета, сами боги не смогли бы отыскать худшего места для армейского лагеря.

Но, похоже, выбора мало. Нигде поблизости нет удобного подхода к полю битвы и, как становится очевидным, эту позицию, однажды занятую, защищать будет легко, словно горную крепость. Единственное благо на сегодня.

Тавора неспешно заходила в пасть врага, на поле, им выбранное для битвы; кулак подозревал, что в этом главный исток охвативших легионы беспокойства и смущения. Он следил, как солдаты постепенно занимают островок за островком. Оказавшись наверху, они складывали оборонительные стенки из обломков, насыпали с южной стороны валы.

Капитан Кенеб нервно ерзал в седле. Первые взводы их легиона направились к ослепительно-белому острову в западной части низины. — Они не захотят выбивать нас с островов, — заявил он. — Зачем суетиться, если всем понятно: Адъюнкт намерена идти прямо на них?

Гамет не остался глухим к скепсису и сомнениям, скрытым в словах Кенеба. Хотелось бы ем у сказать что-то утешительное, подстегнуть веру в умение Таворы формировать и поддерживать разумную тактику. Но даже в этом кулак сомневался. За время похода из Арена не случилось поводов внезапно проявить военный гений. По сути, они шагали на север прямо, как летит копье. На что же это намекает? На достойную подражания целеустремленность или на отсутствие воображения? Разные ли это вещи или два взгляда на одно и то же? А теперь они рассредоточились — без спешки, как всегда — чтобы на заре наступать на окопавшегося противника. Врага достаточно умного, чтобы найти место, которое можно штурмовать с одного, очень неудобного направления.

— Эти насыпи — наша смерть, — бурчал Кенеб. — Корболо Дом готов, как любой компетентный малазанский командир. Он хочет, чтобы мы сгрудились на вершинах, попав под нескончаемый ливень стрел, залпы арбалетов и баллист, не говоря уже о магии. Увидите, Кулак, какими гладкими он сделает эти насыпи. Камни в потоках крови станут скользить, словно под ногами жир. Мы не найдем…

— Я не слепой, — рявкнул Гамет. — Как, надо полагать, и Адъюнкт.

Кенеб метнул на старика негодующий взгляд. — Хотелось бы услышать что-то бодрое, Кулак.

— Ночью будет встреча офицеров. И еще одна, за звон до рассвета.

— Она уже решила, как расположатся легионы, — бросил Кенеб, склоняясь в седле и плюя на манер местных.

— Да, капитан, это точно. — Они должны были стеречь пути возможного отступления — не своих солдат, а противника. Преждевременная уверенность в победе граничит с безумием. Их превосходят числом. Все преимущества у Ша'ик, а треть армии Адъюнкта не примет участия в битве. — Адъюнкт ждет, что мы подтвердим свою профессиональную компетентность, — добавил Гамет.

— Как прикажет, — проворчал Кенеб.

Поднялась пыль — инженеры и саперы сооружали укрепления и валы. День выдался обжигающе знойным, ветер походил скорее на вздохи умирающего. Конные хундрилы, виканы и сетийцы остались к югу от коралловых островов; они ждали, когда проложенная дорога позволит спуститься в низину. Но даже там места для маневра мало. Гамет подозревал, что Тавора придержит большинство сзади — равнина недостаточно широка для массированной кавалерийской атаки. С любой стороны. Ша'ик, вероятно, будет держать конников пустыни в резерве для преследования малазан, если они будут разбиты. Хундрилы сумеют прикрыть отступление… или бегство. Вполне возможное, хотя и бесславное заключение дня… остатки малазанской армии скачут по двое на лошадях хундрилов… Кулак поморщился, вообразив эту сцену, и гневно изгнал саму мысль из разума. — Адъюнкт знает, что делать, — заявил он.

Кенеб промолчал.

Подбежал вестовой. — Кулак Гамет, — крикнул он, — Адъюнкт требует вашего присутствия.

— А я пригляжу за легионом, — сказал Кенеб.

Гамет кивнул и развернул коня. От движения на миг закружилась голова — он каждый день просыпался с головной болью. Однако кулак заставил себя глубоко, спокойно вздохнуть и кивнул гонцу. Они пробирались сквозь хаотично разбросанные отряды: солдаты носятся туда и сюда, офицеры лают приказами — и направились к низкому холму. Гамет различал там Адъюнкта на коне и рядом Нила с Нетер. — Вижу, — бросил он вестовому.

— Да, сэр. Тогда оставляю вас.

Выбравшись из давки, Гамет послал коня в галоп и вскоре уже натягивал поводья рядом с Адъюнктом.

Позиция давала прямой обзор укреплений врага; они наблюдали, но и за ними следила группа фигур на центральной насыпи.

— Острые ли у вас глаза? — спросила Адъюнкт.

— Не особенно.

— Корболо Дом, Камист Рело. Шесть офицеров. Камист посылал в нашу сторону «запрос», отыскивая признаки магов. В особенности Верховных Магов. Разумеется, пока Нил и Нетер при мне, колдовские умения Камисту Рело не помогут. Скажете, Кулак Гамет: как считаете, насколько уверен в себе Корболо Дом?

Он вгляделся в нее. Женщина в доспехах, забрало поднято, а веки наполовину прикрыты под ярким солнцем, лучи которого отскакивают от твердой потрескавшейся глины. — Смею полагать, Адъюнкт, — произнес он не спеша, — его уверенность тает.

— Тает. Почему же?

— Потому что всё слишком легко. Слишком много у него преимуществ, Адъюнкт.

Она не ответила, переведя взгляд на далекого противника.

«Ради этого я и был нужен? Ради ответа на один вопрос?»

Гамет поглядел на виканов. Нил за время похода подрос; Гамет подозревал, что через пару лет он будет весьма высоким молодцем. Он был в одной набедренной повязке и казался дикарем: длинные спутанные волосы, тело в черной краске.

Нетер, понял он с некоторым удивлением, округлилась под всеми этими оленьими шкурами, приобрела свойственную юным девушкам полноту. Однако постоянная гримаса решимости превращала милое лицо в какую-то зловещую, отталкивающую маску. Черные волосы коротко срезаны по траурному обычаю.

— Камист Рело закончил, — внезапно произнесла Адъюнкт. — Теперь ему понадобится отдых. — Она повернулась в седле; несколько заранее условленных жестов — и виканы поскакали вверх по склону. Тавора передала им пояс с мечом. Воины торопливо увезли отатараловое оружие.

Нил и Нетер с неохотой уселись на почву.

— Кулак Гамет, — сказала Адъюнкт. — Не соизволите вытащить кинжал и уронить несколько капель крови из правой ладони?

Без лишних слов он стащил перчатку, выхватил кинжал и провел по ладони. Из разреза хлынула кровь. Гамет сжал руку и наблюдал, как капли летят к земле.

Его охватила дурнота, кулак чуть не выпал из седла.

Нетер удивленно зашипела.

Гамет глянул на нее. Глаза закрыты, руки вжаты в песчаный грунт. Нил принял такую же позу, по лицу пробегали различные эмоции, но в итоге возобладал страх.

Кулак все еще ощущал головокружение, в черепе раздавался слабый гул.

— Здесь духи, — прорычал Нил. — Восстают во гневе…

— Песня, — вмешалась Нетер. — О войне и воинах…

— Новая и старая, — сказал ее брат. — Такая новая… и такая старая. Битва и смерть снова и снова…

— Земля помнит каждую схватку, что шла на ее лике — во всех местах — с начала времен. — Нетер морщилась и дрожала, не открывая глаз. — Богиня ничто перед такой силой, но она будет… красть.

Взгляд Адъюнкта стал острым. — Красть?

— Садок, — отозвался Нил. — Она призовет свой фрагмент и наложит на землю, словно паразита. Корни-тени скользнут вниз, ища опору, питаясь памятью земли.

— И духи лишатся воспоминаний, — прошептала Нетер.

— Они сопротивляются?

Виканы кивнули. Нил оскалился: — Духи не отбрасывают теней. Вы были правы, Адъюнкт, вы были правы!

«Права?», удивился Гамет. «В чем права?»

— И хватит ли их? — спросила Тавора.

Нил потряс головой. — Не знаю. Только если хозяин «Крючка» сделает именно то, на что вы намекали.

— Это если Ша'ик не подозревает о змее в своих рядах, — добавила Нетер.

— Знала бы, — сказала Тавора, — давно срубила бы его голову с плеч.

— Может быть. — Гамет уловил в тоне Нетер сомнение. — А может, они с богиней решили ждать, пока враги не соберутся.

Адъюнкт снова смотрела на далеких офицеров. — Что же, увидим.

Виканы поднялись и незаметно для Адъюнкта перебросились взглядами.

Гамет потер здоровой рукой лоб под ободом шлема. На пальцах был пот. Что-то воспользовалось им, подумал кулак уныло. При помощи крови. Он мог слышать далекую музыку, пение и звуки непонятных инструментов. На голову давило. — Если вы закончили, Адъюнкт, — сказал он неуверенно.

Она кивнула, не удостоив его взгляда. — Вернитесь к легиону, Кулак. Прошу довести до офицеров следующее. Во время битвы могут появиться незнакомые отряды. Они могут ждать ваших приказов. Командуйте, словно это ваши силы.

— Понятно, Адъюнкт.

— Пусть руку осмотрит целитель. Кулак Гамет, спасибо вам. И попросите стражу вернуть мне меч.

— Слушаюсь. — Он повернул коня и съехал по склону.

Головная боль не утихала. Казалось, песня стала ядом в венах, музыкой плоти и костей, намеком на безумие. «Оставь меня в покое, проклятая. Я лишь солдат. Обычный солдат…»

* * *

Смычок уселся на валун, сжал руками голову. Он не помнил, когда успел сбросить шлем — вот он, у ног, размытый и шевелящийся за волнами боли. Боль вздымается, опадает, словно взбаламученное бурей море. Вокруг голоса пытаются к нему пробиться, но он не может понять, о чем говорят. Песня разбухла в черепе, внезапно и яростно, течет пламенем по рукам и ногам. Рука ухватилась за плечо и он ощутил в жилах магическое касание, вначале робкое — вот пропало, но тут же вернулось, и с ним растекающаяся тишина. Благословенный покой, холодный и мягкий.

Наконец-то сержант смог поднять глаза.

Обнаружив, что весь взвод собрался вокруг. Рука на плече — Бутыла, лицо у парня бледное, покрытое бусинами пота. Взоры скрестились, Бутыл кивнул и осторожно отвел руку.

— Слышите меня, сержант?

— Слабо, как будто ты шагах в тридцати.

— А боль ушла?

— Да-а… Что ты сделал?

Бутыл отвернулся. Смычок наморщил лоб. — Все остальные занялись делами. А ты останься, Бутыл.

Каракатица толкнул Тарра, капрал выпрямился и пробормотал: — Пошли, солдаты. Нужно окапываться.

Все пошли прочь, подбирая лопаты. Взвод расположили у самого западного островка, далее до самого горизонта тянулись дюны. Единственный достаточно широкий коридор вел на север — по нему враг, разбитый и бегущий, попытается покинуть долину. Если его разобьют… Вдалеке виднелся холм с плоской вершиной, на нем расположилась рота конников пустыни; по гребню рассыпались дозорные, не сводящие глаз с малазан. — Ладно, Бутыл, — сказал Смычок. — Выкладывай.

— Духи, сержант. Они… пробудились.

— И какого Худа им нужно от меня?!

— Думаю, крови смертного. В ней своя песня. Они помнят. Они пришли к вам, сержант, желая добавить свои голоса. К… э… к вашему.

— Почему ко мне?

— Не знаю.

Смычок уставился на молодого человека, пробуя ложь на вкус, поморщился и ответил: — Ты думаешь, потому, что мне суждено погибнуть здесь, в битве.

Бутыл снова отвел глаза. — Не уверен, сержант. Этот путь… эта страна выше меня. Как и ее духи. Что до вас…

— Я Сжигатель Мостов, парень. Сжигатели здесь родились. В испытаниях Рараку.

Глаза Бутыла сузились. Он смотрел на западную пустыню. — Но… они уничтожены.

— Да, точно.

Они надолго замолчали. Корик сломал лопату о камень и начал нанизывать длинную цепь сетийских ругательств. Остальные прекратили работу, слушая. На северном краю острова взвод Геслера деловито складывала стену из мусора — стена тут же осела, камни заскакали по склону. С теля напротив доносились звуки труб и топот копыт.

— Это для вас будет не обычная битва?

Смычок пожал плечами: — Нет такой штуки, парень. Нет ничего обычного в убийствах и смерти, в боли и ужасе.

— Я не о том…

— Знаю, Бутыл. Но войны в наши дни чреваты припасами и магией, так что жди сюрпризов.

Мимо пробежали собаки Геслера: огромный пес трусил за хенгезской Мошкой, словно на поводке.

— Это место… сложное, — вздохнул Бутыл. Протянул руку, поднял большой дисковидный камень. — Эрес» алы. Ручной топор — долина ими завалена. Обтесан озером, что тут некогда плескалось. Такое орудие делают целый день, а они им даже не пользовались — просто кинули в озеро. Смысла нет, верно? К чему оружие, если им не пользоваться?

Смычок смотрел на мага. — О чем ты, Бутыл? Какие Эрес» алы?

— Были такие, сержант. Давно пропали.

— Духи?

— Нет, духи из всех времен, из каждого века здешней земли. Моя бабушка говорила об Эресах. Обитателях времени до Имассов, первых делателях орудий, первых, что изменили мир. — Он потряс головой, пытаясь не дрожать. — Не ожидал встретить кого-то из них. Она была там, в песне внутри вас.

— И она рассказала об орудиях?

— Не прямо. Скорее я разделил ее… ее разум. Она и даровала вам тишину. Не я — у меня нет такой силы — но я попросил и она явила милость. Ну, — он глянул на Смычка, — я думаю, это была милость.

— Да, парень. Ты можешь еще раз… поговорить с Эрес» ал?

— Нет. Все, чего я хотел, это уйти оттуда… из крови…

— Моей крови.

— Ну, почти вся была ваша, сержант.

— А остальная?

— Кровь песни. Песни… гм, Сжигателей.

Смычок сомкнул веки, опустил затылок на камень. «Кимлок, проклятый Странник Духа из Эрлитана. Я сказал нет, но он сделал. Украл мою историю — не только мою, но Сжигателей — и сделал песней. Ублюдок взял и отдал нас назад, вернул Рараку…» — Помогай остальным, Бутыл.

— Слушаюсь, сержант.

— И… спасибо.

— Передам, когда снова встречу ведьму Эресов.

Смычок уставился в спину мага. «Значит, будет и следующий раз? Сколько ты мне не рассказал, парень?» Он принялся гадать, станет ли утренняя битва для него последней. Едва ли приятная мысль, но, возможно, необходимая. Возможно, его призвали, чтобы присоединить к павшим Сжигателям Мостов. «Ну, не так плохо. Не могу попросить о более жалкой компании. Проклятие, я скучаю. По всем, даже по Ежу».

Сержант открыл глаза и встал, подобрал шлем. Обернулся на северо-восток, к укреплениям врага, пыли и дыму над невидимым отсюда городом. «И по тебе, Калам Мекхар. Удивлюсь, если ты знаешь, почему попал сюда…»

* * *

Шаман впал в неистовство, содрогаясь и дергаясь, ползая как краб в пыли вокруг закопченной огнем костра огромной кости. Корабб, набивший в рот дюжину сухих скарабеев и обернувший шею ожерельем с чарами от зла, поморщился: клацающие зубы раздавили один панцирь и рот наполнился горечью. Он потянул за ожерелье и начал выплевывать куски хитина.

Леомен подскочил к шаману, схватил тщедушного человечка за телабу, оторвал от земли и встряхнул. Полетели куски ткани, волос, брызнула слюна; Леомен бросил шамана наземь и зарычал: — Что ты видел?

— Армии! — завизжал старик, схватив себя за нос так, словно только что обнаружил его присутствие на лице.

Леомен поморщился: — Да, мы их тоже видим, проклятый факир…

— Нет! Больше армий! — Шаман вскочил и побежал к южному краю плоского холма, где начал подпрыгивать, указывая на укрепления малазан, на остров за старым каналом.

Леомен не двинулся следом. Он подошел туда, где Корабб и три воина присели за низкой стеной. — Корабб, пошли гонца к Ша'ик… нет, я передумал — езжай сам. Пусть она не пожелала показать, что заметила наше возвращение, но я желаю знать, где нужно поставить племена Маттока. Поговори с Ша'ик, Корабб — и позаботься, чтобы тебе дали поговорить с ней самой. Потом возвращайся.

— Сделаю как прикажешь? — провозгласил Корабб.

В двадцати шагах шаман взвился и закричал: — Они здесь! Псы, Леомен! Псы! Виканские псы!

Леомен скривил губы. — Дурак свихнулся…

Корабб подскочил к коню. Он не пожелал тратить времени, надевая седло, в особенности потому что это избавляло от речей безумного шамана. Воин взлетел на скакуна, потуже затянул перевязь для копья на спине, схватил поводья и послал животное вскачь.

Дорога в оазис была извитой и неровной; проезжая по глубокому песку между рваных скал, он вынужден был замедлить бег коня, позволив зверю самому выбирать путь.

День заканчивался, тени в глубоких оврагах на юго-западной стороне оазиса стали гуще. Когда конь перебрался через каменную россыпь и обогнул торчащий утес, гнилостная вонь вдруг ударила по чувствам животного и седока.

Тропа преграждена: мертвая лошадь и рядом труп человека.

Сердце забухало в груди. Корабб соскользнул с коня и осторожно пошел вперед.

Гонец Леомена, один из тех, кого он послал по прибытии отряда. Арбалетный болт вошел в висок, пронзив череп и выбросив кровавые осколки на другой стороне.

Корабб оглядел рваные скалы, решив, что если там засели ассасины, он уже был бы мертвым. Наверное, они не ждали других гонцов.

Он вернулся к коню. Перевести животное через трупы было трудно, но вскоре он смог вскочить на спину. Корабб продолжил путь, озираясь по сторонам.

Через шестьдесят скачков открылся песчаный спуск, а дальше трясли пыльными кронами деревья гилдинга.

Облегченно вздохнув, Корабб пришпорил коня.

Два удара молотом в спину швырнули его вперед. Седла и стремян не было, так что Корабб ухватился за шею. Животное завизжало от боли и понеслось. Движения ослабили паническую хватку, твердое колено раз за разом ударяло по шлему — шлем отлетел, теперь узловатый cустав колотил его за голове.

Корабб держался, хотя постепенно и съезжал все ниже и вперед. Теперь его истязали сразу две передние ноги. Он стал помехой, и бег коня замедлялся. Корабб — одна нога болталась, ударяясь о жесткую землю — ухитрился покрепче прижаться к конской шее.

Еще один болт звякнул о почву, отлетев куда-то влево.

Конь остановился на середине склона.

Корабб опустил вторую ногу, изогнулся и снова влез на спину животного. Уздечка слетела; он схватился за гриву и вогнал пятки в бока.

Очередной болт ударился о камень; копыта застучали по плотному песку. Внезапно полился свет.

Прямо впереди был оазис, суливший укрытие среди деревьев.

Корабб лег на шею коня, принуждая его скакать сильнее.

Они влетели на тропу между деревьев. Корабб оглянулся, заметив на левом боку коня глубокий кровоточащий порез. А потом увидел свое копье, косо висевшее за плечами. В древке застряли два арбалетных болта. Каждый вонзился поl своим углом, причем одновременно, так что две трещины остановили дальнейшее движение наконечников.

Корабб сорвал и отбросил оружие.

И бешено поскакал по тропе.

* * *

— Полосы тигра, — пробормотала она, щурясь за дымом ржавого листа, — нарисованные на жабе. Почему-то они делают тебя еще опаснее на вид.

— Да, милая, я чистый яд, — буркнул Геборик, рассматривая ее в полутьме. Во взгляде снова жизнь, острота — намек, что женщина избавляется от одуряющего тумана дурханга. Она все еще кашляла, словно в легких полно жидкости, но подмешанный в ржавый лист шалфей явно помогал.

Сциллара ответила на взгляд, состроив удивленную — и слегка неприветливую — гримасу. Она размеренно тянула дым из мундштука, выпуская через ноздри.

— Если бы я мог тебя видеть, — пробурчал Геборик, — решил бы, что тебе лучше.

— Лучше, Дестриант Трича. Но я — то вообразила, твои кошачьи глаза пронизывают любую завесу.

Он хмыкнул: — Нет, я скорее судил по твоему голосу. Больше не глотаешь слова.

— Что будем делать? — спросила она, чуть запнувшись.

— Скоро спустится сумрак. Я схожу отыщу Лэорика. Хотелось бы, чтобы ты сопровождала.

— А потом?

— Потом я отведу тебя к Фелисин Младшей.

— Приемной дочери Ша'ик.

— Да.

Сциллара отвела взгляд, задумчиво затянувшись дымом ржавого листа.

— Сколько тебе лет, милая?

Она пожала плечами. — Сколько следует. Если я должна слушаться приказов Фелисин Младшей, пусть так и будет. Сожаления бессмысленны.

Неловкая беседа, вся из перескакиваний, от которых ум за разум заходит. С Ша'ик было почти так же. Возможно, подумал он и поморщился, талант интуитивного мышления дарован лишь женщинам — вот ему явно не хватает опыта, невзирая на преклонные годы. Храм Фенера был по преимуществу мужским, если говорить о священстве, а жизнь Геборика-вора по необходимости почти исключала близкие знакомства. Он снова оказался на мели. — Думаю, Фелисин Младшая не очень хочет кем-то командовать. Это не смена одного культа на другой, Сциллара — ну, не в том смысле, который тебе понятен. Никто не хочет тобой манипулировать.

— Как скажешь, Дестриант. — Она тяжко вздохнула и села прямее, отложила трубку кальяна. — Ладно, веди меня во тьму.

Его глаза сощурились. — Поведу, едва она придет…

* * *

Тени вытянулись, сумев поглотить всю низину под их позициями. Ша'ик встала на гребне самого северного вала, изучая далекое скопища малазанских солдат, все еще окапывавшихся на высоких местах. Ее сестра методична, как всегда.

Она поглядела налево, на позиции Корболо Дома. Все в готовности к завтрашней битве; она различила командира-напана в окружении помощников и вестовых — стоит на краю среднего бастиона и занят тем же, что и она. Изучает армию Таворы.

«Все мы на местах». Внезапно происходящее показалось таким бессмысленным. Игра в кровожадных тиранов, армии, толкаемые к неизбежной схватке. Холодное пренебрежение жизнями, которые будут потеряны в угоду грубым желаниям. К чему эта безумная жажда правления? «Чего ты от нас хочешь, Императрица Лейсин? Семь Городов никогда не успокоятся под твоим игом. Тебе придется порабощать, но какой в том прок?»

А ее богиня? Она чем-то отличается от Лейсин? Все когти выпущены, чтобы хватать, рвать, мочить песок алой жижей.

«Но Рараку тебе не принадлежит, дорогая Дриджна, пусть твои притязания яростны. Теперь я вижу. Пустыня свята сама по себе. И ныне она восстает — ощути, богиня! Она восстала! Против всех и каждого».

Стоявший позади Матток молча озирал позиции врага. Но теперь он подал голос: — Адъюнкт показалась, о Избранная.

Ша'ик оторвала взгляд от Корболо Дома и посмотрела туда, куда указал вождь.

На коне из табуна Паранов. Разумеется. Рядом двое пеших виканов. Сестра была в полных доспехах, шлем поблескивал багрянцем в умирающем свете.

Ша'ик резко перевела взгляд назад, на позиции Дома. — Прибыл Камист Рело… открыл свой садок и направил на врага. Но меч Таворы его отвергает… так что он шарит вокруг, в армии. Выискивает верховных магов… неожиданных союзников… — Еще миг, и она вздохнула. — И находит лишь нескольких шаманов и взводных магов.

Матток пророкотал: — Те двое виканов с Адъюнктом. Это они, знаменитые Нил и Нетер.

— Да. Говорят, они сломлены духом — в них нет силы, ибо ее давал клан, а клан их истреблен.

— Пусть так, Избранная, — буркнул Матток. — Если она держит их в отатараловой дымке, значит, они не так уж слабы.

— Или Тавора не желает показать их слабость.

— К чему беспокоиться, если мы уже знаем?

— Чтобы усугубить сомнения, Матток.

Он вежливо кивнул, одновременно пробурчав с раздражением: — Это болото не имеет дна, Избранная…

— Погоди! — Ша'ик глянула на Тавору. — Она отослала меч… Камист Рело прекратил поиск… и теперь — ах! — Это слово стало криком удивления, ибо она ощутила молчаливое высвобождение силы Нила и Нетер — силы куда большей, чем они могли иметь.

Ша'ик задохнулась, а богиня внутри нее отпрянула как ужаленная, испустив заполнивший череп вопль.

Ибо Рараку отвечала на зов. Множество голосов возвысились в песне, возмутились откровенным, неумолимым желанием — это звук бесчисленных душ, восставших против тесных цепей.

Цепи тени. Цепи как корни оторванного, чуждого фрагмента садка. Эта вещь из тени посмела связать их души и питаться жизненной силой. — Матток, где Леомен? Нам нужен Леомен.

— Не знаю, Избранная.

Она снова отвернулась в сторону Корболо Дома. Тот был первым на валу, широко расставил ноги, пальцы на поясе с мечом, изучает врага с видом полнейшего превосходства. Ша'ик хотелось кричать.

«Ничто… ничто не таково, каким кажется».

На западе солнце обратило горизонт в багряное пожарище. День тонул в огненном море; она взирала на плывущие над землей тени, и холодело сердце.

* * *

Проход около шатра Геборика был пуст, куда ни гляди. Казалось, солнце зашло слишком быстро, и сумерки поразила странная немота. В воздухе недвижно повисла пыль.

Дестриант Трича помедлил у выхода.

Сциллара спросила сзади: — Где все?

Он и сам удивлялся. И тут волосы начали подниматься на шее. — Ты слышишь, девочка?

— Только ветер воет.

Но ветра не было.

— Нет, не ветер, — пробормотала Сциллара. — Песня. Издалека — от армии малазан, как думаешь?

Он молча покачал головой.

Еще миг, и Геборик жестом велел Сцилларе идти следом. Казалось, песня повисла в воздухе, подняв эту шевелящуюся на уровне глаз завесу пыли. Пот тек по рукам и ногам. Страх. Страх прогнал весь город с улиц. Эти голоса — звуки войны.

— Должны быть дети, — говорила Сциллара. — Девушки…

— Почему именно девушки?

— Шпионки Бидитала. Его избранные служительницы.

Он оглянулся. — Те, кого он… пометил?

— Да. Они должны быть… повсюду. Без них…

— Бидитал слеп. Возможно, он отослал их в иное место или вовсе удалил. Будут… события ночью, Сциллара. Прольется кровь. Не сомневаюсь, игроки уже занимают места.

— Он говорил об этой ночи, — отозвалась она. — Часы тьмы перед битвой. Он сказал, мир изменится.

Геборик оскалил зубы. — Глупец погрузился к самому дну Бездны и мутит черный ил.

— Он грезит о высвобождении истинной Тьмы, Дестриант. Тень — лишь выскочка, мир, рожденный компромиссом и полный самозванцев. Куски нужно вернуть Первой Матери.

— Не просто глупец, значит, а безумец. Говорить о древнейшей из битв так, словно ты стал достойной ее силой… Бидитал потерял разум.

— Он сказал, что-то близится, — пожала плечами Сциллара. — Не заподозренное никем, лишь Бидитал может надеяться его контролировать, ведь только он помнит Тьму.

Геборик застыл на месте. — Худ побери его душу. Я должен идти к нему. Сейчас.

— Мы его найдем…

— В треклятом храме, да. Идем.

Они повернули.

Тут же двое выскользнули из темного проулка. Сверкнули клинки.

Геборик с рычанием рванулся на них. Когтистая рука взлетела и впилась в шею ассасина, рванула кверху, сдирая голову с плеч.

Второй убийца присел, нацеливая острие кинжала Геборику в левый глаз. Дестриант поймал запястье, дробя кости. Замах второй руки, и ассасин выронил кишки в пыль дороги.

Отбросив тело, Геборик порывисто оглядывался. Сциллара была в нескольких шагах, глаза распахнуты. Не обращая на нее внимания, Дестриант присел около ближайшего трупа. — Люди Корболо Дома. Слишком нетерпеливы…

Три стрелы поразили его одновременно. Одна глубоко впилась в правое бедро, расщепив кость. Вторая пронзила бок, выйдя под лопаткой, на палец кнаружи от позвоночника. Третья, прилетевшая с противоположного направления, так сильно ударила в левое плечо, что Геборик развернулся и споткнулся, повалившись на труп.

Сциллара подползла ближе. — Старик? Жить будешь?

— Ублюдки, — зарычал он. — Как больно.

— Они идут…

— Чтобы прикончить. Да. Беги, милашка. В каменный лес. Беги!

Он ощутил ее уход, услышал удаляющиеся легкие прыжки.

Геборик попытался встать, но мучительная боль в сломанном бедре заставила его задохнуться и зажмурить глаза.

Близящиеся шаги — три пары ног в мокасинах. Один слева, двое справа. Ножи засвистели, вырываясь из ножен. И… тишина.

Кто-то встал над Гебориком. Слезящиеся глаза позволяли различить покрытые пылью сапоги, от которых расходилась вонь плесени и мертвечины. Другая пара сапог пнула почву около ног Дестрианта.

— Прочь, духи, — прошипел голос с полудюжины шагов.

— Слишком поздно, ассасин, — буркнула фигура над Гебориком. — К тому же мы едва пришли.

— Во имя Худа, Собирателя Душ, изгоняю вас из этого королевства.

Ответом на приказ ассасина стал тихий смех. — Склоняешься перед Худом, да? О да, чую силу в твоих словах. Увы, Худу сей человек не подвластен. Не так ли, подруга?

Стоявшая в ногах Геборика что-то согласно промычала глубоким басом.

— Последнее предупреждение, — рявкнул ассасин. — Наши клинки освящены — они высосут ваши души…

— Не сомневаюсь. Если коснутся нас.

— Вас всего двое… против троих.

— Двое?

Какая-то возня — и резкий, громкий плеск пролитой наземь крови. Падают тела, слышны булькающие вздохи.

— Нужно было одного оставить, — сказала другая женщина.

— К чему?

— Могли бы послать назад, к мухами покусанному напану. Обещание на завтрашний день.

— Так лучше, подруга. Никто ничему не удивляется — вот что плохо в мире, если тебя интересует мое мнение…

— Ну, не особенно. Как думаешь, этот старик выдюжит?

Хмыканье. — Сомневаюсь, что Трич отдаст нового Дестрианта, даже не мяукнув. Да и та полногрудая красотка спешит назад.

— Пора линять, значит.

— Точно.

— И больше до зари никого не удивляем. Поняли?

— Мало от нас осталось, чтобы сражаться с искушением. Больше не повторится.

Молчание, потом снова шаги. Легкая рука опустилась на лоб.

— Сциллара?

— Да, я. Думаю, это были солдаты. Выглядели как-то нехорошо…

— Не обращай внимания. Вытяни стрелы. Плоть желает исцелиться, кости срастутся. Вытягивай, милая.

— А потом?

— Утащи меня в мой храм, если сумеешь.

— Хорошо.

Он ощутил, как рука сомкнулась на древке стрелы, утонувшей в плече. Вспышка боли и… ничто.

* * *

Доспехи Ша'ик Старшей лежали на столе. Кто-то из воинов Маттока заменил истрепанные ремни и завязки, отполировал бронзовые пластины и шлем с забралом. Длинный меч смазан, лезвия тщательно наточены. Железный, обтянутый кожей щит прислонен к ножке стола.

Она одиноко стояла в комнате, взирая на наследие предшественницы. Говорят, старуха была искусна с клинком. Шлем казался до странности большим. К массивному налобному гребню приклепаны расширяющиеся книзу дырчатые боковые пластины; тонкая кольчужная сетка скрывает прорези для глаз. Сзади свисает длинный и широкий «хвост омара».

Она подошла к ватной поддевке. Та была толстой, с пятнами пота, по бокам и в подмышках стяжки. Надела, закрепила пластины из вареной кожи на бедрах, плечах, руках. Методично затянула все крепления, пошевелила плечами, примеряясь к весу, прежде чем надеть сам доспех.

Ночь только начиналась, растягиваясь пред ней дорогой темной бесконечности, и хотелось, чтобы доспехи окружили ее, хотелось тяжкого веса. Она пристегнула поножи, надела башмаки, поручи. С усилием влезла в кирасу. Магия облегчила бронзу, она скрежетала, но казалось — на теле тонкая жесть. Всё было разработано так, чтобы можно было застегнуться самой, и вскоре она уже вкладывала меч в ножны, надевала тяжелый пояс (крючки соединяли его с кирасой, чтобы тяжесть не приходилась на одно бедро).

Остались лишь латные перчатки, подшлемник и шлем. Она заколебалась. «Есть ли хоть какой выбор?» Богиня по-прежнему зловеще присутствует в разуме, пронизала каждый мускул, каждую жилу, голос ее шепчет в потоках артерий и вен. Сила Властительницы передана Ша'ик, она знала, что в нужный момент сможет ею воспользоваться. Или, точнее, сила воспользуется ею.

«Чтобы убить сестру».

Она ощутила чье-то приближение, повернулась к завесе. — Можешь войти, Л'орик.

Верховный маг вошел в комнату.

Ша'ик моргнула. Он облачился в доспехи. Белые, эмалевые, поношенные — все в пятнах и зарубках. Длинный узкий меч у бедра. Миг спустя Ша'ик вздохнула: — Да, все мы готовимся…

— Вы уже могли заметить, Избранная, что Матток отрядил триста воинов охранять дворец. Охранять… вас.

— Он преувеличивает риск. Малазане слишком заняты…

— Усмотренная им опасность, Избранная, исходит не от малазан.

Она внимательно на него поглядела. — Выглядишь утомленным, Л'орик. Советую вернуться в свой шатер и отдохнуть. Утром в тебе будет нужда.

— Вы не прислушаетесь к моим предупреждениям?

— Богиня защитит меня. Мне нечего страшиться. К тому же, — улыбнулась она, — Матток отрядил охранять дворец триста отборных воинов.

— Ша'ик, ночью случится схождение сил. Среди ваших советников есть чтецы Колоды. Прикажите им раскинуть карты, и всё подтвердится. Властители собираются. В воздухе смердит изменой.

Она повела рукой: — Неважно, Л'орик. Меня не коснутся. Волей богини не пренебрегут.

Он подошел ближе. Глаза широко раскрыты: — Избранная! Рараку пробуждается!

— О чем ты говоришь?

— А вы не слышите?

— Гнев богини пожирает всё, Л'орик. Если ты слышишь голос Святой Пустыни, это предсмертный крик Рараку. Нынешней ночью Вихрь будет пожирать. Сила любого Властителя, достаточно глупого, чтобы подойти близко, будет уничтожена. Богине, Л'орик, нельзя будет противостоять.

Он еще миг смотрел на нее, потом стал как будто меньше под своими доспехами. Провел рукой по глазам, словно избавляясь от некоего кошмарного видения. Кивнул и зашагал к двери.

— Погоди! — крикнула вслед Ша'ик и замерла.

Из-за полотняной стены раздавались голоса.

— Пусть пройдет! — крикнула она.

Ввалились двое стражников, они тащили человека. Он был весь в пыли и поту, он не мог даже стоять из-за крайнего утомления. Один из стражников пролаял: — Это Корабб Бхилан Зену'алас. Из офицеров Леомена.

— Избранная! — захрипел человек. — Я третий гонец Леомена к тебе! Я нашел тела двух первых. Ассасины гнались за мной почти до самого дворца!

Лицо Ша'ик почернело от ярости. — Привести Маттока, — крикнула она страже. — Л'орик, одари его исцелением, пусть оправится быстрее.

Верховный маг шагнул вперед, положил руку на плечо Корабба.

Дыхание воина пустыни замедлилось, он медленно распрямился. — Леомен шлет приветствия, о Избранная. Он желает знать место размещения отрядов Маттока…

— Корабб, — прервала его Ша'ик. — Ты вернешься к Леомену с охраной. Мои приказы таковы… ты слушаешь?

Он кивнул.

— Леомен пусть немедленно едет ко мне. Он примет командование армиями.

Корабб моргнул. — Избранная?

— Леомен Молотильщик примет командование моими армиями. До утра. Л'орик, иди к Корболо Дому и передай приглашение. Он нужен здесь немедля.

Л'орик чуть замешкался, кивнув. — Как прикажете, Избранная. Позвольте удалиться.

Он покинул комнату, прошел через другие комнаты и коридоры, миную стражника за стражником, видя оружие наголо и встречая настороженные взгляды. Корболо Дом будет безумцем, если решит послать ассасинов. Однако ночь едва началась, а в оазисе звездный свет блещет на обнаженных клинках.

На площадке пред шатром-дворцом Л'орик остановился. Открыл садок и сделал так, чтобы этот факт был виден всем, окружив себя в темноте роем искр. Он не желал, чтобы кто-то совершил роковую ошибку. И все же, шагая к шатру Корболо Дома, он ощущал себя странно уязвимым.

Собакодавы уже сидели в задних окопах. Бесконечный лязг оружия и доспехов, приглушенные разговоры затихали, пока он проходил мимо — только чтобы возобновиться за спиной. Эти солдаты, отлично понимал Л'орик, по своему выбору и по стечению обстоятельств стали особенной силой. Их отличают по зверским деяниям. Они стали фокусом гнева малазан. Он знают, что пощады не будет. В похвальбе слышится неуверенность, заслуженная свирепость пронизана пронизана вспышками страха. Жизнь их в грязных руках Корболо Дома. Всецело. Этой ночью им не спать.

Он гадал, что случится, когда Леомен перехватит командование у напана-изменника. Начнется бунт? Вполне вероятно. Разумеется, Ша'ик наделена благословением Богини Вихря и не помедлит применить власть, если положению Леомена бросят вызов. Но… не так надо готовить армию к скорой битве.

Она выжидала слишком долго. Но, возможно, это сделано намеренно. Чтобы выбить Корболо из равновесия, не дать времени на контратаку. Если так… вот самый смелый риск на краю опаснейшей ночи.

Он ступил на лестницу к командному шатру напана. У входа двое охранников преградили магу путь.

— Сообщите Корболо Дому, что я принес слово от Ша'ик.

Солдаты переглянулись, затем один кивнул и вошел внутрь.

Миг спустя из шатра вышла ведьма Хенарас, лицо скомкано гримасой: — Верховный Маг Л'орик. Тебе придется отпустить садок, чтобы войти пред очи Главнокомандующего Апокалипсиса.

Он вздернул бровь, слыша столь пышный титул, но тут же пожал плечами, опусти магические барьеры. — Значит, я под твоей защитой, — произнес он.

Женщина склонила голову набок. — Против кого ты ополчился, Верховный Маг? Малазане на другой стороне долины.

Л'орик улыбнулся.

Махнув рукой, Хенарас повернулась и скрылась в шатре. Л'орик пошел следом.

В просторном помещении царил высокий помост у противоположной стены, на котором стояло тяжелое резное кресло. Высокая спинка была покрыта загодочными знаками, которые Л'орик потрясенно опознал как хенгезские, из древнего города Ли Хенг в сердце Малазанской Империи. Основой резьбы были крючковатые когти хищника, нависшие прямо над головой сидящего напана. Тот сидел осунувшись, непроницаемый взор устремлен на верховного мага.

— Л'орик, — проговорил он. — Ах ты глупец. Скоро ты поймешь, что бывает с душами слишком верными. Конечно, — добавил он с усмешкой, — если ты вообще верил в наше союзничество. Но разве не разделили мы на долгое время один оазис?

— Ша'ик требует твоего присутствия, Корболо Дом. Немедленно.

— Чтобы снять с командования, да. Ей ложно внушили, что мои Собакодавы примут Леомена Молотильщика… Ты их видел по пути сюда, Л'орик? Ты засвидетельствовал их готовность? Моя армия, Верховный Маг, окружена врагами. Понимаешь? Леомену добро пожаловать. Пусть попытается подойти с остатками воинов пустыни Маттока…

— Ты предашь Откровение? Повернешь на союзников, победишь в битве для Адъюнкта, Корболо? Все ради сохранения драгоценного статуса?

— Если Ша'ик так решила…

— Увы, Ша'ик здесь не решает. Решает Богиня Вихря и я верю, что ее терпение подошло к концу.

— Ты так думаешь, Л'орик? Примет ли она истребление Собакодавов? Ведь ей придется разбить их, чтобы отнять мою власть. Ослабление хваленой армии Апокалипсиса — действительно ли богиня хочет этого?

Л'орик неспешно склонил голову, медленно выдохнул. — А, я вижу твой порок. Ты разработал тактику, как делает любой солдат. Но ты явно не понял, что Богиня Вихря равнодушна и к тактике и к великой стратегии. Ты полагаешься на здравый смысл, Корболо, но у нее нет здравого смысла. Завтрашняя битва? Победа или поражение? Богине плевать. Она желает разрушения. Малазане изрублены в поле, Собакодавы убиты в окопах, колдовские залпы превратили пески Рараку в кровавое болото. Вот чего жаждет Богиня.

— И что? — проскрежетал напан. Л'орик заметил капли пота на изуродованном шрамами лбу. — Даже богине не дотянуться до меня здесь, в освященном месте…

— И меня ты звал глупцом? Богиня увидит ночью вашу гибель, но вы слишком малозначительны, чтобы она подняла для этого хоть палец…

Корболо Дом подскочил на кресле. — Тогда кто? — завопил он. — Ты, Л'орик?

Верховный маг простер руки, качая головой: — Я менее чем посланник, Корболо Дом. Я лишь глас… здравого смысла. Она никого не пошлет против тебя, Верховный Командующий. Думаю, она просто пропустит кое-кого сквозь барьеры. Как думаешь, кого?

Корболо Дом выпучил глаза на мага, зарычал и взмахнул рукой.

Вонзившийся в спину нож не мог нанести смертельную рану. Тщательно сплетенные защитные чары, тайные слои Куральд Тюрллана отвергали жажду железа. Но удар заставил верховного мага упасть на колени. Затем он повалился на толстый ковер к ногам напана.

И тут же о нем, истекающем кровью на ткань, словно забыли. Корболо вскочил и начал изрыгать приказы. И никто не услышал бормотание мага: — Кровь — это путь, глупый человек. Ты его открыл. Бедный ублюдок…

* * *

— Суровое заявление. Серожаб должен оставить вашу восхитительную компанию.

Фелисин глянула на демона. Все четыре глаза вдруг засветились, ожили ощутимым голодом. — Что такое?

— Судьбоносно. Приглашение от брата.

— Л'орик в беде?

— Есть тьма сей ночью, но лик Матери отвернут. Идущее не сковать. Предупреждение. Осторожнее. Оставайся здесь, милое дитя. Моему брату не причинят большего вреда, но путь мой ясен. Радостно. Сегодня я вкушу человечины.

Она потуже натянула телабу, вздрагивая от озноба. — Ну, я, э… рада за тебя, Серожаб.

— Неуверенное признание. Тени хрупки — нет пути вполне ясного, даже в крови. Мне нужно прыгать и красться, скакать туда и сюда, замирать под зловещим светом и надеяться на лучшее.

— Долго ли тебя ждать, Серожаб?

— Не покидай поляну, пока не взойдет солнце, дражайшая ты, на которой я мог бы жениться, несмотря на малый шанс на подобающее потомство. Как в дурмане. Внезапно жажду уйти.

— Так иди.

— Кто-то приближается. Возможный союзник. Будь ласкова.

Сказав это, демон поскакал в тень.

«Возможный союзник? Кто бы это?»

Она уже слышала на тропе шаги босых ног. Казалось, человек едва бредет от усталости. Через миг на поляну выбрела женщина и встала, озираясь в сумраке.

— Сюда, — прошептала Фелисин, показываясь из убежища.

— Фелисин Младшая?

— А, меня так зовет только один. Тебя послал Геборик?

— Да. — Женщина подошла ближе и Фелисин увидела, что она покрыта кровью, на подбородке большой синяк. — Его пытались убить. Были привидения. Защищали его от ассасинов…

— Постой, постой. Переведи дыхание. Здесь ты в безопасности. Геборик еще жив?

Женщина кивнула. — Он исцеляется… в храме. Исцеляется…

— Отдышись, прошу. Вот, есть вино. Пока ничего не говори — когда будешь готова, расскажешь эту историю.

* * *

Полные теней пещеры усеяли бока холмов к северо-западу от оазиса. Песчаная пыль затемнила звезды над головами. Ночь спустилась на Рараку быстро, как всегда, и дневная жара быстро исчезала. Этой ночью будет морозно.

Четверо всадников видели на неподвижных конях в одной из пещер, и пар поднимался над взмыленными скакунами. Доспехи блестели словно белая кость, а лица отличались нездоровой, смертельной бледностью.

Она заметили конного воина издалека и спокойно скрылись, ибо не одинокий всадник был их добычей. И, хотя ни один не сказал вслух, они были рады.

Он огромен, этот чужак. На коне под стать. За ним влекутся тысячи пленных душ, но он тянет призрачные цепи, не обращая внимания на вес. Каменный меч висит за плечами, в нем два жадных до крови духа.

Короче говоря, жуткое видение.

Они слушали стихающий топот огромных копыт. Они выждали, когда каменный лес на краю оазиса поглотит звук.

Затем Жорруде откашлялся. — Наша тропа отныне чиста, братья. Нарушители отдыхают неподалеку, среди лагеря армии, пришедшей на битву с жителями оазиса. Мы обрушимся на них на заре.

— Брат Жорруде, — пророкотал Эниас, — что за чудовище пересекло наш путь?

— Не знаю, Брат Эниас, но оно сулит смерть.

— Точно, — зарычал Малачар.

— Наши кони уже отдохнули, — заявил Жорруде.

Четверо Тисте Лиосан поехали вверх по склону, пока не оказались на вершине, и повернули конец к югу. Жорруде бросил за плечо взгляд, убеждаясь, что чужак не изменил маршрут, выследив их в пещере. Прячущихся. Да, вот истина, пусть и позорная. Он подавил дрожь, всматриваясь в темноту на опушке каменного леса.

Но привидение не показывалось.

— Во имя Озрика, Повелителя Неба, — пропел чуть слышно Жорруде, ведя братьев по холму, — благодарю тебя за это…

* * *

На краю поляну Карса Орлонг оглнулся на далеких всадников. Он заметил их задолго до того, как был замечен сам, и посмеялся их поспешному бегству с пути.

Что же, в оазисе его поджидает множество врагов, а ночь продлится не вечно.

Увы.

Глава 25

Слушай их скрежет

Цепи живущих

Мгновения прошлого прочно сковали

Бряцают обломки

Лязг несется по следу

Каждый шаг продолжает

Панихиду потерь.

Дом Цепей, Рыбак Кел Тат

Он сидел скрестив ноги во тьме, угнездившись в привычном месте, на крайнем восточном гребне — глаза сомкнуты, на сухом лице слабая улыбка. Он высвободил свой садок особенно сложным узором, незримая сеть растянулась над всем оазисом. Скоро ее порвут, отлично понимал он, но в настоящий миг можно ощутить любой шаг, любую дрожь. Силы воистину собираются, ночь шепчет обещанием крови и разрушения.

Фебрил был доволен. Ша'ик полностью изолирована. Армия убийц напана уже вылезает из тайных убежищ, ибо паника сдавила Корболо Дому горло. Камист Рело вернулся из секретного странствия по садкам. За равниной окапывается армия малазан, Адъюнкт точит отатараловый меч в предвкушении утренней битвы.

Но есть одна тревожная деталь. Необычная нарастающая песня. Голос самой Рараку. Он гадал, что привнесет песня в роковую ночь. Худ близко — да, сам бог — и это маскирует иные… присутствия. Но песок растревожен, пробужденный, наверное, прибытием Господина Смерти. Духи и призраки сползлись — без сомнений, желают увидеть обещанное множество смертей.

Забавно, но он не особо встревожен.

— Будет резня. Еще один апокалипсис в беспокойных песках Рараку. Так и должно быть.

* * *

По всем внешним признакам Л'орик был мертв. Его бесцеремонно оттащили к стене командного шатра и бросили. Нож выпал из спины, он лежал лицом к грубой ткани шатра, глаза открыты и вроде бы незрячи.

Позади распоряжался Главнокомандующий Апокалипсиса.

— Выпусти всех, Хенарас, кроме личной стражи. Хочу, чтобы все милые шпионки Бидитала были выслежены и убиты — и найдите Сциллару. Сучка сыграла в последний раз.

Ты, Дюрил, возьми еще человека и скачи к Адъюнкту. Доставьте мое послание; и постарайтесь, чтобы вас никто не заметил. Матток расставил своих воинов. Файэлле поможет колдовством. Доведите до Таворы необходимость отозвать убийц, или они сделают за Богиню Вихря ее работу.

— Главнокомандующий, — сказал кто-то, — что с Леоменом Молотильщиком?

— Четвертая рота и Файэлле должны незаметно уйти через один звон. Леомен не подойдет близко ни к нам, ни к армии. Капрал Эфюме, хочу, чтобы ты был на расстоянии арбалетного выстрела от Фебрила — ублюдок прячется в обычном месте. Ну, я что-то упустил?

— Мой страх нарастает, — промурлыкала Хенарас. — Что-то творится… в святой пустыне. Хуже того, чувствую близость ужасных сил…

— Вот почему нам нужны Адъюнкт и ее треклятый меч. Здесь мы в безопасности, Хенарас?

— Думаю, да… Чары, которые сплели над шатром мы с Камистом и Файэлле, способны смутить бога.

— Что же, вашу похвальбу скоро могут проверить, — прогудел Корболо Дом.

Он добавил что-то еще, но странный булькающий звук из-за стенки шатра, где лежал Л'орик, заглушил голос напана. Жидкость брызнула на внешнюю ткань, раздался вздох, слышимый только лежащему рядом Л'орику. Когти проткнули низ шатра, разрезав ткань на ленты. Четырехглазая, невыразимо уродливая морда пялилась на него через прорехи.

— Брат, плохо выглядишь.

— Видимость обманчива, Серожаб. Например, ты еще хуже на вид.

Демон схватил Л'орика за руку, начал рывками вытаскивать из шатра. — Доверительно. Я съел только двух стражей, чары спят и путь наш свободен. Что-то близится. Вполне зловещее. Откровенно. Признаюсь, мне страшно, и советую нам… спрятаться.

— На время мы так и сделаем. Найди укромное место, Серожаб.

— Уверенно. Найду.

— Потом оставишь меня и вернешься к Фелисин. Ассасины охотятся…

— Восхитительно.

* * *

Казенел прежде был семкийцем, шаманом, но отныне он убивал по приказу хозяина. И наслаждался этим, хотя, строго говоря, убивать мазалан ему нравилось больше, чем местных. Но хотя бы пусть его нынешние жертвы будут не семкийцами — убийство сородичей принять трудно. Впрочем, встреча с ними как с врагами кажется маловероятной. Корболо Дом практически усыновил немногих выживших членов клана, сражавшихся с ним и Камистом Рело против Упряжки.

Нет, здесь лишь две женщины, служанки мясника Бидитала.

Он неподвижно залег на краю поляны, наблюдая. Одна из них Сциллара — Казенел знал, хозяин будет рад, если он вернется с отрубленной головой женщины. Вторая тоже знакома, он видел ее в обществе Ша'ик и Леомена.

Очевидно также, что они прячутся, а значит, играют важнейшую роль в планах Бидитала.

Он медленно поднял правую руку: два быстрых жеста заставили четверых помощников разойтись по линии деревьев, окружая местоположение женщин. Ассасин чуть слышно забормотал заклинание, сплетая древние, зловещие на слух слова, что должны навевать жертвам вялость, отуплять все чувства. И улыбнулся, видя, что женские головы одновременно поникли.

Казенел встал из укрытия. Нужда скрываться прошла. Он ступил на поляну. Четверо сородичей сделали так же.

Вытащили ножи, подошли поближе.

Казенел так и не увидел огромного лезвия, разрубившего его пополам — от шеи до бедра. Мгновенное ощущение: он распадается надвое — и накатило забвение, и он не услышал воплей кузенов, когда владетель каменного меча шествовал между ними.

Когда Казенел открыл наконец, призрачные глаза, чтобы узреть врата Худа, он порадовался, видя четверых кузенов рядом.

Стирая кровь к меча, Карса Орлонг повернулся к женщинам. — Фелисин, — прорычал он, — шрамы пылают прямо на твоей душе. Бидитал явно пренебрег моими советами. Да будет так. Где он?

Все еще ощущая непонятное, захватившее все чувства отупение, Фелисин могла лишь покачать головой.

Карса скривился и посмотрел на другую. — Ночь украла и твой язык?

— Нет. Да. Нет, точно нет. Думаю, на нас напустили колдовство. Но мы уже оправляемся. Тоблакай, ты ушел надолго.

— И теперь вернулся. Где Леомен? Бидитал? Фебрил? Корболо Дом? Камист Рело? Геборик Руки Духа?

— Впечатляющий список — похоже, у тебя будет хлопотливая ночь. Ищи их где хочешь, Тоблакай. Ночь ждет.

Фелисин сипло вздохнула, охватывая себя руками и глядя на ужасного воина. Он только что убил пятерых ассасинов пятью размашистыми, почти поэтическими выпадами громадного меча. Легкость расправы наводила ужас. Верно, ассасины хотели сделать так же с ней и Сцилларой…

Карса расслабил плечи и пошел по тропе к городу. Через миг он пропал из вида.

Сциллара подошла к Фелисин, опустила руку на плечо. — Смерть всегда потрясает. Онемение пройдет, обещаю.

Но Фелисин потрясла головой. — Кроме Леомена, — шепнула она.

— Что?

— Кого он назвал. Хочет убить всех, кроме Леомена.

Сциллара не спеша повернулась лицом к тропе; по лицу промелькнуло холодное, задумчивое выражение.

* * *

Последние двое сразили четверых воинов и подошли к шатру на тридцать шагов, прежде чем пасть. Кривясь, Матток смотрел на утыканные стрелами, изрубленные клинками трупы. Шесть попыток покушения за одну ночь, а первый звон еще не прозвучал.

Хватит!

— Т'морол, собери мой клан.

Согласно буркнув, грузный воин пошел прочь. Матток потуже натянул плащ и вернулся в шатер.

Внутри скромных покоев он помедлил, погружаясь в раздумья. Потом встряхнулся и подошел к завешенному шкурой сундуку около постели. Согнулся, откинул покрывало и поднял резную крышку.

Внутри покоилась Книга Дриджны.

Ша'ик поручила книгу его заботам.

Чтобы сберечь.

Закрыв крышку, он запер замок и поднял сундук на плечо. Было слышно, как воины в окрестной тьме снимают лагерь. — Т'морол.

— Вождь.

— Мы скачем на соединение с Леоменом Молотильщиком. Остальные кланы охраняют Ша'ик, хотя я уверен, она вне опасности. Они могут ей понадобиться поутру.

Темные холодные глаза Т'морола не отрывались от вождя. Выражение его лица было невозможно прочесть. — Мы ускачем от битвы, Вождь?

— Для сбережения Священной Книги может понадобиться бегство, старый друг. На рассвете мы будем на самом краю.

— Оценивая ветер.

— Да, Т'морол. Узнавая, куда ветер дует.

Бородатый воин кивнул: — Коней уже седлают. Я прикажу ускорить сборы.

* * *

Геборик слушал тишину. Лишь его кости могли ощущать дрожь магической паутины, покрывшей целый оазис и руины города. Тугие нити вибрируют, когда различные силы начинают двигаться, а затем с дикарским пренебрежением рвать паутину.

Он скатился с лежака, застонав от наспех исцеленных ран, и неуверенно встал. Угли умерли в жаровнях. Сумрак казался плотным, он будто не хотел уступать ему дорогу к выходу. Геборик оскалил зубы. Когтистые пальцы сжались.

Духи скитаются по городу. Даже боги ощущаются близко, они желают стать свидетелями того, что случится. Желают видеть или выбрать момент для действия. Толчок тут, рывок там, только чтобы ублажить самолюбие… только чтобы пронаблюдать, что изменится. Вот такие игры он презирает, они стали источником яростного сопротивления многие годы назад. Вот мера его преступления, если это было преступлением. «И они отняли у меня руки. Только чтобы иной бог их вернул».

Он понял, что равнодушен к Тричу. Невольный Дестриант нового бога войны, пусть его и одарили. Не изменились и его желания. «Остров Отатараль, нефритовый гигант — вот что меня ждет. Возвращение силы». Слова проносились по разуму, а он понимал, что в них таится обман. Тайна, которую он знает, но не желает придавать форму. Ни сейчас, ни когда-либо до мгновения, когда встанет на пустошах, в тени искривленного шпиля.

«Но сначала я встречу более неотложный вызов — выйду из лагеря живым».

Он еще помешкал у выхода, протягивая в окрестную темноту все свои чувства. Найдя путь чистым — хотя бы первые двадцать прыжков — метнулся вперед.

* * *

В последний раз перекатив желудь в пальцах, он спрятал его в кармашек пояса и по-змеиному выполз из трещины.

— О бессердечные руки Худа…

Песня стала далеким громом, сотрясающим кости, и ему это не нравилось. Что еще хуже, в оазисе проснулись такие могучие силы, что даже он, не практик колдовства, ощущает пожар в крови.

Калам Мекхар в очередной раз проверил длинные клинки и вложил в ножны. Было искушение выхватить отатараловый нож и разогнать с пути всякую магию. Но ведь это действует в обе стороны, не так ли?

Он изучал путь впереди. Свет звезд казался странно приглушенным. Калам напрягал память, извлекая всё, что заметил за время дневной лежки. Пальмы, призрачные стволы над обрушенными кирпичными стенами и завалами камня. Остатки коралей, загоны, хижины пастухов. Полосы песчаной почвы, покрытые хрупкими листьями и шелухой орехов. Никаких новых силуэтов.

Калам двинулся.

Впереди виднелись угловатые линии строений, все низко над землей — не более чем глинобитные фундаменты, над которыми поднялись полотняные, тростниковые и ратанговые стены. Значит, обитаемые жилища.

Далеко справа смутно виднелся необычный лес каменных деревьев. Он замыслил было подобраться с той стороны, но было нечто зловещее и отталкивающее в этом месте; он подозревал, что оно не так пустынно, как кажется.

Приблизившись к хорошо утоптанной улице между хижин, он уловил промельк движения — слева направо, через открытое пространство. Калам бросился наземь и замер. Вторая фигура, за ней третья, четвертая и пятая.

«Рука». Ну-ка, кто в здешнем лагере организует ассасинов в «руки»? Выждав шесть ударов сердца, он пошел туда, откуда выскользнули убийцы, и двинулся следом. Пятеро сохраняли между собой расстояние в семь шагов, на два шага больше, чем делали бы Когти. «Проклятие, неужели Котиллион подозревал? Хотел, чтобы я подтвердил?

Это Крючки».

Семь или пять, для Калама было мало разницы.

Он уже видел замыкающего ассасина. Человек нес с собой зачарованные предметы, отчего его фигура казалась размытой, извивающейся. Темно-серая одежда, мокасины, перчатки и капюшон, в руках блестят черненые кинжалы.

Итак, не просто патруль, а охотничья партия.

Калам сократил расстояние до пяти шагов и рванулся вперед.

Правая рука крепко захватила рот и челюсть ассасина, одновременно левая оказалась на затылке. Резкий рывок сломал убийце шею.

Рвота залила защищенную кожей перчатки ладонь, но Калам не ослабил захвата, опуская труп на землю. Положив тело, вытер руки о серую одежду и двинулся дальше.

Через две сотни ударов сердца в живых оставалось лишь двое. Путь повел их кривыми окольными тропами в район некогда величественных, а ныне разрушенных храмов. Они встали на краю широкой площади, очевидно, поджидая товарищей.

Калам подошел туда же, словно третий член группы. На него не обратили внимания — взгляды были устремлены к зданию на той стороне площади. Еще миг, и Калам выхватил оба кинжала, вонзив ассасинам в спины.

Тихие стоны… оба мужчины осели на пыльную мостовую. Выпад, предназначенный командиру «руки», принес мгновенную смерть, но Калам чуть отклонил второе лезвие и теперь присел над умирающим. — Если твои хозяева слушают, — пробормотал он, — а им следовало бы… Комплименты от Когтя. До скорой встречи.

Вытащив кинжалы, он вытер лезвия и вложил в ножны.

Целью охотников, заключил Калам, были руины напротив. Очень хорошо: у него до сих пор нет друзей в проклятом лагере.

Он пошел вдоль края площади.

В начале следующей улицы обнаружились еще три трупы, все молодые женщины. Кровь и раны показывали, что произошла яростная схватка; две кровавые дорожки вели в сторону храма.

Калам шел по ним, пока не уверился, что раненые скрылись в зияющем проеме дверей. И замер.

Из широкого прохода неслась вонь магии. «Проклятие, это место недавно освящено».

Изнутри ни звука. Он двинулся вперед, пока не встал у края проема.

Тело лежало прямо за ним — посеревшее, изломанное, со всеми признаками гибели от магической волны. В темноте плавали тени.

Калам вытащил отатараловое лезвие и крадучись прошел в дверь.

Теневые духи отпрянули.

Пол давным-давно провалился, образовав широкую яму. В пяти шагах, у основания насыпи из обломков, юная девушка сидела среди лужи крови и выпотрошенных тел. Она была покрыта багрянцем; глаза мрачно блеснули, глядя на Калама. — Ты помнишь тьму? — спросила она.

Не отвечая, он обошел девушку на безопасном расстоянии. — Не шевелись, милашка, и переживешь мой визит.

Тонкий голос взвизгнул из сумрака за провалом: — Ее разум улетел, Коготь. Не было времени, увы, чтобы полностью закалить подданных перед ужасами современной жизни, хотя я пытался. Но тебе в любом случае нужно понять, что я не враг. Скажу, что меня пытается убить никто иной, как малазанский изменник Корболо Дом. И Камист Рело, разумеется. Указать тебе дорогу к их жилищам?

— Скоро сам найду, — пробурчал Калам.

— Думаешь, отатаралового ножа достаточно, Коготь? Здесь, в моем храме? Понимаешь природу этого места? Воображаю, ты так думаешь, но боюсь, что ты ошибся. Рабовладелец, предложи нашему гостю вина из кувшина.

Изуродованный человек мерзко завозился в мусоре слева от Калама. Ни рук, ни ног. Масса влажных язв и проказной гнили. Какой ужасный абсурд: к спине твари был привязан серебряный поднос, на котором стоял широкий кувшин из обожженной глины.

— Боюсь, он порядком медлителен. Но уверяю тебя, вино столь превосходно, что заслуживает ожидания. Ассасин, ты в присутствии Бидитала, архижреца всего погибшего, сломанного, раненого и страдающего. Мое собственное… пробуждение оказалось, признаю, долгим и мучительным. Мой разум создал всяческие детали культа, который я готов был возглавить. Но я не подозревал, что все мои усилия были… направляемы извне.

Слепота, гнусная и поистине достойная презрения. Даже когда судьбоносные изображения нового Дома были передо мной, я не понял истину. Этот отколотый фрагмент Куральд Эмурланна, Коготь, не будет более игрушкой пустынной богини. Как и Императрицы. Никто из вас его не получит, ибо я стану сердцем нового Дома Цепей. Скажи своей императрице, ассасин: пусть держится в стороне. Мы равнодушны к тому, кто будет править руинами за Святой Пустыней. Пусть их получает.

— А Ша'ик?

— Можете забирать и ее. Вести назад в Анту в цепях — в этом будет больше поэзии, нежели ты способен вообразить.

Теневые духи — души, вырванные из Куральд Эмурланна — тянулись все ближе к Каламу, и он с содроганием понял, что отатаралового кинжала окажется недостаточно. — Интересное предложение, — пробормотал ассасин. — Но что-то мне говорит, Бидитал, что тут больше лжи, чем правды.

— Полагаю, ты прав, — вздохнул архижрец. — Мне нужна Ша'ик, хотя бы на ночь и утро. Фебрила и Корболо Дома нужно прижать к ногтю, и заверяю тебя, мы могли бы работать вдвоем и к обоюдной выгоде. Корболо назвал себя Главой Крючков. Да, он готов вернуться в объятия Лейсин, более или менее, и обменять Ша'ик на новые чины. Что до Фебрила, уж поверь: он желает того, чего способен пожелать лишь безумец.

— К чему все разговоры, Бидитал? Ты ведь не намерен оставлять меня в живых. Но есть другое дело. Идут два зверя — псы, но не из Теней, а какие-то другие. Их призвал ты, Бидитал? Ты или твой Увечный Бог взаправду поверили, что можете ими управлять? Ну, тогда тут ТЫ настоящий безумец.

Бидитал подался вперед. — Они ищут хозяина! — прошипел он.

«Да, Котиллион был прав насчет Скованного». — Лишь достойного, — возразил Калам. — Иными словами, лишь того, кто злее и сильнее их. Но в этом оазисе таких индивидов не найти. Боюсь, они тут всех поубивают.

— Ты ничего не знаешь, ассасин, — мурлыкнул, разгибаясь, Бидитал. — Не знаешь о власти, коей я отныне наделен. Я не намерен отпускать тебя? Что ж, думаю, ты вполне прав. Ты выказал слишком большую осведомленность и слишком малый энтузиазм к моим предложениям, хотя я мог надеяться… Неприятное откровение, но это уже не играет роли. Мои служанки рассыпались вокруг, видишь ли, защищая каждый подход, замедляя их. Ага, прибыл Рабовладелец. Ради всего святого, попробуй вина. Я даже готов задержаться. Но едва ты выпьешь, откланяюсь. Я дал обещание Ша'ик, в конце концов, и намерен его сдержать. Если тебе, паче чаяния, удастся уйти живым, знай: я не стану мешать в действиях против Корболо Дома и его приспешников. Ты это заслужил.

— Лучше уходи сейчас, Бидитал. Этой ночью я не хочу вина.

— Как пожелаешь.

Тьма сомкнулась, окружая архижреца, и Калам вздрогнул от зловещей бесцеремонности магического исчезновения.

Духи пошли в атаку.

Сверкнули ножи, нелюдские крики огласили помещение. Как оказалось, отатараловый нож вполне сгодился. Как и своевременное появление бога.

* * *

Похоже, Корболо Дом этой ночью спустил на союзников всю свою армию. Снова и снова путь Карсы преграждали ретивые убийцы. Трупы оставались лежать позади. Он получил несколько небольших ран от зачарованных клинков, но почти вся кровь принадлежала жертвам.

Теперь он шагал, держа меч обеими руками, чуть опустив и сместив в сторону острие. У жилища Геборика прятались четверо ассасинов. Покончив с ними, Карса разрезал новый полог на входе и вошел, чтобы найти комнату пустой. Разочарованный Тоблакай отправился к храмовому кругу. Яма Леомена также оказалась необитаемой — похоже, уже довольно давно.

Приближаясь к храму Бидитала, Карса замедлил шаги, слыша впереди звуки схватки. Воздух разрывали крики. Подняв оружие, Тоблакай ринулся вперед.

Некое существо выползало из дверей на брюхе, что-то бормоча. Карса не сразу узнал человека. Подождал, пока усилия рабовладельца не принесли его к ногам Тоблакая. Исковерканное болезнью лицо поднялось.

— Он дерется как демон! — прохрипел Силгар. — Оба клинка режут духов, оставляя извиваться куски! Бог стоит за плечом. Убей их, Теблор! Убей обоих!

Карса ощерился. — Я не принимаю твоих приказов, Рабовладелец! Забыл?

— Дурак! — Силгар плюнул. — Мы теперь братья по Дому, ты и я. Ты Рыцарь Цепей, а я Прокаженный. Увечный избрал нас! А Бидитал стал Магом…

— Да, Бидитал. Он внутри?

— Нет — он мудро сбежал, что делаю и я. Коготь и его бог-покровитель перебили последних теневых слуг. Ты Рыцарь — у тебя тоже есть покровитель, Карса Орлонг из Теблоров. Убей врага… вот что ты должен делать…

Карса улыбнулся: — И сделаю. — Он перехватил рукоять меча, вонзая острие между лопаток Силгара, отделяя позвоночник. Клинок вышел из грудины и застрял между камнями мостовой.

Мерзкая жидкость потекла из рабовладельца. Голова треснулась о камень, жизнь ушла. «Леомен был прав еще тогда. Быстрая смерть была бы лучше».

Карса освободил меч. — Я не хожу за богами-покровителями, — зарычал он. Отвернулся от храма. Бидитал мог уйти с помощью волшебства, скрываясь в тенях. Но в пыли должны остаться следы…

Тоблакай прошел мимо Силгара, человека, некогда пытавшегося его поработить, и начал поиски.

* * *

Двадцать воинов из клана Маттока сопровождали Корабба Бхилана Зену'аласа на пути к лагерю Леомена. Им никто не помешал, хотя Корабб был уверен — за отрядом следят незримые глаза.

Они въехали по склону и были перехвачены дозорными. Более приятных звуков Корабб не мог вообразить. Знакомые голоса, воины, бок о бок сражавшиеся с малазанами.

— Это же Корабб!

В кладовой Избранной ему дали крючковатый меч, и теперь он высоко поднял его перед выскочившими из укрытий стражниками. — Я должен говорить с Леоменом! Где он?

— Спит, — буркнул один из дозорных. — Если тебе повезло, Бхилан, такое громкое прибытие его пробудило. Скачи к центру холма, а людей оставь здесь.

Корабб взвился: — Они сородичи самого Маттока…

— Приказ Леомена. Никто из оазиса не смеет войти в лагерь.

Кривясь, Корабб кивнул и отослал конников назад. — Не обижайтесь, друзья, — крикнул он. — Прошу.

Не дожидаясь ответа, он спешился и поспешил в шатер Леомена.

Вождь стоял у входа, делая глубокие глотки из бурдюка. Он был без доспехов, в одной тонкой, пропитанной потом льняной рубахе.

Корабб встал перед ним. — Многое нужно передать, Леомен Молотильщик.

— Так выкладывай, — ответил, опуская воду, Леомен.

— Изо всех гонцов только я выжил и пробрался к Ша'ик. Сердце ее переменилось — ныне она приказывает тебе возглавить Армию Откровения. К утру. Ты, а не Корболо Дом, поведешь нас к победе.

— Да неужели, — протянул тот, опуская глаза и отворачиваясь. — Напан поставил ассасинов между нами и Ша'ик?

— Да, но они не бросят вызов всей силе. Что они, сошли с ума?

— Верно. И Корболо Дом это понимает…

— Его еще не уведомили о смене командования — по крайней мере, когда я уезжал. Но Ша'ик потребовала его присутствия…

— Что он проигнорирует. Все остальное напану и так известно. Скажи, Корабб, ты думаешь, его Собакодавы подчинятся новому командиру?

— У них не будет выбора! Так приказала Избранная!

Леомен медленно кивнул. И повернулся к шатру: — Снимать лагерь. Мы едем к Ша'ик.

Восторг наполнил грудь Корабба. Утро будет принадлежать Леомену Молотильщику. — Как и должно быть, — шепнул он.

* * *

Калам вышел наружу. Одежда была вся в клочьях, но сам он не пострадал. Хотя был изрядно потрясен. Он всегда считал себя одним из способнейших ассасинов, он успел за годы скрестить клинки с целым полчищем опаснейших врагов но Котиллион заставил его устыдиться.

«Не удивительно, что этот ублюдок — бог. Дыханье Худа, никогда не видел такого мастерства. А его треклятая веревка!»

Калам глубоко вздохнул. Он сделал то, о чем просил Покровитель. Нашел источник угрозы Королевству Теней. Или, по меньшей мере, подтвердил массу подозрений. Здешний фрагмент Куральд Эмурланна станет путем узурпации… со стороны самого Увечного Бога. Дом Цепей вошел в игру и мир поистине стал хрупким.

Он одернул себя. Оставить это Котиллиону и Амманасу. Перед ним сегодня иные, более неотложные задачи. И Покровитель Ассасинов был достаточно любезен, вернул пару любимых клинков.

Глаза зажглись, когда он заметил труп прокаженного. И сузились. Калам подошел ближе. «Боги подлые, та же рана. Не знай я сути, сказал бы, что это поработал мечом Т'лан Имасс». Кровь уже загустела, впилась в пыль меж камней.

Калам помедлил, раздумывая. Корболо Дом не стал бы размещать лагерь своей армии в развалинах города. И не в каменном лесу, что западнее. Напан пожелал бы место ровное и чистое, с возможностью выкопать рвы и заметить врага издалека.

Восток, значит — там, где прежде были орошаемые поля пригорода.

Он повернулся в том направлении и двинулся в путь.

Из одной лужи темноты в другую, вдоль до странного безлюдных улиц и переулков. Тяжелые слои колдовства легли на оазис и, казалось, текут как реки — иные столь вязкие, что Каламу пришлось склоняться, пробиваясь. Миазмы, потоки, перемешавшиеся до неузнаваемости, но все одинаково мерзкие. Кости болят, голову ломит, в глаза словно насыпали горячего песка.

Найдя хорошо утоптанную тропу как раз в восточном направлении, он пошел по краю, где тени глубже. И через двести шагов заметил земляное укрепление.

«Малазанская планировка. Это, напан, было ошибкой».

Он не успел приблизиться, увидев выходящий из ворот авангард. За передовой ротой шагали солдаты, по бокам ехали копейщики.

Калам нырнул в проулок.

Отряд маршировал медленно, оружие завернуто, копыта коней обмотаны кожей. Забавно, ведь, на его вкус, чем меньше солдат останется в лагере, тем лучше. Похоже, что все роты, кроме резерва, расходятся по полю завтрашней битвы. Разумеется, Корболо Дом позаботится оставить себе хорошую охрану.

Он ведь назвал себя главой Крючков. И даже Котиллион, бывший Танцор, ничего не знал об этом. Хотя удостоил такое откровение лишь ухмылки.

Последние солдаты прошли мимо. Калам отсчитал полсотни ударов сердца и двинулся к укреплению Собакодавов.

Перед валом обнаружилась уступчатая траншея. Хорошая преграда для атакующей армии, но лишь небольшое затруднение для ассасина-одиночки. Он спустился вниз и влез на вал, замерев на краю.

Должны быть дозоры. Ворота в тридцати шагах, освещены фонарями. Он сместился туда, где уже не было света, и перемахнул гребень вала. Дозорный справа был слишком далеко, чтобы заметить ползущего по твердой, иссушенной солнцем почве.

Второй ров, мельче, а за ним размеренные ряды палаток; в самой середине большой командный шатер.

Калам вошел в лагерь.

Как он и подозревал, большинство палаток оказались пустыми. Вскоре он уже залег на краю широкого прохода вокруг шатра.

Через каждые пять шагов его охраняли стражники, сжимавшие в руках заряженные самострелы. Факелы пылали на шестах через каждые десять шагов, заливая улицу трепещущим светом. Еще трое стражников закрывали вход — в серых одеждах, без видимого оружия.

«Преграда из плоти и крови… а дальше колдовские чары. Ну, не все сразу».

Он вытащил пару арбалетов без ребер: оружие «Когтя», черненое, все в винтах. Калам вложил болты в пазы и тщательно взвел пружины. И присел, чтобы продумать дальнейшее.

На его глазах воздух завихрился перед входом в шатер, открылся портал. Слепящий белый свет, вспышка пламени — появился Камист Рело. Портал за ним сжался и мигнул, исчезая.

Маг выглядел утомленным, но необычайно торжествующим. Он сделал жест страже и вошел в шатер. Трое ассасинов в сером последовали за магом.

Легкая как лист рука опустилась на плечо Калама, голос прохрипел: — Смотри вперед, солдат.

Он знал этот голос со времен более отдаленных, чем хотелось бы. Но ублюдок мертв. Он умер еще до того, как Угрюмая захватила трон.

— Какое счастье, — звучал голос (Калам знал, что сожженное брызгами кислоты лицо сейчас улыбается), — что любовь между членами нашего былого… братства нетленна. Я-то думал, что переживу всех и каждого… включая тебя. Что же, забудем. Нужно войти внутрь, солдат? Тогда лучше отвлечь внимание. Дай нам полсотни ударов сердца… или около того, капрал. — Рука отдернулась.

Калам Мекхар сипло, прерывисто вздохнул. Что тут творится, ради Худа? Треклятый капитан изменил. Его тело нашли в Малазе наутро после Устранений… нечто напоминающее его тело…

Он снова сосредоточился на командном шатре. Вдалеке ночь разрезал визг, затем раздался безошибочно узнаваемый грохот морантских припасов. Стража куда-то побежала.

Сунув один арбалет за пояс, Калам выхватил отатараловый нож. Еще немного, и остались лишь двое Собакодавов, оба справа от входа. Они смотрели в сторону нападения — там крики разрывали воздух, крики ужаса и боли.

Калам рванулся вперед, поднимая арбалет в левой руке. Отдача заставила загудеть кости. Болт упокоился в спине стражника, что стоял подальше. Длинный клинок вошел в ближайшего, пробив кожу между бронзовыми пластинами, пронзая плоть между ребер, касаясь сердца.

Кровь брызнула вслед высвобожденному оружию; ассасин метнулся в проход шатра.

Охранные чары пали перед ним.

На пороге он перезарядил арбалет и прикрепил к браслету на предплечье, внутри широкого рукава. Затем сделал то же со вторым.

В главном помещении обнаружился всего один обитатель — ассасин в сером; он развернулся навстречу Каламу, пара кривых ножей кетра сверкнула, занимая боевое положение. Лицо под капюшоном лишено выражения, узкое, потемневшее на солнце, татуировки в пардийском стиле, но изящные завитки испорчены более грубым знаком на лбу — крючковатым когтем.

Одетый в серое внезапно улыбнулся. — Калам Мекхар. Подозреваю, ты меня не помнишь.

Вместо ответа Калам вытащил второй нож и атаковал.

Искры полетели, когда столкнулись с тихим звоном клинки; пардиец отступил на два шага, затем размашисто ударил в ответ, прыгая вправо и поворачиваясь, чтобы получить больше места. Калам не ослаблял натиск, оружие взлетало, блестя, заставляя Крючка держать оборону.

Он был искусен даже с такими тяжелыми клинками, быстр и силен. Кинжалы Калама принимали на себя удары, от которых дрожали кости. Пардиец явно желал сломать более слабые клинки противника, и, хотя они были выкованы на совесть, на остриях появлялись все новые зазубрины.

Что хуже, Калам понимал, что времени у него нет. Отвлекающий маневр продолжался, но теперь, кроме треска жульков, раздавался и рев магических волн. Какие бы отряды не нападали на Собакодавов, маги сумели найти ответ.

К тому же этот Крючок вошел в шатер не один.

Калам резко изменил стиль, вытянув левую руку и отведя правую назад, в защитную позицию. Отражая выпады острием клинка, он медленно сгибал левую руку. Легчайший поворот бедер, опорная нога сместилась назад…

И пардиец сократил дистанцию на шаг.

Правая рука Калама взметнулась, отбивая оба ножа кетра; одновременно он начал высоко поднимать левую. Пардиец поднял ножи, чтобы отразить удар сверху.

Калам качнулся ближе и всадил правой рукой длинный клинок, вскрыв противнику брюхо.

Поток жидкостей — острие ощупало позвоночник и вышло со спины.

Крючок успел поймать гардой левый клинок и вырвать из руки Калама. Но тут же он осел, сгибаясь пополам над раной и застрявшим клинком.

Калам склонился над ним. — Нет, — прогудел он, — не помню тебя.

Вытащил оружие, позволив умирающему упасть на многослойный ковер.

— Чертовский позор, — задумчиво произнес голос от стены.

Калам не спеша повернулся. — Камист Рело. А я тебя ищу.

Верховный маг улыбнулся. Его охраняли двое Крючков, один из них держал, с любопытством изучая, выпавший нож Калама. — Мы ожидали нападения Когтей, — сказал Рело. — Но, признаюсь, атака давних мертвецов в ожидания не входила. Это Рараку, понимаешь. Проклятая страна… оживает. Ну, да ладно. Скоро тут будет… тишина.

— У него оружие из отатарала, — предостерег ассасин, что был справа от Рело.

Калам глянул на окровавленный клинок в правой руке. — Ах да, этот.

— Тогда, — вздохнул верховный маг, — вам двоим придется взять его… гм, обыденным способом. Сумеете?

Тот, что держал нож, отбросил его и отозвался: — Мы наблюдали. У него есть мастерство… старого образца. Один на один… каждый из нас оказался бы в затруднении. Но против двоих?

Калам готов был согласиться с оценкой ассасина. Он сделал шаг назад и спрятал оружие, пророкотав. — Полагаю, он прав. — Другой рукой Калам вытащил желудь и бросил на пол. Все трое противников отскочили, когда желудь покатился, подпрыгивая. Наконец безобидный предмет замер.

Один их Крючков фыркнул. Отбросил желудь ногой.

Затем оба ассасина шагнули, блеснув кинжалами.

Калам поднял руки, вывернул запястья кнаружи — и резко согнул.

Крючки одновременно хрюкнули, отшатнувшись. В каждом засело по болту.

— Беззаботные, — пробормотал Калам.

Камист взвизгнул, открывая садок.

Колдовская волна поразила верховного мага неожиданно, придя совсем с иной стороны. Смертельные чары охватили его кипящей, яростной сетью черного пламени.

Вопли усилились. Камист Рело упал навзничь, колдовство все еще мерцало на дергающемся обгорелом теле.

Некая фигура медленно вышла оттуда, куда Крючок только что пнул желудь, и присела над Камистом Рело. — Неверность — вот что возмущает нас сильнее всего, — сообщила она умирающему магу. — Мы всегда отвечаем. Всегда отвечали и будем отвечать.

Калам подобрал второй клинок; взгляд его был направлен на полотняную заднюю стену шатра. — Он за ней, — сказал ассасин, помедлил и улыбнулся. — Рад видеть, Быстрый.

Быстрый Бен оглянулся и кивнул.

Колдун, отметил Калам, выглядит старше. Потрепанным. Шрамы выжжены не на коже, а на сердце. «Думаю, когда все закончится, он не сможет передать мне радостные новости». — Не ты ли, — спросил он Быстрого Бена, — устроил эти отвлекающие маневры?

— Нет. И не Худ, хотя жуткий ублюдок прибыл сюда. Это всё Рараку.

— Так и Камист говорил. Не то чтобы я вас понял…

— Тогда объясню позже, дружище. — Быстрый Бен встал. Повернулся к заднему выходу. — Думаю, с ним ведьма Хенарас. Она подкрепила бешеные чары, которые наложил Камист Рело.

Калам подошел к проходу. — Предоставь это мне, — прорычал он, вытаскивая из ножен отатараловый клинок.

Комната за пологом была маленькой, почти всю ее занимал стол с картами. Сверху лежало тело Хенарас. По ножкам стола еще стекала кровь.

Калам оглянулся на Бена и молча поднял брови.

Колдун покачал головой.

Ассасин осторожно подошел и увидел на груди женщины что-то серебристое, блестящее.

Жемчужину.

— Похоже, путь свободен, — шепнул Калам.

Проход напротив тоже был завешен пологом.

Калам отвел его кончиками ножей.

Большое кресло с высокой спинкой заполняло все помещение, и на нем восседал Корболо Дом.

Синяя кожа приобрела пепельно-серый оттенок, руки дрожали на резных подлокотниках. Когда он заговорил, голос был писклявым и напряженным, дрожащим от страха: — Я послал эмиссара Адъюнкту. Приглашение. Я готов атаковать Ша'ик и ее племена — со своими Собакодавами.

Калам хмыкнул. — Если думаешь, Корболо, что мы прибыли с ответом, то ошибаешься.

Глаза напана переметнулись на Быстрого Бена. — Мы решили, что ты или мертв с остальными Сжигателями, или все еще на Генабакисе.

Колдун пожал плечами: — Тайскренн отослал меня вперед. Но и сам он погнал флот на магических ветрах. Даджек Однорукий и его легионы уже неделю как в Эрлитане…

— То, что осталось от легионов, имел ты в виду?

— Осталось более чем достаточно, чтобы дополнить армию Адъюнкта.

Калам переводил взгляд с одного на другого. «Сжигатели… мертвы? Вискиджек? Войско Однорукого… боги подлые, что там стряслось?»

— Мы сможем это уладить, — сказал, склоняясь вперед, Корболо Дом. — Всё Семиградье вернется к Империи. Ша'ик падет в цепях перед Императрицей…

— А тебе и твоим солдатам прощение? — спросил Быстрый Бен. — Корболо Дом, ты действительно разум потерял.

— Тогда умри! — завопил напан, прыгая и протягивая руки к горлу мага.

Калам подскочил и, повернув кинжал, ударил изменника в висок.

Напан пошатнулся.

Второй удар — кулаком — разбил нос и опрокинул него лицом вниз.

Быстрый Бен поглядел на тело. — Свяжи его, Калам. Судя по тишине снаружи, вылазка окончена. Я найду путь отсюда.

Калам начал стягивать руки потерявшего сознание мужчины. — Куда мы его заберем?

— Есть одна мыслишка.

Ассасин поглядел на друга. — Быстрый? Сжигатели? Вискиджек?

Темные тихие глаза дрогнули. — Мертвы. Кроме Хватки и горсточки других. Тут целая история, и я обещаю рассказать… но позже.

Калам уставился на Корболо Дома. — Люблю резать глотки, — захрипел он.

— Не ему. Не сегодня.

«Держи чувства в узде, Калам Мекхар. Держись. Быстрый прав. В нужное время. Со временем…

Ох, Вискиджек….»

* * *

Настало время для… всего. Эта ночь и день грядущий. Бидиталу нужна была Ша'ик. И Богиня Вихря. И возможно, что если все пойдет хорошо, он получит возможность поторговаться. «Когда гнев богини остынет и победа превратит его в красоту… мы еще всё успеем.

Но теперь я знаю, что сделал Фебрил. Знаю, что планируют на завтрашнее утро Корболо Дом и Камист Рело.

Их нужно остановить. Повернуть ножи».

Он со всей доступной скоростью хромал в сторону дворца Ша'ик. Духи мелькали по сторонам, но его оберегали тени. Издалека доносились крики, взрывы, ощущалась магия — это идет из лагеря Собакодавов. «Ага, значит, Коготь сделал что хотел? И хорошо, и… тревожно. Что ж, по крайней мере, он отвлечет Камиста».

Разумеется, еще существует угроза нападения безжалостных ассасинов, но чем ближе обиталище Ша'ик, тем спокойнее.

Хотя улицы и площади опасно пусты.

Он дошагал до приземистого дворца и с облегчением увидел факелы на шестах.

Смешать игру напана — явить богине нависшую угрозу. Затем выследить Фебрила, этого корявого бхок'арала, и содрать кожу с корчащейся плоти. «Даже богиня… да, даже богиня меня еще не знает. Мою мощь. В окружении новых питомцев…»

Рука устремилась из темноты и сжала шею Бидитала. Он взлетел в воздух, замолотив ногами — и тяжко ударился о землю. Ослепший. Задыхающийся.

Тени-слуги скучились, защищая его.

Рычание, свистящий полет чего-то тяжелого, прорубающего размашистую тропу — и внезапно призраки пропали.

Не сразу выпученные глаза Бидитала различили склонившуюся над ним фигуру.

— Тоблакай…

— Нужно было оставить ее в покое, — спокойно, без всякой интонации сказал Карса Орлонг. Позади и вокруг гиганта собирались духи, скованные души.

— Мы оба слуги одного бога! Ты дурак! Дай сказать! Я готов спасти Ша'ик!

— Но не спасаешь. Знаю, Бидитал, откуда исходят твои больные желания. Знаю, где прячется удовольствие — удовольствие, что ты крал у других. Узри же.

Карса положил каменный меч и потянулся к промежности Бидитала.

Рука ухватила все, что там было.

И рванула.

Когда порвались мышцы и сухожилия, хлынул поток крови и других жидкостей — лишь тогда рука отдернулась, сжимая изувеченную добычу.

Боль была непереносимой. Боль разрывала душу. Пожирала его.

А кровь текла, горячая словно пламя и столь же губительная — холод крался по коже, сочился в члены.

Все почернело, осталось лишь равнодушное помятое лицо Тоблакая, холодно созерцавшего смерть Бидитала.

«Смерть? Да. Ты дурак, Тоблакай…»

Рука, сжимавшая горло, расслабилась.

Бидитал непроизвольно, мучительно вдохнул и попытался закричать…

Что-то мягкое и кровавое влезло в рот.

— Для тебя, Бидитал. За каждую безымянную девочку, что ты уничтожил. Вот. Подавись своим удовольствием.

И он давился. Пока не распахнулись широкие врата Худа…

И там, собранные Владыкой Смерти, ожидали демоны. По природе сходные с самим Бидиталом, они радостно сомкнулись над новой жертвой.

Жизнь в порочных наслаждениях. И вечность боли как ответ.

Ибо даже Худ понимает необходимость равновесия.

* * *

Лостара Ииль вылезла из земляного колодца и прищурилась, пытаясь пробить взглядом полумрак. Позади в скудном свете звезд виднелась пустыня, блеклый, чуть мерцающий песок. Но впереди… темнота проглотила оазис и развалины города в нем. Недавно она слышала далекий грохот, едва различимые крики, но сейчас вернулась тишина.

А воздух стал очень холодным. Поморщившись, Лостара проверила оружие и встала.

— Не шевелись, — промурлыкал голос справа, с двух шагов.

Она дернула головой и скривилась еще сильнее. — Если ты прибыл наблюдать, Котиллион, то здесь мало что увидишь. Я разбудила Жемчуга, но он почти не ругался, хотя голова болела. Он где-то там…

— Да, там, подруга. Но уже возвращается… потому что может ощутить, что будет.

— Что будет. Такое страшное, что ты прячешься за моей спиной?

Окутанный тенью бог пожал плечами. — Бывают времена, когда разумно посоветовать сделать шаг назад… и обождать. Сама Святая Пустыня ощутила близость древнего врага и встанет навстречу, если нужно будет. Еще опаснее, что проявляется присвоенный богиней фрагмент Куральд Эмурланна. Богиня создает портал, врата — такие мощные, чтобы поглотить оазис целиком. Значит, она тоже вступила игру ради бессмертного сердца Рараку. Ирония в том, что ей манипулирует бог гораздо умнее, и он заберет фрагмент себе, назовет своим Домом Цепей. Так что видишь, Лостара Танцовщица Теней, мудрее нам будет остаться именно здесь. Ночью в этом месте воюют миры.

— Какое дело нам с Жемчугом, — возразила она, щурясь во тьму. — Мы пришли ради Фелисин…

— И вы ее нашли, но она тебе не доступна. И Жемчугу. Пока что…

— Тогда нужно ждать, когда освободится путь.

— Да. Я и советовал терпение.

Тени взвились, шипя над песком, и бог пропал.

Лостара хмыкнула, буркнув: — И тебе доброй ночи. — Натянула поплотнее плащ и приготовилась ждать.

* * *

К нему крались ассасины с арбалетами. Фебрил убивал одного за другим по мере приближения — сонмом наиболее мучительных заклинаний. Теперь колдовская сеть говорила, что больше никого нет. Да, Корболо Дом и Камист Рело заняты другим — их осадили призраки и того хуже, агенты Малазанской Империи.

Кровавые тропы пересекали паутину тут и там, оставляя его слепым и глухим, но пока что… поблизости ничего опасного. Вскоре оазис за его спиной станет кошмаром, вырвавшимся в суровую реальность; противники, занятые угрозами более насущными, забудут про Фебрила.

До зари всего два звона, но позади тьма окутала оазис, в восточном небе блестят одинокие звезды. Поистине все идет идеально.

Света звезд оказалось достаточно, чтобы Фебрил ощутил падающую тень.

— Тебя я всегда недолюбливал, — пророкотал голос сверху.

Фебрил с визгом попытался поднырнуть.

Но был без усилий оторван от земли.

Согнут.

Перелом позвоночника прозвучал в морозном воздухе ночи как звонкий щелчок.

Карса Орлонг отбросил труп Фебрила. Мгновение глядел на звезды, потом глубоко вдохнул, стараясь очистить разум.

Сухой голос Уругала скрипел в черепе. Голос и воля шаг за шагом отгоняли его от оазиса.

Ложный бог племени Урид желает, чтобы Карса Орлонг… исчез.

Его настойчиво отталкивают… от того, что грядет, что должно случиться в оазисе.

Но Карса не любит, когда его отталкивают.

Он снял меч с колец перевязи и сжал обеими руками, опустил острие к земле. Заставил себя повернуться к оазису.

Тысяча призрачных цепей туго натянулись за спиной и рванули.

Теблор чуть слышно застонал и склонился вперед. «Я хозяин цепей. Я, Карса Орлонг, не сдаюсь никому. Ни богам, и мною сраженным душам. Теперь я иду вперед и либо цепи прекратят сопротивление, либо лопнут.

И еще я оставил коня привязанным в каменном лесу».

Двойной вой разорвал ночной воздух над оазисом, внезапный и яростный, как треск молний.

Карса Орлонг улыбнулся. «Ага, они пришли».

Поднял острие меча чуть выше и рванулся.

Не годится — выяснилось тут же — цепям рваться. Натяжение вдруг ослабло и, пусть на одну только ночь, сопротивление воле Тоблакая прекратилось.

Он перебежал гребень и спустился по склону, снова оказываясь в полутьме.

* * *

Кулак Гамет лежал на койке, пытаясь дышать через сдавившую горло тяжесть. Гром заполнил голову, барабанные волны боли растекались из точки чуть сверху правого глаза.

Боль, какой он еще не испытывал, перекатила его набок — койка трещала и скрипела, пока он мучительно блевал на пол. Однако пустой желудок не принес облегчения от пытки в черепе.

Глаза были открыты, но кулак ослеп.

Голова болела и раньше, каждый день после падения с лошади. Но никогда ничего вот такого.

Он со стонами скатился и койки и застыл на четвереньках — голова повисла, тело пронизывают волны судорог.

«Нужно двигаться. Нужно действовать. Что-то. Как-то.

Мне нужно…»

Время тьмы. Он вспомнил себя и обнаружил, что стоит у выхода. Отягощенный доспехами, на руках латные перчатки, на голове шлем. Боль стихала, сменяемая холодной пустотой.

Ему нужно выйти. Ему нужен конь.

Гамет вышагал из шатра. Женщина — стражник подскочила, но он взмахом руки отослал ее и поспешил к стойлам.

«Скакать. Туда. Пора».

Он держал ремень седла, ждал, когда конь выдохнет, чтобы застегнуть на еще одно отверстие. Умный конь. Из конюшен Паранов, конечно. Быстрый и наделенный легендарной выносливостью. Не терпящий неумех, всегда готовый оспорить главенство всадника, но этого и ожидают от хорошей породы.

Гамет сел в седло. Было приятно снова поскакать. На скорости земля проносилась мимо — он проехал задний вал, обогнул круглый островок и направился в низину.

Там увидел три фигуры на гребне и подумал, что ничего странного нет. Они — то, что будет. Эти трое.

Нил, Нетер. Парнишка Гриб.

Мальчик повернулся к осадившему коня Гамету. Кивнул: — Виканы и малазане на флангах, Кулак. Но ваша атака придется на сам лагерь Собакодавов, — и показал пальцем.

Пехота и конница скапливалась на дне, двигаясь в густом полумраке. Гамет расслышал тихий лязг доспехов, ощутил стук бесчисленных подков. Увидел знамена и штандарты, уныло повисшие, рваные.

— Скачите к ним, Кулак.

Он отдал честь ребенку и вогнал пятки в бока коня.

Черные и тронутые ржавчиной латы, забрала шлемов и резные пластины, короткие метательные копья и ромбовидные щиты, топот множества сапог — он ехал вдоль колонны, оценивая пехотные роты.

Потом его окружило крыло кавалерии. Один всадник подъехал ближе, шлем с крыльями дракона повернулся… — Ты с нами, солдат?

— Не могу, — ответил Гамет. — Я Кулак. Я должен командовать.

— Не этой ночью, — возразил воин. — Сражайся на нашей стороне, ведь ты солдат. Помнишь старые битвы? Когда все, что требовалось — беречь товарища рядом? Такой будет и нынешняя ночь. Оставим командование лордам. Скачи с нами к свободе. И славе.

Поток возбуждения охватил Гамета. Пропала головная боль. Он ощутил, как кровь стала огнем в мышцах. Этого он хочет. Да, хочет именно этого.

Гамет выхватил меч, тот издал резкий на таком холоде звук.

Скрытый шлемом товарищ засмеялся. — С нами, солдат?

— Да, друг.

Они доехали до края усеянного камнями спуска, помедлили, отыскивая место в строю. Затем широкий клин помчался в атаку. Копыта выбивали искры из булыжников.

Собакодавы еще не подняли тревоги.

«Глупцы. Они проспали всё. А может, колдовство приглушило звуки наших приготовлений. Ах да, Нил и Нетер. Они еще там, на дальнем гребне низины».

Ротный знаменосец был в нескольких рядах коней. Гамет щурился, удивляясь невиданному знамени. Было в нем, пусть рваном и грязном, нечто от хундрилов. Значит, клан Горячих Слез — что имеет смысл, ведь его соратники в таких древних доспехах. Архаичных и почти сгнивших, так вернее. «Слишком долго лежали в сундуках, их проела моль и другие паразиты, хотя бронза прочна, пусть в пятнах и царапинах. Думаю, нужно будет потом поговорить с командиром…»

Холодные рассудочные мысли, пока конь гордо грохотал копытами наравне со всеми. Гамет глянул вверх, увидев край низины прямо впереди. Высоко поднял длинный меч, издал оглушительный клич.

Клин перетек через гребень и ринулся в ничего не подозревавшие ряды Собакодавов, все еще сидевших в окопах.

Вопли со всех сторон, но странно приглушенные, почти неслышные. Звуки битвы, но как бы за лигу отсюда, донесшиеся с ветром. Гамет взмахнул мечом, скрестил взор с Собакодавом, увидел ужас в глазах. Он видел открытые рты, но ни звука из них, словно пески поглотили все, впитали звук так же алчно, как кровь и желчь.

Масса перевалила через окопы, почерневшие клинки взлетали и рубили. Вал к востоку захватили виканы. Гамет увидел развевающиеся знамена и ухмыльнулся. Ворона. Глупый Пес. Хорек.

С непроницаемо черного неба скопищами спускались бабочки, чтобы пировать на кровавых останках в траншеях.

От восточных валов донеслись разрывы морантских припасов, заставив мрачно содрогнуться саму землю, и Гамет заметил, что там идет резня. Тусклая панорама, словно он смотрит на стену, на изображение вечной битвы древних полчищ.

Они явились за Собакодавами. За мясниками безоружных малазан, солдат и гражданских, упрямых и беглецов, отчаявшихся и беспомощных. За Собакодавами, погубившими сердца свои изменой.

Бой продолжался, но был он до странного неравным. Казалось, враги лишились способности организовать защиту. Они попросту помирали в окопах или пытались бежать, но делали лишь несколько широких шагов. Пронзенные копьями и дротиками. Стоптанные копытами.

Гамет понимал их ужас, с неким удовольствием созерцал страх на лицах, когда он и его товарищи несли смерть.

Теперь он слышал песню битвы, то сильнее то слабее, как волны на галечном пляже, но постепенно нарастающую — до недалекого пика. «Скоро. Да, нам нужна песня. Мы долго ждали такой песни. Чтобы прославить наши деяния, нашу борьбу. Нашу жизнь и нашу смерть. На нужен был собственный голос, чтобы духи наши могли маршировать, маршировать вечно.

На бой.

На войну.

Хранить эти стены из хрупкого кирпича и песка. Оборонять сухие как кости гавани и мертвые города, сиявшие когда-то отражениями жизни в теплом мелком море.

Даже память нужно защищать.

Даже память».

Он сражался бок о бок с темными товарищами-воинами и постепенно полюбил их, стойких бойцов. Когда наконец воин в драконьем шлеме подъехал и натянул удила, Гамет отсалютовал мечом.

Всадник снова засмеялся. Поднял забрызганную кровью руку в перчатке и поднял забрало — показав лицо темнокожей женщины. Глаза, ошеломительно синие, среди ранних морщин жителей пустыни.

— Есть еще! — крикнул Гамет, но даже в собственных ушах звук показался исходящим издалека. — Еще враги! Мы должны скакать!

Зубы смеющейся женщины сверкнули белым. — Не с племенами, друг мой! Они сородичи. Битве конец — утром другие будут проливать кровь. Мы едем к своим берегам, солдат… а ты с нами?

Он видел в ее глазах отнюдь не профессиональный интерес.

— С вами.

— Оставишь друзей, Гамет уль» Паран?

— Ради вас — да.

Улыбка и раздавшийся смех похитили душу старика.

Последний взгляд на насыпи не уловил движения. Виканы уехали на восток, лишь одинокая ворона кружила над головами. Малазане на западе отошли. Исчезли бабочки. В окопах Собакодавов в предрассветный час остались лишь мертвецы.

«Месть. Она будет рада. Она поймет и будет рада.

Как и я.

До свидания, Адъюнкт Тавора».

* * *

Корик не спеша присел рядом, глядя на северо-восток и словно пытаясь открыть, что же приковало внимание Скрипача. — Что это? — спросил он вскоре. — На что смотрите, сержант?

Тот вытер глаза. — Ни на что… на то, что смысла не имеет.

— Утром в бой не идем, верно?

Сержант поднял глаза, всмотрелся в суровое лицо молодого сетийца, желая прочитать что-то… он сам не знал, что. Через миг вздохнул, пожав плечами. — Слава битвы, Корик, живет только в голосе барда, в плетении словес сказителя. Слава принадлежит призракам и поэтам. То, что ты слышишь, о чем мечтаешь, вовсе не то, что будет в жизни. Сотри различие, парень, и тебе грозит беда.

— Вы были солдатом всю жизнь, сержант. Если не ради утоления жажды, зачем вы здесь?

— У меня нет ответа, — признался Скрипач. — Думаю… наверное, меня сюда призвали.

— Та песня, которую слышит Бутыл?

— Да-а.

— Что она значит? Песня?

— Быстрый Бен ответил бы получше, думаю. Но мое нутро шепчет одно и то же. Сжигатели Мостов возвысились, парень.

Корик сделал охранительный жест и чуть отодвинулся.

— Ну, по меньшей мере, мертвые среди них. А мы, остальные, только… притворяемся. В вашем смертном мире.

— Значит, ждете, что скоро помрете?

Скрипач хмыкнул: — Так надолго не загадываю.

— Хорошо, потому что нам наш сержант по нраву.

Сетиец ушел. Скрипач снова вперился в далекий оазис. «Надеюсь, парень, ты поймешь». Он щурил глаза, но темнота мешала видеть. «Там что-то творится. По ощущениям… словно сражаются друзья. Почти слышу звуки этой битвы. Почти».

Внезапно двойной вой разорвал ночь.

Скрипач уже вскочил. — Дыханье Худа!

Улыба взвизгнула: — Боги, да что это?!

«Нет. Не может быть. Но…»

И тогда тьма над оазисом начала меняться.

* * *

Шеренга конных воинов скакала впереди, поднимая пыль; лошади стучали копытами и мотали головами, охваченные тревогой и страхом.

Леомен, что был рядом, поднял руку, остановив отряд, и подозвал Корабба. Они поехали к встречающим.

Матток приветственно кивнул: — Нам не хватало тебя, Леомен…

— Мой шаман впал в беспамятство, — прервал его Леомен. — Предпочел забытье ужасу. Что такое в оазисе, Матток?

Вождь сотворил суеверный жест. — Рараку проснулась. Восстали духи, воспоминания самой Пустыни.

— А кто их враг?

Матток покачал головой: — Измена за изменой, Леомен. Я вывел своих воинов из оазиса и встал между Ша'ик и малазанами. Хаос захватил все остальное…

— Значит, ответов у тебя нет.

— Боюсь, битва уже проиграна…

— Ша'ик?

— Книга со мной. Я дал клятву ее сохранять.

Леомен нахмурился.

Ерзающий в седле Корабб смотрел на север и восток. Неестественная тьма охватила оазис. Казалось, она клубится, словно населенная живыми тварями, крылатыми тенями и призрачными демонами. А по земле шагали массы солдат. Корабб содрогнулся.

— В И'Гатан? — спросил Леомен.

Матток кивнул. — Со своим племенем. Оставляю тебе почти девять тысяч воинов в полное распоряжение.

Однако Леомен потряс головой: — Битва будет для Собакодавов, Матток. У меня не остается шансов. Нет времени полностью изменить тактику. Позиции определены — она ждала слишком долго. Ты не ответил, Матток. Что с Ша'ик?

— Богиня все еще держит ее. Даже ассасины Корболо Дома не могут к ней добраться.

— Напан должен был знать, что так случится, — буркнул Леомен. — И запланировал… что-то еще.

Матток качнул головой: — Мое сердце разорвалось сегодня ночью, друг.

Леомен внимательно всмотрелся в него и кивнул. — Значит, до И'Гатана, Матток.

— Ты едешь к Ша'ик?

— Должен.

— Скажи ей…

— Скажу.

Матток кивнул, не замечая избороздивших впалые щеки слез. Резко выпрямился в седле. — Когда-то Дриджна принадлежала нам, Леомен. Племенам этой пустыни. Пророчества Книги вышиты на куда более древней коже. Книга на самом деле была историей, сказанием об откровении пережитом, а не о грядущем…

— Знаю, друг мой. Храни же Книгу бережно и езжай с миром.

Матток развернул коня к западному тракту. Сердитый жест, и всадники помчались за ним в сумрак.

Леомен долго глядел на них.

Вой разодрал воздух.

Корабб увидел, что командир внезапно оскалил зубы, сверкая глазами на темноту впереди. Словно два зверя готовятся к драке. «Духи подлые, что нас ждет?»

— К оружию! — рявкнул Леомен.

Отряд загрохотал по дороге, которую Корабб, кажется, проезжал уже бесконечное число раз.

Чем ближе они оказывались к оазису, тем тише двигались, словно темнота пожирала все звуки. Вой не повторялся и Корабб уже гадал, был ли он реальным. Может, это не живое горло. Иллюзия, крик, замораживающий…

Авангард попал в засаду, из коней и людей торчали древки стрел. Крики, падающие воины, бьющие копытами кони. Сзади колонны лязг мечей о щиты.

Собакодавы!

Каким-то образом Корабб выехал из давки. К нему кто-то метнулся, Корабб закричал, поднимая оружие.

— Это я, чтоб…

— Леомен!

Конь командира был убит. Леомен протягивал руку.

Корабб втащил его на спину коня позади себя.

— Скачи, Бхилан! Скачи!

* * *

Кавалеристы в черных латах проломили низкую стену, размахивая тяжелыми топорами.

Быстрый Бен взвизгнул и присел, уворачиваясь.

Калам с руганью последовал его примеру. Тело связанного Корболо Дома дергалось на плечах. Он рухнул на землю рядом с колдуном — копыта сверкнули, с них сыпались песок и куски штукатурки…

И тяжелая кавалерия куда-то делась.

Калам спихнул Дома со спины и повернулся к Быстрому Бену. Сверкнул глазами: — Что это были за ублюдки, Худа ради?

— Лучше нам на время залечь, — поморщился колдун, протирая от грязи глаза. — Рараку выпустила своих духов…

— Это они поют? Голоса прямо внутри моей головы…

— И моей, дружище. Скажи, ты не разговаривал недавно с таноанскими Странниками Духа?

— С кем? Нет. Зачем бы?

— Вот затем, чтобы слышать. Если бы песня сплеталась вокруг древних духов, мы бы ее не слышали. Мы вообще ничего бы не слышали. Сейчас нас рубили бы на кусочки. Калам, таноанская песня принадлежит Сжигателям Мостов.

«Чего?»

— Неужели ты не задумался, где причина, а где следствие? Таноанец украл нашу историю и создал песню — но чтобы песня возымела эффект, Сжигатели должны были умереть. Как боевая часть. Ну, так и стало. Кроме нас с тобой…

— И Скрипача. Стой! Скрип что-то рассказывал о Страннике Духа в Эрлитане.

— Должен был быть прямой контакт. Пожатие рук, объятия или поцелуй…

— Ублюдок-сапер. Помню, он что-то скрывал. Поцелуй? Напомни, чтобы я поцеловал Скрипа при встрече — этого поцелуя он вовек не забудет…

— Что бы и где бы ни случилось, — сказал Бен, — Сжигатели Мостов ныне возвысились.

— Возвысились? Что бы это значило, ради Королевы?

— Будь я проклят если знаю, Калам. О таком еще не слышал. Целая боевая часть — да таких прецедентов не было.

— Кроме, разве что, Т'лан Имассов.

Глаза колдуна сузились. — Интересная мысль, — промурлыкал он. И вздохнул. — Так или иначе, духи Рараку восстали от звуков песни. На битву. Но не только — клянусь, я видел виканское знамя около траншей Собакодавов.

— Ну, может, Тавора извлечет пользу изо всего…

— Тавора ничего не знает, Калам. У нее ведь отатараловый меч. Возможно, ее маги что-то чуют, но опустившаяся на оазис тьма заглушает все.

Калам крякнул. — А новостей получше не расскажешь?

— Тьма есть волшебство. Помнишь, как Аномандер Рейк появлялся, открывая свой садок? Эту тяжесть, дрожь земли, невозможное давление?

— Не говори мне, что идет Сын Тьмы…

— Надеюсь, нет. То есть я не думаю. Он занят. Потом объясню. Нет, это что-то более… гм, примитивное.

— Тот вой. — Калам вдруг охрип. — Два пса, Быстрый Бен. Я сам на них наткнулся. Как Гончие Теней, но еще хуже…

Колдун пялился на него.

— Хватит, Быстрый. Не люблю этот взгляд. Я ушел, потому что напустил на них пригоршню азаланских демонов. Они псов не остановили, но дали мне время для спокойного отступления.

Брови Быстрого Бена торжественно поднялись. — Пригоршня демонов, Калам? И где же ты недавно побывал?

— Не только тебе есть о чем рассказать.

Колдун осторожно привстал, выглядывая из-за разрушенной стены. — Псы Тьмы, говоришь. Дераготы, значит. Так кто сломал их цепи, интересно?

— Типичное дело! — бросил Калам. — Есть ли что, чего ты не знаешь?

— Немногое, — шепнул колдун. — Например, что псы здесь делают?

— Ну, пока мы не на их пути, меня мало…

— Нет, ты не понял. — Быстрый Бен кивнул в сторону пространства за стеной. — Что они делают ЗДЕСЬ?

Калам застонал.

* * *

Колючая шерсть дыбом поднялась над странно покатыми тяжелыми плечами. Толстые короткие шеи, широкие плоские морды, напряженные мышцы. Черна кожа в рубцах, глаза, пылающие полным отсутствием света.

Величиной с дикую лошадь, но гораздо грузнее, они шагали, опустив головы к мощеной площади. Псы чем-то походили на гиен или равнинных медведей. Смесь ловкости, хитрости и наглой жестокости.

Они замедлили шаги, замерли, обнюхивая воздух.

Они пришли разрушать. Вырывать жизнь из плоти, насмехаться над недавними владыками мира, сокрушать всех, кто стоит на пути. Этот мир нов для них. Нов, но и очень стар. Произошли перемены. Мир великой пустоты, где друзья и враги равно жаждут рвать глотки.

Все не так, как было. Дераготы чувствовали неуверенность.

Они пришли разрушать.

Но медлили.

Видя того, кто пришел и встал перед ними на другом конце площади.

Медлили. Колебались.

Карса Орлонг зашагал вперед. Обратился к ним голосом тихим, но грозным. — Хозяин Уругала наделен… амбициями. Грезит о господстве. Но теперь он понимает и потому не желает связываться с вами. — И Теблор улыбнулся. — А я желаю.

Оба пса отступили и начали расходиться.

Карса улыбался. «Вам здесь не место». — Позволите пройти? Я утомился от чужаков. Помните Тоблакаев, твари? Но они размякли. Цивилизовались. Попали в ловушки глупого мира. Так ослабли, что не устояли перед Т'лан Имассами, не устояли перед Форкрул Ассейлами и Джагутами. А теперь не могут устоять даже перед работорговцами — натийцами.

Требуется пробуждение, друзья. Вспомните Тоблакаев, если это вас утешит. — Он шагнул между двумя псами, словно принимая приглашение пройти.

Псы атаковали.

Как он и ожидал.

Карса низко присел, отклоняясь влево и поднимая над головой тяжелый меч. Острие скользнуло влево, навстречу нападающей бестии.

Поразив ее в грудь.

Прочная кость грудины хрустнула, но не была пробита; кончик меча прорезал алую дорожку вдоль ребер.

Карса вскочил вслед оружию, ноги толкнули плечо вперед, чтобы ударить зверя в шею.

Челюсти лязгнули прямо над затылком Тоблакая. Столкновение заставило воина и пса содрогнуться.

Задетые мечом ребра сломались.

Другие челюсти ухватили правую ногу Карсы над коленом. Он взлетел над землей. Был отброшен в сторону, но пес не разжал челюстей. Меч выпал из рук.

Зубы скрипели по кости, клыки рвали мышцы. Второй пес наседал на Карсу, дико тряся захваченную ногу, пока первый ковылял в сторону, хромая на переднюю лапу и теряя кровь.

Карса не пытался освободиться от зверя, желавшего изжевать ему колено. Нет, он сумел опереться на другую ногу, надавил на пса, охватывая плечи.

И приподнял, зарычав. Задние лапы дергались в слепой панике. Он оторвал зверя от земли.

Тот разжал челюсти. Карса бросил тварь на спину. Плиты мостовой затрещали, поднялся столб пыли.

Теблор опускался на колени, удушая извивающегося пса, обеими руками сжав ему горло.

В ответ раздавалось бешеное рычание.

Клыки впились в руки, челюсти яростно сжимались, отрывая кожу и мясо.

Карса отпустил руку и ударил пса под челюсть.

Мышцы чуть не рвались от столкновения двух нечеловеческих сил.

Лапы царапали тело Карсы, когти прорывали кожаную одежду, но Теблор не ослаблял натиска. Сильнее и сильнее… вторая рука давила навстречу первой…

Лапы дергались дико, панически.

Карса услышал и ощутил скрежещущий хруст, когда плоская морда ударилась о камни.

Из горла вырвался странный, плачущий звук.

Воин отвел правую руку, сжимая кулак, и вогнал животному в глотку.

Сокрушая трахею.

Лапы спазматически дернулись и застыли под нелепыми углами.

Карса с ревом отпрянул, таща тварь за шею, и еще раз с размаху ударил кулаком. Громкий треск, поток крови и слюны.

Он встал, пошевелил плечами. Волосы были все в поту и крови. Взглянул на другого пса.

От него оставался лишь кровавый след.

Карса, хромая, подобрал меч и пустился по блестящей дорожке.

* * *

Калам и Быстрый Бен медленно распрямились за низкой стеной, не отрывая глаз от спины воина-великана.

Тени клубились в темноте. Словно плашовки, они собрались над остовом Дерагота — и тут же разлетелись, словно пришли в ужас.

Калам размялся и, держа в руках кинжалы, подошел к псу.

Быстрый Бен двинулся следом.

Они осмотрели изуродованный труп.

— Колдун…

— А?

— Давай бросим напана и сбежим отсюда.

— Блестящий план.

— Только что придумал.

— Мне очень нравится. Отлично, Калам.

— Я всегда говорил, Быстрый, что я не просто красавчик.

Двое повернулись и, не обращая внимания на сочащиеся из разбитого садка Куральд Эмурланн тени, вернулись туда, где оставили Корболо Дома.

* * *

— Друг?

Геборик уставился на четырехглазого неуклюжего демона, который выпрыгнул на тропу. — Если бы мы встречались, демон, я наверняка запомнил бы.

— Полезное объяснение. Брат Л'орика. Он лежит на поляне в двадцати шагах слева. Сомнение, уточнение. В пятнадцати шагах. Твои ноги почти такие же короткие, как мои.

— Веди к нему.

Демон не пошевелился. — Друг?

— Более — менее. У нас есть общие недостатки.

Тварь дернула плечами. — С некоторым сомнением. Идем.

Геборик вслед за прыгающим демоном отправился в окаменевший лес, и улыбка его становилась все шире.

— Жрец с руками тигра. Иногда. А иногда руки человека светятся бездонно-зеленым. Впечатлен. Эти тату весьма изящны. Озадаченно. Полагаю, мне трудно было бы порвать твое горло. Даже от безумного голода, что всегда со мной. В размышлении. Гнусная сегодня ночь. Призраки, ассасины, садки, безмолвные битвы. Неужели в вашем мире никто никогда не спит?

Они выбрались на небольшое расчищенное место.

Доспехи Л'орика были запятнаны сухой кровью, но он казался вполне здоровым. Сидел скрестив ноги, закрыв глаза, и размеренно дышал. На пыльной земле была разложена Колода Драконов.

Геборик с кряхтеньем сел напротив верховного мага. — Не знал, что ты балуешься с ними.

— Никогда, — пробормотал Л'орик. — Не балуюсь. Колода обрела Владыку, и этот Владыка только что благословил Дом Цепей.

Глаза Геборика широко раскрылись. И прищурились. Он неспешно кивнул: — И пусть боги содрогаются. Он сделал, что сделал.

— Знаю. Теперь Увечный Бог так же связан, как и остальные.

— В игре, да, хотя так долго был вне. Я уже гадаю, не пожалеет ли он однажды о своей ставке.

— Он желает фрагмент Куральд Эмурланна и готов ударить, хотя шансы сейчас хуже, чем были на закате.

— Как так?

— Бидитал мертв.

— Хорошо. Кто?

— Тоблакай.

— Ох. Нехорошо.

— Но Тоблакай, полагаю я, стал Рыцарем в Доме Цепей.

— Чертовски неудачно… для Увечного. Тоблакай не склонится ни перед кем. Его не уговоришь. Он опровергнет любые предсказания…

— Он уже успел проявить свои наклонности, Руки Духа, и это, может быть, погубит нас всех. Но я в то же время начинаю верить, что он будет единственной нашей надеждой. — Л'орик открыл глаза и взглянул на Геборика. — Недавно прибыли две Гончих Тьмы — я смог ощутить их присутствие, но близко не подошел. Отатарал и сама окутавшая их тьма…

— И зачем Тоблакаю вставать на их пути? Ладно, я сам отвечу. Потому что он Тоблакай.

— Да. Думаю, он уже встал.

— И?

— И в живых остался один Дерагот.

— Боги помогите, — шепнул Геборик.

— Тоблакай его преследует.

— Скажи, что привело сюда псов? Что сорвал Тоблакай, кому помешал?

— Карты говорят двусмысленно, Дестриант. Возможно, ответ еще не определен.

— Руки Духа, уведи Фелисин отсюда. Серожаб вас сопроводит.

— А ты?

— Я должен идти к Ша'ик. Нет, не говори ничего. Знаю, что вы с ней были близки — пусть не самым лучшим образом, но близки. Но вскоре смертной девушки не будет. Богиня готовится пожрать ее душу, сейчас, пока мы беседуем — и когда это случится, возврата не будет. Твоя знакомая, юная малазанка прекратит существовать. Значит, идя к Ша'ик, я иду не к девушке, но к богине.

— Но зачем? Ты так предан идее апокалипсиса? Хаосу и разрушению?

— Нет. Я задумал кое-что иное. Я буду говорить с богиней, прежде чем она поглотит душу Ша'ик.

Геборик долго смотрел на мага, пытаясь понять, что нужно Л'орику от мстительной, безумной богини.

— Есть две Фелисин, — пробормотал Л'орик, снова прикрыв глаза. — Спаси ту, которую сможешь, Геборик Легкокрылый.

— Однажды, — прорычал Геборик — я точно узнаю, кто ты таков.

Верховный маг улыбнулся. — Ты найдешь столь простую истину — я сын, проживший долгую жизнь без надежды сравняться с отцом. Со временем это объяснит все, что нужно знать. Иди. Дестриант. Сторожи ее крепко.

* * *

Призраки поворачивались, роняя ржавую пыль с доспехов, и отдавали честь проходившему мимо Карсе. «По крайней мере они», подумал он, «без оков».

Кровавый след вел его в путаницу руин, в заброшенную часть города — сплошные неудобные каморки, ямы и опасно накрененные стены. Он уже чуял зверя. Близко… похоже, загнан в угол.

Или, скорее, как подумал он, нашел отличное место для засады.

Если бы мерная капель крови не выдавала место укрытия…

Карса отводил взор от залитого чернильными тенями входа в узкий переулок чуть спереди и справа. Начал шагать неуверенно, словно от боли и тревоги. Он не совсем притворялся. Кровь на руках стала липкой и могла помешать надежному захвату клинка.

Тени рвали темноту, словно вступившие в войну стихийные силы, однако темнота отступали. Приближается заря, понял Карса.

Он оказался напротив переулка.

И пес атаковал.

Карса прыгнул, изворачиваясь над землей и прорезая мечом арку в воздухе.

Кончик коснулся шкуры, однако атака вынесла зверя за спину Карсы. Пес приземлился на одну лапу, та подломилась — пес упал на плечо и перекатился.

Карса встал и повернулся.

Зверь уже был в полуприседе, снова готовый напасть.

Ворвавшийся в переулок конь удивил и пса, и Тоблакая. Паникующее животное неслось слепо — это стало очевидным, когда оно врезалось в Гончую.

Двое всадников вылетели из седла, угодив на спину пса.

Пес упал от силы удара. Конь дико взмахивал копытами, коротко всхрапывая, словно легкие его парализовало. Позади когти пса скребли мостовую, пока тот пытался встать.

Карса с рычанием рванулся, вонзая меч в холку зверя.

Тот завизжал и бросился на Тоблакая.

Карса отпрыгнул, не выпуская из рук меча.

Кровь обильно текла из раны на горле — пес стоял на трех лапах, дрожа, голова опускалась. Он кашлял алым на камни мостовой.

Из теней выскочила фигура. Шипастый шар на конце кистеня просвистел в воздухе, с грохотом угодив в голову зверя. Второй удар с явственным треском проломил толстый череп.

Карса подошел ближе. Пес наконец-то свалился с ног.

Леомен и Карса поспешили прикончить его, стоя с двух сторон. Дюжина ударов, и пес умер.

Корабб Бхилан Зену'алас выбрел на улицу, держа сломанный меч.

Карса вытер кровавую кашу с клинка и сверкнул на Леомена глазами. — Мне твоя помощь не требовалась! — рявкнул он.

Леомен ухмыльнулся: — А мне твоя — очень.

* * *

Жемчуг вылез из рва, пополз по куче трупов. После вполне изящного умерщвления Хенарас дела шли все хуже и хуже — «качусь под гору, и яма впереди много глубже этой траншеи». Бесчисленная стража, потом армия духов с вполне вещественным оружием в руках. Голова все еще болит от поцелуя Лостары… «проклятая баба, я только подумал, что раскусил…»

Его резали и рубили всю дорогу через проклятый лагерь. Теперь он брел по развалинам почти вслепую.

Темнота впереди расходилась, словно рваная тряпка. Куральд Эмурланн открывался цветом смерти, и оазис стал его темным сердцем. Под гнетом выброса магической силы лучшее, что он мог — идти не падая.

Но если Лостара еще в порядке, они смогут извлечь из событий нечто ценное…

Он помедлил у края ямы, в которой ее оставил. Никакого движения. Они или залегла, или ушла. Жемчуг подошел ближе. «Ненавижу такие ночи. Ничто не идет по плану…»

Нечто твердое ударило его в висок. Он упал, почти потеряв сознание, лицо вжалось в холодную грязную почву.

Голос пророкотал сверху: — Это за город Малаз. Но ты мне еще должен.

— После Хенарас? — пробубнил Жемчуг. Каждое слово поднимало крошечную тучку пыли. — Это ты мне задолжал.

— За нее? Не стоило и считать.

Что-то тяжело упало рядом. И застонало.

— Хорошо, — вздохнул Коготь (новая пыль, Вихрь в миниатюре). — Значит, я снова должен.

— Рад, что ты согласен. Ну, шуми погромче. Твоя милашка придет проверить… рано или поздно.

Жемчуг слушал, как затихают шаги. Две пары ног. «Думаю, колдун не был настроен болтать.

Со мной.

Похоже, меня крепко посрамили».

Связанная туша рядом снова застонала.

Жемчуг невольно улыбнулся.

На востоке порозовело небо. Ночь кончилась.

Глава 26

В тот день Рараку вздымается.

XXXIV.II.1.81 «Слова пророчества», Книга Откровений Дриджны

Богиня Вихря когда-то была яростной бурей ветра и песка. Стеной, окружившей молодую женщину, прежде известную как Фелисин из Дома Паран, а потом ставшую Ша'ик, Избранной, главной правительницей Армии Откровения.

Фелисин было именем матери. Она дала его приемной дочери. А сама потеряла имя. Хотя иногда, в глубочайшие часы ночи, в сердце порожденной ею непроницаемой тишины… удается мельком заметить ту девушку, какой она была прежде. Мутное отражение в металлическом зеркале. Круглощекая и румяная, широкая улыбка и ясные глаза. Дитя, которую обожал брат, всегда готовый подбрасывать ее на колене, как на брыкливом коне — визг страха и восторга наполнял комнату.

Ее мать имела дар видений. Всем было известно. Признанная истина. Младшая дочь мечтала, что однажды найдет этот талант в себе.

Но дар пришел лишь вместе с богиней, злобной и ужасной тварью, чья душа иссохла, став бесплодней любой пустыни. Ша'ик осаждали видения мутные и непрочные. Они, сумела понять Ша'ик, не рождены талантом. Они — порождения страха.

Страха богини.

Ныне стена Вихря сократилась, отступила, ушла из внешнего мира, чтобы бушевать под загорелой кожей Ша'ик, в венах и артериях, крениться на волнах, отуплять разум.

О, сила там была. Горькая от древности, желчная и недружелюбная. То, что ее питало, несло кислый вкус измены. Пронзающей сердце, очень личной измены. Всё это должно было давно исцелиться, онеметь, стать тугой тканью рубца. Но злобное наслаждение поддерживало рану, питало лихорадочное гниение, пока не осталась лишь ненависть. Ненависть к… кому-то, ненависть столь ветхая, что не имеет лица.

В моменты холодного понимания Ша'ик видела богиню насквозь. Безумная, дошедшая до такого ожесточения, что никакое преступление, никакая измена не заслужила столь жестокой реакции. Пропорции искажены. С самого начала. Отсюда догадка: склонность к безумию уже была, темные пороки пятнали душу, сумевшую прогрызть себе путь к возвышению.

Шаг за шагом мы идем по ужасающим тропам. Бредем по краю немыслимой бездны. Спутники ничего не замечают. Мир видит ровное место. Шаг за шагом, как все — и внешне, и даже внутренне. Вот разве что напряжение, шепот паники… Смутное отупение, угрожающее равновесию.

Фелисин, ставшая Ша'ик, научилась это понимать.

Ибо сама прошла таким путем.

Ненависть сладкая, как нектар.

«Я зашла в бездну.

Я так же безумна, как богиня. Вот почему она меня избрала. Мы родственные души…

Так за какой уступ я цепляюсь так отчаянно? Почему твержу себе, что спасение еще возможно? Что могу вернуться… снова найти место, где нет безумия, где нет смущения.

Место… детства».

Она стояла в главном зале, позади служащее троном кресло — холодные подушки, сухие подручники. Она стояла пленницей чужих доспехов. Она почти видела богиню, желающую объять ее со всех сторон — не материнскими объятиями, нет, вовсе нет. Эти объятия ее удушат, лишат всякого света, последних проблесков самосознания.

Эго заковано в ненависть. Внутрь не заглянуть, да и наружу почти не выглянуть. Ее походка — шатания, напряженные и неловкие, песня ржавых застежек и скрипучих ремешков. Ее зубы блестят в тенях, но это улыбка трупа.

«Фелисин Паран, смотрись же в зеркало — к своей погибели».

Снаружи прокрался первый свет зари. И Ша'ик потянулась к шлему.

* * *

Л'орик уже различал позиции Собакодавов, вершины рвов и мощеные пандусы. Ни движения в сером свете зари. Странно, хотя и не удивительно. Прошедшая ночь самого закаленного солдата заставит бояться взгляда в небо, не позволит вылезти из укрытия к обыденным хлопотам нового дня.

И все же было в окопах нечто странное.

Он зашагал вдоль гребня туда, где Ша'ик расположила передовой пост, чтобы следить за битвой. У верховного мага ломило кости. Мышцы стонали от боли при каждом шаге.

Он молился, чтобы она была там.

Молил богиню услышать его слова, его предупреждение и, наконец, его предложение.

Все повисло на грани. Тьма была побеждена… как-то. Он удивился, но времени на бесполезные раздумья не было. Исковерканный фрагмент Куральд Эмурланна пробуждается и богиня готова прибыть, потребовать его себе. Создать трон. Пожрать Рараку.

Призраки еще кишели в тенях, воины и солдаты десятков давно погибших цивилизаций. С необычным оружием, тела скрыты странными латами, лица милосердно утаены резными забралами. Они пели, хотя таноанская песнь стала задумчивой, траурной, звуча тихо как вздохи ветра. Подъемы и падения, речитатив, наводивший на Л'орика ужас.

За кого они будут драться? Зачем они здесь? Чего хотят?

Песня принадлежит Сжигателям Мостов. Но, похоже, сама Святая Пустыня взяла ее себе, переняла множество эфирных голосов. Каждая душа, падшая в битвах бесконечной истории пустыни, явилась ныне сюда.

На грань.

Он был уже у подножия холма Ша'ик. Там и тут стояли, горбясь, воины пустыни в охряных телабах — копья подняты, на железных остриях блестит роса. Солнце пробилось на восточный горизонт. Справа от Л'орика строились отряды кавалерии Маттока. Кони плясали, беспокойные ряды постоянно сбивались. Верховный маг не мог разглядеть самого Маттока — как не мог, осознал он внезапно и покрылся холодным потом, разглядеть и знамен родного племени воеводы.

Услышав топот коней, он обернулся, увидев Леомена, одного из его офицеров и Тоблакая.

Тоблакай скакал на джагском жеребце, огромном и великолепном в природной дикости. Животное двигалось размеренно, очень подходя усевшемуся ему на спину гиганту.

А гигант был не в лучшей форме. Чудесным образом исцеленный, но еще не оправившийся от ужасных ран. Багровые руки изглоданы. Ногу погрызли некие злобные, чудовищные челюсти.

За конем Тоблакая влачились какие-то предметы, подскакивая на концах цепей. Глаза Л'орика выпучились, когда он понял, что это.

Карса убил Дераготов. Забрал головы.

— Л'орик! — прохрипел Леомен, натягивая удила. — Она наверху?

— Не знаю, Леомен Молотильщик.

Все трое спешились. Л'орик заметил, что Тоблакай бережет раненую ногу. Это сделали челюсти пса. И тут он увидел каменный меч за спиной великана. «Ага, это действительно он. Думаю, Увечный Бог сделал ужасную ошибку…

Боги, он убил Дераготов».

— Где прячется Фебрил? — спросил Леомен, пока все четверо поднимались по склону.

Тоблакай ответил: — Мертв. Забыл тебе рассказать обо всем. Я его убил. И Бидитала убил. Убил бы Руки Духа и Корболо Дома, да не смог найти.

Л'орик потер рукой лоб, и ладонь стала сырой, маслянистой, хотя он видел свое дыхание в холодном воздухе.

Тоблакай неумолимо продолжал: — Когда я пошел в шатер Корболо, нашел Камиста Рело. Его умертвили. Как и Хенарас.

Л'орик опомнился. Сказал Леомену: — Ты получил приказы Ша'ик? Разве твое место не среди Собакодавов?

Воин хмыкнул: — Может быть. Мы как раз от них.

— Все мертвы, — вмешался Тоблакай. — Перебиты в ночи. Призраки Рараку утомились, хотя никто не решился им сопротивляться. — Он грубо хохотнул. — Руки Духа мог бы тебе сказать: у меня есть свои призраки.

Л'орик споткнулся, схватил Леомена за руку. — Перебиты? Все?!

— Да, Верховный Маг. Удивительно, что ты не знал. Но у нас еще есть воины пустыни. Еще можно одержать победу, но не здесь, не сейчас. Значит, нужно убедить Ша'ик уйти…

— Невозможно, — отрезал Л'орик. — Богиня идет, она почти здесь. Слишком поздно, Леомен. Еще немного, и будет поздно для всего…

Они оказались на вершине.

И там стояла Ша'ик.

В шлеме и доспехах, спиной к ним. Смотрела на юг.

Л'орику захотелось плакать. Ибо он увидел то, чего не могли видеть спутники. «Я не вовремя. О боги подлые…» — Тут он скакнул вперед, портал садка засверкал вокруг — и маг пропал.

* * *

Богиня не потеряла памяти. О нет, ярость вылепила подобия воспоминаний, каждая подробность насмешливо отчетлива и подобна реальности, как деревья каменного леса. И она могла заботиться о них, лелея ненависть как любовную песню, наслаждаясь близким, неизбежным убийством — хотя тот, кто навредил ей, если не мертв, то оказался в таком месте, что потерял всякое значение.

Ненависть — вот всё, что имеет значение. Ее гнев и ее слабости. О, другие в племени игрались так очень долго. Тела в мехах скользили от хижины к хижине, когда лето зажигало звезды, и сама она не раз раздвигала ноги перед чужим мужем или рьяным неуклюжим юнцом.

Но сердце ее было отдано одному мужчине, мужу. Этот закон свят.

Ох, он был таким ранимым. Руки следовали за чувствами, создавая запретное подобие другой женщины, там, в потаенных местах. Он привык сжимать руками свое сердце и дарить другой — не вспоминая о той, что когда-то уже получила его сердце.

Другая, что даже не подарила ему в ответ свое сердце — уж она позаботилась, все эти злые слова и решительные обвинения… Хватило, чтобы ту изгнали навеки.

Но не раньше, чем сучка убила всех родичей, кроме одного.

Глупый, тупой мужчина, отдавший любовь такой женщине.

Ярость не умерла в Ритуале, не погибла, когда ее — слишком израненную, чтобы ходить — отсекли от Обета и бросили в месте вечной тьмы. Каждый любопытствующий дух, что слышал рыдания и подползал, сочувствуя… что ж, они питали ее голод, она забирала их силу. Слой за слоем. Ибо они тоже были слишком глупыми, тупыми, неуверенными в себе и готовыми тратить силы на бесполезную чепуху. А у нее была цель.

Дети кишат на поверхности мира. Но кто их мать? Никто иная, как изгнанная ею сука.

А их отец?

О да, она приходила к нему. Последней ночью. Когда его вытаскивали на утренний свет, он вонял ею. Вонял ею. Истина была в глазах.

Взгляд, который она никогда не простит. Не сможет.

Месть стала зверем, выросшим в цепях. Месть — вот то, чего она вечно желает.

Месть скоро освободится.

И даже Рараку ее не остановит. Дети умрут.

«Дети умрут. Я очищу мир от их отродий, гордо глядящих паразитов, рожденный одной матерью. Разумеется, она не присоединилась к Ритуалу. В ней таился новый мир.

И ныне, наконец, я восстану вновь. Облаченная в плоть одного из ее детей, я убью мир».

Она уже видела открытие пути, тропу, чистую и манящую. Тоннель ждал, окруженный круговоротом призрачных теней.

Будет так приятно снова ходить.

Ощущать теплоту плоти и жар крови.

Вкушать пищу. Воду.

Дышать.

Убивать.

Ничего не видя и не слыша, Ша'ик зашагала вниз по склону. Равнина ждала ее, поле брани. Она заметила малазанских разведчиков на дальнем гребне — один поскакал назад, в лагерь, остальные попросту следили.

Значит, они поняли. Она знала, что так и должно быть.

Смутные, слабые крики позади. Она улыбнулась. «Конечно. Да, эти двое воинов и нашли меня. Глупо, что я в них усомнилась. Знаю, каждый встал бы на мою защиту.

Но нельзя.

Этот бой принадлежит мне. И богине».

* * *

— Войдите.

Капитан Кенеб чуть помедлил, собираясь с духом, и вошел в командный шатер.

Она надевала доспехи. Обыденное занятие — слуга помог бы но, разумеется, решать Таворе.

Но, может быть, это не совсем верно. — Адъюнкт.

— Что вам, капитан?

— Я только что из шатра Кулака. Врач и целитель прибыли сразу же, но было поздно. Адъюнкт Тавора, Гамет умер в полночь. Сосуд лопнул в мозгу — целитель считает, что сгусток ждал с той ночи, когда тот упал с коня. Я… простите…

Непримечательное сухое лицо побледнело. Он заметил, что она ухватилась за край стола. — Умер?

— Во сне.

Женщина отвернулась, глядя на разложенные на столике части доспехов. — Благодарю, капитан. Оставьте меня и пусть Т'амбер…

Снаружи раздался шум, в шатер всунулся молодой викан. — Адъюнкт! Ша'ик сошла на равнину! Она бросает вам вызов!

Долгий миг спустя Тавора кивнула. — Отлично. Забудьте последний приказ, капитан. Можете идти оба.

Кенеб жестом пригласил юношу выйти первым.

Снаружи капитан замешкался. Гамет сделал бы… или нет?

— Она будет драться с ней? — спросил викан.

Кенеб поднял голову. — Будет. Возвращайся к Темулу, парень. Так или иначе, но сегодня битва ждет всех нас.

Он поглядел в спину торопливому воину. Потом повернулся к скромному шатру в двадцати шагах слева. У полога не было стражи. Кенеб остановился перед входом. — Госпожа Т'амбер, вы внутри?

Показалась фигура в толстой кожаной одежде — доспехах, понял Кенеб с удивлением — и с пристегнутым к поясу длинным мечом. — Адъюнкт желает начать утренние упражнения?

Кенеб встретил взгляд спокойных янтарных глаз. Он казался бездонным. Капитан одернул себя. — Гамет умер ночью. Я только что известил Адъюнкта.

Взгляд женщины метнулся в сторону командного шатра. — Ясно.

— А в низине между армиями сейчас стоит Ша'ик… и ждет. Мне пришло на ум, госпожа, что Адъюнкт будет признательна за помощь с доспехами.

К его удивлению, Т'амбер отвернулась. — Не сегодня, капитан. Понимаю ваши мотивы… но нет. Не этим утром. Всего хорошего, сэр.

И она исчезла.

Кенеб пораженно замер. «Ладно, ладно. Значит, я совсем не понимаю женщин».

Он вновь поглядел на главный шатер и увидел, что Адъюнкт выходит, затягивая ремешки перчаток. Она была в полном шлеме, но забрало не опустила — слишком многие бойцы обнаруживали, что решетка опасно сужает зрение. Тавора помедлила, подняв взгляд к утреннему небу, и двинулась дальше.

Выдерживая некоторую дистанцию, он пошел следом.

* * *

Л'орик пробивался через клубящиеся тени, задевая скелетообразные ветви и спотыкаясь о выступы корней. Такого он не ожидал. Должен быть путь, проход сквозь чернолесье.

Треклятая богиня была здесь. Близко. Должна быть — если бы только найти путь…

Воздух был холоден и сыр, стволы деревьев склонились в разные стороны, словно только что случилось землетрясение. Деревья трещали под напором сильного ветра. Повсюду скользили духи, заблудшие тени; они то приближались к верховному магу, то стремглав отскакивали. Вылезали из чернозема, словно привидения, шипели над головой неловко бредущего путника.

Вот проблеск огня между деревьями.

Тяжело дыша, Л'орик побежал туда.

Это она. Огни подтвердили подозрения. Имасса в оковах Телланна, Ритуал сломан — ох, ей здесь не место, совсем не место.

Хтонические души кишели на пылающем теле — наложения мощи, скопленной ею за сотни тысяч лет. Ненависть и злоба превратили их в злобных, порочных тварей.

Болотная вода, плесень почернили руки и ноги Имассы. Мох покрыл торс, словно свалявшаяся тусклая шерсть. Веревки спутанных серых волос качались, усыпанные репьями. Из сожженных глазниц плескало живое пламя. Скуловые кости побелели, потрескались от жара.

Беззубая челюсть болталась, едва удерживаемая гнилыми полосками сухожилий и сухими мышцами.

Богиня стонала — колеблющийся, зловещий крик, не дающий времени вздохнуть. Л'орику показалось, что она с чем-то борется.

Он подошел ближе.

Она ступила в паутину лоз, эти кривые «тросы» спутали ноги и руки, змеями обвили тело и шею. Он удивился, почему не заметил этого раньше, и понял, что лозы мерцают, они то есть, то их нет — хотя в исчезновении и возникновении имеется некий ритм… и они превращаются…

В цепи.

Внезапно одна лопнула. А богиня взвыла, удваивая усилия.

Порвалась вторая, со звоном отскочив и ударившись о'ствол.

Л'орик подошел еще ближе. — Богиня! Услышь меня! Ша'ик… она недостаточно сильна для тебя!

— Моя… мое… мое дитя! Я украла ее у сучки! Моя!

Верховный маг нахмурился. «У кого? Какая сучка?» — Богиня, выслушай меня, прошу! Я предлагаю себя на замену! Понимаешь?

Еще одна цепь лопнула.

И кто-то тихо сказал сзади: — Назойливый ублюдок.

Он развернулся, но слишком поздно — широкое лезвие вонзилось меж ребер, прогрызая мучительный путь к сердцу.

Точнее, туда, где было бы сердце, окажись Л'орик человеком.

Зазубренный нож не сумел коснуться глубоко упрятанного органа и застрял у края грудины.

Л'орик застонал и упал.

Убийца вытащил нож, склонился, оттягивая голову Л'орика назад. Протянул руку с ножом…

— Забудь, дурак! — прошипел другой голос. — Она рвет цепи!

Л'орик увидел, как человек заколебался, зарычал и отошел.

Верховный маг ощущал заполняющую грудную клетку кровь. Медленно повернулся набок, чувствуя сочащуюся из раны теплоту. Новое положение дало взглянуть на богиню…

… и накинувшихся на нее ассасинов.

Колдовство сочилось из клинков, сплетения гибельной магии.

Богиня завопила, когда первый нож вонзился в спину.

Он смотрел, как ее убивают. Долгое, жестокое умерщвление. Крючки Корболо, избранные ассасины, ожидавшие в засаде, проведенные сюда Фебрилом — никто другой не одолел бы пути — и позаимствовавшие силу у Камиста Рело, Хенарас и Файэлле. Богиня отбивалась с равным упорством, скоро трое из четырех были мертвы — порваны по суставам. Но все новые цепи одолевали богиню, тянули вниз, и Л'орик наблюдал, как гаснут огни в глазницах, как духи извиваются, вдруг освободившись и жаждая бегства. Последний убийца рванулся, опуская нож словно молот. На макушку. Полуночная вспышка, взрыв отбросил ассасина. И череп и лезвие разрушились, осколки истерзали лицо и грудь Крючка. Ослепший, визжащий, он попятился, задел о корень и шлепнулся наземь.

Л'орик слышал его стенания.

Цепи наползали на тело павшей богини, пока ее не стало видно, лишь поблескивали груды черных звеньев.

Тот ветер, что тряс вершины деревьев, стих, оставив безмолвие.

Все они жаждали разрушенного садка. Этого важного приза. Но Тоблакай убил Фебрила. Убил Дераготов.

Убил Бидитала.

Что до Корболо Дома — похоже, скоро императрица лично побеседует с ним. Бедный ублюдок.

Мох под верховным магом пил жизненную силу.

Только сейчас он понял, что умирает.

Сучки затрещали неподалеку.

— Я не удивлен. Ты отослал фамильяра, да? Снова.

Л'орик вывернул голову, поднял взгляд — выдавил блеклую улыбку. — Отец.

— Не думаю, что после твоего ухода что-то изменилось в комнате.

— Полагаю, стало пыльно.

Озрик хмыкнул. — Во всей крепости, наверное. Мы там не бывали столетиями.

— А слуги?

— Я их отпустил… около тысячи лет назад.

Л'орик вздохнул: — Удивлюсь, если она еще стоит.

Озрик неспешно присел около сына, его окружало волшебное сияние Денала. — О, она еще стоит, сын. Я всегда сохраняю возможности. Некрасивая рана. Лучше исцелять медленно.

Л'орик сомкнул глаза. — Моя старая кровать?

— Да.

— Слишком короткая.

— Что же, Л'орик, жаль, что тебе не отрубили ноги.

Сильные руки охватили его, подняв без усилий.

Нелепо для мужчины такого возраста, но он ощутил покой. В руках отца.

— Ну, — сказал Озрик, — как нам убраться отсюда, во имя Худа?

Мгновение миновало.

* * *

Она споткнулась, едва удержавшись на ногах. Она моргала — за железной решеткой скопился горячий, спертый воздух. Доспехи вдруг стали неизмеримо тяжкими. Прилив паники… солнце изжарит ее в металлических тарелках…

Ша'ик замерла. Пытаясь вернуть самообладание.

«Я сама. Боги подлые… она ушла».

Она одна стояла в низине. Одинокая фигура спускалась с противоположного склона. Высокая, не спешит, походка до смешного знакома.

Гребень за спиной Таворы, все вершины изъеденных временем коралловых островков усыпаны солдатами.

Армия Откровения следит тоже, подозревала Ша'ик, но не оборачивалась.

«Она ушла. Меня… бросили.

Прежде я была Ша'ик. Теперь я снова Фелисин. А вон идет ко мне предательница. Сестра».

Она помнила, как смотрела на Тавору и Ганоэса, сражавшихся деревянными мечами. Они начинали с такой устрашающей ловкостью, орудовали клинками, словно те были невесомы. Не изменись мир — будь он прочным, как думают дети — настал бы и ее черед. Треск деревяшек, Ганоэс смеется и заботливо ее наставляет… была радость и утешение в брате, в том, как он умел обучение превратить в радость игры. Но такого шанса у нее уже не будет.

Никакого шанса, строго говоря, на возвращение хоть чего-нибудь памятного, теплого, несущего уверенность и доверие.

Нет, Тавора рассекла семью. Для Фелисин — ужасы рабства и рудников.

Однако кровь есть цепь, никогда не рвущаяся.

Тавора была в двух десятках шагов. Вытаскивала отатараловый меч.

«Пусть мы оставляем родной дом, но он нас никогда не оставит».

Ша'ик ощущала тяжесть своего оружия, запястье болело и готово было вывернуться. Она даже не заметила, как обнажила меч.

За сеткой, за щелями забрала Тавора подходила все ближе, не замедляя и не ускоряя шагов.

«Ни спешки, ни промедления. Как такое может быть? Мы не меняемся за годы. Цепь никогда не натягивалась. Никогда не провисала. Ее длина предписана. Но вес, о, вес ее всегда разный».

Она была изящной, легкой на ногу, нервирующее экономной. Она была, в этот миг, совершенной.

«Но для меня… кровь тяжела. Так тяжела».

И Фелисин начала бороться с этим внезапным, ошеломляющим весом. Попыталась поднять руки — не думая, как воспримется такой жест.

«Тавора, все хорошо…»

Громоподобный удар. Отдача сотрясла правую руку — и раздражающий вес меча вдруг пропал.

Затем что-то ткнуло ее в грудь, ошеломительный цветок холодного огня пронизал плоть, кость — и она ощутила рывок сзади, словно кто-то схватился за кольчугу и потянул — но это же острие, поняла она. Острие меча Таворы вышло, упершись в пластину доспехов на спине.

Фелисин опустила глаза, созерцая пронзивший ее меч цвета ржавчины.

Ноги подломились, и меч подался вниз под тяжестью тела.

Но она не соскользнула с длинного, покрытого пятнами куска железа.

Тело держалось, меч слишком медленно отпускал падающую на спину Фелисин.

Сквозь решетку шлема она смотрела на сестру, на фигуру за сетью черной изогнутой железной проволоки, и сеть холодно закрывала ей глаза, лаская ресницы.

Фигура подошла ближе. Чтобы твердо упереться в грудь сапогом — вес этот показался вечным — и выдернуть меч.

«Кровь.

Конечно. Вот как разрывают нерушимые цепи.

Умирая.

Я только хотела понять, Тавора, почему ты так сделала. Почему не любила меня, когда я любила тебя. Я… я думаю, это я и хотела понять».

Сапог поднялся. Но она все еще ощущала его тяжесть.

«Ох, мама, поглядела бы ты на нас…»

* * *

Рука Карсы Орлонга протянулась и схватила Леомена, не дав упасть. Подтянула ближе. — Слушай, друг. Она мертва. Бери свои племена и уходи.

Леомен поднял руку, проводя по глазам. И выпрямился. — Мертва, да. Прости, Тоблакай. Не так было надо. Она… — лицо его исказилось, — она не знала как сражаться…

— Верно, не знала. И теперь она мертва, и с ней богиня Вихря. Кончено, друг. Мы проиграли.

— Хуже чем ты думаешь, — застонал, вырываясь, Леомен.

В низине Адъюнкт смотрела на труп Ша'ик. Обе армии на гребнях — молчали. Карса нахмурился. — Малазане не веселятся.

— Нет, — рявкнул Леомен, оглядываясь на поджидавшего с лошадями Корабба. — Похоже, они ненавидят свою сучку. Мы едем в И'Гатан, Тоблакай…

— Но не я, — буркнул Карса.

Друг его замолчал и кивнул, не оборачиваясь. Влез на коня. Взял из руки Корабба поводья и только сейчас глянул на Тоблакая. — Будь счастлив, друг.

— И ты, Леомен Молотильщик.

— Если Л'орик вернется оттуда, куда подевался, скажи ему… — Голос затих, Леомен пожал плечами. — Позаботься о нем, если потребуется.

— Ладно, хотя не думаю, что мы свидимся.

Леомен кивнул. Сказал Кораббу: — Передай вождям, чтобы рассеяли племена. Прочь из Рараку как можно скорее…

— Прочь из Святой Пустыни, Леомен? — спросил Корабб.

— Слуха лишился? Ладно. Да-да. Прочь. Будь со мной на западной дороге — древней, что идет напрямую.

Корабб отсалютовал, развернул коня и уехал.

— И ты, Тоблакай. Прочь из Рараку…

— Да, но только когда закончу. А ты езжай — офицеры скачут к Адъюнкту. Они начнут атаку…

— Тогда они дураки. — Леомен сплюнул.

Карса проследил, как уезжает приятель, и подошел к своему коню. Он устал. Раны болели. Но некоторые дела не окончены и нужно обо всем позаботиться.

Теблор вспрыгнул на спину Ущерба.

* * *

Лостара спускалась по склону, потрескавшаяся почва осыпалась под ногами. Рядом шагал Жемчуг, тяжело дыша под весом связанного, похожего на мешок Корболо Дома.

Тавора все еще одиноко стояла в низине, в нескольких шагах от трупа Ша'ик. Но внимание ее было приковано к укреплениям Собакодавов и единственному стягу, поднявшемуся над вершиной центрального вала.

Стягу, у которого не было права появиться здесь. Вовсе не было.

Знамя Колтейна. Крылья клана Вороны.

Лостара подумала, кто же установил его и где взял, но решила выбросить это из головы. Но правды не отвергнешь. Все они мертвы. Собакодавы. И Адъюнкт даже рукой ради этого не пошевелила.

Тут она скривилась, вспомнив собственную трусость. Снова и снова уходит от мыслей слишком горько-ироничных. Путь к долине оказался кошмарным, Куральд Эмурланн залил весь оазис, тени воевали с духами, песня вздымалась и падала, пусть неслышная, но вполне ощутимая для Лостары. Песня, все еще усиливающаяся.

Но в основе всего… Простой грубый факт.

Они опоздали.

Появились как раз чтобы увидеть, как Тавора выбивает оружие из руки Ша'ик и вонзает меч прямо в нее… «назови ее, Лостара Ииль, проклятая трусиха. Ее сестра. Вонзает в сестру. Вон там. Все кончено, как ни отводи глаза».

Она не поглядит на Жемчуга, не заговорит. Да и он молчит.

«Мы связаны, этот человек и я. Я не просила. Не хотела. Но мне не уйти никогда. О, прости меня Королева…»

Достаточно близко, чтобы видеть лицо Таворы под шлемом — выражение суровое, почти гневное — когда та повернулась к ним.

Офицеры не особенно спешили вниз.

Будет время, сообразила Лостара, для приватной беседы.

Они с Жемчугом встали в шести шагах.

Коготь швырнул Корболо Дома на землю. — Очнется нескоро, — сказал он, глубоко вздохнул и отвел глаза.

— Что вы здесь делаете? — спросила Адъюнкт. — Потеряли следы?

Жемчуг не смотрел на Лостару. Он попросту покачал головой. Пауза… — Мы ее нашли, Адъюнкт. С глубоким сожалением… Фелисин мертва.

— Уверены?

— Да, Адъюнкт. — Он помялся и добавил: — Одно могу сказать наверняка, Адъюнкт. Умерла она быстро.

Сердце Лостары готово было разорваться от тихих слов Жемчуга. Сжав челюсти, она встретила взор Адъюнкта и медленно кивнула.

Тавора еще один долгий миг смотрела на них, потом опустила голову. — Что ж, полагаю, в этом есть милость.

Она вложила меч в ножны, отвернулась и пошла навстречу офицерам.

Чуть дыша, слышно только для Жемчуга Лостара произнесла: — Да, полагаю, есть…

Жемчуг резко дернулся. — Вот и Тене Баральта. Седлай его, милая. — Он подошел к телу Ша'ик. — Садки вполне свободны… надеюсь. — Согнулся и бережно поднял ее, снова поглядев на Лостару: — Да, бремя более тяжкое, нежели тебе может показаться.

— Нет, Жемчуг, мне не показалось. Куда?

Улыбка Когтя вонзилась в сердце. — Вершина холма… ты знаешь где.

Лостара кивнула: — Отлично. А потом?

— Убеди их уходить из Рараку. Как можно скорее. Когда закончу… — он заколебался.

— Приходи и найди меня, Жемчуг, — проворчала она. — Или я буду искать тебя.

Блеск жизни в усталых глазах. — Найду. Обещаю.

Поняв, что мужчина глядит куда-то ей за плечо, Лостара обернулась. Таворе оставалось еще шагов двадцать до конных офицеров, уже остановившихся. — Что такое, Жемчуг?

— Просто смотрю как она… уходит. Выглядит такой…

— Одинокой?

— Да. Очень подходящее слово. Увидимся, милая.

Она ощутила за спиной дыхание садка, а потом вернулась дневная жара. Лостара сунула пальцы за пояс и принялась поджидать Тене Баральту.

Бывший командир захочет труп Ша'ик. Трофей дня. Он будет в ярости. — Ну, — пробормотала она, — тем хуже.

* * *

Кенеб наблюдал, как она приближается. Ни следа торжества, которого он ожидал. Нет, она выглядит утомленной, словно ее уже захватил упадок духа — последствие каждой битвы, смертельная тишина разума, зовущая к мрачным раздумьям, поднимающая сонм вопросов, на которые нет ответов.

Она вложила меч, не вытерев, и кровь Ша'ик просочилась в щели ножен.

Тене Баральта проскакал мимо — наверное, забрать тело Ша'ик. Если он что-то и сказал Адъюнкту на ходу, та не отреагировала.

— Кулак Блистиг, — проговорила подошедшая Тавора. — Шлите разведку в лагерь Собакодавов. И выделите охрану — Коготь притащил нам Корболо Дома.

«Ах, вот что за ноша была у того человека». Кенеб глянул на место недавнего поединка. Там над связанным телом изменника-напана оставалась одна женщина, а Тене Баральта, похоже, распекал ее за что-то с коня. Но даже на таком расстоянии нечто подсказывало Кенебу: от грубости Баральте не будет никакого проку.

— Адъюнкт, — сказал Нил. — Нет нужды разведывать позиции Собакодавов. Все они мертвы.

Тавора нахмурилась: — Объясните.

— Духи Рараку, Адъюнкт.

Заговорила Нетер: — И призраки всех наших павших. Мы с Нилом… мы были слепы. Забыли пути… видений. Овчарка, Адъюнкт. Крюк. Он должен был умереть у ног Колтейна. Но какие-то солдаты его спасли, позаботились об исцелении ран.

— Овчарка? К чему тут она? — удивилась Тавора, в первый раз проявив раздражение.

— Крюк и Мошка. Единственные живые существа, прошедшие с Упряжкой весь путь. Две собаки.

— Неверно, — сказал сзади Темул. — Моя кобыла. Она принадлежала Дюкеру.

Нил чуть шевельнул головой, признавая уточнение. — Они вернулись с нами, Адъюнкт.

— Собаки.

Он кивнул. — И духи сраженных. Наши духи, Адъюнкт, маршировали с нами. Те, что пали вокруг Колтейна в самом конце. Те, что умерли на деревьях Аренского Пути. И постепенно еще больше их вышло из мест сражений. Постепенно, Адъюнкт, наша армия мстителей росла.

— Но вы ничего не ощущали?

— Горе нас ослепило, — сказала Нетер.

— Той ночью, — вмешался Нил, — нас разбудил мальчик Гриб. Подвел к гребню, чтобы мы видели пробуждение. Там были целые легионы, Адъюнкт, последний раз ходившие по этой стране сто тысяч лет назад. Распятая армия Пормкваля и легионы Седьмой заняли фланг. Три вырезанных клана виканов — другой фланг. И другие. Еще много других. Во тьме ночной, Тавора, велась война.

— Значит, — улыбнулась Нетер, — вы были правы, Адъюнкт. Во снах, одолевавших вас с начала похода, вы увидели невидимое нам.

— Не такой тяжести вы ожидали, — вставил Нил. — Вы не тащили за собой Собачью Упряжку, Адъюнкт Тавора.

— Не тащила, Нил? — леденящая кривая улыбка исказила тонкие губы; женщина отвела глаза. — Все ваши духи… попросту перебили Собакодавов?

— Нет, Адъюнкт, — ответила Нетер. — Были другие… враги.

— Призрак кулака Гамета с ними.

Глаза Таворы резко сузились. — Вы видели его?

Виканы кивнули. Нил добавил: — Гриб с ним говорил.

Адъюнкт вопросительно посмотрела на Кенеба.

— Иногда его чертовски трудно найти, — пробурчал капитан, пожимая плечами. — Насчет бесед с духами… ну, паренек достаточно… странный для такого.

Вздох Адъюнкта был тяжким.

Взор Кенеба уловил движение — обернувшись, он увидел, что Тене Баральта скачет назад с двумя облаченными в рваное тряпье солдатами. Оба были небриты, волосы длинные и всклокоченные. На лошадях нет седел.

Лицо осадившего коня кулака было красным от злости. — Адъюнкт. Ваш Коготь украл тело Ша'ик!

Кенеб посмотрел на пешую женщину — та выглядела хитрой и довольной.

Тавора не ответила на заявление Тебе Баральты, глядя на новоприбывших. — А вы кто? — спросила она.

Старший из двоих отдал честь. — Капитан Добряк, Адъюнкт, из Ашокского полка. Мы были пленниками в лагере Собакодавов. Я и лейтенант Прыщ.

Кенеб вздрогнул и привстал в седле. Да, несмотря на всю эту грязь… — Капитан, — процедил он грубовато.

Добряк прищурился и состроил рожу. — Кенеб.

Тавора кашлянула и сказала: — Из полка остались лишь вы двое, капитан?

— Нет, Адъюнкт. То есть мы так не думаем…

— Расскажете позже. Идите мыться.

— Слушаюсь, Адъюнкт.

— Но сначала один вопрос. Лагерь Собакодавов…

Добряк машинально сделал охранительный жест. — Ночь была вовсе не приятная, Адъюнкт.

— На вас следы кандалов.

Добряк кивнул: — Как раз на заре явились двое Сжигателей Мостов и пережгли замки.

— Что?

Капитан жестом приказал лейтенанту ехать следом и бросил через плечо: — Не беспокойтесь, они были уже мертвые.

Они ускакали в лагерь.

Тавора, казалось, одернула себя и повернулась к Кенебу. — Вы знали друг друга? Будут проблемы, капитан?

— Нет.

— Хорошо. Тогда он не оспорит ваше продвижение в кулаки. Ну, езжайте к своему новому легиону. Мы будем преследовать сбежавшие племена. Даже если придется пересечь весь континент, я увижу их загнанными в угол, а затем уничтожу. Когда мы закончим, восстание развеется пеплом по ветру. Идите, Кулак Кенеб.

— Слушаюсь, Адъюнкт. — Он подобрал поводья.

— Клинки наголо! — внезапно прокричал Темул.

Все повернулись и увидели всадника, скакавшего с того холма, на котором впервые показалась Ша'ик.

Глаза Кенеба сузились, он выхватил меч. Что-то неправильное… в оценке размеров…

Небольшой взвод из легиона Блистига, отряженный на охрану Адъюнкта, выдвинулся вперед. Вел их один из офицеров — да это же сам Косой, понял Кенеб. Убийца Колтейна спокойно расставил ноги, наблюдая за конным воином.

— Это, — прохрипел он, — Теломен Тоблакай! На треклятом джагском скакуне!

Арбалеты поднялись.

— Что тащит его конь? — спросила недавно подошедшая женщина — Кенеб запоздало узнал в ней одну из свиты Баральты.

Нетер резко зашипела, одновременно с братом попятившись.

Головы. Каких-то демонических тварей…

Все приготовили оружие.

Адъюнкт подняла руку: — Стоять. Он не выхватил оружия…

— Это каменный меч, — скрежетнул Косой. — Тлан-имасский.

— Только больше. — Сказавший это солдат сплюнул.

Все замолчали. Забрызганный кровью великан подъезжал всё ближе.

Чтобы замереть в десятке шагов.

Тене Баральта склонился и плюнул наземь. — Знаю тебя, — загудел он. — Телохранитель Ша'ик…

— Тихо, — отрезал Тоблакай. — У меня разговор к Адъюнкту.

— Говорите же, — сказала Тавора.

Гигант оскалил зубы. — Однажды, давно, я провозгласил малазан врагами. Я был молод. Находил удовольствие в звучных клятвах. Чем больше врагов, тем лучше. Так было прежде. Но не сейчас. Малазане, вы мне больше не враги. Потому я вас не убью.

— Мы чувствуем большое облегчение, — сказала Тавора сухо.

Он долго не отводил от нее взора.

Сердце Кенеба сильно застучало в груди.

А затем Тоблакай улыбнулся. — И правильно.

Сказав так, он развернул джагского коня и поскакал по дороге на запад, вдоль края долины. Огромные песьи головы подпрыгивали и стучали по земле позади.

Вздох Кенеба был прерывистым.

— Простите, что говорю, — прохрипел Косой, — мне отчего-то кажется, что ублюдок прав.

Тавора поглядела на старого солдата. — Хорошо подмечено. Не трудитесь пояснять.

Кенеб снова взялся за поводья.

* * *

Въехавший на гребень лейтенант Ранал резко натянул удила, конь вздыбился на фоне неба.

— Ради богов, застрелите его кто-нибудь.

Скрипач не потрудился поглядеть, кто болтает. Он слишком тяжко сражался с собственной лошадью. Виканская полукровка жаждала его крови. Ненависть была совершенно взаимной.

— Что задумал ублюдок? — требовательно спросил Каракатица, подъехав к сержанту. — Мы оставили позади даже взвод Геслера — а куда пропал Бордюк, один Худ знает.

Взвод догнал лейтенанта на верху древней дорожной насыпи. К северу мерцала от жары бескрайняя пустыня Рараку.

Ранал развернул коня мордой к солдатам. Ткнул пальцем на запад. — Видели их? Неужели у вас глаза ничего не стоят?

Скрипач сплюнул на сторону и сощурился, глядя в указанном Раналом направлении. Десятка два конников, наверное, арьергард. Скачут неровным галопом. — Лейтенант, — начал он, — в здешних песках живет один паук. Ползает под поверхностью, но высовывает странный хвост, как у змеи, и все голодные хищники его видят. Как «змея» заползает в песок. Большой паук. Ястребы спускаются схватить змею, но кончают, растворяясь в горле у…

— Хватит дурацкого конского дерьма, сержант, — рявкнул Ранал. — Они там потому, что слишком поздно покинули оазис. Наверное, были заняты, грабя дворец, и не заметили, что Ша'ик нанизали на вертел, Собакодавы мертвы до единого, а все остальные улепетывают так быстро, как могут их тощие кони. — Он сверкнул на Скрипача глазами. — Я хочу их головы, ты, седоусое ископаемое.

— Мы их рано или поздно перехватим, сэр. Лучше вместе со всей ротой…

— Тогда слезай с седла и усаживая задницу на дорогу, сержант! Оставь битву нам, остальным! Ну, остальные, за мной!

Ранал ударил коня пятками, посылая в галоп.

Усталым жестом Скрипач велел морпехам следовать и сам поплелся на упрямящейся, как всегда кобыле.

— Нервы взвинчены, — крикнул Корик, проскакав мимо.

— У кого, у моей лошади или у лейтенанта?

Сетиец улыбнулся в ответ. — У твоей… естественно. Не нравится ей лишний вес, Скрип.

Скрипач изогнулся, поправляя тяжелый тюк и арбалет с металкой. — Я уж тебе нервы взвинчу, — буркнул он. — Дай только время.

Было уже за полдень. Почти семь звонов с того момента, как Адъюнкт сразила Ша'ик. Скрипач заметил, как то и дело поглядывает на север — в Рараку, откуда все еще обрушивается, грозя захватить его, песня — откатывается и вздымается снова. Далекий горизонт за обширным бассейном песка, понял он вдруг, затянули белые тучи.

«Нет, это выглядит неправильно…»

Полный песка ветер ударил в лицо.

— Они покинули дорогу! — крикнул Ранал.

Скрипач прищурился, глядя вперед. Всадники, и точно, рванулись по южному склону, направляясь наискосок — прямиком в быстро приближающуюся бурю. «Боги, только не еще один песчаный шторм». Он знал, что эта буря — естественная. Такие терзают пустыню, летят своевольными демонами, пробивая извилистую дикую тропу — один или два звона, прежде чем пропасть так же внезапно, как появились.

Он привстал в стременах: — Лейтенант! Они хотя въехать в бурю! Укрыться! А нам лучше не…

— Махни мне тут языком еще раз, сержант, и я его вырву! Слышал?

Скрипач покорился. — Так точно, сэр.

— Преследуем на полном скаку, солдаты! — рявкнул Ранал. — Буря их замедлит.

«Ох, она их замедлит. Ладно, ладно…»

* * *

Геслер вглядывался в ослепительную пустыню. — Да кто же, — тихо удивился он, — они такие?

Пришлось остановиться, когда стало очевидным: четверо всадников мчатся наперерез. Над головами блистают длинные белые мечи. Необыкновенные, столь же белые блестящие доспехи. Белые кони. Белое всё.

— Они нам совсем не рады, — прогудел Буян, дергая пальцами бороду.

— Замечательно. Но это же не изменники, верно?

— Отребье Ша'ик? Кто знает? Но даже если…

Сержант кивнул. — Песок, сюда.

— Готов, — рявкнул сапер.

— Парень, далеко достанешь этой штукой?

— Сам не уверен. Не было шанса попробовать. У Скрипа выходит тридцать-сорок шагов с долбашкой — скажу вам, это чертовски близко…

— Ладно. Остальные спешиться и отвести коней подальше. Правд, хорошенько держи поводья — если они сбегут, нам конец.

— Я видел Бордюка со взводом там, южнее, — заявил Пелла.

— Да, потерялись как мы. Теперь ты их не видишь, точно?

— Нет, сержант.

— Проклятие Раналу. Напомни мне при следующей встрече его убить.

— Слушаюсь, сержант.

Четверо нападавших долговязых ублюдков, издавая устрашающие вопли, ринулись к подножию холма.

— Заряжай, парень, — пробормотал Геслер. — И не промажь.

Самодельная металка была скопирована с орудия Скрипача. Выглядит достойно, по крайней мере не хуже прочих металок — то есть не особо надежной. «Тридцать шагов от долбашки. Худ нас поджарит…»

Вот они приехали. В низине, кони мчатся, стремясь взлететь на холм.

Низкое гудение — и нечто неуклюжее, серое полетело кверху — затем книзу.

«Долбашка — святая ж…» — Ложись! Ложись! Ложись!

Кажется, сам холм вздыбился под ними. Геслер шлепнулся в пыль посреди кипящего белого облака, кашляя и бранясь, закрыл голову руками. Сверху дождем падали камни.

И не очень скоро удалось сержанту встать на ноги.

На противоположном склоне Правд пытался бежать сразу во все стороны — лошади вырвали поводья и метались в дикой панике.

— Худовы яйца на сковороде! — Геслер упер руки в бока и огляделся. Остальные солдаты вставали, испуганные и усыпанные пылью. Буян налетел на Песка и схватил за горло.

— Не переусердствуй, капрал, — сказал Геслер, когда Буян начал трясти сапера. — Пусть доживет до моей взбучки. И, черт дери, убедись, что при нем нет жульков.

Это заставило Буяна замереть.

Геслер подошел к краю холма, отныне покрытого рытвинами, и поглядел вниз. — Ну, они больше не станут охотиться, я бы предположил.

— Интересно, кто они? — спросил Пелла.

— Кажется, доспехи пережили взрыв — можешь сходить и собрать всё, что осталось внутри… хотя ладно, не надо. Нужно собрать коней. — Он повернулся к солдатам. — Хватит в штаны ссыкать, ребятушки. Пошевеливайтесь.

* * *

Неподвижно лежавший на дне дымящегося кратера, придавленный тушей лошади и оглушенный взрывом Жорруде застонал. Он был покрыт синяками, голова болела, хотелось выблевать — но не раньше, чем он снимет шлем.

Где-то в груде обломков кашлянул брат Эниас. — Брат Жорруде?

— Да?

— Хочу домой.

Жорруде промолчал. Не подобает высказывать торопливое, сердечное согласие даже в таких обстоятельствах… — Отыщи остальных, Брат Эниас.

— Это были действительно те, что провели корабль через наше королевство?

— Именно они, — ответил Жорруде, сражаясь с ремешками шлема. — Я тут всё обдумал. Полагаю, они не ведали законов Лиосан, вторгаясь в наши владения. Да, незнание не служит защитой. Но следует обдумать вопрос об отсутствии злого умысла.

С другой стороны подал голос Малачар. — Отсутствии?

— Именно. Разве нарушителей не затянул за собой — против их воли — драконид, гадающий по костям Т'лан Имассов? Почему бы нам не преследовать того дракона?

— Мудрые слова, — заметил Малачар.

— Краткий отдых в нашем королевстве, — продолжал Жорруде, — ради пополнения припасов и новых лошадей, ремонта и так далее, кажется вполне разумным.

— Верное суждение, брат.

С другой стороны кратера донесся кашель.

«В конце концов», подумалось Жорруде, «все мы еще живы.

Во всем дракон виноват. Кто станет возражать?»

* * *

Они въехали в пылевую бурю менее чем в полусотне шагов от убегающих конников, оказавшись слепыми среди мальстрима визжащих ветров и плюющего в лица гравия.

Скрипач расслышал конское ржание.

Резко натянул удила. Ветер бил со всех сторон. Он успел потерять из виду спутников. — Вот глупость лупоглазая.

Ну, будь я командиром тех ублюдков, я бы…

И тут же рядом замелькали люди, скимитары и круглые щиты, замотанные лица и воинственное улюлюканье. Скрипач откинулся на круп лошади, когда тяжелое лезвие мелькнуло, разрезая полный песка воздух там, где он был мгновение назад.

Виканская кобыла скакнула вперед, отклоняясь набок — выбрав точный момент, чтобы сбросить ненавистного седока.

В чем полностью преуспела.

Скрипач понял, что летит; мешок с припасами пополз по спине и перевалился через голову.

Все еще в полете, приближаясь к земле, он сжался в шар — хотя и понимал, что надежды выжить нет. Никакой надежды. И тут он ударился о песок и покатился — глядя сверху вниз на летящий вслед огромный кривой меч. На споткнувшуюся лошадь. И ее всадника, воина, падающего назад с мешком припасов.

Удивленный взгляд под резным шлемом — седок, лошадь и припасы исчезли за стеной кружащего песка.

Скрипач вскочил и побежал, все прибавляя шагу. Побежал, от души надеясь, что бежит от всадника.

Рука схватилась за перевязь. — Не туда, дурак!

Его дернули в сторону, повалив: сверху шлепнулось чье-то тело.

* * *

Корабб ревел. Неуклюжий тяжелый мешок шипел в руках. Словно наполненный змеями. Он сильно ударил его в грудь, прилетев словно поднятый штормом камень — удалось лишь бросить меч и схватить мешок двумя руками.

Удар заставил его упасть назад, но ноги остались в стременах.

Мешок по инерции поднялся к лицу. В ушах послышалось шипение.

Змеи!

Он сползал по объемистому крупу лошади, позволив весу мешка тянуть его вниз. Без паники! Он завизжал.

Змеи!

Мешок коснулся земли.

Не смея дышать, он выпустил ношу.

Глухой стук, бешеное шипение стало сильнее — и лошадь понесла, благословенно удаляя от опасности.

Он пытался выпрямиться, напрягая ногу и мышцы живота… и наконец смог ухватиться за рог седла, оказавшись наверху.

Один раз, сказал Леомен. Потом развернитесь и в сердце бури.

Он это сделал. Один раз. Хватит.

Пора бежать.

Корабб Бхилан Зену'алас согнулся, скаля грязные зубы.

«Духи подлые, как приятно быть живым!»

* * *

Взрыв должен был уничтожить Скрипача. Был огонь. Нависла стена песка. Воздух содрогнулся, дыхание исторглось из легких, а кровь брызнула изо рта и ушей.

Тело над ним, кажется, стало клочками.

Он узнал голос. Невозможно. Взбеситься можно!

Поверху прошла волна горячего дыма.

Проклятый голос прошипел: — Тебя нельзя оставить на одну Худом клятую минуту, да? Передай привет Каламу, ладно? Я тебя еще увижу, рано или поздно. И ты меня тоже. Всех нас увидишь. — Смех. — Но не сегодня. А за скрипку стыдись.

Вес пропал.

Скрипач перевернулся. Буря уходила, оставляя туманную белесую дымку. Он сжал себя руками.

Ужасный хриплый стон прорвался сквозь горло. Он встал на колени. — Еж! Чтобы тебя! Еж!

Кто-то присел рядом. — Врата заело, Скрип? Жив, Худ тебя подери!

Он не сразу узнал потрепанное лицо. — Каракатица? Он был здесь. Он… да ты в крови…

— Точно. Но я был подальше тебя. К счастью. А про Ранала так не скажешь. Кто-то убил под ним коня. Он тут бродил и…

— Кровь…

— Да, — повторил Каракатица, свирепо усмехнувшись. — Я весь в Ранале.

Крики. Приближались другие. Все пешие.

— …перебили коней. Ублюдки взяли и…

— Сержант? Вы живы? Бутыл, сюда…

— Убит…

— Тихо, Улыба, меня уже тошнит. Слышала взрыв? Боги подлые…

Каракатица подхватил Скрипача под плечо и поднял.

— Где лейтенант? — спросил Корик.

— Прямо тут, — сказал Каракатица без дальнейших объяснений.

«Он весь в Ранале».

— Что случилось? — спрашивал Корик.

Скрипач оглядел взвод. Все на месте. Чудо.

Каракатица сплюнул. — Что случилось, парень? Нас прихлопнули. Вот что случилось. Со всего размаху.

Скрипач взглянул на отступающую бурю. «Ай, дерьмо. Еж!»

— А вон взвод Бордюка!

— Народ, ищите лошадей, — сказал капрал Тарр. — Сержанта переклинило. Собирайте все полезное — думаю, будем ждать остальных из роты.

«Хороший парень».

— Поглядите на кратер, — сказала Улыба. — Ну, сержант, вы не могли подойти ближе к вратам Худа, не померев, верно?

Он выпучил глаза. «Девочка, ты и понятия не имеешь, как права».

А песня взлетала и затихала, и он ощущал, что сердце бьется в такт. Прилив и отлив. Рараку выпила больше слез, нежели он может вообразить. Пришла пора Святой Пустыне заплакать. Отлив и прилив, песнь его крови — она живет.

Она живет.

* * *

Они бежали в неподходящем направлении. Фатально, но не удивительно. Ночь рассыпалась. Последняя из боевых магов Корболо Дома, Файэлле скакала на взмыленном окне по руслу давно иссохшей реки в обществе тринадцати Собакодавов. По сторонам поднимались утыканные валунами берега.

Она и тринадцать побитых, окровавленных солдат. Все, что остались.

Схватка с Леоменом началась вполне удачно. В совершенстве устроенная засада. Всё кончилось бы хорошо.

Если бы не треклятые духи.

Засада перевернулась, словно старая черепаха на спину. Им повезло улепетнуть живыми, этим немногим. Этим последним.

Файэлле отлично понимала, что случилось с остатками армии Корболо. Она ощутила смерть Хенарас. И Камиста Рело.

Но Рараку с ними еще не закончила. О нет. Ничего еще не закончено.

Они доехали до плавного выезда из русла реки.

Мало о чем остается сожалеть…

Зашипели арбалетные болты. Лошади и солдаты кричали. Тела валились наземь. Ее лошадь пошатнулась и упала на бок. Ведьма не успела выдернуть ногу из стремени, умирающее животное прижало бедро, вывернув из сустава — по телу разошлась боль. Левая рука беспомощно подвернулась, кости треснули под немалым весом.

А потом она ударилась виском о камень.

Файэлле пыталась сфокусировать взор. Боль утихла, став чем-то далеким. Она слышала слабые вопли о пощаде, крики приканчиваемых раненых.

И тень упала сверху.

— Я тебя искала.

Файэлле нахмурилась. Нависшее лицо принадлежало прошлому. Пустыня состарила ее, но это все же лицо девочки. «О духи земные. Дитя. Синн. Моя давняя… ученица».

Она видела, как девушка поднимает нож, направляя острие вниз, и касается ее шеи.

Файэлле засмеялась: — Давай, мелкая кошмарина. Буду ждать у врат Худа… недолго ждать придется…

Нож пронзил кожу и хрящ.

Файэлле умерла.

Выпрямившись, Синн обернулась к спутникам. Они, все как один, деловито собирали лошадей.

Осталось шестнадцать человек. Нелегкие времена выпали Ашокскому полку. Голод и жажда. Налетчики. Проклятая пустыня.

Она наблюдала за ними, когда что-то иное привлекло взгляд.

На севере.

Синн медленно сказала: — Корд.

Сержант обернулся. — Чего… ох, сбереги Беру!

Западный горизонт претерпел изменение. Белая кайма, все выше и выше.

— Быстрее! — заревел Корд. — По двое!

Рука схватилась за плечо. Шип наклонился: — Едешь со мной!

— Эброн!

— Слышу, — отозвался маг на рев Корда. — Сделаю что смогу со взбесившимися горами, но не гарантирую…

— Хватит! Звон, бери Хрома на коня — он снова подвернул колено!

Синн последний раз полюбовалась трупом Файэлле. «Да, она знала. Что грядет. Теперь, верно, пляшет».

Кровавый нож выпал из руки.

Ее грубо подтянули кверху. Синн оказалась позади Шипа.

Лошадь мотала головой и дергалась. — Возьми нас Королева, — пробурчал Шип, — Эброн их огнем наполнил.

«Это нам понадобится…»

Теперь все они слышали звук, рев, посрамляющий лучшие проявления Стены Вихря.

Рараку восстала.

Чтобы взять разбитый садок.

* * *

Ведуны знали что случится. Бегство было невозможным, но коралловые островки высоки — выше, чем что-либо по эту сторону долины. На них и скопилась армия.

В ожидании вполне возможной гибели.

Северное небо стало сплошной массой белых клубящихся туч. Холодный ветер нарастал, ломая пальмы оазиса.

До них докатился звук.

Рев бесконечный, растущий — рев воды, что несется, пуская пену, сквозь обширную пустыню.

Похоже, Святая Пустыня хранит в себе не только кости и воспоминания. Не только призраки и мертвые города. Лостара Ииль стояла рядом с Адъюнктом, игнорируя зловещие взгляды, что продолжал метать Тене Баральта. Гадая… на высоком ли месте Жемчуг устроил могилу Ша'ик… и действительно ли то место достаточно высоко.

Она удивлялась всему, случившемуся с ней за последние месяцы. Видения горели в душе, опасные и загадочные, видения, способные заморозить кровь, дай им возможность восстать перед взором. Распятые драконы. Убитые боги. Садки огня и садки пепла.

Странно, раздумывала она, вспоминать о таком, когда яростное море рождается из ничего и растекается вокруг, затопляя всё на своем пути.

А еще страннее думать о Жемчуге. Она была с ним жестока, иногда намеренно. Не то чтобы ей было не все равно, нет, это просто шутки. Все так просто, а? Нет, ей не все равно.

Что за глупость допустить такое.

Усталый вздох рядом. Лостара скривилась, не оборачивая головы. — Вернулся.

— Как обещал, — мурлыкнул Жемчуг.

Ох, ей хочется его ударить за это.

— Задача… выполнена?

— Да. Предана глубинам и так далее. Если Тене Баральта все еще ее хочет, придется задержать дыхание.

Она оглянулась. — Неужели? Море уже такое глубокое? Тогда…

— Нет. Высоко и сухо. Но насчет глубин было поэтичнее.

— Я тебя реально ненавижу.

Он кивнул: — И у тебя будет много времени, чтобы насладиться этим чувством.

— Думаешь, мы выживем?

— Да. О, мы промочим ноги, но острова всегда были островами. Море затопит оазис. Ударит по дорожной насыпи к западу — это же была дорога на побережье. Подойдет к укреплениям, может, даже заглянет в них.

— Все это хорошо, — оборвала она. — И что будем мы делать на островах посреди внутреннего моря?

Жемчуг попросту пожал плечами, доводя ее до неистовства. — Можно догадку? Построим флотилию плотов и свяжем, создав мост к западной дороге. Море будет весьма мелким, даже если такой план не сработает. Но я верю в Адъюнкта.

Стена воды с громоподобным шумом влетела в дальнюю часть оазиса. Пальмы дико закачались и начали падать.

— Да, теперь мы знаем, почему лес обратился в камень, — прокричал Жемчуг сквозь рев воды…

…что текла по руинам, заполняя окопы Собакодавов и выливаясь в низину.

Лостара смогла убедиться, что Жемчуг прав. Ярость потопа уже утихла. Казалось, долина пьет воду, охваченная неудержимой жаждой.

Она внимательно пригляделась к Адъюнкту.

Та бесстрастно созерцала подъем моря, сжимая рукой эфес меча.

«Ох, почему это разрывает мне сердце?»

* * *

Пески засыпали трупы лошадей. Солдаты трех взводов стояли или сидели, поджидая остальной легион. Бутыл взобрался на дорогу, чтобы понять, откуда шум — и, шатаясь, принес новости.

Море.

Проклятое море.

И в душе Скрипача теперь ЕГО песня. Странно теплая, почти утешающая.

Все как один повернулись на грохот подков и увидели гигантского всадника на гигантском коне, что мчался по дороге на запад. За ним тащилось нечто, прыгающее и поднимавшее клубы пыли.

Образ этот остался у Скрипача надолго, даже когда пыль улеглась, слетев по склону.

Может, привидение.

Он знал, что это не так.

Может быть, их наихудший враг.

Но он знал: это не важно. Хотя бы сейчас.

Вскоре Улыба удивленно вскрикнула и Скрипач обернулся, как раз чтобы увидеть две фигуры на выходе из садка.

И невольно улыбнулся.

Старых друзей находить все труднее.

Но он их узнал. Они ему как братья.

Смертные души Рараку. Рараку, страны, связавшей их воедино. Их всех — даже за гранью смерти, как ныне стало ясно.

Скрипачу было всё равно, как солдаты воспримут крепкие объятия троих мужчин.

* * *

Лошади взобрались по склону. Там всадники остановили животных и одновременно повернулись к желтому морю, уже шипевшему внизу. Через миг к ним присоединился неуклюжий демон о четырех глазах.

Владыка Лета одолжил коням крылья — Геборик не мог найти иного объяснения количеству преодоленных ночью лиг. Кони казались ничуть не уставшими. Как и Серожаб.

А вот он сам — напротив.

— Что случилось? — громко удивилась Сциллара.

Геборик смог лишь потрясти головой.

— Важнее, — сказала Фелисин, — куда нам теперь? Не думаю, что усижу в седле еще хоть…

— Понимаю твои чувства, девочка. Нужно найти, где разбить лагерь…

Визг мула заставил всех завертеть головами.

Тщедушный чернокожий старик скакал к ним, сидя скрестив ноги на спине мула. — Привет! — завопил он — завопил потому, что накренился набок и шлепнулся на каменистую дорогу. — Помогите, идиоты!

Геборик глянул на женщин, но первым всё сообразил Серожаб.

— Еда!

Старик завизжал снова: — Уйди от меня! Есть новости! Для всех вас! Л'орик мертв? Нет! Мои тени доносят всё! Вы мои гости! Ну, распутайте мне ноги! Ты, милашка. Нет, ты, другая милашка! Обеи! Прекрасные женщины с руками на моих ногах, моих бедрах! Не могу утерпеть! Видите алчный блеск в очах? Нет, конечно, я лишь беспомощная морщинистая тварь, верный образ отцов…

* * *

Резак стоял в верхней комнате башни, выглядывая в единственное окошко. Бхок'аралы скучились позади и трещали, иногда переходя к унылым стенаниям.

Он проснулся в одиночестве.

И тотчас понял: она ушла. И не найти следов.

Искарал Паст недавно наколдовал мула и выехал. Присутствия Могоры, к счастью, не отмечалось.

Да, он совершенно одинок целый день.

Но сейчас…

— Тебя ожидают бесчисленные пути.

Резак вздохнул. — Привет, Котиллион. Я уже гадал, когда ты покажешься… снова.

— Снова?

— Ты говорил с Апсалар. Здесь, в этой комнате. Ты помог ей принять решение.

— Она рассказала?

Он покачал головой. — Не совсем.

— Это решение принимать ей самой, Резак. Только ей.

— Неважно. Все равно. Однако странно. Ты видишь бесчисленные пути. А вот я… ни одного достойного пути.

— Ищешь, значит, чего-то достойного?

Резак медленно закрыл глаза. Вздохнул. — Чего ты хочешь от меня?

— Был один человек, чьей задачей стало охранять жизнь девушки. Он сделал все что смог — с такой честью, что, умирая, привлек внимание самого Худа. О, Владыка Смерти может глядеть в душу живого, если складываются обстоятельства. Если есть, гм… что-то поистине привлекательное. И человек стал ныне Рыцарем Смерти.

— Не хочу быть Рыцарем чего бы то ни было, Котиллион…

— Ложный след, паренек. Дай закончу историю. Человек сделал всё что смог, но проиграл. И девушка мертва. Ее звали Фелисин. Из Дома Паран.

Голова Резака повернулась. Он вгляделся в затененное лицо бога. — Капитан Паран? Его…

— Сестра. Взгляни-ка вниз, на тропу под окном. Вскоре вернется Искарал Паст. С гостями. Среди них будет девочка Фелисин….

— Но ты сказал…

— Прежде чем… умереть, сестра Парана удочерила сироту. Жестоко оскверненную девочку. Думаю, она пыталась — мы, конечно, никогда точно не узнаем — она пыталась добиться чего-то… чего-то, на что у нее не было возможности и случая. Поэтому она назвала сироту своим именем.

— И что мне до нее, Котиллион?

— Кажется, ты туповат. Неверный вопрос.

— О, поведай мне, какой вопрос правильный.

— Что ей до тебя.

Резак скривился.

— Дитя приближается в компании другой женщины, весьма замечательной, как ты — и она — увидите. И с жрецом, посвященным ныне Тричу. У них ты научишься… многому полезному. К тому же с ними странствует демон. Как раз сейчас…

— Чем они заняты? Почему остановятся в гостях у Искарала?

— Зачем? Забрать тебя, Резак.

— Не понял.

— Симметрия, паренек, сама по себе сила. Это выражение, видишь ли, стремления природы к балансу. Я доверяю тебе охранять жизнь Фелисин. Сопровождать их в долгом и опасном путешествии.

— Как эпично.

— Вряд ли, — бросил Котиллион.

Наступило молчание. Резак уже сожалел о своих словах.

Наконец дарудж вздохнул: — Слышу лошадей. И Паста… разразившегося очередной тошнотворной речью.

Котиллион промолчал.

— Отлично, — сказал Резак. — Фелисин… оскверненная, ты сказал. С такими трудно. Ну, подружиться. Шрамы остаются свежими и полными боли…

— Приемная мать умерла достойно, если вспомнить ее шрамы. Радуйся, паренек, что это дочь, а не мать. В худшие мгновения думай, что ощущал Боден.

— Боден. Страж Фелисин Старшей?

— Точно.

— Ладно, — сказал Резак. — Сойдет.

— Что сойдет?

— Такой путь. Сойдет. — Он с сомнением добавил: — Котиллион. Слова о… балансе. Мне тут пришло…

Взгляд Котиллиона заставил его замолчать, поразив выражением горя… и раскаяния. Покровитель ассасинов кивнул: — От нее… к тебе. Да.

— Она увидит, как думаешь?

— Слишком ясно. Того и боюсь.

Резак выглянул в окно. — Я любил ее, знаешь? И сейчас люблю.

— Так что не удивляешься, почему она ушла.

Резак потряс головой, не в силах больше сдерживать слезы. — Нет, Котиллион, — шепнул он. — Не удивляюсь.

* * *

Древняя дорога далеко растянулась за спиной. Карса Орлонг направил Ущерба к северу, вдоль нового внутреннего моря. На востоке дождевые тучи нависли над мутной водой, но ветер отгонял их дальше.

Он еще немного вглядывался в небо, а потом натянул удила на небольшом, усыпанном валунами холме и соскользнул со спины коня. Взойдя на широкую плоскую скалу, Теблор отстегнул меч и положил острием вниз у валуна, затем сел. Поднял мешок и пошарил в кармане, достав бхедринью солонину, сухие фрукты и козий сыр.

Пообедал, созерцая воду. Закончив, раскрыл завязки мешка и вытащил останки Т'лан Имассы. Поднял так, чтобы сморщенное лицо Сибалле смотрело на волнующуюся воду.

— Скажи, — начал Карса, — что ты видишь?

— Мое прошлое. — Недолгая тишина. — Все, что я потеряла…

Теблор разжал руку, часть трупа упала, поднимая пыль. Карса нащупал мех с водой и напился. Глянул вниз на Сибалле. — Ты как-то сказала: если бросить тебя в море, душа освободится. Придет забвение. Так?

— Да.

Он поднял ее с земли, встал и пошел к краю моря.

— Погоди! Теблор, погоди! Не понимаю…

Лицо Карсы исказилось. — Начиная свой путь, я был юн. Я верил в одно. В славу. Теперь я знаю, Сибалле, что слава — ничто. Ничто. Вот что я понял.

— А что еще ты понял?

— Немногое. Всего одно. Милосердие — дело совсем иное. — Он поднял ее повыше и швырнул далеко в воду.

Тело упало на мелководье, но тут же пропало в мути, и волны унесли пену.

Карса отвернулся. Встал лицом к каменному мечу. И улыбнулся. — Да. Я Карса Орлонг, урид и Теблор. Свидетельствуйте, братья мои. Однажды я стану достоин вести таких, как вы. Свидетельствуйте.

Меч снова повис за спиной, Ущерб принял тяжкий вес Тоблакая. Он поскакал от берега, на запад, в пустоши.

ЭПИЛОГ

И вот я сижу

На троне у кромки огня

Мятежная память

Готова свергнуть меня

Обидчицы — мысли

Крадут стариковский покой

Ошибки юнца

Являя одну за другой.

Корона лет, Рыбак Кел Тат

Как ни смотри, она была мрачной женщиной. Онрек Сломанный смотрел, как она стоит в середине комнаты и бросает суровые, оценивающие взоры на своих юных убийц. Судя по исказившей миловидные черты гримасе, ничего неподобающего она не нашла… Взор наконец упал на Тралла Сенгара, и гримаса стала презрительной. — От тебя мы тоже должны беречь спины?

Сидевший на грубом полу у столь же плохо отесанной стены Тисте Эдур пожал плечами: — Не вижу легкого пути убедить, что я достоин вашего доверия, Минала. Разве что передать всю мою долгую и порядком неприятную историю.

— Уж избавь, — процедила она и вышла из комнаты.

Трал Сенгар глянул на Онрека и ухмыльнулся. — Никто не хочет ее слушать. Что ж, я не удивлен. И даже не обижен. Сказка будет неуклюжая…

— Я выслушаю твою историю, — отозвался Онрек.

Стоявший у входа Ибра Гхолан заскрипел шеей. Т'лан Имасс глянул через плечо на Онрека, помедлил миг и вернулся к охране дверей.

Трал резко засмеялся. — Идеально для неопытного сказителя. Вся аудитория — два десятка детей, не понимающих ни слова на моем языке, и трое неупокоенных, лишенных чувств и даже способности их выражать. В конце плакать буду лишь я… похоже, без всякого основания.

Монок Охем, что стоял в трех шагах от Ибры Гхолана, неспешно повернулся к Онреку. — Похоже, ты ощутил, Сломанный. Потому и желаешь отвлечься.

Онрек молчал.

— Ощутил что? — спросил Тралл.

— Она уничтожена. Женщина, отдавшая Онреку сердце перед Ритуалом. Женщина, коей он обещал свое сердце, только чтобы украсть. Во многих смыслах она была уничтожена еще тогда и долго шла к забвению. Будешь спорить, Онрек?

— Не буду, Гадающий.

— Безумие такое неистовое, что отвергло сам Обет. Так домашняя собака может проснуться с лихорадкой в мозгу. Она рычит и яростно убивает. Разумеется, остается лишь выследить ее и загнать в угол. Уничтожить, пленить вечной тьмой. Так мы думали. Безумие позволило обмануть даже нас. Но теперь забвение схватило ее душу. Жестокая, мучительная кончина, но все же… — Монок Охем помолчал и склонил голову набок. — Тралл Сенгар, ты еще не начал сказания, но уже плачешь.

Тисте Эдур бесконечный миг смотрел на гадающего, и слезы текли по впалым щекам. — Я плачу, Монок Охем, потому что он не может.

Гадающий по костям снова поглядел на Онрека. — Сломанный, ты заслужил многое… но не этого мужчину.

И отвернулся.

Онрек сказал: — Монок Охем, далеко же ты ушел от смертности, раз забыл сонм истин сладких и горьких. Сердце не отдают, не крадут. Сердце сдается само.

Гадающий не повернул головы. — Это слово не имеет власти над Т'лан, Онрек Сломанный.

— Ошибаешься, Монок Охем. Мы просто изменили слово, чтобы не только смириться с ним, но дать ему силу. Такую власть, что оно пожрало наши души.

— Ничего такого мы не делали, — бросил гадающий по костям.

— Онрек прав, — вздохнул Тралл Сенгар. — Сделали. Назвав его Ритуалом Телланна.

Ни Монок Охем, ни Ибра Гхолан не ответили.

Тисте Эдур фыркнул: — И вы еще смеете называть сломанным Онрека…

В комнате повисло молчание.

Но Онрек не сводил взора с Тралла. Ибо был он, если еще был чем-то, существом способным на высшее терпение. Горе — вот дар, который так легко разделить. Как делят песню.

«Глубоко в пещере бьют барабаны. Неумолчное эхо стад, чьи громовые копыта славят право жить, право бежать всем как один, катиться в ритме жизни. Вот так звуки наших голосов служат величайшей потребности природы.

Обращаясь к природе, мы служим равновесию.

Вечно противостоим хаосу».

Однажды его терпение было вознаграждено.

Как он и ожидал.

Content

Стивен Эриксон
Дом Цепей

Действующие лица

Пролог

КНИГА ПЕРВАЯ КАМЕННЫЕ ЛИЦА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

КНИГА ВТОРАЯ ХОЛОДНОЕ ЖЕЛЕЗО

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

КНИГА ТРЕТЬЯ ЧТО-ТО ЛОМАЕТСЯ

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ ДОМ ЦЕПЕЙ

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

ЭПИЛОГ