Лидия Юкнавич

Хронология воды

Эта книга написана для — и с помощью — Энди и Майлза Минго

Благодарности

Если вам когда-нибудь в своей жизни довелось облажаться или великая река печали, текущая сквозь нас всех, однажды задела и вас, то эта ваша книга. И спасибо за всю ту общую энергию, которая требуется для того, чтобы писать перед лицом культуры. Я чувствую вас.

Энергия никогда не умирает. Она просто меняет формы. Мои любимые друзья и наставники Кен Кизи и Кэти Акер стали космической пылью: и ДНК, и словами.

Спасибо Ронде Хьюз, выдающейся редакторке, и всем людям в «Готорн Букс» за то, что поверили в мои писательские способности. Вы смелые пловцы.

Спасибо Лансу и Энди Олсен, моим суперталантливым героям. И Райану Смиту, и Вирджинии Патерсон — через расстояние.

Диана Абу-Джабер, спасибо, что двадцать лет назад ты сказала об одной из моих историй: «Думаю, из этого могла бы получиться книга». Мне понадобилось по-настоящему много времени, чтобы в этом убедиться.

Спасибо тебе, не-такой-уж-веселый-шутник Беннетт Хаффман: покойся с миром, Беннетт, ты был лучшим из нас — безумная, прекрасная звездная пыль.

Огромный водопад благодарностей Майклу Коннорсу — в общем-то, за всё, и Дину Харту — за то, что сделал это возможным. Спасибо за милосердную любовь ко всем моим сущностям, которых я приводила к тебе на порог.

Спасибо лучшей в истории вечности писательской группе: Челси Кейн, Монике Дрейк, Шерил Стрэйд, Мэри Вайсонг, Диане Джордан, Эрин Леонард, Сьюзи Вителло и Чаку Паланику. И Джиму Фросту.

Отдельное спасибо Челси за предисловие к американскому изданию и Чаку за приглашение [в группу]. И еще спасибо Челси и Чаку за то, что читали черновики этой книги и помогали мне не терять рассудок — ну, по крайней мере, иногда.

Я бы так и не собралась написать эту книгу, если бы не сестра, за которой я следую. Всё ради тебя. Бриджит, в прошлом Клаудия, как мне отблагодарить тебя за спасательный круг твоей терпеливой любви? Ты прекрасно обо мне заботилась. Сестра. Подруга. Еще одна мама. Поэтесса самого нежного грома[1].

И несмотря на то, что эти слова вдруг выглядят удивительно хилыми, мое бьющееся сердце принадлежит Энди и Майлзу, благодаря вам я могу быть.

Писать. Эту любовь. Жизнь. Я не знала.

Всю правду скажи — но скажи ее — вкось.

Эмили Дикинсон[2]

Счастье? Счастье создает дерьмовые истории.

Кен Кизи

Здесь лежит некто, чье имя написано на воде.

Джон Китс

I

ЗАДЕРЖИВАЯ ДЫХАНИЕ

ХРОНОЛОГИЯ ВОДЫ

В день, когда моя дочь родилась мертвой, после того как я подержала в своих трясущихся руках розовое, с губами-розами безжизненно-нежное будущее, покрывая ее лицо слезами и поцелуями, после того как мою мертвую девочку передали моей сестре, которая поцеловала ее, потом моему первому мужу, который поцеловал ее, потом моей маме, которая не решилась ее взять, а потом вынесли через больничную дверь, крошечную безжизненную спеленутую вещь, медсестра дала мне успокоительное и мыло с губкой. Она проводила меня в специальный душ. В душевой был стул и мягкий теплый поток воды. Она сказала: «Приятная, правда?» Вода. Она сказала: «У тебя всё еще немного идет кровь. Пусть вытечет». Я разорвана от вагины до ануса и зашита. Падающая на тело вода.

Я села на стул и задернула короткую пластиковую штору. Было слышно, как она напевает себе под нос. Я истекала кровью, плакала, писала, меня рвало. Я стала водой.

В конце концов ей пришлось вернуться — «спасать утопающих». Шутка. Она заставила меня улыбнуться.

Небольшие трагедии никак не укладываются в голове. Они набухают, всплывают и ныряют там и тут между огромными сливными ямами мозга. Трудно понять, что думать о жизни, когда обнаруживаешь себя увязшей по колено. Ты хочешь выбраться, хочешь объяснить себе, что, должно быть, произошла какая-то ошибка. В конце концов, ты пловчиха. Но ты видишь волны без всякого характера, что гребут всех без разбору и расшвыривают кругом — и столько голов торчат над поверхностью, и остается только смеяться сквозь рыдания над этими несчастными головами-поплавками. Смех может вытряхнуть тебя из горестного исступления.

Когда выяснилось, что жизнь внутри меня замерла, лучше было все-таки родить естественным путем — так мне сказали. Сохранить мое тело на будущее настолько крепким и здоровым, насколько возможно. Мою матку. Мое чрево. Мой вагинальный канал. Я впала в ступор от горя, поэтому сделала так, как они велели.

Роды длились тридцать восемь часов. Когда младенец в тебе не шевелится, нормальный процесс глохнет. Ребенка внутри ничто не двигало. Ни часы и часы окситоциновой капельницы. Ни мой первый муж, который уснул, дежуря рядом со мной. Ни моя сестра, которая пришла и буквально за волосы выдернула его из спячки. В самый тяжкий момент я сидела на краю кровати, а сестра держала меня за плечи и, когда подступила боль, притянула меня к себе и сказала: «Да, дыши». Я почувствовала силу, какой никогда в ней больше не видела. Волну материнской силы от собственной сестры.

Боль — та, что подолгу изматывает тело. Двадцать пять лет плавания — и их недостаточно, чтобы ее вынести.

Когда наконец она родилась, маленькая мертвая рыбка, ее положили мне на грудь, как кладут живого ребенка.

Я целовала ее, держала и говорила с ней как с живой.

Ресницы — такие длинные.

Щеки — всё еще розовые. Непонятно почему. Я думала, они будут синими.

Губы — розовый бутон.

Когда ее унесли, последней моей четкой мыслью перед пустотой, которая потом тянулась месяцами, было: значит, вот она, смерть. Раз так, я выбираю мертвую жизнь.

Когда меня привезли из госпиталя, я попала в странное место. Слышала и видела всех вокруг, но стоило кому-то меня коснуться — отшатывалась. И не разговаривала. Целыми днями лежала в кровати, и мой плач переходил в стоны. Думаю, глаза как-то меня выдавали, потому что, глядя на меня, люди повторяли: «Лидия? Лидия?»

Однажды, когда за мной в очередной раз присматривали, — думаю, меня кормили, — я увидела через кухонное окно женщину, воровавшую почту из ящиков на нашей улице. Она кралась, словно какое-то лесное существо. То, как она озиралась, рыская взглядом туда-сюда, как двигалась от ящика к ящику и вытягивала из каждого именно то, а не другое, меня рассмешило. Когда она прикарманила что-то из моего ящика, я расхохоталась так, что непрожеванная яичница вылетела изо рта. Никто не понимал, в чем дело. Только озабоченно смотрели на меня и охали, как какие-то мультяшные версии самих себя. И всё же я им ничего не объяснила.

Я чувствовала себя не сумасшедшей — отсутствующей. Когда я достала всю подаренную мне младенческую одежду и выложила ее рядами на темно-синем ковре вперемежку с камнями, это показалось мне совершенно нормальным. Но остальные снова заволновались. Моя сестра. Мой муж Филлип. Мои родители, приехавшие на неделю. Эти незнакомцы.

Когда я спокойно присела в магазине и пописала на пол, мне казалось, я сделала что-то совершенно естественное для тела. Реакция кассирш мне не слишком запомнилась. Помню только их синие вельветовые фартуки с надписью «Альбертсон’c». У одной женщины — прическа-улей, а на губах помада цветом как старая банка кока-колы. Помню, что подумала: должно быть, я угодила в прошлое.

Позже, когда я куда-нибудь ходила с сестрой, с которой жила в Юджине, — то по магазинам, то в бассейн, то в Орегонский университет, — люди спрашивали о моей малышке. Я без запинки врала в ответ: «О, да она самая прекрасная девочка! У нее такие длинные ресницы!» Даже два года спустя, когда знакомая остановила меня в библиотеке, спросив о дочери, я сказала: «Она прекрасна, она мой свет. Уже рисует настоящие картины в садике!»

У меня и в мыслях не было прекращать. Я даже не осознавала, что вру. Просто следовала сценарию. Цеплялась за него, чтобы жить.

Я думала начать эту книгу с самого детства, с начала своей жизни. Но в моей памяти всё не так. Воспоминания вспыхивают на сетчатке. Не по порядку. В жизни вообще не бывает никакого порядка. Между событиями нет причинно-следственных связей, как бы вам того ни хотелось. Это всё серия фрагментов и повторов, формирование паттернов. Язык и вода в этом смысле похожи.

Все события моей жизни переплывают от одного к другому. Без всякой хронологии. Как во сне. Так что, когда я вспоминаю о своих отношениях, или о том, как училась кататься на велосипеде, или о любви к литературе и искусству, или о спиртном на губах — впервые, или о том, как сильно восхищалась сестрой, или о том, как отец впервые тронул меня, — никакой линейности в этом нет. Язык — метафора опыта. Такой же произвольный, как масса случайных образов, которую мы называем памятью, но его можно выложить рядами — нарратив, одолевающий страх.

После того как я родила мертвого ребенка, слово «мертворожденный» жило во мне месяцами. Для окружающих я выглядела… грустнее, чем они могли вынести. Люди не знают, что делать, столкнувшись с горем вплотную. Горе было со мной повсюду, как дочь. Для нас с ним никто не был достаточно хорош. Случалось, мне говорили что-нибудь тупое вроде: «Уверена, скоро ты еще родишь». Или обращались ко мне, глядя поверх моей головы. Что угодно, лишь бы не коснуться моей печальной оболочки.

Однажды утром сестра услышала, как я рыдаю в душе. Она отдернула шторку, увидела, как я держу свой пустой выпотрошенный живот, зашла внутрь и обняла меня. Прямо в одежде. Думаю, мы простояли так минут двадцать.

Возможно, это самое нежное, что для меня делали в жизни.

Я появилась на свет с помощью кесарева сечения. Поскольку у моей мамы одна нога на пятнадцать сантиметров короче другой, ее бедра перекошены. Серьезно перекошены. Доктора сказали ей, что ей не следует заводить детей. Не знаю, восхищаться ее лютой решимостью родить нас сестрой или гадать, какая еще женщина рискнула бы убить своих детей — раздробив им головы своим искривленным тазом, прежде чем они успели явиться на свет. Мама никогда не считала себя «калекой». Она привела мою сестру и меня в мир нашего отца.

После того как свое мнение высказали классические доктора, она пошла к специалисту другого рода. К акушеру-гинекологу, который практиковал альтернативный подход к вопросам здоровья. Доктор Дэвид Чик более всего был известен тем, что по пальцам загипнотизированных пациентов выяснял подсознательные причины эмоциональных или физических заболеваний. Процесс этот назывался «идеомоторным актом». Конкретным пальцам присваивались (доктором или пациентом) варианты «да», «нет» и «не хочу отвечать». Когда доктор задавал вопрос пациенту под гипнозом, соответствующий палец приходил в движение — даже если сознательный ответ был бы другим или человек вовсе его не знал.

К моей маме эта техника применялась во время кесарева сечения. Пока шла операция, доктор Чик задавал вопросы вроде: «Дороти, тебе больно?» И она отвечала пальцами. Тогда он, прикасаясь к определенному месту, спрашивал: «Здесь?» И она отвечала. А он спрашивал: «Дороти, ты можешь расслабить шейку матки на тридцать секунд?» И она отвечала. «Дороти, мне нужно чтобы ты остановила кровотечение… вот здесь». И она отвечала.

Мама была важным объектом исследования.

Доктор Чик истово верил, что все мы запоминаем определенные эмоции, причем еще в утробе. Он утверждал, что научил сотни женщин телепатически общаться с их нерожденными детьми.

Когда мама рассказывала мне историю моего рождения, в ее голосе появлялась особая аура. Как если бы речь шла о чем-то почти магическом. Уверена, так она и думала. Отец тоже говорил об этом с благоговением. Как будто мое рождение было чем-то потусторонним.

В то утро, когда я рожала дочь, солнце еще не взошло. Я проснулась оттого, что перестала чувствовать внутри шевеление. Я прощупала весь живот, но ничего ничего ничего не ощутила, кроме странной стянутости. Пошла в туалет пописать, и меня будто пробило током до шеи. Когда я подтерлась, на бумаге осталась ярко-красная кровь. Я разбудила сестру. У нее в глазах появилась тревога. Я позвонила своему врачу, и она сказала, что, возможно, всё в порядке и что я могу приехать в клинику к открытию. Во мне была недвижимая тяжесть.

Помню, как плакала навзрыд. Помню, как сжималось горло. Я не могла говорить. Мои руки онемели. Такие детские реакции.

Когда наступило утро, даже солнце выглядело неправильным.

В моем теле оборвалась жизнь.

МЕТАФОРА

Я собираюсь рассказать вам о том, что может помочь. Не в привычном смысле; этого нет ни в каких учебниках и методичках. Ничего общего с самопомощью и дыханием, гинекологическими креслами и расширителями — одному богу известно, как эта область с ее терминологией и систематизацией превратилась в полную бессмыслицу: первый-второй-третий триместр, первое шевеление плода, опускание головки в малый таз, роды, ожидание, сердцебиение плода, матка, эмбрион, чрево, схватки, прорезывание головки ребенка, расширение шейки матки, вагинальный канал, дыхание — вот и всё, короткие вдохи, раскрытие десять сантиметров, потуги.

То, о чем я хочу рассказать, — совсем другая история. И правда ее в том, что история о женщине и ее ребенке — это вымысел, который мы создаем сами. А если точнее, женщина с развивающейся в ее животе жизнью — это метафора для создания истории. Той, с которой мы все живем. Зачатие, вынашивание, процесс создания, выпуск.

Так что позвольте дать вам совет. Рассказать о хитрости, которую сможете использовать внутри этого грандиозного повествования, в этом эпосе своего существования. Которая поможет вам выжить, когда придет время.

Собирайте камни.

Вот и всё. Но только не какие попало камни. Вы же разумная женщина, так что ищите невероятное в обыкновенном. Идите туда, куда обычно не ходите одна — на берега рек. В глухие леса. В те концы побережья океана, где за вами будет некому следить. Бродите по всем водам. Обнаружив кучку камней, рассмотрите ее хорошенько, прежде чем сделать выбор, позвольте вашему взгляду сфокусироваться, используйте свою привычку бесконечно ждать. Дайте вашему воображению изменить привычное. И внезапно серый камень станет пепельным или окутается мечтой. Кольцо вокруг камня — символ удачи. Красный — всё равно что кровь земли. Синие камни заставят вас в них поверить. Узоры и пятнышки на камнях — это кусочки других стран и земель, крапины загадок. Горные породы — движения земли в вольной воде, облеченные в мелкую гладкую вещь, которую можно взять в руку, провести по лицу. Песчаник успокаивающий и прозрачный. Сланец, конечно, основательный. Найдите удовольствие в простых мирах на ладони.

Помогите себе подготовиться к жизни. Знайте: когда нет слов для боли, когда нет слов для радости — есть камни. Заполните в доме все прозрачные стаканы для воды камнями — неважно, что подумает ваш муж или любовник. Складывайте камни в небольшие кучки на стойках, столах, подоконниках. Сортируйте их по цвету, текстуре, размеру, форме. Отберите те, что побольше, разместите на полу гостиной, не заботясь, как отнесутся к этому гости, — выложите замысловатый неодушевленный лабиринт. Кружите меж ними, как водный вихрь. Начните угадывать запахи и звуки разных горных пород. Дайте некоторым имена, но не геологические — выдумайте собственные. Запомните их все, чтобы понимать, если какой-то потеряется или будет не на месте. Купайте их в воде раз в неделю. Каждый день носите в кармане новый камень. Уходите от нормальности, сами того не замечая. Стремитесь к невоздержанности, не беспокоясь об этом. Пусть камней будет больше, чем одежды, чем посуды, чем книг. Лежите на полу рядом с ними, иногда держите во рту те, что поменьше. Чувствуйте себя каменной, окаменевшей или каменистой — а не уставшей, раздраженной или подавленной. Ночью, в одиночестве, голая — положите один зеленый, один красный, один пепельный на разные части своего тела. Не говорите никому.

Теперь.

Спустя несколько месяцев собирательства, когда дом заполнится и разбухнет, когда наступят схватки и расслабление, когда вы увидите слишком красную кровь, начнете отсчитывать секунды и минуты и контролировать дыхание, когда отбросите всё, что вам об этом рассказывали, а потом родите утром мертвого ребенка — о чем вас, кажется, не предупредили, — и мысленно совместите слова «рожденный» и «мертвый», — обратитесь к камням. Возьмите их и услышьте эхо морей откуда-то издалека — хоть бы и из Украины. Уловите запах водорослей и почувствуйте вкус соли; ощутите, как вас задевают подводные создания. Помните, что части вашего тела рассеяны в водах по всей земле. Знайте, что почва состоит из вас. Рядами выложите на полу все младенческие одежки — подарки вам, сценарии будущего. Сядьте рядом с этими крошечными вещичками и камнями и ни о чем не думайте. Пусть бесконечные паттерны и повторы сопровождают ваше ниочемнедуманье, словно говоря: отпусти ту, другую, более линейную историю, с ее началом, серединой и концом, с ее трансцендентным концом, отпусти — мы как стихи, мы прошли километры жизни, мы прошли через многое и выжили, чтобы сказать тебе: продолжай, продолжай.

Вы увидите: есть основной, подспудный, тон и сюжет жизни под тем, о котором вам рассказали. Переплетение изображений и циклов. Почти трагический, почти невыносимый, но посильный для вашего неодолимого воображения — кому, как не вам, знать, — это ваша способность к метаморфозам, как у органической материи под действием переменчивых стихий. Камни. На них запечатлена хронология воды. Всё на свете сразу — и живое, и мертвое разом — в ваших руках.

О ЗВУКЕ И РЕЧИ

В доме родителей один из углов гостиной назывался «углом плаксы». Пока рыдаешь, нужно было стоять в нем, лицом к стене. Смысл в том, что плачущему должно стать стыдно. Сестра говорила мне, что как только ее отправляли в этот угол, она практически сразу прекращала реветь. Хорошо себе представляю, как она выходила оттуда с невозмутимым лицом монашки. Почти как взрослая.

Когда я появилась, почти через восемь лет после моей сестры, правила дома всё еще действовали. Но, кажется, ни одно из них со мной не срабатывало. К тому моменту, как мне исполнилось четыре, во время плача я вопила. Сильно. И плакала всё время. Плакала, когда надо было идти ложиться спать. И посреди ночи. Плакала, когда на меня смотрели люди, которых я не знала. Плакала, когда они со мной заговаривали. Плакала, когда кто-нибудь хотел меня сфотографировать. Плакала, когда меня отводили в школу. Плакала, когда мне предлагали новую еду. Плакала, когда слышала грустную музыку. Плакала, когда мы украшали рождественскую елку. Плакала, когда люди отворяли дверь в ответ на мои «гадость или сладость» в Хэллоуин. Я плакала каждый раз, когда мне нужно было идти в туалет в общественных местах. Или в ванную в чьем-то доме. Или в школьный тубзик — до тех пор, пока не перешла в седьмой класс.

Я плакала, когда ко мне подлетали пчелы. Плакала, когда случалось надуть в штаны — в садике, в первом, втором, третьем и шестом классах. Когда получала синяк, ссадину или порез. Я плакала, когда меня оставляли спать в темноте. Когда незнакомцы говорили со мной. Когда другие дети делали мне подлости, когда волосы запутывались, когда от мороженого немело лицо, или нижнее белье оказывалось вывернутым наизнанку, или когда мне надо было надевать галоши. Я плакала, когда меня бросили в озеро Вашингтон, чтобы научить плавать. Когда мне делали прививки. У зубного врача. Когда терялась в продуктовых магазинах. Когда ходила в кино с семьей — один из самых знаменитых эпизодов моего плача случился на «Унесенных ветром». Оттого, что маленькая девочка упала с пони и Ретт бросил Скарлетт, я была безутешна. Примерно неделю.

Я плакала, когда отец кричал, хотя иногда я плакала, даже когда он просто входил в комнату.

Каждый раз, когда мама с сестрой пытались привести меня в чувство, их победы были небольшими. Детского размера.

И мой голос — он пропал.

Удар кожаного ремня по голой попе моей сестры — этот звук на годы вышиб голос из моей глотки. Мощный удар по сестре, которая появилась первой. Приняла на себя всё. Удар ремня по ее коже — звук, который заставлял меня кусать губы. Я закрывала глаза, обхватывала колени и раскачивалась в углу своей комнаты. Иногда ритмично билась головой о стену.

Молчание сестры во время порки — оно до сих пор для меня невыносимо. Ей, вероятно, было одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Пока это не прекратилось. Одна в своей комнате я накрываю голову подушкой. Одна в своей комнате достаю из шкафа парку и зарываюсь в нее. Одна в своей комнате рисую на стенах — зная о грозящем за это наказании — и вжимаю в стену восковой карандаш изо всех сил. Пока он не сломается. Пока я не услышу, что всё кончилось. Не услышу, что сестра идет в ванную. Тогда я прокрадусь к ней и обниму ее колени. Мама молчаливым привидением сделает ванну с пеной. И мы с сестрой сядем туда вместе. Безголосые, будем намыливать друг другу спины и рисовать пальцами на коже. Когда рисуют на спине, надо угадать, что там. Я нарисовала цветок. Нарисовала смеющуюся рожицу. Нарисовала рождественскую елку, из-за которой моя сестра заплакала — закрыв лицо руками. Никто ее не слышал. Только плечи и спина содрогались от плача. Красноватые следы детских пальцев оставались на спине, даже когда мыло смывалось.

Когда сестра уехала из дома, мне было десять.

Я не разговаривала ни с кем, кроме близких родственников, до тринадцати лет. Даже когда меня вызывали в школе. Я поднимала взгляд, горло шириной с соломинку, глаза на мокром месте. Ничего. Ничего. Или так: когда ко мне обращался кто-то из взрослых, я аистенком поджимала ногу, придерживая ее рукой, а другую руку заводила за голову. Балансировала буквой L, пока не теряла равновесие. Вместо слов. Балет маленькой птички. Маленькой девочки, изображавшей букву L — Lidia. Лидия. Что угодно, лишь бы не говорить. Все те годы, когда передо мной была сестра, я молчала. И после того, как она ушла. Насилие похитило голос маленькой девочки.

Иногда я думаю, что мой голос перенесся на бумагу. У меня был дневник, который я прятала под кроватью. Я тогда не знала, что такое дневник. Просто красная тетрадь, где я рисовала и писала о настоящих и выдуманных вещах. По очереди. Это помогало чувствовать себя кем-то еще. Я писала о злом громком голосе отца. Как я ненавидела его. Как мечтала убить этот голос. Я писала о плавании. Как я его любила. Как от девочек меня бросало в жар. Писала о мальчиках и о том, как от них болела голова. О песнях по радио, и о кино, и о моей лучшей подруге Кристи, и как я ревновала к Кэти, и как в то же самое время я хотела лизнуть ее, и как сильно мне нравился мой тренер по плаванию Рон Коч.

Я писала о маме… о ее затылке: с ним я ехала на тренировку, с ним возвращалась. О ее хромоте и ноге. Ее волосах. О том, как она всегда отсутствовала по вечерам, продавая дома и получая награды. Писала письма уехавшей сестре, которые никогда не отправляла.

И о мечте маленькой девочки. О том, что я хотела поехать на Олимпийские игры, как все в моей команде.

В двенадцать лет я написала такое стихотворение в своей красной тетради:

Дома / одна в своей кровати / мои руки болят. Моей сестры нет / моей мамы нет / мой папа придумывает дома / в соседней комнате / он курит. Я жду пяти утра / молюсь, чтобы уйти из дома / молюсь, чтобы плавать.

Голос возвращался. В нем было что-то об отцовском доме. Об одиночестве и о плавании.

ЛУЧШИЙ ДРУГ

Когда мне было пятнадцать, отец сообщил мне, что мы переезжаем из штата Вашингтон в Гейнсвилл, во Флориду, потому что там работает Рэнди Риз. Он тренирует команду штата по плаванию и в своем деле лучший.

Помню, как сидела у себя в комнате и думала: что?! Почему мы должны срываться с места ради какой-то команды Флориды по плаванию? Зачем бросать деревья, и горы, и дожди, и весь зеленый Северо-Запад ради полоски песка и аллигаторов? Во Флориде мы никого не знали. Я ни разу там не бывала. Бассейн — только с ним было связано всё важное для меня: люди, которым я доверяла или которых любила; место, где я чувствовала себя в порядке и не просто дочерью, а кем-то еще. Так зачем же он теперь говорит, что мы переезжаем ради меня? Я об этом не просила. С чего бы?

Я любила своего тренера по плаванию. Он был единственным мужчиной, который относился ко мне по-доброму. Именно он объяснил мне на одном занятии, почему по моим ногам течет кровь и что с этим делать, — я-то уже думала, что умираю от рака. По шесть часов в день шесть дней в неделю рядом с ним я училась побеждать. Он корректировал мою технику гребка. Подбадривал, когда я уставала. Поднимал меня на руках, когда я побеждала, и обнимал и закутывал в полотенце, когда проигрывала. Так что я спросила: «А как насчет Рона Коча?» Отец ответил: «Никто не знает Рона Коча».

Когда я заговорила с мамой, она обеспокоенно нахмурилась. Сложила руки на коленях, одна поверх другой, и сказала: «Ну, в общем, Белль, папа получил повышение. Это куча денег».

Когда же я спросила, хочет ли она сама переехать во Флориду, мама сказала: «Он считает, что ты достойна лучшего. К тому же, Белль, там солнце».

Действительно, отца повысили до главного архитектора Юго-Восточного побережья. Но об этом он промолчал. А сказал только то, что они приносят жертву ради меня.

В нашем доме всегда пахло сигаретами. Лежа в кровати, я думала о своей лучшей подруге Кристи. Я знала ее с пяти лет. Каждый день мы вместе обедали в раздевалке старшей школы. С ней я сидела на рисовании, мечтая, чтобы все уроки были уроками рисования. С ее семьей я отдыхала, мечтая, чтобы это были мои родные. Я рыдала и жевала наволочку, пока ее не порвала.

Так из одного бассейна я скользнула в воды другого. Казалось бы, вода везде должна быть одинаковой. Но это не так. Во Флориде вода из-под крана на вкус как болотное дерьмо. Вода в душе странно скользкая. Вода с неба теплая и оставляет после себя на земле облака пара, от которого с непривычки задыхаешься. Вода в океане как тепловатая моча, а в бассейнах остается такой даже в декабре. Как в гигантской остывающей ванне. Ураганы идут во Флориду.

Всё это я ненавидела.

Рэнди Риз едва смотрел в мою сторону. В его команде тренировались олимпийцы. Я пыталась за ними угнаться, удержаться на их уровне, и иногда у меня получалось… но неважно, насколько усердно я плавала, какое показывала время, каким был мой вес или место на пьедестале, — всё равно я никогда не чувствовала себя… его спортсменкой.

Когда я выдавала хороший результат, он показывал мне мои отрезки на планшете. Цифры. Я, вся мокрая, тупо стояла и ждала объятий. Но не на того напала. Впереди важное соревнование? Он заставит всех пловчих взвеситься. Набрала вес? Тогда он тебя «лизнет». Пенопластовой доской по заднице и бедрам. По одному удару за каждые лишние полкило. Бассейн превратился в место стыда и перестал хоть чем-то отличаться от дома.

Любые спортивные перспективы, любые связанные с водой надежды шли ко дну. Дома давление и ярость отца заполняли всё пространство. В бассейне мужик орал с бортика, лупил нас доской и никогда не улыбался.

Когда я училась в выпускном классе, на чемпионате штата мы показали лучший результат страны в комплексном плавании на двести метров. Я стояла на пьедестале с тремя другими девочками и вглядывалась в трибуны. Отца нигде не было. От матери несло водкой — казалось, этот запах разносится по всему бассейну. Рэнди Риз на меня даже не посмотрел. А затем Джимми Картер бойкотировал Игры и вырвал из наших тел девичьи мечты о славе — и у всего бассейна Рэнди Риза, полного чемпионов. Не осталось ни одного слова, которое бы ко мне относилось. Спортсменка? Нет. Дочь? Тоже нет.

Я ненавидела Рэнди Риза. Ненавидела Джимми Картера. Ненавидела бога. А также мистера Гроза — учителя математики. Больше всех я ненавидела отца: ненависть к нему меняла формы, но никогда не исчезала. Мужчины разрушали мою жизнь. И даже вода как будто от меня отказывалась.

Но я встретила мальчика, не такого, как остальные, — в воде.

В своем бассейне. Впервые за три мучительных года в Хогтауне.

Красивого мальчика. С длинным телом, и длинными ногами, и длинными ресницами, и длинными волосами. Со смуглой загорелой кожей. С темными глазами. И у него тоже был секрет — хотя и не про отца.

Этот мальчик, мой друг, был самым талантливым в старшей школе, прирожденным художником. Как бы по-дурацки это ни звучало, но он был талантливее ЛЮБОГО ученика ЛЮБОЙ старшей школы, талантливее ВСЕХ во Флориде, кто называл себя художником на ближайшие 800 километров вдоль и 250 километров поперек. Он писал. Он делал скульптуры. Он рисовал. Всё, что выходило из-под его рук, было восхитительно. Через неделю после того, как я переехала в эту адскую дыру под названием Гейнсвилл, он позвонил нам домой и пригласил меня сплавиться по реке Ичетукни на автомобильной камере. Что за странные слова вырывались из телефонной трубки! Ичетукни? Я понятия не имела, о чем он говорил, но согласилась.

Вода в Ичетукни ледяная. Сама река не широкая, но глубокая, и течение там ощутимое. На берегах можно увидеть белохвостых оленей, енотов, диких индеек, каролинских уток и больших голубых цапель. И… ну да, змей. Но в этом есть своя красота.

Прозрачно-голубая, кристальная Ичетукни течет девять с половиной километров сквозь тенистые леса и болота и впадает в реку Санта-Фе. Мы с моим новым другом-художником сплавлялись три часа. Он расспрашивал меня о моей жизни. А я — о его. Мы смеялись. Нежились на солнце, точно рептилии. Мы плавали как спортсмены, которые избавились от тренировок. К концу мне уже казалось, что мы знакомы много лет.

Наверное, мы и правда проводили вместе каждый день, кроме воскресений, почти три года. Чаще всего виделись в школе: я шла на уроки английского и французского, он — в художественную лабораторию, а в обед мы уходили. Или весь день оба сидели в студии. Или между тренировками бежали к нему домой, ели сэндвичи и слушали Пэт Бенатар. Или дремали вместе. Его кожа, почти без волос, была мягкой, как бархат.

Не знаю, как объяснить, насколько сильно я его любила. Но что делать с этой любовью, я не понимала. Я флиртовала с ним изо всех сил, но, похоже, совсем не интересовала его сексуально. Другие парни Хогтауна явно стремились залезть мне в трусы даже в «Севен Элевен», но только не он. Никогда. Так что я занималась сексом с хогтаунскими парнями. И с девушками из бассейна. Но между мной и художником ничего не было.

И тем не менее он сшил мне самое великолепное выпускное платье из бордового шелка с низким вырезом на спине и тонкими перекрещенными бретелями спереди и у задницы — НИ У КОГО в школе не было платья лучше. Возможно, вообще ни у кого и никогда. Ни в одном штате.

Из мужского пиджака он соорудил для меня классный укороченный блейзер с широкими плечами, как в пятидесятых, на который пускали слюни все в школе.

Он сделал мне такую стрижку боб, что все оборачивались.

Он сам меня красил (если я и ходила с макияжем, то исключительно тогда) и фотографировал меня, как для модного журнала.

Так что я влюблялась в него всё сильнее и сильнее, но любовь эту некуда было деть. Она просто распирала меня — должно быть, так у мужчин копится сперма, не находя выхода. Иногда казалось, что я вот-вот упаду перед ним в обморок, но он брал и пек что-нибудь вкусное. Господи, да он мог испечь чизкейк! Всё, чего мне хотелось, — быть рядом с ним. Всё время. Его кожа пахла маслом какао.

Дни, и дни, и дни, и дни, и дни. Возможно, самое счастливое время в моей жизни. Изнанка дикой ненависти к Флориде.

А потом моя пьяная в стельку мама, растягивая слова, в проходе бакалейного отдела «Пабликс» сказала матери Джимми Хини, что слышала, будто мой художник — гей. То есть моя тупая мать выдала его до того, как он сам совершил каминг-аут. Он гомосексуаааален — с этой ее южной оттяжечкой.

И он перестал.

Перестал звонить мне. Перестал видеться со мной. Просто вычеркнул меня совсем из своей жизни.

Знаете, каково это, когда прекрасный мужчина-гей перестает тебя любить?

Как будто ты умерла.

ЧЕМОДАН

Иногда мне кажется, что я всегда была пловчихой. Всё, что хранится в моей памяти, завихряется водой вокруг событий моей жизни. Или, может, всё, что со мной происходило, я понимаю лучше, если представляю себе это в огромном бассейне, полном хлорированной воды. Даже Флорида не смогла убить во мне пловчиху.

На выпускном во Флориде я победила в армрестлинге пятерых почти-мужчин. Проиграла всего один раз. После танцев мы все напились и перелезли через забор Гейнсвиллского бассейна. Купались нагишом в том самом пятидесятиметровом, для соревнований, где я проводила по два часа каждое утро и по два часа каждый вечер. В то время мое тело было в своей лучшей форме. Я выглядела как чей-нибудь сын. Подбородок. Плечи. Прическа унисекс. Никакой груди. Когда все начали целоваться, я моталась по дорожкам от бортика к бортику.

То лето было длинным и влажным, но для меня — немного иначе, чем для остальных. Воздух сгущался не только от жары. В июне в нашем почтовом ящике стали появляться письма. Приглашения на учебу. Плавание. Выездные визы.

По вечерам я проверяла ящик. У меня перехватывало дыхание перед тем, как я его открывала, и я перерывала всю нашу тупую корреспонденцию в надежде нащупать что-то серьезное. Предвкушая отъезд.

Я получила пять писем.

Первое было классным и тяжеленьким. Из Брауновского университета. Его красно-черный логотип на конверте выглядел для меня по-королевски. Я провела по нему пальцами. Конверт был гладким — бумага, обещающая нечто особенное. Я понюхала его. Закрыла глаза. Прижала к сердцу. Отнесла его в дом, уже почти готовая поверить во что-то новое.

Я положила его на кухонный стол. Оно там пролежало весь ужин. Мы ели в гостиной перед телевизором. Под сериал «Барни Миллер»[3]. Кровь шумела в ушах.

После ужина, после серии «Такси»[4], после трех сигарет отец пошел в кухню. И мама. И я.

Мы сели за стол, как, наверное, принято в семьях. Я и мама — еле дыша. Он медленно открыл письмо. Молча его прочел. Я смотрела в его глаза. Такие же голубые, как мои. Мысленно я проплывала дорожку за дорожкой. Мама сидела рядом со мной пьяным шматком, накрыв одну руку другой и похлопывая по ней. Я старалась не откусить себе язык.

Наконец он заговорил. Три четверти стоимости обучения. В университете для снобов. Снобском университете для дочек миллионеров и богатеньких придурков. Мама уставилась в окно, внимательно изучая флоридский вечер. Я пялилась на бумагу с логотипом Брауновского университета. И с моим именем. Я знала, что дело не в деньгах. У нас хватало денег. Дело было в том, что он сказал следом, пока дым его сигареты окутывал меня облаком позора. Думала, ты особенная? Как будто кто-то сдавил мне шею. Я проглотила свой голос.

Второе письмо пришло из Университета Нотр-Дам.

Мы снова сели за стол: отец, мать и дочь. В почти кинематографическом сигаретном дыму. Я молчала, каждой клеткой кожи ощущая жестокие слова. Мама с силой накручивала на палец локон — выглядело это так, будто она скоро его оторвет. Почему он говорил «нет»? Потому что мог.

Третье письмо пришло из Корнелльского университета.

Четвертое — из университета Пёрдью.

Нет.

За кухонным столом во Флориде.

Во всех комнатах нашего дома ощущалось давление отца. Кроме одной. Моя спальня была пропитана влагой и тьмой моего тела. В ней пахло мной, хлоркой и травкой. Два окна по центру давно уже служили мне порталом в ночную жизнь девочек-беглянок. Июльской ночью, такой душной от пота, что девочки послабее задохнулись бы, я, лежа в кровати, решила бежать. Я решила, и мне было плевать, как я это сделаю. В ту ночь я так бешено мастурбировала, что расцарапала кожу. Уже проваливаясь в сон, я вспомнила про чемодан. Самый большой из всех, что у нас были. Он хранился в гараже между отцовской сумкой для гольфа и коробками для переезда из прошлой жизни. Черный и огромный, как немецкая овчарка. Достаточно большой, чтобы вместить девичью ярость.

На отборочных соревнованиях штата в том году я сидела в раздевалке рядом с Сиенной Торрес, а та приканчивала бутылку водки. Будь мы с ней парнями, уверена — взяли бы отцовскую тачку и удрали бы в Канаду. Или нарвались бы на первую в жизни драку с каким-нибудь авторитетом и гордились бы потом синяками. Вместо этого мы пили прямо на бетонном полу под презрительными взглядами гладко выбритых покладистых девочек-спортсменок. Даже пьяной я взяла пятое место в финале по брассу. На этих соревнованиях, после того как я пришла второй в стометровке брассом, ко мне подошла незнакомая женщина с растрепанными светлыми волосами и в очках с толстыми, как у флоридской бутылки колы, стеклами. Я показала результат 1:07,9. Тетка была как будто под кайфом. Сказала, что она тренер в Техасском технологическом, что ей не очень-то удобно говорить со мной здесь, — с меня тем временем стекали вода и подростковая ярость, — но она готова предложить мне полную стипендию хоть завтра. Я ничего не ответила. Отдышавшись, посмотрела на пьяную маму на трибуне. Ее, судя по всему, покачивало. Как бы она оттуда не сверзилась. Мама на трибунах с вязнущими во рту словами — вот и всё, что я знала о Техасе.

Тренерша из технологического позвонила, когда отец был на работе. Так что с лохматой теткой в очках с толстыми стеклами разговаривала я. Три голоса: южный и сладкий мамин, что вился за моим плечом, как пчела над медом, голос той женщины и мой. Да — говорили мы. Да.

Было бы замечательно, если бы этим всё и решилось. Материнский голос, выстилающий дорогу из дома для дочери. Блондинка-пловчиха садится в самолет — пока-пока.

Неделю спустя, когда прислали документы на подпись, отец был на работе. Подписывала мама. Я помню, как, обалдев, следила за ее рукой. У нее был красивый почерк. Затем она положила бумаги в конверт, взяла ключи от машины и сказала мне: «Пошли». Со своим алкогольным южным говорком. В своем универсале. Пока мы ехали на почту и она опускала мою свободу в щель синего металлического почтового ящика, я чувствовала к ней почти любовь.

Остаток июля он бушевал. И август тоже. Каждый вечер, вернувшись с работы, он находил новый способ наполнить дом яростью: пространство сотрясалось от унижения, а две маленькие женщины терпели и терпели. Иногда я думаю, что он мог одну из нас убить. Но я не боялась. Под защитой моей комнаты я чувствовала пульсацию стен.

Тем летом в приступе гнева отец швырнул однажды тарелку в раздвижную стеклянную дверь. Я думала, она разобьется, но ничего не произошло. В один из вечеров он разорвал в клочья мою сумку для плавания и зашвырнул куда-то костюм и очки. В другой раз он преследовал меня до двери моей спальни. Я чувствовала его слова на своих пылающих плечах. В дверном проеме он остановился. Когда я повернулась к нему, отец трясся от злости. И он сказал: «Вот это — контроль. Я контролирую себя. Но ты даже не представляешь, на что я способен». Мы смотрели друг на друга.

Я подумала: а это — твоя дочь, и она уезжает, ублюдок.

Но в другие дни он превращался в человека, чьи желания принимали уродливые формы. Чем ближе к моему отъезду — тем больше. Однажды вечером в августе, когда дождь барабанил во всю мощь, он усадил меня на диван в гостиной. Обнял за плечи. Его большой палец сверлил мою руку, описывая жуткие круги. Голос у отца был спокойный до невозможности.

И он начал рассказывать мне о том, что парни захотят сделать со мной, как они запустят свои грязные пальцы ко мне под юбку и раздвинут ноги, и станут трахать пальцами. Как они залезут мне под рубашку и будут ласкать мои соски и тискать груди. Сосать их. Какими отвратительными будут парни, их руки, их горячие бедра и дыхание, их желание вдуть и отодрать. И что они будут делать своими членами — я сидела рядом на диване и ощущала его жар, а он не глядя трогал свой член. Я покрылась мурашками, сцепила зубы. И он говорил, как я должна набраться смелости говорить «нет» и как я должна найти в себе эти силы, помня о том, что я его дочь, а он — единственный мужчина в моей жизни.

В голове пронеслось: он сумасшедший. Вот почему надо уезжать немедленно.

О том, чтобы уйти, я думала и раньше. Обычно спонтанно, но еще и в тот год, когда мама пыталась покончить с собой, а сестра отважно вернулась из святилища высшей школы, чтобы узнать, не хочу ли я уехать с ней. Мне было шестнадцать. Ее появление и сам вопрос — этого мне непостижимым образом хватило, чтобы продержаться еще два года.

Я думала о секретах, которые скрывало мое тело. Сколько раз я выбиралась из окна своей спальни, чтобы запрыгнуть в машину. Безудержный огонь между моих ног. Не его огонь. Думала о водке. Почти в ней тонула. К тому моменту, как он посадил меня на диван, чтобы сообщить, что я принадлежу ему, я уже давно не была просто дочерью. Черный чемодан обретал в моих мечтах форму и историю. Я чувствовала, что между нами стояла сила, и этой силой была моя сексуальность. Не его.

Мой с ним дочерний поединок состоялся в гараже за неделю до моего отъезда, рядом с маминым универсалом и его «Камаро Берлинетто». Я пошла туда за большим черным чемоданом. Собиралась принести его к себе в спальню и наполнять, наполнять. Я нашла его, вжикнула молнией. Из раззявленной пасти пахнýло сигаретным дымом. Внутри оказались две рубашки отца, оставшиеся после какой-то его поездки. Я стояла и смотрела на них, пока шею не свело от злости. Затолкала ткань в рот и прикусила изо всех сил — так, что голова затряслась. А затем взяла и выбросила обе рубашки в мусорку.

Затем я обыскала каждое отделение. Конфетки «Сертс». Рваная сигаретная пачка. Расческа. Два презерватива. Я вынула всё это и потрясла чемодан. Наконец-то он был избавлен от отца. Я закрыла пасть на молнию. Встала, уже готовая нести черный чемодан к себе, и тут появился отец. Я услышала его раньше, чем увидела, и когда обернулась, он стоял прямо под одинокой лампочкой, которая свисала с гаражного потолка и жутко подсвечивала его голову. И тут он начал орать: сначала выкрикивал какие-то бессмысленные фразы, но они очень быстро перешли в рев. Как двигатель «Камаро Берлинетта». Он называл меня шлюхой, перечислял мои грехи, ошибки, недостатки, проступки — всё, что со мной происходило и что я пережила до этого момента истины.

Может, всё так и было. Может, он прав. Может, я и стану испорченной шлюхой. Но я также была очень хорошей пловчихой. А он — нет.

В какой-то момент он схватил меня за руку. Я буквально чувствовала, как на этом месте появляется синяк, но ручку чемодана не выпустила. Поняла, что в любую секунду могу двинуть этим чемоданом его по голове. Почему-то в тот вечер мои девичьи стыд и страх испарились. Я вела себя как чей-нибудь сын. Ты даже не представляешь, на что я способна, ублюдок.

Я посмотрела ему в глаза. Голубыми в голубые.

Ощутила ширину своих плеч и твердость подбородка. Адреналин подскочил, как перед гонкой. Ничего из того, что отец говорил, меня не задевало. Наверное, он заметил это, потому что тут же переключил передачу и начал бесноваться из-за матери: ты что, будешь довольна, если твой отъезд ее убьет? Свалишь? Прямо как твоя сестрица, эгоистка дерьмовая. Неужели ты такая же? Самовлюбленная сука, которая хочет убить свою мать. Вы с сестрой — конченые твари. Считаете себя лучше других?

Мы с сестрой были эгоистками. Мы выбирали себя. Никакие любовь и ярость не могли бы нас остановить. Вот что заставило меня открыть рот.

Пошел нахуй.

Ты.

Мудак.

Я повторила это снова, громче, и еще, еще, пока не заорала — заорала во всю мощь своих тренированных легких. Убирайся нахуй с моей дороги, чертов садист. Я замахнулась чемоданом, а отец выпрямился в полный рост, отдернул руку и сжал кулак так сильно, что побелели костяшки, лицо багровое, зубы сжаты, и эти глаза — эти полные ярости отцовские глаза… и я сделала то, ради чего родилась на свет. Я приблизила свое лицо к его лицу и сказала: ну давай, бей. Чемодан наготове.

Я использовала его голос.

Казалось, мы вот-вот убьем друг друга. Но тело выручило: оно знало, как уйти. Хотя я чувствовала, как он дышит мне в мою могучую спину — дышит едва-едва. Я представила себе, как должен ощущаться удар в затылок. Я была уверена, что выдержу его.

Я дотащила чемодан до своей спальни. Вошла и закрыла за собой дверь. Разделась. Кожа пахла хлоркой и потом. Летняя жара рвалась сквозь стекла. Я легла на подушку. Подождала. Было слышно, как мимо проехала машина. Как залаяла собака. Как за окнами шумел в кустах ветер. И цикады. И лягушки. Я ждала и ждала. А потом перестала. Положила руку между ног. Раздвинула губы. Пальцы заскользили по влажному кругами, быстро и с силой. Я закрыла глаза. Представила себе Сиенну Торрес, засовывающую мне пальцы в пизду, распахнутую, как глотка, орущая: мразь! Я кончила так сильно, что из меня брызнуло. До того дня я и не знала, что женское тело способно на такое. На сквирт.

Первым делом я положила в чемодан фляжку и коробочку с волосами матери.

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Родиться можно во многих смыслах. Мы проживаем множество жизней, начинаем новые. Каково это было — улететь из аэропорта подальше от родительского дома в восемнадцать лет: смотреть, как аэропорт становится всё меньше, земля всё дальше, а потом полоска песка под названием Флорида удаляется и исчезает. Девочка в небе, невесомом, как вода.

Я летела в Лаббок, штат Техас. Оказавшись в Лаббоке, чем бы ни был этот Лаббок, я ощутила себя свободной. Моя собственная комната, мои собственные друзья, моя собственная еда, мой собственный алкоголь, моя собственная музыка, мой собственный секс, мои собственные деньги, мои собственные мысли, мое собственное тело, моя моя моя свобода быть кем угодно, где угодно и как угодно — всё это бурлило во мне, как внутри вулкана, — как будто что-то, что было придавлено во мне до сих пор, готово было в любую секунду взорваться. То же, что чувствуют все студенты. Но только некоторые из них хранят наполненные отчаянием дочерние тайны в своих коже и скелете. Когда самолет приземлился в Лаббоке, меня встретила моя тренерша. Женщина, которая оплатила мою учебу.

В Лаббоке я осваивалась недели две.

До мая 2009 года Лаббок, друзья мои, был сухим. Не засушливым. Хотя и это тоже — засушливым достаточно, чтобы задохнуться. Но еще там не было алкоголя. Кроме как в барах и в ресторанах в определенное время. Чтобы добыть упаковку выпивки, нужно было ехать минут двадцать пять или дольше до специального алкогольного амбара, продающего бухло прямо в машины. Затариться. Вернуться назад. Ночью украдкой пронести добычу через боковую дверь женского общежития и затащить на несколько лестничных пролетов огромные чемоданы пива — или бутылки, засунутые в штаны.

Из экстремальных развлечений Лаббока — запах коровьего дерьма такой силы, что от него слезятся глаза и дико тошнит, да горячие оранжевые пыльные бури, такие плотные, что невозможно разглядеть собственную руку у себя перед носом. С песком, который вонзается в кожу мелкими злющими дьявольскими булавками, если вы решаетесь выйти из дома.

Авеню Кью, площадь Бадди Холли. Большой бронзовый памятник Бадди Холли — погуглите. Рядом аллея славы с именами великого Уэйлона Дженнингса и почтенного Мака Дэвиса[5]. В первую неделю сентября, на день рождения Бадди Холли, проходит «Бадфест». Во время фестиваля пьяные западные техасцы наряжаются в Бадди и его женщину и… холлобродят.

Город луговых собачек. Представьте себе огромное грязное пространство у черта на рогах. Оно обнесено бетонным забором высотой где-то по колено. За ним представьте себе землю, испещренную дырками. А в этих дырках — луговых собачек. Так что если напьетесь или заторчите и усядетесь на заборе посреди ночи, вы будете светить фонариком и бросаться камешками, стараясь попасть по макушкам грызунов. «Ударь крота» для взрослых. Что здесь может не нравиться?

Да. А когда я говорю, что Лаббок плоский, я имею в виду, что, подпрыгнув, можно увидеть Даллас.

Лаббок. Отличное место. Честное слово, вам стоит запомнить.

Утром в пять тридцать я шла на тренировку в бассейн, в семь завтракала, с десяти до трех были занятия, в три тридцать начинались силовые тренировки, в четыре тридцать — снова плавание, в семь — ужин. Каждый день, кроме воскресенья, вместе со сворой горячих пловчих, а потом наступала наша ночь.

Вся ночь. Каждую ночь. Столько ночи, сколько у нас оставалось до пяти тридцати утра.

Я влюбилась — или вроде того — в свою соседку по комнате в первый месяц нашего знакомства. Может, дело было в ее способностях пить, или в ее способностях ругаться, или танцевать рок-н-ролл, или в ее колонках Bose и чумовом стерео, или в том, что она была из Чикаго и считала западных техасцев кретинами, или в ее плечах, или в больших сиськах, или в ее бандане, или в рваных джинсах, или в ее трубке для травы. А может, дело было просто в ее имени. Эми. Эми, что ты будешь делать. Думаю, я могла бы влюбиться в тебя на время или даже больше, если бы влюбилась.

Не знаю, насколько много вам известно о тусовках пловцов и пловчих, но они, скажем так, впечатляющие. Почти всем, кто плавает, в колледже платят стипендию. А это означает деньги. У нас были две британки-близняшки с высветленными ирокезами. Были бесконечные техасские барби с укладкой и акцентом. Была фантастическая главная дайк, и удивительно красивая азиатка с мальчишеским телом, и загадочная румынка. А среди тех, кто с членом, был долговязый белобрысый парень по фамилии Кремер с такими же белыми, как у меня, волосами — и я влюбилась в него, как в дом из белого камня; был серфер из Южной Калифорнии, косивший под Брюса Спрингстина и Элвиса Костелло[6], и чувак-пивохлёб, был агрессивный, сексуально озабоченный жеребчик из Далласа, был парень из родного города Эми, который заправлял вечеринками в мужском общежитии, и еще куча пловцов с вечным стояком, гладко выбритых в таких местах, о которых обычные парни и не подозревают.

Скажу вам, тусовались мы эпично.

К середине года мой день начинался с тренировки в пять тридцать, продолжался тяжелым похмельем, с которым я слала к черту унылый столовский завтрак из говняного яичного порошка в семь утра, а потом и занятия в десять и одиннадцать, пила похмельное пиво и ела холодную пиццу и мороженое «Хаген-Дац» в двенадцать, слушала «Лед Зеппелин», курила траву, проходила тест раз в неделю или около того, потом силовая тренировка в три тридцать и тренировка в бассейне в четыре тридцать, и к черту дерьмовый ужин в общежитии — и вот ты сидишь среди горстки техасского скама… давайте напьемся пораньше, давайте в «Рок-Зед»[7] танцевать, и танцевать, и танцевать, и пить, и блевать, и трахаться каждый день и каждую ночь.

На второй год я лишилась стипендии. На третий — вылетела из колледжа.

ЛЮБОВНАЯ ГРАНАТА I

Мне всегда хотелось быть такой женщиной, которой Джеймс Тейлор[8] пел бы: я в порядке всякий раз, когда с ней рядом. Something In the Way She Moves. Вы знаете эту песню. Неужели вы никогда не мечтали, чтобы кто-то захотел спеть ее для вас?

Увы, в моем случае мне бы пели: кровью с ее кожи, капающей вместе с грехом, сделай это снова, живая мертвая девочка. Да уж. Песня Роба Зомби[9]. Потому что в колледже я была живой мертвой девочкой.

Мой первый муж, красивый парень, напоминал Джеймса Тейлора. Те же руки, тот же голос, такой же длинный и сухой. Та же нелюдимость, та же гениальная игра на гитаре, тот же взгляд художника, то же мощное эго в худом теле. Мне бы встречаться с Робом Зомби, но нет. Несколько лет в техасском Лаббоке, во время учебы со спортивной стипендией, я была рядом с мужчиной типа Джеймса Тейлора по имени Филлип.

И вот она я. Берцы. Глаза енота: подведены кайалом — ГУСТО. Разодранные в хлам колготки, клетчатая юбка в складку, как у католической школьницы, и черная кожаная байкерская косуха. Никакой укладки, никакого маникюра, никакой сумочки. Крайне неуместный вид для Лаббока, штат Техас.

Все эти годы он писал картины и играл на гитаре, а я слушала, курила марихуану, занималась любовью и, ну да, ходила в колледж. Из которого на третий год меня выперли. Хорошие оценки я получала только по философии. И только потому, что профессор на каждом занятии был под кайфом, так что мы сидели в кругу и несли всякую философскую чушь, а потом и сами стали приходить обдолбанными. Хожу в колледж, сплю с Филлипом. Стараюсь не влюбиться в соседку по комнате Эми. И плаваю — хотя с каждым месяцем каждого года пловчиха во мне всё чаще тонула в алкоголе и океанах секса.

В ночь нашего первого расставания шел снег. Снег в Лаббоке выглядит до странности тупо — Лаббок настолько плоский, насколько это вообще возможно. Никаких тебе гор. Никаких деревьев. Никаких холмов. Когда в Лаббоке идет снег, нужно напиться и сесть за руль. Не подумайте обо мне плохого. Помните, я вам говорила: Лаббок совсем сухой. Так что в женщине просыпается… жажда. И глубокой ночью тут особо не во что врезаться — а если такое и найдется, то будет видно за несколько километров.

Так что это была ночная поездка. В какой-то момент мы остановились. Я была пьяна в стельку и забралась на плечи Бадди Холли в сквере, смахивавшем на кладбище.

Памятник не такой уж и высокий, кстати. Но я изображала из себя владыку мира.

Гвоздем программы был Филлип. Он обрезал пальцы на перчатках и играл на гитаре у подножия памятника Бадди Холли. Играл вступление Wish You Were Here. По слуху, будто уловив откуда-то с небес. Играл Sweet Baby James. Потом Suzanne. У ног Бадди Холли. Вместе с пьяной в жопу блондинкой, которая в ноль градусов задрала рубашку навстречу ночному небу с криками: ПОШЛИ ВЫ ВСЕЕЕЕ. СОСИТЕ. ВОУУУУ. Не кому-то конкретно, всему Лаббоку.

Я была с Филлипом уже около года. Как я в него влюбилась — услышала его голос прямо позади себя, когда прошла мимо него в коридоре общежития. Самый глубокий голос из всех, что я когда-либо слышала у белых парней. Тот, что вьется вокруг позвоночника, пробирается по шее к подбородку и заставляет рот распахнуться в желании. В голове звучало: я очень далеко от отца я очень далеко от отца я очень далеко от отца я очень далеко от отца.

Я обернулась, а там он. Волнистые волосы до плеч, дико густые ресницы, мокасины и гитара.

Там он и сидел той ночью, играл Suzanne в снегу. Пел в разверстую ночь. И я верхом на Бадди Холли, окосевшая, смотрящая на звезды и орошающая бронзовую голову Бадди. Даже злых девочек можно довести до слез.

Наша игра была обречена по двум причинам.

Причина номер один: целый год я заставляла бедного прекрасного Филлипа вламываться по ночам в дома незнакомцев и заниматься сексом на полу. Не знаю зачем. Он из-за этого совсем свихнулся, должна вам сказать. Приходил в ужас, но все-таки подчинялся, и, когда я врывалась и зажигала свет, он бросался его выключать, выписав всем своим долгим — метр восемьдесят — телом кривую кардиограммы. Я накидывалась на любой алкоголь, какой только могла найти, а Филлип таскался за мной, доливал в бутылки воду и закупоривал, пытаясь вернуть им первозданный вид. Я перетряхивала шкафчики с медикаментами, а он гонялся за мной в темноте, пытаясь спасти маленькие белые таблетки.

А потом мы трахались, я седлала его и принималась объезжать его великолепный член что есть сил, мечтая быть его гитарой, а не какой-то испорченной поехавшей девчонкой, чтобы его пальцы бренчали по мне до смерти, очистили меня, успокоили меня, превратили в женщину, для которой он захотел бы написать песню. Я без рубашки, мои сиськи — два полумесяца, голова запрокинута, волосы растрепаны. Он кончал так сильно, что мне казалось, будто я сломала позвоночник, — у этих длинных и худых парней огромные члены, — и потом мы дышали и смотрели друг на друга во мраке дома, который взломали и заняли, а потом он снова начинал паниковать, вскакивал и застегивал ширинку со скоростью света, оставляя меня липким пятном на полу кинотеатра. Смеющуюся смехом сломанных девочек.

Господи. Бедный Филлип. Как бы я хотела вернуться назад и попросить прощения. Он не был создан для женщины вроде меня — женщины, ярость которой выплескивалась за пределы Техаса. Хотя с тех пор я узнала, что в чрезмерной пассивности тоже есть своя сила.

Причина номер два: он был слишком красив. Сильно красивее меня и сильно красивее красивой женщины. Встречали таких мужчин? Слишком красивый голос, и красивые руки, и красивый член. Но внутри него вся красота разваливалась, потому что он считал себя говном. Ну и, в общем, эти мысли о том, что он говно, превращали его в нечто прямо противоположное мне — в самого пассивного мужчину на планете. В непосредственной близости от любого мало-мальски серьезного источника энергии или конфликта. Которым, собственно, я и была.

И когда меня переполняла ярость, он… короче, он засыпал.

Он единственный человек в моей жизни, который мог заснуть в середине ссоры, — подперев подбородок рукой и закрыв глаза ровно в тот момент, когда ты готовишься нанести решающий удар. Никогда не видела, чтобы кто-нибудь так делал. Меня это выводило из себя. Моя могучая энергия не находила выхода. Десятки раз я была на грани срыва или непроизвольного самовозгорания.

Филлип был из адски большой южной семьи христиан-баптистов, в которой все пели. Всей семьей бесконечно исполняли христианские гимны на большом крыльце семейного дома, с восходящей и нисходящей семейной гармонией в голосах. И его отец был двоюродным голосом бога, и его старший брат был троюродным голосом бога, а еще трое, кроме Филлипа, были сестрами, так что четвероюродный голос бога пал на его худые плечи. Нет, серьезно — сколько, черт возьми, раз можно спеть «Я улечу» или эту жуткую «О благодать»? Неудивительно, что он был таким уставшим.

И вот почему история сексуальных микродвижений девочки-женщины имеет такое значение.

Старший брат Филлипа уже прошел через стадии отвергни бога, покинь дом, стань обкуренным музыкантом, заведи семью, вернись в отчий дом и стань человеком. А Филлип пока только дошел до фазы отвергни бога, покинь дом, стань обкуренным художником и тащи вину размером больше Техаса. Он был сыном-изгоем, который не мог присоединиться к семейному хору на крыльце.

И была я, носившая внутри свой секрет.

Когда Филлип хотел, чтобы вместо секса я ему подрочила, и я не могла и я не могла и я не могла, и когда я хотела отсосать ему, и он не позволял мне он не позволял мне он не позволял мне, — мы встречались со своими ранами в чужом теле. Нашей сексуальностью стали вина в образе красивого нежного мужчины и стыд в образе злой девчонки.

В ту ночь, когда он наконец позволил мне взять в рот, мы слушали Comfortably Numb, которую сначала он играл сам, пока мы совсем не упоролись. С членом во рту я почувствовала себя прощенной. Не знаю почему. Но после того, как я обратила его, он шел за мной, куда бы я ни позвала.

Так мы и расставались там под снегом. Стоп-кадр: пьяная ярость, глядящая сверху вниз на хрупкую красоту. Ладно, я повела себя как чокнутая, что тогда часто случалось, и начала с ним драться. Не знаю зачем. Я помню, как посмотрела на его макушку и подумала: смотри-ка, это ангел, и моей следующей мыслью было плюнуть ему на голову. Говорю же, не знаю почему. Почему я в детстве ела бумагу, когда мне было страшно? Трусы промокли насквозь, и голова кружилась, и было холодно и жарко одновременно, и так красиво — там в снегу, в этой плоскости, и тишине, и музыке.

Так что я собралась убивать. Выхватила это из холодного ночного воздуха точно так же, как он снимал с неба свои песни, обернула своей яростью и проспиртованным дыханием и сбрасывала вниз на его ничего не подозревавшую голову, пока шея под ней едва не треснула. Так двадцатилетние женщины отрабатывают свою боль на всех, кого встречают. Девочки с открытыми ранами. Девочки, размахивающие кулаками.

И мы дрались — ну, я, во всяком случае; Филлип уворачивался и огрызался всю дорогу до машины, блевотно-желтого универсала «Пинто» с фальшивыми деревянными панелями; я продолжила и внутри, и ему приходилось вести с открытым окном, так как шел снег, а мы не могли себе позволить починить дворники. Между попытками защититься от меня он то и дело высовывался из окна, чтобы видеть дорогу, но это меня вовсе не останавливало, я становилась только громче, и больше, и возбужденнее, и еще более ужасной неуправляемой блондинкой. Отцовские ярость и развязность в моем голосе и руках, в самой моей коже.

Филлип. Что означает — любитель лошадей. Или братство. Его голос просто не был создан для крика.

Тогда это и случилось.

На пике моей оперы ярости. В убогом «Пинто». Прямо перед моим гневным оргазмом.

Он уснул.

Машина замедлилась, вильнула на обочину и остановилась, а его голова аккуратно опустилась на руль.

Помню, как с минуту ошарашенно разглядывала его и увидела — на самом деле увидела, — как, черт возьми, красивы его лицо, его рот, его завораживающие руки с длинными пальцами… осознала, что никогда ни за что не смогу удержать этого парня, потому что этот мощный поток моего гнева и смятения сожрет его живьем… ощутила себя той печальной девчонкой, у которой никогда не будет такого парня… плакала… долгие полтора километра зелено-желто-красных огней, будто бы всё упрощавших… а потом очнулась и, набрав полные легкие воздуха, заорала: ПРОСЫПАЙСЯ УБЛЮДОК!!!!!!!!!! ТЫ БЛЯДЬ ЗАСНУЛ ТЫ МОГ НАС УГРОБИТЬ!

Я выскочила из машины, хлопнула дверью «Пинто» и побежала вниз по заснеженной аллее мимо чьего-то заснеженного дома, топая берцами. Бежала и бежала с этим глухим звуком, какой бывает от снега, плача так, что подводка потекла по щекам, и вроде даже смеясь вынимая из своей черной кожаной косухи фляжку с водкой и не оглядываясь на него, пока он спал в своем универсале «Пинто» с деревянными панелями — или, может, пел.

Отличная фраза, правда?

Отличный финал.

Но жизнь не песни Джеймса Тейлора, и девочки вроде меня не убегают в снег навсегда.

В ту ночь я с ним не рассталась.

Когда мы расстались уже по-настоящему, это, скажем так, вовсе не было похоже на песню Джеймса Тейлора. А то, что мы создали между яростью, любовью и внезапным сном — то, что жило и умерло между нами, — до сих пор преследует меня.

Этот драматический финал был только началом.

В конце концов я женила его на себе.

ДРУГОЙ ЛАББОК

Один из студентов-пловцов техасских «Красных рейдеров»[10] был дилером. Мне кажется, я никогда не видела Монти не под кайфом. Его кожа была пепельного цвета, даже несмотря на растяжки на накачанных мышцах. Вечные темные круги под глазами. Лицо в мелких щербинах. Он не жил в общежитии. Он жил в доме с двумя другими парнями, не имевшими отношения к плаванию. В доме был подвал. На входной двери — нарисованный листик марихуаны с улыбающейся рожицей в центре. И она всегда была заперта. Чтобы войти, нужен особый стук.

Два раза.

Три.

Один.

В первый раз я пошла к Монти в подвал вместе с Эми. Он открыл нам, мы вошли и оказались там единственными женщинами. Мы искали приключений себе на голову. Ненадолго я ощутила себя странно. А потом, что удивительно, это прошло. Вместе с нами там было, наверное, четыре парня. Один из них тоже пловец. Посмотрев на него, я не смогла понять, открыты его глаза или закрыты, но он улыбнулся, кивнул и помахал в ответ.

В комнате было темно, и не только из-за стен, выкрашенных черным и завешенных всевозможным светящимся и неоновым дерьмом. На полу темно-красный ворсистый ковер. Говняно-коричневый диван, три лава-лампы, три постера: Че, Джими и Малькольм[11]. Аквариум с несколькими тетрами и гигантской скалярией, которая переливалась голубым и зеленым в углу. Маленький холодильник, стеклянные бонги для травы и огромный журнальный столик, весь усыпанный тем, что лучше не называть. В уши льется One Love.

Монти подошел к нам, протянул на ладони таблетки и сказал:

— Выбирайте по одной, а я растолкую, что от них бывает.

Я выбрала капсулу: одна половина красная, другая желтая. А Эми покачала головой и сказала: «Неа, Капитан Фантастик». И потянулась за бонгом.

Монти посмотрел на меня и засмеялся классическим смехом торчка:

— Кхахахахахахахахахахакак насчет парочки?

— Что они делают?

— Не хочешь сама узнать?

— Я только хочу понять, что они делают, — я решила, что надо говниться.

На тот момент моя университетская карьера спортсменки была на таком уровне, что мне было насрать на правила хорошего тона. На соревнованиях я даже не попадала в таблицы. На финише никто не оборачивался, чтобы посмотреть на меня. Счастье, что я не утонула. Я превратилась в женщину, губы которой застыли на слове «да». Всё, чего я хотела, — получить опыт, особенно если этот опыт заморозит нахрен мой мозг. Боже, я не знаю, кто я нахрен такое. Боже, я не знаю, что со мной не так. Можно, кто-нибудь, пожалуйста, кто угодно полюбит меня? Я что угодно возьму в рот.

— Ну, конкретно эта красотка угомонит твою задницу и сделает сонной.

Я открыла рот и немедленно ее проглотила.

Он был прав: мне захотелось спать, но никаких видений не было, так что я попросила еще одну. Пришли две девушки. Непохожие на пловчих. Слишком худые. Длинные растрепанные волосы. Лак для ногтей с глиттером. Обе в топах бандо, левайсах и шлепанцах. И такие — хи-хи-хи. Они приняли кислоту и начали танцевать. Той ночью Эми пыталась уволочь меня домой, но Монти отговорил. Он всё повторял: «Я ее провожу, я ее провожу».

Дорога домой стала моим самым забавным ночным приключением. Странно, что я ее вообще помню. Время — часа три или четыре. Темень. Теплынь. Мы остановились возле отражающего бассейна у кампуса, и я, хохоча, плюхнулась в него прямо в одежде.

— Посмотри на меня! Я Офелия!

— А я Гамлет? — спросил Монти.

— Черт возьми, дааааааааааа!!!!!!!!!!!! — заорала я и начала перекатываться колбасой на этой двадцатисантиметровой глубине в воде, подсвеченной на дне лампочками. Появились полицейские кампуса и написали нам что-то на — не уверена на чем, на официальных бланках? — вручили нам и велели идти домой. Как только они ушли, мы эти бумажки съели. Потом потрахались где-то на земле под деревом, я запуталась в штанах — слишком упоролась, чтобы уверенно их натянуть, но Монти было всё равно. Потом играли в развеселую игру: разбегались со всей дури и ныряли в кусты. На следующий день я явилась на тренировку вся в ссадинах, царапинах и с ватной головой.

Снова.

Я хотела сделать это снова.

Я хотела перепробовать все цвета и узнать, что смогу почувствовать.

Нет.

Я хотела перепробовать все цвета, чтобы добраться до точки, в которой не буду чувствовать ничего. Но даже и этого было недостаточно для горящей девочки.

Однажды вечером у Монти меня ждали две белые полоски на зеркале.

— Смотри-ка! — сказала я, смеясь. — Я Дороти в волшебной стране Оз! Маки!

Вдохнула белый порошок — выдохнула озарение и эмоции.

То, что я узнавала от людей в подвале, стало для меня чем-то вроде альтернативного образования. У кого-то похитили и убили отца — труп случайно обнаружили на скотном дворе под коровьими копытами и дерьмом. Чей-то брат получил передозировку и заодно убил свою подружку осколком стекла. Чья-то мать убила его брата и сестру восьми и двенадцати лет, потому что Христос ей велел. Они были грешниками, так шепнул Христос ей на ушко. У одной девушки дядя был педофилом, но в семье не хотели, чтобы он сел, поэтому прятали его на чердаке. У другой брат возил кокаин через границу. У одного парня его лучшего друга-мексиканца нашли мертвым у железнодорожных путей, рядом в мусорном пакете лежали отрезанные руки и член. Сводный брат Монти был в психушке за многократное изнасилование слабоумной девочки-соседки.

Не знаю, как еще об этом сказать — только так, в лоб. Все эти драмы… все эти немыслимые ужасные истории, захлебывающиеся кровью и аморальностью… они мне помогали чувствовать себя лучше. Как это делает телевизор. Чуть лучше, чем травмированной дочери. Чем студентке-неудачнице. Чем шлюхе. Чем запустившей себя спортсменке. То, что происходило в подвале, помогало опростаться от всех чувств разом. Не было никакой нужды знать, кто я такая и почему, — и вообще знать хоть что-то.

Два.

Три.

Один.

На второй год я ходила в подвал почти всегда сама по себе. Меня не волновало, кто еще там был. Не парило, как выглядела комната. Какие постеры висели на стенах. Что творилось на говняно-коричневом диване. Меня интересовало только то, что на столе. Ложка, поднос с ватой, зажигалка и шприц. Я взяла ложку в рот. Монти сказал:

— Кхахахахахахахахакуда тебе вколоть?

Я сказала: «Сюда», — и с силой шлепнула по руке, чтобы проступила вена.

ЗОМБИ

В Лаббоке я на какое-то время превратилась в зомби. Не в того, который питается человеческой плотью. Фу. Я не каннибалка. Нет, я была высокофункциональной зомби — рядом с вами таких много. Прямо. В эту. Самую. Секунду. Мы повсюду.

Однажды ночью в зомбиленде я встретила врача, который вдохнул столько, что хватило бы, чтобы завалить слона. На его автомобильном номере было написано: «Док. внутри»[12]. Встретила полицейского с хронической болью в спине после огнестрельного ранения, который курил крошечные коричневые самокрутки. Встретила мексиканского скульптора, сидевшего на пейотле. Встретила женщину, которая днем была воспитательницей, по ночам покидала реальность, а с утра со слипающимися глазами снова шла присматривать за малышами. Встретила моего преподавателя по творческому письму, двух пловцов, звезду футбола, хозяина популярного ресторана, музыкантов, художников. Ах да — и простых зомби-торчков.

Мне нравился клык иглы. Мне нравилось охотиться за драконом. Мне до сих пор нравится смотреть, как шприц входит в руку. У меня от этого на самом деле текут слюнки. Даже когда вижу это в кино.

Тридцать секунд до погружения в пустоту.

И мне нравилось, как моя жизнь вместе с тем, что в ней было и чего не было, просто исчезала.

В зомбиленде ты как будто под водой. Всё выглядит замедленным и плотным. Люди кажутся немного мультяшными: их движения слишком быстрые, рты и глаза часто принимают странные формы, а руки и ноги трансформируются в змей или звериные морды. Иногда ты ловишь себя на том, что хихикаешь не пойми над чем. А еще там всё как во сне. Как в осознанном сне.

Вообще-то, это и есть осознанное сновидение. Нейробиологи считают, что в таком состоянии человек понимает, что он спит. Когда активируется отдел мозга, который у спящего обычно отключен, можно видеть сны и одновременно осознавать себя в них. Многие говорят, что в такие моменты оказываются в пространстве между разумом и эмоциями.

Зомби тоже находятся в похожем пространстве — и даже шире. Спросите любого высокофункционального — или излечившегося — зомби, и они сразу скажут: их жизнь была похожа на сон наяву. Умереть не встать. Хотя для многих это абсолютно невыразимый кошмар.

В целом лично мне в зомбиленде было классно. Например, я могла сидеть на одном месте целый день и завороженно наблюдать, как сменяются на стене солнечные пятна, пока не наступала ночь. А однажды я обмакивала руку в банку с синей краской, снова и снова, и размазывала ее по белым стенам своей комнаты. Должна признаться, что в какой-то момент руки приняли стремный вид и готовы были меня проглотить, но потом они снова стали дружелюбными и даже смогли спеть мне колыбельную маленькими ротиками на ладонях.

Теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, что состояние зомби похоже на гипноз или медитацию. Под гипнозом или во время медитации вы смещаете фокус с физического мира и попадаете в глубокое подсознание. Иногда от этого тело словно немеет. Ни зомби, ни люди, практикующие гипноз или медитацию, этого не боятся. В зомбиленде вы расслаблены настолько, что во рту ощущаете слабость, словно в воде, а ваши мышцы будто тонут в теплом приливе, и вы отправляетесь в какое-то важное для вашего разума место. В мир снов.

Еще одна хитрость зомбиленда заключается в том, что в измерении снов вы можете ощущать искажения вашего тела, вибрации или странную дрожь. Главное — не паниковать. Это не значит, что вы превращаетесь в квакера[13]. Это нормальный процесс. Это означает, что ваше тело готово «идти» туда, куда его за собой ведет разум. И вы идете немедленно.

И еще там нет такого понятия, как время. Нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Или, возможно, всё это существует одновременно. Так что ваш медленный невнятный язык, ваши тяжелые ноги, ваши странные кисти рук, превращающиеся в гигантские свинцовые шары, медленно покачивающиеся на ваших руках, — все эти трансформации вашего тела следуют за вами туда, куда вы идете. Хотя я отчетливо помню, что дела шли лучше, когда не надо было выбираться из дома. У меня были — за неимением более точных слов — ночная слепота[14] и тупая девичья башка, оставленная без присмотра. Плюс проблема с ногами и руками.

А может, я видела мир таким, какой он есть, — миром, в котором нет места для девочки вроде меня. Так почему бы и… не уйти?

Были и другие, не лучшие периоды. Например, когда я просыпалась под мостом — лицом в асфальт, в луже собственной блевотины и со штанами, спущенными до колен. Или в чужой постели, на шее кожаный ремень, рядом — какой-то блондин-каратист. Или когда я упала с балкона второго этажа и разбила голову. В машине скорой женщина в латексных перчатках трогала мой лоб и говорила: «Лидия, ты еще меня видишь? Не засыпай, пожалуйста. Хорошая девочка!» Она была похожа на бледную подводную осьминожиху. Правда, симпатичную.

Я человек с выносливым телом. То есть всё, что, казалось бы, должно было меня убить, — а я даже к этому стремилась, — меня не убивало. Что, думалось мне тогда, я вообще теряю? Переходя гематоэнцефалический барьер. Барьер между разумом и телом. Между реальностью и сном. Вся эта эйфория заполняла дыру внутри меня. Никакой боли. Никаких мыслей. Только образы, за которыми можно следовать.

Некоторое время в Лаббоке я была зомби. И в Остине. И в Юджине.

Ничего выдающегося по сравнению с другими трагедиями в моей жизни.

Рехаб, и рецидив, и реминисценция — все начинаются с буквы «р».

ЭТО НЕ

Это не очередная история о зависимости.

Это не «Героиновые дневники»[15] и не «На игле»[16], не Уильям Берроуз и не чертов «Миллион мелких осколков»[17], окей? Я не собираюсь на шоу Опры, и у меня нет в запасе стоящих историй, которые могли бы посоперничать с бесконечным потоком рассказов про жизнь на наркотиках. Это не «Амфетамин»[18], и не «Метамфетамин»[19], и не «Героин»[20]. Неважно, насколько успешной стала та или иная история зависимости на рынке. Это не она. Моя жизнь намного более обыкновенная. Гораздо больше похожа… на жизнь обычного человека.

У меня есть зависимость, а как же. Но я хочу описать еще кое-что. Нечто поменьше. Слово поменьше, вещь поменьше. Такое маленькое, что оно смогло бы течь по венам.

Когда моя мама первый раз пыталась покончить с собой, мне было шестнадцать. Она надолго закрылась в гостевой ванной в нашем флоридском доме. Я постучалась к ней. Она сказала: «Уходи, Белль».

Потом она вышла и села в гостиной. Я пошла в ванную и нашла там банку со снотворным — большей части таблеток в ней не было. В доме мы были вдвоем. Я сгребла в охапку бутылки водки и таблетки и принесла к ней в гостиную — в глазах слезы и страх, мысли в голове панически мечутся. В ответ — ее пристальный и сосредоточенный взгляд. Не помню, чтобы раньше она когда-нибудь смотрела на меня так. Ее голос стал странно суровым. Двумя октавами ниже, чем жизнерадостный и вязкий южный выговор, к которому я привыкла. Она сказала: «Не лезь в это, тебя это не касается. Я не буду ничего объяснять». И уставилась в телевизор. Шел «Главный госпиталь»[21].

Я пошла в ванную, села на унитаз и съела пачку туалетной бумаги. Мое лицо горело так сильно, что готово было вспыхнуть. Я рыдала. Хотя этот плач больше походил на гортанное хрюканье. Я напрягла руку и со всей силы шарахнула по стене. На месте удара расползлись небольшие трещины. Руку пронзило болью. Я ощутила себя одинокой. Как будто у меня нет мамы. Или отца. По крайней мере, таких, каких бы я хотела. Выйдя из ванной, я была практически готова ее убить. Это меня до смерти напугало. Я не стала звонить отцу. И в больницу тоже. Я позвонила сестре, которая тогда получала докторскую степень в Бостоне, пытаясь стереть свое прошлое. Сестра велела вызвать скорую и потом связаться с отцом. Мама в гостиной продолжала смотреть сериал.

Я тогда еще не знала, что желание умереть может быть зовом крови, который не отпускает тебя всю жизнь. Не знала, как глубоко этот материнский зов проник в меня и сестру. Не знала, что эта жажда смерти у одной дочери примет форму молчаливой обороны, а у другой обернется способностью нарываться, встречая смерть лицом к лицу. Я не знала, что мы были настолько мамиными дочерями.

Мама не умерла. По крайней мере, в тот день. Я все-таки позвонила в скорую, ее увезли в больницу и промыли желудок. У нее диагностировали тяжелую маниакальную депрессию, и доктор помимо прочего прописал ей психотерапию. Она побывала у психотерапевта пять раз. А потом однажды пришла домой и заявила: «С меня хватит». Вот только пришла она абсолютно мертвой внутри женщиной, которая притворялась живой. Она начала пить. Понемногу. Но уверенно. То, что она делала потом… ну, иногда трудно отличить ярость от любви.

В семнадцать лет мама записала меня на амбулаторное лечение в наркологический центр. После того как, собирая вещи в стирку, нашла в кармане моих брюк косяк. Место, в которое мне надо было ходить на протяжении девяти недель, представляло собой мягкую версию режима красных кхмеров. Мне сказали, что «забота о психическом здоровье» — это мой «путь к выбору и надежде». Таков был девиз. Никакого выбора и надежды на этом пути я не нашла. Нашла библии и христиан с крокодильими пастями и канцерогенным загаром, дававших мне наставления по самооценке и жизненным целям. Они пичкали меня библейскими притчами. А я таскала с собой «Франкенштейна» Мэри Шелли — для моральной поддержки. Каждый раз они требовали оставить книжку на ресепшне, но я-то знала, что она там. Я знала, что она мой тыл. В отличие от мамы.

На пути к выбору и надежде я встретила самых грустных девочек на свете. Грустных не от того, что их били, не от того, что они были бедны и беременны, не от того, что втыкали в себя иголки, клали в рот таблетки, вдыхали в легкие дым травы или судорожно проталкивали по горлу алкоголь. Они были самыми грустными девочками из всех, кого я встречала, потому что каждая была готова в любой момент потерять себя и превратиться в свою собственную мать.

Моя ярость стала ядерной. Но я отмотала свой срок. Закончила программу и получила сертификат. Мне хотелось врезать маме — этой надутой лицемерке, женщине, которая успела опрокинуть пять стопок водки. Но та же женщина год спустя будет подписывать мои студенческие бумаги. Так что я не стала выбивать ей челюсть. Я просто сказала себе: выбирайся. Задержи дыхание, пока не сможешь уехать. Что-что, а это ты умеешь. Возможно, лучше всех. Боль этой женщины может тебя убить.

Позже, вылетев из колледжа, я жила в Остине. Одна, сбитая с толку и с главного пути. Я снова влипла в неприятности, которые привели к очередному раунду обязательного шестинедельного лечения от наркотической и алкогольной зависимости в странном подвале клиники для бедных. Нищие, мексиканцы, матери-одиночки, афроамериканцы и я.

Там я должна была «найти смысл в жизненном движении через устранение духовных преград». Новый исцеляющий девиз. Еще больше самодовольных лицемерных христиан. Там на моих сессиях даже была женщина по имени Дороти. Так зовут мою маму. Или героиню «Волшебника страны Оз». Этот срок я тоже отмотала и снова получила сертификат. Поверьте, там я нашла «смысл в жизненном движении». В конце концов.

Так что это не история зависимости.

Просто у меня была сестра, которая года два после своего семнадцатилетия жила, таская с собой в сумочке бритву. Не понимала, дотянет ли до того момента, когда сможет покинуть дом.

Ее первый раунд.

Просто у меня была мама, которая в середине своей жизни съела целую банку снотворного, и это проявление воли могла засвидетельствовать только ее дочь-пловчиха.

Ее первый раунд.

Мне хорошо известно это желание. Желание определенных матерей и дочерей. Оно рождается в телах, которые способны только или поддерживать жизнь, или убивать себя.

Желание конца.

КОРЯВАЯ СЕРЕНАДА

Филлип написал для меня песню. Правда написал. И она была не о том, как по спирали жизни я скатилась от смелости пловчихи до приятного ступора. Не о тех трех абортах, которые я сделала до двадцати одного года. Не о том, сколько денег я выиграла, выпивая под столом по-техасски. Не о тех ночах, когда я заставляла его вламываться в дома незнакомцев — точно так же, как отец вламывался в меня.

Песня, которую он написал, была в основном музыкой. Но вы должны понимать — и мой архангел, и его любовник поддержат меня в этом, — он умел играть на акустической гитаре лучше… ну, вы знаете, лучше Джеймса Тейлора. Так что песня получилась довольно эпичного качества. Задолго до появления «Уиндхэм Хилл»[22]. Но в ней был один маленький, нежный рефрен, взявшийся словно из ниоткуда — или, скорее, из самого сердца музыки, из какой-то неведомой мне прежде глубины, — который звучал так: «У детей есть мечты, за которые они держатся. Они летят и уносят нас на луну. Они текут из тебя. Они текут из тебя».

Первый раз я услышала ее, сидя на бревне, на нашей свадьбе на пляже в Корпус-Кристи в Техасе. Не только я не могла дышать из-за чертового комка в горле и соленой, будто океанской, воды, текущей из глаз. Ревели все. Ничто ничто ничто ничто во мне не заслуживало этого. Но очень глубоко внутри меня была очень маленькая и очень напуганная девочка, которая улыбалась, — в том глухом месте, куда я ее спрятала.

Это любовь? Это была любовь? Я до сих пор не знаю. Возможно. Но никто из нас не способен дать этому название. Это приходит и уходит. Как это бывает с песнями. Мне известно одно: такое в жизни случается.

Мы с Филлипом постарались превратить это в нечто под названием «женаты». В Остине, штат Техас. Не знаю, как объяснить, почему наша игра была обречена. Окей, это большая толстая ложь. Я точно знаю, почему наша игра была обречена, но совсем не хочу об этом говорить. Ладно, скажу позже. Окей?

Пока мы старались быть женатыми в Остине, он получил работу — единственную, которую смог найти, — в компании, производившей вывески. Это то, что случается с художниками вроде него: человек с талантом уровня самых признанных живописцев в истории искусства вынужден работать на фабрике вывесок. А я получила работу в ACORN. Да, в той самой ACORN[23]. Мне было плевать на гуманизм, общие интересы или базовые потребности. В те дни мне вообще было много на что плевать. Я так мощно облажалась как спортсменка/студентка/жена/женщина, что чувствовала себя отрыжкой какого-то животного. Человеческим комком шерсти.

Вот что я знаю: что такое травмированные женщины. Мы думаем, что не заслуживаем доброго отношения. Когда что-то хорошее происходит с нами, мы становимся немного бешеными. Это пугает. Очень сильно. А вдруг придется признаться, насколько сильно я нуждаюсь в доброте? Придется признаться в том, как глубоко я запрятала ту себя, которая этого заслуживает, в колодце печали? Серьезно. Словно ты оставила ребенка на дне колодца, потому что даже это лучше той жизни, с которой ему предстоит столкнуться. Не то чтобы я убила маленькую девочку внутри себя, но, черт возьми, близко к тому.

Так что я принялась всё разрушать.

Первым делом я напилась однажды ночью и ударила Филлипа по лицу. Да, ударила самого красивого и талантливого музыканта и художника из всех, кого встречала, а также самого пассивного и нежного мужчину из всех, кого встречала, прямо по лицу. Так сильно, как только могла. Хотите знать, что я сказала? Я сказала: «Ты ничего не хочешь. Ты убиваешь меня тем, что ничего не хочешь». Шикарно. Проницательно. Зрело. Эмоционально ошеломляюще. Дочь своего отца.

Вслед за этим меня уволили из ACORN. Чего обычно довольно сложно добиться. Но я ненавидела эту работу. Ненавидела выходить из дома под палящее техасское солнце и стучаться в двери, выпрашивая у придурков деньги, в то время как они думали об очередной чашке латте и новых джинсах, стоящих больше, чем моя арендная плата. Я обходила примерно десять домов или вроде того — достаточно, чтобы набрать денег на выпивку. А потом сидела на обочине, курила косяк и пила пиво. В бланки анкет я вписывала выдуманные имена и адреса.

Ну и вдобавок я забеременела. До сих пор не понимаю как — я аккуратно принимала противозачаточные таблетки. И всё больше и больше мы с Джеймсом Тейлором не занимались любовью — шок! Но семя вопреки всему попало внутрь меня. Разбив мое чертово сердце.

Смотрите, всё честно, никаких ухищрений. Осталась бы я собой, если бы избавила Филлипа от всего этого? Сделав аборт. Но что-то в нем и что-то даже еще глубже внутри меня — как запрятанный гладкий голубой камушек, — оно лишало меня выбора. И тем не менее не было никакой возможности и дальше притворяться, что наша совместная жизнь — это нечто большее, чем грустная кантри-песня. Поэтому, когда мой живот превратился в холм, я предприняла единственное, что могла с учетом той жизни, которую я себе нафранкенштейнила. Я позвонила сестре в Юджин, где она преподавала английский в Орегонском университете, и спросила, можно ли пожить у нее. Несмотря на то, что она оставила меня, когда я была ребенком, несмотря на большую разницу в возрасте, несмотря на ее жизнь успешной ученой и мою — безумной шаровой молнии. На самом деле на тот момент мы обе были взрослыми женщинами. Которые жили своими взрослыми жизнями. И в этом смысле у нас было нечто общее и важное: тирания той культуры, что указывает женщинам, какими им надо быть.

Сложно описать, как быстро и искренне она сказала «да». Может, она ждала, что я вернусь к ней. Вместе со своим огромным, как дом, животом. Чтобы родить и воспитать ребенка вместе, создать семью за пределами привычных рамок. Потому что это был единственный вариант, который, по моим ощущениям, сработал бы. Хотя она бросила меня, спасая свою жизнь, она могла найти место для сестры, ребенка и самой себя. Но я знаю и какой жертвой с ее стороны было воскресить в себе дочь.

Филлип в конце концов последовал за мной в Юджин. Поселился на другом конце города. Мы почти не виделись. Он работал в «Семейном книжном Смитов», я ходила в школу английского языка. Иногда мы встречались, смотрели друг другу в глаза, и мне становилось трудно дышать. Клала руку на живот, чтобы почувствовать, что там теперь между нами. Это всё, что я могла ему дать.

Ну и вот. То, чего я не хотела говорить раньше. Это я. Я была причиной нашего разрыва. Я не могла вынести его нежной доброты. Но и убить ее не могла.

СЕМЕЙНАЯ ДРАМА

Когда сестре было шестнадцать, а мне восемь, она заставляла меня делать всякие вещи.

Например: слегка надкуси яблоко и удерживай его во рту. Да, вот так. Держи его, держи… и вот сестра с ноги выбивает яблоко из моего рта, и оно летит через всю комнату, а моя маленькая белобрысая голова по инерции качается влево и зубы впиваются в нижнюю губу.

Или так: видишь эту пепельницу? Давай. Просто дунь в нее. Раз, два, три.

И пепел летит мне в лицо и забивает нос.

Или так: классно тут висят эти сосульки, скажи? Иди сюда. Коснись языком вот этой. Гляди, какая красивая!

Я была готова сделать что угодно.

Для начала скажу, что в детстве я любила сестру до безумия, до потери сознания. Я считала ее невероятной. Во-первых, у нее были самые густые, самые длинные, самые красивые каштановые волосы из всех, о каких я когда-либо слышала, лучше, чем у глупых кукол, которых мама без остановки мне покупала, — тех, у которых волосы вытягивались из головы: рыжая Крисси и блондинка Велвет с прической покороче[24]. В то время как у меня вместо головы было что-то вроде… кончика ватной палочки. Травленный хлоркой пух. Как я ни старалась, вытянуть из своей головы никаких волос я не могла.

Второе — она могла читать и декламировать Шекспира наизусть. Ей можно было смотреть «Ромео и Джульетту» с рейтингом R, и у нее был альбом. Она умела создавать картины, которые реально вешали на стены. У нее была черная папка-портфолио размером с меня (недавно я убедилась, что на ней легко можно было бы кататься с горки). Она умела писать стихи, говорить по-французски, играть на гитаре и флейте, она умела петь и кататься на коньках. Я хочу сказать, что она умела всё это очень-очень хорошо. А я что? На восемь лет младше, и, если не считать плавания, примерно лучшее, что я умела делать, — одеваться. День считался праздничным, если я не плакала, не писалась и не раскачивалась взад-вперед, как маленькая обезьянка.

И у нее были сиськи.

Сиськи — волшебные штуки, которыми обладали взрослые женщины. Белые и полные, вызывающие необъяснимое слюноотделение.

Но когда я говорю, что готова была делать что угодно, я имею в виду не это. А вот что: я получала нехитрое удовольствие от этих маленьких унижений и связывала их с женственностью. От вещей, которые она заставляла меня делать, моя кожа становилась горячей и потной. Ее красота была суровой и властной.

По мере того, как моя сестра приближалась к совершеннолетию, отец проявлял всё больший интерес к ее талантам. Хвастался. И ставил ее портреты у себя в кабинете. Только ее.

Учительница рисования всё больше и больше направляла сестру в мир. Оформляла ее акварели — гигантские сексуальные цветы, почти как у Джорджии О’Кифф, — и посылала на местные выставки.

Сестра играла на гитаре и пела в своей комнате за закрытой от семьи дверью, но за пределами дома ее учительница помогала ей и ее подруге с выступлениями перед микрофоном за деньги. Когда сестра научилась делать свои гигантские цветы из бумаги, учительница помогала продавать их. Искусство прокладывало ей путь в жизнь.

Не скажу, что в свои восемь лет я всё это понимала. В восемь я видела только, как он смотрел на ее волосы. И всё, что слышала, — это его вопли из года в год, пока она развивалась из девочки в молодую женщину. Вопли — словно серия землетрясений, вытряхивающих жизнь из вещей, выбивающих землю из-под ног дочери.

И в любом случае, может быть, я запуталась в возрасте. Может, мне было десять. Может, шесть. Может, тридцать пять, и я разводилась второй раз. Не знаю, сколько нам было в нашем детстве. Я только знаю, что наш дом был сооружен из отцовской ярости.

Однажды, когда она выходила из дома в школу, он заорал с крыльца: «Господи, ты выглядишь как дешевка в этих джинсах и рубашке из мешка, ты что, стараешься быть похожей на мужика? Ты похожа на чертова мужика!»

Я выглядывала из-за двери своей комнаты и видела, как он приблизил свое лицо к ее лицу. Видела, как она смотрела в землю, скрытая завесой рыжих волос. Потом она подняла голову и посмотрела ему в глаза, прижимая книжки по литературе и искусству к груди, как щит. Они выглядели абсолютно одинаково. Мне пришлось описаться, чтобы вылить свою боль.

В старшем возрасте сестра начала носить в школу длинные старомодные платья пыльно-серых и фиолетовых оттенков. И иногда ходила гулять с мужчинами по имени Виктор и Парк — оба сильно старше нее. Они увозили ее из дома на долгие часы, и отец в это время превращал нашу гостиную в дымоход курильщика. Пока смотрел по телеку «Все в семье»[25]. Нервно постукивая рукой по подлокотнику мягкого кресла.

Для меня стало большим событием, когда она переехала из своей комнаты в подвал дома — в какую-то жуткую спальню, которой мы раньше никогда не пользовались. Отец ничего не cмог с этим сделать, поскольку мама провернула всё за его спиной. Сестра в старшей школе уже была умнее нашей никогда не учившейся в колледже матери, но у мамы были отличные навыки выживания. Как у хитрого зверя.

Этот ее переезд для меня был совершенно непостижим: сестра оказалась словно в брюхе дома с привидениями. И сама этого захотела. А я даже подумать не могла о том, чтобы без взрослых пройти по недоделанному цементному полу прачечной в подвале. Вниз по ужасным, покрытым синим ковром ступеням, вдоль предательски темной и не доведенной до ума обшивки подвального коридора. Сквозь все эти неизвестные запахи. Сквозь жуткие подземные звуки стучащих труб и скрипучего дерева. Через всё это на другой конец дома в комнату, до которой, как я думала, живой мне не добраться. Помню, как спрашивала у мамы, можно ли умереть от «гипповентации»[26].

Иногда я стояла вверху над синими ступеньками и смотрела вниз, в глотку лестницы, надеясь там увидеть сестру, а когда поднимала ногу, чтобы шагнуть, у меня начинала кружиться голова и я с комом в горле, с тихим тоскливым вздохом сдавалась. И даже если рисковала спуститься до середины лестницы самостоятельно, меня начинало мутить и кожа на груди покрывалась потом. Я отчаянно хваталась за перила и звала ее в этой пустоте по имени. Надеясь, что она появится и заберет меня.

Если мне удавалось спуститься по лестнице в самое начало жуткого коридора — коридора БЕЗ СВЕТА, — единственным способом добраться до нее было зажмуриться сильно-сильно и точно так же сжать кулаки, задержать дыхание — и бежать… и, добежав до двери ее освещенной комнаты, жалобно слабенько прохрипеть: «Маааарррр». Не знаю, каким чудом я не врезалась в стены.

Но в ее комнате… В ее комнате всё было как внутри картины. На постели одеяла в цветах времен года — их наша бабушка сшила вручную. Музыка, и книги, и свечи, и деревянные шкатулки с украшениями, ракушками или перьями. Благовония, и щетки, и расчески, и засушенные цветы. Кисточки для рисования, огромные листы бумаги и карандаши. Бархатные платья, и кожаные мокасины, и джинсы-клеш — штанины как огромные «А». Гитара. Флейта. Магнитофон. С колонками.

В ее комнате невозможно было представить, что эта пыточная яма-прачечная находится буквально в метре от тебя.

Она разрешала забираться к ней в постель, и мы гнездились в одеялах, как в утробе, согревая их своими телами. Она говорила «акварельные покрывала» — и я почти ощущала «гипповентацию» от удовольствия. Иногда я задерживала дыхание или бесконечно терла кругами пальцы на обеих руках. Улыбаясь как маленький непоседливый тролль. Запах девичьей кожи меня дурманил.

Возвращение назад было пустяковым делом, потому что она меня провожала — и я попадала в верхний мир.

Какой талантливый ход она совершила в тот год, оставив нас и переехав жить вниз. И насколько же далека я была от понимания, где на самом деле в доме таилась угроза.

Однажды, когда сестра училась в старшей школе, нам позвонили. Сестра сидела под столом в кабинете рисования и очень спокойно, с нажимом, говорила своей учительнице Бодетт, что не собирается возвращаться домой.

Никогда.

Родителей вызвали к директору, и там учительница рисования, Бодетт, которую сестра превратила в лучшую версию своей семьи, объяснила моей безмозглой матери, что сестре нельзя находится рядом с отцом. И что они обязаны ходить на консультации. Имена учителей сестры казались мне волшебными. Мистер Фобер. Мистер Саари. Бодетт. Я сидела в углу школьной приемной и жевала маленький кусочек бумаги, стараясь не плакать.

До сих пор помню имя консультанта — доктор Акудагава. Помню, как мне приходилось оставаться с друзьями родителей, когда они втроем отправлялись на эти встречи. И помню, что отец никогда не спускался в подвал. И что она редко поднималась наверх.

Я помню, как сестра всё ближе и ближе подбиралась к моменту отъезда в колледж: дочь, покидающая дом, этап пройден.

Как отцовская ярость поселилась в доме навечно.

Как я превратилась в то, что осталось от сестры, когда она подарила мне на память прядь своих волос.

И как отец переключил внимание.

НЕ О СЕСТРЕ

Это книга не о моей сестре. Но если бы я писала только о ней, то напомнила бы вам, что до отъезда из нашего Эдипова жилища она два года носила с собой в сумочке бритвенные лезвия.

Я бы рассказала, как сильно она страдала из-за кишечника, — как в детстве я сидела с ней в туалете и держала за руку, пока она пыталась прокакаться. Она так крепко сжимала мою маленькую детскую руку, что я думала, у меня треснет кость. До такой степени сестре было больно.

Я бы рассказала, что она родилась с косоглазием и врач, который потом помогал появиться на свет и мне, записал: признак можно расценивать как угрожающий. Специфическое расстройство, к которому могут быть причастны отцы, или дяди, или дедушки — в случае сексуального насилия. Пенис подходит слишком близко к матке беременной женщины, когда у плода еще только формируется зрение.

Я бы рассказала, как в конце концов она заменила в моем разуме и сердце мать и отца, как мы создали с ней союз выживания, благодаря которому всё еще целы.

Если бы я писала книгу о сестре, то рассказала бы, что она пережила как дочь.

Вот вам картинка.

Универсал «Симка». Наверное, белый. Наверное, с деревянными панелями по бокам.

Отец любил Северо-Запад. Ему нравилось исследовать горы, реки и озера. Он обожал рыбалку, походы с ночевкой и хайкинг. Но его жена была хромой и ходила так себе, а вместо сыновей ему достались дочери, так что его разочарование следовало за нами повсюду. Мы не могли пройти достаточно много. Нам было тяжело нести вещи. Мы не могли углубиться в дикую природу. Не умели правильно ловить рыбу. Мы присаживались на корточки, чтобы пописать, и не могли обойтись без туалетной бумаги. Хромая жена и две дочери. Мы даже дышать не могли нормально. Никогда.

Под Рождество, когда мне было четыре, а сестре двенадцать, мы ехали и ехали. От шоссе I-5 к Пуйаллапу. Мимо Инамкло. На восток по шоссе 7 к Элбу. Затем по шоссе 706 на восток через Эшфорд до Александра. А там — въезд в Национальный парк Маунт-Рейнир. Этой дорогой я ездила потом много раз взрослой. Вот почему я ее помню. Или мне только кажется, что поэтому.

Из той поездки я помню яркое сияние солнца на белом — ослепительная зима повсюду. Помню, как мы вылезли из машины и слепили снеговика — сестра, отец и я. И украсили его пластиковыми пасхальными яйцами, которые нашлись в машине. Как мама в темных очках смеялась, сидя на краю открытого багажника.

Но еще я помню голос отца, который, когда мы поехали дальше и я уснула, а сестра взялась за книгу, сказал: «Вы чем там заняты? Играетесь? Я везу вас по самому красивому в мире пейзажу, а вы дурака валяете? СМОТРИТЕ В ЧЕРТОВО ОКНО». И мы стали смотреть в окно. Молча. Профиль сестры буквально окаменел. У меня горели уши.

Мы были одеты для прогулки во дворе — для игры в снежки с соседскими детьми или там для катания на санках. Когда в любой момент можно забежать в дом за сухими носками и кружкой горячего какао. У нас не было с собой ни еды, ни воды, ни одеял, ни радио, ничего. Только клетчатый термос с кофе, да и тот неполный. И спички. Наши родители курили не переставая. Мы с сестрой сидели в этой машине как двое заключенных. Отец вез нас за елкой к горе Рейнир. За проклятой елкой. На проклятом прекрасном Северо-Западе.

Место, в котором мы остановились, чтобы раздобыть елку, казалось абсолютно глухим. «Дорога», заваленная снегом. Езда стала крутой: отец то и дело переключал передачи, а машина кренилась, из-за чего я вжималась затылком в спинку сиденья. Печка работала на полную. По сторонам этой еле заметной дороги возвышались пихты и ели точно огромные заснеженные часовые. Красивые, но немного зловещие. Для меня, во всяком случае. Как я ни вытягивала шею, увидеть их верхушки не могла. Там, где отец остановился, деревья были громадные. Помню, я думала: как же мы потащим такую елку домой — канатом привяжем?

Когда отец съехал на обочину и заглушил мотор, мама сказала:

— Майк?

Отец ничего не ответил. Он просто стал собираться на выход. Так что маленькие женщины последовали за ним.

Мама: пальто с серой шерстяной подкладкой, воротником под енота и металлическими застежками золотого цвета. Солнцезащитные очки с заостренными углами — как у кинозвезды. Волосы, туго скрученные в пучок. Алая помада. Сестра: светлая лыжная куртка, красные штаны, шапка из белого искусственного меха со снежинками, хлопковые перчатки и черные резиновые сапоги из «Kеймарта». И я: красные вельветовые штаны, коричневая шапка на завязках с помпонами — уменьшенная копия сестриной, — красные галоши и черные хлопковые перчатки. Эти наши красные штаны я помню так отчетливо, потому что они выделялись на фоне снега — так выделяются кровь или моча. И еще потому, что их сшила мама. На отце были джинсы, замшевая куртка на флисовой подкладке и белые кожаные перчатки. Он вынул из багажника ручную пилу. И веревку. И взял сестру за руку.

Мы с мамой отстали в самом начале подъема на заснеженный холм. Ну а как иначе: мама еле ковыляет, мне всего четыре. Через пять минут я начала проваливаться в снег по бедра. Через двадцать — по подбородок. Не успевала мама вызволить меня из одной снежной ямы, как я тут же провалилась в другую. Ближе к вершине фигуры отца и сестры уже превратились в точки. Я поняла, насколько замерзла, только когда мама крикнула туда, вверх:

— Майк! Лидия совсем синяя!

Тут-то зубы у меня и застучали.

Помню, он обернулся и посмотрел на нас. Проорал что-то — я не разобрала — и отвернулся. Схватил сестру за руку. Не отдавая себе в этом отчета, я всё равно знала: он с силой тянет ее за собой, дальше.

— Ну и дерьмо.

От маминой интонации мне стало смешно. Но я дрожала и вся промокла. Насквозь.

Мы вдвоем кое-как добрались до машины, оставленной внизу. Помню, что несколько раз чуть не утонула в снегу с головой, но мама вытягивала меня к свету и воздуху. Солнца было столько, что глаза не откроешь. Мои маленькие голубые глаза.

В машине мама сказала:

— Белль, снимай одежду.

Но я застыла на месте фруктовой ледышкой, так что пришлось меня раздевать. Вещи — хоть отжимай. Мама разложила отяжелевшие от воды красные одежки на сиденьях. Завела машину. Включила печку и велела мне спуститься на пол, где обычно находятся ноги. Она сняла свое чуднóе пальто с енотовым воротником и соорудила из него палатку надо мной. Я подняла на маму взгляд, и она сказала то, что я не забуду до конца жизни:

— Лидабелль, представь, что я Бекки Бун, а ты — Израэль Бун[27]. И это наше приключение.

Представить получилось сразу. Серии «Дэниела Буна» я не просто всё время смотрела и очень любила — я выглядела точно как Израэль. Смеясь и улыбалась, я забыла, что сильно замерзла. Забыла, что отец — мой отец. Представила, что где-то там Дэниел Бун. Мужчина. Большой мужчина.

Мама порылась в карманах пальто, нашла ириски, и мы их съели. Она заставила меня выпить кофе из клетчатого термоса. На вкус как горячая жидкая грязь. Но мама сказала:

— Запомни: ты — Израэль Бун! Ты всё можешь! Дома я сделаю тебе рубашку из оленьей шкуры!

Это было вранье. Красивое, потрясающе, изобретательное, спасительное вранье.

Когда мне полегчало, я посмотрела сквозь лобовое стекло в надежде увидеть отца и сестру. Всё, что я видела — блестящее голубое небо, солнце и белизна, — заставляло меня щуриться. Плюс окна запотевали, так что мне приходилось протирать рукой маленький кружочек, чтобы хоть что-то разглядеть. Мама заставила меня петь песни вместе с ней. «Я вижу луну». «Ты мой солнечный свет». «Медведь перелез через гору».

Я знаю, что чувствовала поначалу. Я была в восторге. С мамой наедине. Пела песни. Окутанная ее южным акцентом, ее пальто с фальшивым енотом, ее выдумкой о том, что мы — Бекки и Израэль Бун. Но через некоторое время у меня, четырехлетней, стало тесно в груди. Я еще ни дня не прожила без того, чтобы сестра не сжимала мое сердце.

Где. Была. Она.

Когда мама посмотрела в окно на вершину холма, у нее дернулся глаз.

Даже в том возрасте я понимала, как мы проведем Рождество. Отец будет сидеть в кресле, курить и молчать. Руководить. Сестра — разворачивать подарки с видом ученицы, делающей уроки. Я — разворачивать и разглядывать подарки с беспечным детским ликованием. Мама будет хлопать в ладоши и смеяться. А потом что-нибудь — практически что угодно — случится, и отцовская ярость сокрушит эту хрупкую нежность, а мы с сестрой останемся в гостиной вдвоем, подле груды оберточной бумаги, которую надо убрать. В запахе свежесрубленной ели и сигарет.

Когда наконец показались размытые фигуры большого мужчины и девочки, спускавшихся с холма, я почти спала. Так что казалось, они мне снятся. Когда они подошли к машине, мама сказала: «Ну слава богу», но в ее голосе я уловила что-то еще.

Вот картинка, которую я вам покажу: сестра сквозь окно универсала «Симка». Щеки как яблоки. Веки припухли. Отец держал ее за руку. Ноги будто ее не слушались. Мама опустила стекло, и я заметила сопли под носом у сестры. Она плакала? Не издавала ни звука. Но ее трясло. А потом она посмотрела прямо на меня. Я закусила губу. Ее глаза были холоднее снега. Такая вот картинка.

Помню дорогу обратно. Долгую тишину. Насколько мне известно, никакой елки мы не везли. Зато везли весь давящий груз нашей семьи. Тяжкий груз.

ПРАХ

Мертворожденным урна не полагается, если только вы ее не оплатите — и тогда кроме праха туда напихают всякого мусора, чтобы заполнить объем. Как было все те годы назад? Прах моей дочери был в маленькой розовой коробочке — розовый для девочек, — коробочке размером с футбэг, что легко умещается в ладони.

Я отвезла эту коробочку на мыс Хесета-Хэд[28]. В декабре побережье Хесета-Хэд выглядит эпично. Поехали я, мой первый муж, сестра и, как ни странно, мои родители. Практически незнакомцы.

Изображая из себя семью, мы спотыкливо спустились по камням к воде. Шум океанских волн так силен, что перестаешь думать. Мама закрыла глаза и своим южным говорком прочитала молитву. Филлип спел «Я вижу луну» — колыбельную, которую мама пела мне в детстве. Я чувствовала, что вот-вот упаду в обморок. Сестра прочитала «Шире ту постель с трепетом стели»[29] Эмили Дикинсон, чуть нас всех этим не убив. Потом отец, архитектор, что-то вытащил из кармана. Сложенный листок бумаги. На нем он написал стихотворение. Вроде того. Рифмованное. Пока он читал, его голос дрожал. Впервые в своей жизни я это слышала.

Пошел холодный дождь. Поднялся ветер. Как всегда в Орегоне.

Мы с Филлипом взяли маленькую розовую коробочку, которую я сжимала в руке так сильно, что могла бы раздавить, и пошли туда, где река впадает в океан. Это место я выбрала не просто так. Там я видела речные камни, спускающиеся к морю, и песок и чувствовала запах и вкус соленой воды. Не знаю, плакала ли я: мое лицо было мокрым от океана и дождя. Маяк стоял на страже. Все воды жизни стеклись, слились в один крошечный узел.

Я протянула Филлипу хрупкую маленькую коробочку. Он принял ее.

— Бросай как можно дальше, — сказала я.

И он — другого слова тут не подобрать — швырнул ее.

Ах да, весь смысл был в том, что здесь в море впадает небольшая река. Прямо в Хесете-Хэде. А значит, там есть уверенное встречное течение. Так что мы с Филлипом стояли и смотрели, как коробочка почти скрылась из виду и… поплыла обратно, черт побери. Буквально к нашим ногам. Ударилась о носок его ботинка.

Я обернулась туда, где унылым конвоем застыла моя дурацкая семья — далеко, они были практически точками. Я посмотрела на Филлипа. И сказала:

— Пни ее назад.

Сама не знаю почему.

И он, хм, пнул.

На этот раз коробочка не улетела далеко, она едва поднялась в воздух, тут же упала в воду и снова, только еще медленнее, поплыла к нам. Я начала смеяться и не могла остановиться. И он засмеялся. Сильно так.

— Иди, достань ее, черт возьми, — велела я.

И он достал.

К этому моменту маленькая коробочка уже начала разваливаться. Дерьмовый розовый картон. Я разодрала дурацкую бумагу. Под ней оказался маленький полиэтиленовый пакетик. Практически как мешочек с травкой. Я старалась не засмеяться, но не удержалась, а Филлип спросил:

— Что? — И заглянул через мое плечо. Мы хихикали без остановки.

Потом я сказала:

— Проклятье, надо завязывать со смехом. Это не смешно. Максимально, черт возьми, не смешно.

Он согласился, но тоже никак не мог успокоиться. У меня всё лицо было в соплях. Я так ржала, что заболел живот — бывший мир. Наконец я догадалась, что делать.

Я аккуратно вскрыла зубами фальшивый околоплодный пузырь, наполненный прахом. Как это делают животные. И пошла прямо в океан. В своем винтажном красном шерстяном пальто. В ковбойских ботинках из нубука. Филлип дернулся было за мной, но я не разрешила. Брела вперед, пока вода не дошла до моего живота. Она льдом обжигала мои швы. Унимала боль. Я ссыпала прах дочери, почти невесомый, в правую руку. Совсем немного праха унесло ветром. Он был влажным. Как песок. Затем я опустила руку под воду, и прах смыло. Я закрыла глаза.

Потом отец сказал мне, что это был самый смелый поступок из всех, что он когда-либо видел. Я так и не поняла, что он имел в виду.

Когда я выбралась из воды и подошла к своему первому мужу, он обнял меня — к тому моменту мы уже не были вместе, но он всё равно это сделал. А потом я почувствовала, что у него трясутся плечи, как будто от рыданий, но нет: он снова смеялся. Я спросила: «Что?» И он указал на пятно от праха, сбоку, на моем красном винтажном пальто. Я тоже засмеялась: знаю, знаю. Мы цеплялись друг за друга.

Сестра думала, мы рыдаем, — было похоже.

Может, мы и рыдали.

Не знаю.

Пакетик из-под праха я носила в кармане годами. И красное винтажное пальто сохранилось — хотя если то пятно и осталось, его уже не разглядишь.

II

ПОГРУЖЕНИЕ

КРЕЩЕНИЕ

Семья на пляже — как если бы мы и правда могли быть семьей на пляже.

Уже взрослыми мы с сестрой навещали маму и отца во Флориде. Навещали из чувства вины. Навещали из-за стыда. Навещали, потому что заблуждались. Навещали, потому что взрослые женщины — тупицы. Не знаю, почему мы их навещали. Не могу вспомнить. Думаю, мама умоляла нас приехать. Мне двадцать шесть. Сестре — тридцать четыре.

Мама просто стояла, короткая нога — на песке. Отец и две дочери бродили по воде на пляже Сент-Огастин. В океане мы забывались: забывали о сестрах, о себе, об отце, теряли память. Вода во Флориде температуры тела. Волны, если только погода не подкачает, спокойные. Они нежно окутывают тебя. Я услышала крик с берега.

Мама, хромая, бежала боком. Я посмотрела туда, куда она указывала пальцем, и увидела отца, лежащего лицом в воде. Ощутила соль на губах. Добежав до него наконец, я увидела родинки на его спине, выступавшей над поверхностью, — глубина там была по колено. Бег в воде всё равно что бег в желе. Это почти весело. Я перевернула отца. Гримаса исказила его лицо: стиснутые зубы, глаза навыкате, кожа в пурпурных и белых пятнах. Подоспела сестра. Мы вдвоем тащили стокилограммовый мертвый груз на берег, и обе кричали: «Папочка». Мама на песке — вдали от нас, ее дочерей. Крошечный визжащий пингвин с тростью.

Бывают в жизни моменты, которые спустя годы всплывают в памяти, когда этого совсем не ожидаешь. Всплывают с невероятной яркостью. Отец умер почти что на моих глазах. Скажу как есть: я могла бы его убить. Я смотрела вниз на тело, теряющее цвет, на выпученные, уставившиеся на меня голубые глаза — такие же точно, как мои, — на зубы животного. На такое знакомое лицо, которое я не могла узнать. Я зажала ему нос. Приложилась ртом к его рту. Чувствовала его язык, зубы, слюну. Губы теплые, но неподвижные. Сестра давила на его грудь кулаками. Плавки у него съехали. Член безобидно повис. Я прижала губы к его губам. И вдыхала в него воздух, пока не приехала скорая.

Гипоксия — это кислородное голодание в воде, которое не приводит к смерти. Но оно угрожает работе мозга и многих других органов. Отец из-за гипоксии потерял память.

Я его не убила. И не спасла.

Как мы вообще живем на суше?

ПЛАВАЯ С ЛЮБИТЕЛЯМИ

О человеке многое можно понять по тому, как он ведет себя в воде. Одни в панике барахтаются, как гигантские насекомые, другие скользят, как тюлени, переворачиваются и ныряют без каких-либо усилий. Иногда люди топчутся в воде, улыбаясь широко и глупо, иногда выглядят так, будто сломали руку, ногу или страдают от серьезной боли.

Однажды я плавала с Кеном Кизи. В водохранилище неподалеку от Фолл-Крик. Опухшее от выпивки, его тело округлилось и раздулось — в полном соответствии с его прежней репутацией. Мы плавали ночью. Впятером, кажется. Под тотальным, абсолютным, безоговорочным и космически мощным кайфом.

Луна то пропадала, то снова появлялась из-за снующих по небу облаков. И вода еще не остыла — должно быть, был конец лета, хотя у меня та ночь почему-то четко ассоциируется с осенью. Но будь это осень, мы отморозили бы себе сиськи. Так что вот: однажды, в конце лета, чуть меньше чем за десять лет до его смерти, мы вместе вошли в воду. В искусственных водоемах пахнет грязью вперемешку с бетоном и водорослями.

Я нырнула в черноту и открыла глаза. Смотреть ночью в воду озера — это как смотреть пьяным в космос. В нечто черное и смутное. Я всплыла, сделала несколько гребков, нырнула опять, снова всплыла, а потом посмотрела назад и увидела его неподражаемую голову и широкие плечи. «Черт возьми, девочка, ты кто вообще такая — русалка?» — сказал он. Выпустив изо рта струю воды. Да.

Мы оплывали друг друга в черном водоеме, смотрели на небо, балансировали в воде, ложились на нее спиной, рассекали ногами. Иногда живот Кизи островом возвышался над поверхностью. Мы трепались о ерунде, по большей части он травил байки…

Наглая ложь. Только что я представила всё так, будто мы непринужденно болтали, хотя на самом деле мой мозг был комом ваты, и я не могла придумать ничего интересного. Поэтому я просто слушала и даже не могу толком вспомнить, о чем Кизи говорил, так как голова у меня пульсировала, как у тупицы.

И, честно говоря, он даже не плавал со мной.

Он был на берегу.

Но, должно быть, в какой-то момент откуда-то он сказал что-то, проникшее в меня, так что я открыла рот, и сначала не было не было не было слов, а потом не стало ничего вообще, и я просто перечислила ему все те ужасные вещи, которые я слышала от людей после смерти моего ребенка.

Вроде: «Знаешь, возможно, это и не плохо, что она умерла раньше, чем ты успела ее узнать». Или: «Ну, что тебе реально нужно в двадцать лет — так это спокойно ходить на вечеринки». Или мое любимое, от сестры моего отца, фашистки-католички: «Самое печальное, что она попадет в ад, правда? Раз ее не окрестили».

А он сказал:

— Когда умер Джед, все, кто обращался ко мне, говорили что-нибудь тупое. Просто самую безумную чушь, какую ты только можешь себе представить. Никто больше не понимает, что такое смерть. Когда-то она была священной. Посмотри Упанишады. Проклятая религия убила смерть.

Я читала письмо, которое он написал друзьям — Венделлу Берри, Ларри Макмертри, Эду Маккланахану, Бобу Стоуну и Герни Норману — летом 1984-го в «Ежеквартальной Коэволюции», когда умер Джед. О том, как они сами сколотили ящик для тела. Как он кинул в могилу серебряный свисток с припаянным к нему крестом индейцев хопи. Как первые удары земли о ящик звучали точно громы Откровения[30].

Я задержала дыхание. И подумала о воде. Подумала о прахе своей дочери, который плавал в океане возле побережья Орегона. Смерть наших детей плавала вместе с нами в воде, кружила вокруг нас, объединяя нас и удерживая на поверхности.

Так что если Кен действительно мне всё это сказал, то какая разница, был он в тот момент в воде или нет? Если встреча с Кеном незадолго до его смерти подарила мне возможность писать, то, если я изображу ту ночь как призрачную сцену на берегу озера — кому какое дело будет до того, был ли он в воде? Его тело великодушного борца. Его презрительный рот. Его мертвый сын. Мой опустошенный живот. Я в своем лучшем мире. Из воды я видела его на берегу — миниатюрного Кизи, занимавшегося своим прежним делом, — человека поменьше внутри человека-матрешки.

В ту ночь я переплыла озеро туда и обратно, стараясь заглушить голоса.

ОТЕЦ

До того как отец начал распускать руки, он был архитектором, ценителем искусства.

А до того как стать архитектором, он был штурманом на Корейской войне.

А до того как стать штурманом, он был художником.

А до того как стать художником, он был спортсменом.

А до того как стать спортсменом, он был несчастным мальчиком-служкой.

Написать о нем лучше я не смогу. Я думаю.

Проклятье.

Попробую еще раз.

До того как отец начал распускать руки, он был архитектором, ценителем искусства.

Его руки.

Я помню его руки за работой над белыми бумажными просторами, ряды и ряды ручек, карандашей и хитрых ластиков, чертежную линейку, скользящую вверх-вниз по кульману, его высокую фигуру, согнувшуюся над пространством, где рождались его проекты. Помню звуки классической музыки, что доносились из его комнаты, оркестровые партии, пробиравшие меня до позвоночника, имена композиторов. Я до сих пор могу представить себе большие, с тяжелыми страницами журналы по архитектуре и искусству на журнальном столике. Этого поразительного человека, который учит меня рисовать, объясняет, что такое тень, свет, композиция и перспектива. Я гуляла с ним по пространствам чужих домов, вместо сказок на ночь слушала о Ле Корбюзье, Антонио Гауди, Карло Скарпе, Фумихико Маки. Он был прекрасен, когда говорил об искусстве — медленно, указывая сигаретой в небеса, сидя в завитках дыма, словно в водах, что омывали его священные слова. Я гуляла с отцом по «Дому над водопадом»[31].

А до того как стать архитектором, он был штурманом на Корейской войне.

От того времени остались только черно-белые фотографии. Когда я держу их в руках, мне приходится думать о реальной войне и о том, что отец физически там был. На снимках бараки, винтовки, военная форма. Джипы, вертолеты, военные пейзажи. Отец с другими мужчинами, которых я никогда не знала и вряд ли узнаю и которые, вероятно, уже мертвы; мужчины, которые пошли на войну до моего рождения, до Вьетнама.

Есть два вида фотографий. На одних только экстраординарная архитектура — корейские буддийские храмы и святыни.

На других — мужчины. Один Черный парень появляется сразу на нескольких карточках. Когда я держу эти фотографии в руках, отец на них перестает быть чертовым абьюзером. Там у него другая история, которую он, мама и дядя рассказывали снова и снова, — о том, как много он преодолел ради своего своего лучшего друга, Черного мужчины, чье имя навсегда останется для меня неизвестным. Не могу его вспомнить. Истории о войне я слушала еще ребенком.

Но все они были о том, как отец сидел в машине с этим парнем, когда остальные уходили в увольнение — есть, или выпивать, или танцевать. Как он приносил себе и ему еду или пиво в машину, на обочину или на пустырь у какого-нибудь здания — где бы они оба ни находились.

Я смотрю на Черного парня на фотографии. Я хотела бы с ним поговорить. Расспросить его о том отце. Был ли он веселым? Добрым? Рисовал ли для него когда-нибудь? Что пугало отца, что его ранило или делало счастливым? Каким он был на войне? Что такое мужчина?

Отец выглядел симпатичным.

А до того как стать штурманом, он был художником.

Иногда, когда мы оставались вдвоем, я просила маму рассказать об отце в начале их знакомства. И почти каждый раз она сразу шла в гостевую спальню, доставала там из шкафа обувную коробку, садилась рядом со мной и разворачивала сложенный пополам лист бумаги. На нем была нарисована красная птица. Прекрасно нарисованная — я имею в виду, потрясающе в художественном отношении, — красная птица. Мама улыбалась, опускала глаза и говорила со своим южным акцентом, практически девчачьим голосом: «За этот рисунок твой папа получил приз». Из этой же коробки она доставала пачку пожелтевших страниц, исписанных красивым почерком. «А я выиграла вот с этим рассказом».

Потом она аккуратно складывала всё в коробку и уносила ее обратно в шкаф.

Когда я держу в руках их совместные фотографии, у меня болит сердце. Отец — вылитый Джеймс Дин в этих своих подвернутых снизу джинсах, в облегающем мускулистый торс белом лонгсливе, с сигаретами, заткнутыми за рукав, в зеркальных солнцезащитных очках. Мама в платьях с широкими юбками по моде пятидесятых, с убранными назад волосами, с красной помадой — яркой, как банка колы, — почти черная на черно-белых снимках. Они были великолепны. Голливуд. Она улыбалась. Отец казался мужчиной, в которого невозможно не влюбиться.

Есть еще одна его фотография, на которой он сидит за столом для пикника. На нем брюки цвета хаки и белая рубашка. Как он сидит? Положил ногу на ногу, сгорбился и запустил длинные пальцы в густые волосы. Другая рука, с плавным изгибом в локте, охватила шею. Язык тела истинного художника. Я-то знаю. Я три раза подряд выходила за таких замуж.

А до того как стать художником, он был спортсменом.

Я знаю, как рассказать об этом. Я знаю, как из деталей сделать историю.

Его выпускной год. Бейсбольный матч в католической школе, все базы заняты. Кливленд, Огайо, серые тротуары, зима вершит человеческие судьбы. Монахини и отцы в черном, черные пальто, и сапоги, и шляпы на телах родственников. Мальчики на поле красивы, как красивые мальчики на поле; странные ангелы. Пар изо рта. Глаза неотрывно следят за игрой. За движениями и финалом. Конец девятого иннинга. На табло со счетом никто даже не смотрит. Над его верхней губой выступили капли пота. Как только он замахивается, чтобы отбить тяжелый мяч и отправить этот маленький круглый мир прочь, все монашки и отцы смотрят вверх, словно вознося молитву. Этот решающий миг отзывается в мальчике надеждой. Он видит, как поступает в колледж. Как покидает дом. Он видит свой шанс стать спортсменом. Руки его не слушаются. По телу пробегает дрожь. Подбадривающие выкрики с трибун звучат как хор. Сливаясь в общий голос. За исключением одного. Этот мужчина поднимается со своего места и уходит. И его спина… останавливает всё.

Хоум-ран. Отца нигде нет. Мальчик на поле превращается в мужчину — должно быть, он выглядел… прекрасным.

Вот и всё.

Это максимум, что я могу рассказать.

Если я продолжу, в моих легких кончится воздух, как после целой ночи непрерывного плавания.

Я знаю, что ему порезали язык. Я смотрю на своего сына и понимаю, что могла бы убить женщину, порезавшую мальчику язык.

Перед тем как стать моим отцом, он был просто мальчиком.

Просто мальчиком.

Прежде чем возненавидеть, я его любила.

КАК КАТАТЬСЯ НА ВЕЛОСИПЕДЕ

Мне было десять, когда, чтобы взбодрить меня в моем отчаянии из-за отъезда сестры, отец принес домой ярко-розовый велосипед Schwinn с седлом-бананом и кисточками на ручках. Я видела, как он вынимает его из багажника универсала. Видела, как катит его к крыльцу. Как откидывает подножку и ставит. Окно — пленкой между нами.

Казалась, это самая прекрасная вещь в моей жизни — если не считать зеленого металлического игрушечного джипа. И всё же. Это ярко-розовое великолепие! Эти кисточки, похожие на волосы. Длинное седло-банан. Я ахнула.

Однако штука была в том, что кататься я не умела. Вот совсем. Поскольку я боялась вообще всего, кроме плавания, я не освоила даже трехколесный — так и не поборола эти несчастные три грозных колеса. Передвигалась, отталкиваясь ногами от земли, и этого провала было вполне достаточно, чтобы отец с отвращением спрятал велосипед в гараж. Так что, выйдя, чтобы коснуться этой ярко-розовой красоты, я ощущала только ужас. А когда отец сказал: «Пора учиться ездить на велосипеде», — у меня затряслись ноги и перехватило горло.

Он имел в виду, учиться прямо сейчас. Хотел, чтобы я в ту же секунду села и попробовала.

Мама, стоявшая в дверях, сказала со своей южной оттяжкой:

— Майк, она же не знает ка-ак.

Но отец уже всё решил.

— Давай, — скомандовал он и развернул велосипед к дороге.

К моим глазам немедленно подступили слезы, но я пошла к велосипеду. Между ужасом и взрывом отцовской ярости я выбрала ужас.

Отец убрал подножку и, удерживая велосипед за руль, велел мне залезть на седло. Я залезла. Он медленно повел велосипед вперед и сказал, чтобы я поставила ноги на педали. Но педали были для меня большой проблемой: я не могла понять, как они крутились, поэтому мои ноги то и дело о них бились, как палки из плоти.

— Проклятье! Я сказал, поставь ноги на педали!

Мою узкую грудь сдавил страх, но ужас перед отцовским гневом снова победил. Я поставила ноги на педали и, глядя вниз, старалась крутить ими так же, как движутся педали.

Всё еще поддерживая и направляя велосипед, отец произнес:

— Теперь посмотри вперед и положи руки на руль.

Я опустила ладони на руль рядом с отцовскими — такими огромными, что мои выглядели кукольными.

— Я сказал, смотри вперед, черт возьми, если ты не будешь смотреть, куда едешь, ты врежешься.

Маленькие балансировочные колеса. Разве их там не было? Неужели я их не видела?

Я вцепилась в руль. Посмотрела вперед.

Ощущение в ногах было дурацкое: они будто превратились в большие камни, что сновали вверх-вниз.

Отец отпустил руль и взялся за велосипед сзади. В секунду я потеряла равновесие, отпустила руки и свалилась с сиденья. Упала на колено, но он ухватил меня за футболку и поднял вверх.

— Не рыдай, ради всего святого, — сказал он. — Даже не думай.

Какое там рыдать — я едва дышала.

Мы повторяли и повторяли попытки, перемещаясь по улице туда-сюда, пока солнце не начало садится. Помню, как благодарила бога за этот закат. Скоро стемнеет, придет время ужина, мама достанет тарелки. Ужинать я умею.

Но отец хотел другого.

На ближайшем к дому переходе он развернул меня кругом и объявил:

— Теперь попробуем с горы.

Гора была кварталом выше от нашего тупика. Представления не имею, какой у нее был реальный уклон — но когда мы ехали из бассейна на машине, мама всегда потихоньку жала на тормоз. Наверху горы был мой любимый пустырь. А у подножия поворот направо вел к нашему дому.

Отцу пришлось толкать меня вверх.

— Можешь, пожалуйста, крутить педали? Ради бога.

Казалось, меня вот-вот вырвет. Хочу уточнить. Ощущение было такое, что прямо сейчас вместе с этой рвотой мое тело вывернется наизнанку. Что я буду блевать так сильно, что выблюю всю себя. Даже сегодня я всё еще не понимаю, почему в тот момент не плакала. Я молчала. Просто дышала, как девочка, которая крутит педали в гору.

Наверху он развернул меня на моем прекрасном велосипеде, удерживая его сзади за сиденье. Я помню, как тряслась всем телом и смотрела вниз на то, что больше всего походило на отрезок американских горок — на котором резко ухаешь вниз.

Он сказал:

— Дави на педали назад, чтобы тормозить — по чуть-чуть, — когда наберешь скорость.

Он сказал:

— Внизу тормози как следует, чтобы повернуть, и поворачивай. Налево.

Несколько непонятных мне, девочке, слов.

А потом я сделала нечто невообразимое.

— Папочка, я не могу.

Моя нижняя губа по-детски задрожала.

— Еще как можешь, — сказал он и толкнул меня.

Психоделики отправляют тебя в такие пространства, где обычный язык не годится для описания эмоций. Я знаю, я же взрослая. То, о чем ты думаешь, что ты чувствуешь, что происходит с твоим телом — с головой, плечами и ногами, с руками, — остается в инопланетном сне. Тело распадается. Разум блуждает по неизведанным территориям мозга. Это лучше всего описывает мое состояние после того, как он столкнул меня с горы вниз. Эндорфины, хлынувшие от ужаса, изменили мое сознание.

Я с силой, до боли в ладонях сжала руль. Кричала на протяжении всего спуска. Выжимала педали назад, но не чувствовала, что замедляюсь. Сама возможность остановиться казалась обманом, а возможность повернуть направо — такой же безумной, как поездка в Китай.

Ветер в лицо резь в ладонях ноги напряженно давят на педали назад скорость и скоростьскоростьскоростьскорость перехватывает дыхание и кожу покалывает как обычно высоко на деревьях словно ужасные пауки кожа покрывается мурашками будто я над Гранд-Каньоном голова горит поворачивайповорачивайповорачивайповорачивай я поворачиваю я торможу я не чувствую ног и ступней не чувствую плеч и рук головы и сердца отец кричит молодец, девочка отец бежит вниз с горы отец который это сделал толкнул меня вниз мои глаза закрываются конечности слабеют руки отпускают я отпускаю так медленно и легко плывут плывут предметы и ускоряются глаза закрыты я ударяюсь падаю пустота.

Я очнулась на руках у отца — он вносит меня в дом. В мамином голосе волнение, она повторяет: «Майк? Майк?» Он идет в мою комнату. Мама следом.

Он кричит:

— Принеси фонарик!

Она кричит:

— Зачем? Что случилось?

Он кричит:

— Принеси, черт возьми! Я думаю, у нее рана там, внизу.

И она уходит. Он укладывает меня на мою кровать принцессы под балдахином. Кружева, я смотрю на них. Руки между ног. Возвращается с фонариком мама. Отец рывком отводит мои руки и стягивает с меня штаны.

Мама говорит:

— Майк?

Я плачу. Болит там, откуда писаешь. Отец снимает с меня трусы. Мама повторяет:

— Майк.

Отец раздвигает мои ноги, включает фонарик и произносит:

— У нее идет кровь.

Мама плачет, отец говорит:

— Дороти, иди отсюда, у тебя истерика.

Мама выходит.

— Закрой дверь, черт возьми, — это опять он.

Что, докторов не существовало? Или больниц?

Я врезалась на велосипеде в ряд почтовых ящиков.

Я порвала гимен.

Отцовские руки.

Фонарик.

Кровь.

Девочка.

На следующий день после работы он заставил меня снова забраться на велик. И снова подняться в гору. Сидеть было так больно, что я искусала изнутри щеки. Но не плакала.

— Ты должна вернуться и победить свой страх. Должна, — и он снова меня толкнул.

Маленькая девочка, недостаточно взрослая, чтобы осознавать свои злость, страх и свое тело, несется с горы на ярко-розовом велосипеде Schwinn с развевающимися кисточками на ручках.

Между ужасом и яростью я выбираю ярость.

На полпути вниз я подумала об отце и о том, как ненавижу его кожу, пахнущую пеплом, желтые следы от сигарет на пальцах и большие руки архитектора, как ненавижу то, что он столкнул меня — и закрыла глаза… Закрыла их, я это сделала, отпустила руль и развела руки в стороны. Встретила ветер ладонями и пальцами. Лицом. Грудью. Возможно, он пронизывал меня прямо сквозь сердце. Я перестала тормозить. Мои ноги стали невесомыми.

Я рухнула, так и не повернув к дому. И хотя кости уцелели, тело было разбито. Лицо. Локти и руки. Колени и ноги. Сильные плечи пловчихи.

Я вся превратилась просто в тело. Истекающее, истекающее кровью.

Но не плакала.

Годы и годы. С тех самых пор.

НЕ ТАКИЕ УЖ ВЕСЕЛЫЕ ПРОКАЗНИКИ

Беннетт Хаффман

Джефф Форестер

Роберт Блачер

Бен Бочнер

Джеймс Финли

Линн Джеффресс

Нил Лидстрём

Хэл Пауэрс

Джейн Сатхер

Чарльз Варани

Мередит Ведли

Кен Циммерман

Лидия

Двенадцать учеников тайного упования и я.

На пороге литературной мастерской по коллективному созданию романа Кена Кизи 1988–1989 я появилась так: моя подруга-писательница Мередит Ведли просто взяла меня за руку и привела на занятие без чьего-либо разрешения. Мередит казалась мне помесью великолепного и сложного персонажа Фолкнера, с едва уловимым южным акцентом, и богатой английской чемпионки по конному спорту. Грива черных волос и глаза — еще чернее. И глаза эти искрились. В день первого занятия мастерской мы пили пиво у нее дома. Признаю: я завидовала. Практически давилась пивом от зависти. Когда было пора идти на занятие, она сказала:

— Хватит с тебя всего этого дерьма. Давай со мной.

Я ответила:

— Что? Это безумие. Я даже не в магистерской программе. И даже не аспирантка. Никто не разрешит мне участвовать.

Если поищете нас в «Википедии» — прочтете, что книга была написана Кизи совместно с «тринадцатью аспирантами». Но я не училась и в магистратуре. Я вроде как посещала занятия бакалавриата по английскому языку, спала со всеми подряд, всё время была под кайфом и пила пила пила. Своего спортивного тела я лишилась. Отрастила сиськи и нечто под названием «бедра». На голове — копна белых волос с химической завивкой. Не опытная писательница. Не опытная кто бы то ни было. Что мне давалось, так это напиваться или надрачивать члены — насколько я тогда вообще могла о самой себе судить. Зачем им брать меня в писательскую группу? Зачем это Кизи?

— Чушь, — сказала Мередит. — Кизи ты понравишься. Поверь мне. Плюс ты хорошая писательница. И ты уже знакома с половиной группы. В любом случае неужели ты думаешь, что Кизи не насрать на правила Орегонского университета?

Краснея, как последняя дура, я позволила Мередит сопроводить себя через дорогу между университетом и квартирой Кизи, которая на год превратилась в класс для мастерской, и ввести через главный вход.

За огромным столом сидели ученики.

Горло сжалось до диаметра коктейльной трубочки. Еще чуть-чуть — и вырвет.

— Знакомьтесь, это Лидия, — представила меня Мередит.

Великолепно. Теперь я должна стоять как тупица и объясняться. А перед глазами змеилось тоненькой телеграфной лентой: этокенкизиэтокенкизиэтокенкизи. Отец давал мне его книги. Мы сидели с ним в темном кинотеатре и смотрели кино. Пола Ньюмана в «Иногда великая идея…» И «Пролетая над гнездом кукушки».

Кизи с другого конца комнаты перенесся ко мне всей своей массой, выдвинул стул и сказал: «Ну, привет. Кто это у нас тут? Чикуля высшего класса?» Я впервые видела его вот так, а не на фотографии или каком-нибудь университетском мероприятии. Чем ближе он подходил, тем сильнее тошнило. Но когда он подошел вплотную, я разглядела плечи и грудь бывшего рестлера. Лицо круглое, как печенина; красные щеки, отечные из-за выпивки, испещрены сосудистыми прожилками. Волосы точно вата, хаотично наклеенная на голову. Фантастическая улыбка. Прозрачно-голубые глаза. Как мои.

Мое лицо пылало, макушка зудела, и в то время как все в комнате выглядели как писатели с магистерскими значками, я чувствовала себя девушкой-спичкой. Готовой в любую секунду вспыхнуть жалким оранжевым огоньком. Пока все смеялись над шуткой про чикулю, Кизи наклонился и прошептал мне на ухо: «Я знаю, что с тобой стряслось. Смерть — сволочь».

В 1984-м сын Кизи Джед, рестлер Орегонского университета, погиб по дороге на соревнования: фургон его команды разбился из-за изношенных шин. Моя маленькая девочка умерла в том же году. Дыхание Кизи отдавало водкой. Знакомый запах.

Он протянул мне фляжку. Мы сблизились и быстро поладили, как могут поладить два незнакомца, видевшие инопланетян. Вот и всё, что случилось. Никто никогда не задавал мне никаких вопросов, и в последнюю очередь — Кизи. Это было для меня абсолютно непостижимо. И пришлось по душе.

Мне было двадцать пять.

На первом занятии по коллективному созданию романа Кизи достал коричневый ящик для сигар и попросил Джеффа Форестера свернуть косячок. У Джеффа Форестера были красивые мелированные русые вьющиеся волосы, полупрозрачные глаза и загорелая кожа. Он напоминал серфера. Но только с нечестивым лексиконом и виртуозной речью. Глазом не моргнув Джефф свернул идеальную самокрутку, и Кизи начал свое кизи-выступление со слов:

— Всегда ненавидел сидеть в одной комнате с писателями.

Беннет Хаффман мощно затянулся нашим крестильным косяком и передал его дальше. Беннетт был высокий, худой и бледный. Его спокойствие гипнотизировало. Пока мы по очереди курили, он закрыл глаза, еще больше побледнел и упал на пол — практически в слоу мо. Потерял сознание. Не помню, кто из нас первым это заметил и забил тревогу. Возможно, кто-то из женщин. Вроде: может, кого-то позвать или что-то сделать? Прекрасный Беннетт лежал на полу.

Кизи же просто перешагнул через тело нашего товарища и продолжал говорить. Только сказал впроброс:

— С ним всё будет нормально.

И посмотрел на нас с выражением типа: вы что, не знаете? Такое постоянно случается. Дистанция между шестидесятыми и 1988 годом была огромной, как океан. Это было видно по нашей одежде, по пиву, которое мы пили, по утиному выражению наших лиц — мы, мол, из Орегонского университета. Наша кожа не светилась от псилоцибина, ЛСД или мескалина. ЦРУ больше не финансировало исследования галлюциногенных наркотиков. Насколько я знала, только один из всех присутствовавших побывал в рехабе или тюрьме, и я молчала.

Сидя там и пытаясь написать хотя бы одно предложение, за которое хотя бы перед самой собой не будет стыдно, я про себя смеялась так, что чуть задницу не порвала. Еще никогда в жизни я не посещала таких «курсов». Зато несколько курсов я завалила и вылетела из колледжа, а еще успела к тому времени побывать в нескольких заведениях для людей с трудным поведением и проблемами, так что это место как минимум выглядело для меня безопасно — если сравнить с атмосферой всех предыдущих.

В первый день, когда мы писали на свободную тему, кто-то — может, Бочнер — неуверенно произнес:

— Я не могу писать вот так, с места.

Бочнер был вроде агрессивным хиппи — с деревьями обнимается, но при пушке. Кизи ответил:

— Тогда пиши так, будто сюда только что ворвался террорист и угрожает убить вас всех, как будто к твоему черепу приставили полуавтоматическую винтовку.

И посмотрел на нас так, будто мы точно знаем, каково это.

Кизи установил два правила: во-первых, нельзя обсуждать сюжет романа с кем-либо за пределами курса; во-вторых, Кизи возьмет на себя пятьдесят процентов работы. Позже появилось третье: мы не должны писать не в классе. Почему? Потому что мы будем делать то же, что и все в Орегоне, — очаровываться собственной индивидуальностью.

Как водится во всех известных культах, каждый на курсе по коллективному созданию романа хотел стать любимчиком Кизи. Но за проведенный с ним год это желание как минимум подугасло. Мы видели рецепты на препараты, на которых он сидел. Видели настоящий размер его брюха. Видели, какими чудовищными бывают его аллергические реакции. Знали, как много он спит. Как пахнет. Как мало в нем энергии. Как его глаза, когда он пьет — а пил он всегда, — превращаются в налитые водкой шары.

И тем не менее его аура всё еще могла заполнить любое помещение. На чтениях в Орегонском университете в тот год он стоял на столе и кричал в микрофон: «ПОШЕЛ НАХУЙ, БОГ, ПОШЕЛ НАХУЙ!» Толпа, человек пятьсот, взорвалась поддержкой. Он верил в силу спектакля. В то, что людям необходимо шоу.

Осенью того года с Кизи я почти всё время чувствовала себя нелепой дурой. Когда мы встречались с группой, у меня горели уши и потело между ног и под лифчиком. Я не знала, как почувствовать себя в группе своей. Весь мой опыт взаимодействия с компаниями исчерпывался моей страшной Эдиповой семейкой. И командами пловчих. Но под водой тебе не приходится ни с кем говорить. Похоже, моими отличительными признаками были сиськи, жопа и светлые волосы. Признаки сексуальности. Вот и всё, чем я располагала.

Я не думала, что ворвется террорист и убьет меня, но мне постоянно казалось, что появится академическая полиция или вроде того, на мне защелкнут наручники и скажут: эй ты, тебе тут не место. Ты здесь не числишься. И даже не учишься по писательской программе. Посмотри-ка на эти свои… патлы. Но ничего такого не случалось. Я просто что-то писала на листах бумаги — как и все остальные.

Больше всего я сблизилась с Джеффом и Беннеттом. Может, потому что меня впечатлил первый день — и то, как аккуратно Джефф свернул косяк. А Беннетт отключился, словно некое волшебство вдруг прекратило действовать.

Воспоминания об остальных больше напоминают вспышки света на сетчатке глаз: помню, что у Хэла были белые волосы. А у Роберта — изящная походка. Помню, как меня пугали ум и острый взгляд зеленых глаз Джейн. Как я мечтала, чтобы Линн меня удочерила — она была куда более блистательной пьяницей, чем моя родная мама. Помню, какой божественной была задница Мередит, как Бочнер стал нашим Иудой, а Чарльз — копом, что у Джеймса к ослепительно-рыжим волосам прилагался впечатляющий словарный запас и что Циммерман появляется еще где-то в этой книге.

Зимой того года с Кизи мы все вместе поехали в его дом на побережье в Ячатсе. Старое обветшалое место с деревянной обшивкой, дерьмовым стоячим душем, столом и несколькими стульями и без отопления. Но главные окна выходили на океан. И, конечно, комнаты были заполнены Кизи. Мы выпивали, гуляли по пляжу, Кизи кормил нас своими историями. Слушайте, я бы, конечно, их пересказала, но вам эти истории уже известны. Он говорил одно и то же — снова и снова. Если по-честному, мы были просто кучкой новых ушей. В доме на побережье нас пичкали Тимом Лири, и Мейсоном Уильямсом, и Джерри Гарсией, и Нилом Кэссиди[32]. В доме на побережье мы были под кайфом, кто-то кого-то трахал, мы чиркали в маленьких записных книжках. Ночевали на полу в спальных мешках. И ждали, что произойдет что-нибудь.

Не уверена, что всё было так — стоило бы позвонить остальным двенадцати и устроить опрос. Но, кажется, на протяжении года мы питались глупой надеждой. Не на совсем-даже-не-очень-хорошую книжку, которую писали вместе. А на то, что Кен Кизи напишет еще одну — идеальную. Что внутри у него по-прежнему есть книжка, и мы сумеем из него ее добыть. Но он только и делал, что пил. Сколько бы мы ни обдалбывались вместе с ним, ни шатались с ним по пляжу, ни внимали его рассказам — ничего не было достаточно, чтобы воскресить человека в этом человеке.

«Порою блажь великая» и «Над кукушкиным гнездом» на моей полке стоят рядом с книгами «Когда я умирала», «Шум и ярость» и «Авессалом! Авессалом!»[33] От некоторых книг перехватывает дыхание. От книг или от писателей? Когда я держу в руках книги Кизи, когда я открываю их, я слышу его голос. Я вижу его. Чувствую его запах. Чувствую его самого. Но дыхание мое останавливается от слов. Разве этого недостаточно?

Весной того года с Кизи, на Пасху, мы взобрались на гору Фасги к могиле Джеда. Кто-то из нас был под травой, кто-то под кислотой, а кто-то под грибами. А Кизи пил из фляжки. Ветер наверху трепал листья деревьев. Бугор травянистого холма напоминал одно из плеч Кизи. Мне понравилось там. Джед был под нами. Так или иначе, рядом со смертью я чувствовала себя максимально живой. Я просто об этом не слишком много думала. За исключением нескольких случаев с Кизи. В какой-то момент мы там обнялись.

Под конец того года с Кизи в своем доме в Плезант-Хилл он показал нам, всем тринадцати, видеозаписи с Нилом Кэссиди. Кажется, их принес Баббс. Кто-то из нас был под травой, кто-то под кислотой, а кто-то под грибами. А Кизи, как всегда, пьян. Фэй[34] возилась в кухне, потом ушла в церковь. Мы сидели на полу, на старых мягких стульях, на продавленном диване.

Когда Нил Кэссиди появился на экране, у меня в груди забились бабочки. Он выглядел и двигался точно так, как описал Керуак[35]. Лицо Нила крупным планом… Спонтанная безумная болтовня, взгляд, покачивания головой, мимика… всё это было прекрасно. И тем не менее ощущалось как что-то нереальное или даже сюрреалистичное. Мы были никем в исторических масштабах, просто горсткой чего-то ждущих уток. Кто-то мог бы вытащить нас, одного за другим, из нашего пруда. Я сидела там и надеялась, что этот просмотр станет для нас чем-то по-настоящему важным.

Я обернулась посмотреть на Кизи, который смотрел на Нила Кэссиди. На выражение его лица. На него, сидящего в темноте, со своими учениками тайного упования. Он криво улыбался, словно смеялся про себя над собственной шуткой. Прищурил глаза. Хихикнул разок-другой. Потом я заметила, как он потер лоб — наверняка из-за мигрени, но на фоне Нила Кэссиди это больше было похоже на то, как если бы он хотел стереть с себя время.

Из-за происходящего я чувствовала себя Алисой в Стране чудес. Как могло получиться, что я снова сидела в одной комнате с Кизи и смотрела видео про Нила Кэссиди вместе с целой группой «писателей»? Кто мы были такие? Когда всё закончилось, Кен что-то рассказал и мы задали несколько вопросов. А потом ему надо было поспать. Вечер, половина пятого. Казалось, мы что-то упустили, но я не могла понять что.

Год с Кизи завершился чтениями и презентацией книги в музее Орегонского университета. Мы вырядились в винтажную одежду тридцатых, подражая нашим героям. Пили мятный шнапс из фляжки Кизи, которая торчала на подиуме, будто отмечая флажком его диспозицию. У нас взяли интервью для «Пипл». Нашу фотографию напечатали в «Роллинг Стоун». Потом было несколько вечеринок. Едва их помню.

Отец прилетел на чтения в Юджин из Флориды. Он сидел в аудитории в сером твидовом костюме за четыреста долларов. Выглядел гордым. За что-то. Перед Кизи. Когда я родилась, мы жили в доме на холме над Стинсон Бич. В 1963 году. Достаточно близко, чтобы оттуда на велике доехать до Ла-Хонды, где Кизи в том же году начал устраивать вечеринки и участвовать в экспериментах с кислотой.

Когда пришла моя очередь читать, я глотнула из фляжки и оглядела аудиторию. Стальной архитекторский взгляд отца. Его незабвенные руки. Потом посмотрела на Кизи. Он ущипнул себя за соски и засмеялся, и я засмеялась тоже. После чтений отец пожал Кизи руку и сказал: «Я ваш большой поклонник». Я знала, что это правда. Я следила, как соединяются их руки.

Во время встречи с Кизи у отца дрожал голос. На вечеринке Кизи сказал ему: «Вы знаете, Лидия способна на что-то действительно выдающееся». В разговоре настолько размытом, что дело дошло аж до обсуждения отборочных соревнований Кливленд Индианс, и это довольно много значило для отца. То, что Кизи сказал обо мне, я имею в виду.

Относительно дерьмовый роман «Пещеры», который мы выдали, был вдохновлен реальной новостной вырезкой — публикацией «Ассошиэйтед Пресс» от 31 октября 1969 года, озаглавленной «Чарльз Освальд Лоуч, доктор теософии и первооткрыватель так называемой СЕКРЕТНОЙ ПЕЩЕРЫ ДРЕВНИХ АМЕРИКАНЦЕВ, вызвавшей археологические споры в 1928 году». Помещенный в 1930-е, Лоуч изображен в книге осужденным убийцей, которого под поручительство священника выпускают из тюрьмы Сан-Квентин, чтобы возглавить экспедицию и переоткрыть пещеру.

Это не очень хороший роман. То, во что мы влезли, было чем угодно, но не романом. И сколько бы мы ни следовали за бывшим заключенным священником по пещере, всё, что нам удалось обнаружить, — это экскременты морского льва.

Не знаю, согласится ли со мной весь наш отряд, но мне кажется, что то, что мы начали в тот год, было финалом. Самым последним отрезком или точкой чего-то. Или небольшим остатком чего-то, что было уже истрачено. Или, может быть, это было последнее дело Кизи — приблизить свой конец.

У каждого писателя из Орегона есть своя история про Кизи. Я серьезно — сходите на чтения в Орегоне, — 85 процентов всего времени там будет всплывать его имя, неважно, был ли знаком с ним выступающий. Будут упоминать его дом в Плезант-Хилл. Или автобус. Или иногда тексты. А иногда его «бунтарский дух». Часто, когда я нахожусь в аудитории, у меня начинает живот болеть от того, что его имя используют так банально и бездарно.

Я думаю, что все, кто был знаком с Кизи, знали его как другого человека. Может быть, это справедливо по отношению ко всем великим людям, или, может, по-настоящему их вообще никто никогда не узнаёт — все мы просто оказываемся поблизости с ними и потом присваиваем себе этот опыт. Мы произносим их имена и надеемся, что они звучат из наших уст достаточно лично. Но близость это не то, что описывают в книжках и кино.

Только год спустя — через год после окончания литературной мастерской и через год после того, как вышла наша не такая уж и хорошая книжка и я почувствовала, как сильно мы подвели Кизи; через год после того, как из-за интрижки со своей любовницей водкой он очутился в клинике Майо[36]… мы двое встретились в его доме на побережье.

Тем вечером он вскипятил воду, сварил пасту, вывалил сверху банку мясного соуса, и мы ели всё это погнутыми старыми вилками. И пили виски из жестяных кружек. Он рассказывал истории из жизни. В этом он был лучшим. А что я? У меня не было никаких историй из жизни. Или были? Когда стемнело, он зажег какие-то говеного вида старинные свечи. Мы сели рядом на два деревянных стула и смотрели на залитую лунным светом воду. Я точно помню, что постаралась занять стул постарее, чтобы почувствовать себя частью истории. Из-за чего мне пришлось вытянуть и сложить друг на друга ноги и скрестить руки на груди. Я выглядела как Авраам Линкольн.

А потом он спросил:

— Лучшее событие в твоей жизни? Какое оно?

Я сидела дура дурой и пыталась вспомнить, что же в моей жизни было самым лучшим событием. Нам обоим уже было известно, что было самым худшим. Ничего самого лучшего со мной не случалось. Или случалось? В памяти всплывало только плохое. Я посмотрела на океан.

Наконец я ответила:

— Плавание.

— Почему плавание? — спросил он и повернулся ко мне.

— Потому что это единственное, в чем я была хороша, — вырвалось у меня.

И он обнял меня своей огромной рукой рестлера и писателя.

Бля. Вот оно. Приехали. Его кожа пахла… ну, как кожа чьего-нибудь отца. Лосьоном после бритья, и потом, и виски, и мясным соусом. Он собирается сказать мне, что я хорошо трахаюсь. Он собирается назвать меня «чикулей» — прозвищем, которое он использовал для меня в год литературной мастерской. А потом я раздвину ноги для Кена Кизи — потому что так поступают доверчивые блондинки-дуры. Я закрыла глаза и стала ждать того, что обычно делают руки мужчин с женщинами вроде меня.

Но он ничего такого не сказал. А сказал вот что:

— Я много раз видел, как писатели появлялись и исчезали. У тебя есть то, что нужно. Всё в твоих руках. Что будешь делать дальше?

Я открыла глаза и посмотрела на свои руки. Они выглядели полностью онемевшими.

— Дальше? — спросила я.

— Ну, в жизни. Что дальше?

Плана у меня не было. Горе было. Ярость. Сексуальность. Книги мне нравились больше людей. Нравилось напиваться, и торчать, и трахаться, так что мне не приходилось отвечать на такие вопросы.

Пока я это пишу, я понимаю, что есть и другой способ рассказать эту историю. Мягче. Тише и скромнее. Вопрос, который он мне задал. Это тот вопрос, который должен задать любящий отец.

Или я могла бы наврать. Могла бы изобразить бурный психоделический любовный роман. Или игры горячего мужчины постарше с женщиной помоложе. Я могла бы написать что угодно. Есть миллион способов обо всем рассказать.

Кизи был лучшим лгуном из всех, кого я встречала.

Когда я вернулась домой, я обкорнала волосы слева и поняла, что из зеркала на меня смотрят две совершенно разные женщины. Одна с длинными белыми локонами до середины спины. Вторая — с обрезанными у висков волосами и с лепкой лица как у красивого мужчины.

Кто.

Я.

Такая.

Я вернулась на занятия в Орегонский университет. Однажды на факультете художественного письма огромный, как рестлер, мужчина засмотрелся на мою неровную голову и врезался мне в плечо. Писатель, наверно. Кому есть дело до писателей? Точно не мне. Я пошла дальше. Но сердце в груди едва не раскололось.

Я никогда больше не видела Кизи. У него отказала печень — гепатит С. В 1997 году у него случился инсульт. А потом он заболел раком и умер. Но лично я считаю, что он утонул.

Есть множество способов утонуть.

III

ВЛАГА

СЧАСТЛИВОЕ ДЕТСТВО

МНЕ ШЕСТЬ.

Моя подруга Кэти в воде моя подруга Кристи в воде бассейн и теннисный клуб «Фантом» в Бельвю и каждый день лето каждый день в воде мы плаваем по утрам плаваем днем плаваем после обеда, плаваем вечером мы плаваем каждый день едим радужное мороженое шоколадное мороженое сливочное мороженое мы наворачиваем под водой круги задержи дыхание назад и вперед и снова назад три раза никаких мальчиков мы под водой очки для плавания смотрят друг на друга выдохни сядь на дно мы выныриваем с мели и выныриваем из глубины мы находим на самом дне монетки и смеемся и смеемся мы соревнуемся вечером мы соревнуемся и выигрываем и выигрываем золотые медали красивые голубые ленты мы ныряем со стартовых тумб мы летим в воздухе и входим в воду с восторгом плещущихся девочек.

МНЕ ВОСЕМЬ.

Моя сестра мое восхищение мой трепет комната сестры мир искусства мир музыки мир поэзии и сухие цветы акварельные покрывала и длинные огненные волосы.

МНЕ ДЕСЯТЬ.

Мы на каникулах в Салишене. Отец расслаблен, смотрит себе на Орегонский океан, а сигаретный дым вьется вокруг его головы. Мама что-то напевает. Мы с сестрой плаваем в курортном бассейне и смеемся, как дети других людей.

МНЕ ОДИННАДЦАТЬ.

Я играю на кларнете со своим другом Броуди мы отбиваем ногами размер три четверти в наших ртах мундштуки инструментов наши пальцы ведут что-то вроде учебной схватки, борьбой и музыкальным танцеванием наши колени наши жизни почти касаются друг друга.

МНЕ ТРИНАДЦАТЬ.

Семья моей подруги Кристи — моей лучшей подруги, моего мира — чудесным образом взяла меня с собой в поход: огромный трейлер «Виннебаго», ночь, маленький чердак над салоном, где мы устроились в спальных мешках, я смотрю, как она спит, кожа горит и зудит, я хочу писать, я кладу руки между ног, как маленькая возбужденная обезьянка, я засыпаю, я описываю штаны, я прячу свою пижаму в один из шкафчиков «Виннебаго» и слышу, как ее родители весь день спрашивают друг у друга: «Откуда пахнет рыбой?», и Кристи улыбается, и мы бегаем и играем с лягушками в водорослях, утопая по колено, в воде наших жизней.

МНЕ ПЯТНАДЦАТЬ.

В женской раздевалке после тренировки по плаванию — кожа и влага. Маленькие девочки носят свою юность в V-образных телах. Почти женщины бреют ноги. Место, где тела девочек и женщин, в тепле и пару, в безопасности, волосы распущены. Моя голова плавает, плавает. Я хочу остаться. Я хочу быть частью чего-то еще, помимо семьи.

БОЛЕЗНЬ КАК МЕТАФОРА

ПОЦЕЛОВАЛА ДЕВОЧКУ И ЗАСТАВИЛА СЕБЯ ПЛАКАТЬ[37].

В одиннадцать лет я поцеловала Анни Ван Ливан и заразилась мононуклеозом. Моя кожа стала бледно-желтой, а синие вены на руках выглядели так, будто я прочертила их отцовским архитектурным маркером с фетровым кончиком. За первые полторы недели я потеряла четыре с половиной килограмма. Зрение размывалось. Во мне вообще не осталось спортивной силы — я удивлялась, куда она делась, почему я не в состоянии поднять свою руку? Что случилось с моими ногами? Я не могла подняться с кровати и стоять не падая. Не могла есть и ходить, не могла пойти в туалет, одеться или раздеться самостоятельно. Не могла принять ванну. Я не могла добраться до воды.

Мама в то время была на пике своей риэлторской карьеры. А отец решил попытать удачу как архитектор-фрилансер. Устроил офис по соседству с моей спальней — в бывшей комнате сестры. В той, где она жила до отъезда. Иначе говоря, именно отец был со мной дома. Четыре недели подряд.

Я пытаюсь придумать, как объяснить вам, что четыре недели могут превратиться в годы. Звучит как что-то невозможное, я знаю. Но так и было. Язык позволяет мне сказать, что дни удлинились, словно сами солнце с луной меня бросили. Повествование помогает добраться до сути вещей, поэтому я могу так сказать. Благодаря податливому пространству белой страницы.

Пока я лежала в кровати, отец менял мою намокшую от пота одежду на свежее белье и милые ночнушки. Гладил мои волосы. Целовал мою кожу. Относил в ванную, опускал в воду и мыл. Везде. Вытирал, держа на руках, одевал и нес обратно в кровать. Его кожа с запахом сигарет и одеколона «Олд Спайс». Его пожелтевшие пальцы. Его мозолистый бугорок на среднем пальце, появившийся за годы работы карандашом и ручкой. Его стальные голубые глаза. Такие же, как мои. Слово «детка».

Мама возвращалась поздно вечером, напродавав прекрасных домов другим людям. Она заходила в мою комнату, напевая: «Я вижу луну». И целовала меня. И говорила: «Не плачь, Белль, всё наладится. Вот увидишь». И уходила на следующий день рано утром.

Всего раз в жизни мне довелось снова испытать нечто, похожее на то бредовое состояние, в котором я находилась те четыре недели. Бывают моменты, когда душе приходится покидать тело — и я не о смерти. Некоторым людям это яснее ясного. Я знаю, она — мое тело — была там, но я оставляла ее безжизненной в руках отца.

Я отправлялась во что-то белое. Внутри белого были цветы, подсолнухи. И стекло как лазурит. И глубокие бассейны, полные воды. И красивые камни повсюду — но их нужно было искать. Маленькие прелестные путешествия на целый день. Как в очень хорошем сне. Еще внутри белого были истории. Точно написанные на стенах, или на полу, или на небе белого. Слова. Зримые. К которым можно приблизиться, дотронуться до них. Как до камней. Брать слова или камни и держать их. Иногда слова-камни пели. Через некоторое время я уже верила в их существование сильнее, чем в собственную жизнь. Мне казалось, что там можно — и это даже было бы красиво — умереть.

Но и те девочки, которых покинула сила, созданы для того, чтобы возвращаться. Так что я снова начала есть. Забирала ложку или вилку из отцовских рук. Начала вставать и ходить — и пыталась представить, чувствовала ли мама то же самое после всех тех месяцев, которые она девочкой провела в гипсе, когда в конце концов коснулась пола, двигала ногами и вдыхала то, что называют «волей». И, к счастью, я снова вошла в воду. Чтобы плыть. Прочь от отцовского дома. Каждый день я проплывала маленький отрезок пути, на котором возвращала себе себя. И силу… девичью силу.

Всё, чем отец был, он держал в своих руках.

ГОРЕНИЕ

В тринадцать лет я рассказала о секретах, связанных с отцом, в черном католическом исповедальном ящике другому отцу в доме отца нашего — и тот велел мне не врать.

Почитай отца своего.

Семь раз прочитай Богородицу.

Сочинять истории — безнравственно.

Три дня и три ночи я молилась штуке, которую называют богом, так неистово, что давилась собственной слюной. Сжимала ладони до красноты. С такой силой впивалась ногтями в кожу, что на ней оставались алые полумесяцы. Зажмуривала глаза так крепко, что, казалось, лоб вот-вот закровоточит. Голова, сердце — всё внутри меня горело.

И сколько бы я ни входила в прохладные воды бассейна, огненный след во мне не уступал этой влаге.

Милости от бога-отца я не дождалась. Милость пришла из книги. В тот год я прочла «Святую Жанну д’Арк» Виты Саквилл-Уэст. Сестра дала мне ее перед тем, как покинуть дом.

В тринадцать лет книги в основном приводили меня в ужас. Приходилось пропускать многие слова и страницы, которых я не понимала. Но я знала, кто такая Жанна д’Арк, потому что о ней рассказала сестра. Девочка-женщина с войной внутри. С голосом бога-отца в голове. И я знала, что, продолжив читать, не смогу миновать ее сожжения. Я одновременно и не хотела этого, и не могла остановиться.

Жанну д’Арк сожгли на странице 341. Вместо тернового венца на нее надели высокую бумажную митру. Жанна оставалась жива, пока огонь не добрался до головы. Людям были явлены всевозможные чудеса: кто-то видел, как из ее черепа вылетел голубь. Несмотря на масло, серу и горючую жидкость, ее внутренности и сердце не превратились в пепел. Палачу пришлось выбросить их в Сену.

Я видела ее. И всю сцену. Представляла запах. Видела, как занялись ее волосы. Как проступили очертания черепа, как показались челюсть и зубы. Слышала ее страшный смех или крик прямо перед тем, как она сгорела дотла.

Я прочитала эту книгу в тринадцать. Почитай отца своего. Сочинять истории — безнравственно.

До конца своей жизни я — горящая девочка.

Образ горящей на костре Жанны д’Арк полыхал внутри меня новой религией. Ее лицо, обращенное к небу. Ее вера, крепкая, как священная война. И постоянный голос отца в голове. Как у меня. Господи. Что такое тощий мужчина, прибитый к дереву, в сравнении с пылающей женщиной-воином? Я присвоила себе ее огненный образ и навсегда бросила верить в бога-отца.

Я не испытывала ненависти к огню. Я ненавидела людей, которые ей не поверили. И отца, который позволил ей сгореть. И мужчин, которые… мне кажется, я ненавидела всех мужчин. Чем чаще я с ними сталкивалась, тем больше готова была вспыхнуть. Опасно притягивала их к своему пламени.

ВОЛОСАТЫЕ ДЕВОЧКИ

Девочки-пловчихи волосаты.

Не знаю, что вы вообще об этом знаете, но они не бреют ноги, если только речь не идет о важных командных соревнованиях — региональных, на уровне штата или национальных среди взрослых, например. Так что когда я была девочкой с едва заметными волосками, которая из своего жалкого уголка бассейна смотрела на исполинскую фигуру Нэнси Хогсхед[38], эти их волосатые ноги казались мне реально страшными. Лобковые волосы торчали как попало из-под купальников в районе бедер. Боже. По-настоящему жутко.

Ладно, вру. Не жутко. Это было завораживающе. Я не могла перестать на них пялиться. Будто дура какая-то.

Когда Джо Харшбаргер[39] принимала душ в раздевалке, всё, что я видела — это ее ноги, которые мне так отчаянно хотелось погладить, и ее маленькое пушистое особенное место — и это при том, что в детстве мне было страшно смотреть на сиськи, и пёзды, и даже лица.

Это тоже неправда. Я пырилась на сиськи и пёзды с тем же вожделением, с каким пьяница пожирает взглядом бутылку водки.

Эти волосатые женщины — они были… они были сказочными. Что я, девочка, могла знать об их обычной жизни. Студентки, чьи-то подружки, женщины, которые сушат волосы феном, ходят по торговым центрам с кошельками наготове, водят машины, — в бассейне и раздевалке они становились сказочными существами. Думаю, поэтому я помню имена многих: ту длинную, длиннее жизни, с точки зрения ребенка, женщину Джо Харшбаргер, и Эви Косенкраниус, и Карен Мо, и Ширли Бабашофф.

Линн Колелла Белл[40].

Я слонялась у раздевалки или, выйдя из маминой машины, мечтательно брела с устремленным в небо взглядом, с Линн-Колелла-Белл-Линн-Колелла-Белл-Линн-Колелла-Белл — зацикленной песней звучала она в моей голове. Линн Колелла Белл с самыми широкими плечами и самыми узкими бедрами, какие я когда-либо видела. Я чувствовала гипповентацию.

Ничего удивительно, что к двенадцати годам я едва держалась — так хотелось кого-нибудь из них укусить. О, эти их влажные тела. Поразительно, что за всё время, что я простояла под горячим душем, пялясь и пялясь, и, почти уверена, пуская слюни, я не грохнулась в обморок в мечтательном пару и не расколола себе череп.

Долгое время я думала, что со мной что-то не так, раз я хочу наброситься на одну из них и трахать, как маленькая обезьянка. Дома, оставшись одна, я ложилась на живот и баттерфляем ерзала по постели до изнеможения. Или терзала подушку, растирая ею бедра и сжимая коленями. В конце концов — чем бы это внутри меня ни было — оно стало настолько невыносимым, что пришлось прибегнуть к щеткам, расческам и резинкам для волос. Щелк.

Ага? Пробовали такое? Тогда заткнитесь.

Знаете, сейчас я думаю о том, что мне даже в голову не приходило положить что-нибудь ТУДА. У меня довольно долго не было месячных из-за спортивного тела. И никто — ни мама, ни сестра, ни друзья, ни тренер по плаванию — не потрудился мне объяснить, что это за штука такая, секс между мужчиной и женщиной. Нет, ясно, что позже я всё выяснила — спасибо телику, кино и прочему, а также рассказу моей распутной подружки Келли Гейтс, от которого рот у меня наполнился рвотой, но всё же очень долго — и, вообще-то, до сих пор, — если я садилась слишком близко к девочке, мне казалось, что я могу умереть от желания стереть себя до мяса о ее тело.

Смотрите, я не хочу сказать, что переживала маленькие девичьи влюбленности, как вы могли подумать. И у меня не было стереотипного представления, что все пловчихи — дайки, хотя потом я узнала, что многие спортсменки регулярно мастурбировали друг другу, — нет, всё было гораздо серьезнее. В смысле, я реально страдала. Как бы этот зуд ни назывался, он абсолютно точно во мне был. Каждый день на тренировках и в душевой все эти девичьи штуки были прямо у меня перед глазами. Намыленные торсы и сиськи, раскованное мытье сами знаете чего, пузырьки, ползущие вниз по их ногам и задницам. Если бы ребенка мог хватить удар от желания, я была бы мертвой женщиной.

Так что нет, я не хотела никаких девичников, никакого шопинга.

Я хотела использовать свои расчески и резинки для волос и заставить кого-нибудь… скулить.

Я засматривалась на девочек своего возраста. У Эви Косенкраниус младшая сестра была моей ровесницей. Тина Косенкраниус. Я… господи. Посмотрите на эти имена. Я и сегодня не могу просто взглянуть на них без того, чтобы в голове не начало проигрываться порно — хей, у Эви Косенкраниус есть сестра… Я имею в виду, боже мой, почему я не могла быть шестнадцатилетним парнем-блондином с гормональным штормом и резвым новеньким флагштоком, на который все мечтали бы сесть?

Но я им не была. Я была собой, болезненно застенчивой маленькой девочкой со спрятанной в штанах девичьей бомбой, которая не знала, что, черт возьми, с этим всем делать, и которая очень, очень хотела… кого-нибудь съесть.

КОНЕЧНО ЖЕ, я пыталась попробовать соседских девочек моего возраста. Я приглашала их к себе поиграть в больницу, и они лежали, позволяя мне что-нибудь с ними делать — иногда хихикая — до тех пор, пока накрепко не сжимали ноги. Лучшее, что мне удавалось провернуть, — накрываться вместе одеялом, чтобы под ним концентрировался запах. Сена и яблок — что-то вроде того. А потом они одевались и хотели заниматься чем-нибудь тупым, чем обычно занимаются девочки. Покататься на коньках, например, поболтать по телефону или шататься по моллу.

Мне была нужна девочка постарше, вот что. И побольше.

Сиенна Торрес, проблемная девушка из проблемной семьи, сеяла неприятности повсюду, где бы ни оказалась. Она нарушала правила в школе, нарушала правила дома, нарушала их в «Альбертсон’с», в «Нордстреме» и в «Сэвен Элевен», а еще на тренировках. Она опаздывала, финтила на дорожках, за бунтарство ее лупили плавательной доской — «лизали», как извращенно выражался наш тренер.

Она вселяла в меня ужас. Недостающий ингредиент.

Сиенна Торрес всегда опаздывала на занятия, но, что гораздо важнее, всегда копалась в раздевалке дольше всех. Как бы медленно я ни одевалась, сколько бы ни расчесывала и ни сушила свои лохматые белые недоволосы (секунд двадцать на самом деле), я всегда была готова на годы раньше нее. А значит, мне оставалось только смотреть через заднее стекло маминой машины на Сиенну Торрес, медленно выходящую из здания, возле которого болталась парочка парней. Сиенна Торрес в заднем стекле уменьшалась и уменьшалась, пока не пропадала совсем, а я оставалась — глупый ребенок на заднем сидении машины, которую мне нельзя водить. Руки зажаты между бедер. Лицо красное.

Сиенне Торрес было семнадцать, и на занятия она приходила с водочным перегаром. Я точно знала, что это водка: ее кожа пахла как мамина — минус «Эсте Лаудер». Плюс иногда в сумке Сиенны я видела фляжку. И еще черные кружевные трусики, и черный кружевной лифчик, и плойку для завивки, и тушь, и ключи от машины, и сигареты, и диетическую пепси, и тампоны, и блеск для губ, и плеер, и мятные конфетки «Сертс», и здоровенную… щетку для волос. Мне было двенадцать. Тринадцать. Пятнадцать. Двадцать пять. Видите? Я даже не могу вспомнить, когда пишу о ней. Из-за нее у меня жгло в груди, стоило только оказаться рядом. Из-за нее изо рта начинала течь слюна. Из-за нее кружилась голова.

А потом случилось чудо. Однажды вечером по пути из бассейна в раздевалку я поскользнулась и шлепнулась на задницу, растянув ногу в колене. Недостаточно серьезно, чтобы звать медиков, но достаточно, чтобы нуждаться в помощи. Довольно сильно нуждаться. Просто представьте. Девочки хлопотали вокруг меня, помогая то с душем, то с одеждой, и как только все решили, что с остальным я вполне справлюсь сама, в раздевалке остались только двое.

Ага, точно. Я и Сиенна Торрес.

Сиенна Торрес всё еще мылась, а мне оставалось только разобраться с обувью. Так что я завязывала самый медленный и самый аккуратный бант на одной из кроссовок, снова и снова, и смотрела, как Сиенна бреет лобок.

Намыливая свой треугольник и выписывая рукой круги там, куда мне хотелось уткнуться лицом. Задрав ногу на стойку душа, она зацепилась пальцами ноги за кран; персик размером с ладонь виднелся из ее промежности. Бритва прокладывала путь сквозь белые сугробы пены и обнажала створки кожи вокруг дерзкого и темного другого рта.

Почти уверена, что в какой-то момент я окосела.

Ужас возбужденной девушки принимает странные формы. Он поднимается волной вверх от мальчишеской задницы по V-образному торсу и охватывает ее плечи и челюсть, так что она не может двигаться или говорить без дрожи. После того как Сиенна закончила, и вытерлась, и почти полностью оделась, и высушила волосы, и надела все свои кольца, после того как я закончила завязывать первую кроссовку, сунула шнурок во вторую и притворилась, будто что-то ищу в сумке, я доковыляла до нее. Она натягивала худи поверх черного лифчика. И пальцами в кольцах расправляла только что высушенные высветленные пряди волос. Она повернула голову, чтобы посмотреть на меня — на несколько сантиметров вниз. Четыре сережки в ушах, и вся такая: мол, что?

Я могла быть мучительно застенчивой, но внутри меня бил фонтан размером с бассейн, и я была сообразительная — такая же сообразительная, как те проклятые парни у выхода, которым я пожелала немедленной смерти, — так что сказала, почти не веря, что мой рот вообще способен работать:

— Э-э, можешь мне помочь?

Держа одну ногу слегка на весу.

Сиенна, не глядя на меня, запихнула в сумку свое барахло.

Я зависла в этой паузе, как маленькая потерянная запятая.

Сиенна отхлебнула из фляжки и без всякого предупреждения протянула ее мне со словами:

— Поможет унять боль, обещаю.

Улыбаясь своей фирменной улыбкой.

— Осилишь?

Вы, черт возьми, представить себе не можете, как близка я была к тому, чтобы наброситься на ее ногу и трахать, трахать, как маленькая обезьянка. Вы представить себе не можете, как близка я была к тому, чтобы присосаться к ее лобковой кости и заплакать «мам-ма».

Но ничего этого я не сделала. Иногда взрослеешь буквально за минуту.

Я довольно спокойно сделала добрый глоток из фляжки со змеиным узором — словно в моей ДНК было записано, что да, осилю. Я не сводила с нее глаз, а она смотрела на меня, и мне нравилось — как она смотрела, а не то, что оказалось у меня во рту. На вкус это была точно не водка. Скорее, духи «Эсте Лаудер», если кто-то осмелится их выпить.

Потом она сказала:

— Быть плохой хорошо, скажи? — и засмеялась.

Я прикусила щеку, чтобы не раскашляться и не блевануть. Как можно лучше стараясь быть плохой.

Сиенна Торрес обхватила меня рукой за талию. А я обвила рукой ее плечи и шею. И почувствовала запах ее кожи. Я ее не укусила, ничего такого. И не трахнула, как маленькая обезьянка. Она помогла мне пройти весь путь до маминой машины, за которую мне каким-то чудом не стало до смерти стыдно, и мимо парней, которые как обычно поджидали ее снаружи.

На заднем сиденье маминой машины меня так распирало от счастья, что я чуть не дристала. Смотрела на нее сквозь стекло, и на этот раз она тоже смотрела на меня. Я была пьяна от ее прикосновений. И всё еще чувствовала ее запах: хлорка, и водка, и «Нивея», и п-п-п-пена для бритья, и кондиционер «Суав». Ни о чем ни о чем ни о чем другом я не думала всю ночь, всю неделю, весь следующий год. В тот вечер, на полпути домой, в переднем кармане толстовки я нащупала кое-что. И лукаво опустила туда руку, сидя за маминой спиной.

Это была фляжка Сиенны.

НЕМЕЗИДА

Гнев — это забавно.

Он сидит внутри тебя, огрызаясь, всю жизнь и ждет максимально ироничного момента, чтобы вырваться наружу.

Знаете, почему я получила докторскую степень по литературе?

Потому что на последнем курсе Орегонского университета, Чан-Рэ Ли[41], преподаватель мастерской творческого письма, назвал мой рассказ «банальным». Заканчивая магистратуру по литературе, я посещала эту мастерскую: после всей возни у Кизи я безостановочно мечтала писать. И когда Чан-Рэ Ли сказал, что моя история и ее сентиментальность банальны, знаете, что я подумала? Я подумала: хотела бы я встретить тебя в темном переулке Юджина, когда выйдешь из бара, и расквасить твое самодовольное лицо, мелкое ты ничтожество.

Не сказала бы, что горжусь этим. Я имею в виду, что если бы всё, что мы на самом деле думаем, появлялось бы на бумаге, у нас было бы… гораздо больше неприятностей.

В тот день я ходила и дымилась — дымом женщины, понятия не имеющей, как использовать свой интеллект, и обвиняющей в этом мужчин. Я знала, как заставить предложение звенеть. Но и с кредитом доверия, выданным мне Кизи, я не сильно продвинулась. Как ни грустно, вынуждена это признать. В Орегонском университете практически каждый из тех, кто не попал в прекрасную безумную «мастерскую», ненавидел и смешивал с дерьмом нас, попавших. Панков. И «роман» наш тоже оказался куском дерьма, так что у меня попросту не было никакой литературной валюты. Рассказ, что вызвал у Чан-Рэ Ли снисходительный словесный понос, — он был от лица Кэдди из «Шума и ярости». Напоследок я среди прочего говорила с Кизи и о том, что мечтаю написать такой рассказ — как, возможно, хотела бы любая молодая женщина, прочитавшая роман. Ну вот я и написала его, и принесла его на занятие в мастерскую. И Чан-Рэ Ли назвал его «банальным».

Заныривая уточкой-аспиранткой в историю литературы, я написала и другие рассказы. От лица Доры. Жанны д’Арк. Эммы Бовари. Эстер Прин. Елены Троянской. Любовницы де Сада. Медузы. Евы. И Статуи Свободы. Улавливаете мотив?

В моем рассказе Кэдди живет в настоящем. В соседнем с парнем доме. Она сексуально ненасытна, и одновременно он пугает ее и слишком белой кожей, и слишком крупной для его тела головой, и гигантским бугром на брюках, и звуками, которые вырываются из него вместо речи, и чистой физической грубой силой, однажды она идет прямо к нему домой и раздевается перед ним.

Он что-то мычит, это же Бенджи.

А потом набрасывается на нее, трахает и почти убивает.

И ей это нравится. Она смеется, потом плачет, а затем приезжает скорая.

Банально.

Так что я пофантазировала о темном переулке, подвыпустила пар, предала проклятью слова Чан-Рэ Ли — и решила получить докторскую степень.

Да пошли вы все, «писатели». Ю-ху!

Я сделала перерыв с мастерскими — хотя, по правде говоря, буквально как ПРИЗРАК мотылялась по коридору у кафедры творческого письма. Не знаю зачем. Просто всё время там оказывалась: разглядывала объявления на доске, изучала расписания чтений и брала флаеры у канцелярских задротов. Дважды прошла мимо высоченного парня с хвостом, ужасно похожего на Марлона Брандо, но не заговорила с ним. Студент кафедры письма.

Иногда на наши решения влияют зависть, слабость и мелочность. Но решения эти реальны настолько, насколько только возможно.

Я поступила в докторантуру. Великолепное погружение продолжилось: в Деррида и Лакана, и Кристеву, и Фуко. В Хоми Бхабху и Эдварда Саидаи Гаятри-чертову-ЧакравортиСпивак. В Дикинсон и Уитмена и Плат и Секстон и Адриенну-вы-немножко-этого-хотите-Рич и Ай и Элиота и Паунда и Беккета и Стоппарда и Дюрас[42] и Фолкнера и Вулф-Джойса[43] (хотя у меня частенько возникало желание обоссать его могилу) и Синга Кортасара Борхеса Маркеса Клариси Лиспектор Генри Миллера Анаис-сексуальную-Нин Дерека Уолкотта Бертольта Брехта Пинчона Силко Уинтерсон Джуну Барнс Оскара Уайльда Гертруду-мужчину-Стайн Фланнери-сволочь-О’Коннор Ричарда Райта Болдуина Тони Моррисон Рэя Карвера Джона Чивера Максин Хонг Кингстон Сапфиру Дэнниса Купера Кэти-ты-заставляешь-меня-чувствовать-будто-с-меня-содрали-кожу-Акер[44] — каскады авторов, способных дать Чан-Рэ Ли пинка под его тощую маленькую задницу. Смирись с этим.

Ага. До тех пор пока он не выиграл премию PEN/Hemingway в 1995 году и мне не задали прочесть его книгу. Не передать, как это было здорово. Но сколько бы я ни успела проплыть в этом литературно-интеллектуальном бассейне, как бы ловко ни скользила в его водах, кое-что меня изводило: история, которую только предстояло написать. Она огнем жгла мои пальцы.

Через два семестра я попробовала еще раз. Выпускная мастерская по художественному письму. Теперь я принесла рассказ не от имени бессловесного женского персонажа из знакового для мировой литературы текста. На этот раз я написала о своей жизни. Об отцах, о плавании, о сексе, о мертвых младенцах и об утоплении. Фрагменты, перетасованные в случайном порядке, — так я вижу свою жизнь. В языковом смысле — образы, фрагментарность, нелинейное лирическое повествование — это казалось наиболее точным. Рассказ, который я принесла, назывался «Хронология воды».

Что-то выходило из-под моих рук. Что-то о желании и слове.

Чан-Рэ? Простите, что думала о вас так грубо. Спасибо, что разозлили меня годы назад.

Прекрасная случайная Немезида.

ЛЮБОВНАЯ ГРАНАТА II

В аспирантуре, когда мы встретились с Ханной впервые, я была оцепенелой женщиной. Готовой на что угодно. Когда угодно. Где угодно.

Я использовала свое тело как сексуальный таран. С кем попало, с чем попало. По сути, полностью сексуализировала существование. Мне казалось, это действовало не хуже алкоголя и наркотиков. Если секса достаточно, не надо ни о чем думать, не надо чувствовать ничего, кроме м-м-м-м кайфа.

Ханна была из тех лесбиянок, что выглядят как прекрасные мальчики: глаза карие, классная занавесочка волос прикрывает один глаз, плечи широкие, бедра узкие, сисек почти нет. Не сиськи, а две драже M&M’s. Ханна играла в баскетбол, софтбол и футбол, когда не изображала из себя юджинскую лесбу или аспирантку кафедры английского языка. Между занятиями она поджидала меня возле моего синего пикапа «тойота» и похищала, увозила на побережье, где мы не спали всю ночь, занимаясь сексом на заднем сидении тачки, пили «Хайнекен» и ждали рассвета. А потом ехали назад и шли на занятия. Ну, или я шла. Ханна считала аспирантуру полной фигней. Она предпочитала секс и клубы с танцами.

Когда Ханна схватила меня и мою лучшую подругу Клэр в коридоре после семинара по писательницам XVIII века за запястья и прижала нас к стене, я уже поняла, что она задумала что-то коварное. Она улыбнулась своей хитрющей улыбкой и прошептала:

— Хотите на побережье? Я раздобыла нам комнату.

Клэр как-то тупо, по-кукольному моргнула, а я, кажется, театрально кашлянула. Но должна сознаться: между ног у меня мигом стало жарковато.

Слушайте, вы, наверное, думаете, что с вами такое не сработает. Но уверяю, если бы Ханна сказала вам: «Запрыгивай в тачку, мы едем на побережье», подняв свою лукавую бровь, положив руку вам прямо на первую парочку ребер под грудью и добавив «умоляю», — вы бы поехали.

Женщины ездят в отель «Си Вю Инн» ради тематических номеров. Сьют «Тайный сад» (с садиком). «Воронье гнездо» (морской). «Салиш» (в стиле коренных народов Америки). «Принцесса на горошине» (изумительно средневековый). «Горный берег» (деревенский). «Далеко на Запад» (для ковбоек). «Хижина» (у вас будет свой собственный «дом»).

Нам досталась «Хижина».

В этой хибарке имелся камин, так что я велела им ничего без меня не делать и поехала за дровами. Когда я вернулась, дверь была открыта. Я вошла. Они обе лежали в кровати, прикрытые простыней по грудь — Ханна по свои драже, Клэр по великолепные покачивающиеся шары, — и улыбались, как чеширские кошки. Чеширские кошки, полизавшие киску. А посреди кровати стоял чемоданчик, который притащила Ханна, — полный игрушек.

Я тут же бросила дрова на пол, заперла дверь и, скинув одежду, приземлилась на кровать, как Суперженщина.

Кто бы ни жил в «Принцессе на горошине», или «Салише», или «Западе», они, должно быть, все обратились в слух. Часами женщина-на-женщине-на-женщине — женщины, чья жизнь обычно не дает им таких диких отгулов. Иногда Ханна фистила меня, пока мы с Клэр целовались или я сосала ее невероятные сиськи. Иногда Ханна была на животе, я трахала ее страпоном в задницу, а Клэр оставалась сзади, но я могла до нее дотянуться, — тактика, которую она выбрала интуитивно. Иногда Клэр была на четвереньках, а мы с Ханной заполняли каждое ее отверстие, лизали каждый рот, терли ее клитор, заставляя ее кричать и дрожать всем телом, — ее голова запрокинута назад, ее вопль, освобождающий первый оргазм, и плевки дерьма, и слюну, и слезы. Я кончила Ханне в рот, зажав ногами ее лицо, будто как лик богини из новейшего мифа. Клэр кончила, когда пальцы Ханны были в ее заднице и на ее киске, ее тело дергалось так, что она скатилась с кровати, и я обняла ее всем телом, смеясь, и ударилась головой о стену. Ханна кончила, зажав в себе дилдо, когда я уткнулась лицом в ее клитор. Она потянула меня за волосы. Она ударила меня по голове. Клэр, свернувшись подо мной, лизала и давилась, но не останавливалась, не останавливалась, не останавливалась. Не знаю, сколько раз каждая из нас кончила… это казалось бесконечным.

Мы ели друг друга, и маринованную селедку, и грюйер. Мы выедали животных одну из другой, ели стейк и шоколад, две эти женщины — мой шоколад. Мы пили друг друга, мы выпили всё пиво и выпили всё вино, мы писали снаружи. Мы были под кайфом от кожи, и оргазма, и пота, и травы. Мы кончали волнами, мы выбегали из волн и возвращались в волны.

Мне хотелось остаться там навсегда — за пределами всех «отношений», которые у меня когда-либо были, внутри этой влажной безымянной сексуальности. Луна — великий свидетель. Полная жизни, как океан за дверью. Целую ночь было трудно понять, где чье тело. Я утонула в этой квинтэссенции всего женского. Мой разум практически раскололся. И снова. Снова. Волны.

Я не знаю, почему женщины не могут заставить жизнь быть такой, как им хочется.

Не знаю.

Когда мы вернулись к нашей обычной жизни, Клэр призналась мне в любви. В чувстве, которого я не могла ей вернуть, как ни старалась. Я бы хотела отмотать назад и попробовать еще раз. Она предлагала мне нечто настоящее. Но я всегда с трудом распознавала доброту.

ТЕЛО В КАЯКЕ

Две недели я силилась понять, нравлюсь ли я Ханне или бешу ее: все ее забавы всегда были издевательскими, и потом я чувствовала себя Слоупоком с женской головкой. Иногда она сжимала мою руку так, что ее сводило, или связывала так сильно, что оставались шишки. Ничего страшного. По сравнению со многим другим это я хотя бы могла ощутить.

Однажды она с силой укусила меня за щеку, и я потом несколько дней выглядела, будто подверглась атаке шимпанзе. В таком виде ходила на занятия. Что было, когда она меня укусила? Я смеялась, пока не заплакала.

Когда Ханна с силой прижимала меня к стене — вроде в шутку, но лопатки при этом трещали, — мне даже в голову не приходило, что она причиняет мне боль нарочно. Я чувствовала, будто во мне сидит боль, которую нужно почувствовать. Я жаждала ее силы больше и больше. Она пила мою водку прямо из бутылки, мы ходили на долгие прогулки по кладбищу рядом с колледжем и трахались на могильных плитах каких-то мертвых чуваков. А потом она подбрасывала в воздух серебряные доллары, и мы лежали на спине и наблюдали, как летучие мыши охотились за монетами. Я говорила о смерти. Она мне разрешала.

Через несколько месяцев наших… чем бы это ни было, она подошла ко мне и прошептала: «Записала нас на каякинг».

?

В бассейне Орегонского университета я еще подростком участвовала в своем первом юношеском чемпионате. С тех пор он не изменился: скользкий, пропахший хлоркой ад с диснеевскими утками, нарисованными на стенах. На занятии было три женщины, мы двое и Большая Рыжая: 188 сантиметров роста, грива огненных волос до самой задницы. Я еле держалась, до того хотелось их потрогать. В гигантских каяках из стекловолокна мы изучали всякие каячные штуки, в которых нас наставлял инструктор Джефф. Прямо сидя в кокпитах. Эскимосский переворот. Вертикальная постановка. Разворот. Посадка. Спасение из кильнувшей лодки. Ханна схватывала на лету, потому что она томбой, а я — потому что в воде я чувствую себя как дома.

На последнем занятии инструктор ставил нас всех по очереди на трамплин, носом вперед, а потом нажимал сзади, задирая доску так, что мы резко, с силой входили в воду. Идея была в том, чтобы, ухнув под воду вверх дном, мы сразу сделали эскимосский переворот. Мне понравилось. Не самоспас из каяка. А то, как тебя сбрасывают с края трамплина и ты оказываешься под водой вниз головой. Я просила Джеффа повторять снова и снова. Просила «сильней», и он скидывал меня с доски. Оставалась под водой так долго, как только могла, иногда до тех пор, пока Ханна или Джефф не исходили воплями, выкликая мое имя.

В конце пятой недели инструктор потащил нас на реку Маккензи на «финальный» урок. Немного скорости в спокойном потоке, немного порогов веселья ради. Идея хорошенько обдолбаться, прежде чем встретиться с Ханной на берегу, показалась мне отличной.

Помню, как шли через лес к точке начала сплава и я доводила Ханну тем, что сперва очень долго надевала спасательный жилет, а потом очень долго закрепляла весло на каяке, а потом долго поднимала каяк и еле тащила его по лесу к берегу, потому что останавливалась, и оборачивалась, и цеплялась носом за кусты, и — о г о — наблюдала, как мои великолепные красные конверсы шаг за шагом ритмично шлепают передо мной, а тополиный пух снегом летает вокруг, и смотрела на какие-то загадочные шляпы на ветках, нет, погодите, это же ПТИЦЫ, и останавливалась, и смеялась, пока она не подошла ко мне и не спросила:

— ЧТО ТЫ ВООБЩЕ ТВОРИШЬ?

Я угваздала весь каяк.

Она посмотрела мне в глаза и всё поняла.

— Боже, Лидия, ты под кайфом. Какого хрена? Тебе же идти в воду.

Всё это под мое «хехехехехе».

И тут она влепила мне тяжелую горячую пощечину.

Время застыло. Почти уверена, что мои зрачки пригвоздило намертво. Из глаз посыпались искры. Мне понравилось. На долю секунды я почувствовала себя живой. Захотелось, чтобы она ударила снова. Еще крепче. Но я ничего не сказала.

Ханна развернулась, подобрала свой каяк и сошла с лесной тропы на каменистый спуск к реке. Далеко впереди виднелась наша группа: кто на берегу, кто в воде. Всё еще оглушенная, на границе воды и камня я приметила дохлую форель. Полтела в воде, полтела на суше. Даже дохлая, она кое-что из себя представляла. Сияла серебряным, черным и синим, а брюшко отсвечивало снизу белым. Она пахла океаном. «Она» — потому что из распоротого живота торчала подсохшая на солнце икра. Трудно было заставить себя не смотреть.

— ЛИДИЯ, — позвала Ханна.

Похоже, никто не обратил внимания на наше небольшое опоздание. Все просто спускались на воду и гребли друг вокруг друга, как вращающиеся утки в большом стоячем водоеме, похожие на пасхальные яйца в своих блестящих ярких шлемах. Как обычно, волосы Большой Рыжей заворожили меня на миг, и я потянулась было их потрогать, но Ханна ущипнула меня за жирок чуть повыше локтя, и в голове снова прояснилось. Мы тоже спустились на воду, Ханна впереди. Я с огромным интересом разглядываю черные полоски на кончике весла. Хехехехехе. Ярко-синий шлем я надела задом наперед, но этого никто не замечал.

О ногах, вытянутых вперед внутри каяка, можно было с легкостью забыть. Медленное течение сначала долго шло влево, потом слегка вправо вокруг гигантских валунов, близ которых, в водоворотах — я точно знала — кишела форель. Подрагивали листья деревьев, нависших над водой. Пахло рекой — грязью, рыбой, сыростью и водорослями. Я положила учебное весло над коленями, поперек юбки каяка, опустила руки и повела ими по темной воде. Закрыла глаза. Откинула голову назад, к солнцу, кожа на лице нагрелась, а руки в воде стали холодными. Я словно касалась блаженства. Поверхности, которой не чувствовала годами. Потом я услышала, как кто-то громко выкрикивает мое имя, подняла голову и увидела обернувшуюся ко мне Ханну.

— ЛИДИЯ, ОСТОРОЖНО!

Слишком поздно, Ханна. Слишком поздно.

Когда мы достигли речного порога, вместо линии, по которой мы должны были сплавляться, меня вынесло на участок посложнее. Только гляньте на эту дивную белую пену. Будто кружево. Я улыбалась. Не сделала ни единого гребка, как меня учили. Вместо этого подняла весло в воздух и засмеялась, а потом услышала голос Джеффа: ЛИДИЯ, — и голос Ханны: ЛИДИЯ, — но продолжала смеяться, так что сильное течение закружило мой каяк и сначала отбросило назад, недалеко, а потом принялось швырять вниз, и в стороны, и вперед: моя голова в блестящем синем шлеме опускалась всё ниже и ниже. Мне не нужно было думать, чтобы вдохнуть побольше воздуха. Это у меня в ДНК.

Под водой, вниз головой, с щедрым глотком воздуха в легких, я ощутила странный покой. Может, вы думаете, что там ни черта не видно, но нет, в том месте в Маккензи, где мы сплавлялись, вода была зеленовато-прозрачной, как лед. И резкость сбивалась не так уж серьезно, как могло бы показаться. Глаза превратились в льдинки. Валуны черного нефрита, как огромные фантастические тела, поднимались и мерцали в лучах солнца, пробивавших слои глубокой воды. Я видела речное дно. Камни, песок и растения, что двигалась и двигались мимо меня. Появились форели, выделывающие эти свои форельские штуки: темные силуэты пошевеливали только хвостами и в сильном течении будто парили. От холода стучало в висках. Сердце бухало в груди и отдавало в барабанные перепонки, как бывает, когда кончается воздух. Легкие горели. Руки закоченели. Я закрыла глаза. Что-то — камень, наверное, — задело мое весло. Ах. Да. Мое весло.

Я и не подумала о том, чтобы выровняться, тупица.

Просто протянула руки в нужном направлении и в конце концов разглядела очертания учебного весла — ровно там, где ему и полагалось быть. У меня совершенно точно был правильный захват для переворота — руки совершенно точно были под правильным углом, — пока я просто… не выпустила весло.

Снизу были видны серебристо-голубые электрические высверки солнца и неба на поверхности. Стремительная вода всей силой течения тянула меня за руки, голова моталась из стороны в сторону. От прилива крови началась головная боль. Я закрыла глаза. Всё еще улыбаясь. Холодная влага моей жизни. Тело в ее глубинах. Невесомое. Бездыханное. Бездочерняя пустота.

Возможно, в моем случае утонуть было нереально.

Прострелив насквозь суровый пенистый водный туннель, я стянула юбку и выполнила прием самоспаса, даже не держась за каяк. Дважды кувыркнулась в струе, ударилась коленями, плечами и чем-то еще о камни. Перед лицом с бешеной скоростью вылетали из носа последние пузырьки воздуха. Но я всё равно всплыла и сделала самый большой на свете вдох. Кашель. Сопли ручьем. На скуле что-то теплое. Кровь. Наконец меня затрясло от холода.

Наша группа металась на берегу: кто кричал, кто махал, кто указывал в мою сторону. Бешено злой инструктор подгреб ближе и схватил меня за спасательный жилет:

— Давай-ка тебя вытащим. Как же ты нас напугала, девочка! До чертиков напугала.

По голосу было заметно, что он сдерживает ярость из последних сил.

— Пусти, Джефф, — сказала я. — Я сама доплыву. Пусти.

И правда, я с легкостью преодолела спокойный поток. Я шла против течения, несмотря на то что истратила бóльшую часть сил.

В итоге Большая Рыжая выловила мой каяк из воды и вытащила его на берег. Это было великолепно. Ханна ничего такого не говорила. Села рядом со мной и принялась чистить апельсин. Выглядела она бледной. Скармливала мне апельсиновые дольки. Очень серьезная и о-о-о-очень трезвая. Я тоже протрезвела под водой. Джефф капризничал. Во-первых, потому что я едва не угробила каяк и весло, а во-вторых, потому что сразу сдалась на пороге — и он это понял. Наверное, тяжело осознавать, что кто-то из твоих подопечных чуть не утонул. Интересно, как часто это случается. Если вообще случается. Когда мы, нагруженные снарягой, потянулись по лесной тропе обратно, он подозвал меня. Ты что, решила с собой покончить? Шуточки, натянутый, прибитый нервный смех человека, который всем нам в отцы годится.

Пыталась ли я покончить с собой? Отпустив весло под водой. Отпустив ручки велика в детстве. Отпустив руль. Не те вопросы, на которые я знаю ответ.

Позже перед своей дверью Ханна обняла меня за талию. Легонько, словно что-то шепнула, поцеловала в щеку. Старалась быть женственной и заботливой — но не этого я хотела. Веки горели. В груди болело. Я хотела, чтобы из глаз снова посыпались искры.

Она опустила руки на мои плечи, чтобы бережно провести внутрь. Я остановилась и обернулась к ней.

— Нет, — сказала я. — Жестче.

Я положила руку на дверь. Ее рука легла поверх и прижала мою кисть к дереву. Сильно. Пусть губы делают то же, что руки. Пусть бедра.

Я хотела, чтобы меня втолкнули в дверь и швырнули на пол, на колени, задницей кверху: руки заломлены и прижаты к спине, пораненная щека расплющена о грубый деревянный пол, здоровая — готова ко всему, что ее ждет. И лицо Ханны сзади, у моего уха: ты могла погибнуть.

Правда в том, что я была женщиной, думавшей о смерти. Постоянно. Я не могла остановиться. Мертвые дочери. Мертвые отцы. Мертвая форель. Я хотела, чтобы она каким-то образом выбила из меня это, телом из тела, даже если бы ей пришлось меня убить — чего никогда не случалось.

Может, так и чувствует себя пойманная форель, когда ее тянут из воды, волокут по суше, а потом бросают на землю — схватка жизни и смерти. Кого-то освобождают, кого-то съедают, а кто-то просто уплывает, слишком слабый, чтобы выжить. С побитым изъязвленным телом. А когда форель идет на нерест, чтобы выметать икру и умереть, — она что? Пытается покончить с собой? Или создать жизнь?

Дома Ханна заварила мне зеленый чай.

Но тогда нежность меня не трогала.

Всю неделю я каждый вечер ходила на реку. Плавать. В то место, где хулиганы и подростки напивались, сигали в воду и в бурном потоке неслись через пороги. Там никому не было до меня дела. До того, что я старше их всех. И одна. В ночной воде нет нужды чувствовать то, что должны чувствовать люди. В ней есть мрачное спокойствие. И после всех порогов — спокойствие.

В воде, как в книжках, можно забыть о своей жизни.

ПИСЬМО

После того как мама наглоталась снотворного, для нас с ней наступил странный мечтательный период. Каждый день между уроками и тренировкой я сидела в гостиной рядом, а она смотрела сериалы и напивалась. Она походила на зомби. Но однажды мама отставила в сторону гигантский бокал с водкой и тоником. Порылась в сумочке. Сказала: «Лидия». И протянула мне газету с объявлением о литературном конкурсе. Непонятно, блин, с чего.

По условиям конкурса в истории обязательно надо было отразить какие-нибудь важные отношения взрослого и ребенка.

Мы несколько часов обсуждали, о чем мне написать. Я предлагала идеи, а мама сидела с бокалом на диване и со своим южным акцентом говорила: «Да, это хорошо». Или: «И что было дальше? Подумай хорошенько, Белль».

Я выиграла приз. Как она в молодости — за историю, которую хранила в коробке из-под обуви вместе со старыми фотографиями и красной птицей, которую отец нарисовал, когда они познакомились. Мою фотографию напечатали в газете. В день съемки мама сводила меня в парикмахерскую. В день публикации мы пошли в «Севен Элевен» за газетой. Сидели в машине, разглядывали мой портрет и читали маленькую заметку о «писателях», победивших в конкурсе. Мама сказала, что я выгляжу как женщина. Я посмотрела на фотографию и увидела на ней женщину… которой никогда в жизни не встречала.

Я написала рассказ о девочке, на глазах у которой в городском парке педофил пристал к детям и похитил их. Кроме нее рядом оказался незрячий мужчина, он сидел на скамейке. Одинокий — ни детей, ни жены. Просто добрый человек. Им с девочкой надо собрать историю по кусочкам, чтобы помочь в поимке преступника. Когда девочку вызывают в полицию, у нее от страха пропадает голос. Говорить она может только наедине с незрячим. Компенсируя друг другу утраченные способности, они выстраивают цельную картину и помогают спасти детей. Полиция выясняет, что перед осквернением педофил шлепает детей ремнем по голой попе. По звуку ударов его и вычисляют.

Судья конкурса в заметке отметил, насколько зрелую тему я выбрала.

Мама с отцом повели меня на ужин в «Браун Дерби»[45].

Мы не разговаривали. Мы ели.

Это был первый рассказ, который я написала.

О ВОЛОСАХ И КОЖЕ

Есть что-то такое в волосах и коже.

В красивой деревянной шкатулке я храню волосы любимых людей.

Волосы сестры. Мои детские. Волосы сына. Почти-волосы моего мертвого младенца. Волосы лучшей подруги из старшей школы. Из колледжа. Волосы Кэти Акер. Кена Кизи. Моего первого мужа. Моей любовницы, с которой мы были долго, — разного цвета. Волосы второго мужа. Третьего мужа. Шерсть двух моих собак. Шерсть кошек. Волосы — а вот это случайная история — учительницы по английскому из старшей школы, которая была истовой христианкой, так что у меня есть христианские волосы. И волосы буддиста тоже. И атеиста. Волосы гея, волосы гетеросексуала, волосы трансперсоны после перехода и к тому же саентолога. Шерсть белого волка. Серьезно. Мамины волосы.

Да ладно?

Ничего не могу с этим поделать. Когда выпадает шанс заполучить волосы кого-то для меня важного, я пру напролом.

Волосы Кена Кизи на ощупь напоминают ягнячью шерсть. Если смотреть на просвет, они принимают разные формы, подобно облакам, — так дети, глядя в небо, ощущают прикосновение мечты.

В антропологии слово «фетиш» закрепилось благодаря Шарлю де Броссу. Его работа «О культе богов-фетишей» повлияла на правописание этого слова в английском и раскрыла одержимость желания.

Но лучше будет сказать «нечто, почитаемое иррационально».

Фетишизм как психосексуальный термин впервые всплыл в работе сексолога Хэвлока Эллиса примерно в 1897 году. Читали Хэвлока Эллиса? Он что, торчал?

Волосы Кэти Акер похожи на лезвия выцветшей травы — острые и жесткие — и пахнут бассейном.

Это не просто волосы.

Это волосы (и до сих пор, если я встречаю кого-нибудь с прекрасными волосами, я хочу уткнуться в них лицом и затеряться там). И еще кое-что.

Шрамы.

Мне нравится водить по ним языком, будто считывая шрифт Брайля.

Волосы буддиста пахнут гладкими камнями из реки. Волосы христианки — смесью автомобильного салона с долларовыми счетами и лосьоном после бритья. Или как вариант — печеньем с шоколадными каплями.

Я хочу рассказать вам об одной женщине.

Сразу после того, как расскажу о маме. Так как с этого, собственно, всё и началось.

У мамы от рождения одна нога короче другой на пятнадцать сантиметров. В моей жизни это значило нечто совсем иное, чем в ее.

В детстве это значило, что ее жемчужно-блестящий шрам находился точно на уровне моих глаз. Такой белый. Такой красивый. Мне хотелось трогать его. Прикасаться к нему ртом. Когда она выходила из ванной, я обнимала ее ногу, закрывала глаза и видела его видела его видела его. Видела пересекающиеся белые дорожки, слишком-белую-не-кожу на ее несчастной ноге, темную линию ее лобковых волос. Голова кружилась так, что темнело в глазах.

И это еще не всё. Мама закручивала волосы бесконечной спиралью на затылке. Когда она их распускала, они ниспадали до икр. И пахли елкой.

Все желания, что вспыхивали тогда во мне, питались двумя этими образами.

Мама рассказывала, что девочкой растила и растила волосы, чтобы спрятать за ними всё: тело, деформированную ногу, шрамы. Она хотела, чтобы у нее было что-то прекрасное, способное скрыть хромоту.

В мои тринадцать мама начала работать в агентстве недвижимости и получила награду. Она уходила из дома всё чаще и чаще. А выпивки в нем становилось всё больше и больше. Шкафчик в ванной был тесно заставлен бутылками водки. Она отрезала волосы в том самом 1970 году, на пути к своему риэлторскому успеху. Длинный хвост свернулся клубком, точно кот, и прятался в коробке, в шкафу ее спальни. Иногда я сидела там в темноте, нюхала ее волосы и плакала.

СИЛЬНЕЕ

«ТЕПЕРЬ ПОПРОСИ МЕНЯ О ТОМ, ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ».

Может, дело было в том, что мы виделись всего три раза в год. Она жила в Нью-Йорке, а я в Юджине, Орегон. Может, дело было в ее статусе. Она достигла таких высот в академических кругах, что сама возможность быть рядом воспринималась как награда. Или ей нравились мои отвязные бунтарские истории. Или для меня не оставалось места в ее повседневной жизни. Или всё это из-за ее шрама, ее волос — моих перверсий. Но, думаю, самое важное заключалось в том, что она научила меня понимать боль.

Когда мне было двадцать шесть, в Орегонский университет приехала с лекцией крутая профессорка. Сразу скажу, к этому я не была готова. Я строила из себя студентку-всезнайку. Вся такая Сонтаг, и Беньямин, и Делёз, и Фуко. Умничала о Барбаре Крюгер и Ролане Барте… да кому какое дело? Главное: я не была готова к мощному стремительному психосексуальному регрессу, от которого подо мной растеклась лужа.

Когда она вошла в аудиторию, я даже со своей галерки увидела ее серебряно-черные волосы. Заплетенные в косу, они спадали по спине до попы. Лицо и руки цвета Альбукерке. А когда она обернулась на наши ханжеские аплодисменты, я заметила кое-что еще. Прямо под левым глазом, на детски тонкой коже тонко сверкнуло что-то белое. Так просто и не рассмотришь. Я сползла на край сиденья и подалась вперед.

Свет приглушили, осталась только лампа над кафедрой. И тогда я разглядела паутину хрупких шрамов, которая лежала на щеке, охватывала подбородок и спускалась по шее в вырез рубашки.

Я моментально оглохла. В том смысле, что не уловила ни слова из ее знаменитой часовой лекции о фотографии. Как будто слушала из-под воды. Иногда без особого успеха я пыталась перевести взгляд с нее на экран, где сменялись кадры. Дыхание сбилось. Под грудью и между ног всё вспотело. Лицо горело. Скальп, казалось, сам собой сползал с черепа. Рот наполнился слюной. Хотелось, чтобы все вокруг умерли.

К тому моменту, когда выступление закончилось и я спустилась вниз сквозь толпу подхалимов, пробилась через армию клонов и протянула руку, чтобы поздороваться, представиться и посмотреть на то, чего так отчаянно желало мое тело, я уже знала всё.

Она была маминой ровесницей.

За несколько рукопожатий до моего я заметила, что она вытирает ладонь о брюки с такой силой, что вечером в гостинице наверняка обнаружит на этом месте пятно. Пятно на бедре от множества жадных рук. Мне стало чуть-чуть стыдно.

Насколько помню, я стиснула ее ладонь. Отчаянно повторяя про себя: не отчаиваться, не отчаиваться, не отчаиваться, черт возьми. Она подняла на меня тот стеклянный взгляд, которым лектор встречает придурковатых обожателей с их руками и лицами. Когда она отпустила мою кисть, я подумала: ну вот, еще одна придурковатая обожательница. Не исключено, что я пустила слюну.

Ее рука в моей была влажной. Влажной от усилий, затраченных на общение с жадной толпой, хотя ты должна быть одна в целом мире, бескомпромиссно и славно, с единственным возлюбленным — фотоаппаратом. Наводить и снимать. Влажной от наших слюнявых представлений о ней, которые едва не капали на пол. Влажной от пота сотен тупиц вроде меня.

Не знаю, почему я это сделала. Знаю только, что не сделать не могла. Держа ее за руку, я приблизилась к ее лицу и сказала:

— Меня зовут Лидия. Я писательница.

Сказала ее шрамам, проведя по коже голосом и взглядом. Когда я ее отпустила, у меня зарябило в глазах. Ее волосы пахли дождем.

Помню, как уходила из университета с ощущением, что я одна из многих.

Но это был не последний раз, когда я к ней прикасалась.

Тогда я еще не ведала, что желание приходит и уходит, как само того хочет.

Не ведала, что сексуальность — целый континент.

Не ведала, сколько раз человек может родиться заново.

Мама.

До нашей встречи в той аудитории в Юджине, штат Орегон, я побывала на трех местных БДСМ-вечеринках. Рассказать? Меня пригласила бывшая лучшая подруга, с которой мы скатались в тот маленький тур на побережье. На вечеринках происходили классные вещи. Я видела мужчину, полностью обернутого пленкой, за исключением рта и члена. Иногда ему в рот капали воду. Но в основном били по члену, пока тот не покраснел, как разоравшийся младенец.

Я видела женщину, изобильную, как херувим Микеланджело, которую подвесили за сведенные над головой запястья. Ее пизду пороли больше часа, пока та не распухла и не налилась красным, а потом багровым, и воздух вокруг не начал обморочно содрогаться.

Я вернулась туда.

Я видела женщину, бедра которой были утыканы тонкими иглами с голубыми кончиками — двадцать в одном бедре, двадцать в другом. Из ее глаз катились слезы, выброс эндорфинов вздымал ее как цунами, а из пизды бил фонтан.

Я видела на женской заднице алые рубцы от ударов палкой, похожие на вспухшие рельсы. Видела, как трансгендерная женщина протыкает обе щеки чем-то, похожим на шампур, насквозь, даже не моргнув. Видела мужчину, подвешенного на огромных мясных крюках, который аккуратно скалывал с себя гипс. Видела триста вариантов шибари, фистинг, эдж-плей, данжены, распятия и странные электрошокеры, бьющие по каким тебе угодно местам.

Кое-что я испробовала на себе.

Впервые с тех пор, как я была ребенком, возможность смотреть на боль и чувствовать ее кожей стала для меня важнее всего остального. Ничего общего с алкоголем. Ничего общего с наркотиками. Я могла чувствовать. Больше, чем просто чувствовать.

Но я и жаждала больше. И сильнее.

— Скажи мне, чего ты хочешь.

Так это началось. Если я выдавала что-то тупое вроде: «Я хочу поцелуй», — она отвечала: «Нет, неправильно, Ангел». И легко ударяла меня стеком для верховой езды или плеткой со свисавшими с нее колючками.

— Попробуй еще раз, — говорила она.

И я пробовала еще. И еще. Пока не просила то, чего хотела на самом деле.

Чего я хотела на самом деле — так это оказаться где-то на краю самой себя. На грани смерти. Может, не буквально. А может, и буквально.

Хорошо, что я попала в руки к профессионалке. Уравновешенной садистке. Интеллектуалке. Потому что она поняла мой запрос и развила его.

— Ты можешь терпеть боль и идти куда-то? Можешь совершить путешествие?

Не знаю почему, но я подумала о маме, которая произвела меня на свет под гипнозом. «Дороти? Тебе больно? Где больно?»

Сначала я не поняла, что она имела в виду под «путешествием». Мне просто хотелось быть с ней. Хотелось, чтобы она доставляла мне удовольствие через боль. Так что этот ее вопрос меня рассердил. Чтобы ответить, нужно было подумать. Почему нельзя просто приступить к делу?

Но эта женщина была на двадцать пять лет меня старше. Секс как таковой, священный столп гетеросексуальности, она оставила позади столько лет назад, сколько мне тогда не исполнилось. Так что вроде бы будет вполне справедливым сказать, что в ее руках я будто родилась заново. Снова стала дочерью. Студенткой. Спортсменкой. Сестрой. Любовницей. И, что далось тяжелее всего, матерью. Все испытания моей жизни теперь проступили на поверхности моего тела. Рядом с ней.

Даже так: все события, которые причинили мне душевную боль, теперь были доступны для переживания через боль физическую, которая… очищала меня, как вода.

Эта женщина, в отличие от всех прочих в моей жизни, не хотела отношений. В том смысле, когда вы живете с кем-то, и всюду ходите вдвоем, и, глядя на вас, любой скажет: о, смотри, они пара. Или у вас общее домашнее хозяйство, связанное с сожительством или долгой близостью. В реальности шансы видеться с ней, проводить с ней время и чем-то заниматься вместе выпадали, только когда она приезжала на Западное побережье или я отправлялась на Восточное. Как насчет тоски между встречами? Я ощущала ее в синяках, порезах и рубцах, которые держались неделями. В истории моей кожи.

Ладно, не хочу вас пугать. Или шокировать. Просто стараюсь быть точной. Я хочу сказать, что для женщин вроде меня исцеление может выглядеть иначе.

Она читала все мои рассказы, в которых я вживляла себя под кожу отбитых девочек-наркоманок, проституток, малолетних воровок и девочек с горящими волосами. Именно поэтому на третий год она предложила называть ее «мамой». А что же моя родная мама? Она впала в алкогольный ступор, погрузившись в собственную боль, именно в то время, когда я в ней нуждалась. А эта была готова принять меры. Она могла бы убить моего отца. И я хотела, чтобы она выпотрошила меня.

Распятие находилось не в данжене — ничего общего с переоборудованными подвалами в домах людей, которых ни в чем таком не заподозришь. Оно стояло посреди ее солнечного лофта, купалось в белых и золотых лучах в ясные дни, а в дождливые погружалось в чернильную синеву. Установлено под углом, а не вертикально. С мягким сиденьем, как на спортивной скамейке. И с перекладиной для ног. Когда она обвязывала мои раскинутые, как у христа, руки тонким черным кожаным шнуром, я начинала плакать.

— Мама, я хочу, чтобы меня пороли.

Тогда она вынимала плетку-девятихвостку, тоже кожаную, темно-красную, как запекшаяся кровь.

— Скажи, где тебя выпороть, Ангел.

И я говорила. Я умоляла ее. Она стегала меня по груди. Стегала по животу. По бедрам. До самой ночи. Я не издавала ни звука, хотя рыдала до исступления. О, как я рыдала. Словно плакала не я, а кто-то, покидавший мое тело. И потом она хлестала меня там, где родился мой стыд и умер мой ребенок, и я раздвигала ноги так широко, как только могла. До боли в позвоночнике.

А после всего она укачивала меня на руках и пела. И купала в пенной ванне. И одевала в мягкую одежду. И приносила ужин с вином в постель. Только потом мы занимались любовью. И засыпали. Десять лет ушло на то, чтобы вернуть себе себя. Между встречами с ней я плавала в бассейне Орегонского университета. И в литературе на кафедре английского языка. В воде, в словах и в телах.

Моим стоп-словом было «Белль».

Но я ни разу его не использовала.

МОЯ МАТЬ, ДЕМОНОЛОГИЯ

Книги, которые я любила больше всего, учась в аспирантуре, были в конечном счете аморальны. Изнанка литературы. Жорж Батай, маркиз де Сад, Деннис Купер, Уильям Берроуз. Так что можно понять, почему в Кэти Акер я увидела литературную праматерь.

Если вы никогда не читали Кэти Акер, то понятия не имеете, как часто отцы насилуют своих дочерей. Без всяких уловок и истерик. Не пытаясь спрятаться за лиризмом, романтизмом и прочими измами. Отец просто появляется на странице, насилует дочь, и та остается единственной рассказчицей — никогда не оказываясь в позиции жертвы, как вы могли бы подумать. Вы читаете вот с такенными глазами: матерь божья, какое адское дерьмо, — но дочь будет невозмутима. Говоря об изнасиловании отцом, она прозвучит предельно отчетливо, пусть и грубо, а нарратив станет отправной точкой для радикального преображения девочки в женщину-робота или пиратку. Ею будет управляет ярость. Преступление сотворит самое ее тело.

Многие из тех, кого я знала в аспирантуре, от чтения Кэти Акер испытывали шок. Потрясение. В частности большинство подающих надежды молодых феминисток. На самом деле я даже начала отсеивать подруг по реакции на книги Акер. Одни улыбались, понимающе опускали взгляд и прикасались к себе — с ними я продолжала дружить. Другие приходили в бешенство, ну… это были идиотки. Однажды я прочитала отрывок из «Империи бессмысленных» на семинаре по теории гендера. Какая-то девушка расплакалась, выбежала из класса, и ее стошнило. Клянусь. Слабачка, подумала я.

Я читала Акер, особенно главы, в которых отцы домогались, или насиловали, или подавляли, или унижали, или стыдили дочерей, и кивала, кивала, соглашаясь с каждым словом.

Меня ничто не шокировало. Не потрясало. Я чувствовала себя… реальной.

Так что я недолго размышляла, чтобы понять: прежде всего она последовательно разрушает идею отцовской власти. Патриархата и капитализма. А точнее — влияния патриархата и капитализма на тела женщин и девочек. Вообще-то знаете что? Пока я это писала, я чуть не вскрылась. Если вы еще не читали «Кровь и срач в средней школе», всё удовольствие у вас впереди. Каждый год, проводя занятия по ее книгам, я жду увольнения.

Написанные женщинами книги, в которых четко артикулированы эти идеи, можно легко удержать в одной руке. Причем отстрелив четыре пальца из пистолета Уильяма Берроуза.

Но помимо этого, всё, о чем она писала, было буквальным. Конкретный отец, конкретная дочь и необходимость называть вещи своими именами, по-честному. Я читала кусками, останавливалась и оглядывалась, ожидая, что сейчас меня схватят или отвесят мне оплеуху. Что, о таком дерьме правда можно говорить? И его публикуют?

В этом смысле ее книги стали спасением.

Так что можете себе представить, как много для меня значили наша встреча и общение с ней. Feminae a feminae[46].

Много много много людей «знали» ее лучше меня. Я дружу с большинством из них. Но хочу рассказать не об этом. Моя история будет попроще. Но и самые обычные вещи порой ошеломляют.

Я плавала с ней.

Плавала с Кэти Акер в крохотном крытом бассейне «Бест Вестрен»[47]. Хлорки туда набухали будь здоров. Уж поверьте. О хлорке я знаю всё. На Кэти был черно-синий купальник. На мне темно-красный. Она: всё тело в татуировках. Платиновые волосы, короткие, как только что постриженный газон. Лицо и руки в серебре всех форм и видов. Я: с одной стороны голова практически выбрита, с другой спадают длинные белые локоны, как у девушек Брек[48]. Должно быть, мы выглядели как пощечина девичьей красоте.

Я плавала с Кэти Акер благодаря тому, что придумала в Юджине зин — а чем еще заниматься в Юджине — под названием Two Girls Review. Как-то раз мы с моим вторым мужем, пьяные и накуренные, сидели на полу в нашем съемном доме рядом с железной дорогой, и я предложила:

— Давай позовем сюда Кэти Акер — почитать.

Он посмотрел на меня сонным взглядом и сказал:

— Окей.

Казалось, в Юджине всё может происходить вот так, запросто.

Связываться с людьми, которых считаете мегазвездами, совсем не так сложно, как кажется. Я набрала справочную. Он позвонил. Я написала ему, что сказать. И хоба: я плаваю в бассейне «Бест Вестерн» с Кэти чертовой Акер.

Я знаю, мало кто из вас писался бы от желания затусить с Кэти Акер. Некоторые из вас вообще не знают, кто она такая. Но для меня Кэти Акер значила многое. Она была женщиной, взломавшей культуру и гендер, взломавшей языковую тюрьму и вывернувшей всё это наизнанку. Она была женской версией Уильяма Берроуза.

И после нашего плавания она говорила о порке киски.

Для непосвященных: порка киски — это не прелюдия. Господи, большинство знакомых мне женщин никогда не испытывали этого удовольствия, но лучшим из них довелось.

В омерзительном «Бест Вестрен» с его зеленой водой мы плавали кругами. После того, как она целый час тягала свободные веса. Кэти плыла мощно. Пловчихой она была не превосходной, но уверенной. Ее тело выглядело как мышца, с силой взрезавшая воду круг за кругом. А когда она поворачивала голову на вдохе и мне случалось посмотреть в ее сторону, я видела, как блестит ее лицо со всей этой фурнитурой.

Откровения насчет киски случились не в бассейне. И не в моей «тойоте», когда мы поехали в аптеку «Райт-Эйд» купить ей назальный спрей и она начала расспрашивать о моем теле, убедившись, как я плаваю. Хотя, конечно, мне хватало и ее вопросов о теле, чтобы сиденье подо мной намокло. Разговор произошел позже, за ужином, в компании еще четырнадцати человек. Она жевала, отхлебывала вино и между делом рассказывала, что не слишком ярко кончает от пенетрации и любит, чтобы до оргазма ее довели шлепками. Я сидела рядом. Никогда в жизни я так не текла рядом с кем-то, кто просто говорит. Казалось, что я вот-вот соскользну со стула на пол, присосусь к ее коленям и начну канючить, умоляя залезть со мной под стол.

Я разговаривала с ней еще несколько раз. Люди, знавшие ее, согласятся: о традиционных сексуальных практиках она говорила в голос, точно, ясно и выразительно. А о маленьких, обычных, человеческих желаниях — тихо, со стеснением, как девочка. Женщина, вывернутая наизнанку. Всеми женскими сложностями наружу: набухшими, сочащимися, солеными, покрасневшими. Типа: ВОТ вам.

После нашего с ней плавания в бассейне «Бест Вестерн», после аншлага на ее чтении, после того, как ее вытащили в бар, где толпа роняющих слюну людей загнала ее в клаустрофобный ад, примерно в четыре двадцать три утра, я думаю, вы сами знаете, что случилось.

Сок этой дочерней любви к матери, выбитый шлепками из моей киски, затопил кровать. Это было совсем не так, как с фотографкой. Я смеялась. Смеялась от удовольствия.

Мы встречалась еще несколько раз. Обменялись парой писем о сексуальности. Однажды я говорила с ней по телефону, когда считала, что, возможно, влюблена в трансперсону. Вот и всё. И кое-что еще. Она прочла некоторые мои тексты и сказала:

— Тебе нужно продолжать писать. Далеко не всем это нужно. Тебе — да.

Кэти умерла в 1997 году от рака груди.

Кен Кизи умер в 2001-м от рака печени.

Иногда я представляю ее себе хорошей мамой. А его — хорошим отцом. И плаваю в словах.

IV

РЕАНИМАЦИЯ

СЦЕНА УТОПЛЕНИЯ

Мой второй муж был харизматичным нарциссом, мягкосердечным, страшно привлекательным, артистичным алкоголиком. С дьявольски черными кудрями до лопаток. И черными глазами. Кажется. И крошечным рваным шрамом поперек левого запястья. На расставание с Дэвином — поэтом, причем великолепным, — ушло двенадцать лет. Будь оно всё проклято.

Среди знакомых мне невероятно умных, притягательных и красивых женщин я провела дилетантский опрос на тему: почему нас всех, как мотыльков на свет, тянет к мужчинам, которые втаптывают нас в грязь. Они отвечали что-то вроде: «Потому что в этой мрачной любви я встретилась с собой». Или: «Я с детства усвоила, что если страдаешь, значит, всё хорошо, а если получаешь удовольствие — значит, ты плохая». Еще был популярный ответ: «Между шлюхой и святой я выберу шлюху». И, конечно, классический: «Плохие парни гораздо интереснее хороших. Если выживешь. И я по-прежнему так думаю». А также: «Страдание связывает крепче любви» и «Уж лучше почувствовать себя живой и умереть, чем жить, чувствуя себя мертвой». А от этого ответа я чуть не расплакалась: «Он помог мне почувствовать себя той, кого рискнут выбрать». Но сама я готова поддержать только такой ответ: «Мы с ним вместе занимались саморазрушением».

В ночь, когда я впервые переспала с Дэвином, мы выдули двадцать пять бутылок «Гиннесса» и две огромные бутылки вина. Секс я припоминаю с трудом, а вот то, что мы пили, — отлично. В спальне Дэвина мы всю ночь слушали Джима Моррисона. Strange Days и LA Woman — до тех пор, пока музыка не засела у нас под кожей. Проснувшись утром, я посмотрела на стол у кровати и насчитала на нем столько бутылок, сколько мне было лет. Посмеялась, рыгнула и снова вырубилась, припечатанная к кровати его рукой.

Я ничего не чувствовала.

Всё было ради того, чтобы заполнить себя именно вот такой пустотой.

Мы с Дэвином познакомились на встрече по профориентации для студентов-новичков в Орегонском университете в Юджине. Я училась на втором курсе, а он поступил на первый.

Я оглядела всех серьезных аспирантов, что собрались там, и почувствовала себя женщиной с огромной алой «А»[49] на груди — итогом моего пестрого академического прошлого. Я вылетела из бакалавриата в Лаббоке. Бросила бакалавриат в Юджине. А потом вернулась со стопкой оценок D и F и когтями процарапала себе дорогу наверх, к приличным людям.

А потом я заметила парня, которому явно было так же неловко и неуютно, как и мне, — парня с восхитительно длинными черными волосами и ресницами. Я стала за ним следить. Он всё время посматривал на дверь. И ерзал, как будто не умещался на стуле. О чем говорили на встрече, я не слушала. Когда всё подошло к концу, я пробралась к нему и, не глядя на меня, он сказал: «Я чувствую себя здесь так, будто меня могут арестовать», а я, не глядя на него, ответила: «Думаешь, им понятно, что на мне нет нижнего белья?» — и прямиком с профориентации мы отправились в бар и пили не просыхая двенадцать лет — так что, как видите, я была идеально подготовлена к нашей встрече.

Это был великолепный мужчина. Я так говорю потому, что женщины всегда втайне надеются, что однажды их жизнь превратится в кино. Мы ведем себя так, будто мужчины одноклеточные и желают только одного — бесконечного потока роскошных женщин. Но на деле стоит красивому плохому мальчику, обаятельному и самовлюбленному, положить на нас глаз, выбрать нас, как мы тут же разваливаемся на куски. Мы внезапно чувствуем, что из обычной жизни наконец угодили в кино. Как всегда того хотели. Чтобы нас выбрал самый красивый парень. Ретт Батлер. Хотя, безусловно, мы и умнее, и взрослее, и собраннее, чтобы вообще всего этого желать. Или признавать.

Если честно, меня буквально колотило всякий раз, как он подходил к моей «тойоте» и садился внутрь. Четко это помню. Вечная готовность к тому, что он в последний момент сменит курс и запрыгнет в чью-то еще машину. Или кровать. Или дом. Или жизнь.

Наша любовь была жидкой. Выходило так, что выпивку мы оба любили больше всего прочего. А всё прочее, как выяснилось, включало в себя и секс. Мы пили в ванных, на кухнях, в переулках, в коридорах, в барах и в тачках. Пили по дороге на побережье, и всю ночь в баре, и утром — яично-устричные шутеры — в каком-то стремном ветхом мотеле, и на обратном пути в Юджин. Пили до, во время и после занятий. Пили в постели и лежа в ванне, на речном берегу и в розовых садах, на кладбище рядом с Орегонским университетом и на крыше «Принц Люсьен Кэмпбелл-Холла».

Пили «Гиннесс».

Пили дешевое вино, от которого зубы делались лиловыми.

Мы пили «Чивас», потому что у нас был пунктик по поводу Джима Моррисона.

Пили водку, потому что… ладно, из-за меня.

Пили всё, что пил его любимый поэт — Буковски, — и, как и женщины Буковски, я пила с ним наравне.

Мы пили до потери зрения.

Пили до потери сознания. Пропивали свои жизни.

Как-то за выпивкой он сказал: «Хочу быть художником». А я сказала: «Хочу быть писательницей». Мы пили за это. И писали картины. И писали тексты. И каждый час отмечали алкоголем. Танцевали с лесбиянками. Трипповали с хиппи. Употребляли грибы с художниками. Прокалывали шины республиканцам. Бухали с бродягами под эстакадами и на путях. Бухали с друзьями, и врагами, и бывшими заключенными, и татуировщиками, и однажды со священником и байкерами, и однажды со знаменитой актрисой, и с его пьяным отцом, и с моей пьяной матерью, и со всеми людьми, которые нам встречались. Мы ночевали в алкоголе.

Пока мы висели под водой, кончики моих пальцев начинали зудеть от историй.

Пока мы пили, он рисовал безумные лица — абстрактные, по которым невозможно было понять, кто они и что делают.

Пока мы пили, из нас рвалось хаотичное искусство. Мы никак не могли контролировать себя хоть в чем-то.

Мы всё время были заняты. Любили друг друга, создавали проблемы, творили. Устраивали перформансы. Он рисовал, я писала. Он готовил ужины, я зарабатывала. Кажется, во всем этом было больше смысла, чем в наших тупых жизнях. Мы делали и делали.

Искусство. Выражение человеческой фантазии. Эмоции, некогда запертые в наших телах, растекались по всей чертовой округе.

Он часто заставлял меня смеяться. Я не смеялась с тех пор, как мне исполнилось десять. В детстве смех был небезопасен, после потери дочери он причинял огромную боль. Но этот алкаш меня смешил. Постоянно. Иногда я думаю, это было самым лучшим.

Для него я была готова на что угодно. Любовь до гроба…

Пошло оно к черту.

Я уже вру. Стараюсь представить всё политературнее.

На самом деле было сложнее. Гораздо сложнее.

Например, однажды он в отключке сполз по стене в аэропорту, пока я покупала нам обратные билеты из Рино в штате Невада. К тому моменту и я была полумертвой от выпивки. Целую долгую минуту я смотрела на него. Потом воткнула ему билет в карман и оставила вместе со всем нашим багажом одного, а сама села в самолет.

Позвольте мне начать заново.

ДИСТИЛЛЯТ

В первый год мы постоянно пьем в основном «Гиннесс» и катаемся на горных великах по ночам вокруг Юджина и ходим в клуб «Ветс» и ходим в клуб «Ветс» и ходим в клуб «Ветс» и ходим в «Хай Стрит Кафе» эй я тебе отдам пачку своих студенческих чеков на 700 баксов если поцелуешь парня который с нами выпивает он меня смешит мы пьем мы трахаемся. Мы вместе снимаем дом рядом с железной дорогой мы пьем «Гиннесс» разрисовываем тела друг друга красим стены красим всю комнату и трахаемся. Мы любим как сумасшедшие трахаемся как сумасшедшие пьем как сумасшедшие мы делаем перформансы в Юджине он голый на сцене с окровавленной головой свиньи я голая на сцене замотанная в полиэтиленовую пленку мы ставим спектакли на сцене мы ставим спектакли в школе мы живем его черные длинные волосы мои белые длинные волосы привлекательные драматичные люди красиво пьют наша первая ссора я на одном конце ванной со швейцарским армейским ножом он на другом с кухонным ножом мы вырезаем имена друг друга на своих руках я падаю и разбиваю бачок вода извергается наружу он срывает с петель дверь в ванной мы истекаем кровью мы трахаем воду из септика. На второй год мы пьем виски «Бушмилс» мы едем на великах летней ночью в розовый сад мы обираем цветочные головки роз со всех кустов мы раздеваемся и едем вниз по течению Маккензи мы мчимся на тачке из Орегона во Флориду пьем чай из грибов и галлюцинируем в парке Секвойя мы видим как парень погибает на дороге в какой-то ужасной аварии кровь повсюду носилки с телами обочина великолепный вид на океанские скалы кровь и свет фар и скорые и тела как тебе нравилось смотреть прямо как тебе нравилось приближаться к смерти такой Джим Моррисон я хотела оказаться в твоем огне мы глотаем экстази и едем на великах по скоростному шоссе мы едем и едем сквозь все южные штаты хохочущие надоедливые тупицы реднеки ботинки из змеиной кожи и ковбойские шляпы всю дорогу до его дома до Алабамы до моего во Флориде мои родители а потом на максималках назад на запад в Орегон где мы можем быть самими собой запад мы женимся в Тахо на крыше казино «Харви’c» с моими лучшими друзьями любовниками Майком и Дином и моей сестрой и моими родителями Эдиповыми клоунами и его родителями южными баптистскими фашистами и мы пьем с мальчиками-геями и священник из казино с гигантской копной волос зачесанной назад как на обложке музыкального альбома женит нас читает молитву североамериканских индейцев там на крыше казино с видом на озеро Тахо мы смеемся всё время пока едем на лифтах вниз весь год всё время пока на наших пальцах не появляются кольца а на ногах бубенцы. На третий год любовь это острова в Греции архипелаг Киклады поднимающийся из океанической воды как ступеньки для тупых доверчивых пьяных американцев с рюкзаками передвигающихся на паромах мы пьем ципуро мы пьем мавродафни мы пьем рецину мы пьем метаксу метаксу метаксу белые дома бесконечные каменные пляжи горы и оливковые холмы и загорелые люди с темными волосами темными глазами с открытыми объятиями распахнутыми руками рыбаки пекари виноделы женщины с гигантскими сиськами и смех до тех пор пока я не тупею и не пьянею от любви не тупею и не пьянею от Греции пьяная отупевшая блондинка спит пока он идет спать с Грецией. Четвертый год это Лондон и дом-музей Китса и мы ложимся на крохотную кровать на которой нельзя лежать и нас выгоняют мы пьяные туристы спим в Гайд-парке и Галерея Тейт и хор мальчиков в Вестминстерском аббатстве выходит из огромных деревянных дверей я плачу и плачу так красиво эти поющие дети но мы приехали не ради Лондона еда полное дерьмо и люди несимпатичные и шекспировские традиции повсюду до тех пор пока мы не трахаемся в огромном приливном бассейне возле Белых скал Дувра хороший реально хороший паб без американцев но потом несколько безобразных появляются и всё очень очень очень близко к большой драке он пьян он думает он Буковски беги я говорю беги это английские ублюдки мы спасаемся бегством туда где мы хотели быть в Ирландию. Беккет и Синг и Джойс и дом Йейтса мы трахаемся в замке у стены мы трахаемся на камнях в Инишморе мы пьем и теряем сознание в стране Джойса его ботинки смывает в реку мои волосы намокают от дождя мы читаем книги мы хотели бы быть частью истории мы хотели бы быть частью выпивки мы хотели бы быть частью чего угодно только не самих себя мы гуляли и гуляли но почему на фотографиях никто из нас не улыбается. Мы попали в пьесу Беккета? Пятый год перестроенная ферма во Франции мой любимый Майкл с нами его любовник с нами мы живем там месяц мы пьем всё французское вино от 5 до 500 баксов мы пьем шампанское едим кроликов едим крепы и улиток мы смеемся они на вкус как грязь мы едим и едим и пьем ресторан с меню и стенами оформленными Шагалом мы пропадаем в Лувре и обдалбываемся во всем этом искусстве и высоких потолках и я прячусь в туалете сгорбившись и раскачиваясь как маленький тролль в углу пока француженка не спрашивает «Вы в порядке? Вы в порядке?» Назад в Лувр и даже Мона Лиза выглядит глупо обратно на ферму которая не в Париже до которой идет скоростной поезд набирает скорость на скоростном поезде обратно на ферму которая на границе с Нормандией на побережье — стоп — война и память — обратно на ферму столетний восстановленный уголок у очага готовим ужин и пьем и огонь. Вечером следующего дня кошмар мы становимся пьяными за рулем нас тормозят и я хочу хочу чтобы мой любимый друг поговорил с полицией но прекрасный гей остается в машине и Дэвин Буковски начинает драться с французским полицейским и нас чудом не забирают в участок. Геи ссорятся на французской ферме и мы чувствуем себя чуть менее одиноко когда другие люди сражаются с любовью. На шестой год скандалы задают ритм и я-начинаю-писать-книгу и он-начинает-писать-картины и ссоры становятся громче и мы напиваемся сильнее и он-поцеловал-женщину-я-об-этом-знаю и он-поцеловал-женщину-я-об-этом-не-знаю и как люди живут друг с другом и как им удается всё это время оставаться парой и не разбегаться и я пишу всё больше и больше а он пишет картины и моя первая книга и его первая работа в галерее «Сохо» но ничто не останавливает скандалов которые заполняют собой дом и алкоголь и поцелуи которые становятся животными и отчаянными и никаких путешествий и слишком много чтения аспирантура слишком много пишу я читаю и пишу и язык и алкоголь интеллектуальных споров и алкоголь любви никаких путешествий еще больше пишу просто дистанция между двумя телами прорывающимися сквозь страсть но прорывающимися по-разному распадаясь на части в пожарах один разум одно тело распадается. Седьмой год я начинаю диссертацию он бросает аспирантуру пьет и скандалит: всё разбито. Восьмой год мне дают докторскую степень. Я получаю настоящую работу которая кому-то тут точно нужна чтобы обеспечивать чьи-то нужды позаботиться об этой расшатанной паре прекрасных облажавшихся детей подающих надежды наполненных ненавистью к себе наполненных алкоголем мы продолжаем быть женатыми и женатыми и женатыми и продолжаем орать и пить и он пьяный ссыт в угол и падает с лестницы и отключается на лужайке и отключается за рулем и как вы это делаете как куда катится моя любовь? Девятый год вот работа на моей работе ассистентом притворись взрослым вот мой трип с моей коллегой по драме я дарю тебе свою любовь на вынос поезжай во Вьетнам вот жизнь я покупаю ему лофт на набережной в Портленде я покупаю ему алкоголь я стараюсь и стараюсь выкупить нашу любовь обратно я стараюсь и стараюсь но никакие деньги не останавливают его во Вьетнаме он влюбляется Тху-Ха он врет и врет он приезжает домой Тху-Ха и едет назад и я жду его в постели ночь за ночью он остается во Вьетнаме Тху-Ха я остаюсь в кровати дни напролет я не ем я пью пью в одиночку я мочусь в кровать я не двигаюсь я моча и водка и грустная грустная мертвая бездетная женщина со своей работой и со своим домом и своей первой книгой с котом и собакой и деньгами и без мужа Тху-Ха. Десятый год мы притворяемся. В десятый год мы возвращается в Тахо чтобы попробовать вспомнить как притворяться. В десятый год мы пьем на крыше казино «Харви’c» мы пьем в лифте мы пьем вместо того чтобы трахаться пока не слепнем не глохнем и не перестаем хоть что-то чувствовать мы пьем даже по дороге в аэропорт на такси мы доезжаем до аэропорта я иду к кассам чтобы вернуться в Орегон но я знаю что не вернусь ни к чему кроме Орегона я возвращаюсь с билетами он спит прислонившись к стене храпя как все алкоголики все наши чемоданы вокруг него как дети которых у нас никогда не было я оставляю билет в его пьяной сонной руке он обмочился я не могу заботиться об этом человеке. На десятый год он спит с одной из наших общих студенток она пишет мне электронное письмо и говорит что она хороший человек она пишет мне электронное письмо и говорит что он хороший человек она пишет мне электронное письмо и говорит что я хороший человек они трахаются и трахаются я прихожу домой с работы она в отключке на черном кожаном диване он в отключке на полу. На десятый год ты сказал мне что будешь любить меня до смерти ты сказал мы умрем вместе в любви ты сказал что когда мне будет семьдесят пять мы будем смеяться своими ртами с обвисшей кожей и пить за нашу чертовски древнюю любовь ты мне это сказал ты это говорил каждый год до тех пор пока не перестал где ты где мужчина который будет любить такую как я женщину никто кроме тебя не станет никогда никакого мужчины не было для меня даже отца я перестаю есть я теряю одиннадцать килограммов все говорят все говорят ты такая красавица. Как актриса кино. Она красивая, правда?

Я красивая?

Любовь — это жизнь и смерть.

МОЯ ЛЮБОВНИЦА, ПИСЬМО

Я вроде как не хочу вам этого говорить.

Я имею в виду, что собиралась написать целую книгу, кое о чем умолчав. Пропускала слова. Нарочно. И я знаю, зачем я прятала от вас эти слова.

Попросите меня рассказать о моей жизни как о жизни сексуализированного цисгендерного тела, и я поведаю множество историй. Без счета историй о женщине, которой я была и которой являемся мы все. Наши тела — это воплощенная метафора всего человеческого опыта. Вот. Вот что случилось со мной. Вот где я обосралась. Вот где я ослепла. Где раздвинула ноги. Где добилась своего. Где попыталась убить себя или предложила помощь, осмелилась просить о любви или решилась на удовольствие или боль. Или просто напилась и облажалась. Снова. Вот шрамы. Я пловчиха. У меня широкие плечи. У меня голубые глаза.

Попросите меня рассказать о письме — ну, это болезненно личное. Письмо. Мой огонь. В котором истории рождаются из того, что жило и умерло во мне. Она движет мной и станет моей смертью.

Так что когда я говорю вам это, мне немного хочется вас укусить.

По-настоящему укусить. До боли.

Некоторые уверяют, что слова не могут «случаться» с тобой. А я говорю: могут.

В одну из последних ночей с Дэвином я нажралась грибов и пошла гулять вдоль путей. Мы жили рядом с железной дорогой в Юджине — в районе, где в переулках валяются иглы и в то же время яппи пытаются покупать недвижимость и облагораживать пространство. Мне нужно было писать диссертацию. Тем вечером мы сидели на земле. Пили «Чивас» из фляжки. А потом мимо нас медленно поехал поезд, я подорвалась и со смехом погналась за ним, а потом вскочила на него. Понятия не имею, с чего вдруг. Я смотрела назад на своего мужа, который уменьшался и уменьшался, пока не пропал из виду. Мне понравился этот процесс его исчезновения. Вероятно, это был наш последний хороший совместный вечер. Было так классно чувствовать ветер. От ощущения безрассудного движения в никуда у меня перехватило дыхание.

Естественно, минут через пять я очнулась и подумала: «ААААА, что я творю», сказала себе «ПРЫГАЙ ДУРА» — и так и сделала: спрыгнула и покатилась по гравию, как десантник на учениях, пока не затормозила, ободрав всё на свете, и смеялась, и смеялась под кайфом от грибов и свободы. А потом пошла домой. Дэвин сидел ровно на том самом месте, где я его оставила, вроде как в отключке, словно гигантский белый Будда.

Той ночью после падения на гравий я села за компьютер, опустила пальцы на клавиатуру. Руки были сплошь исцарапаны. Предплечья и локти тоже. И подбородок, и щека. Мне нужно было писать главу диссертации, посвященную Кэти Акер, с которой я к тому моменту уже встретилась. Я начала с ее строк, выбрав их референсом для моего критического анализа:

Каждый раз, когда я говорю с одним из вас, я чувствую себя так, словно сдираю с себя слои эпидермиса, которые представляют собой слои всё еще свежей кровавой рубцовой ткани, черной, коричневой и красной, и по мере того, как я отрываю каждых из них, всё больше и больше моей крови стреляет вам в лицо. Вот чем письмо является для меня, женщины («Империя бессмысленных»[50], с. 210).

Начав набирать текст под ее словами, я почувствовала, что меня вот-вот вырвет. И вместо главы взялась за рассказ. Вот первое, что пришло мне в голову: «Я женщина, которая говорит с собой и врет».

Пожалуйста, поверьте, я любила теорию литературы — в том смысле, что глотала научные тексты, словно романы. Я погружалась в монографии, как если бы их воды всецело принадлежали мне одной, я вплеталась всем телом в потоки языка и мысли. Но попытка писать критический академический текст принесла мне боль.

Сильную.

Зачем кому-то нужно такое делать с литературой?

С какой целью, если только не из садистских побуждений заткнуть, утихомирить и упечь за решетку искусство? Для меня писать так о литературе было сродни насилию. В лучшем случае это выглядело бы фальшиво, в худшем — отвратительно, убийственно даже.

Произведения, о которых я писала свою диссертацию, были изумительными образцами скандального искусства. «Белый шум»[51] и «Альманах мертвых»[52] и «Империя бессмысленных» — книга, которая, если вы ее еще не читали, выцарапает вам глаза, обещаю. Книги, в которых культура возвышалась и рушилась, пограничные идентичности бросали вызов культу гражданской добропорядочности, а революционеры поджигали своим освободителям волосы. Войны милитаристские, и расовые рас, и гендерные, и поколенческие, и войны за власть, и войны простого человеческого сердца бушевали от страницы к странице, захватывая мой дух.

Принявшись за литературоведческий текст — а этот жанр был канонизирован мужским академическим миром, — я почувствовала себя палачом. Убийцей. Предательницей. Абьюзеркой. Я спала с тремя своими профессорами — двумя мужчинами и одной женщиной, — думаю, в попытке вернуть свое тело в дискурс. ЭЙ. А как насчет тела? Шумного, влажного, вероломного тела, будто стертого возвышенными мыслями? Так это не работало.

КОНЕЧНО я думала о том, чтобы бросить аспирантуру. Я оплатила билет и прокатилась. Так? Половина из тех, с кем я начинала учиться, забили на университет. Мне не нужно было становиться ученой. Но что-то меня удержало. Какой-то внутренний поединок у меня под ребрами с серым веществом. Какая-то женщина внутри меня, с которой я никогда не встречалась. Знаете, кто она такая? Мой интеллект. Я открыла дверь, а она стояла на пороге — в нахально-красных очках для чтения, в узкой юбке, с кожаным рюкзаком, — и я подумала: кто ты, черт возьми, такая? Приняв защитную позу и осторожно косясь на нее из-под прикрытых век. Берегись, женщина.

На что она ответила: я Лидия. У меня есть страсть к языку и знанию, которые взорвут твой мозг. И я собираюсь написать диссертацию.

Ага. Конечно. Ну как скажешь. А, вообще-то, откуда ты взялась?

О, я думаю, ты знаешь. От твоего отца. А теперь давай, открой эту сраную дверь.

Отец. Чей ум был занят искусством, архитектурой, классической музыкой и кино. Чей интеллект тек по рекам моей крови. Вот тогда эти две «я» и встретились. Та, которую я сама же заставила уйти из дома и пробивать себе дорогу в жизни, и та, с которой я никогда не была знакома или даже не подозревала о ее существовании — разве что она пряталась у меня в руках, в моих пальцах, словно прибитая к земле мечта. Дочь своего отца.

«Я женщина, которая говорит с собой и врет».

Той ночью, когда я оставила позади вагоны всякой херни, мое сердце билось перед компом как бешеное. Первая книга выплеснулась из меня с бурным потоком всего, что прежде подавлялось. Словно внутри оторвался тромб. Мои руки пришли в ярость. Слова изверглись фонтаном из всего моего тела, из всей моей жизни, из жизней всех женщин и девочек, чьи истории застряли у них в глотке. Ничто не остановило бы текст, что вырвался из меня. Руки, плечи, лицо — всё это, в синяках и порезах, дико болело после того, как я выпрыгнула из поезда — или из своего брака — или из самой себя, — но той ночью я писала рассказ за рассказом. Не нужно было выворачиваться наизнанку. Только слова, только мое тело. Я видела, что творится под моей кожей. Я писала до изнеможения. Пока не получилась книга.

Пока и кожа моя не начала вопить и петь.

КОРОТКАЯ ИСТОРИЯ

Итак, моя первая книга рассказов опередила диссертацию и ушла в печать. Меня опубликовало независимое издательство. Из тех, которым плевать, насколько далеко ты уплыла от литературного мейнстрима. Я назвала книгу «Ее другие рты». В каждом тексте с телом происходили опасные вещи. Потому что, вообще-то, они происходят. Происходили. И я знала, как об этом рассказать. Мое тело состояло из слов.

Диссертацию я тем не менее дописала. По ощущениям — всё равно что прошла сквозь огонь. Всё по жести. Я назвала ее «Аллегории насилия». По какому-то странному стечению обстоятельств ее тоже напечатали. Мне до сих пор кажется, что это произошло с кем-то другим. Но вышло нечто удивительно хорошее. Две «я»? Мы начали узнавать друг друга. Я-интелектуалка и я-плоть-и-кровь начали тусить вместе. Расчесывать друг другу волосы. Принимать ванны с пеной, рисовать друг у друга на спинах картинки мылом и чокаться бокалами по вечерам.

Но за это пришлось заплатить.

На одиннадцатый год брака с Дэвином я была преподавательницей чего-то там, со степенью PhD и публикациями. Но женщина, которую я впустила в дом, разрушила прежнюю меня. Ее сумасшедшая интеллектуальная сила поглощала. Мне хотелось не трахаться, а читать. Хотелось не превращаться в мумию по вечерам, а путешествовать по странам идей, думать и взрывать мозг мыслями. Хотелось не напиваться до бесчувствия, а писать. Еще одну книгу. Муж обернулся капризным неуправляемым ребенком. Утопленником. И хотя моя любовь к нему не прошла, она погрузилась в какое-то глубокое темное пространство.

Жизнь Дэвина, на алкогольном топливе и тяге к женщинам, вся ушла в койку. В одной из первых заграничных поездок без меня он нашел себе чужую постель. Пока он был во Вьетнаме, я ждала возвращения слова «муж». Днями и ночами. Десять недель. Одним утром я просто не встала с кровати. И не вставала днями и ночами. Когда надо было помочиться — мочилась. Когда чувствовала голод — плакала. Когда не спала — лежала среди белой пустоты. По вечерам я подъедала маленькие снотворные таблетки. Чему-чему, а этому мама меня научила. Больше и больше таблеток. Засыпая, я надеялась умереть.

Наконец в мой дом вломился один заботливый друг, который начал волноваться за меня. Он и быковатая дайк Лорель выбили входную дверь после того, как я перестала появляться на работе. Он поставил меня под душ. Потом завернул в одеяло. Потом покормил. Буквально с ложки. А потом мы три дня подряд смотрели старые фильмы, пока я не подняла на него взгляд и не сказала: порядок.

Я вспоминала о Броди, о его кларнете и красивых детских руках. Вспоминала своего лучшего флоридского друга, которого моя мама вышвырнула из моей жизни. Моего архангела, Майкла, и то, как мы оба уехали из Лаббока и начали строить свои жизни. Есть множество способов любить мальчиков и мужчин. Или позволить им любить тебя.

Дэвин вернулся, но мы уже никогда не были вместе.

Он спивался под женской опекой. А я своей историей продолжила семейную женскую родословную — страдание, на которое я однажды снова могла рассчитывать, было таким же знакомым, как мама. Дочь. Сестра. Дом. Ее имя — депрессия.

Под толщей этой воды я жила жизнью девальвированной женщины. Не жена. Не мать. Ничья любовница. Ни работа, ни книги не добавляли мне ценности. Я чувствовала себя бессмысленной женщиной-мешком. Тело, которое было не с кем делить, теряло килограммы. Одежда стала болтаться на мне, словно это была не я. Другие женщины делали комплименты моему, как им казалось, запланированному женственному преображению, и я улыбалась им в ответ, но чувствовала себя насекомым. Я перестала мыть голову по утрам и чистила зубы кое-как. Могла зависнуть посреди ванной: тупо смотрю вниз, мокрая, обтекаю после душа. Или так: весь рот в мятной пасте, в поднятой руке зажата зубная щетка.

Если я не преподавала и не ехала на работу или с работы, то сидела дома. Нет, не дома. В помещении. Пустая женщина в помещении. Одна в своей гостиной, я проверяла работы учеников и глядела в широкое окно. Мне всегда было что проверить. Чем не представление о вечности? Маленькая, без единой мысли, чиркаю себе ручкой — и ничего больше. Я пила ровно столько, чтобы чувства отрубились. Постоянно. В день по бутылке или около того. Неизменно. То вино, то водка. По вечерам я смотрела телек, пока меня не спасал сон. Или не смотрела. Это и есть моя жизнь — вот что я ощущала. Медленная, как стоячая вода. С глухим гулом в ушах и ватной головой лучше всего вздремнуть или заварить кофе. Есть улица, дом и холодильник. Удобная бытовая техника и заправка поблизости. Есть машина, чтобы ездить на работу и возвращаться домой. Есть приемлемый линейный сценарий жизни, которому можно следовать. Мне не нужно ничего делать. Или быть.

Но потом, по ту сторону стекла, появилась другая женщина.

Однажды, когда я онемело пялилась на стеклянную святыню панорамного окна, выходящего на улицу, мимо прошла женщина с пепельно-серой кожей и грязными светлыми волосами. На ней были шорты из обрезанных джинсов, топ-бандо и ковбойские сапоги. Ее руки походили на карту. Под глазами темные круги — не синяки, но обмануться легко. Правое плечо подергивалось через каждые три шага. Женщина, идущая мимо. Потом я увидела тощего мужчину в джинсах и футболке Lynyrd Skynyrd[53]. Он шел следом. Горбился. Курил. Скользкий взгляд. Крысиный хвостик до середины спины.

Штука в том, я их видела раньше. Много раз. Примерно два года подряд. Она проститутка. Он сутенер. Их точка в переулке за моим домом. Так мы и жили. Я внутри своей как никогда безопасной и богатой жизни. А они — снаружи, но в их коже и волосах запечатлелись следы и моего прошлого.

Однако на этот раз при виде женщины у меня кольнуло в груди. Было приятно чувствовать что-то к другим. Даже боль. А может, именно боль. Когда они скрылись с глаз, я ощутила во рту что-то теплое. Оказывается, я прикусила щеку.

В тот день я только и делала, что ставила оценки. Грудь и щека ныли. Вечером меня без всякой причины вырвало, что в то время никак не тянуло на сенсационное событие.

Когда я снова увидела эту женщину, взгляд зацепился за одну мелкую деталь. Особенную и важную. Синяк на переносице. Не просто синяк. Всмотревшись, я увидела ее глаза. Голубые. Как у меня. Работы с оценками выскользнули из рук и полетели на пол. Она шла мимо, а я гадала, сколько она весит. И сколько ей лет — сразу и не поймешь. Я думала о том, сколько работ она перепробовала и завалила, эта идущая мимо женщина в шортах из обрезанных джинсов, с бессильно повисшими руками-картами, с синяком и голубыми глазами. Я попыталась вспомнить, сколько денег у меня в кошельке — он лежал в рюкзаке у входа. Я видела ее вялую задницу под кромкой шорт — две безвольные кожистые запятые. Еще немного — и женщина завернула бы за угол. Я подождала, когда покажется ее партнер по танцу. Бездумно постучала по стеклу. Бездумно встала, и пошла к двери, и открыла ее, и вышла на улицу, и подошла прямо к нему, и спросила: «Сколько?»

Я написала короткий рассказ о том, что было после того, как я позвала ее в дом. Я предлагаю ей сесть. Она садится. В рассказе она курит и машинально качает левой ногой. У нее трясется рука. В рассказе я говорю о том, каково женщине, которая преподает английский, смотреть сверху на женщину, которая отсасывает дни и ночи напролет, а сейчас сидит на твоем диване и курит. О том, что я, наркоманка, которой свыше ниспослали целительный и бесконечно малый символ веры под названием «слова», — я смотрю на нее и думаю: она похожа на Деву Марию. Так, должно быть, выглядела Мария после иисуса. Никакому телу не по силам вынести чудо, бремя, невероятную историю, которая управляет миром вне этого тела. Когда я вижу изображение христа, то представляю себе Марию, выпотрошенную, изможденную, уставшую и злую настолько, что ее едва узнáешь.

В рассказе я задаюсь вопросом: что я собираюсь с ней делать, учить?

Люди часто интересуются, правда ли случалось то, о чем я пишу в своих коротких рассказах. Каждый раз я думаю, что тот же вопрос относится и к самой жизни: что, всё это действительно со мной произошло? Тело не лжет. Но когда мы наделяем его языком, разве это не акт художественного вымысла? С восхитительно продуманной композицией, насыщенными цветами и графической структурой. Со стилем и собственной позицией. С упорной уверенностью в могущественной силе памяти перед лицом того грубого и жестокого факта, что единственным свидетелем события было тело.

Обмен свершился. Между женщиной и женщиной. Если она до сих пор жива, то подтвердит мои слова.

Могла ли я дать ей хоть что-нибудь? В пустоте моей тогдашней жизни? В самом деле, что я, черт возьми, могла дать? Женщина с таким количеством дыр. И всё же кое-что было.

Слова.

Ту женщину я пронесла внутри себя студентам и предложила им идеи. Идеи, проникшие мне в сердце. И мое сердце завелось. У этого разговора со студентами был пульс. Кто-то из них включился, кто-то плевать хотел — неважно. Я, счастливая, стояла посреди комнаты со словами и мыслями, которыми могла делиться и сама с собой в пустом классе. Но я была не одна. Я была вместе с тем, что и есть молодость. С художниками, и писателями, и учеными, и барменами, и музыкантами, и медсестрами, и стриптизерами, и юристами, и матерями, некоторые из них разбогатеют и прославятся, некоторые попадут в тюрьму, а некоторые будут работать бухгалтерами, некоторые присоединятся к Корпусу мира или переедут во Францию, некоторые влюбятся, а некоторые покончат с собой, и все, кто навредил нам, и все, кем мы когда-либо были, и все, кем когда-нибудь станем, — все мы встретимся в книгах. Все прикоснемся к оболочке слов. Что такое семья?

Что собой представляли или не представляли слова, они у меня были. И не только мои. Я писала рассказы, писала книги, и чем больше я писала и чем шире открывалась за мною дверь, тем яснее я понимала: задержу в проеме свою гребаную ногу — и гораздо больше таких, как мы, смогут через него пройти. И мы кое на что способны. Вместе. То, что мы могли создавать, было искусством. Которое имело значение. С другими людьми я создавала картины. С другими людьми я делала перформансы. С другими людьми я писала рассказы и устраивала чтения и странные уличные акции: развешивала лифчики на деревьях, или декламировала скандальные тексты, или снимала с машин блокировщики колес, или тянула бесплатный кабель для бедных с другом, который работал в Bell[54], или оставляла хайку о дождевых червях и пёздах на ветровых стеклах тачек на служебной парковке.

И я написала вторую книгу рассказов.

Книжка, которая вышла после гибели моего второго брака, называлась «Превышение свободы». Если вы ее прочтете, то узнаете сюжеты. Это истории людей, которые пытаются строить отношения по предложенным нам всем сценариям. Дочери. Матери. Мужья. Жены. Брак. Это истории о женщинах и мужчинах, которые пытались любить и потерпели неудачу. И снова неудачу. И это истории о людях, которые живут на отшибе той штуки, которую мы называем культурой, в основном о неудачниках… но некоторые из нас — мы же всё еще тут, да? Для тех, кто уже нет. Мне интересно, это мы лузеры? Или сценарии, которые нам достались?

Это непросто — покинуть одного себя и запрыгнуть в другого. Ваша свобода оставит на вас шрамы. Или даже убьет вас. Или одну из ваших личностей. Это нормально, тем не менее. Их у вас еще много.

Сколько раз мы умираем?

Слова, как и мы сами, стоят того.

СЕРОЕ ВЕЩЕСТВО

Может, я и оказалась большой толстой неудачницей в своей попытке создать дом, зато придумала, как построить кое-что другое на его месте. Унылый мешок унылого говна, которым была моя жизнь, я превратила в дом слов.

Первым домом из слов, который я построила, был литературный журнал. Обычно, когда кто-то говорит «литературный журнал», все представляют себе что-то маленькое, белое и девственное вроде прежнего «Ежеквартального обзора Вирджинии»[55]. О нет, только не это. Наш журнал был грандиозным. Тридцать на двадцать сантиметров, на склейке, полноцветный — получите-распишитесь. Контркультурный. Каждый номер был посвящен какой-нибудь теме, которая деконструировала — мой любимый научный метод из всех, что я освоила, — само понятие «литературного журнала». Взять хотя бы темы. Божественная непристойность. Взрыв. Разновидности насилия. Чужаки. Управляли всем я и мои чертовски умные и охрененно талантливые друзья — мы были прямо как гаражная рок-группа, только с бумагой и компьютерами. Сами учились редактуре, дизайну, верстке, осваивали шрифты — а потом замешивали всё это и делали из каждой страницы отдельную галактику. Изображения и текст то воевали, то танцевали друг с другом. Стихи перебивали прозу, гигантские фотографии сисек захватывали белое пространство и вытесняли поэтические строки. Высокое искусство оказывалось под одним одеялом с низким. Слова Юсефа Комунякии[56] рядом со словами какой-нибудь бездомной женщины, или граффитиста, или незамужней матери, о которой раньше никто не слышал. Наши страницы убивали расстояния. Мы решили, что текст может быть всюду, где бы нам ни вздумалось. На этих больших белых страницах мы печатали Энни М. Спринкл, и Андреса Серрано, и Кэти Акер, и Андрея Кодреску, и Джоэля-Питера Уиткина[57]. И прямо тут же — бывших заключенных, бывших наркозависимых и алкоголиков. Разрушали святость литературных публикаций, дав волю искусству со всем его шумом и жаром. Все мы где-то работали днем. Все просиживали допоздна, чтобы создать что-то важное. Все тратили уйму времени, проклиная задротов в синих фартуках «Кинко’с»[58]. Я забрасывала еду и арендную плату в наш огромный неблагодарный рот. Мы выигрывали награды. Получали гранты. У нас действительно получилось что-то стоящее, хотя и не знаю, что именно, — но оно казалось нам правильным и кажется таким даже сегодня. Мощный взрыв суперновой[59].

Я, черт возьми, всё это любила.

Почему?

Это была первая вещь в моей жизни, ради любви к которой не приходилось раздвигать ноги. Хотите — верьте. Хотите — считайте это красивой фразой. И так и этак — правда.

Благодаря этому дому слов случалось кое-что еще. Благодаря дому слов я встречала писателей, которые так или иначе читали мои тексты. Благодаря дому слов находила голоса и родственную интонацию, которая точно отзывалась у меня внутри — там, где, как мне казалось, я была совсем одна. Были и другие, такие как я. М-м, много таких, как я. Ломавших каноны жанров. Стремившихся в своих текстах к невозможному. Исследовавших новоиспеченными умами незнакомые территории. Сочинявших. Возможно, саму жизнь. И самих себя.

Я сталкивалась с этими людьми на конференциях, и чтениях, и перформансах, и выставках. Мы забивались в угол, выпивали, смеялись и обсуждали секретные арт-проекты. Мы общались как подпольщики, что читают маргинальную литературу, поглощают запретное искусство до потери сознания и слюной исходят над текстами, рвущими лицо в клочья, — пусть у этих текстов нет шанса увидеть свет. Хотите знать, какие два слова описывают, чтó все эти люди значили для меня и до сих пор значат?

Клан.

Священный.

Мне не нужно объяснять, почему люди вступают в банды, или создают сообщества в тюрьмах, или доверяют только тем, кто следует их бандитскому кодексу. Я без проблем могу понять, почему люди вылетают из колледжей, или бросают работу, или обманывают, или нарушают закон, или рисуют баллончиком на стенах. Только на обочине нормальной жизни, хотя бы чуть в стороне от нее, некоторые могут почувствовать друг друга. Мы делаем это, чтобы сдвинуть рамки того, что называют семьей. Мы делаем это, чтобы стереть и создать заново в самих себе свою родословную. Чтобы сказать: я тоже была здесь.

И знаете что? У меня обнаружился близнец.

Я говорила, что мой знак зодиака — Близнецы?

«Близнец» не в биологическом смысле… хотя кто знает, как именно генетика передвигается по хайвеям крови и клеток. Мой близнец в нашем клане — блондин. У него голубые глаза. Необычные взаимоотношения с предложениями. Странный взгляд на культуру и сторителлинг. Огонь в пальцах и извержение вулкана в голове.

Я встретилась со своим близнецом, когда меня чудесным образом пригласили на чтения в Государственный университет Сан-Диего. И его тоже. Нас обоих позвали потому, что наши тексты были, скажем так, неординарными. Насколько мне известно, ни у кого не нашлось для них хорошего слова. «Экспериментальные» звучит тупо, «новаторские» — на удивление высокомерно. Как ни назови этот процесс, но когда берешь всё, что знаешь о создании персонажей, фабул и сюжетной линии, и взрываешь, как петарды, воткнутые в голову Барби (чем я промышляла в детстве), — выходит именно то, чем мы занимаемся. Какой термин ни возьми, но если хочешь описать любовь к слову, которая сильнее верности традициям и правилам словоупотребления, — термин будет относиться к нам.

Ланс Олсен и я, мы — и у меня есть кое-какие основания это утверждать — языковые бандиты.

Если вы еще не обрели ни близнеца, ни своего клана, прошу: бросьте все дела, бросьте нынешнюю жизнь. Отправляйтесь на поиски. И близнеца, и клана. Я серьезно. Потому что меня и родственно-словесная связь, и клан довольно ощутимо спасли от самой себя. Попробуй я хотя бы год жить так же, как мое окружение, надолго меня не хватило бы.

Погуглите Ланса Олсена — и увидите, что он рок-звезда клана, к которому мы принадлежим. Но я люблю его и пользуюсь его вечной поддержкой не поэтому. А вот почему: его слова делают мои слова более возможными. Благодаря его языку мой мозг перестает кипеть и начинает стрелять новыми идеями. В его книгах момент поцелуя на губах Ницше, или секунды перед началом фильма в кинотеатре «Молла Америки», или мгновение перед взрывом, который стирает все разногласия между воюющими сердцами, заставляют вас забыть всё, что вы знали раньше о начале, середине и конце.

Вы узнаете, что он автор и издатель в Fiction Collective Two. Как и я. Если погуглите FC2, то найдете их миссию: «FC2 — одно из нескольких альтернативных издательств Америки, издающих художественную литературу, которую крупные издатели США считают слишком провокационной, новаторской или неортодоксальной для коммерческого рынка».

Не знаю, как для вас, но для меня «неортодоксальный» звучит слишком заумно. Так что вот: я — мародерка и создательница домов из слов. Мы с моим близнецом — подельники. И мы идем за вашими женщинами и детьми.

СВЕТСКОЕ ЧУДО

Не все чудеса случаются по воле бога или от взгляда на небеса.

Сказать, что зимнее происшествие в начале моего четвертого десятка было чудом, — значит не сказать ничего. Всё началось с малого. С моих рук. Той зимой я разослала короткий рассказ как образчик моего письма. Маленький, под названием «Хронология воды». Я отправила его в четыре места: в приемную комиссию магистратуры изящных искусств Колумбийского университета; на соискание постоянной должности преподавателя; на грант в фонд поддержки Литературных искусств Орегона; в «Поэты и писатели»[60] — на некий грант, именуемый «Писательский обмен». На протяжении следующего месяца почтовый ящик одаривал меня точно такими же письмами, как те, что я получала во Флориде, когда я страстно мечтала о плавательной стипендии и колледже. Но на этот раз их читала только я, взрослая женщина, которая без дураков, по-честному вложила в этот мир кое-какую часть своей разоренной личности. Они пришли одно за другим — белые, геометричные, пахнущие как «а что если?»

Меня пригласили в Колумбийский университет.

Мне предложили работу преподавателя.

Я выиграла грант на 3000 долларов.

И получила грант «Писательский обмен».

Всё это за один месяц.

НИЧЕГО подобного со мной в жизни не происходило никогда. И, скорее всего, вряд ли произойдет. Словно в море моей жизни расступились воды. Словно в моих ранах оказалось еще что-то кроме боли.

Я есть я: выбрала работу, а не университет. Это важно — об ученой степени в области изящных искусств я мечтала больше всего на свете. Вы даже не представляете, как сильно. Всем своим сломанным маленьким сердцем. Но сделать такой выбор я не могла. Надо было выживать — вот что я выбрала. Надо было позаботиться о себе. За меня никто этого не сделал бы. Так что засунула поглубже желание называть себя писательницей, которая едет в Колумбию. Как и желание быть пловчихой, которая едет в Колумбию.

Я получила грант и купила на эти деньги машину. Мечтала поехать в Париж, но вместо этого купила машину. Надежную машину, чтобы ездить на работу и с работы. Я не повела себя в ресторан, не купила себе шампанского, не ела шоколад.

Слава богу, даже для такой деструктивной женщины, как я, не нашлось никакой альтернативы вручению гранта в Нью-Йорке, иначе я забила бы и на это. Практически вопреки себе я отправилась в Нью-Йорк. Туда, где писатели.

«Приз» за победу на соискание гранта «Писательский обмен» фонда «Поэты и писатели» — то, ради чего вы едете из одного штата в другой. В моем случае — из Орегона в Нью-Йорк. Вам нужно выбрать писателей, с которыми вы больше всего хотите встретиться, а ребята из «Поэтов и писателей» очень сильно постараются организовать такие встречи. Нужно выступать на чтениях в «Национальном клубе поэтов», жить в «Грамерси Парк Хотел» и по вечерам пить скотч с умными классными людьми, как будто вы тоже одна из них. Нужно будет встречаться с редакторами, издателями, и писателями, и агентами на шикарных ланчах и ужинах. Насколько шикарных? Я храню салфетки и квитанции. С 1996 года.

Судьей по художественной номинации была Кэрол Мазо. Я приехала только из-за нее. Ее тексты называли «экспериментальными». «Новаторскими». «Неортодоксальными». Но ее странное помогает моему странному чувствовать себя лучше. Я хотела встретиться с Линн Тиллман, Пегги Фелан и Эвридикой. Не знаю, известны ли они вам, но для меня это охренеть какие интеллектуалки. Я и не думала, что реально с ними увижусь, — просто напилась, вписала их имена в форму, которую мне прислали, поржала, пёрнула и отправила ее обратно. Помню, как подумала: да куда уж там. Чтоб меня. Но Фрейзер Рассел[61] их всех собрал. Вот так и случились четыре самых приличных и счастливых вечера в моей жизни. Дорогущие ужины — да я за аренду жилья платила меньше. Еда, такая вкусная, что я почти падала в обморок. Вино, от которого во рту всё плавилось. И женщины — такие умные, такие творческие, такие великолепные и осязаемые с этими своими телами и умом… короче, я была готова блевануть, обмочиться и кончить одновременно. Долбаные небеса, это ваш облачный морок или что? Женщины, которые были любовью всей жизни моего мозга.

Четыре женщины, писавшие неконвенционально. Намеренно неконвенционально. Дико, страстно, полнокровно, неустрашимо взрывая дом языка изнутри, неконвенционально. И все четыре настаивали на телесности содержания. Они не имели отношения к массовой литературе. Прорезали свои удивительные пути почти на краю мейнстрима, почти без оглядки на тупой мейнстрим — должно быть, так вода прорезала Гранд-каньон. Я хотела писать как они. Следовать за ними. Было ощущение, что для таких, как я, их тексты раздвинули морские воды.

Не могу передать вам, сколько раз у меня сбивалось дыхание, когда я разговаривала с каждой из этих женщин. Когда смотрела им в глаза. Пытаясь увидеть в них себя. Вряд ли я сама говорила много. Возможно, вообще молчала. Трудно вспомнить что-нибудь о себе, хотя я помню почти каждое произнесенное ими слово. Но в одном я крепко уверена: никогда не была так… счастлива.

В той поездке случилось еще кое-что волшебное. Со мной из Орегона туда приехал один парень-поэт. Он выиграл грант в поэтической номинации. Выяснилось, что я знала его еще по Юджину. Невероятный, прекрасный, выдающийся Джон Кемпбелл. Среди поэтов, с которыми он попросил встречи, был Джеральд Стерн. Этот ужин и беседу я никогда не забуду, поскольку Стерн вывихнул плечо и весь вечер просидел в подвязке, из-за чего жестикулировал только одной рукой. И несмотря ни на что, он производил впечатление. У нас также был ланч с Билли Коллинзом и Альфредом Корном. Последний мне очень понравился. А первый разговаривал с моими сиськами. А еще мой друг-поэт попросил сводить его в джаз-клуб вместо одной из полагавшихся ему встреч. Так что мне удалось посидеть в полуметре от Хэмиета Блюэтта в одном клубе и в четверти от Маккоя Тайнера[62] — в другом. Когда я вернулась в гостиницу, мои трусы были насквозь мокрыми от восторга — голову даю на отсечение. Бесконечная благодарность тебе, Джон Кемпбелл.

Великие возможности, скажите? Писатели из Орегона в большом городе. Даже сейчас, вспоминая об этом, я улыбаюсь и чуть ли не писаюсь.

Но от той поездки во рту осталась и сладогоречь. Маленький камушек с тех пор застрял у меня в горле. Маленький камушек грусти из-за неспособности сказать «да». Меня пригласили на встречу с редактором издательства «Фаррар, Страус и Жиру». Он расспрашивал о моей судьбе в плавании и предложил набрать материал на нон-фикшн. На воспоминания там или что-нибудь такое. Я одеревенело стояла, скрестив руки на груди, кивала и улыбалась как дура. Он ждал, что я подхвачу его идею. Ничего ничего ничего не вылетело у меня из горла. Он пожал мне руку и пожелал удачи. И дал бесплатно несколько книг.

За ужином я сидела между Линн Тиллман и обожаемой редакторкой «У. У. Нортон» Кэрол Хоук Смит[63], которая, к сожалению, уже умерла. Линн всё убеждала ее опубликовать меня в «Нортоне», и Кэрол склонилась ко мне и сказала: «Ну, хорошо, пришлите что-нибудь». Ее свирепые маленькие глазки просверливали мой бестолковый череп. Большинство людей, сойдя с самолета в Орегоне, немедленно бросились бы в почтовое отделение. А мне потребовалось больше десяти лет, чтобы хотя бы вообразить, как я кладу что-то в конверт и лижу на нем клейкую полоску.

После чтений в «Национальном клубе поэтов» ко мне подошла Кэтрин Кидде, агентка «Кидде, Хойт и Пикард» и спросила: может, я хочу, чтобы они представляли мои интересы. Прямо вот так, в лоб. Мой маленький камушек грусти в горле. Меня оглушило, я улыбалась и пожимала ей руку. Я думала, что сейчас расплачусь перед всеми этими нарядными людьми. Но у меня вырвалось только: «Я не знаю».

«Ну, тогда ладно», — ответила она.

Все эти распахнутые руки были протянуты ко мне.

Видите, как важно понимать, что сломанные люди не всегда знают, как сказать «да» или выбрать важную вещь, когда она находится прямо перед ними. Это стыд, который мы носим в себе. Стыд за мечту о чем-то хорошем. Стыд, который не позволяет нам поверить в то, что мы достойны находиться в одной комнате или стоять на одном пути с теми, кем восхищаемся. Огромные алые «А» у нас на груди.

Я никогда не мечтала стать адвокаткой, когда вырасту. Космонавткой. Президенткой. Ученой. Докторкой. Архитекторкой.

Даже не мечтала стать писательницей.

В некоторых людях устремления замирают. Трудно соглашаться или придумывать, когда чувствуешь только необходимость драться или бежать.

Если я попаду назад в прошлое, устрою себе тренировку. Стану женщиной, которая научит ту меня вставать, желать нужных вещей и как просить о них. Женщиной, которая скажет: твой ум, твое воображение — это твое всё. Смотри, какая красота. Ты заслуживаешь места за тем столом. Этот свет осеняет нас всех.

Уже в самолете, по пути на запад, когда вечнозеленые леса и реки вновь проступили через родную сплошную морось, я поняла, что если и была женщиной-писательницей, то, определенно, сломанной. В самолете я опустошила до черта крошечных утешительных бутылочек. Я возвращалась в Орегон без контракта на книгу, без агента — только с массой прекрасных воспоминаний в голове и сердце, воспоминаний о том, как здорово, наверное, быть писательницей, раз можно ужинать и проводить время в такой чудесной компании. Единственная награда, которую я себе позволила получить.

Но что-то во мне всё же родилось.

МЕЧТАЯ В ЖЕНЩИНАХ

Иногда разум просто рождается позже — после того, как преодолеет все волны на своем медленном пути. В конце концов, ты никогда не была одна. Разве это не благодать — то, что прорастает сквозь одиночество?

C Маргерит Дюрас ты должна лечь на кровать в комнате в чужом городе — чужом для тебя, — достаточно далеком, чтобы ты сама была в нем иностранкой. Забыть свое имя, свой язык. Растерять всю свою идентичность. Забыть о том, чтобы вообще думать. На длинных, слегка приоткрытых окнах должны быть ставни. Комната должна быть синей. Пол — каменным. Ты должна быть голой. Ее дыхание шепотом проходится по твоей коже. По всей длине тела. Спускаясь вниз. Вслушайся в звуки кипящего вокруг города — они повсюду. И дальше — в шум океана и ветра за гулом человеческой жизни. И еще дальше — звук крови в ушах и биение сердца, и то, что говорит о тебе кожа твоей любовницы. Ночью пойдет дождь. Открой окна. Ощути влажное желание. Нет никакой изнанки, только тело. Любовь до смерти.

С Гертрудой Стайн будет еда и бумага. Чай и деньги. Она произнесет это c изяществом. Она скажет это, поглощая мороженое. Еда и бумага. Круг из плоти. Так любезно. И затем всё это снова и снова.

Создай тишину для Эмили Дикинсон. Тихонько пой псалом меж ударами бури. Позволь приподнять макушку на твоей голове. Видишь? Между всеми вещами есть пространство. То, что казалось тебе небытием, несет в себе источник жизни.

В соседней комнате Х. Д.[64] разрушила стены, но смотри, как теперь по-новому свет танцует по поверхности всех вещей. Даже ноги у тебя новые.

С Элен Сиксу тебе следует закрыть глаза и открыть рот. Шире. Настолько широко, насколько открывается твой рот. До пищевода. И легких. Шире. Открой так, чтобы треснул позвоночник. Бедра разошлись в стороны. Матка заполнила себя собой. Шире. Разинь глотку пизды. А теперь говори своим телом из своего другого рта. Прокричи телесную молитву. Это и есть письмо.

Джин Рис прошла сквозь громадный корпус литературы, как вода, прорезающая каньоны.

Адриенна Рич нырнула на глубину перед тобой. Ее погружение сделало возможным появление языка на поверхности перед тобой. Дыши. Ощути, на каких широких плечах ты стоишь, дотягиваясь до воздуха. Прими всё это.

С Маргарет Этвуд и Дорис Лессинг ты станешь решительной: будешь знать, когда засмеяться и опрокинуть рюмку, когда и с кем заплакать, а когда схватиться за винтовку.

Джанет Уинтерсон превратит мелочь в нечто огромное, как космос.

Тони Моррисон поможет тебе проплакать дорогу домой[65].

Лесли Мармон Силко шепчет, что рассказ будет длинным. Нет, еще дольше. Даже еще дольше. Дольше, чем что-либо.

С Энн Секстон и Сильвией Плат пей в баре. Дьявольски смейся в приглушенном свете. Пой мужские песни, грязные и пьяные. Произноси скабрезные тосты. Раскачивайся вперед и назад, пей тьму, грейся в этой топи женщин, знающих всё то, что известно женщинам. Хотя бы одну ночь.

Когда возникнет нужда ощутить сердце мира и почву под своей жизнью, на краю ущелья под ночным небом тебя будет ждать костер, у которого Джой Харджо споет песню о твоих костях.

Иди вперед — с Энн Карсон, — восстанови обломки жизни, по словечку за раз, игнорируя грамматику и форму, которые поддерживают гудеж культуры. Устрой словесную войну, используй ее и строй, рассыпая старые смыслы, как конфетти из разодранной в клочья бумажной куклы. Строчки, что остались… они рычат, пробудившись.

С Вирджинией Вулф тебе, вероятно, предстоит долгая прогулка по саду или вдоль берега. Возможно, прогулка продлится целый день. Вулф возьмет тебя за руку и оглянется по сторонам. За вашими спинами останется история. Перед вами будет обычный день, который, конечно же, и есть вся твоя жизнь. Как язык. Маленькие спинки слов. Уходящие за горизонт.

Я в ночной синей комнате. Писательской комнате. С кроваво-красным столом. В комнате с реликвиями и святилищем. Я создала ее для себя. У меня на это ушли годы. Достаю из-под стола бутылку скотча. «Балвени». Тридцатилетний. Мой янтарный шот. Я пью. Согреваю губы, горло. Закрываю глаза. Я не Вирджиния Вульф. Но у нее есть строка, от которой мне становится лучше: «Приводи в порядок все обломки, что попадаются тебе на пути».

Я не одна. Неважно, что было у меня раньше и есть сейчас, — письмо со мной.

V

ПО ТУ СТОРОНУ УТОПЛЕНИЯ

ЗАПУСКАЙ

День рождения вашего второго бывшего мужа, ну, знаете, того, с которым вы развелись, потому что он переспал не с одним, а с пятью охренеллиардами разных женщин, и он звонит вам в два ночи в хлам пьяный из Парижа, где вы когда-то вместе снимали квартиру и занимались искусством, потому что у него день рождения и он сообщает, что влюблен в женщину, которая напоминает ему вас в ваши двадцать три года — я, кстати, переключилась на второе лицо, потому что если скажу «меня», вы представите себе Хизер Локлир[66] или вроде того, так что — ВАС. Вам тридцать семь, вы движетесь к вашим грандиозным сорока. Вы разведены печальный печальный второй раз. Вы в Южной Калифорнии. Живете одна. Проверяете, точно ли ваши волосы светлые всё еще оттого, что вы блондинка. Делаете эпиляцию.

Итак ваш второй бывший муж звонит вам в свой день рождения и сообщает что влюблен в женщину которая напоминает ему вас в ваши двадцать три и что они с ней вместе сделали татуировки на пальцах на которых обычно носят кольца и она так на вас похожа и поведение ее так похоже на ваше и ее запах так сильно похож на ваш запах в двадцать три что вы просто тихо вешаете телефонную трубку бросаете взгляд на вашу тридцатисемилетнюю кожу и идете к своему письменному столу открываете ящик с алкоголем достаете бутылку и выпиваете целую бутылку скотча посреди ночи садитесь за руль и ведете машину на север по шестиполосному скоростному шоссе в Южной Калифорнии где теперь живете благодаря своей великолепной новой работе приглашенной писательницы-преподавательницы творческого письма потому что вы сделали смелый шаг и бросили его потому что не хотели выполнять роль включателя и так далее и хотели вылезти из всего этого и начать свою собственную жизнь так что вот она вы на этом шоссе в красной тачке с вашими светлыми волосами и в черном платье и на шпильках чтобы доказать себе что вы всё еще такая же привлекательная как сраная реклама «Блэк велвет» и погодите-ка минутку, что это блестит вы видите какие-то красивые огоньки справа мерцай мерцай маленькая звездочка и ВЖУХ вы вылетаете на встречные полосы через разделитель с камнеломкой между южным и северным направлениями шоссе на скорости девяносто буквально прорезаясь сквозь них до ран которые не заживут и через недели и попадаете в ночной выпуск новостей машина не слушается тормозит, поднимая клубы дыма — чудом — на полосе в правильном южном направлении.

Вы знаете, что делать. Вы вдавливаете в пол педаль газа. Смеясь маниакальным смехом тридцатисемилетней разведенной женщины, которая вроде бы должна быть помертвее, но пока нет.

Тоненький нудный голос у вас в голове говорит сворачивай на следующий съезд и тащи свою пьяную задницу домой но вы словно смотрите на всё из-под воды и поворачиваете и отпускаете руль как будто руки уплывают в разные стороны и БАМ вы врезаетесь в лоб другой тачки и подушки безопасности вылетают как две громадные жирные дряблые сиськи и появляется полиция и вы невероятно пьяны и все вокруг слегка пахнет порохом и скотчем и это мэ-эм выйдете из машины и мэ-эм встаньте на ноги и сосчитайте от ста в обратном порядке с закрытыми глазами и это вот сделайте лицо кирпичом и удержите яйцо на левой сиське что там еще?

Вас, в наручниках, просят «подышать в трубочку». Цифры зашкаливают — вы пьяны за пределами возможного. Даже не пытайтесь. Вы максимально не вправе садиться за руль. Найдите-ка меня в состоянии алкогольного опьянения. Да, и если в ваших костях осталось немного жара, на пути в участок вы умоляюще посмотрите на затылок молодого полицейского и скажете: «Не могли бы вы просто отвезти меня домой?» С этими вашими, как вы считаете, пухлыми губами и кипенно-белыми волосами, а он посмотрит на вас с — вы это поймете — жалостью во взгляде: мол, женщина, ты же старая, как дерьмо мамонта.

В тюрьме начнется перезагрузка. Первое, что произойдет — уже произошло, — вы в тюрьме. Вы тут не впервые. У вас уже есть привод. Не слишком-то многим об этом известно, тем более что выглядите вы в точности как писательница в модных шмотках, которая преподает творческое письмо.

Второе, что произойдет — уже произошло, — с вами в камере еще одна женщина. В героиновой ломке. У нее текут слюни, она крепко обхватила трясущиеся колени, бьется затылком о стену и харкает примерно каждые восемь секунд. У вас болит левое плечо. Ноги онемели. Вы садитесь рядом. Внешне вы такая немножко мученица сраная, чересчур белая и дружелюбная писательница-преподка, но чего не видно невооруженным глазом — так это того, что вы никогда не были «чистой» за все эти долгие годы, которые вдруг схлопнулись до размеров человеческой головы. Не слишком ли вы раскатали губу насчет вашего прекрасного выздоровления, насчет дистанции между вашим настоящим и прошлым?

Это подводит вас к тому, что случается и уже случилось в-третьих, — к тому, как быстро вы становитесь юниверсаловским Смотрителем[67], хотя это ВЫ жалкая лузерша, которой нужна ПОМОЩЬ. Так что вы жертвуете свои носки и держите за руку эту пятидесятилетнюю темнокожую женщину, которой запросто может быть всего двадцать восемь. Вы обнаруживаете, что звоните бойфренду этой королевы крэка с размазанной по слюнявому лицу тушью — вылитый Элис Купер. Нет, серьезно, вы оплачиваете звонок — у нее на шее синяки от пальцев, но она умоляет вас набрать его номер, и вы набираете, вмешиваетесь в ситуацию, превращаетесь в безресурсного менеджера, просите снять обвинения, чтобы женщину выпустили, раз совершенно очевидно, что он ее душил, и ведь потом у нее в жизни будет одно адски важное дельце, в котором вы, конечно же, выступите свидетельницей, и тогда берегись, чувак, ведь вы специалистка по феминистским исследованиям, и он перебивает вас рассказом о том, что она сделала с его гостиной, и его котом, и его мотоциклом при помощи бейсбольной биты, и не успеваете вы и глазом моргнуть, как он обзывает вас гребаной-пиздой-шлюхой-тупой-сукой и бросает трубку.

Бесстрашная, вы кричите охранникам, чтобы они дали толстой женщине тайленол, пока одна там христианская курица c шелковым шарфом несет какую-то чушь о парне из гостиничного бара, который, как она уверена, был ей ниспослан во славу господа нашего иисуса христа и запазухи его.

Внезапно вся эта ваша деятельность берет с вас психосоматическую дань: ваши похмельные зелено-блевотно-кишечные помои дают вам под дых, и с ощущением кирпича где-то внизу позвоночника вы понимаете, что вам нужно срочно высрать болото говноскотча. Что вы и делаете, конечно, на виду у всех, как это заведено в тюрьме. И плевать на дорогие шмотки, красивую позу жертвы и буквы PhD после вашего тупого имени приглашенной преподки — вам всё равно придется срать перед всей толпой.

Ну да, дичь.

Вы закрываете глаза.

Вы дышите.

Вам пока не стыдно за то, что вы натворили.

Вы просто арестованная женщина.

Раскаяние — оно придет потом.

Дайте-ка отмотаю назад.

Расскажу, в кого я врезалась.

СТОЛКНОВЕНИЕ КАК МЕТАФОРА

Я врезалась в темнокожую женщину метр пятьдесят ростом.

В момент аварии меня это не расстроило. В момент аварии я была пьяна, как обезьяна, так что все события той ночи выглядели так, словно их густо смазали вазелином и запустили в слоу мо. На огромной дистанции от моего сердца и того, что оно могло бы обо всем этом сказать. У зависимых есть проблемы с пониманием важности происходящего. Всё было как-то не в фокусе.

У меня сработали подушки безопасности. Пуф. Если с вами этого никогда не случалось, знайте: это нечто. Это громко. Как хороший выстрел. И кругом пахнет порохом. Если вы держали руль обеими руками, они принимают удар на себя и на них остаются ожоги от трения. Голова не ударяется о ветровое стекло: сначала вы впечатываетесь лицом в подушку безопасности (на ощупь как Мистер Мишлен), потом резко бьетесь затылком о подголовник. Ну а после вы типа просто сидите и ждете, когда осядет пыль и мозги соберутся обратно. Помогает закрыть глаза и подождать, пока всё вокруг не перестанет двигаться.

Я врезалась в темнокожую женщину метр пятьдесят ростом, которая не говорила по-английски.

Я знаю, что не говорила, потому что после того, как я посидела, пытаясь сообразить, сломано ли у меня что-то или там не жжется ли до боли — ничего такого я не чувствовала в частности потому, что обезболила себя бутылкой скотча, — так вот, я открыла дверцу машины и осмотрелась. Моя красная «тойота королла» стояла под странным углом. Весь перед всмятку. Ее машина, белая, кажется… походила на тачку из старых «Гремлинов», слева — огромная вмятина прямо до лобового стекла. Рот наполнился чем-то теплым, металлическим. Значит, я прикусила язык. На ограждении скорчилась женщина, она плакала и произносила слова, которых я не понимала. Волосы чернее сгустившейся вокруг нас ночи. На лбу шишка с мячик для гольфа. Никакой подушки безопасности. Белую юбку периодически слегка задирало ветром.

Я врезалась в темнокожую беременную женщину метр пятьдесят ростом, которая не говорила по-английски.

Я поняла, что женщина вынашивала жизнь, потому что на ее животе безошибочно угадывался бугорок от ребенка. В тот момент меня не цепануло — эмпатия алкоголички, я уже говорила. Хотя где-то глубоко-глубоко в животе меня прострелило. Я села с ней рядом. Она запричитала и схватилась за живот. Я спросила: «Тебе больно?» Она даже не взглянула на меня и не ответила. Я бездумно обняла ее за плечи. Понятия не имею, почему она позволила мне это сделать. Она раскачивалась. Безутешно.

Я ничего не чувствовала. Нет, прямо буквально. Не чувствовала рук, ног, жопы. Не чувствовала собственного лица.

Женщина пошарила в кармане юбки и вынула мобильный телефон. Я подумала, что она позвонит 911, но нет. Мне было видно, как она пытается набрать номер. Кого-то, кого она знает. Кого-то, кто может прийти на помощь. Совладать со своим мобильным, зажатым в руке, я не могла. Тупо смотрела на него. Не различала цифр. Не соображала, как его включить. Сидела, как дохлый грызун. Почувствовала, что от меня слегка несет мочой.

Не знаю, сколько мы так просидели. Звук проносящихся мимо автомобилей успокаивал. Через некоторое время показались три полицейские машины и скорая. Помню звуки сирен, пытавшихся переорать друг друга. Полицейские перегородили отрезок дороги, на котором мы находились, — эстакаду между северным и южным направлениями шоссе. Я закрыла уши руками. Помню красные, синие и белые огни, мигавшие там и сям. Из-за этих цветных водоворотов всё выглядело так, словно мы находимся в подводном мире.

Полицейские немедленно нас разделили. Ее сразу отвели в скорую. Меня… меня они спросили, всё ли в порядке, и я ответила заметно пришибленным «да». Они позвали парамедика, чтобы меня «осмотреть», но никто особо не волновался, раз уж я могла ходить и говорить. На мне не осталось ни синяка, ни шишки, ни ссадины — я только стерла кожу на руках подушкой безопасности. Диагноз: в хламину пьяная. Все хлопотали вокруг беременной женщины и ее нерожденного ребенка. Не моего. Мой уплыл в небытие.

Проходя проверку — а я сходу завалила почти все тесты подряд, хотя чему тут удивляться, учитывая количество выпитого, — я подумала о маме. Серьезно: когда полицейский велел мне закрыть глаза и проделать фокус с пальцем на кончике носа, передо мной появилось мамино лицо. Опухшее от выпивки и подернутое печалью… не материнской печалью Мадонны. А той, что замещает радость, которую год за годом выкачивают из твоей жизни.

У меня есть детская фотография мамы, сделанная между операциями на ноге и бедре. На этой карточке она без гипса. Вероятно, за несколько лет до того, как бабушка развелась с дедушкой — он домогался маминых сестер. На снимке маме лет тринадцать. У нее там самое милое в мире лицо, но что-то в наклоне головы, что-то в опущенном взгляде… в ней уже сквозит печаль.

Я знаю, так не бывает, но каким-то образом в ней угадывается женщина, которая, едва притронувшись к бутылке водки, уже ее не выпустит. Угадывается пузырек со снотворным. Чудовищный, неправильный брак, из которого она всё равно не сможет выйти. Я вижу маму, чьи дети ускользают от нее стремительно, как рыбки, вырвавшиеся на волю. Я вижу, как на помощь приходит рак — ради того, о чем незадолго до маминой смерти мне скажет ее сестра: «Каждый день всю свою прелестную жизнь она мучилась от боли — не одно, так другое. Теперь ей, по крайней мере, будет хорошо».

Как подавленные боль и ярость воплощаются в теле? Становятся ли, оставленные без внимания, дочерними ранами или чем-то еще? Цветут в животе, как антидитя, как органическая масса из чувств, которым нет выхода? Как мы зовем эту боль ярости в женщине? Мамой?

В лице на снимке я не вижу, что дети принесут ей радость, — хотя она и утверждала это за неделю до смерти, а я думала, глядя на ее молочно-белое сморщенное девчачье тело: как?

Когда коп застегнул на мне наручники и отправил на заднее сиденье копмобиля, я была довольна. В машине тихо. Запах освежителя воздуха и кожи. Я закрыла глаза. Где-то очень глубоко внутри я ощутила крошечную боль за женщину, в которую влетела, и за то, что было в ее животе. Но для меня это оказалось слишком, так что я открыла глаза и уставилась на полицейского, который что-то писал на маленьком планшете.

На миг я без лишней драмы пожелала себе смерти. Но никаких других чувств не возникло. Я просто как есть сидела там, на заднем сидении полицейской тачки, — плоская, простая и глупая. А потом меня увезли с места аварии в участок на дыхательный тест.

В голове, внизу, у основания черепа, возле шейных позвонков, я не хотела я не хотела я не хотела я не хотела я не хотела не хотела или хотела?

Хотела?

Ночь тянулась долго, как бывает всякий раз, когда облажаешься. Это как ночь длиною в год. Или как все годы жизни, которые вдруг срываются и мчатся перед тобой по кругу, причитая, как брошенные дети. Ты не можешь о них позаботиться. И даже не хочешь. Хочешь сбежать, а эти дети-годы пусть остаются на обочине. Ну вас. Я вам не мама.

После вскрытия моей маленькой девочки врач сказал мне в своем кабинете: «Мы не обнаружили ничего, что можно было бы уверенно связать с ее смертью. Ни обвития пуповины, никаких явных физиологических проблем. Вот копия отчета о вскрытии. Мне очень жаль. Иногда такое случается, и этому нет никаких объяснений». Я смотрела на белую стену за его головой. Он протянул мне анкету специальной терапевтической группы для родителей, чьи дети умерли.

Я вышла от врача и направилась в больничный туалет. Сняла штаны и пописала. Какое-то время сидела так. А потом начала рвать эту белую анкету на мелкие кусочки и стала есть их, беззвучно плача.

Я врезалась в темнокожую беременную женщину, которая не говорила по-английски. Она сидела на грязном серебристом ограждении и плакала. Я видела, как дергаются ее плечи. Она зарылась лицом в ладони. Она произносила в эти ладони слова, которых я не понимала. Она держалась за живот, и раскачивалась, и рыдала. Когда меня увели, я почувствовала облегчение, я почти благодарила копов — странных спасителей. И про себя думала: заберите меня от этой женщины. Я не могу находиться с ней рядом. Я не могу на нее смотреть. Я не могу вынести того, что она вообще существует. Сам вид горюющей матери мог меня прикончить.

КАК ЛЮБИТЬ МАМУ ПОСЛЕ ЕЕ СМЕРТИ

Я впервые встретилась с мамой, когда она родилась с одной ногой на пятнадцать сантиметров короче другой. Шрам шел вверх по внешней стороне, на уровне детских глаз. От колена до бедра. Прокладывая вверх широкие жемчужно-восковые дорожки. Дети склонны залипать. По утрам, когда мама одевалась, я приближала лицо к шраму так, что глаза дрожали от напряжения.

Я впервые встретилась с мамой, когда родилась через кесарево. С ее наклоном таза младенец не прошел бы по родовому каналу, не повредив череп. Когда врачи разрезали плодную оболочку — амниотическую мембрану — между нашими с ней телами, мои глаза уже были открыты.

Я впервые встретилась с мамой в ее детстве. В операционных и больничных палатах, которые на годы и годы стали ей домом. Внутри ее гипсовых повязок. Рядом с нелепой толпой детей-гремлинов. Она ковыляла в ботинке с приделанной снизу десятисантиметровой деревянной платформой.

Я впервые встретилась с мамой, когда кулак отца промахнулся мимо щеки, прошел в миллиметре от ее головы и пробил в кухонной стене дыру в форме разинутого рта, которая оставалась там много лет.

Я впервые встретилась с мамой, когда мать моего отца сказала в ее присутствии:

— Не понимаю, зачем тебе понадобилось жениться на калеке?

Я впервые встретилась с мамой, когда она сказала мне, что единственный мужчина, искренне ее любивший, был геем и умер — «смертью, растерзавшей его тело, Белль». До того как стало известно, что такое СПИД.

Я впервые встретилась с мамой в день, когда она сказала мне, что видит вещи, которых нет, но они есть: например, армии, пересекающие по ночам скоростное шоссе, или морских змеев возле моста Золотые Ворота, или летающую тарелку над крышей ее дома в Порт-Артуре, Техас, или бешеных пуделей на грушевом дереве рядом с нашим домом в Стинсон-Бич. Мне было двенадцать.

Я впервые встретилась с мамой в тот вечер, когда мне пришлось отскребать ее, пятидесятипятилетнюю, размазанную по полу, в казино «Билокси» в Миссисиппи. Кожа на ее лице была мягкой и опушенной, как головка младенца.

Я впервые встретилась с мамой вечером накануне первой из моих трех свадеб, когда она повернулась ко мне и сказала: «Я чуть не вышла за ковбоя родео. Его звали Ти Джей». Следующим утром на свадьбе на пляже Корпус-Кристи у нее началось кровотечение, как обычно бывает на том этапе менопаузы, когда месячные сходят с ума: огромное алое пятно расползлось сзади, как будто ей выстрелили в задницу.

Я впервые встретилась с мамой в исступлении наших ссор, пока мы мерились друг с другом силой ярости весь мой подростковый возраст и ее зрелые годы, и она с удивительным упоением никогда не уступала, и никто никогда никого не побеждал — мы были просто два женских голоса, в которых, как в раскатах грома, утопает мир.

Я впервые встретилась с мамой внутри ее боли, боли в ноге и бедре, длившейся всю ее жизнь. Шрам длиной с руку скрывал стальную пластину, изображавшую кость. Ее тело пребывало в боли всю свою жизнь. Каждый час своего существования.

Я впервые встретилась с мамой, когда она подписала документы для колледжа и освободила меня.

Я впервые встретилась с мамой, когда она пела «Я вижу луну, луна видит меня, луна видит всех, кого я хочу видеть, благослови бог луну, и благослови бог меня, и благослови бог всех, кого я хочу видеть». Ее голос, убаюкивающий меня. Вес отца — давящий, давящий.

Закрыв глаза, я вижу ее.

Помню, как впервые увидела, как она плавает, когда она оставила отца беспомощно стоять по грудь в воде и присоединилась ко мне на глубине. Каким мощным был ее боковой захват. Какая радость была на ее лице. Каким прекрасным был блеск светлой кожи ее рук. Ее долгое скольжение. Вода, поглощающая правду о ее боли, ее браке, ее ноге.

Моя мама любила плавать больше, чем все, кого я знаю.

Лебедь.

ВАШИ НАЛОГИ В ДЕЛЕ

Эрнесто

Алихо

Анхель

Мануэль

Рик

Рикардо

Сонни

Леброн

Педро

Джимаркес

Лидия

Заметили что-нибудь в этом списке?

Шесть мексиканцев, один итальянец, один афроамериканец, один ямаец, один белый, с позором уволенный со службы в ВМФ и оскорбленный до взрывоопасного состояния, и я. Цвет штата Калифорния.

Отряд. Все во флюоресцентных оранжевых жилетах на обочине скоростного шоссе, мы собираем ваш мусор с помощью палок-подборщиков с щипцами на концах. По крайней мере, таким было одно из заданий на неделе. Самое простое и наименее унизительное. Кем мы были на бумаге:

Проникновение со взломом (без ограбления)

Хранение

Хранение

Вождение в состоянии опьянения

Домашнее насилие

Вождение в состоянии опьянения

Хранение

Управление автомобилем без прав или регистрации транспортного средства, оставление места ДТП и отсутствие удостоверяющих личность документов

Публичное пьянство и непристойное обнажение

И большое белобрысое

вождение в состоянии опьянения.

Дорожная бригада в Сан-Диего в мире раскаленного асфальта и лосьона для загара всё равно что в дерьмовейшем ремейке «Хладнокровного Люка»[68]. Очаровательные загорелые люди — те, кому платят за милые белоснежные улыбки, за осветленные локоны, за лазерную эпиляцию всего тела и его частей, — проезжают мимо вас, как будто вы камнеломка или олеандр. Или хлам в разделителе между расходящимися, словно одежная молния, полосами на жизненном шоссе. Когда мимо проносится машина, волосы сдувает с лица и его обжигает горячим воздухом. Шум движения и глянцевая оболочка жизни приводят вас в бешенство.

Никакой Пол Ньюман не вдохновляет вас на подвиги. Вы просто набиваете мусором сраные полиэтиленовые мешки. Наполнив один, завязываете его, оставляете у обочины и топаете дальше. Останавливаться нельзя. Если застреваете на месте, к вам подходит офицер Кайл и делает выговор. Если огрызаетесь, всё просто — отправляетесь прямиком за решетку. Но тем не менее вы всё равно изобретаете… способы двигаться как можно медленнее. Спешить без толку. Всё равно впереди ждет только еще больше мусора. Бесконечный мусор. Да и вы сами — часть этого мусора, прямо ходячая его реклама.

Если не считать с позором уволенного Рика, в глазах которого читалось «Я ВЫБЬЮ ВСЮ ДУРЬ ИЗ ЛЮБОГО, КТО СО МНОЙ ЗАГОВОРИТ», мы с корешами медленно, но по-настоящему сдружились. Вы бы и не подумали, правда? Богатенькая блондинка средних лет и с вислыми сиськами — и кучка калифорнийских отморозков? А вот не тут-то было.

Люди, которые попадали в тюрьму больше одного раза, чуют друг друга.

Мужчины в своих мужских сообществах общаются с помощью системы гендерных кодов. Движения рук и направление взгляда. Позы. Обмен фразами с тройным смыслом. Небольшие стычки и невидимые сражения. Всё, иерархия выстроена. Так что я мало говорила, никогда не красилась, носила мешковатые штаны и до усрачки старалась работать не «как женщина». К счастью, у меня плечи и сила пловчихи.

На второй неделе я в одиночку подняла кусок железнодорожной шпалы. Закинула его на плечо. Даже чувствуя, что позвонки сплющились, как стопка бумаги, я выглядела достаточно дерзко, чтобы быть… какое бы слово подобрать? Своей в доску.

Никогда в жизни меня не воспринимали меньше женщиной, чем тогда.

Помню, как рассказала об этом коллеге. Одна из немногих, она знала, чем я занимаюсь в бригаде день за днем, прежде чем вечером отправиться на свою шикарную работу приглашенной писательницы-преподавательницы и учить многообещающих юных магистрантов тому, как писать еще прекраснее.

— Они говорят в твой адрес непристойности? — спросила коллега. — Они что-нибудь делают… ну, знаешь, странное? С тобой или просто рядом? Тебе не страшно с этими людьми?

Я просто уставилась на нее. Попыталась представить себе, что было у нее в голове. «Эти люди» — горстка мужчин, по большей части представители этнических меньшинств и мелкие хулиганы — и блондинка, которая… кто? Кем, по ее мнению, я была? Она преподавала мировую литературу и ездила на «бумере».

Кем я была. Осужденной с самым лучшим английским языком. Когда Джимаркес спросил меня, чем я зарабатываю на жизнь, и я сказала, что преподаю английский в Университете Сан-Диего, он рассмеялся.

— Эй, ребята, зацените. У нас тут профессорша, — выкрикнул он, когда мы сдирали какое-то дерьмо со стен здания окружной избирательной комиссии.

Легкий смешок заклокотал в груди остальных мужчин. И улыбочки. Как они улыбались — такого вы точно не видели. Вся эта их темная кожа словно распахнулась. Они хлопали меня по спине, клали руку на плечо, качали головами и смеялись, смеялись, смеялись.

— Но ты сейчас с нами, сестренка? — сказал Джимаркес, потряхивая дредами.

После этого они все стали звать меня «доктор». Знаете, чего они все от меня хотели? Чтобы научила их говорить получше — так, как говорит большинство. Они хотели еще английского.

С дорожной бригадой я обрезала водоросли возле парка «Си Уорлд» огромным тупым секатором и потом из-за здоровенных мозолей не могла удержать стаканчик кофе.

С дорожной бригадой я таскала тяжести, от которых моя спастически-сколиозная спина болела так, что придя вечером домой, я сразу ложилась в ванну, лежала в ней и плакала.

С дорожной бригадой мы отмывали граффити и закрашивали их беспонтовой серой краской. Заливали гудрон. Выносили бетон, дерево и стекло из заброшенных зданий. Однажды Рик порезал руку и от злости пробил дыру в стене. И получил за это дополнительные дни. Думаю, он заодно посещал группу по управлению агрессией.

В основном мы получали задания очищать мир — чтобы люди могли притворяться, что он не похож на грязную, неорганизованную, неконтролируемую гигантскую, размером с земной шар, компостную кучу.

Как-то раз мы чистили туалеты в парках. Если вам не довелось выуживать из толчка тампоны, иголки, презервативы и окурки — считайте, вы не жили. И желтые резиновые перчатки не очень-то помогают чувствовать себя лучше.

Больше всех я сблизилась с Эрнесто. Он играл на классической гитаре. Я никогда не слышала и не видела его игры, но за разговором он перебирал и зажимал воображаемые струны. В перерыве или за перекусом я расспрашивала его о гитаре, и он отвечал на своем «спанглише» — но мне не требовался никакой язык, чтобы наблюдать, каким красивым он становится, рассказывая о музыке. Или чтобы следить за его руками. Через некоторое время по его просьбе я стала кое-что переводить. По слову за раз. «Доктор Лидия, как по-английски будет meterse on líos? Как по-английски un llamamiento a la compassion?» Попасть в беду. Просить о сострадании.

Все те недели мы работали. Мы потели. «Мы» — с тех пор я не могу использовать это слово в привычном значении. Для него нет подходящего перевода.

На восьмой неделе бригаду отправили в парк «Бальбоа». Под эстакадой мы разделились на группы. Деревья и кустарники вокруг были плотные и пышные, так что, к счастью, нам хватало тени. Пахло так, будто рядом вода, — возможно, из-за какой-то продвинутой системы орошения, благодаря которой парк всегда оставался зеленым, ярким и привлекательным для туристов.

Я, Джимаркес, Эрнесто и круглолицый итальянец Сонни ворошили своими палками мусор. Джимеркес крикнул — эй, парни, — и указал на маленькую тропинку, уходящую в кусты. Мы последовали за ним. В начале дня офицер Кайл высаживал нас на парковке, а в конце Джимаркес делился с нами сигаретами, от которых становилось хорошо. До сих пор не знаю, что там было. Вот мы и пошли за ним. Потому что благодаря ему под конец работы всем становилось легче.

И вот мы шагали по этой маленькой тропинке, как вдруг Джимаркес остановился, так что Эрнесто тоже остановился, и я остановилась, и круглолицый Сонни мягко врезался в меня сзади. Впереди спокойно, насколько это вообще было возможно, спал бомж.

Думаю, некоторые его именно так и назвали бы.

Не могу подыскать слово поточнее. Но, думаю, многие люди сказали бы «бомж», судя по его виду. И запаху. У него была огромная, как у Гризли Адамса[69], борода. Спутанные волосы как попало торчали в разные стороны. Возможно, в них водились насекомые или кто похуже. Его отечная от алкоголя кожа была красной и рябой. Нос — щербатым, как поверхность луны. И несло от него сладкой перекипевшей яблочной мочой недельной давности. До слез, до жжения в носу. Ростом он был где-то метр восемьдесят, а весил, похоже, под сотню. Его брюхо походило на вонючий холм.

Но что в нашем бомже было самым поразительным — и от чего Сонни чуть не блеванул не сходя с места, — так это огромные опухшие гениталии над спущенными до колен штанами. Прямо-таки гигантские. Фиолетовые яйца размером с крокетные шары. Член как рептилия, которая вырвалась на свободу. И гвоздь программы. Примерно в полутора шагах — огромная куча человеческого говна. Бомж улыбался во сне. Храпел. Сонни поперхнулся.

Джимаркес сказал: «Ебать», Эрнесто заржал, Сонни согнулся, будто его вот-вот вырвет, а я произнесла: «Шшшшшшш! Не разбудите!» И мы попятились назад, как дети, которые увидели нечто запретное. А бомж? Он просто дрых — с тем звуком, с которым спят дети и щенки.

Когда мы вернулись к группе, никто и словом не обмолвился о бомже. У Рика под его мелким черепом мигом щелкнула бы пружина, и он бы вышиб у бродяги все мозги. Ну и мы ни за что не стали бы докладывать обо всем чистюле офицеру Кайлу. Он бы нашего бомжа просто арестовал. А мы-то знали, каково это — быть арестованным. Не раз и не два. Мы-то знали, каково это — облажаться. Отключиться пьяным. Вонять. Не хотеть жить. Проснуться мордой в асфальт. Говорить — и чувствовать, что слова путаются и подставляют тебя. Торчать неделю в отеле, услышав по телеку, что полиция проводит зачистку. Когда рядом нет никого, кто мог бы тебя понять. Скрываться, вести двойную жизнь. Может, мы и не успели пожить с распухшими до размеров Техаса гениталиями, но метафорически знали, каково это — не контролировать какие-то части тела или потерять связь с какой-то частью себя.

Так что мы просто оставили его там. Вроде как с миром. Рядом с его дерьмом.

Vagabundo[70].

В последнюю неделю моих общественных работ нас послали выпалывать сорняки вдоль гигантской асфальтированной дороги. Она вела к какому-то понтовому строению на типа живописном холме. В богатом районе, кишащем белыми людьми с их мексиканской и филиппинской обслугой. «Деревья» вдоль шоссе были тощими, так что в тени удавалось спрятать разве что пол-лица и, может, еще плечо. За первые два часа мы выдули огромную желтую канистру воды — на солнце было градусов тридцать семь, не меньше. Чтоб они были прокляты, эти крошечные бумажные стаканчики-конусы[71].

К последней неделе тело привыкло к работе. Я не натирала руки, не страдала от боли в запястьях и всегда держала при себе запас викодина, так что моя спина вела себя не хуже остальных. У меня не кружилась голова на солнце, я приносила в пакете для ланча достаточно еды, курила сигареты Джимеркеса, а в перерывах мы с Эрнесто практиковались в английском. Я не чувствовала себя несчастной. И неплохо загорела.

Вот только я каждый день возвращалась домой, в свою маленькую плюшевую обеспеченную жизнь. А половина бригады — за решетку. Эрнесто исчез в середине девятой недели. Какое уж тут «мы». Ну ладно. Это всего лишь язык.

На вершине холма мы сделали перерыв. Укрылись в тени огромной сосны Торри, как под зонтом. Нас обдувал свежий бриз. Мы пили воду. Жевали свою жалкую еду из коричневых пакетов. Я думала о том, как Эрнесто играет на гитаре, хотя подозревала, что занят он совсем не этим.

В тот день, так или иначе, я ощутила, что всё подходит к концу. Небольшое дело, которое я делала вместе с мужчинами, которых никогда больше не увижу. От этого мне почему-то стало непоправимо грустно. Но мысль, что я «отбыла» наказание, будоражила. Я закрыла глаза и отпила колу из стеклянной бутылки. Так просто. Мне хотелось, чтобы Эрнесто был рядом. Пил колу. Открыв глаза, я посмотрела на свои руки — они выглядели совсем не мексиканскими. Мои руки, они выглядели просто… тупо.

Потом я подняла взгляд на холм и увидела огромную бетонно-деревянную вывеску с названием здания, к которому мы только что пробили себе путь. «Олимпийский бассейн Серритоса».

Я соревновалась в нем в четырнадцать лет. Выиграла стометровку брассом. Иногда мне кажется, что я успела побывать повсюду.

ОБРАЩЕНИЕ

Я тут подумала. Может, те, кто завязал с католичеством, спасаются фильмами? Нет, серьезно. В неформальном опросе, который я недавно провела, абсолютно все бывшие католики продемонстрировали необычайный интерес к кино. И чем оно серьезнее и эпичнее — тем лучше. К тому же нам по-прежнему нравится сидеть в темноте: если когда-нибудь позакрывают все кинотеатры, вы увидите кучку бывших католиков, слоняющихся по улицам и ищущих темный ящик, в котором можно засесть и испытать катарсис…

Левая сторона сцены, входит Минго[72].

Энди Минго на обоссанном «исузу трупере».

После того лобового столкновения студент-магистрант курса, на котором я преподавала в Университете Сан-Диего, ворвался в мою жизнь кинозвездой и предложил взять у него одну из машин. К моменту нашей встречи я уже была женщиной, разбившей свою тачку.

Впервые я встретила Энди во время своего собеседования на должность преподавателя в Университете Сан-Диего. Он чуть мне всё не испортил — сидел там, немного похожий на Марлона Брандо. Я стояла, изо всех сил стараясь звучать как можно умнее и убедительнее, втирала что-то про постмодернизм как человек, которого университет должен немедленно нанять, а он кривил в мой адрес пухлые губы, и буравил взглядом, и что там у него — плоская выемка над носом, как в «В порту»? Клянусь богом, реплика «Я мог бы посоперничать…» засела у меня в мозгу. Отчетливо помню, как подумала: вау. Беда с этим парнем.

Когда пришло время вопросов, Энди Минго поднял руку.

— Какой философии вы как преподаватель придерживаетесь в отношении литературы, которую должны читать студенты кафедры творческого письма?

Студенты подались ко мне.

Я сказала:

— Всё. Они должны читать всё, что попадет им в руки. И то, что им нравится, и то, что они ненавидят, — всё. Вы же не станете прыгать в пустой бассейн, правда? Литература — это медиум. Вы должны в ней плавать.

Он скрестил руки на груди. Впился в меня взглядом. Разочарованным. Это явно был не тот ответ, на который он надеялся.

Тогда я подумала вот что: иди нахуй, Минго. Сколько ты книг написал, здоровый сексуальный мужик? У тебя проблемы с чтением? Можешь поцеловать мой зад.

Чудесным образом я получила работу.

Каждый день, когда я видела его в мастерской творческого письма, он сверлил меня взглядом так яростно, что я думала: как бы мой череп не дал трещину. А если не череп, то что-нибудь еще.

После того насыщенного телефонного звонка из Парижа, который привел к безусловно предумышленному вождению в нетрезвом виде, Энди заявился ко мне в кабинет и принес свою повесть. Хорошую. И предложил попользоваться одной из его машин. Моя была уничтожена. Как и моя жизнь.

Я согласилась.

В этом автомобиле был его запах. И он сам. На водительском месте. На руле. В органайзере между сиденьями, где я нашла кассеты с музыкой, которую он слушал. Боб Дилан, The Cure, Sublime. В бардачке, где я обнаружила зажигалку и бумагу для самокруток. На полу салона, над которым он явно сильно потрудился с пылесосом. Двигатель перегревался.

Я была из тех преподавательниц, что обсуждают со студентами их тексты где угодно, кроме кабинета. Я никогда не верила в авторитет институций. Так что разрешала студентам выбирать места для встреч — там, где они были в своей тарелке, — и приходила туда беседовать о литературе. С Энди — в кофешоп на отшибе, средиземноморский, с открытой террасой. Там мы сидели под бугенвиллией и апельсиновым деревом и говорили о письме.

О литературе, ну да. Смешно. Разговор с самого начала был вовсе не о ней. Мужская похоть разделывала женщину под орех.

Мы с ним явились в солнцезащитных очках. Поскольку никто их так и не снял, я засчитала ничью. Мы с ним отпустили несколько едких комментариев. Никто и глазом не повел. Мы оба выдали по два-три низкопробных сексуальных намека. Опять ничья. А когда я спросила об отсылках к Италии в его повести, он начал рассказывать историю своей жизни — а я в ответ немного поделилась своей.

Энди вырос в Рино. И то, о чем он говорил, — ну, преамбула вышла достойная.

— Моя мама была матерью-одиночкой. Преподавала математику. А я математику всегда ненавидел. Вырос с чередой отчимов… Чуваки с именами вроде Пидж.

Я парировала:

— Моя мама была алкоголичкой и патологической вруньей. С другой стороны — восхитительной рассказчицей.

— Однажды в девятнадцать я работал вышибалой в «Кикс», ночном клубе Пола Ревира.

— Пол Ревир и «Рейдерс»? — переспросила я, вспоминая себя в девятнадцать — в подвале у Монти.

— Те самые, — сказал он.

— Я плавала с Кэти Акер, — сообщила я, изо всех сил стараясь произвести на него впечатление.

— Кто такая Кэти Акер?

Да никто, дырка от бублика. Зачем я это сказала?

— Мой отец служил в ЦРУ. Умер от сердечного приступа в мои три года. Ну, это по официальной версии. Ему было тридцать три, так что кто знает.

Неплохо. Пришлось взять паузу и притвориться, что я пью свой латте.

— Тридцать три. Возраст христа.

Ну а это я зачем ляпнула? Понятия не имею. Зачем, скажите на милость, приплела христа? Тупица. Потом я произнесла:

— Мой отец… мой отец…

— Что — твой отец? — спросил он.

— Мой отец был абьюзером.

— Ох ты, — сказал он. — Мне очень жаль, — сказал он. — И что он делал?

Говорить или нет? Как я так быстро оказалась прямо в сердце своих травм? Как это случилось?

— Он был сексуальным абьюзером, — еле выдавила я. После этого мне захотелось стать частью кустарника или сервировки на столе. Тупицатупицатупица. Почему бы тебе не вскрыть себе брюхо, как у пойманной форели, и не выплеснуть внутренности прямо на стол? Слабоумная.

— Отстой, — сказал он. А потом:

— Надеюсь, карма его догнала и он за это поплатился.

Правильное предположение. Я рассмеялась. И даже громко.

— Типа того, — сказала я.

Нам удалось обойти кровавый сгусток, который встрял между нами.

— Вот и прекрасно, — сказал он.

Мы перешли от латте к вину.

Меня впечатлило не только мужское в нем. Но и его история. То, как он выбрался из Рино и уехал в Сан-Себастьян, в Испанию, где застал акции ЭТА — баскской националистической сепаратисткой организации. Как жил в Италии, где тренировал не самую лучшую американо-итальянскую футбольную команду с парнями, которых звали Мауро Сассалиго, Уго Спера и Джакомо Пиреду. Как интервьюировал членов «Фронта освобождения Земли», как взламывал Microsoft.edu Билла Гейтса. Как вернулся в Штаты — точнее, на Северо-Запад, — чтобы стать писателем. Потом он сказал нечто удивительное.

— В Италии я прочитал, что в Орегонском университете преподает Кен Кизи. Так что я подал заявку на программу творческого письма, и меня приняли. Мы переехали в Юджин. Но к тому моменту Кизи уже набрал мастерскую. Тем не менее я встретил там несколько классных преподавателей.

— Серьезно? — спросила я.

В самом деле? Я пришла в восторг, но изобразила беспечность и невозмутимость. Это была моя прелюдия к тому, чтобы его по-настоящему удивить. Кхм.

— Знаешь, а я была в той годичной мастерской Кизи. Забавно, да.

— Да, я знаю. Думаю, видел тебя в коридоре у кафедры творческого письма. У тебя тогда с одной стороны голова была выбрита?

— Что? — мне определенно требовалось выпить еще вина.

— У тебя был… очень необычный затылок?

Он рассматривал мои волосы.

Святые угодницы. Ничего себе совпадение.

— Вообще да. Да, был.

Я залпом проглотила всё, что еще осталось от мерло.

— Если не возражаешь, могу я спросить, зачем тебе вообще понадобилось творить на голове такое?

— Такую милоту? — я рассмеялась.

— Нет, я не хотел, чтобы это прозвучало по-мудацки, у тебя красивые волосы. Просто они выглядели как-то…

— Сурово? — подсказала я.

— Сурово, — согласился он.

Зачем мне это понадобилось? Зачем я сотворила такое? Со мной случился баткас[73]. А потом у меня просто вырвалось из горла что-то вроде:

— Думаю, я это сделала, потому что мне было больно. Думаю, я хотела зафиксировать эту боль где-то снаружи. Думаю, я хотела быть кем-то другим. Но еще не знала кем, — это прозвучало почти осмысленно.

— Понятно, — сказал он. — И кто ты теперь?

Черт побери, этот парень решил меня прикончить. Разве в его возрасте не положено быть пустым бездушным выпендрежником?

Так что я ответила:

— Твоя преподавательница.

Мы оба сложились пополам. От смеха, который чуть не порвал наши тела на части, так что по линиям разлома проехал бы грузовик.

А дальше начался совсем абсурд: я просто не могла остановиться и всё смотрела, смотрела, как двигаются его губы, и не могла избавиться от электричества, пробивавшего мой позвоночник, и не было никакой возможности управлять всей этой шарадой «ученик — учительница», когда он снял на секунду очки, а я сняла свои, и, клянусь, он словно навел на меня своим взглядом порчу — хитрец вроде Марлона Брандо из «Трамвая „Желание“». Тем не менее я выдала Энди письменные комментарии к его работе, как сделал бы на моем месте любой профессионал, и отпустила его. Но он уже знал, в чем моя слабость.

— М-м, доктор Лидия, вас подвезти до дома?

Я знаю, вы не привыкли к женщинам, способным сказать такое, но тогда мне хотелось, чтобы он сам подъехал ко мне снизу и съел живьем.

ЭКСТАЗ

Энди сказал, что на первое «свидание» хочет пойти со мной в бассейн. Он знал всё обо мне как о пловчихе из моих рассказов, которые, видимо, читал дома по вечерам. А еще из сплетен, которые ему рассказали. Теперь, вспоминая об этом, я понимаю: ход был смелый. Энди плавал не то чтобы великолепно. Он был хорош в другом — но не в плавании. Так что тогда ему, должно быть, потребовалось известное количество мужской отваги. А еще у него была небольшая аллергия на хлорку. Когда он надолго погружался в хлорированную воду, у него начинался насморк. Безостановочный. И всё же он предложил сходить поплавать. Никто такого не делал раньше.

Никто.

Итак, мы плавали. В маленьком дворовом бассейне неподалеку от домика c одной спальней, который я снимала в квартале от моря, в районе Оушен-Бич. И вот Энди со всей дури молотил по воде. Метр девяносто, комплекция дерева — это тело было создано для земли. Круг за кругом. Я обставила его дюжину раз. Но он продолжал плавать. У него текло из носа. Он оставался со мной в воде. Когда я, наконец, остановилась, он посмотрел мне прямо в глаза. В воздухе висел запах хлорки. Глаза у него воспалились, оттого что он отказался надевать очки. Он был более осязаем, чем любой другой человек во всей моей жизни. Он улыбнулся. Сопля стекала на его губы. Я улыбнулась в ответ. Ощутила страх в груди. Но в бассейн нельзя заказать хайбол, чтобы успокоить нервы.

На второе свидание он потащил меня в какой-то спортзал в Оушен-Бич. В этом месте, похожем на крысиную дыру в стене, он колотил боксерскую грушу и демонстрировал неизвестные мне приемы смешанных боевых искусств, от чего я чуть не обкончалась до потери пульса. Знаю, знаю. Никакого прогресса с моей стороны. Ни намека на феминизм, докторскую степень и преподавательский статус. Я же говорю. Меня можно было облить из шланга и вынести вон.

Затем он обмотал, обмотал и обмотал мои руки, надел на меня красные перчатки, отвел к груше поменьше и полегче и попробовал научить ударам. Пахло мужиками, потом, кожей и носками. Я была там единственной женщиной, не молодой и не горячей. Мне было тридцать восемь, а ему — двадцать восемь, и в точности так это и выглядело. Но я подняла кулаки кверху. Ради него. Постаралась почувствовать хоть какой-то азарт. Ради него. Всё шло нормально, но в основном я била по-девичьи. Не потому, что не могла сильнее — в конце концов, когда-то я побеждала на соревнованиях. А потому, что была В ПОЛНОМ АБСОЛЮТНОМ БЕЗМОЗГЛОМ НЕЛЕПОМ ЗАМЕШАТЕЛЬСТВЕ. Женщина средних лет в спортзале с горячим парнем.

В какой-то момент он решил поработать над моей техникой и попросил выставить руки перед лицом — я и не догадалась, что это для моей же защиты, и мечтательно и пристально смотрела в его лицо, стараясь выглядеть хотя бы немного сексуально. Что произошло, когда он ударил по моим маленьким красным лапам? Я залепила самой себе. На глазах выступили слезы, а нос на минуту онемел. Но я устояла. И била по груше всё сильнее. Что случилось, когда я двинула максимально сильно? Это оказалось приятно. М-м, реально приятно. Я била, и била, и била. Била так, будто мутузила свое прошлое. А потом он шарахнул по огромной груше во дворе, и она сорвалась с металлического крюка.

Значит, так. Вам же известны эти иллюстрированные книжки под названием «Камасутра»? Краткое содержание: стимуляция желания, типы объятий, ласки и поцелуи, отметины от ногтей, укусы и следы от зубов, начало совокупления (позы), хлопки ладонью и ответные стоны, маскулинное поведение у женщины, высшая точка соития и оральный секс, прелюдии и завершение любовных игр. Ой, и там описаны шестьдесят четыре вида сексуальных актов (десять глав).

На втором этаже в его доме была маленькая чердачная комната с ковром на полу. И он. И я. И бутылка вина. И трава. И никакой одежды. Не знаю, что там слышали соседи, но, скажу вам, это наверняка была поразительная интерлюдия из программы ночных телеканалов. Тысяча ночей в той первой ночи его рта на моем рту моего рта на его члене его пальцев внутри меня в моей заднице моих пальцев вокруг его пульсации в его заднице моих ног у него на плечах моих ног над моей головой а затем ножницами в стороны а потом я на четвереньках а потом он подо мной я скачу и скачу на нем потом он поднимает меня всё мое тело словно одну большую мышцу я спиной у него на животе и груди я на нем на спине его руки на моей груди его руки на моем клиторе моя спина выгибается его член так глубоко внутри мой позвоночник развинчен ноги трясутся я кричу и кричу кусаю его шею я вцарапываю себя в его тело я вбиваю свое тело в него я превращаю кровать в океан. Сон любовников.

А затем всё сначала.

Бесконечными волнами.

Не знаю, о чем я думала. Знаю только, что впервые в жизни чувствовала всё свое тело. Ежедневно. Не было ничего, чего бы мы с ним не делали, и каждый момент я ощущала с дрожью удовольствия. С каждым днем тупая опухоль моей жизни всё сильнее и сильнее уменьшалась.

Однажды вечером он расстелил одеяло на полу и попросил подождать, а потом вернулся — большой и красивый, на десять лет моложе меня и с виолончелью.

— Господи, — сказала я, — ты играешь на виолончели?

Бах. Шестая сюита.

Я плакала. Возможно, это самое жалкое предложение из всех написанных мною.

Я плакала по мощи и силе его тела, достигших предельной нежности на кончиках пальцев, которыми он зажимал струны. Плакала по силе удара, которая превращалась в трепет, с которым он удерживал ноты. Плакала по мужчине в нем — того же роста и сложения, что и мой отец, — по грубости мышц и артистичной энергетике, доведенных в нем до такой звенящей красоты. Бах. Но больше всего я плакала, потому что чувствовала. Чувствовала что-то во всем теле. Как будто в моей коже внезапно появились нервные окончания, и синаптические связи, и… пульс.

В мой день рождения он принес мне девятимиллиметровую «беретту» и отвез пострелять в пустыню. Я тогда впервые в жизни испытала «ликование». Стрелять мне понравилось. Понравилось ощущать отдачу в руке и плече. Понравился звук, заглушающий мысли. Понравилось метиться — целью могло быть что угодно. Я стреляла и стреляла.

Когда Энди Минго появился в моей жизни, я ходила на работу, в супермаркеты, на пляж, или в бары, или на вечеринки с постоянным желанием потянуть кого-нибудь за рубашку и сказать: «М-м, мне надо кое-что сказать о мужчинах. Это что же выходит? Я ошибалась. Есть в них кое-что… не могу сказать точно, но это что-то вроде… что-то жизнеутверждающее. Разве это не побеждает всё остальное?» Посреди лекции, или набив рот едой, или на середине бассейна я внезапно думала: «Эй — кто-нибудь, — хочу обратить ваше внимание: я что-то чувствую. Это немного похоже на то, будто у меня разбивается сердце. Как будто на нем открытая рана. Не нужен ли мне медицинский осмотр? От этого есть таблетки? Что мне делать?» Или занимаясь любовью, в момент наивысшего напряжения, под умопомрачительными волнами любви с этим… этим… человеческим созданием с другой планеты я вдруг думала: «Мне точно, точно надо получить какую-то другую ученую степень, чтобы понять, как работает это соединение взаимного уважения, и сочувствия, и голода плоти, сердца и ума. Я со своей докторской явно не справляюсь. Определенно, я недостаточно образованна. Можно поговорить с кем-то ответственным?»

Единственное, о чем я не думала? Пропить всё это. Возможно, это была та самая серьезная мысль, которая ни разу у меня не возникла.

Вот почему я говорю, что не поняла бога. Всё, что я когда-либо любила в книгах, музыке, искусстве и красоте, — всё это соединилось в теле мужчины, которого я встретила. Мужчины, который лупил по боксерской груше и играл на виолончели.

Затем мы стали назначать рандеву по всему городу. Как бешеные.

Я уже упоминала, что он был женат?

Да. Ну… а чего вы ожидали? Я — это всё еще я, в конце концов.

Мы встречались на лавочках на краю пирсов Сан-Диего, где он доводил меня до оргазма пальцами, запустив руку мне в брюки, — на краю мола, пока туристы, чайки и рыбаки сливались позади нас в сплошной фон. На Сансет-Клиффс мы встречались на пляжах с их громким прибоем, и однажды ночью, когда я кончила, допев свою песню сирены, какие-то хиппи во мраке под скалами оторвались от косяков и устроили в мою честь стоячую овацию. Мы встречались в барах, где садились рядом друг с другом на красные кожаные стулья и прижимались друг к другу коленями, плечами и ртами так сильно, что по утрам я обнаруживала у себя синяки. Деньгами, которые я зарабатывала на своей шикарной работе, я оплачивала нам выходные в Портленде или Сан-Франциско — номера для богатых людей с рум-сервисом, порноканалами и постельным бельем плотностью в триста нитей, которое мы пачкали и пачкали. Он говорил: «Любовь иногда такая неряха».

Это правда, что его почти-бывшая-жена преследовала меня на своем белом, как у О. Джей Симпсона[74], «форде бронко». Но у нас случился не просто любовный роман. Хотя он и был эпичным. И подлым. Литература и страть в этом смысле имеют много общего.

Было кое-что еще — подо всем этим.

Мало того, что Энди одолжил мне машину. По вечерам он возил меня на коммунистические курсы для осужденных за нетрезвое вождение — туда и обратно все восемь недель. Припрятывал на полу тачки бутылку вина или водки каждый раз, когда меня встречал. Ну, знаете, как делал бы лучший друг. Такой дружок, хитренький.

А еще он отвозил меня на изнурительные исправительные работы и забирал тоже — все восемь недель. Варил мне пасту, когда я рук не могла поднять. Ходил со мной на предписанные мне встречи «Анонимных алкоголиков», все их двенадцать шагов сидел рядом в своей черной кожаной куртке, кивал и постоянно улыбался, пока я не оказывалась дома и не начинала выпускать пар в своей ярости ярости ярости по отношению к богу, и отцам, и мужскому авторитету — и тогда он остужал мою ярость смешными шутками о боге и обезьянах.

Он относился ко всему, что я натворила и что со мной произошло, — к аварии, смерти ребенка, моим неудачным бракам, рехабам, маленьким шрамам на моей ключице, водке, стремным рубцам на моем прошлом и на моем теле, — как к главам книги, которую он хотел бы взять в руки и дочитать.

И было кое-что еще, даже более глубокое. После того как он съехал от жены и поселился в моем домике с одной спальней в квартале от Сансет-Клиффс в Оушен-Бич, после того как закончил магистратуру, и я заполнила бумаги на развод, и он заполнил бумаги на развод, после того как я побывала у завкафедрой английского языка и наврала ей с три короба, потому что его жена распустила о нас слухи, после того как мы оба набрались смелости и произнесли вслух слово на букву «л», случилось кое-что значительнее замыкания в сексуальной и эмоциональной цепи. Я и не знала, что такое вообще возможно.

Вечер. Шум океана. В моем крошечном доме у моря. На диване. Со стаканами скотча. Mazzy Star звучал весь вечер весь вечер весь вечер. Только что мы любовались его «Камасутрой» и он объяснял мне что-то из «Тибетской книги мертвых». Сексуальность и смерть. Дело шло к сексу.

Он положил ладонь мне на сердце. Я почувствовала, как тепло его кожи ныряет вглубь меня, словно в колодец. Он посмотрел на меня так пристально, что мне стало трудно дышать. Меня затрясло. Просто от взгляда. А потом он произнес, зная обо мне все эти вещи, что я ему рассказала, — вдруг, ни с того ни с сего:

— Я хочу от тебя ребенка.

.

?

.

Ну, вы можете себе представить, сколько раз я пыталась сказать «нет». Мне хотелось схватить телефонную трубку. «Э-э, алло, человечество? Можете соединить меня с отделом опасных ситуаций в отношениях? Мне нужно кое-что сообщить. Со мной тут рядом эта штука под названием мужчина, и, благословите его сердце, он совершенно сбился с курса. Он абсолютно точно с кем-то меня спутал, и надо указать ему правильный маршрут. Другой индекс. Другой адрес. Другой женщины. Есть какой-то специальный номер, по которому можно позвонить? Я знаю. Это безумие. Он думает, что хочет завести семью. Ага. Со мной. Сумасшедший дом, да? Так что не могли бы вы мне просто, ну, знаете, продиктовать номер, чтобы отправить его по верному адресу? Возможно, ему нужно выписать лекарства. Я могу подержать его у себя какое-то время, но вам, скорее всего, стоит сюда кого-то выслать».

Какие у него были аргументы против моего нервного сопротивления? Одна фраза. Всего одна фраза против всего этого гигантского беспорядка моей жизни.

— Я вижу тебя мамой. Ты можешь гораздо больше, чем думаешь.

АЛАЯ БУКВА

На протяжении добрых шести месяцев перед тем как меня уволили с должности приглашенной писательницы-преподавательницы Университета Сан-Диего, у меня рос живот.

Смотрите. Как насчет счастья? Просто для людей вроде меня оно выглядит иначе.

Живот рос, пока в коридорах факультета английского языка коллеги старались не дышать рядом с моими дико огромными сиськами и не смотреть на бугор пуза, обсуждая со мной культурные, гендерные и феминистские исследования. А потом и вовсе прекратили останавливаться, чтобы со мной поговорить, а просто мимоходом кивали или отвечали полуулыбкой, будто мычащей корове.

Живот рос, когда завкафедрой подписывала документы со словами, что я больше никогда не смогу у них работать, — и я поставила свою подпись, но в этот момент смотрела не на бумагу, а прямо в ее ублюдочные глаза. Старая кошелка, подумала я. Она закашлялась.

Живот рос на каждом моем занятии — студенты ухмылялись и пихали друг друга локтями, становясь затем странно преданными, как прекрасные маленькие революционеры перед своим вождем. Живот рос неделя за неделей, пока я вела у магистрантов семинар по творческому письму — я пристально вглядывалась в каждого из них, пока они не начинали улыбаться, я помогала им сшивать их разноцветные слова в прекрасные гобелены, несмотря на их осуждение, и под сиянием моей безупречности они уже не могли меня презирать.

Живот вырос из всей моей одежды. Он стал слишком большим для моей ванны. Для моей кровати. И слишком большим для моего дома. Для меня самой в прошлом — и всех моих смехотворных драм. Он становился больше и больше. Мой живот рос.

Каждый вечер Энди клал руки на этот холм и нашептывал секреты маленькому мальчику-рыбке, которого не волновали ничьи истории, кроме его собственной. Нежная жизнь, укрытая в моих водах, — лучшее, что я могла дать. И он сосал мою наполнявшуюся молоком грудь, и мы занимались любовью всё чаще, и любовь становилась такой же огромной, как и мое тело, как все правила, кодексы и законы, которые мы нарушили, — каждую ночь наши тела говорили и пели о чем-то большем, чем жизни, которые мы успели прожить. Чем больше рос мой живот, тем больше мы любили друг друга.

На восьмом месяце я несла свое громадное тело с гордостью, которой раньше у меня никогда не было. С гордостью тех самых матерей с большими животами, которые внезапно не укладываются в ваши о них представления. Если я тогда светилась, то это было свечение электрического огня и взрыва сексуальности, которая в некоторых женщинах затихает, когда их тела наполняет другая жизнь. Наши тела умеют принимать гораздо больше поз любви, чем рисуют в индийских книжках. Если я излучала материнство, то это была материнская гримаса и огонь Кали — если бы меня распяли, на моей шее висело бы ожерелье из человеческих черепов. Мне приходилось лезть вон из кожи, чтобы втискиваться в лифты, набитые моими коллегами со снисходительными взглядами. Про себя я думала: я женщина, о которой вы знаете из литературы. Но только на этот раз не стоит думать, будто у меня нет голоса. Теперь я могу кричать. Я больше вас. Мне не стыдно. Делайте что хотите. На заседаниях кафедры я буду смотреть сверху вниз на женщин-ПОЭТОВ на ставке и плевать на их так называемый феминизм. Я буду смотреть, как переглядываются штатные развратные старперы от литературы, и стыдить их всем своим видом: они смеют осуждать меня после того, как оправдывались передо мной за вереницы женщин, не допущенных на университетские пороги.

Мой живот рос.

Мой живот нес меня.

Мой живот нес нашу любовь, выпирая между нашими довольным мордами. Улыбка, исполненная жизни и радости, наконец появляется, хотя раньше вы умели только страдать.

Я до последнего преподавала, пока не пришел срок родов. Преподавала в этом тупом лицемерном месте, в котором на следующий год работать уже не могла — через два дня после рождения сына меня превентивно уволили. Я преподавала творческое письмо вместо того, чтобы уйти в декрет перед родами. Я приносила своего маленького мальчика в люльке на семинары. Я открыто кормила грудью. Я преподавала творческое письмо. Хорошо преподавала. Спросите студентов, которые закончили курс. У многих из них есть работа. И книги. Иногда голос маленького мальчика заглушал нас. И я смеялась — материнским смехом.

Мое тело постепенно теряло желание перестать чувствовать.

На восьмом месяце мы с Энди Минго поженились в здании окружного суда. На мне было винтажное азиатское платье из темно-красного шелка — мой живот был огромным, но стильным. Единственная свадьба, с которой у меня нет фотографий. Тем не менее.

Ночь после того, как мы связали себя узами? Мы пошли домой и устроили фотосессию. Я в черных атласных трусах, с атласной черной лентой на шее, на фоне темно-красной бархатной шторы лакаю молоко из миски. Не знаю, почему. Просто мы так придумали.

Боже, каким был секс после этой фотографии. Секс с огромным животом.

Ну вот, дамы, что такое хранительница.

Потому что когда любовь приходит к таким, как я, после всех этих черных дыр… Можете поспорить на свою задницу — я вцеплюсь в нее мертвой хваткой. Я могу быть прилично испорченной, но я не дура.

И дай-ка уточнить, детка. Я не Эстер Прин.

СОЛНЦЕ

Свет.

Жизнь.

Прекрасный живой мальчик.

Той ночью, когда мой сын Майлз решил выбраться на свет, бушевала гроза. В апрельском Сан-Диего гроза — настоящий дар, словно вашу душу окатывают водой после бесконечных солнечных дней.

Когда у меня начали отходить воды, я босиком, в ночнушке побрела по улице через весь квартал вниз, к океану. Энди спал в нашей постели. Моя сестра Бриджит спала у нас дома. Я кричала, и океан внутри меня открывал дорогу моему мальчику, а океан передо мной расступался. Я вошла в воду и сказала: «Лили. Вот он». А потом я вернулась домой. Лежала в кровати рядом со своей спящей любовью и считала минуты. Было пять часов утра. Схватки ощущались как фразы, готовые воплотиться на бумаге. Впервые в жизни я испытывала чистое счастье. Потому что в голове не было никаких мыслей, кроме мыслей о самой себе. Ничего другого, что касалось бы моей жизни, в комнате не было. Свет, озаряющий тьму. Вода повсюду.

Я знакома со многими матерями, чьи дети родились неправильно или не родились вовсе. Мы — тайное женское племя, и каждая несет в себе нечто не от мира сего.

Моя подруга-японка, чей сын умер через семь дней после рождения — без всякой причины, просто крошечное дыхание превратилось в ничто, пока не исчезло вовсе, — сказала мне, что в Японии есть слово «мидзуко». Буквально — «дитя воды». Так называют детей, которые не прожили достаточно долго, чтобы успеть попасть в этот мир, как мы.

В Японии матери и семьи утешаются церемониями, обрядами и мантрами, посвященными детям воды. Повсюду храмы, куда можно прийти, произнести слова любви и принести маленькие дары детям воды.

На Западе никаких таких ритуалов не существует.

Я американка, которая не верит в бога. Но я верю в воду.

В день, когда родился Майлз, Энди баюкал мое тело, как в люльке, на протяжении всех испытаний. Моя сестра Бриджит оплела прекрасной нитью, спряденной из любви, всю нашу комнату вместе с нами тремя внутри — никакая беда не могла проникнуть в этот ее прочно сшитый мир. Когда он появился, я выла, как воют женщины своим детям, которых выносили и выпустили в этот мир. Но в моем вое была песня еще одной души. Длинное тельце Майлза положили мне на грудь, а пуповина, закручиваясь серой спиралью, всё еще соединяла нас.

Он шевельнулся.

Я почувствовала тепло его тела.

Его крошечный ротик был создан для моей могучей груди и сосков.

Значит, вот как выглядит жизнь.

Первым, кого Майлз увидел, открыв глаза, был его отец. Энди издал звук, какого я никогда не слышала. Мужской всхлип космической силы. Отец с распахнутыми руками, готовый принять своего ребенка, готовый защищать его всю жизнь, готовый любить его больше всего на свете, готовый проложить ему жизненный путь и держать его за руку, пока мальчик не станет мужчиной. Отец, у которого не было отца, готовый переписать историю.

Приехавшая к нам сестра заключила в объятия этот организм, слитый из трех наших тел. Не знаю, что она чувствовала, но у всего этого было ее лицо.

Прежде чем родиться, Майлз плавал в моем животе. Вперед и назад, переворачиваясь с боку на бок, пинаясь и так далее — такой живой, — смотреть на натянутую кожу моего живота было жутко. От его силы у меня перехватывало дыхание. И всё же мы с ним были одним целым. Его тело было моим телом его телом моим телом. Когда я плавала с Майлзом в животе, люди на дорожках бассейна удивлялись, как мне удается быть такой быстрой. Такой огромной, такой круглой, такой грудастой — и быстрой. Но мне был ведом секрет, которого они не знали. Все мы — пловцы до тех пор, пока не коснемся кислорода и земли. Все мы храним в памяти голубое прошлое, в котором могли дышать.

Можно уместить жизнь и смерть в одном предложении. В одном теле. Можно ощущать любовь и боль. В воде тело, в которое я превратилась, скользит своей историей сквозь жидкость. Что, если в этом и есть надежда?

В МУЖСКОЙ КОМПАНИИ

Говорят, женщины выбирают в мужья тех, кто похож на их отцов. Мой отец своей яростью сокрушил сердца всех женщин у нас дома. Так что, вспоминая прошлое и мужчин, которых любила — ну, или думала, что любила, — я чувствую свое разбитое сердце. И если у меня есть какие-то представления о том, что значит любовь семьи, если у меня вообще есть хоть какая-то идея, где находится ее сердце, то впервые я узнала об этом от мужчин, за которых не выходила замуж.

Вы помните, где были в день убийства Кеннеди? Я нет. Я родилась в этот год. Так что никаких воспоминаний у меня нет. Но я помню Майкла. Во все моменты на протяжении всей своей жизни.

Впервые я увидела Майкла в Техасском технологическом институте, в художественной мастерской. Рядом с Филлипом. Это было поздним вечером. С улицы я подошла к огромным — от пола до потолка, — окнам. Двое высоких, стройных, красивых молодых мужчин стояли у холста. Я задержала дыхание. Пока я смотрела на них… что-то случилось с моим сердцем. Оно пульсировало, пока я разглядывала этих рисующих мужчин. В глазах защипало, горло сжалось. Но я просто глотнула водки из фляжки, подошла поближе, задрала рубашку, прижалась голыми сиськами к стеклу и постучала. Филлип обернулся и засмеялся, указывая на меня. Майкл обернулся и засмеялся, и мы с ним встретились взглядом.

Майкл. Имя моего отца.

Я подумала: может, в двадцать с небольшим отец так и выглядел? Высокий, стройный, красивый, руки танцуют у холста?

Всё, что я знала в своей жизни, не научило меня любить мужчин. Этому я научилась в своей любви к Майклу.

Мне многому не удалось научиться в семье, полной женщин.

Семья не научила меня любить праздники. Этому я научилась в красиво убранном доме Майка и Дина — красиво, как в воображаемых мирах из детских фантазий, где комнаты залиты теплым светом, где ленты, и свечи, и запахи выпечки и пряностей — и где никакой отец не разносит всё это в клочья.

Никакая мама не научила меня готовить. Этому я научилась, наблюдая за Майклом — за его руками, его терпением, артистизмом, внимательностью, радостью от того, как он кладет кому-то в рот еду: всё это было наполнено такой любовью, что я жевала и плакала.

Никакая женщина не научила меня женственности. Я научилась снимать берцы и расчесываться, глядя на свои фотографии, которые много лет снимал Дин, — фотографии, которыми он показывал мне, что я могу быть… симпатичной.

Майкл был на моей первой свадьбе на пляже в Корпус-Кристи, когда я, стоя на белом песке, сказала Филлипу «согласна». Майкл и Дин были на моей второй свадьбе с Дэвином на крыше казино «Харви’c» на озере Тахо, когда странный священник из казино, с волосами, как на обложке альбома, читал молитву североамериканских индейцев хопи, а моя мама ждала, когда уже можно будет выпить и сыграть. Майкла не было со мной в Сан-Диего, когда я выходила за Энди в присутствии мирового судьи. Но там был мой большой живот, а в нем — что-то и от Майкла.

Однажды Майкл приехал в гости, когда мы с Филлипом еще жили в Юджине. После смерти ребенка. У нас с Филлипом уже не было отношений. Я начала новую главу с Дэвином в доме на другом конце города. Филлип днем работал в «Семейном книжном Смитов», а ночами писал картины в какой-то однокомнатной студии. План состоял в том, что Майкл погостит пару дней у Филлипа, пару дней у меня. Но на второй день Майкл в три утра стоял на моем пороге. Я открыла дверь. С собой у него был костюм. Он сказал: «Я не могу оставаться в этой чертовой студии. Там воняет. Там повсюду кошачья моча, дерьмо и краска. Чувак живет не по-человечески». И я его впустила.

Тогда я и узнала, что мы оба любили Филлипа. Вместе. Сильно. И что мы оба бросили Филлипа. Развелись с ним. Навсегда. Не сумев понять, как жить с его блестящими и безвольными руками. Это стало чем-то вроде священного откровения между нами.

Когда я развелась с Дэвином, он поехал к Майклу и Дину в Сиэттл — я так полагаю, чтобы почувствовать, что они ему всё еще друзья. Я ужасно разозлилась, узнав, что Дэвин у них. У моих Майкла и Дина. Будь ты проклят. Но потом Майк позвонил мне и сказал: «Всё, о чем он хочет говорить, — это сколько раз за день он трахает молоденьких девушек. Мне абсолютно насрать, сколько раз он трахает малолеток. ГОСПОДИ. Это всё попахивает ювенальной юстицией». На следующий день он снова позвонил и сказал: «Пока мы были на работе, Дэвин выпил весь алкоголь в доме. Думаю, он стянул одну из наших сковородок. И кое-какие CD-диски Дина. Больше он здесь никогда не появится».

Знаю, это мелочно. И глупо. Но я так люблю его за то, что он всё это мне сказал.

Когда мы с Энди только начали встречаться, было тяжело. Энди всё еще был женат. Так что мы устроили несколько свиданий за пределами Сан-Диего. Одно из них — в Сиэттле, где жили Майк и Дин. Им пришлось переехать туда из Далласа спустя некоторое время после смерти моего ребенка. Скорее всего, из-за работы — они оба изумительно талантливые графические дизайнеры. Но для меня всё выглядело так, будто Майкл переехал в Сиэттл ради того, чтобы быть ко мне поближе. Я имею в виду, что очень хотела в это верить. Хотела, чтобы настоящей причиной было то, о чем он однажды сказал мне за обедом, когда мы выпили двенадцать бутылок пива у меня дома в Юджине. «Нам надо жить поближе друг к другу». Моя наивная детская мечта.

Я позвонила Майку из Сан-Диего, чтобы рассказать о ситуации с моим мужчиной. Не маме, не сестре, не отцу и не какой-нибудь подруге. Майклу. Я позвонила рассказать о том, что, кажется, влюбляюсь в мужчину, который еще не развязался с нынешним неудачным браком. Что этот мужчина младше меня. Намного. Что мужчина большой, красивый, играет на виолончели и способен отметелить почти кого угодно. Что этот мужчина жил в Испании, и видел некоторые акции группировки ЭТА, и делал интервью с участниками «Фронта освобождения Земли», и целовал меня в Тихуане так сильно, что я чудом не проглотила свои зубы. Что он был моим студентом. Все эти вещи, которые заставили бы кого-нибудь другого сказать: «Лидия, это полный бардак». Но знаете, что сказал Майк? Он сказал: «Господи. Слава богу, ты наконец нашла кого-то с таким прошлым, что он может потягаться с тобой!» А потом: «Мы уезжаем из города на неделю. Тебе стоит приехать. Присмотришь за домом. И прихвати с собой этого парня».

Так я и сделала.

Наш сын Майлз, мой прекрасный живой мальчик, был зачат в доме Майкла. На кровати Майкла и Дина. На постельном белье из твила плотностью в шестьсот нитей. Где пес Джейк преданно охранял нашу любовь. В доме Майкла — единственном, где я ощущала слово «дом» сердцем, — появился наш мальчик.

Я храню великое множество воспоминаний о Майке и Дине у себя в голове и сердце. Мы с Майклом ночью на полу баптистской церкви, Дин играет Баха на церковном органе. Орегон. Я, Майк и Дин раздеваемся на бегу, чтобы скорее нырнуть в океанские воды. В декабре. Италия. Энди и Майк приготовили рождественского кролика с оливками и каперсами, и мы с Дином набиваем рот чем-то большим, нежели просто еда. Майк и Дин открывают дверь моей сестре, которую я отправила к ним, — потеряв работу, она переживала нервный срыв, — и говорят: «Входи». И разрешают жить у них, пока она не приходит в себя. Майлз, Майк, Дин и Энди на верхушке Спейс-Нидл. Боже. Сколько существует способов любить мужчин? Достаточно, чтобы суметь распахнуть свое сердце.

Воспоминания у меня в голове и сердце. Я знаю, что они такое. Это семейный альбом. Можно создать какую угодно семью. Можно любить мужчин, не испытывая ярости. Существуют тысячи способов любить мужчин.

СВЯТИЛИЩЕ

Я хочу рассказать вам кое-что о расстоянии.

Когда родился мой сын Майлз, мы поехали из Сан-Диего в местечко недалеко от Портленда, Орегон. Меня уволили в Сан-Диего и чудесным образом наняли снова в Орегоне — насколько я знала, и насколько Энди знал, — снова где-то на северо-западе. Энди сидел за рулем грузовика U-Haul[75], а я и моя дорогая подруга Вирджиния ехали на подержанном «саабе» — с Майлзом, который хлюпал и пачкал подгузники на заднем сидении, как маленький дорожный варвар.

Вирджиния. В этом имени заключено всё, что для меня важно. Эта женщина медленно заполняла мою жизнь, как если бы с годами она превращалась во всё более прекрасный, блестящий от влаги камень. Сначала она была моей студенткой, потом подругой, а потом стала тем, чего я прежде не знала. Подругой, которая всегда рядом. Она открыла мне смысл слова «интимный» без всякого сексуального подтекста. В безусловности, которая вся была для меня.

«Сааб» вышел из строя в Уиде[76] — ага, в Уиде, — и мы с Вирджинией топтались на обочине и думали, заметит ли Энди в зеркале заднего вида, что мы пропали с дороги? Или так и доедет до самого Орегона? На чертовом мобильном не было ни единого столбика связи. И что, мы испугались — такие женщины, как мы? Нет, этим нас не напугать. Мы были прекрасными пионерками. Как Бекки Бун.

Но он, конечно, заметил, потому что он был тем самым парнем, который замечает, — и через двадцать минут на шоссе показался грузовик U-Haul, ехавший в нашем направлении. И потом нам всем пришлось втиснуться в странную кабину U-Haul и притвориться, что с нами нет никакой люльки с младенцем, спрятанной у сидений рядом с рычагом переключения передач и сигаретами. Мы с Вирджинией поделили пассажирское сидение и на странном «берберри» его обивки оставляли следы своими потными жопами. «Сааб» мы бросили на обочине. Как будто оставив на дороге шрам — в месте нашей высадки.

В Орегоне мы с Майлзом приняли ванну в «Холидей Инн». Он лежал на мне, спиной на моих сиськах и животе, улыбаясь, как маленькая мартышка, с пузырями слюны у рта и раскинув руки и ноги. У меня есть фотография этого момента. Мои сиськи на ней размером с две головы, так что в первую секунду мы кажемся трехголовым существом, пока не становятся заметны черты его лица. Потом я перевернула его невесомое тельце, и мы оказались лицом к лицу — тогда он изо всех сил тпрукнул губами, улыбнулся и пукнул, а я чуть не лопнула от смеха и притянула его к себе поближе.

Когда его голова лежала на мне, возле сердца, я внезапно ощутила его жизненную силу — не младенческую, а силу жизни, силу шире ночного неба. Такое ощущение, будто нас пробило громом, как в ту ночь, когда во время грозы у меня начались роды. Чувство, ровно противоположное тому удару в сердце, который я ощутила в день, когда родилась и умерла моя дочь. Мы с ним оба были в воде — и с громом в сердцах.

В какой-то момент я вышла на маленький балкон и увидела Вирджинию — она курила на балконе своего номера. Я посмотрела на нее. Боже мой. Я видела, как из молодой женщины она превратилась в дерзкую красавицу. У меня дыхание перехватило. Я никогда ей не говорила, что в тот момент подумала… дочь. От изумления я еле дышала.

— Это палочки-убийцы, ты в курсе? — сказала я.

— Да уж, — согласилась она.

— Я люблю тебя, ты же знаешь?

— Да. Знаю. Я тебя тоже. — Ее глаза на расстоянии заблестели от слез.

Мы ехали в дом, который Энди нашел и арендовал в интернете. Такой рисковый шаг — искать место для нового этапа своей жизни в киберпространстве. Зато восхитительно рисковый. Парень, который взломал Билла Гейтса. Когда этот парень садился за компьютер, ему становилась доступна вся география мира вместе с уголками, о которых вы бы и не подумали.

На фотографиях в интернете, которые я видела, дом выглядел светлым и просторным. Я знаю цену свету и пространству. И еще на фотографиях были деревья. Повсюду. Дом находился в некоей «Дикой местности Лесного Быка» возле города Санди в Орегоне. Я спросила Энди:

— Почему именно этот дом? Он рядом с моей работой?

— Нет, не рядом с твоей работой, — ответил Энди. — Зато это настоящее святилище.

В тот момент я не вполне поняла, о чем он. Но почему-то поверила.

Дорога к дому от трассы I-84 петляла вокруг леса и спускалась к берегу реки Санди. Я заметила людей, плывших по реке на тюбингах. Рыбаков, которые удили, стоя в воде по пояс. Каякеров. Ландшафт — то вверх, то вниз, как обычно бывает в заповедниках Орегона. Ольхи. Дубы. Клены. Дугласовы пихты. Всё вокруг выглядело вечнозеленым. Я на миг вспомнила отца — как он любил Северо-Запад. И подумала: пожалуй, это его чувство и было тем единственно хорошим, что я могла с ним разделить. А потом слово «отец» совсем исчезло, так как не имело к моему будущему никакого отношения. Мы ехали дальше. А когда добрались до места, расплакалась. Горько. Словно рыданиям надо было копиться годами, чтобы вырваться наконец из глубин.

Дом состоял из двух восьмиугольных частей. В первой — гостиная и деревянная лестница ручной работы, ведущая в спальню-лофт. Окна в спальне на все триста шестьдесят градусов: лежишь в постели, а тебя со всех сторон обступают деревья. Во второй части кухня и кабинеты, за которые в городе пришлось бы отдать целое состояние — темно-вишневое и светлое дерево, словно ты внутри ствола. Вокруг дома сплошной лес. В «Дикой местности Лесного Быка» водились лоси, олени и рыси. Дикие фазаны, койоты, орлы и большие голубые цапли. На нашей территории, в низине, брал начало ручей с чистой водой — водой, которая убегала отсюда на многие километры. Сбоку от дома возвышался огромный амбар, который хозяин использовал как столярную мастерскую. Он делал деревянные маримбы — столь же прекрасные, как издаваемые ими музыкальные звуки. Мы их видели — хозяин показал. Они пахли жизнью. Хозяин сам построил дом. Выполнив все работы по дереву со страстью художника. В амбаре была невероятных размеров печь. Здесь я ощутила внутри какое-то волнение. Что-то обо мне. Что-то о свободе творчества. Чувство старше меня самой. Дом, где я в безопасности. Нас будто защищали все эти деревья. Нас огибала река. То чувство, которое прежде дарила мне только вода.

Энди, я, Вирджиния и Майлз сели у входа, и вокруг запорхали бабочки, стрекозы и колибри. Как будто хотели дать нам понять, что мы дома.

Двадцать пять минут езды от города, в котором я собиралась работать. От людей. Сорок пять минут от Портленда. От культуры и социума. Вирджиния пошла за сигаретами. Остались только я, Энди и Майлз. Я сказала:

— Энди, не могу поверить в эту красоту. У меня дух захватывает.

Я отвернулась от него. Почувствовала себя маленькой. Как будто ребенком.

— Не знаю, как благодарить тебя.

— Тебе не надо меня благодарить, — сказал он, подойдя ко мне сзади с Майлзом на плече, еще одним маленьким мужчиной. — Это наш следующий уровень.

У Энди странный дар: невероятное звучит у него удивительно просто.

В том лесном доме наши первые дни, которые превращались в ночи, а затем снова оборачивались днями, были именно тем, как, на мой взгляд, следует понимать «зеленый мир» Шекспира. Серьезно. Вы знаете: когда действие пьесы начинается в обычном мире, а затем переносится в зеленый, где происходят волшебные метаморфозы. Вспомните «Сон в летнюю ночь». Мне всегда хотелось нацепить ту штуку с головой осла или побегать по лесу голышом. На самом деле концепция «зеленого мира» принадлежит Нортропу Фраю[77]. Простите. Чертов академик решил вещать через меня.

Но жизнь с Энди и Майлзом в нашем зеленом мире действительно чудесным образом всё для меня изменяла. Например? Рождество. На Рождество мы не тащились ни на какую богом проклятую гору ради чертовой елки, проваливаясь в снег по плечи. Никто не орал во всю свою глотку. Никто не выплакивал глаза. Мы просто ехали на елочный базар и покупали самое большое долбаное дерево, какое там только было, — метра три с половиной, — привязывали его к машине, волокли в свое святилище и писали кипятком от радости: огромное пространство нашего восьмиугольника наполнялось восторгом и запахом Дугласовой пихты.

И не было никакого архитекторского кабинета, из которого по ночам рвались бы сигаретный дым и злоба, пока дети, прячась у себя в комнатах, боялись спать или мечтать. Майлз спал в кроватке в полуметре от двух гигантских письменных столов, которые мы с Энди сдвинули. Так что пока родители писали, ребенок спал — искусство оберегало нас, и пространство охраняло нас, и деревья присматривали за нами, так что мечты могли появляться на свет.

И не было никакой мамы, которую невозможно застать дома, потому что она где-то торгует недвижимостью или заперлась в ванной с бутылкой.

Я наблюдала, как Майлз кормится поздно ночью и засыпает. Думаю, все матери делают так же. Но готова поспорить, не все матери думают о строении шекспировских предложений, глядя, как их наевшийся младенец соскальзывает в сон. Знаю, смотреть, как твой ребенок сосет грудь, — это далековато от Шекспира. Но когда я смотрела, как Майлз от материнского молока и отрыжки переходит к глубокому и воздушному сну, ощущая на коленях его тяжелое тельце, под этой сине-голубой ночью, спускающейся на нас, я думала о шекспировских хиазмах. Это перекрестные лингвистические структуры. Запутанные предложения. Удваивающие смысл фразы. Мое любимое:

Любовь нагрела воду, но вода

Любви не охлаждала никогда[78].

Как мотив хиазм — это мир внутри мира, и в этом внутреннем мире возможны трансформации. В зеленом мире события и действия теряют свой первоначальный смысл. Как во сне. Время растворяется. Невозможные вещи происходят словно самые обычные. Основные значения вещей стираются и заменяются на новые.

Я не слишком много спала первые два года в нашем лесном доме. Майлз, благословите его прожорливую маленькую головку, требовал молока больше, чем любой другой живой человек. Всю ночь. Я думала о маме — и о своем неутоленном, лишенном молока рте. Если этот мальчик хочет молока, я ему его дам. Возможно, в этом лесу мы все переродились.

Моя усталость, конечно, была огромна, но в то же время не походила на то, чем обычно оборачивается для других. Я преподавала полный день, чтобы получить постоянную ставку и сделать нашу жизнь лучше. Энди тоже уставал. Мы преподавали сменами — кто днем, кто вечером — и футбольным мячиком пасовали друг другу заботу о Майлзе. Спасибо богу за молокоотсосы и люльки-баунсеры.

Усталость молодых родителей достигает абсурдного уровня. И даже выходит за его пределы. Но я вовсе не хочу строить из себя праведницу. На самом деле я хочу сказать еще кое-что. Я думаю, эта усталость в зеленом мире привела нас обоих к лучшим версиям самих себя. Только послушайте: за два первых года жизни Майлза… Когда мне следовало быть абсолютно истощенной… Я написала роман и семь коротких рассказов. Энди — роман и три сценария. Перечитайте. Как мы могли написать так много при таком ничтожном количестве времени и энергии?

Зеленый мир.

У нас не было времени. Сил. Денег. Всё, что у нас было, — возможность творить искусство в лесу. Так что когда однажды ночью Энди, со стаканом скотча в руке, повернулся ко мне и сказал: «Нам нужно сделать какой-нибудь журнал Северо-Запада, который будет писать не о вековых лесах и лососе», а я, порвав от смеха задницу, ответила: «Да, надо», то мы просто… его сделали. Точка нашего истощения стала начальной точкой нашего творческого подъема. У нас с Энди появился еще один ребенок. Независимое литературное издание, которое мы назвали «Хиазмы». Выяснилось, что на Северо-Западе полно писателей, утомленных вековыми лесами и лососем. Первым делом мы выпустили антологию под названием «Северо-западный край: конец реальности». Потому что, вы же знаете, это и был конец. С того момента, как мы стали людьми в лесу, всё в нас изменилось полностью.

Шекспир.

В нашем лесу мы дали жизнь искусству, и жизнь в искусстве создала нас.

АНГИНА

Я знаю. Я сделала из Энди волшебного мужчину-спасителя. Вам придется меня простить. Это побочный эффект от встречи с кем-то, абсолютно равным тебе. Это эффект удивительного открытия: оказывается, я люблю мужчин.

Но речь вовсе не о том, что наши отношения похожи на кино. Например, поначалу мы дрались. Да уж! Я дралась как женщина, которую предал отец и бросила мать. Он дрался как мужчина, у которого не было отца и которому не хватило тепла материнского сердца. Мы отрабатывали свои детские травмы друг на друге.

Потому что… потому что могли справиться. Потому что на обратной стороне было кое-что еще.

Люди — думаю, в первую очередь пары — не очень любят говорить о драках. Это малосимпатичная тема. Никто не хочет в них признаваться, или описывать, или оправдывать. Мы хотим, чтобы наше супружество выглядело… стерильным, милым и заслуживающим восхищения. А взрывы гнева выглядят отвратительно. Но я считаю, это ретроградство. Иногда драки не такие уж и мерзкие. Иногда это способ выпустить на свободу гнев как энергию. Фокус в том, чтобы придать гневу форму, а не использовать другого человека в качестве цели. Фокус в том, чтобы научиться трансформировать ярость.

Наблюдая, как Энди метелит боксерскую грушу или до изнеможения повторяет элементы боевых искусств, я вижу, что агрессия может выходить наружу — из тела и прочь от тела — как энергия, которую высвободили и придали ей форму. Точно так же как я превращаю в искусство свой хлам.

Хотя, как и у всех прочих, наши ссоры бывают грязными, тупыми и некрасивыми. Мы выглядим карикатурно, как и остальные. Например, когда он выставляет всю нашу мебель из гостиной на лужайку. Или когда я хватаю его компьютерную мышку и перегрызаю провод. Ага. Изящно. Но вот что я вам скажу: люди, которые никогда не злятся, меня пугают.

Эндрю: мужчина-воин. На греческом.

А Лидия, между прочим, не означает «дерьмо». Что неудивительно.

А еще иногда случаются небольшие неприятности, которые связывают вас с той же силой, что и любовь.

Мне было тридцать восемь. Энди встал ночью в туалет. Я слышала его, как обычно слышат своих мужей жены, хотя уже практически спала. Перед тем как лечь, мы слушали панегирик на национальном радио по поводу смерти Кена Кизи. Я немного поплакала. И Энди тоже. Потом мы пошли в кровать. Он встал пописать — зажег в ванной свет и закрыл дверь.

А потом я услышала, как он упал — будто дерево рухнуло на крышу. Я побежала в ванную и увидела, что он лежит без сознания. На полу, на белой плитке, на спине, в припадке: глаза широко открыты, рот искривился, исторгает странные хриплые звуки, сам Энди — белый как смерть. Я стала выкрикивать его имя. Подняла его ноги и закинула на край ванны, положила голову себе на колени, чтобы чуть-чуть улучшить кровоток. Энди в изумлении приходил в себя. Я позвонила 911. Положила под него одеяло. Приехала пожарная машина, полная парамедиков. Я одела сына, пока они подключали моего мужа к проводам и каким-то электрическим приборам. Потом они отнесли его в скорую, а я с сыном поехала следом на своей машине. Скорая по шоссе. Я по задворкам. Я опередила их на двенадцать минут. В больнице он ожил. Там обнаружили проблему с триглицеридами — штуку, напугавшую нас до усрачки.

Неделю спустя по дороге на работу мое ухо пронзило сильной болью, словно через череп прошла молния и расколола его пополам.

Всё пространство моей головы вдруг заполнил отцовский голос, он будто обвил мои лобные доли и просочился сквозь серое вещество. Я закрыла глаза и сжала зубы.

И я не только слышала. Так же отчетливо, как вы представляете себе лицо мужа или жены, я видела его лицо в тот момент, когда он утонул. Когда он лежал на спине, в припадке: глаза широко открыты, рот искривлен и исторгает странные хриплые звуки. Я чуть не врезалась два раза подряд, потому что не могла разглядеть ни дорогу, ни что-либо еще — мои уши сошли с ума, от глубокого баритона его голоса раскалывался мозг.

КАК ЗАДЕРЖИВАТЬ ДЫХАНИЕ

Детские истории.

Какими же грустными маленькими поплавками мы были.

Вот короткая жалкая сценка: мне два года, я в синей детской парке с капюшоном и маленьких красных легинсах спрыгиваю с восьмиметровой пристани в озеро Вашингтон с криком: УИИ!

Говорят — и имейте в виду, это рассказы моих уже мертвых чокнутых родителей, — я прыгала в любую воду, которая попадалась мне на глаза. В бассейны. Реки. Озера. В пруд с карпами в саду наших соседей Сёдзита. Меня так и тянуло к воде, и я бежала и прыгала с восторженной детской улыбкой до ушей — и камнем шла ко дну.

Кому-нибудь, обычно сестре с ее «ленивым» глазом, всякий раз приходилось прыгать за барахтавшейся мной и вытягивать на поверхность.

Так что в три года мама записала меня на уроки плавания. Но отец посадил меня в машину, отвез на озеро Вашингтон, освободил от моей маленькой одежды и бросил меня в воду.

В ноябре.

Я совершенно точно была там самой маленькой.

Не могу сказать, что я что-нибудь из этого помню, но, черт возьми, могу представить себе свою посиневшую в ледяной воде кожу. И я почти уверена, что помню, как зубы чуть ли не крошились — так меня колотило от холода. Если в тот год я и научилась плавать, то сделала это в состоянии замороженного зомби и под сильным давлением отца, который, как злой божок, выпрастывал руку из окна универсала и указывал мне на воду, как только я, вся в слезах, подбегала к нему.

Если в той истории было что-то еще, оно ускользает из моей памяти по мере того, как я к этим воспоминаниям подбираюсь — это или слишком давно произошло, или слишком глубоко спрятано.

Когда я пишу эту историю, Майлзу семь лет. А значит, мне порой тоже семь. Я имею в виду, что семилетняя я то и дело приплываю к себе нынешней в течение самого обычного дня — готова я к тому или нет. Майлз невероятно любит бассейны. Но штука в том, что он не умеет… плавать. Всякий раз, когда Майлз попадает в бассейн, он становится — другого слова не подберешь — бревном. И на нем всегда надето больше всякой лоховской водной экипировки, чем требуется профессиональному глубоководному дайверу. Всем надеть защитное снаряжение: очки, спасательный жилет! Затем он входит в воду, осматриваясь и готовясь ко всевозможным опасностям, как какой-то водяной задрот. А потом, уже в воде, смеется и смеется. Он показывает мне всё, что умеет делать, в частности кружиться, и плескаться, и отталкиваться, чтобы водяным жуком скользить по бассейну, приговаривая: «Лидия, смотри, я плаваю!» Он раскидывает маленькие руки, асинхронно дрыгает ногами и держит голову на странно вытянутой вверх шее — рот, изогнутый в легкой ухмылке, даже не касается воды, выпученные под плавательными очками глаза косятся на меня. Это зрелище разбивает мне сердце.

В семь лет я выиграла тринадцать кубков, увенчанных фигурками ныряльщиц из фальшивого золота. Что, если бы семилетняя я встретила семилетнего его в бассейне? Во всей этой экипировке. Ну, во-первых, никто из моего маленького спортивного отряда даже близко к нему бы не подплыл. Хосспади, их бы сразу сдуло. Что с этим парнем не так? Он ходит в группу для детей с особыми потребностями? Но мне, внутри меня самой, он бы понравился. Готова поспорить на свою нынешнюю зарплату, что единственная подплыла бы к нему и захотела бы опробовать все эти его клевые приспособления.

Когда мы плаваем вместе, если хоть кто-нибудь из детей, которые плещутся в бассейне рядом так, будто рождены чертовыми тюленями, хотя бы ПОСМОТРИТ в его сторону, я выстрелю смертоносным взглядом — таким острым, что он пригладит их волосики и начистит их самодовольные маленькие личики и… ну, ладно. Скажем так, это будет похуже, чем если бы в их мозги затекла вода. Да пусть радуются, что после моего выстрела их мозги вообще уцелели. Это будет взгляд как у моего отца.

Тем не менее в возрасте своего сына я соревновалась. Знаете такие заводные пластиковые штучки для ванной — хитрые приспособления с маленькими ластами или ножками, скрепленными резинкой? Когда их потянешь, они крутятся с безумной скоростью. И вот уже маленький игрушечный дельфин, или лодка, или акула несутся через всю ванну. Точно так же выглядят семилетние девочки-пловчихи. Голова вниз. Двадцать пять метров. На одном дыхании. Запросто. Кем бы мы ни были на суше, выпущенные в воду, на волю, мы становились опасно живыми.

Мой сын прошел начальный курс плавания — целых три раза от начала до конца. На последнем занятии мне всякий раз выдавали зеленую бумажку, на которой было написано: мамочка Майлза, ваш сын с трудом держится на воде, он может задерживать дыхание только над водой, и если он останется без присмотра, то пойдет ко дну, как сдувшаяся шина, — и они улыбались, и я улыбалась, и Майлз сиял от счастья, и мы шли домой и ели «Орео», и я вручала ему очередной свой кубок.

Когда я сама учу его плавать, он цепляется за меня, как маленькая морская обезьянка, пока я не разрешу ему снова надеть полную амуницию.

Всё дело в его голове.

Он не хочет опускать голову под воду. Когда я спрашиваю его почему, он с опаской отвечает:

— Потому что вода зальется ко мне в нос и уши и протечет прямо в мозг. Вот.

Я долго на него смотрю. Он не сдается.

— Понятно, — я киваю. — А откуда ты это взял?

Он довольно уверенно говорит:

— Из «Гарри Поттера».

Будь ты проклят, очкастый болван.

Я мгновенно понимаю, о какой сцене из «Гарри Поттера» идет речь. Это из фильма «Гарри Поттер и Кубок огня», где пятеро студентов соревнуются за Кубок Трех Волшебников. В одном из испытаний нужно нырнуть в озеро и спасти плененных друзей и любимых, которых под водой удерживают страшненькие маленькие русалки с трезубцами. Каждый участник должен придумать волшебный способ дышать под водой, иначе придется умереть вместе с захваченными в плен близкими: вода заберется в нос и уши и погубит мозг, если не изобрести какое-нибудь подводное приспособление. Фестиваль тотальной детской смерти, если не выдумать, как дышать под водой. Невилл Долгопупс, увлеченный растениями и зверями ботан с зубами-лопатами, дает Гарри волшебные «жабросли». И у парня отрастают временные жабры и перепонки на руках и ногах.

Господи. Кто вообще придумал это материнство?

Я смотрю на Майлза. И говорю:

— Майлз, ты же видел, как мама плавает и плавает в бассейне по дорожкам…

— Да, — он церемонно смотрит в пол.

— Ну вот, вода никогда не попадала мне в мозг. Ни разу.

Он поднимает на меня взгляд. Вполне серьезный. По глазам видно, что сочиняет ответ. Он философ, этот парень, так что я уже знаю, что ответит он достойно. Он превзошел бы весь Хогвартс.

— Ну, давай послушаем, — говорю я.

— Тогда, наверное, у тебя был водяной динозавр. Динозавр, который сажал тебя на спину, когда ты была маленькая и боялась воды, и потом динозавр нырял под воду и учил тебя, как плавать, потому что динозавр любил тебя, а ты любила динозавра, и случилось волшебство.

Конечно, волшебство. Как в «Моем домашнем динозавре».

Проклятое американское детское кино.

В тот год, когда мне было семь, в прокат вышли «Коты-аристократы», «Пеппи в стране Така-Тука» и «Король гризли». И никто не умирал от воды, попавшей в мозг. Хотя погодите. «Приключение „Посейдона“» 1972 года. Фильм, который держится на роли Шелли Уинтерс. Меня до сих пор пробирает до мурашек. И это печальная история. Кажется, после сеанса я рыдала около часа. По-моему, нам даже пришлось уйти из кинотеатра. И отец вроде бы сказал: «Если ты хочешь плакать как маленькая, кино не для тебя. Ревы сидят дома. Ради всего святого». Стуча рукой по рулю. Мама смотрела в окно в своем бесконечном безразличии. Сестра отчасти жалела меня, а отчасти радовалась, что на этот раз семейный гнев обрушился не на нее.

Вспоминая об этом, я думаю, что, за исключением плавания, во многом, многом в своей жизни оказалась слабачкой. В том, как вела себя на публике, например — то есть совсем ужасно. И во многом другом тоже. В езде на велике, допустим. Абсолютный провал. До сих пор слышу: «Проклятье! Каждый ребенок в нашем квартале умеет кататься на велосипеде, кроме тебя. Может, ты умственно отсталая, или что?» А я кручу и кручу педали, невесомая и бестолковая, как ветер, девочка-ничто.

Мы с Майлзом провели в бассейне кучу времени.

Он не опускал голову под воду.

Я по-спортивному наматывала круг за кругом.

И всё же у нас есть первые успехи. Поскольку я теперь водяной динозавр, он охватывает мою шею руками — почти удушающий прием, — и, хватая ртом воздух, чтобы хоть как-то дышать и говорить, я плыву, а потом предупреждаю: «Окей, а теперь ныряем», — и мы опускаемся на опасные глубины городского бассейна. Он крепко зажимает нос — вот-вот оторвет.

А потом мы едим разноцветных жевательных червячков, вот так. Даже не думайте погружаться, если не запаслись червячками.

Мой отец так и не научился плавать.

ВОДА

На побережье Орегона есть местечко под названием Гленеден-Бич. Между Линкольн-Сити и Ньюпортом, двумя туристическими городами. Главная достопримечательность Гленеден-Бич — более или менее популярный курорт Салишен. Он расположен над небольшим заливом с соленой водой и эстуарием. За ними — океан. В Салишене находится знаменитое поле для гольфа, на котором я даже играла. В детстве. Нас вывозил туда отец. И эти поездки были единственным, что у нашей семьи получалось неплохо.

Не знаю точно, почему это срабатывало, но я видела, как отец сидел на балконе отельного люкса и смотрел на океан. На погнутые ветром деревья. На птиц. На меняющийся над водой свет. Отец выглядел умиротворенным.

На территории курорта был отличный бассейн и джакузи. Мама, папа, сестра и я — прямо как семья — плескались там часами. Мама, чье лебединое тело вдруг становилось невесомым, плавала по всему бассейну боком и смеялась как девочка. Мы с сестрой бесились, как все дети: прыгали в воду и выныривали, брызгались, плавали наперегонки, топтались на месте и ныряли за монетками. Несмотря на разницу в возрасте. Отец заходил в воду по бедра, по грудь, а то и по шею. Чувствовал себя в безопасности, только когда ноги касались дна. И хотя он добирался только до середины бассейна, избегая глубины на противоположной стороне, выглядел счастливым. Пять лет подряд мы наезжали в Салишен, пока сестра не покинула дом.

Конечно, это не просто курорт. Салишские языки относятся к семье индейских языков Тихоокеанского Северо-Запада. Их отличает флективность — развитое словоизменение, а еще удивительные стечения согласных. Одни салишские языки вымерли, другие — на грани исчезновения. Девочкой я ничего об этом не знала. Но само слово «Салишен», в отличие от прочих, почему-то заняло у меня в голове и сердце особенное место, и так у него появилось еще одно, секретное, значение. Иногда в детстве, когда мне было больно, или страшно, или меня захлестывала злость, я закрывала глаза и шептала: «Салишен, Салишен». Надеясь, что оно волшебным образом изменит семейный кошмар.

Мы снова переехали в Орегон, когда моему сыну было чуть больше семи лет. Однажды я отвезла их с Энди в Салишен. Я не знала, чем это может обернуться. Возможно, возвращение не принесло бы мне ничего, кроме печали, ведь мы ехали на океан моего детства. Но я верила в притяжение океана. Примерно в полутора километрах от курорта, когда мы миновали эстуарий и свернули к поросшему пихтами холму, в центре которого стоит Салишен, у меня отпустило сердце. Дело было не в курорте. Дело было в самом слове. В просторе океана или в покое, некогда даровавшем ребенку новую надежду. Я опустила створку окна и окунула лицо в соленый воздух. Сын волновался, но не понимал отчего.

Энди сказал:

— Ну что, это оно?

— Да, — подтвердила я. — Это оно, то самое место.

Мой сын никогда не бывал в таком шикарном месте, так что первые десять минут он в своем маленьком детском восторге носился по комнате и пританцовывал. Потом нашел в шкафу белые махровые халаты, разделся догола, завернулся в один из них, вышел на балкон и произнес:

— Вот это жизнь.

Потом мы все спустились в бассейн. Бассейн моих детских надежд. Майлз не переставая твердил «Салишен». Слова удерживают на своих маленьких спинках целые океаны.

Восторг.

Слово. Акт воображения. Я, Энди, Майлз. В бассейне мы работаем над Майлзовой техникой плавания. Муж тоже плавает, ложится на воду и смеется, ныряет, как ребенок, от хлорки у него текут сопли. Но он не обращает на них внимания. И спокойно забирается на глубину.

Мы с Майлзом в бассейне Салишена играем. Обычно он сам изобретает водяные игры, и все они связаны с тем, чтобы держать голову над поверхностью. Но в этот раз он говорит, что придумал очень важную игру.

— Ладно. А что за игра? — спрашиваю я.

— Я собираюсь погрузить под воду всю голову, целиком, — объявляет он.

!

Я киваю и молчу, стараясь не спугнуть момент. Подхожу ближе, чтобы подхватить его и быстро окунуться вместе. Безболезненно.

— Нет, — протестует он. — Ты оставайся там и погружайся, а я буду погружаться здесь, и мы будем смотреть друг на друга и стараться не дышать как можно дольше.

!

— Окей, — говорю я.

Мое сердце!

На нем плавательные очки. Он зажимает нос одной рукой, а на другой растопыривает пальцы — будет загибать их, считая.

Раз.

Два.

Три.

И он делает свой самый глубокий вдох. И опускает голову под воду. Полностью. И я тоже. Я вижу его сквозь голубую воду. Его прекрасную подводную голову. Впервые. Он держит дыхание. Магия.

Вынурнув и глотнув воздуха, мы оба смеемся, и я говорю, как горжусь им, и он брызгается, и к нам подплывает Энди, и мы все вместе заключаем друг друга в объятия. Ну знаете, как люди обычно дурачатся на каникулах.

— Еще! — просит Майлз.

И мы погружаемся снова. И снова, и снова.

В этой воде с ними обоими — мальчиком и мужчиной — у меня перехватывало дыхание. Я сама себе не верила. Это — семья. И она моя.

Такая маленькая и нежная вещь — простота любви.

Я учусь жить на поверхности земли.

ПО ТУ СТОРОНУ УТОПЛЕНИЯ

Мне интересно. Кто болел за меня?

Наверное, впервые с моих четырнадцати я смотрю видеозаписи, снятые на «Супер-8». Соревнования. Снимал отец. Много, много снимал. Кассеты тихо лежали в картонной коробке, нетронутыми, с 2003 года, в котором умер отец, — через два года после мамы. Я помнила об этих записях. Они хранились в гараже. Просто до сих пор я никогда… не поднимала их с глубины.

Не знаю, как точно описать вам, на что это похоже — смотреть на маленькую женщину, жизнь которой состоит из плавания. Я имею в виду, оттуда, откуда сейчас на нее смотрю я. Наблюдать, как она это делает. Может, она уплывает от чего-то? Или к чему-то плывет?

Хотя сюжет там один и тот же — я либо выигрываю соревнования, либо проигрываю в них, — есть кое-что еще, чего вам не будет видно.

Вот что вам незаметно: как много. Как много километров мне пришлось проплыть, чтобы вернуться в простой хлорированный бассейн, где я могу… просто быть.

Сейчас я хожу плавать три, иногда четыре раза в неделю. В Клакамасский аквакомплекс рядом с домом. Это место я ощущаю… как нечто, что больше всего остального напоминает мне дом.

Люди на соседних дорожках не спортсмены. Хотя время от времени сюда заглянет профессионал, и тогда в моем теле — ничего не поделаешь — тут же проснется азарт. Я буду соревноваться до последнего. Мы обычно не разговариваем — только киваем друг другу в конце, словно обмениваемся чем-то сокровенным.

Но гораздо чаще рядом со мной самые обычные люди. Прекрасные дамы в возрасте, которые занимаются водной аэробикой: чьи-то мамы, бабушки и прабабушки с массивными грудями и животами, напоминающими, что значит для женщины выносить в себе целый мир. Проплывая мимо, я смотрю на их ноги и тела под водой и чувствую странную причастность к какой-то общей материнской родословной. Вы же знаете, что под водой можно улыбаться? И смеяться тоже.

Два раза в жизни я плавала вместе с альбиносами. Чувствовала себя в каком-то смысле везучей. Словно оказалась в правильной воде.

В бассейн рядом с моим домом ходит женщина без одной ноги. У нее протез, который оканчивается ластой. Двигается она очень технично. Как я заметила, тренируется серьезно. Мне нравится плавать с ней.

Иногда дорожки занимают дети и подростки — наверняка из спортивных команд, это видно по их великолепной технике, по костюмам, шапочкам и очкам. Они нравятся мне больше всех. Для этого им даже не нужно стараться.

Пожилые мужчины тоже плавают, большинство из них невероятно вежливы со мной. Кожа на их спинах собирается складками, бледными, в крапинку. Ноги кажутся слишком тонкими, чтобы удерживать тело. Почти все эти мужчины носят примерно одинаковые белые или бежевые боксеры. Иногда из очень тонкой ткани. Но они так или иначе сражаются с водой, во всех формах, габаритах и во всех техниках плавания. Однажды я остановилась передохнуть и заметила, что на меня смотрят двое. Один сказал другому: «Ну разве она не великолепна?» А другой ответил: «Еще как!» А потом они зааплодировали. Меня чуть не разорвало от смеха. Я всё еще иногда их вижу. Мы говорим «здравствуйте» или «пока» или просто подбадриваем друг друга.

Женщины вроде меня, средних лет, тоже там появляются. По технике большинства из них не скажешь, что они когда-либо соревновались, но они всё равно меня удивляют. Погружают тела в воду, чтобы плавать, как и я. Может быть, они пытаются сбросить килограммы. Или избавиться от стресса. Или убежать от жизни. Или, может, им просто приятно побыть одним в воде, когда на них не висят дети и мужья, когда не надо ни перед кем отчитываться. Когда бассейн набит битком, меня обычно одной из первых спрашивают, можно ли поделить со мной дорожку. Они наверняка понимают, что я буду снова и снова их обгонять. Но, вероятно, к моей дорожке всех притягивает кое-что поважнее. Я думаю — надеюсь, что моя вода им кажется надежной.

Мужчины-геи тоже приходят, скажу вам. У них выбриты ноги или серьги в ушах, и, ну ладно, геи — это единственные мужчины, кроме спортсменов, которые носят плавки «Спидо». Иногда мне приходится сдерживаться, чтобы не подкрасться к разделителю между нашими дорожками и не начать их обнимать в благодарность за то, какие они люди — мужчины, которые любили меня и сочувствовали мне в каждый важный момент моей жизни, — пусть мы совсем не знакомы.

Иногда в бассейне появляются тренеры. И все задают мне один и тот же вопрос: «Вы профи?» Я киваю и быстро уплываю прочь. Эту тему я не хочу больше обсуждать, хотя они частенько предлагают мне поучаствовать в турнирах «Мастерс». Я не хочу никаких «Мастерс». Я просто хочу быть в воде.

В безмолвном голубом. В невесомой влаге.

À LA RECHERCHE DU TEMPS PERDU[79]

Иногда я думаю о том, что я могу сделать за то время, которое мне бы понадобилось, чтобы выиграть соревнование. 200 метров баттерфляем: 2:18,04. Столько у меня занимает дорога от машины до офиса. 100 метров брассом: 1:11,2. Столько я чищу зубы. Пловцы часто думают о таких вещах. Это память мышц.

Я плохо помню всякие вещи. Когда я оглядываюсь назад, всё как будто под водой, и я выдергиваю воспоминания на поверхность, а они уворачиваются от моих нелепых попыток вытянуть их на сушу. Интересно, что такое вообще память? Что делают писатели, пытаясь за нее зацепиться? Обычно я вспоминаю Пруста, который хотел написать предложение о памяти, а в итоге получилось семь томов о ностальгии.

С точки зрения психологии память — это способность человеческого организма хранить, поддерживать и затем извлекать информацию. Она живет в голове, зажигается синаптическими импульсами и путешествует по водам нервной системы.

400 метров смешанным стилем: 4:55,1. Столько времени нужно, чтобы разогреть в микроволновке замороженный обед «Лейн кузин»[80].

Согласно последним нейробиологическим исследованиям, воспоминание возбуждает практически те же отделы мозга и связи между ними, которые были задействованы в момент самого события. Эти данные подтвердили на мышах и лемурах. С торчащими из головок проводками.

Как бы там ни было, повествуя о том, что вы помните, рассказывая это кому-то, вы создаете нечто новое. Чем больше человек вспоминает, тем больше он изменяет воспоминания. Всякий раз, когда мы облекаем воспоминание в речь, мы меняем его. И чем тщательнее вы его описываете, тем с большей вероятностью превращаете в историю, которая вписывается в вашу жизнь, объясняет ваше прошлое и создает легенду, с которой вам удобнее жить. Так делают писатели. Едва открыв рот, вы начинаете удаляться от правды. По данным нейробиологии.

Самые надежные воспоминания заключены в мозге людей, которые не могут ничего вспомнить. Их воспоминания — самая точная копия истинных событий. Они словно под водой. Навечно.

Когда отец утонул в океане, я добежала до его тела за время, необходимое для победы на стометровке брассом. Вытащив его на берег, я уже выигрывала двести метров баттерфляем. К приезду скорой — четыреста смешанным стилем; столько же времени требуется клеткам мозга, чтобы начать умирать. И сердцу, чтобы перестать работать. И памяти, чтобы покинуть тело. Гипоксия.

До конца жизни у него не осталось никаких воспоминаний — ни о том, что он с нами сделал. Ни о том, кем или чем его дочери стали, — ничего. О маме и начале их отношений у него возникали в памяти какие-то картинки. Зацикленные. Как кино. Но о его больших достижениях в архитектуре, о шопинг-центре в Тринидаде, о стальной барабанной музыке, о теплом влажном воздухе, белом песке и темнокожих женщинах, которые смягчали его ярость и разочарование, — ничего.

Отец потерял память на руках у своей дочери-пловчихи.

Мама заботилась о нем во Флориде до тех пор, пока не заболела раком и не умерла. Так что в 2001-м он остался в полном одиночестве, в доме, который с трудом узнавал, с перспективой перейти под опеку государства и оказаться в доме престарелых до скончания дней.

Вам когда-нибудь доводилось бывать в домах престарелых в Гейнсвилле во Флориде? Мне да. Дайте-ка объясню. Вы входите в один из них, и в горле возникает омерзительное ощущение, будто кто-то схватил вас за шею. Кругом пахнет мочой, мертвой кожей и лизолом. Какие-то создания перемещаются туда-сюда в инвалидных креслах или потерянно «гуляют» по коридорам. Как сгорбленные зомби. В столовой сидят женщины со съехавшими прическами и размазанной губной помадой и мужчины, у которых изо рта на одежду течет жидкая овсянка. Но что делает эти дома особенно отвратительными — это флоридская жара. Влажность. Кондиционеры там не работают как следует. На стенах тут и там — плесень. Тараканы. Иногда эти умирающие старые мешки плоти еще и прикованы к постели.

Кем бы я ни была, я не та женщина, которая может бросить кого-то гнить в таком месте. Даже его.

После маминой смерти горе застряло во мне бейсбольным мячиком, проглоченным целиком. В нашем с Энди и Майлзом лесном доме-святилище мама снилась мне каждую ночь. По утрам я просыпалась со спутанным сознанием, словно плакала. Но всё же оставалось кое-что в растерянности, оно вклинивалось между мной и моей новой жизнью. Одно слово. Отец.

Мужчина, которого я вытащила из океана и в которого вдохнула жизнь.

Мужчина без памяти.

Так что я спасла ему жизнь во второй раз, или это сделал Энди — с безупречным состраданием и героизмом. Он полетел во Флориду за моим отцом. И потом они вместе проделали весь обратный путь на самолете. Ненадолго застряв на досмотре в аэропорту, потому что отец отказывался выпустить из рук коробку из фальшивого золота с маминым прахом. Он сидел в кресле-каталке, вцепившись в нее, и качал головой: «Нет». В конце концов старика пропустили — с тем, что осталось от его жены.

Когда Энди привез ко мне отца, я раскололась на две Лидии. На дочь, замученную и сломленную девочку. И на женщину, мать и писательницу, чья жизнь только что началась.

Мы с Энди нашли пансион с сопровождением в «Дикой местности Лесного Быка», примерно в двадцати минутах от нашего святилища. С комнатами, похожими на квартиры, а не казематы. В спальне, отведенной отцу, было гигантское окно, а в нем ели, клены и ольхи — Северо-Запад. То, что я могла ему дать безболезненно для себя.

Отец прожил там два спокойных года, пока не умер. По утрам смотрел телевизор. Днем тоже. Иногда просто смотрел в окно на деревья и улыбался. Мужчина, занявший место прежнего отца, был милым, послушным и добрым. Даже его взгляд был добрым. Иногда я разрешала им с Майлзом повидаться — и тогда отцовское лицо озарялось радостью, какой я никогда не видела. В смысле, за всё то время, что я прожила с ним. Я редко позволяла ему брать Майлза на руки, но когда он всё же это делал, то выглядел так, будто случилось что-то волшебное. Как мальчик.

Несколько раз мы с Энди привозили его в наш лесной дом. Он восхищался архитектурой — подсознательная память, я думаю. Довольно красноречиво говорил о том, как падает свет на деревянную лестницу ручной работы. От леса у него захватывало дух. Он говорил: «Мне здесь так нравится. Хотелось бы тут умереть». Я думаю, он тогда хотел сказать «жить», но не обратила внимания. В любом случае дать ему это я не могла.

Я спрашивала его о разном, когда мы ездили с ним по делам или пообедать — например:

— Папочка, ты помнишь, что был архитектором?

— Я был архитектором? Нет. Не думаю. Был?

Или я спрашивала: ты помнишь, когда… и дальше старалась выбрать что-то счастливое. Например, как он повез нас с мамой в Тринидад, где он добился самого большого успеха за свою карьеру. Музыка стальных барабанов. Там мы видели, как черепахи откладывают яйца на пляжах с белым песком. Или я напоминала ему, как мы жили в Стинсон-Бич. С фруктовыми деревьями в саду. И бризом с океана. Или вспоминала, как сестра пела в хоре «Поющие ангелы». Или говорила о классической музыке. Или бейсболе. В ответ он улыбался или смеялся, кивая головой: «да» — может, отмечая короткую вспышку памяти. Но в основном он сидел тихо и смотрел в окно машины. Однажды он глянул на меня, когда я была за рулем.

— Мэрилу?

Так звали его сестру.

— Нет, папочка, — сказала я. — Я Лидия.

— Это я знаю, — ответил он и засмеялся.

Среди немногих вещей, которые он привез с собой в нескольких коробках — старые фотографии, разные «бумаги», планшет для рисования, очень классный набор карандашей и ручек, — оказалась моя первая книга. Я нашла ее однажды у него в комнате. Я взяла ее и сказала:

— Хм. Что она тут делает?

Обложка была потрепанной.

— О, я много раз читал эту книгу.

— Серьезно? Ты знаешь, кто ее написал?

— Ты, — ответил он, глядя на меня своими голубыми глазами, точно такими же, как мои.

— Да, папочка. Я. Ты все рассказы прочитал?

— Думаю, да. Не помню.

— Ладно, не важно.

— Там есть один о плавании.

Я внимательно на него посмотрела. Иногда — ничего не могла с собой поделать, — я задавалась вопросом: нет ли там где-то внутри того, прежнего человека? Некоторые поймут, что я имею в виду. Бывали моменты, когда он вел себя так, словно понимает больше, чем должен. В такие моменты мне почти… почти хотелось, чтобы он стал прежним. Отец был одним из самых умных людей из всех, кого я знала. Он был художником. Любил искусство, природу и интеллект. И всё это передал мне.

Он говорил о моем рассказе под названием «Хронология воды». В нем отец жестоко обращается со своими детьми и потом теряет память. Отец, чьи дочери вытаскивают его из моря. История пловчихи.

— Мне он нравится. Хороший рассказ.

— Спасибо, — сказала я, не зная, что еще добавить.

— Хотя не слишком лестный для меня.

Я улыбнулась, посмотрела на него и скрестила руки на груди.

— Справедливо. Ты знаешь, что я выиграла приз за этот рассказ? И ездила в Нью-Йорк.

— Это кое-чего стоит, правда? — Он присвистнул и посмотрел в окно на деревья.

Это всё, что мы сказали друг другу о прошлом.

Отец. Дочь.

Воспоминание.

От того времени остались кадры с ним. В короткометражке, которую снял Энди по мотивам моего рассказа. Отец разрешил нам его снять. В той части, где он появляется, фильм становится черно-белым. Глядя на него, невозможно представить, что он утратил остроумие или память. Глядя на его волевой подбородок, широкие плечи и внимательный взгляд, невозможно представить, что он был жесток к жене и дочерям. Невозможно представить, что он был архитектором, удостоенным наград, а до того — художником с нежными руками. Ничего нельзя сказать, кроме того, что он — мужчина, который выглядит в фильме напряженным.

В этой короткометражке есть и я. В той части, где я появляюсь, фильм становится черно-белым. Я вхожу в океан на побережье Орегона. В ноябре. Вот я по пояс в воде, потом ныряю в набегающую волну и плыву. Как плаваю я.

Отец умер меньше чем через два года после мамы. Его прах я получила в полиэтиленовом мешке размером примерно с упаковку тостового хлеба. Прах был белый. Я ходила за ним в похоронное бюро, но забрала оттуда не только его. Попросила отдать мне кардиостимулятор и дефибриллятор. Два механизма, которые были подсоединены к его сердцу и поддерживали в нем жизнь после утопления. Как странно они выглядели — отдельно от тела. В конце концов Энди помог мне разбить их на полу в гараже молотком.

Я отвезла прах в Сиэттл практически сразу, потому что не хотела его у себя хранить. Не хотела хранить в доме, закапывать в саду или высыпать в какой-либо водоем поблизости от себя и своего сына.

Мы с сестрой вытряхнули его в реку рядом с офисом лодочной станции ее мужа под мостом. Тем мостом в районе Фремонт, под одной из сторон которого находится цементная скульптура тролля. Мы просто припарковались, взяли прах, раскрыли пакет и высыпали содержимое в воду, где оно тут же перемешалось с речным мусором, птичьим дерьмом и моторным маслом от проплывающих мимо лодок. Белый пепел припорошил наши руки. В какой-то момент сестра чихнула и, не подумав, потерла нос и рот. Белый прах оказался у нее на лице. И, возможно, во рту. Мы уставились друг на друга. Вдруг она сделала круглые глаза и сказала: УБЕРИ С МЕНЯ ЭТО! И тогда я начала плескать ей в лицо этой гадкой речной водой, пока сестра не стала отплевываться и смеяться.

Мы так смеялись по дороге к машине, что еле могли дышать.

Так сильно смеялись, до боли в боках.

Смехом женщин, оторвавшихся, наконец, от своего прошлого.

МАЛЕНЬКИЙ ОКЕАН

Утро. Я сижу в машине и жду, когда откроют двери ближайшего к моему дому бассейна. Я ощущаю годы тренировок как реку из молекул ДНК, текущую сквозь меня. Все эти годы пяти тридцати утра. Потом я вижу маму, сидящую в машине, как сейчас сижу я — в ее длинном сером зимнем пальто с воротником из фальшивого енота, пахнущую вчерашней последней ночной водкой и подвыветрившимися за день духами «Эсте Лаудер». Вижу, как она ждала меня каждое утро, когда я была еще слишком маленькой, чтобы водить машину. Как она сидела тихо, и двигатель мурлыкал, подпевая ничтожности ее зрелой жизни. О чем она думала, сидя там в темноте? Кем она была кроме матери пловчихи и жены подонка?

В Порт-Артуре, Техас, откуда моя мама родом, деревья едва вырастают над поверхностью земли. Главное там — небо, спокойное, тяжелое, синее и горячее над километрами и километрами земли. Жара словно отзывается в теле лихорадкой. Заставляет забыть о воде и твоем наполненном воздухом синем прошлом. Заставляет поверить в то, что эта южная песня предназначена тебе, и южный выговор, плотный, как сироп, текущий по позвоночнику, обнимает тебя, как лимонный леденец в этой жаркой и сухой бесконечности. Крыльцо. Прохладная плитка подвала. Трусики в холодильнике. Ночной ветер как молитва. И земля, утыканная опущенными и запрокинутыми стальными головами нефтяных вышек, что прокладывают себе путь в пространстве.

Там, где родилась я, деревья приносят плоды, а океан обнимает берег, заставляя поверить в такие вещи, как морские змеи, русалки и «Диснейленд». Когда мне было пять, у Калифорнии был запах. Апельсиновые деревья — с их вощеными листьями, похожими на короны над головками плодов. Округ Марин. Стинсон-Бич. Теплый воздух шептал вокруг моей кожи, я могла вдыхать его, я была загорелой, как обычно бывают дети. Мои белые волосы на фоне огромного неба. Мои глаза голубые, как лазурит. Перед нашим домом растут апельсины, сливы и яблони. В саду перед домом есть свои секреты, детские руки делают отпечатки коры на бумаге — или травы, или земли; детские игры. Но с заднего двора есть путь к океану и к новым границам — мысли девочки растут и опадают волнами, плывут ароматом апельсиновых цветов сквозь окна и двери, прочь, через, за пределы видимости, за пределы дочери. Дом в мужских руках, и я еще не была пловчихой.

Может быть, была еще одна причина, кроме бегства в колледж, почему я поехала в Техас. Может быть, я искала что-то — что-то связанное с ней. Откуда именно на той земле она родом? Может быть, из влажной почвы, лежащей на километры в глубине, оттуда, где всё мертвое превращается в компост? Влажная сзади шея, женщина рукой вытирает пот, ее глаза закрыты. Или, может быть, она из самой этой жары — сухой шепот ветра выдавливает всё наружу и прочь… воображение женщины прожигает череп насквозь, чтобы вырваться на свет. Может быть, она едва не умерла там от ожидания? Ожидания? Может быть, она в звуке южного акцента в речи, текущей изо рта женщины, с этими провалами и «аш», делающими слова такими странными, красивыми.

Моя мама была алкоголичкой, хромой, с маниакально-депрессивным синдромом и пограничным расстройством с суицидальным риском. Всем сразу.

В 2001 году мама пошла к врачу, потому что у нее возникли проблемы с дыханием. Я была в Сан-Диего, на девятом месяце беременности. К тому моменту она ухаживала за потерявшим память отцом больше пятнадцати лет. Я знаю, каких жертв требует такой уход. Он, должно быть, высушил каждую ее клетку. Мама не слишком часто посещала врачей после того, как всё свое детство провела в гипсе и в больницах. Так что у нее не было шанса поймать болезнь на ранней стадии. Рак уже расползся по ее легким, по ее груди.

Она позвонила мне в Сан-Диего накануне моих родов сказать, что умирает. К телефону чудом подошел Энди — он повесил трубку и соврал. «Мама передает, что любит тебя». Он подождал, пока родится наш сын. Потом подождал еще чуть-чуть. И рассказал обо всем нам с сестрой в гостиной в Сан-Диего через неделю после рождения Майлза. Мы плакали втроем в моем маленьком доме у моря, а Майлз спал у меня на руках.

На всё ушло шесть месяцев. На остаток ее жизни. Самым тяжелым моментом в ее госпитализации был резкий отказ от алкоголя. Вам не понравится то, что я скажу, но правда есть правда. Если бы у меня не было Майлза, я бы вернулась в этот дом, построенный из ее боли. И привезла бы ей бутылку, чтобы облегчить ей страдания, ее последний путь. Каждый день этого пути — столько, сколько бы ни потребовалось. Но был Майлз — умирание мамы, жизнь сына.

Вот и всё.

Меня не было рядом, когда она умирала. Я пыталась помочь в ее болезни, но к этому моменту она так запустила свою жизнь — я мало что могла сделать. Мы с Энди полетели во Флориду ее навестить. Успокоить. Показать Майлза. Она была очень счастлива увидеть маленького мальчика, наполненного, как ураган, жизненной силой. Она сказала:

— Белль, возьми его — я не помню, как правильно держать ребенка.

Она сказала:

— Мааальчик! У нас до сих пор не было ни одного!

Хлопнув в ладоши и заплакав. Но в ней самой уже почти не оставалось жизни.

Однажды, когда мы остались вдвоем в больничной палате, я задала ей вопрос. Она выглядела такой маленькой и неподвижной. Лицо спекшееся, сморщенное, тело — бледное и слабое. Она выглядела почти как девочка, если не считать морщин — этой грустной карты, нанесенной на всё ее лицо. Я спросила:

— Что было самым лучшим в твоей жизни?

Это был вопрос Кизи. Вопрос, который вдруг пришел мне в голову.

Она ответила:

— О, Белль, ну это легко. Мои дети.

Сама не знаю как, но я ей поверила.

Мне позвонили из Флоридского хосписа прямо в Орегон, когда ее кожа пепельно посерела, а ресницы задрожали. Приложили к ее уху трубку. Она не могла говорить, потому что заморила себя голодом и у нее не осталось сил. Мне сказали, что, когда раздался мой голос на другом конце провода, ее глаза расширились, а дыхание сделалось частым и очень громким. А потом медсестра забрала у нее трубку и сказала мне, что она умерла, что она выглядела умиротворенной и что, по мнению медсестры, успела меня услышать.

Вам, наверное, интересно, что я сказала этой женщине. Она не была хорошей мамой. Она не уберегла нас от отца и научила нас тому, от чего нам всю нашу жизнь пришлось отучаться. Но иногда всё, что я помню, это как она отвезла меня на третий аборт, как она сидела в маленькой комнате, где вакуумом отсасывают твои внутренности и называют это процедурой, где маленькая жизнь исчезает в стеклянном контейнере, — и четче всего я помню ее лицо в тот момент, когда мы сидели на парковке дайнера «Денни’с», потому что мне пока не хотелось ехать домой или куда-либо еще. Она ничего не говорила. Она просто припарковала машину на заднем дворе рядом с большим металлическим мусорным баком. Погладила меня по руке. Немного всплакнула. От нее пахло вчерашней водкой и «Эсте Лаудер». В багажнике валялись автономера агента по недвижимости. Ничего не происходило, она ни о чем меня не спрашивала, она ничего мне не рассказала — и после этого у меня были силы двигаться дальше.

Или я вспоминаю все те дни, в которые в пять утра она возила меня на плавание. Или звук ее голоса, поющего «Я вижу луну». Или день, когда она принесла коробку из-под обуви и показала мне рассказ, который написала она, и красную птицу, которую нарисовал отец, — словно жизни, которые они могли бы прожить. Или ее лицо в тот момент, когда она сообщила отцу, что подписала мои бумаги со стипендией и что я еду в колледж, что я уезжаю.

Или думаю об Израэле и Бекки Бун.

Так что когда я скажу, что сказала ей, может быть, это прозвучит странно или банально, если учесть, что именно с этой женщины начались мои неприятности и что она нас так ужасно предала и навсегда поселила в нас эту непоправимую тьму.

Но я сказала:

— Мамочка, спасибо. Я очень тебя люблю.

И она умерла.

Это было в 2001-м, в год, когда родился мой сын. Урна с ее прахом выглядела как коробка из фальшивого золота размером с кофейник. Отец с ней не разлучался — к тому моменту у него были уже абсолютно птичьи мозги, — так что я даже не пыталась ее забрать до тех пор, пока он не умер. А потом я поставила ее на полку в нашем гараже, где она простояла два года. Я не смотрела на нее, не разговаривала с ней, я едва ли о ней вспоминала. Она просто стояла там, с гвоздями и банками с краской, барахлом, спрятанным на лето, и садовыми инструментами.

Но однажды я рылась в гараже в поисках угловых скобок, чтобы сделать раму для картины, и заметила ее на полке, всю такую… ну, в общем. Я позвонила сестре и спросила ее:

— Э-э, ты не хочешь что-нибудь сделать с маминым прахом?

Сестру, которая разорвала отношения с мамой еще в свои шестнадцать лет.

Как ни странно, она сказала:

— Наверное, да.

Так что я привезла маму в Сиэттл. На переднем сидении.

Мы сидели в гостиной сестры на ее коричневом кожаном диване, слегка отдававшем кошачьей мочой, уставившись на маму-коробку между нами.

Сестра сказала:

— Хочешь ее открыть?

— Конечно, — ответила я. Я повнимательнее осмотрела края и попробовала подцепить ногтями углубления в швах, но это оказалось не так-то просто. И я спросила:

— У тебя нож есть?

Сестра вышла из комнаты, сходила на кухню и вернулась, держа в руке нож для масла. Я посмотрела внимательно на него. Потом взяла и попыталась поддеть шов коробки с мамой.

Безуспешно.

— У тебя есть плоская отвертка? — спросила я.

— Думаю, да, — ответила сестра и пошла в гараж.

— И молоток! — крикнула я вдогонку.

Я поставила коробку на пол в гостиной. Сестра опустилась рядом на колени.

— Держи снизу, — сказала я.

— Не ударь меня молотком, — сказала она.

— Убери голову, — сказала я.

Я поставила отвертку на стык и ударила по ней молотком. Коробка дернулась и улетела от нас через всю комнату.

— Да что ты будешь делать! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. После чего мы обе чуть не умерли со смеху, катаясь по полу, как дети.

Богом клянусь, мы перепробовали всё, чтобы открыть эту проклятую коробку с мамой. В какой-то момент я даже сбросила ее с козырька над крыльцом, надеясь, что она таким образом откроется или расколется, но нет. На секунду мне даже пришло в голову проехать по ней на машине. К маминому праху не было доступа.

Я уехала, а сестра мне потом сказала, что сожгла ее на заднем дворе, но когда через месяц я ее навестила, то увидела коробку в ее «мини купере» на заднем сидении — вместе с каким-то барахлом, собачьей шерстью и мусором. Я никогда не пыталась вывести сестру на чистую воду. Но потом этой коробки я уже не видела. Может, сестра закопала ее на заднем дворе.

Или где-нибудь еще.

Я всё еще вижу, как мама сидит в машине, когда я маленькая ходила на уроки плавания. Работает обогреватель. Кем бы она ни была, она была там.

Утро. Я сижу в машине и жду, когда откроют двери бассейна. Двери открывают, и я вхожу. Я снимаю одежду. У воды цвет как у моих глаз. Запах хлорки мне знаком больше, чем что-либо еще на свете. Когда я ныряю в воду, весь звук, вся тяжесть и все мысли исчезают. Я — тело в воде. Снова.

Мама, отдыхай. Я дома.

МУДРОСТЬ — СВОЛОЧЬ

Вы ведь не думали, что я на самом деле покину вас, спрятавшись внутри брака и семьи в традиционном смысле, правда?

Слушайте, я люблю свою семью. Как чокнутая. И это правда, что Энди и Майлз практически родили меня заново. И да, я замужем. За семьей.

И я люблю женщин. Можете подать на меня в суд.

Но есть еще и другие мудрости.

К сожалению, я не мудрый человек. У меня нет того специального мудрого голоса, которым бы я могла оценить свое прошлое. Почти всегда всё, что у меня есть, — это мудрожопый голос, и люди очень устают от этого, должна вам сказать. Несмотря на то, что я сказочно способна на сочинение лирических пассажей, когда в них есть необходимость.

Вплоть до того момента в жизни, когда я врезалась в лоб в машину с беременной женщиной и встретила Минго, мне казалось, что вся жизнь вертится вокруг меня. Вокруг моей драмы. Вокруг всего, что случилось с Лидией.

Но всё, что происходит с вами, когда вы проплываете назад сквозь всё ваше прошлое, — это то, что вы упираетесь в заднюю стену. Моя задняя стена — это моя мама и моя умершая девочка. Я чувствую это своей кожей, на которой всё это записано с помощью ритуалов боли и удовольствия.

Так что предлагаю сделку. Насчет семьи — вы должны ее построить. Серьезно. Я знаю удивительных одиноких женщин и их детей, которые друг для друга являются семьей. Мужчин-геев и женщин с детьми, у которых вместе семья. Бисексуалов и трансперсон, у которых семьи повсюду. Людей, у которых нет партнеров, но которые создают семьи со всем, к чему прикасаются. Я знаю женщин и мужчин самых разных сексуальных ориентаций без всяких детей, занятых только собой, но создающих семьи, не откладывая этого в долгий ящик. Гетеросексуальный треугольник — всего лишь одна из множества таких историй.

Если ваш брак катится в пропасть, придумайте новую себя. Если семья, откуда вы родом, хуже некуда — создайте себе новую. Посмотрите на всех людей, из которых можно выбрать. Если ваша семья делает вам больно, садитесь в автобус. Прямо сейчас.

Я имею в виду, что думаю, что вы можете ворваться в слова «отношения», «брак» или «семья» и снести их стены. И даже не пытайтесь развести меня на эту тупую модную тему: ЛЮДЯМ, КОТОРЫЕ ЛЮБЯТ ДРУГ ДРУГА, НЕ СТОИТ ЖЕНИТЬСЯ. Хватай свою пушку, Энни![81] Боже. В любом случае. Ключ ко всему: делайте что-нибудь.

Придумывайте истории, пока не получится та, с которой можно будет жить.

Я поняла это благодаря письму.

Письмо может быть одной из таких историй.

Благодаря нему свои самые хрупкие мечты можно передать на кончиках слов — целовать их, прижаться к ним щекой, открыть рот и своим дыханием воскресить себя.

Придумывайте истории, пока не получится та, с которой можно будет жить.

Придумывайте истории, словно от этого зависит жизнь.

Хотя мне и придется признать, что мои воскрешение и перерождение были немного странными, я могу сказать сейчас эту фразу: моя мама не защитила меня. Я умерла девочкой.

Поэтому, когда внутри меня умер мой ребенок, это было так, будто я совершила то же самое. Я убила девочку, которую должна была любить.

Сказать это стоит большого труда.

Как провести линию между жизнью и смертью.

У меня ушло десять лет на то, чтобы перестать горевать по умершей дочери. Вам придется простить таких женщин, как я. Мы не знаем других способов жить, кроме как кидаться в эту жизнь всем своим телом. Я была той женщиной, чьи отношения были словно гранаты и чья жизнь превратилась в серию автокатастроф — я делала что угодно, лишь бы сохранить девочку, которой я была сама, и девочку, которая у меня была, — маленьких дочек-куколок — в безопасности от всего остального мира.

Так что да, я знаю, как агрессивно или наивно, как саморазрушительно, бестолково или даже безумно я иногда выгляжу, прокладывая себе путь сквозь все эти свои жизненные истории. Но прекрасные вещи. Приятные вещи. Обнадеживающие вещи иногда встречаются в самых темных местах. Кроме того, я пытаюсь рассказать вам «правду» о таких, как я, женщинах.

То, что случается с нами, случается по-настоящему.

А те истории, которые мы об этом рассказываем, — это письмо. Свое тело мы отбрасываем прочь. Остается письмо — во всех своих формах и искажениях, с протестами и ложью, с его бесконечным желанием, с его постоянством.

Слушайте, я вижу вас. Если вы такая, как я. Вы не заслуживаете большей части того, что с вами уже случилось или еще случится. Но я могу кое-что вам предложить. Кем бы вы ни были. Там, где вы есть. В этом абсолютном одиночестве, каким оно только может быть, — вы не одна. Есть другой тип любви.

Есть любовь к искусству. Я верю в искусство так же, как другие люди верят в бога.

В искусстве я встретила целую армию людей — клан, который готов быть рядом, вдохновлять и давать надежду. В книгах, в изобразительном искусстве, в музыке и кино. Что насчет этой книги? Она для вас. Это вода, сквозь которую я проложила путь. И это не словоблудие.

Входите. Вода вас удержит.

Перечень имен, упомянутых в книге[82]

ЭМИЛИ ДИКИНСОН (1830–1886) — американская поэтесса-отшельница, положившая начало женской поэтической традиции в Америке.

ДЖОН КИТС (1795–1821) — поэт, яркий представитель младшего поколения «английских романтиков».

ЧАРЛЬЗ ХАРДИН ХОЛЛИ (1936–1959) — гитарист, певец и автор песен, один из первопроходцев рок-н-ролла 1950-х гг. Родился в Лаббоке.

УЭЙЛОН ДЖЕННИНГС (1937–2002) — кантри-музыкант, певец и актер родом из Техаса.

МОРРИС МАК ДЭВИС (1942–2020) — кантри-музыкант и певец, уроженец Лаббока.

БРЮС СПРИНГСТИН (род. 1949) — певец, автор песен и рок-музыкант, двадцатикратный лауреат «Грэмми» и обладатель премии «Оскар» за саундтрек к фильму «Филадельфия».

ЭЛВИС КОСТЕЛЛО (род. 1954) — британский певец и композитор, представитель направления нью-вейв конца 1970-х.

ДЖЕЙМС ТЕЙЛОР (род. 1948) — фолк-музыкант, певец и автор песен, шестикратный лауреат «Грэмми».

РОБ ЗОМБИ (Роберт Бартли Каммингс; род. 1965) — кинорежиссер, сценарист и рок-музыкант, играющий в жанре хэви-метал и индастриал. Автор саундтреков к сериалу «Секретные материалы», фильму «Матрица» и др.

ТИМОТИ ЛИРИ (1920–1996) — американский психолог и писатель, вместе с Кеном Кизи участвовал в кампании по исследованию психоделиков.

МЕЙСОН ДУГЛАС УИЛЬЯМС (род. 1938) — американский гитарист, композитор, певец и писатель.

ДЖЕРРИ ГАРСИЯ (1942–1995) — американский музыкант и певец, пионер психоделического рока.

НИЛ КЭССИДИ (1926–1968) — одна из главных фигур бит-поколения 1950-х, послужил прототипом многих литературных героев для своих друзей-писателей.

КЕН БАББС (род. 1939) — американский писатель, близкий друг Кена Кизи. Один из лидеров психоделической революции 1960-х и участник коммуны «Веселые шутники», соавтор романа «Последний заезд» (вместе с Кеном Кизи).

НОРМА ФЭЙ ХЭКСБИ (род. 1935) — жена Кена Кизи с 1956 г.

ДЖЕК КЕРУАК (1922–1969) — американский писатель, икона «бит-поколения».

НЭНСИ ЛИНН ХОГСХЕД (род. 1962) — пловчиха, представлявшая США на Летних Олимпийских играх 1984 г.

ДЖО ЭНН ХАРШБАРГЕР (род. 1956) — пловчиха, рекордсменка мира. Участница Олимпийских игр 1972 г.

ЭВИ КОСЕНКРАНИУС КАРРИ (род. 1962) — бывшая пловчиха, участвовала в отборочных соревнованиях Олимпийских игр 1972 г., но еще в юности закончила спортивную карьеру.

КАРЕН ПАТРИЦИЯ МО ХАМФРИС (род. 1953) — пловчиха, золотая медалистка Олимпийских игр 1972 г.

ШИРЛИ БАБАШОФФ (род. 1957) — пловчиха, трехкратная чемпионка и шестикратная призерка Летних Олимпийских игр, двукратная чемпионка мира.

ЛИНН ЭНН КОЛЕЛЛА БЕЛЛ (род. 1950) — пловчиха, серебряная призерка Олимпийских игр 1972 г.

ЧАН-РЭ ЛИ (род. 1965) — корейско-американский писатель, профессор творческого письма в Стэнфордском университете.

ЖАК ДЕРРИДА (1933–2004) — французский философ, литературовед, лингвист и теоретик культуры, автор концепции деконструкции, представитель постструктурализма и постмодернизма.

ЖАК ЛАКАН (1901–1981) — французский психоаналитик, философ и психиатр, создатель собственного направления в психоанализе.

ЮЛИЯ СТОЯНОВА КРИСТЕВА (род. 1941) — французская лингвистка болгарского происхождения, писательница, представительница семиотики и постструктурализма, основоположница теорий лингвопсихоанализа и интертекстуальности.

МИШЕЛЬ ФУКО (1926–1984) — французский философ, историк и теоретик культуры, представитель структурализма, создатель первой во Франции кафедры психоанализа.

ХОМИ БХАБХА (род. 1949) — американский исследователь постколониализма индийского происхождения.

ЭДВАРД ВАДИ САИД (1935–2003) — американский литературовед арабского происхождения, историк литературы.

ГАЯТРИ ЧАКРАВОРТИ СПИВАК (род. 1942) — американская философка индийского происхождения, теоретик литературы, профессорка гуманитарных наук Колумбийского университета.

УОЛТ УИТМЕН (1818–1892) — американский поэт и публицист, заложивший основы новой поэтики и стихосложения, в частности свободного стиха.

СИЛЬВИЯ ПЛАТ (1932–1963) — американская поэтесса и писательница, авторка знаменитого автобиографического романа «Под стеклянным колпаком».

ЭНН СЕКСТОН (1928–1974) — американская поэтесса, лауреатка Пулитцеровской премии 1967 г.

АДРИЕННА РИЧ (1929–2012) — американская поэтесса, публицистка, представительница второй волны феминизма и открытая лесбиянка.

АЙ ОГАВА (более известна под псевдонимом Ai; 1947–2010) — американская поэтесса, лауреатка Национальной книжной премии 1999 г.

ТОМАС СТЕРНЗ ЭЛИОТ (1888–1965) — американо-британский поэт, драматург и литературный критик, модернист. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1948 г.

ЭЗРА ПАУНД (1885–1972) — американский поэт, литературный критик и переводчик, модернист.

СЭМЮЕЛ БЕККЕТ (1906–1989) — ирландский и французский драматург, писатель и поэт, один из основоположников театра абсурда.

ТОМ СТОППАРД (род. 1937) — английский драматург чешского происхождения, режиссер, киносценарист и критик.

МАРГЕРИТ ДЮРАС (1914–1996) — французская писательница, сценаристка, режиссерка и актриса.

УИЛЬЯМ ФОЛКНЕР (1897–1962) — американский писатель, романист, лауреат Нобелевской премии по литературе 1949 г., а также двух Пулитцеровских премий.

ВИРДЖИНИЯ ВУЛФ (1882–1941) — британская писательница, эссеистка, критикесса, феминистка, ведущая представительница модернистской литературы.

ДЖЕЙМС ДЖОЙС (1882–1941) — ирландский писатель и поэт, представитель модернизма, преобразователь романного жанра.

ДЖОН МИЛЛИНГТОН СИНГ (1871–1909) — ирландский драматург, поэт и писатель.

ХУЛИО КОРТАСАР (1914–1984) — аргентинский писатель и поэт, представитель магического реализма и жанра антиромана.

ХОРХЕ ЛУИС БОРХЕС (1899–1986) — аргентинский писатель, поэт и публицист, авангардист, один из основоположников новой латиноамериканской литературы.

ГАБРИЭЛЬ ГАРСИА МАРКЕС (1927–2014) — колумбийский писатель, журналист, издатель и политический деятель, представитель магического реализма, лауреат Нобелевской премии по литературе 1982 г.

КЛАРИСИ ЛИСПЕКТОР (1920–1977) — бразильская писательница украино-еврейского происхождения, лауреатка множества национальных премий Бразилии. В 2022–2023 годах в издательстве No Kidding Press выйдут четыре ее книги: Água viva (1973), Perto do Coração Selvagem (1943), A Paixão segundo G.H. (1964) и Uma Aprendizagem ou O Livro dos Prazeres (1969).

ГЕНРИ МИЛЛЕР (1891–1980) — американский писатель-модернист, представитель эпохи «потерянного поколения», художник, автор интеллектуально-эротических романов.

АНАИС НИН (1903–1977) — французская и американская писательница кубинского происхождения, критикесса, эссеистка, авторка знаменитых дневников.

ДЕРЕК УОЛКОТТ (1930–2017) — американский поэт и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе 1992 г.

БЕРТОЛЬТ БРЕХТ (1898–1956) — немецкий драматург, поэт и писатель, создатель направления «эпического театра».

ТОМАС ПИНЧОН-МЛАДШИЙ (род. 1937) — американский писатель-постмодернист, лауреат Фолкнеровской премии.

ЛЕСЛИ МАРМОН СИЛКО (род. 1948) — американская писательница и поэтесса, представительница «индейского возрождения».

ДЖАНЕТ УИНТЕРСОН (род. 1959) — британская писательница, лауреатка нескольких национальных премий, в 2006 г. награждена орденом Британской империи за литературные заслуги. Роман «Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной?» выходит на русском языке в издательстве No Kidding Press в 2022 году.

ДЖУНА БАРНС (1892–1982) — американская журналистка, писательница, модернистка.

ОСКАР УАЙЛЬД (1854–1900) — ирландский писатель, поэт и драматург, представитель европейского эстетизма и модернизма.

ГЕРТРУДА СТАЙН (1874–1946) — американская писательница еврейского происхождения, критикесса, меценатка. Основала и поддерживала кружок англоязычных писателей в Париже, авторка термина «потерянное поколение».

ФЛАННЕРИ О’КОННОР (1925–1964) — американская писательница, представительница направления «южной готики».

РИЧАРД НАТАНИЭЛЬ РАЙТ (1908–1960) — американский писатель, один из первых афроамериканцев, добившихся в США серьезного литературного признания.

ДЖЕЙМС БОЛДУИН (1924–1987) — американский романист и драматург, Черный активист движения за гражданские права.

ТОНИ МОРРИСОН (1931–2019) — Черная американская писательница, лауреатка Нобелевской премии по литературе 1993 г.

РАЙМОНД КАРВЕР (1938–1988) — американский поэт и писатель, мастер короткого рассказа, лауреат Премии О. Генри.

МАКСИН ХОНГ КИНГСТОН (род. 1940) — американская писательница китайского происхождения, феминистка.

РАМОНА ЛОФТОН, известная под псевдонимом Сапфира (род. 1950) — американская писательница и поэтесса. На основе ее романа «Тужься» (Push) в 2009 г. был снят фильм «Сокровище» (Precious, режиссер Ли Дэниелс).

ДЭННИС КУПЕР (род. 1953) — американский писатель, поэт, критик и перформансист, автор серии полуавтобиографических романов «Цикл Джорджа Майлза».

КЭТИ АКЕР (1947–1997) — американская писательница-феминистка, панк-поэтесса и перформансистка, открытая лесбиянка. В No Kidding Press вышло второе издание ее переписки с медиаисследователем Маккензи Уорком.

ЧАРЛЬЗ БУКОВСКИ (1920–1994) — американский писатель немецкого происхождения, поэт, журналист, представитель «грязного реализма».

ДЖИМ МОРРИСОН (1943–1971) — основатель группы The Doors, американский музыкант и поэт.

УИЛЬЯМ БАТЛЕР ЙЕЙТС (1865–1939) — ирландский поэт и драматург, оккультист, лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 г.

ЮСЕФ КОМУНЯКАА (род. 1947) — американский Черный поэт, преподаватель Нью-Йоркского университета, лауреат Пулитцеровской премии 1994 г.

ЭННИ М. СПРИНКЛ (наст. имя Эллен Ф. Штейнберг; род. 1954) — американская сексологиня, писательница, художница-перформансистка, бывшая секс-работница, феминистка.

АНДРЕС СЕРРАНО (род. 1950) — американский провокативный фотограф и художник.

АНДРЕЙ КОДРЕСКУ (наст. имя Андрей Перльмутер; род. 1946) — американский писатель румынского происхождения, журналист, переводчик.

ДЖОЭЛ-ПИТЕР УИТКИН (род. 1939) — американский фотограф, известный своим интересом к маргинальным темам.

КЭРОЛ МАЗО (род. 1956) — американская писательница и эссеистка, лауреатка литературной премии Ланнана 1993 г.

ФРЕЙЗЕР РАССЕЛ — американский писатель, преподаватель частной школы писателей на Манхэттене, Нью-Йорк.

ДЖОН КЕМПБЕЛЛ — американский поэт, писатель, художник, музыкант. Живет и преподает в штате Орегон.

ДЖЕРАЛЬД СТЕРН (род. 1925) — американский поэт и публицист, преподаватель литературы, обладатель Национальной книжной премии в области поэзии 1998 г.

УИЛЬЯМ КОЛЛИНЗ (род. 1941) — американский поэт и профессор, Поэт-лауреат (официальный поэт библиотеки Конгресса США) с 2001 по 2003 г.

АЛЬФРЕД КОРН (род. 1943) — американский поэт, публицист и педагог.

ХЭМИЕТ БЛЮЭТТ (1940–2018) — американский джазовый саксофонист и композитор.

АЛЬФРЕД МАККОЙ ТАЙНЕР (1938–2020) — американский джазовый пианист, участник знаменитого квартета Джона Колтрейна.

КЭРОЛ ХОУК СМИТ (1923–2008) — знаменитая литературная редакторка, проработавшая 60 лет в издательстве W.W. Norton & Company.

ХИЛЬДА ДУЛИТЛ (известная под псевдонимом H.D., 1886–1961) — американская поэтесса, родоначальница имажизма. Один из сборников ее стихов, выпущенный в Лондоне в 1944 г., назывался «Стены не падают».

ЭЛЕН СИКСУ (род. 1937) — французская писательница-структуралистка, литературная критикесса, феминистка, открытая лесбиянка.

ДЖИН РИС (1890–1979) — английская писательница-романистка, авторка трижды экранизированного романа «Широкое Саргассово море».

МАРГАРЕТ ЭЛЕАНОР ЭТВУД (род. 1939) — канадская англоязычная поэтесса и писательница, феминистка. Лауреатка премии Артура Кларка 1987 г. за роман «Рассказ служанки».

ДОРИС ЛЕССИНГ (1919–2013) — английская писательница, феминистка, лауреатка Нобелевской премии по литературе 2007 г.

ДЖОЙ ХАРДЖО (род. 1951) — американская поэтесса, драматург и писательница. Среди главных тем лирики Харджо — природа, человек и память предков, одно из ее известных стихотворений «Call It Fear» начинается со строк: «There is this edge where shadows and bones of some of us walk backwards».

ЭНН КАРСОН (род. 1950) — канадская писательница, поэтесса и переводчица, лауреатка многочисленных литературных премий. Стихотворный роман «Автобиография красного» опубликован издательством No Kidding Press.

ХИЗЕР ЛОКЛИР (род. 1961) — американская актриса, снималась в сериалах «Династия», «Мелроуз плейс» и др. В 1990-х часто играла роли стервозных блондинок.

ДЖОН «ГРИЗЛИ» АДАМС (1812–1860) — известный калифорнийский охотник и дрессировщик медведей и диких животных, превратившийся в героя фольклора.

О. ДЖЕЙ СИМПСОН (род. 1947) — американский футболист и актер.

НОРТРОП ФРАЙ (1912–1991) — канадский философ, исследователь литературы и мифологии.

Примечания

1

Аллюзия на стихотворение «1581» Эмили Дикинсон, одной из любимых поэтесс сестры Лидии Юкнавич. Оно начинается со строки: «The farthest thunder that I heard…» (досл. «Самый долгий гром, что я слышала…»). — Здесь и далее, если не указано иное, приводятся примечания переводчицы.

2

Перевод В. Марковой.

3

Barney Miller — ситком телесети ABC середины 1970-х — начала 1980-х гг., действие которого происходит в полицейском участке Нью-Йорка.

4

Taxi — комедийный сериал ABC и NBC 1978–1882 гг. о службе пассажирских перевозок. Получил 18 премий «Эмми».

5

Моррис Мак Дэвис (1942–2020) — кантри-музыкант и певец, уроженец Лаббока.

6

Элвис Костелло (род. 1954) — британский певец и композитор, представитель направления нью-вейв конца 1970-х.

7

Rock-Z — один из главных данс-клубов Лаббока 1970-х гг.

8

Джеймс Тейлор (род. 1948) — фолк-музыкант, певец и автор песен, шестикратный лауреат «Грэмми».

9

Роб Зомби (Роберт Бартли Каммингс; род. 1965) — кинорежиссер, сценарист и рок-музыкант, играющий в жанре хэви-метал и индастриал. Автор саундтреков к сериалу «Секретные материалы», фильму «Матрица» и др.

10

Texas Tech Red Raiders, или просто Red Raiders, — легкоатлетические команды Техасского технологического института.

11

Че Гевара, Джими Хендрикс и Малькольм Янг.

12

Представители некоторых профессий в США, имеющие право на льготы (бесплатную парковку, проезд за спецтранспортом и т. д.), часто устанавливают автономера индивидуального дизайна, на которых указывают свои имена или должности, иногда в шутливой форме.

13

Quaker (англ.) — букв. «трепещущий».

14

Ночная слепота, или никталопия, — нарушение ночного зрения, при котором сильно снижается или совсем пропадает способность видеть в сумерках и темноте.

15

The Heroin Diaries: A Year in the Life of a Shattered Rock Star — книга мемуаров бас-гитариста и автора песен группы Mötley Crüe Никки Сикса.

16

Trainspotting — роман ирландского писателя Ирвина Уэлша, экранизированный в 1996 году Дэнни Бойлом. В России и роман, и фильм известны под названием «На игле».

17

A Million Little Pieces — автобиографический роман американского писателя Джеймса Фрея.

18

Crank — роман Эллен Хопкинс, в основе которого лежит реальная история зависимости ее дочери от метамфетамина. Crank — жаргонное название метамфетамина.

19

Tweak: Growing Up on Methamphetamines — автобиография Ника Шеффа. Tweak — жаргонное название метамфетамина.

20

Junk, или Smack (название книги в США), — роман британского писателя Мелвина Бёрджесса. Smack — жаргонное название героина.

21

General Hospital — бесконечная американская мыльная опера, попавшая в «Книгу рекордов Гиннеса». Идет на канале ABC с 1963 года.

22

Windham Hill — звукозаписывающий инди-лейбл, основанный в 1976 году в Нью-Йорке. Cпециализировался на акустической и инструментальной музыке.

23

The Association of Community Organizations for Reform Now (ACORN) — ассоциация общественных организаций, занимающихся поддержкой малоимущих семей, здравоохранением и другими социальными вопросами. [В 2008 году во время президентских выборов в США организацию обвинили в фальсификации данных об избирателях и привлечении их к регистрации с помощью подкупа. — Примеч. ред.]

24

Куклы Крисси (Crissy) и Велвет (Velvet), у которых можно было регулировать длину волос, выпускались в США компанией Ideal Toy Corporation с конца 1960-х гг.

25

All in the Family — американский ситком телесети CBS, выходивший с 1971 по 1979 г.

26

Искаженное от «гипервентиляции» — учащенного поверхностного дыхания, которое может вызвать сильный страх.

27

Герои американского приключенческого сериала Daniel Boone, выходившего на NBC с 1964 по 1970 г.: Дэниел Бун, охотник и первопоселенец, его жена Ребекка и Израэль Бун, их сын.

28

Букв. Голова Гекаты (англ.). Геката — богиня древнегреческого пантеона, наиболее почитаемая на острове Эгина. Ее образ связывается со смертью, мраком ночи, кошмарами и колдовством. — Примеч. ред.

29

Пер. А. Величанского. — Примеч. ред.

30

«И когда проговорили семь громов…» (Откровение ап. Иоанна Богослова 10: 4). — Примеч. ред.

31

Дом, построенный в 1936–1939 гг. по проекту Фрэнка Ллойда Райта в Пенсильвании.

32

Нил Кэссиди (1926–1968) — одна из главных фигур бит-поколения 1950-х, послужил прототипом многих литературных героев для своих друзей-писателей.

33

As I Lay Dying, The Sound and the Fury и Absalom, Absalom! — романы Уильяма Фолкнера.

34

Норма Фэй Хэксби (род. 1935) — жена Кена Кизи с 1956 г.

35

Характер Нила Кэссиди описан в автобиографическом романе Джека Керуака «В дороге» (1957).

36

Mayo Clinic — один из самых крупных частных медицинских исследовательских центров в США.

37

Намек на бестселлер христианской проповедницы Лизы Бивер Kissed the Girls and Made Them Cry: Why Women Lose When They Give In. На русском книга выходила под названием «Поцелуй до слез» (М.: Слово жизни, 2009).

38

Нэнси Линн Хогсхед (род. 1962) — пловчиха, представлявшая США на Летних Олимпийских играх 1984 г.

39

Джо Энн Харшбаргер (род. 1956) — пловчиха, рекордсменка мира. Участница Олимпийских игр 1972 г.

40

Линн Энн Колелла Белл (род. 1950) — пловчиха, серебряная призерка Олимпийских игр 1972 г.

41

Чан-Рэ Ли (род. 1965) — корейско-американский писатель, профессор творческого письма в Стэнфордском университете.

42

Маргерит Дюрас (1914–1996) — французская писательница, сценаристка, режиссерка и актриса.

43

Имеются в виду критические заметки Вирджинии Вулф о романе Джеймса Джойса «Улисс» и влиянии «Улисса» на композицию романа В. Вулф «Миссис Деллоуэй». Несмотря на высказанную враждебность к Джойсу, Вулф всё же считала его своим двойником и «мужчиной-союзником в модернистской битве за психологический реализм».

44

Кэти Акер (1947–1997) — американская писательница-феминистка, панк-поэтесса и перформансистка, открытая лесбиянка. В No Kidding Press вышло второе издание ее переписки с медиаисследователем Маккензи Уорком.

45

Brown Derby — американская сеть ресторанов, работавшая в Калифорнии до начала 1980-х гг.

46

Букв. женщины женщин (лат.) в значении «женщины, сотворенные женщинами».

47

Best Western Hotels & Resorts — крупная сеть отелей в США.

48

Breck Girls — девушки-модели с золотистыми шелковыми волосами из рекламы шампуня марки Breck.

49

«Алая буква позора», которую носила на груди обвиненная в адюльтере Эстер Прин, героиня романа Натаниэля Готорна «Алая буква».

50

«Империя бессмысленных» (1998) — роман Кэти Акер.

51

«Белый шум» (1985) — постмодернистский роман американского писателя Дона Делилло.

52

«Альманах мертвых» (1991) — роман американской писательницы индейского происхождения Лесли Мармон Силко.

53

Американская рок-группа. Ее название — прозвище физрука школы, где учились музыканты.

54

Books Education Learning & Life (B.E.L.L.) — некоммерческая организация в Нью-Йорке, помогающая получать образование студентам из неблагополучных социальных групп.

55

В 1996–2003 гг. литературный журнал Virginia Quarterly Review был черно-белым.

56

Юсеф Комунякаа (род. 1947) — американский Черный поэт, преподаватель Нью-Йоркского университета, лауреат Пулитцеровской премии 1994 г.

57

Джоэл-Питер Уиткин (род. 1939) — американский фотограф, известный своим интересом к маргинальным темам.

58

Kinko’s — до 2008 г. название курьерской службы FedEx. Сотрудники носили синие фартуки с логотипом компании.

59

Журнал Two Girls Review позднее превратился в творческое объединение художников-акционистов. Почитать о нем можно здесь: https://2gyrlz.org/aboutus/

60

Poets & Writers — крупнейшая американская некоммерческая организация, которая поддерживает литераторов, в том числе грантами, и издает одноименный журнал. Основана в 1970 г. — Примеч. ред.

61

Фрейзер Рассел — американский писатель, преподаватель частной школы писателей на Манхэттене, Нью-Йорк.

62

Альфред Маккой Тайнер (1938–2020) — американский джазовый пианист, участник знаменитого квартета Джона Колтрейна.

63

Кэрол Хоук Смит (1923–2008) — знаменитая литературная редакторка, проработавшая 60 лет в издательстве W.W. Norton & Company.

64

Хильда Дулитл (известная под псевдонимом H.D., 1886–1961) — американская поэтесса, родоначальница имажизма. Один из сборников ее стихов, выпущенный в Лондоне в 1944 г., назывался «Стены не падают».

65

Один из романов Тони Моррисон Home (в русском переводе — «Домой») о ветеране Корейской войны, который возвращается домой.

66

Хизер Локлир (род. 1961) — американская актриса, снималась в сериалах «Династия», «Мелроуз плейс» и др. В 1990-х часто играла роли стервозных блондинок.

67

Смотритель — доктор Альберт Кейн, персонаж ежегодного шоу в парках развлечений Юниверсал Halloween Horror Nights.

68

Cool Hand Luke (1967) — фильм Стюарта Розенберга о заключенных в муниципальной тюрьме с Полом Ньюманом в главной роли. — Примеч. ред.

69

Джон «Гризли» Адамс (1812–1860) — известный калифорнийский охотник и дрессировщик медведей и диких животных, превратившийся в героя фольклора.

70

Бродяга, бездомный (исп.).

71

Из бумажных стаканчиков на 120 мл можно только выпить всё сразу, и быстро. На землю их не поставишь.

72

В театральных пьесах пометки Enter, Stage Right или Enter, Stage Left оставляют для актеров, чтобы указать им направление выхода на сцену.

73

Дик Баткас — американский футболист, известный своим суровым нравом и агрессивным поведением на поле.

74

О. Джей Симпсон (род. 1947) — американский футболист и актер.

75

Компания, сдающая в аренду фургоны и грузовики для частных перевозок и переездов.

76

Уид — город Weed (сленговое название марихуаны) в округе Сискью в Калифорнии.

77

Нортроп Фрай (1912–1991) — канадский философ, исследователь литературы и мифологии.

78

Сонет 154 У. Шекспира, пер. С. Маршака.

79

В поисках утраченного времени (франц.).

80

Lane Cuisine — бренд замороженных полуфабрикатов, принадлежащий компании Nestlé Global.

81

Мюзикл Annie Get Your Gun! (1950).

82

Имена приведены в порядке упоминания в тексте. — Примеч. ред.

Content

Лидия Юкнавич
Хронология воды

Благодарности

I ЗАДЕРЖИВАЯ ДЫХАНИЕ

ХРОНОЛОГИЯ ВОДЫ

МЕТАФОРА

О ЗВУКЕ И РЕЧИ

ЛУЧШИЙ ДРУГ

ЧЕМОДАН

ОСВОБОЖДЕНИЕ

ЛЮБОВНАЯ ГРАНАТА I

ДРУГОЙ ЛАББОК

ЗОМБИ

ЭТО НЕ

КОРЯВАЯ СЕРЕНАДА

СЕМЕЙНАЯ ДРАМА

НЕ О СЕСТРЕ

ПРАХ

II ПОГРУЖЕНИЕ

КРЕЩЕНИЕ

ПЛАВАЯ С ЛЮБИТЕЛЯМИ

ОТЕЦ

КАК КАТАТЬСЯ НА ВЕЛОСИПЕДЕ

НЕ ТАКИЕ УЖ ВЕСЕЛЫЕ ПРОКАЗНИКИ

III ВЛАГА

СЧАСТЛИВОЕ ДЕТСТВО

БОЛЕЗНЬ КАК МЕТАФОРА

ГОРЕНИЕ

ВОЛОСАТЫЕ ДЕВОЧКИ

НЕМЕЗИДА

ЛЮБОВНАЯ ГРАНАТА II

ТЕЛО В КАЯКЕ

ПИСЬМО

О ВОЛОСАХ И КОЖЕ

СИЛЬНЕЕ

МОЯ МАТЬ, ДЕМОНОЛОГИЯ

IV РЕАНИМАЦИЯ

СЦЕНА УТОПЛЕНИЯ

ДИСТИЛЛЯТ

МОЯ ЛЮБОВНИЦА, ПИСЬМО

КОРОТКАЯ ИСТОРИЯ

СЕРОЕ ВЕЩЕСТВО

СВЕТСКОЕ ЧУДО

МЕЧТАЯ В ЖЕНЩИНАХ

V ПО ТУ СТОРОНУ УТОПЛЕНИЯ

ЗАПУСКАЙ

СТОЛКНОВЕНИЕ КАК МЕТАФОРА

КАК ЛЮБИТЬ МАМУ ПОСЛЕ ЕЕ СМЕРТИ

ВАШИ НАЛОГИ В ДЕЛЕ

ОБРАЩЕНИЕ

ЭКСТАЗ

АЛАЯ БУКВА

СОЛНЦЕ

В МУЖСКОЙ КОМПАНИИ

СВЯТИЛИЩЕ

АНГИНА

КАК ЗАДЕРЖИВАТЬ ДЫХАНИЕ

ВОДА

ПО ТУ СТОРОНУ УТОПЛЕНИЯ

À LA RECHERCHE DU TEMPS PERDU

МАЛЕНЬКИЙ ОКЕАН

МУДРОСТЬ — СВОЛОЧЬ

Перечень имен, упомянутых в книге

Примечания