Александр Чернов

Берлин — Париж: игра на вылет

Пролог

Германия, Замок Кранихтштайн, 07–08 августа 1905-го года;

Санкт-Петербург, Варшавский вокзал, 12 августа 1905-го года

Великий князь Сергей Александрович возвращался домой. В Россию. Возвращался, так же, как и уезжал, не испросив у племянника высочайшего соизволения и никого не поставив в известность, кроме четы Юсуповых. Возвращался, как простой смертный, хоть и весьма состоятельный, заняв в пульмане экспресса три купе. Люкс для себя с супругой, плюс два двухместных, для камердинера и фрейлины.

Собирались и паковали чемоданы в дорогу скоропалительно. Еще каких-то три дня назад его, получившего отставку с постов генерал-губернатора Москвы и начальника ее гарнизона, заботили вопросы грядущего существования вне Родины, представлявшегося неизбежным. Дармштадт, как место постоянного проживания, не рассматривался Сергеем Александровичем принципиально. Он был слишком горд, чтобы обременять родню жены. Праздно путешествовать и спать по разным отелям не хотелось. Не тот склад характера, пусть великокняжеское содержание и позволяло без проблем снимать этажи в лучших из них. Его натура требовала дела. Причем, дела его калибра. А с этим возникли проблемы.

Пришедшая однажды мысль о том, что окажись он в Мексике, на месте несчастного императора Максимилиана, то смог бы развернуть ситуацию в свою пользу на раз-два, вызвала лишь горькую усмешку. Только шансов найти хоть какое-нибудь, относительно пристойное королевство, достойное родовитости, амбиций, интеллекта и способностей младшего отпрыска Царя-Освободителя, в обозримой перспективе не просматривалось. Как говорится, Готский Альманах Вам в помощь, безработный самодержец. С вакансиями на должности монархов в мире всегда было туго. А тут еще и портфолио проблемное.

Единственный стоящий вариант, казавшийся реальным, могла бы дать Норвегия. Там потребовался король из-за разрыва унии с Швецией. Увы, надежда лопнула, как мыльный пузырь, после приторно-вежливого отказа тамошнего премьера Миккельсена. Передан он был Великому князю через посредника, датского кронпринца Кристиана. С ним Сергей Александрович был в давних, доверительных отношениях.

Норвежцы, видите ли, возжелали для себя суверена либерального толка. И поэтому их выбор пал на брата Кристиана — Карла. Местная знать хотела получить «карманного», конституционного монарха. А вождь, готовый править твердо и авторитарно, достигющий поставленных им самим целей, при необходимости быстро прижимая к ногтю различных «несогласных», в Осло не требовался. Даже если русский Великий князь поведет за собой потомков викингов к прогрессу и процветанию. Нет, может, он и знает, как этого достичь. Только если не пойдут добром, погонит капральской палкой. А такая перспективка, судя по всему, до икотки пугала скромно промышлявших рыболовством наследников некогда воинственных варягов.

Что-ж. Климат там — дрянь. Насильно мил не будешь. И… тем хуже для норвежцев.

Кстати говоря, наш отставной «эффективный хозяйственник» имел основания для высокой самооценки. А как еще, спрашивается, нам величать руководителя, в бытность которого на московском хозяйстве, экономика города приросла в три с лишним раза по ВВП, а сама Первопрестольная стала крупнейшим логистическим центром Империи?

Вас устроит в качестве доказательства то, например, что при Сергее Александровиче Москва получила шесть своих вокзалов? Курский, Киевский, Саратовский — в наше время Павелецкий, Балтийский — ныне Рижский, Бутырский — ныне Савеловский и Ярославский. Или то, что в период его генерал-губернаторства фабрично-заводская промышленность Москвы пухла, как на дрожжах? Объем производства и численность рабочих увеличились более чем в 1,5 раза в период с 1892-го по 1902-й годы. Аналогичные же показатели по кустарной и мелкой промышленности скакнули и того выше, в 2,5–3 раза.

Для московской индустрии в 1890-х было характерно резкое увеличение удельного веса машиностроения и металлообработки. К началу XX-го века металлопромышленность города по объемам производства вышла на третье место после текстильной и пищевой отраслей. А по числу предприятий и количеству занятых на них рабочих уверенно заняла второе место, уступая лишь производству традиционного текстиля, где цепко «держали масть» семьи купцов староверов. Их фабрики специализировались на выделке льняных и хлопчатобумажных тканей. В литье, паровую ковку и станочную механообработку, во все эти новомодные дела, свои капиталы вкладывать они не спешили. Лишь Савва Мамонтов, первая ласточка, выделялся из своей среды тягой к крупным железнодорожным проектам.

Но времени на раскачку не было. Не у них, у Государства Российского. Ждать, пока собственный, доморощеный капиталист доростет до уровня Нобелей, означало лишь одно: тотальное отставание страны от мировых конкурентов. С перспективой оказаться чьей-то полуколонией, подобно циньскому Китаю. И посему, раз «гора не идет к Магомету…»

В Москве и пригородах, во многом благодаря принципиальной позиции генерал-губернатора, был создан, говоря современным языком, привлекательный инвестиционный климат. Так, в текстильной промышленности города иностранный капитал наибольший вес получил в шелковой отрасли. Здесь лучшие предприятия принадлежали французам Жиро, Симоне, Мусси, Сабиону и Гужону. В машиностроении и металлообрботке участие иностранцев проявлялось в еще большей степени, чем в текстильных делах. Большинство крупных заводов Первопрестольной было основано иностранцами. Здесь доминировали англичане и германцы: Бромлей, Гоппер, Лист, Дангауэр, Кайзер, Вейхельт и Набгольц. Крупнейшие химпредприятия являлись филиалами немецких БАСФ, Фарбверке и Байера. Но зато в парфюмерии французы оказались вне конкуренции: сделали себе имена фирмы, владельцами которых являлись Брокар, Рале, Сиу и Бодло…

Можно, конечно, с умным видом заявить, что-де «Князь Ходынский» и «растлитель еврейских мальчиков» просто жил во времена индустриального скачка, демографического перехода, внешнеполитической стабильности «Концерта Держав», золотого стандарта и мировой мобильности капитала. И вообще, от роли личности в истории ничего не зависит.

Ну, а если дать себе труд подумать? Представив на его месте типичного Скалозуба «а ля рюсс»?

Теперь про Ходынку. Что, глава города лично должен был предусмотреть все то, за что конкретно отвечал полицмейстер и прочее начальство рангом пониже? Или в то время внимание его целиком и полностью поглощала подготовка к встрече сотен влиятельных гостей, в том числе именитых иностранных? Поскольку грядущая Коронация Императора — важнейший акт, как внутрироссийской, так и междунродной политики. Желание же постфактум поколебать авторитет Сергея Александровича в глазах молодого Государя и навесить на него всю вину за смертоубийственную давку на Ходынском поле со стороны части Великих князей, в первую очередь Михайловичей, вполне объяснимо. Конкуренция за влияние. Так называется эта нечистоплотная возня за троном.

Далее. Про пикантное. Про гомосексуализм. Ну, сами-то посудите: какой секс, пусть и вполне обычный, а не извращенный, мог быть у человека, пораженного тяжелой формой костного туберкулеза, половину жизни закованного в стальной корсет, поддерживавший его разрушающийся позвоночник? Где затерялись, куда пропали свидетельства тех самых «изнасилованных еврейских мальчиков»? Ах! А может быть, московский «князь-кесарь», вдобавок, умерщвлял и пожирал жертв своей сатанинской похоти, чтобы те молчали?..

И не по тому ли образчику позже лепились обвинения для Лаврентия Павловича? Да, да, — для того самого, трижды спасшего нашу Родину. Во-первых, сохранением жизней и талантов множества ученых, конструкторов и военных, обреченных на смерть при Ягоде или Ежове «на хозяйстве». Во-вторых, организацией невиданного масштаба эвакуации и запуска за Уралом сотен предприятий оборонной промышленности летом и осенью сорок первого. И, в-третьих, — блестяще, с минимальными возможными затратами, в немыслимо короткие сроки осуществленными «атомным» и «ракетным» проектами.

Благодаря которым, сегодня мы, вопреки потугам любых забугорных сдерживателей Московии, имеем реальные шансы восстановиться после чудовищной катастрофы имени Горбачева-Ельцина. Катастрофы, истинные масштабы которой пока невозможно оценить с холодным рассудком… Хорошие вопросы, не так ли?

Зависть и страх «в одном флаконе» со стороны цепко карабкающихся по карьерной лестнице ничтожеств, сломали не одну великую судьбу. Не только в России со столетиями ее непростой истории. Но для нас отечественные примеры особенно рельефны.

* * *

Во внутреннем дворике Кранихтштайнского замка, нежданно-негадано для Великого герцога с домочадцами и гостями из России, вслед за гулким кваканьем автомобильного рожка раздался резкий и зычный голос. Хорошо всем знакомый. Даже слишком хорошо…

Его Величество Император и король без каких-либо извещений или предупреждений решил проведать своего вассала. Однако, здравствуйте.

Сергей Александрович внутренне напрягся. Неожиданностей Великий князь на дух не переносил. Тем более для шумного и многолюдного застолья, которым, как правило, заканчивался визит германского монарха к кому угодно, за исключением Папы Римского и покойной бабушки, настроения не было. Никакого. От слова совсем.

Вильгельм, как обычно в такие моменты, был весел и громогласен. Но, удивительное дело! Вместо стандартной свиты душ в тридцать, сегодня Его величество сопровождали только два адъютанта, принц Филипп Эйленбург и любимая дочка. Принцесса Виктория Луиза приехала с пожилой статс-дамой, наставницей. И… и это все, собственно. Если не считать пропыленных шоферов, да десятка бравых гусар гвардейцеского конвоя. Правда, этим спутникам Императора участие в аристократических посиделках не грозило.

Вильгельм, уловив некоторое замешательство в глазах Эрнста Людвига, буквально с порога заявил удивленным и несколько встревоженным внезапным появлением монарха встречающим, что его визит совершенно спонтанен. Просто он, по пути к Рёхлингам, в Фельклинген, где завтра планируется торжественный пуск поточной линии производства новых противошрапнельных шлемов для всей армии, подумал перекусить и заночевать у известного гостеприимством и прекрасными винами герцога.

После двадцати минут экскурса в историю пехотной каски и оценки революционного влияния на ее конструкцию недавних сражений в Маньчжурии, а также военного гения Михаила Романова, хозяин уверовал, что подвоха нет. Похоже, Экселенц действительно «заскочил на огонек» в Кранихтштайнский замок экспромтом. Только, что было делать на металлургическом заводе юной принцессе? Да, у девиц голубых кровей свои причуды…

На самом деле, повод для беспокойства у Эрнста Людвига был. Крайне неприятный. Причиной тому вновь стала бывшая супрга Великого герцога, в девичестве английская принцесса Виктория Мелита. Лет пять она наставляла ему рога с русским Великим князем Кириллом Владимировичем. Сам Эрнст Людвиг, будучи человеком уравновешенным и жену свою никогда не любившим, смотрел на эти проделки сквозь пальцы. Но при этом развода ей принципиально не давал. Видимо, имея на это какие-то веские причины.

Однако, Виктории Мелите, влюбившейся в Великого князя и воспылавшей жаждой свободы, такая ситуация активно не нравилась. Когда с ее подачи в определенных кругах поползли слухи о протвоестественных склонностях герцога, Эрнст Людвиг решился дать согласие на расторжение брака, посчитав это наименьшим из зол. Но ответка сплетнице прилетела быстро. Все матриманиальные планы бывшей супруги относительно Кирилла, были развеяны в пух и прах младщей сестрой Великого Герцога, Алисой, ныне русской Императрицей Александрой Федоровной. Никого не удивило, что Николай II, друживший с Кириллом в молодые годы, категорически, наотрез воспротивился этому браку.

Один — один. Зуб за зуб. И, казалось бы, игра закончена. Но недавно Кирилл, уже как герой и адмирал вернувшийся с японской войны, был обласкан Императором, получил награды, кучу денег. В том числе призовых, по итогу крейсерских операций. И, похоже, вновь окрылился надеждой получить от Государя разрешение на брак с милой его сердцу разведенкой. Но… опять — от ворот поворот! Николай был неумолим.

Эрнст Людвиг знал о «втором заходе» Кирилла. И о реакции на него царя. Жесткой и крайне обидной для Владимировичей, уже принимавших Викторию Мелиту, как родного человека. Зная характерец своей бывшей, герцог всей кожей чувствовал, что настырная любовница Великого князя после такого облома не угомонится. При этом он прекрасно понимал, что в сложившейся некрасивой ситуации болевой точкой, слабым звеном в позиции Аликс, остается именно он. И не ошибся.

Экс-супруга герцога, уже несколько месяцев проживающая на Мальте в гостях у Баттенбергов, куда недавно, по заслуживающим доверия слухам, прибыл также и Кирилл Владимирович, вновь начала распускать язычок. Прчем, в наихудшей для опытной дамы ипостаси. А именно: запускать старые сплетни про Эрнста Людвига, порочащие его честь и достоинство. С новыми подробностями и именами. Несомненно, что таким низменным шантажем они с Великим князем надеялись выбить смягчение позиции Императрицы.

Но на душе у хозяина Кранихштайна было тяжко еще и оттого, что сестра Алисы и Эрнста Людвига, Виктория, супруга принца Луи Баттенберга, поддерживала Викторию Мелиту во всем. И если его «грязное белье» начнут полоскать в курительных Балморала…

По законам Германской империи обвинение в таком пороке, как гомосексуализм, буде оно доказано в суде, могло привести, как минимум, в крепость. А, как максимум, — в психушку. С переходом герцогской короны и прав состояния к наследникам, если таковые имеются. В первый раз, пять лет назад, внучка королевы Виктории ударила его по ддых. Теперь — на полметра ниже. И на дуэль женщину не вызовешь! Нет, оставался, конечно, еще один вариант избежать приговора. И позора. Суицид. Но…

Но разве любящая сестра захочет поставить брата перед таким выбором?

* * *

К великому облегчению для Великого герцога, за трапезой все проходило чинно и спокойно. Затем на Экселенца снизошло лирическое настроение, и Эйленбург развлекал высокого гостя песнями, стихами и музицированием. За весь вечер Вильгельм так и не выказал никакого желания пообщаться с глазу на глаз. Из чего Эрнст Людвиг заключил, что, либо очередная порция грязи про него до Императора не дошла, либо тот попросту пропустил ее мимо ушей: сплетни, это не официальное представление шефа полиции.

Но одна неожиданность все-таки случилась. После ужина, когда ощество собиралось отправляться ко сну, Экселенц внезапно заявил Эрнсту Людвигу, что его дочь, вот ведь незадача, больше не желает ехать смотреть на металлургический завод! Зрелище розовых кустов, цветника с парком и оранжерейного хозяйства в Гессен-Дармштадском родовом гнездышке ей гораздо приятнее. И если Великий герцог не против, пусть Виктория Луиза с камер-фрейлиной погостят у него денька три-четыре. На обратном пути Liebevoller Vater за дочуркой заедет… Забавно бы было, окажись Эрнст Людвиг против!

Поутру, когда урчание авто и цокот копыт кортежа Императора и короля затихли в отдолении, Виктория Луиза, неожиданно для хозяина и окружающих, с визгом девчачьего восторга повисла на шее у Елизаветы Федоровны. Теперь, когда строгий и насмешливый папенька укатил, можно было дать волю чувствам…

Тетя Элла и малышка ВиккиЛу сдружились давно. В те годы, когда Великая княгиня и ее супруг, Сергей Александрович, зачастую вместе с Эрнстом Людвигом и Викторией Мелитой, тогда еще его женой, регулярно бывали при Прусском дворе. Увы, с разводом герцога их визиты стали реже. А в последние полтора года они не виделись совсем. И это безмерно огорчало Викторию Луизу. Ведь тетя Элла была для ВиккиЛу не просто доброй родственницей. Маленькую принцессу необъяснимо тянуло к этой высокой, ослепительно красивой молодой женщине с такими волшебными, словно лучащимися доброй теплотой, бездонно-голыбыми глазами.

И свершилось чудо! Ослепительный Белый Лебедь снизошел до общения с Гадким Утенком. Надо сказать, что ВиккиЛу глядя в зеркало, с детским максимализмом излишне критически себя оценивала. Несомненно, излишне критически. Но у всех свои комплексы. Великая княгиня, обожавшая детей, была очарована милой и веселой, правда, несколько замкнутой и чуть склонной к самоуничижению девчушкой. Последнее легко объяснялось порядками воспитания отпрысков в семействе Гогенцоллернов. У такой мамы и такого папы — не забалуешь.

А сколько радости было при встречах! Какие детские тайны ВиккиЛу поверяла тете Элле! Какими душевными письмами они обменивались! Но главное, с годами эта дружба «в отдалении» лишь крепла. И вот, в прошлом году, тетя сделала юной принцессе самый большой подарок в жизни. Во всяком случае, сама Виктория Луиза считала именно так. Елизавета Федоровна, получив с доверенным лицом от ВиккиЛу ее фотографии и тайное послание для Великого князя Михаила Александровича, тотчас переправила все адресату. Вдобавок, со своей сопроводительной запиской. Дабы исключить вариант ответа в стиле Евгения Онегина.

При этом Великая княгиня не поставила в известность ни сестру Императрицу, ни мужа. Что-то подсказало ей свыше, что из первой влюбленности милой девушки в портрет «Рыцаря на Белом коне» может быть взрощено нечто эпохальное для судеб и России, и Германии. А, значит, всей Европы. Или можно смело брать шире?

На том полиграфическом фотопортрете ее Рыцарь с аппетитом вкушал «крамповку», американскую тушенку. В тесном кругу таких же, как и он, уставших и перепачканных сажей воинов в кожаных куртках. Возле костерка, на фоне громадных паровозных колес, наполовину прикрытых листами броневой стали. «Конь» его оказался черным…

А фотограф, сделав исторический снимок, не рассуждал о том, что может произойти, когда результат его трудов окажется на обложе номера «Нивы». Первого на немецком языке и пересланного в Потсдам с очередным отчетом и почтой фон Гинце, чтобы после полутора минут внимания кайзера, остаться лежать, забытым им, на дальнем подоконнике музыкального салона. И позже оказаться не в библиотечном шкафу или мусорном ведре, а под подушкой в уютной девичьей спаленке.

Фотографу с избытком хватало того, свидетелем чему был он сам.

Тщательно застегнув кофр с камерой, Джек Лондон потянулся за жестяной банкой с обжигающим, крепким чаем. И внезапно поймал себя на мысли, что сейчас, прямо перед его глазами, происходит нечто, до сих пор абсолютно немыслимое! Здесь, рядом с ним, сидел брат русского Императора, после боя изволивший откушать из общего котла вместе со своими офицерами, унтерами и простыми солдатами…

Куда катилась старая, патриархальная Европа? Куда катится весь этот Мир?

* * *

Перрон за стеклом медленно останавливался, вместе с встречающими, городовыми и носильщиками. Сергей Александрович не спешил. Пусть сперва сойдут немцы и прочая разночинная попутная публика, которой хватило средств оплатить люксовский пульман. Елизавета Федоровна проверяла багаж в поисках какой-то мелочи, и торопить ее Великий князь не собирался. Петербург от них никуда не уедет.

Пышной встречи он не ожидал. Скорее, будет, как обычно: князь Феликс пришлет на вокзал адъютанта с парой экипажей. И можно будет спокойно поехать к себе, на Невский. Отдохнуть, посмотреть, что куда поставить в библиотеке из новинок, и известив Мишу о прибытии, ждать развития событий.

Вот только события начали развиваться иначе, чем представлял себе Великий князь. Ни немножко расслабиться с дороги, ни почитать в свое удовольствие этим вечером, была не судьба. Как он и предполагал, адъютант Юсупова, полковник Джунковский, находился среди встречавших. Однако, его фигура определенно терялась на фоне иных, ожидающих их приезда персон. Возле монументальной фигуры кавалергардской комплекции генерал-губернатора Москвы блистала красотой и подобранными со вкусом драгоценностями его ослепительная супруга. Здесь же, под ручку с «маленьким принцем», радостно улыбаясь, стояла Катюша Десницкая. Взгляд озорной, румянец во всю щеку…

«Похоже, действительно поправилась моя спасительница. Значит, мы с Эллочкой зря волновались, что в письмах так мало было про то, как идет лечение. Боялись, что не хочет лишний раз расстраивать. Слава Богу! При таких ранениях и взрослые мужчины гибнут. Спасибо докторам. И Феликсу с Зиночкой, навещали они ее в госпитале регулярно…»

Но если бы только Юсуповы и Катя с ее кавалером! С князем что-то живо обсуждали Зубатов и Курлов, а чуть поодаль стояли еще трое новых преторианцев Септимия Севера. Причем, зубатовская половина «комитета по встрече» была в парадных, черных мундирах.

«Так. Если бы не Юсуповы и наша Lieblingstochter с сиамцем, можно было подумать, что сейчас меня свезут в крепость, — нахмурился Сергей Александрович, — Правда, не одни опричники, похоже, тут все офицеры в парадке, при лентах и регалиях. И дамы в туалетах уровня царского выхода. Явно затевается нечто… С корабля, да на бал? Только, мы-то тут при чем? И Мишкина нет. Хотя его появлению я, пожалуй, не удивился бы…»

Предваряя вопросы прибывших, тотчас после первых объятий-рукопожатий, княгиня Юсупова расставила все по местам. С ходу «ухватив быка за рога»:

— Сереженька, Эллочка, милые мои, нам всем нужно очень спешить! Сегодня свадьба у лучшей подруги вашей обожаемой Катюши, Веры Гаршиной, и капитана ИССП Балка. Их через два часа венчают в церкви Генштаба. Сам отец Иоанн намерен сослужить Отцу Павлу. Государь и Государыня — посаженные родители. Там будет много офицеров из тех, кто дружен с Василием Александровичем Балком и воевал с ним вместе. Руднев, Эссен, Щербачев, Гейден, Грамматчиков, Келлер, Рейн, Кондратенко. Одним словом, весь цвет нашего победоносного воинства и героев-моряков. А также Петр Николаевич Дурново и много нынешних сослуживцев жениха.

Да! И Михаил Александрович, конечно. Он просил прощения, что не смог встретить вас лично, но сегодня у него ответственная роль. Вы помните, что он очень сдружился с капитаном Балком? Поэтому сегодня он — дружок жениха. Ну, а Ольга Александровна — подружка невесты.

Мишенька от имени брачующихся, Государя, Государыни, и от своего с Оленькой, просил передать, что Вас ждут на венчании. Очень-очень ждут. Это просто чудо: вы так вовремя! Какое счастье, что поезд опоздал всего на полчаса…

Давайте же, поспешим. Вам нужно скорее переодеться. Эллочка, не беспокойся, мы об этом уже позаботились, и во дворце все подготовлено. Мы успеваем. Только по пути, Ваше Императорское Высочество, с Вами просится посекретничать Сергей Васильевич Зубатов. Вы ведь не будете против?..

«Вот оно. Начинается. Когда доченька усатого прусского возмутителя спокойствия с заговорщеским видом всучила мне мишанино послание, хребтом почувствовал — попался. Обложат, как волка флажками, и выгонят на номер. Грамотно разыграли. То, что написал от себя и от брата Мишкин, очень умно. И догадались ведь, что если бы с их извинениями подкатился Вильгельм, я просто не взял бы этой бумаги в руки. Да, и ни у кого другого не взял бы! Но эти две дамы форменным образом поставили меня в два огня.

На жену грех обижаться, не похоже, что она была в числе заговорщиков. Хотя, едва поняла, о чем идет речь, тотчас стала тянуть в Россию. Элла знает, как тяжко я оскорблен. Но, по-видимому, считает, что прежнего не воротишь, а обиды забудутся. Тем более, что Ники сам попросил о примирении. Да, и дома все одно лучше…

Но, как же рано ВиккиЛу начинает заниматься политесом. В годы нашей молодости принцессы так себя не вели. Хотя история дает интересные примеры. Да-с…

После того, что Ники с братом высказали мне в письме, деваться было некуда. Но Зубатов?..

Сергей окатил меня при последнем разговоре таким холодом, что мне, пожалуй, надо бы было проигнорировать сию идею. Однако же, просит сама Зинаида Николаевна. Или, скорее, настоятельно рекомендует. Значит, знает больше, чем можно сказать прилюдно. Скорее всего, Зубатову поручено довести до моего сведения нечто срочное. Учитывая, что он нынче заходит к Ники едва ли не без доклада, понятно, кем именно…

Ладно. Послушаем, что там за муха укусила дорогого племянника, если меня нужно озадачивать этим прямо с дороги, перед всеми церковными делами, свалившимися на нас, будто снежный ком».

Великий князь встретился с Зубатовым глазами. И, после пары секунд промедления, — легкий, едва заметный кивок. Подчеркнуто вежливый и снисходительно-холодный.

«Хорошо, милостивый государь. Если уж просите, так и быть. Но знайте свое место, никакого прежнего панибратства. Я ничего не забыл…»

Глава 1

Явка с повинной по истечении срока давности

Париж. Июль 1905-го года

«Каштаны негры продают на площади Конкорд…

Ага. Только нет тут пока ни „снежков“, ни каштанов. Такая вот неприятность…»

Василий, мурлыкая про себя что-то лирично-митяевское, неспешно обошел кругом небольшое, кубическое строение «под неоклассицизм» с одним-единственным входом и круглым окошком в противоположной ему стене.

На крыше «домика Тыквы» восседала дородная каменная дама с надменным лицом и навершием в виде квадратной замковой башни на прическе. Собственно говоря, ни черт, ни выражения ее лица, он рассмотреть не мог, только вспомнить: впервые Василий увидел сие произведение монументального искусства без малого сотню лет тому… вперед.

Сегодня же — увы: статуя с головы и до пальцев ног была затянута черным крепом, превращавшим изваяние в мрачное напоминание об оккупации гуннами и самогó города Страссбург, который скульптура аллегорически олицетворяла, и всей провинции Эльзас, чей столицей исторический город-крепость являлся. И поскольку с точки зрения местных патриотов-реваншистов Лотарингия шла в комплекте к Эльзасу, монумент этот оказался для всех последователей Гамбетты, Мартена и Буланже идеальным объектом культового поклонения в стиле мекканской Каабы. А сама площадь Согласия — местом их регулярных сборищ и произнесения пафосных речей на тему «Не забудем! Не простим!»

В былые времена Пляс де ля Конкорд успела побывать и площадью Людовика XV, и площадью Революции. При переходе от одного названия к другому, высококультурные парижане в щебенку разнесли конное изваяние их покойного любвеобильного монарха и вместо него украсили главную площадь страны громадной гильотиной.

Механизм этот оказался замечательным, высокоэффективным плодом европейского технического гения. Архаичные топоры, петли и колеса нашего Ильинского крестца или Болотной площади просто стыдно сравнивать с этим устройством по производительности. Поработало же оно тут довольно долго. Так, что вся земля между статуями коней Марли, ныне стоящими на месте сего безотказного агрегата, на метр с лишним в глубину была пропитана кровью. Вот такое во Франции своеобразное представление о согласии…

Подойдя к вывезенному из Луксора древнеегипетскому обелиску, Василий еще раз критически оглядел восьмерых каменных девиц, гордо возвышающихся по всем углам площади: Марсель, Лион, Нант, Бордо, Брест, Руан, Лилль и Страссбург.

«С какой стороны ни глянь, но и о женской красоте в монументальном искусстве у французов тоже свое, особе представление. На мой непредвзятый взгляд, наши „девушки-республики“ с фонтана „Дружба народов“ на ВДНХ куда симпатичнее смотрятся. Пусть телеса у всех и стандартные, „под Любочку Орлову“, но что поделать, если Отцу народов нравились именно такие. А так… саму идею, конечно же, скоммуниздили у галлов. Знать, рикошетом от них прилетел и кусок исторической памяти: инициаторы создания выставки и три архитектора не пережили 37-го года. Как говорится, инициатива наказуема…

Но что-то Володя мой задерживается, неужели старик подложил-таки нам свинью? Или?.. Нет, похоже, вот и он. Идет, слава Богу, — Балк удовлетворенно хмыкнул, ухватив боковым зрением появление на углу, возле здания Морского министерства, невысокой, ладной фигуры Бойсмана, — Опоздание на семь минут вполне в рамках допуска. Газеты в руке нет, значит — без эксцессов. Это радует…»

— Как прошло, Владимир Васильевич? Без неожиданностей? Вижу, хвоста за собой не подцепил?

— Приветствую, Василий Александрович. Да, все в ажуре. Сын его освобожден, мсье Антуан получил вчера вечером телеграмму об этом от доверенного лица в Питере.

— От матери этого засранца?

— Судя по всему.

— Ну что же, одним помилованным жуликом больше, одним меньше. Ничего, Россия матушка такое надругательство над собой как-нибудь, да вытерпит. Вот они во всей красе — плоды внебрачных связей и безотцовщины. И топтать бы вороватому русскому отпрыску Антуана Рене Поля Лефевра де Лабулэ сахалинскую земельку лет десять, но…

Согласись: Дурново наш — красавец! Сумел Петр Николаевич порешать без лишних проволочек все проблемки, а главное, — без лишних вопросов. Чем дольше знаю его, тем больше уважаю старого фокстерьера. Но, Володечка, а что по нашему делу?

— Дядюшка Антуан все изложил письменно, как и обещал Вам. На словах он просил передать, что полагается на Ваше слово офицера и дворянина. В отношении названных им в записке французских персоналий — в том числе.

— Мог бы и не напоминать…

— Ну, старый человек, одной ногой уже в могиле стоящий и знающий это. Чего Вы от него хотите?

— Да, ничего не хочу, кроме как пойти перекусить и поскорее ознакомиться с текстом его чистосердечного признания. Может быть в «Максим» заглянем?

— Цены же безобразные, — с сомнением в голосе протянул Бойсман, — Давайте, куда попроще сходим, а? Не великие князья…

— Володечка, дорогой мой, я прошу Вас не перечить старшему по чину. Тем более, когда он вдруг вознамерился Вас угостить. Прости, но очень хочется зажрать говядинки под черносливом и без суеты прочитать исповедь старинного друга твоего семейства.

Кстати, ты ведь мне так и не рассказал подробно о том, на чем твой отец с ним столь близко сошелся. Согласись, что дружеские отношения между посланником Французской республики в Российской империи и простым лейтенантом Балтфлота, да еще и сыном выкреста-кантониста, — неординарная ситуация, не так ли?

— Их познакомил Авелан. С Федором Карловичем папа был дружен еще со времен американского похода. И так случилось, что племянница Лабулэ, гостившая у дядюшки, внезапно воспылала нежными чувствами к моему родителю. История вышла и грустная, и смешная. Девица вскоре успокоилась, укатила, но честность и такт Василия Арсеньевича француз оценил.

Потом, когда отец уходил на Дальний Восток, он попросил его писать о разных его впечатлениях и встречах там. Сам Лабулэ в то время рассматривался кандидатом на место консула в Сайгоне, и поэтому для него крайне интересна была любая информация о тамошних событиях, тем более — взгляд со стороны. Вот так как-то и получилось…

* * *

За покрытым бисеринками измороси толстым, зеленоватым стеклом окна, колыхая зонтики, о чем-то своем шумел Париж. По граниту влажно поблескивающих булыжников и плит мостовых, цокали подковы тягловой силы экипажей и омнибусов.

Шел дождь…

Сложив вдвое листки с исповедью бывшего посла Парижа в Санкт-Петербурге, Балк аккуратно спрятал их во внутренний карман жилетки, и, не возвращаясь более к трапезе, расслабленно откинулся на спинку кресла. Бойсман, попытавшийся было что-то сказать, настороженно притих: когда шеф думал, лучше было ему не мешать. Поразмыслить же Василию было над чем. Три небольших листочка, исписанные корявым почерком старого, покидающего этот мир человека, пищу для размышлений давали колоссальную.

«Шел дождь и рота красноармейцев. Шел дождь. И рота…

Вот это мы бы влетели! Какое счастье, что в Лондоне мне пятая точка подсказала ни о чем серьезном со старым хитрецом не откровенничать. Да… „Штирлиц никогда еще не был так близок к провалу…“ Ах, Рачковский… ай, да устрица!

Хотя, почему я только на него одного киваю? Получается, провокация тут вообще наиглавнейший инструмент политики. Как внешней, так и внутренней. Как и практически безотказный механизм по обеспечению карьерного роста. Разве не для того, в том числе, Зубатов породил Азефа, своего суперагента в стане революционеров? И не его ли, а еще отморозка Гершуни руками, Сергей Васильевич самолично „учредил“ партию СРов? „Я спровоцирую вас на террор, а потом уничтожу…“

Вот только Зубатов мог держать Азефа в узде, а когда Плеве его „ушел“, Лопухину и Ратаеву такое оказалось не по силам. Евно Фишелевич сам ими крутил как хотел. Джинн вырвался из бутылки, вкусил кровушки, набрал силу и… ему это все понравилось. Теперь Председателю предстоит чудовищную бестию или обратно под пробку загонять, или…

И тут — нате вам! Еще радость на голову свалилась: в наших рядах — великокняжеский крот. И к тому же не абы кто, а форменный гений по конструированию контролируемых кризисов. Как же там, в своем самодовольном и высокотехнологичном будущем, кое-кто недооценивал предков. Честно: прям стыдно становится…

Страшно представить, как могли повернуться все дела, если бы покойный польский отморозок Пилсудский не подорвал тоннель на Кругобайкалке, и не реши я весной, на всякий пожарный случай, вытащить с Сахалина его дорогушу-братца к нам на подвал? И не прояви милейший Владимир Игоревич похвальное служебное рвение, развязавшее язык этому уродцу до самого донца, вплоть до дел „давно минувших дней“. А уж когда пану Брониславу компанию в лаборатории Игоревича составил пан Лукашевич, срочно доставленный из Шлиссельбургского узилища на „медосмотр“.

Если бы Рачковский об этом узнал, что бы успел предпринять матерый лис? Тоже хороший вопрос. Очень хороший. С этим господином нам надо что-то решать. Скоренько. Причем так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Задачка не тривиальная, кстати…

Что же до „тайны рождения“ франко-русского альянса, тут кубик Рубика сложился. Можно подводить промежуточный баланс. Получается, что повешенные в далеком 1887-м году несостоявшиеся юнцы-цареубийцы, во главе со старшим братом Володи Ульянова и туберкулезником Шевыревым, были лишь жертвенными агнцами. Привели их на заклание польские националисты и парижские пролитиканы, давние покровители мятежных ляхов. И сделано это было виртуозно, приходится признать.

Но только ли их тут заслуга, если всю операцию детально проработал и курировал не кто иной, как шеф заграничной агентуры нашей полиции, ко всему прочему деятельный участник Священной дружины, вхожий к Александровичам, Великим князьям Алексею и Владимиру, равно как и к Николаевичам, без приглашения? Вот это — атас полный…

Кстати, поляков можно понять: русско-германский консенсус ставит жирный крест на их влажных мечтаниях о возрождении Ржечи Посполитой, как самостийной державы. Лишь на пепле большой войны Берлина с Петербургом у панов появляются определенные шансы на государственную реставрацию. Можно понять и французов: союз с Россией спасал их от повторного изнасилования германцами, а дело тогда к этому явно клонилось, кое-кто едва не донылся про „реванш“. Можно понять их банкиров-кукловодов: большая война, это архи большие деньги. Даже пройдоху Рачковского понять можно: получать гешефты с двух сторон в плюс к весьма нехилому жалованию на царевой службе, как оно все по-россеянски, блин! Но столь изуверского и расчетливого цинизма от детушек царя-освободителя, признаюсь честно, — не ожидал. А должен был…

В том, что именно сыновья заказали убийство своего любвеобильного папаши, я не сомневался ни разу: слишком легко, как по маслу, прошло дело у народовольцев „первой волны“. Однако того, что братья Александра III задумают продублировать удачный трюк, чтобы „увалень Сашка“ сотворил то, что им было желательно, а именно — разсобачился с Бисмарком насмерть, аж до готовности воевать, я не проинтуичил.

Другая цена вопроса: там из семьи корона „уплывала“, и „бомбило“ братцев так, что куда там Гамлету с его страстями. А тут они просто крутнули повтор, не доводя до конца. Пуганули брата „Народной волей-2“, и всего-то делов! Денежку Ульянову и Ко на „святое дело освобождения“ передали галлы через друзей — поляков-инсургентов. Рачковский все организовал и провел профессионально. А юные идейные засранцы рады были стараться. Особенно артистично у них получилось в финале пьесы сучить в воздухе ногами.

Сфабриковать постфактум донос Александру, что убийство несговорчивого русского монарха — это, мол, персональный заказ коварных германцев, родичам было раз плюнуть. Кронпринца ли Фридриха и его ненавидящей московитов английской супруги, старого ли интригана Бисмарка, одержимого ли манечкой превентивнго удара по России генерала Вальдерзее с его кучей отморозков-единомышленников из Генштаба, — не принципиально. Тем паче, что канцлер сам тогда играл на повышение ставок в конфликте с Петербургом. Разобиженный на царя за демонстративное сближение с Парижем, Бисмарк раскручивал таможенные склоки. Короче, стрелки на Берлин переводились элементарно.

Но расклада, где автор идеи — французский посол, а инициаторы ее претворения в жизнь — Великие князья, я не сумел просчитать. Как и того, что Владимир Александрович, казавшийся мне недалеким, солдафонистым помещиком-гурмэ, окажется хладнокровным, умным мерзавцем, прекрасно ухватившим глубинную суть зреющего конфликта между стремительно растущей массой крестьянства и стагнирующей властной надстройкой.

Мсье де Лабулэ пишет: „Великий князь Владимир был убежден, что для глубоких реформ в России нет, и в ближайшее время не предвидится, потребного числа пригодных к управлению такими процессами чиновников. Поэтому существует один-единственный способ убрать долее нестерпимый для страны излишек крестьянского сословия: большая война. А таковая возможна против австрийцев, пруссаков и турок. Но Петербург рискнет пойти на нее только в союзе с Парижем, для гарантии успеха“.

Короче, упырь наш оказался с масштабом и размахом. И супруга его стоит…

Вот так, Владимир Ильич. Уж, и не знаю я, каким „иным путем“ ты пойдешь теперь, после изрядной лондонской нахлобучки, однако истинные палачи твоего любимого Саши отныне известны. Но куда важнее вопрос о том, что мне с этим всем делать? Тем паче, что после откровений бывшего французского дипломата в ином свете видится мученическая кончина Императора Александра III, по трагическому незнанию истины повелевшего казнить твоего брата и его товарищей. Знай царь правду, — поехали бы они на ПМЖ в Сибирь, а на их месте под перекладиной в Шлиссельбурге закачались бы совсем иные персонажи. Да и сам он, скорее всего, прожил бы подольше…

Кстати, в том, что отца Николая Александровича тоже порешили, как и деда, я почти уверен. Дымзавеса досужих сплетен-россказней про заговор местечковых жидомасонов и их подсылов „врачей-убийц“, про руку Лондона или банально запущенный венценосным „алкоголиком“ августейший цирроз, была призвана сокрыть нечто совершенно иное. И контуры этого мрачного „нечто“ сегодня проступили вполне четко. Логическая цепочка „подписание царем франко-русской военной конвенции — смерть царя — неподписание перестраховочного договора с германцами по причине умерщвления этого самого царя“ приобретает скорее характер утверждения, нежели предположения…

Отсюда вопрос: что нам должно предпринять? Буде на троне человек, имеющий хоть пятнадцать процентов от решительности отца, или хоть процентов пять от легендарной сталинской мнительности, то галльско-ротшильдо-великокняжеский процесс обещал бы быть круче троцкистско-бухаринского. Увы, Ники вряд ли даст нам возможность плотно поработать с дядюшками, даже после попытки переворота, которую те учинили. После его майского „отлупа“ по докладу Зубатова, это пока из области невероятного.

С другой стороны, информация де Лабулэ безусловно укрепит его в необходимости упрочения отношений с Вильгельмом, вопреки всем проискам пруссаконенавистников как вне России, так и внутри ее. Очень надеюсь, что мы сможем отработать новую вводную по полной, если немцы не налажают. И с поляками разбираться, царь мешать нам точно не будет. Значит, пора начинать готовить отлов и вывоз из Франции пана Врублевского.

Что же касается французских сообщников Лабулэ — бывших министров Фрейсинэ и Саррьена, пусть пока остаются в счастливом неведении об откровениях их отходящего к праотцам дружка. Во-первых, я ему обещал их не трогать. А во-вторых, в этом в данный момент просто нет необходимости, картина-то ясная…»

— Василий Александрович, можно один вопрос? — Бойсман решился, наконец, подать голос.

— Да, любезный Владимир Васильевич, спрашивай, конечно. Хоть два.

— Я понимаю: то, что содеяно господином де Лабулэ — отвратительно. Но скажите, Вы действительно выполнили бы Ваши угрозы в отношении дочери и зятя мсье Антуана?

«Так… очередное дежавю: „Павел Андреевич, а Вы — шпион?“ Скромный вопрос от мальчика Юры из фильма „Адъютант его превосходительства“. И этот тон, и взгляд…

Эх, молодежь…»

— Видишь ли, Владимир… Жизнь — чертовски сложная штука…

Сперва отвечу тебе по-еврейски: дай себе труд подумать о том, сколько миллионов наших соотечественников — мужчин, женщин, стариков, детей — может лишиться жизней в результате осуществления задуманного мсье дэ Лабулэ и его подельниками? И на какие шаги мы можем и, значит, должны идти, чтобы эту трагедию предотвратить?

А по-русски скажу так: счастлив Бог господина Антуана де Лабулэ, что он правильно меня понял. Что же до конкретики… нет, конечно, жизни я бы им сохранил. Как-то один далеко не самый последний политик сказал: «Сын за отца не ответчик». Но вот по миру вся эта семейка точно бы пошла, можешь не сомневаться. Отказ от сотрудничества, равно как и попытка солгать офицеру ИССП, — наказуемы.

— Все-таки, Вы страшный человек, Василий Александрович.

— Не страшнее тебя или кого-либо другого, Володечка. Просто сегодня мы играем уже во взрослые игры. Тут тебе не молодецкие забавы: форт какой-нибудь с его батареями и вооруженным до зубов гарнизоном «в ножи» брать. Тут все намного серьезнее. И ставки повыше цены собственной жизни. Comprenez-vous, moncher?

Все. Давай-ка собираться. Мы вполне успеваем на вечерний экспресс до Берлина. С такой информацией, что благодаря твоей расторопности у нас сейчас появилась, каждый день на вес золота. Конечно, полтора потерянных десятилетия так просто не наверстаешь, но мы должны очень постараться. Согласен со мной, Владимир Васильевич?

* * *

Протяжный крик паровозного гудка смешался с гулким, тяжелым грохотом длинного мостового перехода. Внизу, на черной, едва различимой глади воды, промелькнули блики редких огоньков по берегам, уплывающие вдаль и гаснущие в ночи. Минута: и вот уже остались позади и полноводный Мец, и затаившийся где-то слева за рекой город-крепость Верден.

«Эх, мои мысли, мои скакуны… Поскольку категорически не спится, пожалуй, самое время приступить к исполнению деликатного поручения нашего самодержца. А именно, — письменно изложить Величеству, с чего это вдруг господину капитану Балку, или точнее, — майору спецназа ГРУ товарищу Колядину, втемяшилась в буйную голову неизбежность апокалипсического бедствия Великой войны, с каждым часом все ближе надвигающейся на Россию? И из-за чего, или из-за кого, мы практически не имеем шансов увильнуть от участия в грядущих европейских разборках, хотя нам и дела-то особого до них нет…»

Василий чутко прислушался к приглушенному шуму и смешкам, доносящимся из-за обитой темно-вишневым бархатом стенки пульмановского купе. Там, получив дозволение от начальства, его «банда» позволила себе картишки и коньяк на сон грядущий.

«Добро, пусть вечерок расслабятся мужики. Работа сделана хорошо. Всем — „зачет“. Из Бутусова и Бойсмана со временем получатся прекрасные оперативные офицеры. Из Рощаковского — еще будем посмотреть, но видно: старается человек. Так что обойдемся без лишних придиразмов. Но на допущеные им помарки при разборе полетов обязательно укажу, чтоб лишняя горячность быстрее выветрилась. В нашем деле самоконтроль — вещь наипервейшая. Зато со смекалкой и логикой у Михаила Сергеевича — „десять из десяти“. Может, сразу его к Едрихину перевести, на аналитику? Надо подумать…

А пока, вернемся к нашим европейским баранам. Итак: почему мега-бойне быть?

Если коротко и субъективно, то потому, что Германия уже вошла в жесткий клинч с Британией в борьбе за „место под солнцем“, точнее — в яростную схватку за рынки сбыта промышленных товаров. И в пылу взаиморазборок, эти „прекрасные дамы“ не дают себе труда взглянуть на происходящее у них за спинами. В Берлине и Лондоне или пока не осознают, или старательно делают вид, что не замечают очевидного уже обстоятельства: из-за Атлантики на самодовольную Европу поглядывает вовсе не прыщавый, маргинально простецкий юнец-переросток в ковбойских сапогах. Нет! „Из-за озера“ к Старому свету и к его размазанным по шарику заморским владениям внимательно прицениваются умные, жадные и циничные глаза рвущегося из собственных географических границ финансово-промышленного капитала североамериканских Соединенных Штатов.

Капитала, чьи потенции после погрома Испании, аннексии ее колоний, а под шумок, для комплекта, еще и Сандвичевых островов — независимого Гавайского королевства, по достоинству оценили и Ротшильды, и ряд других ростовщических „семейств“, давних деловых партнеров потомков менял из франкфуртского гетто. И их можно понять. Судите сами: Куба, как щит для будущего Панамского канала; цепь гаваней-баз Пёрл-Харбор — Уэйк — Манила, как торная дорога для торгового и военного флотов через Тихий океан. К Китаю, Японии, Индонезии, Малайе. И по итогу, не столь важно Япония или Филиппины станут опорным пунктом у азиатского берега. Главное, что миллиардный азиатский рынок будет открыт для американской торгово-промышленной экспансии. А что дальше?

Дальше напрашивается аналогичное действо в отношении… Европы! Где идеальным плацдармом, базой вторжения, видится парочка островов. Под названием Англия. Правда, сперва придется почить в бозе Британской империи. Ну, а в финале пьесы, словно спелая хурма, в руки новых хозяев должна пасть и Россия, с ее неисчерпаемыми богатствами.

Грандиозный бизнес-план потомков первых „воспов“ читался четко. Старая добрая доктрина Монро дополнена требованиями политики „открытых дверей“. По понятиям нынешних вашингтонских дельцов и политиков, европейцам лезть со своим уставом в американский „монастырь“ никак нельзя, зато самим янки „нести в мир демократию“, а точнее, нагло ломиться на чужие рынки, — самое то! Если же придется организовывать по всему миру госперевороты и войнушки для изгнания или изничтожения упорствующих экономических и политических конкурентов, — why not? Ничего личного, только бизнес.

Кстати, вполне моральный, прагматичный и здравый взгляд на вещи, с точки зрения адептов Талмуда и Торы. Не так ли, джентльмены? Что свыше дано богоизбранным, не может быть позволено всем прочим гоям. Лишь бы элитки этих самых гоев — все эти „Их величества“, европейские императоры и короли, как и прочие члены сановных камарилий, подольше не догадывались, что их придворные банкиры, получавшие от них за „верность и честь“ замки и титулы, их уже предали.

Стоп! Что за сентиментальные глупости? Нет! Не предали, конечно. Разве в ТАКОМ бизнесе уместно понятие „предательство“? Все эти монархи стали им просто не нужны, как деловые партнеры. Финансисты просто холодно и расчетливо определились с самым выгодным и перспективным направлением дальнейшего вложения и работы их капиталов. Разве тотальный передел Мира в пользу САСШ — не многообещающее предприятие? А серьезному бизнесу — солидный инвестор. На этом и точка, собственно. О каком, вообще, предательстве может идти речь? И оценив перспективку, „Ротшильды и Ко“ еще на старте проекта поспособствовали янки, склонив в 1898-м Лондон на раздел мира с Вашингтоном на зоны влияния. Судьба Pax Britannica была решена. На смену ему шел Pax Americana…

Оглядываясь на будущее, нельзя не заметить, что только в отношении английской правящей династии ушлые процентщики решили сделать исключение. Правда, потомкам королевы Виктории пришлось расплатиться за „вечный пенсион“ у Ротшильдов своей империей. Над которой здесь пока еще не заходит Солнце. Тихо и мирно, без шума и гама, без криков или обид, они сдали ее со всеми потрохами своим „придворным“ банкирам и нуворишам из бывшей колонии. Продешевили? Возможно. Но… Beneplacito…

Кстати, в качестве лирического отступления. На фоне того, как Виндзоры не спеша, с ледяным достоинством захсен-ганноверской породы, десятилетями исподволь предавали англичан — народ, чьим умом и гением, упорством и по́том, храбростью и кровью была создана величественная Британская империя, аналогичное по сути, торопливо-суетливое, плебейское усердие „Меченого Горби“ по отношению к нам, русским, смотритсякуда как омерзительнее. Воистину: советская общественно-административная система, вознесшая на вершину правления Державой такого „душевного пигмея“, была обречена…

Если же все покатится по колее, известной из нашей истории, то „парад катастроф“ европейских империй случится и здесь. Но для того лишь, чтобы явить миру очередную, самую грандиозную империю от начала времен. Самую беспринципную и ненасытную, кичливую и лживую. Оказавшуюся, благодаря этим своим неоспоримым „достоинствам“, буквально в паре шагов от мирового господства. Империю Желтого Дьявола…

Сие удовольствие нам надо? Мы вчетвером для чего здесь очутились? Полагаю, не для того, чтобы жалеть тихо разведенных лохов — лаймиз. Но, возможно, для того, чтобы ОН четко осознал: кто, зачем и почему толкает в русско-германскую мясорубку нашу страну и народ? А раз так, значит кратко это все изложить — никак не получится.

Пока же спасибо и за то, что по вопросу срочного „изъятия из оборота“ Маккиндера, Николай поверил мне на слово, переступив через себя при этом. Или „цель оправдывает средства“? Но разве не прав был Лёха, мой сержант, подавшийся в Печёрский монастырь, выдав, что „гасить претендентов на мировое господство предначертано нам свыше“? Но и Бисмарк был прав, когда по прочтении меморандума фон Шлиффена, заканчивающегося фразой „в итоге войны мы должны причинить России такой урон, от которого она не сможет оправиться как минимум четверть века“, изрек: „не всякие мысли можно доверять бумаге“. Ладно. Раз начальство просит, — приказ есть приказ».

Аккуратно собрав в пепельницу последствия заточки карандашей, Балк поудобнее устроился за столом, подоткнув подушкой дальний угол окна, откуда ощутимо поддувало, — времена тройных стеклопакетов и герметиков пока не наступили, и не торопясь вывел заголовок: «Общеевропейская/Мировая война. Причины. Инициаторы. Виновники».

* * *

За короткое время «проскакав галопом по Европам», он успел побывать в Лондоне, Берлине и Париже, из «первых городов» старого света миновав пока Вену и Рим. Но для определенных обобщений увиденого Василию вполне хватило.

Если судить по столицам, в массовке которых, в отличие от начала следующего века, роль праздно шатающихся понаехавших туристов была пренебрежимо малой величиной, ЭТА Европа была беспечна и весела. Она беззаботно смеялась, шумела и кутила. Где-то было больше дроби барабанов, колыхания знамен и грохота парадов, где-то — побольше игорного азарта или красных фонарей, а где-то — клубно-местечковой, демонстративной чопорности. Но, в общем и целом, праздная европейская публика как будто совершенно не чуяла приближения уже стоящей за воротами их городов «старухи с косой».

Гонка вооружений, которую упорно и даже демонстративно подстегивали военные функционеры и финансово-промышленные воротилы, для всех этих немцев, французов и англичан была лишь предметом некой державной соревновательности. Похоже, мало кто в просвещенной Европе задумывался над гениальным чеховским заряженным ружьем на сцене в первом акте, которое непременно выстрелит в финале. А те, кто все понял и загодя предупреждал, кричал народам о грядущей катастрофе, вроде Энгельса, Блиоха и Жореса, или уже покинули этот грешный мир, или прозябают в абсолютном меньшинстве.

Но возможно ли, что всего каких-то тридцати пяти лет европейского мира оказалось достаточно, чтобы люди позабыли о Войне? Судя по всему увиденному и услышанному им, — да. Безумство «пира во время чумы» четко впечатывалось в его сознание всеобщей гротескной, если не сказать даже — надрывной, показухой успешности и самодовольства. Зрелище было отталкивающим. До гадливости.

Можно ли было что-то в ощущениях Василия списать на постбоевой синдром воина-фронтовика, внезапно окунувшегося в мирную жизнь? Вряд ли. Русско-японская была не первой его войной, так что дело было не в возможной персональной необъективности, а в живой общественной атмосфере европейских столиц. При этом он понимал, что поездка в Вену или Рим, скорее всего, принесет только усиление общего гнетущего эффекта от всей этой ярмарки тщеславий в формате обезьяньего цирка.

Массовую психологическую готовность европейцев к войне, ну, или как минимум, непротивление милитаризации и прямо связанному с бесконтрольной гонкой вооружений росту военной угрозы, Балк поставил на первое место в перечне ведущих к катастрофе объективных причин. Это обстоятельство он счел даже более важным, чем «перегретый» котел мировой империалистической и монополистической конкуренции.

Публика здесь еще не задумалась всерьез о том, что способны сделать с ее телами пулемет Максима или взрыв тротиловой гранаты крупнокалиберной гаубицы. Европейцев прельщают картинки с трусливо бегущими врагами и красочными, победными парадами, а грядущие бомбежки городов стаями воздушных кораблей представляются им забавной выдумкой отставного адмирала Филиппа Коломба. И уж точно им никто до сих пор не растолковал, что залп батареи многоствольных установок РСЗО с термобарами может оказаться более сокрушительным, чем удар чудовищного снаряда — «фульгуратора Рока», порожденного фантазией Жюля Верна в одном из его романов десятилетней давности.

Тем страшнее может стать прозрение. Сеящие ветер, пожинают бурю…

* * *

Другим важным моментом, сразу обратившим на себя внимание Василия во время западного вояжа, был обостренный интерес европейцев к событиям, разворачивавшимся в России и вокруг нее. О новостях из Питера громче всего кричали мальчишки разнощики газет, и их одноразовую полиграфию в момент расхватывали, словно горячие пирожки. Статьи о событиях в Северной Пальмире оживленно обсуждали в парижских салонах и кафе, в лондонских клубах и пабах, на берлинских кафедрах, ассамблеях ферейнов и в бюргерских пивных. Причем, сама по себе победа державы Романовых в дальневосточной войне никого не удивляла и, похоже, уже не интересовала.

Если судить поверхностно, именно такой исход битвы микадо и царя представлялся естественным и неизбежным. Таким его воспринимала массовая публика и пишущая ей на потребу журналистская братия. Капитуляцию японцев крупнейшие европейские издания преподносили как логичный финал разборок Моськи со Слоном. Иные резоны от тузов политики, финансистов и офицеров генеральных штабов публично почти не обсуждались: достоянием прессы их рассуждения становятся редко.

Сам факт победы России в «очередной колониальной войне за наследие дряхлых Цинов», — так с легкого словца передовицы «Таймс» в Европе называли русско-японское выяснение отношений, баланс сил в мире серьезно не поколебал. Но последовавший за заключением Токийского договора блиц-визит кайзера Вильгельма II в Санкт-Петербург, и самое главное, — оказанный там высокому немецкому гостю прием, баланс этот изменил критически. И изменил, если судить по истерически возбужденному тону лондонской и парижской прессы, отнюдь не в пользу двух держав, в апреле прошлого года пришедших к «Сердечному согласию».

Но и эти события, прямо затрагивающие интересы сильнейших мировых игроков, померкли, превратившись в бледный фон того тектонического сдвига, который внезапно, без какого-либо видимого предзнаменования, произошел во внутренней политике России. В сфере её государственной жизни, где русские отличались особым консерватизмом и упрямо-твердолобым желанием сохранять формы и институты управления столетней давности. Обветшалые и явно неэффективные в современных условиях, зато привычные и не пугающие чиновничество чуждыми влияниями.

Правда, к удивлению Василия, наиболее важным и животрепещущим для европейцев оказалось вовсе не то, что апатично и тихо процарствовав десять лет, русский царь словно сорвался с узды. И по собственному почину, даже не проведя консультаций с Госсоветом, важнейшими министрами и ближайшими родственниками, объявил о скором введении в России начал парламентаризма, о повышении роли и расширении полномочий местного самоуправления территориями, а ткже о грядущей земельной реформе.

Главным же, на что обратили здесь внимание, и о чем голосила на все лады местная «прогрессивная, объективная и независимая» пресса, стал пакет законов Николая о труде. Его новое «Рабочее уложение», одним махом давшее российским пролетариям ощутимые преференции в сравнении с положением их братьев по классу в большинстве европейских стран. И в первую очередь в сравнении с англичанами и французами. Даже в Германии рабочие внезапно осознали, что им есть за что бороться, пусть трудовое законодательство Рейха и считалось самым передовым каких-то пару месяцев назад.

Вялая реакция «в Европах» на нашу бескровную революцию «сверху» в очередной раз убедила Василия в том, что подавляющему большинству здешней «цивилизованной» публики было, есть и будет «глубоко начхать» на то, как существует, чем дышит и кем управляется «варварская» шестая часть мировой суши к востоку от них. Если, конечно, из новостей оттуда не родится очередной повод возопить про «тюрьму народов» и «кровавых палачей-тюремщиков, душителей нового и прогрессивного». Или решительно заклеймить преступления режима «архаичной тирании», который, несмотря на «всем очевидный тлен и разложение», алчет видеть себя «всеевропейским жандармом».

Но то, что русские создали весьма неудобный прецедент, провоцируя неизбежное усиление борьбы трудящихся на Западе за новый уровень прав, привело большой бизнес и власти Европы в форменный «шок и трепет»! Делиться доходами с чернью в период роста монополий и усиления конкуренции на рынках, им совершенно не хотелось. Поэтому, с их точки зрения, содеяное нашим самодержцем граничило с преступлением.

С обидой и болью европейские воротилы и бонзы вспоминали, как шесть лет назад они смогли лихо отбиться от первой атаки царя на их барыши. Когда он, прикинувшись наивным человеколюбивым простаком, предложил державам сократить вооруженные силы и… остановить гонку вооружений! Тогда они сумели изящно выставить русского монарха на всемирное посмешище. И вот теперь прилетела ответка. Мстительный тихоня Романов нанес контрудар, получившийся зубодробительным…

Кстати, поначалу в наших верхах не предвидели отрицательного международного резонанса на новации в трудовом законодательстве. О столь далеко идущих последствиях просто не задумывались. Когда царь ознакомил с проектом указа Коковцова, тот сгоряча написал прошение об отставке, посчитав, что замыслы Государя неизбежно приведут к неконкурентоспособности и последующему краху нашей промышленности, тем более, что министр опасался преференций, данных немцам новым торговым договором. Об эффекте «кругов по воде» не подумал и Столыпин, раскритиковавший «опасный зажим» интересов заводчиков, чреватый, по его мнению, сворачиванием многих производств.

Однако Вадим убедил Николая, что оказавшись перед угрозой социальных взрывов, на Западе будут вынуждены вводить в законы о труде изменения с оглядкой на наши, российские инициативы, повышая тем самым прямые и косвенные доходы пролетариата. В свою очередь, это поднимет себестоимость и цены многих иностранных фабрикатов. И, слава Богу, расчет его оказался верным.

Но каково было удивление Вадика, когда во время вечерней прогулки в парке царь рассказал ему о том, что, несмотря на яростный прессинг противников осложнения жизни «эффективных собственников», настоял на своем он не только из-за доводов Банщикова. Николай счел, что пришло время отделять козлищ от агнцев: «На таком изломе можно четко разобраться, кто из капиталистов готов идти навстречу государственному интересу, а кому важна лишь мошна. Те заводчики, кто без ропота примут новые правила игры, со временем получат максимум преференций от государства. Те же, кто изойдут на истерики или, Боже упаси, дерзнут на какие-либо действия в пику принятым решениям, тридцать три раза потом пожалеют о своей глупости и жадности!»

По поводу роста угроз для личной безопасности, Николай со спокойной улыбкой заметил: «- Во-первых, Миша, Рубикон был перейден, когда вышел „Думский“ Манифест. Его противники куда ближе ко мне, чем кто-либо из буржуа. Причем, как в прямом, так и в переносном смысле. Во-вторых, я вполне доверяю Дурново, Зубатову и Спиридовичу. А в-третьих, от судьбы не уйдешь. Все под Господом ходим, и царь, и простолюдин. Но то, что мы сейчас начали делать — богоугодно. И делается во благо всех, живущих в России. Кстати, реакция наших зарубежных недругов в этом лишний раз убеждает…»

Окрыленный победой, переступивший через самодержавные табу и страхи юности, Николай на глазах избавлялся от рецидивов тихушного византийства и нерешительности. Парадная, представительская сторона роли монарха, к неудовольствию многочисленной родни, занимала его все меньше. Он перестал, уповая лишь на Бога, тяготиться бременем единоличной ответственности за принимаемые решения и нашел, наконец, внутреннюю точку опоры в самом себе. В служении своему народу реальными делами, смысл которых, будь то внутригосударственные действия или внешнеполитические акции, необходимо рассматривать через призму пользы для всех его подданных, сегодня и на перспективу.

Государь всея Руси дозрел для того, чтобы властвовать, а не царствовать. И ЭТОТ Николай ни плыть по течению, ни почивать на лаврах, не собирался.

Естественно, отставка министра финансов принята не была. Столыпин же, проведя пару вечеров в компании Зубатова и Дурново, узнал для себя много нового о проблемах рабочего класса, успехах и подводных камнях при создании «полицейских профсоюзов», а заодно и о теории социально-экономического баланса интересов труда и капитала Льва Тихомирова, которого Председатель ИССП вновь «запряг» в созидательную работу.

Что же касается оттенков реакции европейцев на прилетевшую из Питера новостную «бомбу», особо потешила Василия плохо скрываемая ярость авторов статей в лондонских «Обсервер», «Вестминстер газет» и «Нэйвал энд милитари рекордс». В изданиях, где, как предупреждал его Петрович, адмирал Джон Фишер, свежеиспеченный Первый морской лорд, прикормил «с руки» и редакторов, и ведущих журналистов.

Несомненно, матерый человечище прикинул нехилый процент, на который скакнет цена задуманного им «Дредноута» и будущего флота его систершипов. А насколько еще увеличится ворох сопутствующих проблем? В том числе связанных и с «пробиванием» астрономических сумм на новое кораблестроение в Парламенте?

* * *

Теперь, о личностях. О тех, кто нес персональную ответственность за начало Первой мировой войны в нашей истории.

На сей счет у Балка имелось собственное мнение, отличное от взглядов большинства историков, как советской эпохи, так и постперестроечных. Будучи военным-практиком, а затем бодигардом, умудрившимся подняться до уровня начальника службы безопасности у крупного олигарха, право на свою личную оценку фигурантов Василий имел.

Работа эта была кабинетная, не пыльная, требовавшая от него не столько «полевых» навыков и личных связей в понятных органах, суде и прокуратуре, сколько умения точно ранжировать и оперативно анализировать информацию, зачастую фрагментарную, а затем строить на ее основе логические цепочки и делать из всего этого правильные выводы.

Короче говоря, — решать прикладные уравнения с кучей неизвестных. Ведь известно, что любая система тяготеет к неопределенности, если в ней задействован хотя бы один человек.

Способность быстро разбираться в людях, в психологии, в мотивации их действий или бездействия, в их самооценке и реальной «рыночной цене», причем без полиграфа или полевого экспресс-допроса, на службе у Антоновича была для Василия его Умением № 1. И поскольку претензий к «цепному псу» у коллекционера рудников и футбольных клубов не возникало, с этим умением у Василия все было в порядке…

В списке инициаторов мировой войны он решительно поставил на первые пять мест Джона Пирпонта Моргана, Натаниэля Ротшильда, Базиля Захарофа, Теофиля Делькассе и адмирала Фишера. Перечень непосредственных виновников мировой бойни возглавили у него пятеро фигурантов: император Австро-Венгрии Франц-Иосиф I, Николай II, сербский премьер-министр Никола Пашич, германский канцлер Теобальд Бетман-Гольвег, а также британский министр иностранных дел Эдвард Грэй.

Примечательно, что ни Вильгельм II, формально первым из лидеров великих Держав объявивший войну своему визави — царю, ни Тирпиц, чью программу строительства флота и «теорию риска» историки постфактум объявили первопричинами мирового пожара, ни Джон Дэвис Рокфеллер, в списках Балка «высших» мест не удостоились.

Почему так? Резонный вопрос. Но прежде, чем начать искать ответ, вернее — ответы, не лишним будет узнать, что дед Василия, как и пять братьев его второго деда, остались лежать в земле на полях сражений Великой Отечественной или сгинули в нацистских концлагерях. Так что нет никакого смысла подозревать нашего героя в германофилии.

Зато объективности с беспристрастностью при оценке фактов ему было не занимать, а про «ловушку Фукидида» капитану Колядину достался доклад на научно-практической конференции в «Консерватории». Тема его здорово увлекла, и хорошенько покопавшись в библиотеке, он узнал для себя много нового и интересного. В том числе и по причинам возникновения Великой войны 1914-18-го годов.

В основном, это была информация из исторических работ и мемуаров. Первые были сугубо вторичны, поскольку не просто отражали мнение профессиональных историков, но и, как правило, отвечали определенному социальному и национальному «заказу». Вторые рождались как средство самоутверждения победителей, или как попытки самооправдания побежденных. Поэтому об объективности и правдивости таких источников информации можно было говорить лишь с определенной натяжкой.

Кроме того, вся эта литература была написана после Первой мировой и несла на себе печать уже свершившейся катастрофы: десятка миллионов смертей, почти вдвое большей армии калек, гибели четырех империй и неизбывного вопроса «Кто виноват?»

Но сегодня Василий держал в руках документ, вышедший из-под пера одного из людей, стоявших у самого истока пока еще не начавшейся Великой бойни, ныне отчаянно страшащегося ее неизбежности. Человек этот лихорадочно цеплялся за свой последний шанс что-то изменить, исправить, и был откровенен, как в час исповеди, дабы на самом краю угасающей жизни обрести надежду на искупление страшного греха, на спасение своей мятущейся души. Потомок личного секретаря короля Людовика XVI, Антуан Рене Поль Лефевр де Лабулэ, был правоверным католиком…

* * *

«…За два десятилетия, что истекли с наших первых шагов по заключению русско-французской Конвенции, в жизни народов случились огромные изменения. Причем не в общественном устройстве, но в сфере материальной. И, прежде всего, что вызывает мое глубокое отчаяние, в сфере вооружений и военного строения. Господа Крупп, Максим, Гочкис и Турпен превратили войну из крайней формы политического акта, разрешающего межгосударственные коллизии, в чудовищный механизм человеческого истребления.

Развитие сети железных дорог, кроме того, сделало реальным нанесение едва ли не моментального первого удара по врагу. Удара массированого. По мнению подавляющего большинства наших генералов он должен стать столь сокрушительным, что принесет им победу в кампании за несколько месяцев. Но это — чудовищное заблуждение!

Сегодня экономики держав имеют гораздо большую прочность и эластичность, чем во времена Крыма или Седана. Они готовы вооружить многомиллионные армии и питать их огнеприпасами на годы войны. Надежды военных на одно-два больших сражения — это форменный бред больных людей. Но людей, абсолютно убежденных в своей правоте.

Поэтому в современной войне, в большой войне, а лишь таковой может быть война между коалициями европейских держав, погибнут не сотни тысяч человек, а миллионы. Возможно, десятки миллионов. В этом состоит трагедия! Нынешняя фантастическая мощь вооружений и быстрота сосредоточения армий рождает у молодых политиков идиотскую уверенность, что, обладая ими, их генералы гарантированно сокрушат вражеские армии и быстро захватят столицы неприятеля, принудив этим к сдаче. И главное — перехитрить его до войны, составив самый верный ее план. Наивные, безответственные мерзавцы!..

Когда мы добивались Конвенции с Петербургом, никто из нас не помышлял о войне с Германией по нашему почину. Речь шла не о реванше и возврате отнятых провинций, речь шла о жизни и смерти: еще один пропущенный сокрушительный удар Рейха стал бы для Франции смертельным. Страна попросту могла развалиться на куски. Бургундия и юг были не прочь сделать это еще во времена падения Наполеона III.

Кроме того, в момент парафирования Конвенция была так же направлена и против Великобритании. Чем интересы России и Франции были прекрасно сбалансированы. Но затем, после „пощечины“ у Фашоды, случилось то, что случилось…

Не сильно дальновидные молодые политики в Париже были крайне уязвлены. Как так: Россия не желает вмешаться и отстоять чести Франции, запятнанной итогом стычки сотни наших и английских солдат где-то в середине Африки? Их ущемленная гордыня жаждала ответного укола в адрес Петербурга. Но кроме щипка пониже спины, которым и стала декларация в начале вашей войны с Токио, и чем требовал ограничиться разум, они пошли куда дальше. Оправдывая свое предательство боязнью превентивной атаки немцев, которая могла бы случиться в случае отказа царя от союзнических обязательств из-за проблем с Японией, они совершили чудовищную глупость и низость. А затем выдали свое „Сердечное согласие“ с уловившим их настроения и мастерски подставившим капкан Эдуардом, за счастливо обретенную гарантию безопасности для Франции на долгие годы.

Этот роковой шаг господина Делькассе и иже с ним был преступной авантюрой. Он обрушил всю конструкцию европейской безопасности, строившуюся три десятилетия. За наивными мечтаниями о „реальности быстрой победы“ триумвирата над немцами, они не видят главного: той непомерной цены, которую народу моей страны придется заплатить за это. Да лучше перетерпеть десяток Седанов, Ватерлоо и Трафальгаров вместе взятых, чем одна такая победа! От ее последствий несчастная Франция не оправится уже никогда…

Если та информация, которую я изложил, поможет Вам не допустить ситуацию до истребительной, многолетней войны двух „тройственных“ союзов, создать иную, более устойчивую конфигурацию европейских международных отношений без „окружения“ Германии, с учетом естественных интересов последней в сфере колоний, я буду счастлив. Счастлив покинуть этот мир с надеждой на то, что мои усилия по спасению Родины не привели, в конечном итоге, к самому страшному бедствию в истории человечества.

Молю Господа о стойкости России. Простите за все. Да, поможет вам Всевышний…»

* * *

За стенкой, наконец, угомонились. В перестук вагонных колес изредка вплетались лишь долетавшие оттуда басовые ноты могучего храпа Рощаковского. Влекомый мощным паровозом дюссельдорфского завода, Берлинский экспресс, деловито отвечая короткими гудками на перезвон колоколов безостановочно минуемых станций, уносил Балка и его офицеров на восток, с каждым часом приближая их к границам России, к Родине…

Тщательно «укупорив» плотными и тяжелыми бархатными шторами окно, Василий с наслаждением вытянулся под пуховым одеялом. Завтра их ожидала пересадка в столице Германии и пять совершенно свободных часов между прибытием и отбытием…

Берлин. «Как много в этом звуке для сердца русского слилось…» Огромный город, пульсирующий центральный нервный узел «Стальной империи» Неистового Вильгельма, столь непохожего на скрытного и расчетливого прагматика Бисмарка. Гулко бьющееся сердце великой страны, одержимой юношеской «обидой младшего отпрыска», до глубины души возмущенного тем фактом, что при майорате старшее чадо получает в наследство все, а опоздавшие родиться первым — ничего. Разве что кота, как в известной сказке Перро.

Но в одном ли Вильгельме дело? Чувство несправедливой обиды сидит во всем его народе. Немцы сознают, каких успехов в экономике и социальном развитии добились за время существования Рейха, сравнивая их с тем, что за эти же годы сделали Россия или Англия. Они ощутили в себе колоссальный потенциал «имперостроительства» и жажду «осчастливить собой мир», но… были грубо ограничены в экспансионистских потенциях. На востоке — русскими заградительными пошлинами и доблестной армией. На морях, в поиске колоний, — британскими интересами, на страже которых не дремлет Ройял Нэйви.

Пока соседи строили свои империи, немцы были погружены в себя, в религиозные, культурные и философские споры, в тяжбы и свары «лоскутных королевств». Но их час приходит. «Кто не успел, тот опоздал» — не про них. Конечно, если дилемму «на Запад или на Восток?» помочь им решить верно. Или Вилли не алчет быть Адмиралом Атлантики?

Глава 2

Все могут короли?

Великобритания, Графство Норфолк, Сандрингем Хаус. Июль 1905-го года

Вышколенные егеря и псари делали свою работу сноровисто, без лишней суеты, с достоинством истинных британцев и профессионалов. Мягкое червонное золото фазаньих тушек было аккуратно разложено и помечено так, что каждый из пятерых охотников по прибытии в Сандрингем Хаус сможет отчитаться перед дамами, предъявив на обозрение именно свои, персональные трофеи. Разгоряченные кокеры и сеттеры успокоены, взяты на поводки и убеждены в том, что, к сожалению, на сегодня самое приятное осталось позади. И только лошади нетерпеливо пофыркивали, прядая ушами: пора бы уже откушать овса, а господа стрелки не слишком-то торопятся занимать свои места в экипажах.

Заминка с отбытием охоты восвояси и возможностью для перепуганных, забившихся по кустам и прочим схронам пернатых, переведя дух начать подсчитывать потери среди родичей, возникла благодаря двум колоритным джентльменам, стоящим на отдалении от деловитой суеты слуг и трех своих товарищей, занимающих места в открытом ландо.

Но пока эта пара продолжала свой неспешный разговор, все остальные участники завершившегося «кровавого священнодейства» ни словом, ни жестом, не позволяли себе их поторопить. Что вполне понятно, ибо королей торопить не принято. А один из двоих увлеченных друг другом собеседников, как раз-таки и был королем.

Тучный, медлительно-вальяжный, экономный в движениях и внешнем проявлении эмоций, Его величество король Великобритании и Ирландии, а также император Индии Эдуард VII, всем своим обликом являл полную противоположность нынешнему визави, — поджарому, подвижному словно ртуть и по-юношески эмоциональному адмиралу Джону Фишеру, Первому морскому лорду Империи.

Не зря подмечено, что противоположности сходятся. Разительно несхожие внешне, эти два человека были не только друзьями, но и убежденными единомышленниками, ставящими во главу всех помыслов сохранение благоденствия и величия своей страны. Вот только их подходы к достижению этой цели… скажем так, несколько разнились. Если противник военных коллизий король Эдуард не без успеха плел сложные политические интриги для сохранения европейского мира и статус-кво в «концерте» держав, то его друг адмирал готов был во славу Британии сражаться хоть со всеми флотами мира.

* * *

— Так-так. Значит, мой дорогой Джек, мы можем себя поздравить? Началось…

— Да. Первые листы позавчера выложены на стапель. Работа кипит, Ваше Величество. Только вот, по правде говоря, я даже не знаю, стоит ли нам сейчас шумно радоваться по этому поводу, — адмирал Фишер задумчиво нахмурил левую бровь, что говорило о неких сомнениях, изредка посещавших мудрую голову человека, обычно абсолютно уверенного в своей правоте и прущего напролом с трубным боевым кличем, подобно боевому слону.

— Полноте, друг мой. Ты же сам понимаешь, что это, по большому счету, не только главное дело твоей жизни, но и форменный нокаут всем нашим противникам. И не только немцам. Подумай только, как вытянется физиономия у «великого» Мэхена, когда янки узнают все характеристики «Неустрашимого»? — в светло-голубых, белесоватых глазах Эдуарда проскользнуло выражение едва скрываемого злорадства.

В отличие от его покойной матери, королевы Виктории, он считал, что почести, свалившиеся в Лондоне на кэптена североамериканца, были несоразмерны его заслугам перед Британской империей. Тем более, что свое нашумевшее «Влияние морской силы на историю», этот тощий, самодовольный янки накропал явно не для того, чтобы воздать должное английским морякам и адмиралам, а для того, чтобы ушлые парни, вроде Тедди Рузвельта, вдруг вознамерились построить для САСШ флот, сравнимый с Ройял Нэйви.

— Вы прочли его статью, что я переслал Вам на прошлой неделе?

— Да. С особым интересом. Представляю, какой же там начнется скандал, когда янки сравнят «идеальный броненосец» от их «гениального теоретика», за который агитирует Крамп и азартно готов «выпекать» десятками как дешевые пирожки, — с водоизмещением в двенадцать тысяч тонн, четырьмя двенадцатидюймовками, десятком восьмидюймовок и «бегающий» на восемнадцати узлах — с нашим милым «малышом».

Так что тебя обеспокоило? Или до сих пор думаешь, что нам надо было год назад устроить моему дорогому племяннику «Копенгаген», а не поднимать «подвысь» жердь на втором препятствии?

— Не думаю. Убежден! Его и сейчас не поздно учинить наглым тевтонцам.

— Джек, Джек… ну перестань, пожалуйста. И зачем я только помянул это, дернул же меня за язык лукавый. Ты же сам все прекрасно понимаешь не хуже меня: политические ситуации тогда и сейчас отличаются как небо от земли. Кроме того, как бы там Вилли не пыжился, на морскую войну с нами он не пойдет. Я его, поверь, неплохо знаю. Вся эта мишура и шум — чистейшей воды показуха. Пруссак пруссаком останется всегда. Форсу на людях много, а дома ходит в драных носках и заштопанных кальсонах. Да и Бюлов с Рейхстагом такой глупости никогда не допустят.

— Мне бы Вашу уверенность, сир. Ведь, к сожалению, этот бессовестный интриган, но, хвала Всевышнему, прагматик и реалист Бернгард не вечен. Рейхстаг кайзер может распустить, для этого у него есть куча законодательных лазеек, заложенных Бисмарком в их конституцию, а смирит ли свою непомерную гордыню Альфред, — мы пока не ведаем. Вдруг с них все-таки станется, и эти троглодиты начнут заново копать Кильский канал?

— Скоро узнаем, не сомневайся. Но главное, по-моему, чтобы они не успели быстро начать реконструкцию своих верфей.

— За секретность я Вам ручаюсь. Два года готовил Портсмут к этому моменту. Они пронюхают не раньше, чем через год-полтора, что к чему…

— И наша задача использовать эту фору на все сто процентов, не так ли?

— Мы используем ее на все двести, Ваше величество!

— С Вашими талантами и напором, друг мой, — ни минуты не сомневаюсь…

— Скорее уж с Вашим дипломатическим гением, сир.

— Ах, лесть от сильного человека! Как же это приятно, Джек. Продолжай же, а то сам себя не похвалишь… — Эдуард добродушно рассмеялся, по-дружески пихнув Фишера кулаком в плечо, — Кстати, возвращаясь к более серьезным темам: у меня тоже есть для тебя парочка новостей, которые нам надо обсудить без свидетелей. Давай отпустим наших заждавшихся спутников в Сандрингем. Пускай они озаботятся развлечением дам своими охотничьими рассказами, а мы с полчасика походим по лесу? День сегодня не жаркий, прогуляться налегке — одно удовольствие. Или возьмем ружья, может быть «вытопчем» какого-нибуть хитрого петуха?

* * *

В ближнем кругу британского монарха Джон Арбетнот Фишер занимал особенное место. Прозванный флотскими недоброжелателями «малайцем», бывалый морской волк был фигурой яркой и динамичной, выбивающейся из привычного клише поведенческих стандартов холоднокровного «офицера и джентльмена» Викторианской эпохи.

Напрочь лишенный надменной чопорности, лоска и породной манерности, этот «ходячий скандал», «наглый выскочка-полукровка» пробил себе путь к самым высшим должностям в военно-морской иерархии Британии исключительно благодаря собственным талантам, настойчивости и смелости. Ну, или почти исключительно им. Согласитесь, но все-таки, дружба с наследником престола, а затем — королем, тоже чего-то стоила.

Поговаривали, что первопричиной их сближения стала общая неприязнь к одному человеку — лорду Чарльзу Уильяму Бересфорду, герою штурма Александрии, яростному и непримиримому противнику Джона Фишера на протяжении последних двадцати пяти лет его служебной карьеры. Их длительное профессиональное соперничество, как это иногда случается, постепенно перешло в стойкое взаимное отторжение, на грани ненависти.

Личная вражда двух незаурядных моряков причинила, в итоге, серьезный урон репутации флота в английском обществе, а заодно поломала жизни многим талантливым офицерам: благодаря поддержке короля и лорда Эшера занявший пост Первого морского лорда, адмирал Фишер безжалостно расправлялся с «бересфордистами» в стиле охоты на ведьм из эпохи американского маккартизма.

В адрес тех, «кто не со мной», у «кровопийца Джеки» было лишь одно напутствие — фраза в стиле Нового завета: «И останутся ваши жены вдовами, а дети безотцовщиной». С флота без мундира и пенсии Фишером были безжалостно изгнаны десятки талантливых, деятельных офицеров и адмиралов. Порушены карьеры, сломаны судьбы. И, как знать, возможно, что позорный для Гранд Флита итог сражения у Скагеррака в нашей истории вырос именно из этих «чисток». Но, как говорится, враг моего врага — мой друг.

Причина личной неприязни короля к Бересфорду была иного свойства, поэтому свое истинное отношение к барону он прятал под маской обыденной высокомерно-холодной учтивости сюзерена к вассалу. Но за этой личиной отрешенного величия скрывалась буря чувств: попросту говоря, наследный принц Альберт Эдуард и блестящий флотский кэптен как-то раз… банально не поделили любовницу. В итоге, она все-таки осталась с первым. Но ему пришлось вытерпеть «по ходу пьесы» унижение от оскорбления действием со стороны второго. Точнее говоря, похотливый сынок королевы Виктории получил от сэра Чарльза по физиономии. После чего молча «проглотил» свой позор.

Как знать, возможно, что ради любви столь незаурядной особы, каковой, безусловно, была графиня Фрэнсис Эвелин Уорвик, или Дэйзи, как ее приватно величали в узком кругу… который, на самом-то деле, был не таким уж и узким, стоило поступиться честью дворянина и принца? Ведь получи этот конфликт продолжение и явную огласку, Эдуарду по любому пришлось бы рвать любовные отношения. Да, и прецедент имелся.

Однажды принцу Уэльскому уже пришлось свидетельствовать в суде, порожденном подобными обстоятельствами. В итоге процесса его любовница, Хэрриет Мордонт, чей муж в отличие от пофигиста лорда Френсиса Брука, графа Уорвика, на беду оказался тем еще ревнивцем, под присягой сперепугу или от обиды рассказала правду. После чего и провела оставшуюся жизнь в психушке. Зато джентльмены — принц и баронет — сохранили свою, если можно так выразиться, честь.

Подобной ли свистопляски с перетряхиванием грязного белья страшился будущий король, или просто не хотел терять любимую женщину? Как знать, как знать?.. В конце концов, ведь существует некий тип представительниц слабого пола, перед чарами которых не способен устоять и ловелас, прошедший огонь и воду на любовных фронтах, и воин, не раз смотревший смерти в лицо, увенчанный лаврами победителя в совсем иных битвах.

Если вы добавите к миниатюрной, почти идеальной фигурке, точеную головку с огромными и выразительными серыми глазами, заводной характер, неотразимую улыбку и острый ум, выдающий шутки или остроты к месту, искрометно, хлестко, где-то с легким привкусом сумасшествия… А затем все это помножите на гиперсексуальность и изрядно пониженный порог того, что сегодня тактично зовут «социальной ответственностью», то вот вам, собственно, и собирательный портрет роковой женщины.

Болтушка Дэйзи любила мужчин и знала в них толк. Нет, подарки и тому подобная мишура ее не интересовали: муж был покладист, богат, и с точки зрения материального достатка и положения в обществе ей всего хватало. Хотя близость с наследником престола ей, безусловно, и льстила. Но…

Жеребец должен скакать!

Будучи на двадцать лет моложе любовника, за годы их амурных отношений крошка Дэйзи заездила принца Альберта Эдуарда почти до импотенции, а в финале объявила ему, что беременна от другого, сим завершив уже явно тяготивший ее роман. На склоне дней эта остепенившаяся и вполне почтенная дама выдала в адрес давно почившего короля лаконичную реплику: «Я убила на этого обжору десять лучших лет моей жизни…»

Однако, несмотря на то, что камень раздора между принцем Уэльским и адмиралом Бересфордом исчез, напоследок причинив престолонаследнику жестокую душевную рану, на отношение короля Эдуарда VII к бывшему сопернику это не повлияло совершенно. Стремительный взлет карьеры Фишера в эдвардианскую эпоху стал тому косвенным, но весомым подтверждением.

* * *

— Попрятались все. За полчаса не подняли ни одной недотоптанной курицы. Похоже, дорогой мой Джек, ружья мы взяли зря, — король с сожалением вздохнул и, «переломив» любимый Ремингтон, водрузил двустволку на плечо, — Жаль, мне так хотелось подправить счет в нашем состязании.

— А Вы как хотели, Ваше величество? Фазаны узнают своего хозяина по походке, — с меланхоличной миной констатировал Фишер, проделывая со своим оружием аналогичную манипуляцию, — Как и псы своры. Только одних предстоящая встреча с Вами радует, а других — нет. Ибо одних ласково погладят по шерстке и порадуют вкусняшкой, а других нашпигуют дробью. Но так уж устроен наш несовершенный мир. Каждому — его…

— По походке, говоришь? Значит, и ты туда же? Всем не терпится покуражиться над своим королем! Сегодня утром мой дорогуша братец заявил, что под моей тушей трещат не только ветки, но и позапрошлогодние листья, и поэтому мне нужно не ломиться по лесу, распугивая всю дичь, а тихонько стоять на номере…

— Клянусь всеми святыми, что ничего подобного и в мыслях не имел. Хотя, если Вы об этом, то по-дружески могу лишь попросить Вас, сир, следить за своей комплекцией. Сердце мучить лишней нагрузкой — не годится. Тем паче, что ворох забот и так на нем лежит тяжкий. А Вы всем нам, Британии, нужны живым и здоровым. Простите мне такую наглую прямоту, но раз уж пришлось к слову…

— Да, перестань, пожалуйста. Еще один лейб-медик на мою седую голову свалился. Имей в виду, что при слове «диета» на меня нападают вспышки неконтролируемой ярости. Но я не в обиде. Сам все понимаю, только слаб человек. Да и не так много у меня осталось маленьких радостей в этой жизни, чтобы менять гастрономические привычки, — Эдуард добродушно рассмеялся, — Кстати, Джек, как тебе показалось ружьецо? Вещица занятная, не правда ли? Хоть ты и уступил Коннауту в счете, но, по-моему, два лучших выстрела за день, все-таки — твои, друг мой. А еще клялся, что терпеть не можешь охоту…

— Любить охотиться и уметь стрелять — не совсем одно и то же. Но признайтесь, Вы ведь специально выдали мне именно этот Зауэр, Ваше величество?

— Конечно. Так как?

— Потрясающе. Прикладистость практически идеальна. Вес для ружья 12-го калибра меньше на полфунта, чем у лучших двустволок, что мне доводилось держать в руках. Ну, и бой, конечно, неподражаемый. Само совершенство, одним словом.

— Я не сомневался, что ты оценишь. Хотя прикладистость — больше дело привычки.

— У герцога сегодня такая же, не так ли?

— Да. И это именно он, между прочим, поспособствовал появлению трех сестренок его красавицы в моей коллекции. Твоя — одна из них. Подарок племянничка…

— Лично от Вильгельма?

— Ага. Как ты знаешь, мой дорогой младший брат, Артур Коннаутский, женат на его сестре, и поддерживает с кайзером давние дружеские и вполне доверительные отношения. И это, безусловно, идет на пользу нашему общему делу. Хвала Всевышнему, в частной корреспонденции, как и во время разговоров в узком кругу, мой пылкий берлинский родственник не отличается особой скрытностью. Не в пример хитрому поведению его петербургского кузена, тихушника Ники, в чем не так давно нам пришлось убедиться.

— Это точно. Как он умудрился в тайне подготовить и начать внутриполитические реформы? И почему наши люди в Петербурге это прошляпили? Просто ума не приложу.

— Я тоже. Но больше всего недоумевают его мать, дядья и наш посол… — усмехнулся Эдуард, — Так вот, когда в прошлом году лорд Артур с супругой были в гостях у кайзера, им презентовали зауэровские 12-и и 16-калиберные ружья. Будучи у брата в Бэгшот-Парк, я их опробовал. И похвалил от души. Вещь-то знатная, это чудо 12-го калибра.

После той памятной охоты мой милый Артур в очередном письме к «другу Вилли» обмолвился, что мне его новое приобретение пришлось весьма по душе. А через пару месяцев я получаю в подарок три штуки! Племянник решил блеснуть щедростью. Хотя, может быть, презент этот был и со смыслом…

— И в чем же Вы его находите, сир?

— Возможно, я излишне мудрю, и все куда проще, кайзер просто захотел мне сделать приятное. А может, и нет. Взгляни на стволы. Толщина стенок, цвет стали, тон. Как тебе?

— Клеймо — «Три кольца». Крупп. Сталь, судя по всему, выше всяческих похвал.

— Вот и я про то. Если у тевтонов металл такого качества идет на обычные охотничьи ружья, то спрашивается: так какого же совершенства достигла их нынешняя сталь для выделки корабельных орудий? Готовы в Эссене создавать стволы для них в 50 калибров длиной? И намного ли их пушки окажутся, в итоге, легче твоих, мой дорогой, если будут более тонкостенными, в сочетании с набором их стволов из цилиндров? Все-таки, многие иностранные специалисты утверждают, что эта технология более прогрессивна…

— Я на следующей же неделе вызову к себе Базиля Захарофа, его инженеров и их коллег от Армстронга, а также наших военных специалистов из Вулвича и Портсмута. Обсудим эти моменты со всей ответственностью. Понятно, что с учетом 10-и стволов в пяти башнях на корабль, дельта по весу действительно может оказаться серьезной. И хотя на обозримое будущее число и размер стапельных мест нас пока не ограничивают, как и размеры основных доков, каждая лишняя тонна — это сто фунтов стерлингов…

— Потом расскажи мне, что они скажут на эту тему, и может ли подобное положение нам реально чем-то угрожать. Возможно, уже пришло время отказаться от проволочной технологии? Что ты сам думаешь по этому поводу, Джек? Есть у нас время и достаточно ли средств на модернизацию артиллерийского производства?

— Обязательно доложу, сир! Высказанные на совещании мнения и мои выводы могу представить отдельной запиской.

— Хорошо. Хотя лучше, пожалуй, нам обойтись без бумаг…

А теперь, Джек, позволь мне вернуться к упомянутому мной Николаю, к русскому царю. Ты, конечно, помнишь все, что я тебе рассказал после бесед с Марией Федоровной, его матерью. И помнишь то его письмо, что я тебе дал прочесть, после пугающего случая с бомбой, найденной в Оксфорде?

— Еще бы! И я до сих пор нахожусь при своем мнении. Нужно было послать Флот Канала в Балтику. Для начала — в Копенгаген с дружеским визитом. А после этого лорд Баттенберг мог бы идти в Петербург во главе эскадры, а не на одном «Дрейке».

— Ах, как же хочется Вам, мой дорогой адмирал, с плеча разрубать гордиевы узлы, не утруждаясь тем, куда и в кого полетят брызги. Но я прошу тебя, Джек, не надо никогда забывать, что в дипломатии, как и в политике, по большому счету, нет последнего слова. Флот Британии — это не самодостаточная военная гильдия, призванная охранять острова метрополии. Он — примат, главный инструмент, нашей имперской политики…

Только не надо так буравить меня глазами, пожалуйста. Да, я понимаю, что сегодня, пока его сильнейшие корабли не вернулись с Дальнего Востока, царь «голый». И кроме ничего не стоящего старья, Балтийскому флоту нечего выставить на защиту столицы, но…

Не хочу напоминать тебе про опыт экспедиции Дампира во время Восточной войны, однако, ты ведь не откажешь в мужестве Нельсону, который в куда более благоприятной ситуации после Копенгагена не пошел к Кронштадту? А почему не пошел? Потому, что Дания в реальных врагах это одно, а вот Россия, тем более всерьез и надолго, это нечто совершенно иное! При подобном внешнеполитическом раскладе мы запросто потеряем материковую Европу, и наполеоновская «континентальная блокада» будет представляться нам легким насморком на фоне чумы.

Иногда грамотный политический игрок должен сдать назад сегодня, чтобы сорвать банк завтра с наименьшими для себя издержками. Даже если сейчас он имеет, казалось бы, пригоршню козырей на руках — подавляющую военную силу. Но все дело в том, друг мой, что действительно серьезный политический игрок обязан просчитать наперед то, что последует за этим его силовым решением. Причем, даже не завтра и не послезавтра, а где-то там, в пока еще едва осязаемом будущем.

Угроза, которую высказал весной русский царь, демонстрируя нам свою готовность примкнуть к Тройственному союзу, невзирая на все трудности, которые у него при этом обязательно возникли бы с парижскими кредитами, была вполне реальной. Блефовать — не его стиль. К тому же, имея такой золотой запас, он ничем особо критическим не рисковал. А мне, поверь, сегодня меньше всего хотелось бы видеть Россию в стане наших открытых врагов. Да, и вообще никогда видеть ее там не хочется, откровенно говоря.

Я уж молчу о том, что подобный афронт от Петербурга подрубит на корню всю нашу «комбинацию» по усмирению германских амбиций, которую мы выстраиваем последние четыре года. Ты ведь не думаешь, что франки долго смогли бы упорствовать перед лицом Четверной коалиции? Все наше «Сердечное согласие», Джек, испарилось бы как сон, как утренний туман. И даже если ты утопишь русские и немецкие корабли все до единого, это для нас не изменит ровным счетом ничего, когда Париж капитулирует перед Берлином.

Давай, будем реалистами: на самом деле Николай в тот момент мог позволить себе такую жесткость в нашем отношении, которую он проявил. Мы поставили на самураев и проиграли. И, откровенно говоря, царь даже изрядно поскромничал, — Эдуард с хитрецой подмигнул покрасневшему от гнева Фишеру, — Однако, забегая вперед, замечу: все вовсе не так уж и плохо, друг мой. Наша сдержанность и такт тогда, оправдали себя на все сто процентов, если не больше того. Хоть ты и не любишь охоту, но знаешь, что выдержка и терпение — первейшие качества для охотника. А теперь нам пора переходить к делу, мой дорогой. К делу! — с этими словами король по-заговорщицки оглянувшись по сторонам, достал из охотничьей сумочки небольшую кожаную папку, — Это тебе нужно прочитать. Здесь и сейчас. Предупреждаю, с собой — не дам, даже и не проси.

— Но что там, Ваше величество?

— Луи Баттенберг, которого мы с таким тяжким сердцем отправляли в Петербург, не только преуспел в своем деле, он совершил в России маленькое дипломатическое чудо. Я на днях получил от него шифрованный отчет из Стокгольма, о котором пока знаем только мы с лордом Эшером. Тебе — третьему — надо с ним ознакомиться. И больше пока никому. Кабинет все узнает, но в свое время. Сначала мы обсудим военно-морскую часть этого послания, она, а как ты убедишься, крайне серьезна, и придем по ней к согласию.

— Но почему не из русской столицы или из Киля, а с обратной дороги?

— Осторожность не лишняя. Кое-кто считает, что новая тайная полиция царя весьма эффективно работает. Не хотелось бы, чтобы с этим письмом ознакомились не только мы.

* * *

Когда Фишер оторвался от чтения послания лорда Баттенберга, бывшего не только зятем русской царицы, но и до недавнего времени начальником разведки Ройял Нэйви, его физиономия лучилась таинственной улыбкой Джоконды.

— Ну, и как тебе? — прервал подзатянувшуюся паузу Эдуард, — Смакуешь?

— Да. Пожалуй, все намного лучше, чем мы могли бы рассчитывать. Но почему?! Они действительно нас так сильно страшатся, или тут зарыто нечто более интересное?

— Конечно, решение Николая подписать с кайзером новый Договор перестраховки, нас порадовать не может. Однако, с его утверждением, что это вполне адекватный ответ на наше Ententecordiale с французами, поспорить трудно.

С другой стороны, это вовсе не тот формальный оборонительный и наступательный военный союз «на все случаи жизни», на котором настаивал Вильгельм. Таким образом, главная цель его блиц-визита в Петербург не достигнута.

Хвала Всевышнему, но царь действительно боится или, скорее, принципиально не желает столкновения с нами. Возможно, тут сыграло определенную положительную роль и то обстоятельство, что Алиса — внучка моей матери, а Баттенберг женат на ее сестре. Не зря лорд Луис пишет, что императрица лично встретила его на вокзале.

— Вполне допускаю, сир. Однако, возможно и то, что русские просто желают для себя большей свободы рук и нашей уступчивости на предстоящем мирном конгрессе, а кроме того не хотят отказываться от французских заемных денег.

— Логично, Джек. Тоже вполне логично…

— Но, по-моему, весь этот примирительный настрой царя мог быть вызван скорее тактическими соображениями. Русские осознают свою временную слабость в Финском заливе и опасаются за свои возвращающиеся с Дальнего Востока корабли. Ведь, в самом деле, момент просто исключительный. В случае чего, мы запросто могли бы их…

— Позволь мне с тобой принципиально не согласиться, мой воинственный Джек. Они прекрасно понимают, что на авантюру мы не пойдем, тем более при раскладе, имеющемся сегодня. Не только прямое нападение, но даже и история, подобная той, что некогда имела место быть с эскадрой Сенявина, сейчас не в наших интересах.

Я больше склоняюсь к тому, что этот перестраховочный договор царя с Вильгельмом вовсе не дань сиюминутным трудностям русских. Похоже, Ники действительно настроен на сохранение европейского мира на долгие годы. Разве не о том же говорит его решение в области военного кораблестроения? Ты до конца осознал, что это значит?

Царь намерен почти на четверть сократить линейный флот! Тем самым показывая и нам, и кайзеру, что не собирается включаться в гонку морских вооружений, направленную против интересов Великобритании. Надежды Вилли и столь любезного ему господина Тирпица противопоставить нам суммарный потенциал их собственного флота и мощного, к тому же обогащенного бесценным боевым опытом русского, в ближайшей перспективе вылетают в трубу.

Кроме того, вместо постройки следующей шестикорабельной серии линкоров, чего мы с тобой так опасались, царь собирается в ближайшие годы лишь возместить новым кораблестроением убыль в броненосных крейсерах, которых у него и до войны было — кот наплакал. Причем, и это уже третье подряд фиаско Вильгельма, Николай решил поручить их разработку, а возможно и постройку головного корабля, нам. Виккерсу. А вовсе не германским фирмам, на что кайзер самодержца, несомненно, всячески уговаривал. Но весь немецкий профит — несколько дестроеров и парочка легких крейсеров для Вулкана, Шихау и Круппа. Я бы назвал это утешительным призом.

Кстати, теперь я совершенно не склонен считать коммерческие успехи пройдохи Захарофа в Петербурге единственно лишь его заслугой. Очевидно, что мы имеем дело с политическим решением самого царя и его военно-морского окружения. Баттенберг ведь не просто так упомянул о Русине, Гейдене и Банщикове в этой связи. Нам с тобой надо пристально присмотреться к ним всем.

— Но при этом царь готов допустить германцев до святая святых, до своих верфей. Я понимаю, конечно, что ему хочется, воспользовавшись удачной конъюнктурой, в темпе провести их модернизацию. Но отдавать на сторону такие пакеты акций, это…

— Это тоже политическое решение. Только жертвуя определенным куском прибылей и открывая некоторые карты, можно быстро наверстать технологическое отставание с иностранной помощью. Ты не хуже меня знаешь, что германские инвестиционные деньги дешевле наших, а качество продукции уже вполне сопоставимо, к сожалению.

Кроме того, Виккерс тоже получает там свою долю. Да еще какую! Адмиралтейские верфи и заводы Петербурга. Американца этого, Крампа, царь тоже не обделил, конечно. Разумная практика рачительного хозяина, не желающего класть все яйца в одну корзину.

Что касается Армстронга, то, как пишет Баттенберг, к нему у Николая отторжение на уровне враждебности. Но его можно понять: в конце концов, ведь именно эта наша фирма выстроила почти две трети японского линейного флота, а на половине остальных их кораблей стоят ее пушки. Вернее, стояли. Посейдон хорошо пополнил свой арсенал…

Короче говоря, такие новости заставляют меня посмотреть на ситуацию под иным углом зрения, друг мой. Наше предложение, переданное через лорда Луиса, попало точно в цель. И помяни мое слово: я не сомневаюсь, что скоро русские согласятся обсудить с нами всеобъемлющее размежевание зон влияния в Азии.

— Допустим. Но ставлю сто против одного, что они потребуют для начала, как нашей покладистости в деле заключения их мирного договора с Токио, так и окончательного решения вопроса с турецкими проливами. Причем в духе их предложений от 98-го года. Вот только на что-либо подобное мы пойти не сможем.

— Я бы не был столь категоричен, Джек. Каждый вопрос в политике имеет свою цену. Каждый. Что же касается японцев, на натаскивание которых мы потратили столько сил…

Черт возьми! Ну, кто мог ожидать такого решительного их разгрома?! Мы считали, что, даже проигрывая «по очкам», эти желтомазые джентльмены проявят свои знаменитые самурайские качества фокстерьера и, истекая кровью, причинят русским армии и флоту такой урон, что в репертуаре русско-галльского кабаре наша милая шалунья Марианна станет впредь играть только главные роли. В таком случае наглец Вилли оказался бы в положении загнанного волка, обнесенного красными флажками. А что мы имеем теперь?

— Что, сир?

— Издеваешься? Теперь нам придется признать, что четыре года внешней политики Великобритании — моей политики — спущены в ватерклозет, и надо все начинать сначала! Желание русского царя с нами договариваться, я лично расцениваю как подарок судьбы. И веский повод поприветствовать умницу Луи Баттенберга членом Тайного совета и кавалером Большого Креста ордена святых Михаила и Георга.

— Договариваться — это замечательно. Но, сир, позвольте мне надеяться, что хотя бы персидская нефть не станет предметом торга. В противном случае, при всем уважении к Вашему величеству, мне останется лишь просить об отставке…

* * *

Несколько забегая вперед, можно сказать, что объективным итогом этой дружеской прогулки короля и Первого морского лорда во время охоты, станут серьезные изменения в корабельном составе Ройял Нэйви. По сравнению со списком из известной нам истории, конечно. Новые вводные полученые Фишером, приведут и к увеличению числа кораблей, и к их определенным качественным улучшениям. Но с точки зрения Руднева, Банщикова и Балка такое развитие событий представлялось вполне ожидаемым.

Последствия разгрома Японии, а также конкретизированные царем по просьбе лорда Баттенберга кораблестроительные планы России, были тщательно проанализированы в британском Адмиралтействе. И сделанные выводы весьма серьезным образом сказались на программе строительства английских линкоров-дредноутов и линейных крейсеров.

Кроме того, в отличие от нашей истории, там решили достроить и последние два «Минотавра», шестнадцатитысячетонные броненосные крейсера додредноутного типа. Фишер не стал требовать отмены заказов на них не столько исходя из сведений о планах России по строительству кораблей этого класса, сколько из известия о решении немцев срочно внести изменения в проект двух уже заложенных однотипных больших крейсеров.

Естественно, он знал, что собой представляет аванпроект броненосного крейсера в те же шестнадцать тысяч тонн, подготовленный по распоряжению Захарофа конструкторами фирмы Виккерса для японцев, и позже, в связи с изменением рыночной конъюнктуры, предложенный Петербургу. «Минотавры», спроектированные Эдвардом Муни под общим руководством нового главного строителя британского флота Филиппа Уоттса, уступали такому кораблю и в артиллерийской мощи, и в бронировании, превосходя в скорости полного хода лишь на полтора-два узла.

Первым реальным ответом Фишера на новые русские корабли станут нареченные «линейными» супер-крейсера, задуманные им как убийцы своих броненосных коллег, и оснащенные турбинами Парсонса и восемью «линкорными» двенадцатидюймовками. Но для быстрого парирования любых мыслимых улучшений, которые Бюркнер и компания смогут провести на уже начатых постройкой германских кораблях, дополнительная пара «Минотавров» вполне подходила…

После «Дредноута» и трех его улучшенных «почти копий», число закладываемых англичанами линкоров начнет постепенно возрастать от типа к типу по сравнению с известным Вадиму и Петровичу перечнем. К серии дредноутов типа «Сент-Винсент» добавится четвертый — «Фудройянт». Следующих за этой восьмеркой «Нептунов» станет пять, за счет дополнительных «Султана» и «Лорда Гладстона».

В первой серии линейных крейсеров, знаменитых «Инвинсиблов», также появится четвертый систершип — «Фьюриес». Что даст повод некоторым журналистам, пишущим на военно-морские темы, объявить «Инвинсиблы» адекватным ответом Великобритании на четверку русских больших крейсеров типа «Баян» 2. Это будет верным лишь отчасти, поскольку «малаец Джеки», в соответствии с «двухдержавным стандартом», объявит окончательным ответом на первую серию наших кораблей дредноутного класса восемь своих: как линейные крейсеры типа «Инвинсибл», так и линкоры типа «Сент-Винсент».

Но на достигнутом Фишер не остановится. К троице улучшенных «Инвинсиблов» — «Индефатигеблов», он добавит четвертый корабль, «Глориес». Следующая за ними серия линейных крейсеров — «большие кошки», с головным «Лайоном», станет пятикилевой: на деньги, выбитые Кабинетом и Парламентом из имперских доминионов — Канады и Южно-Африканского союза, добавятся ее четвертый и пятый корабли — «Канада» и «Рэйнбоу».

Среди этого разнообразия типов, наибольшие конструктивные отличия от аналога из нашей истории претерпит «Нептун» и его систершипы. Что, впрочем, не удивительно, ведь к моменту их закладки на стапелях, в Лондоне успеют оценить окончательный облик русского «Баяна» 2, разительно отличающийся от первоначального проекта Виккерса.

Эти прекрасно сбалансированные британские дредноуты будут на две тысячи тонн тяжелее, чем известный нам «Колоссус», получат пять двухорудийных башен главного калибра в диаметральной плоскости, их главный броневой пояс, лобовые плиты башен и боковые на верхних кольцах барбетов достигнут толщины в 12'', а максимальная скорость хода превысит двадцать два узла. Удачный проект станет базой для разработки нового поколения линкоров, восьми сверхдредноутов типа «Орион», представляющих собой лишь несколько увеличенных под 343-миллиметровые орудия «Нептуны», концептуально практически идентичные кораблям типа «Айрон Дюк» из известной нам истории.

Зато идущие «в комплекте» к «Орионам» линейные крейсера-сверхдредноуты типа «Лайон» будут серьезно отличаться от их аналогов, сражавшихся под флагом Битти при Гельголанде, Доггер-Банке и Ютланде в нашей Первой мировой. Они будут почти на три тысячи тонн тяжелее, на полузла тихоходнее, но получат мощный 10'' главный пояс. По силуэту «большие кошки» будут практически соответствовать «нашему» «Тайгеру».

Тогда как «Тайгер», так сказать «местный», на «наш» не будет походть нисколечки. Но о нем и его систершипах — «Леопарде» и «Ягуаре», как и обо всех британских линкорах и линейных крейсерах с супер-калибрами главной артиллерии, начало которым положит шестерка «15-дюймовых» «Айрон Дюков», первоначально планировавшихся к постройке как третья серия улучшенных «Орионов», читатель узнает несколько позже…

Таким образом, в сравнении с нашей историей, за восемь лет Британия получит семь дополнительных капиталшипов дредноутного класса, плюс — пару мощных броненосных крейсеров-додредноутов. Эскадру двухдивизионного состава! Правда, Владычице морей такое удовольствие обойдется весьма недешево: без малого семнадцать миллионов фунтов уйдет на постройку самих кораблей. А если добавить еще эксплуатационные расходы…

Рецепт, выданный Фишеру лордом Эшером на старте линкорной гонки: «Почаще пугайте публику немцами и русскими, и этот страх намелет вам целый флот дредноутов», оправдается лишь частично. В отличие от «нашего» мира, дабы свести концы с концами, первые крупные займы в САСШ Лондон разместит на три года раньше, в 1911-м году, что станет тектоническим сдвигом в предвоенном мировом балансе сил. И с этого момента «крестовый поход» Соединенных Штатов в Европу можно будет считать начавшимся.

Вот только с его «руководящей и направляющей» у воспов и иже с ними возникнут некоторые проблемки: вместо хорошо известной всем Федеральной резервной системы, здесь САСШ обзаведутся нормальным, подконтрольным государству Центробанком, и их доллар останется финансовым инструментом правительства, а не частной «лавочки».

Почему? Об этом также будет рассказано в свое время…

* * *

На первом этаже правого крыла Сандрингем Хауса, пристроенного к старому дворцу в бытность Эдуарда престолонаследником, в конце короткой анфилады залов находилась курительная с громадными, истинно королевскими креслами, небольшим столом из ореха и внушительным, помпезным камином, под стать креслам. Его серый гранит обрамляли дубовые панели «под средневековье», украшенные барельефами на охотничьи темы.

Именно туда, после сытного обеда, если так можно охарактеризовать тот праздник обжорства, который с подачи Его величества станет визитной карточкой эдвардианской эпохи наравне с дредноутами, буйствами суфражисток и схватками вокруг ирландского гомруля в Парламенте и на улицах Ольстера, неспешно направилась мужская половина собравшейся по случаю фазаноубийства компании…

Уместно заметить, что инициатором апгрейда своего любимого дворца был именно принц Уэльский, а не его супруга, до замужества датская принцесса Александра, старшая сестра российской вдовствующей императрицы. Ей в их с Эдуардом семейном гнездышке и без расширения площадей почти все нравилось, за исключением некоторых интерьеров, перегруженных скульптурно-картинными последствиями страсти ее свекрови, королевы Виктории, к ампиру и почившему почти на сорок лет раньше мужу — принцу-консорту.

Эдуарду же просто понадобилось немного дополнительного места, чтобы было где складировать свои любимые книги, ружья и разнообразные охотничьи трофеи. По жизни Британский монарх был страстным коллекционером. Конечно, лошадей, гончих псов или любовниц по шкафам не распихаешь и по стенам не развесишь. Зато с книгами, ружьями, чучелами и разными прочими рогами проделать это можно было без особых проблем. В результате, Сандрингем Хаус обзавелся новым крылом в стиле неоготики, внешне чем-то напоминающим прусскую казарму.

За его фасадной неказистостью, на втором этаже, скрывалась огромная библиотека, хранящая на добротных дубовых полках массу литературно-полиграфических шедевров. Дешевые бульварные опусы сорокалетней давности легко уживались здесь с уникальными прижизненными изданиями Шекспира, Сакса или философскими трудами Канта, Ницше и Фейербаха. Парижские театральные альманахи и фривольные журналы, с припрятанными меж их страниц скобрезными открытками, запросто соседствовали со свежими выпусками военно-морского справочника Джена, а спортивная и охотничья периодика — с романами Жюля Верна, Луи Жаколио, Ги де Мопассана и проспектами оружейных фирм.

Как говорится: «покажи мне свои книги, и я скажу — кто ты…»

Этажом ниже, прямо под библиотекой, распологалось царство Эдуарда-охотника. В его арсенальном зале, за стеклами лакированных шкафов красного дерева, поблескивало, окруженное филигранной гравировкой по золоту и серебру роскошных окладов, иссиня-черное благородство вороненых стволов. Двустволки, тройники, штуцера, дробовики и боевые винтовки именитых оружейных фирм, револьверы. Чего тут только не было!

Особняком стояли шкафы, наполненные охотничьими орудиями из заморских стран, всеми этими томогавками, луками, стрелами, ножами, кутарами и копьями. Даже русские медвежий капкан и рогатина, равно как и бенгальский шикаргар, патагонские болас или австралийский бумеранг, нашли себе место в королевской коллекции…

Миновав оружейу, хозяин и его гости миновали пару залов, от пола до потолка набитые охтничьими трофеями Эдуарда. Правда, не только его самого. Не торгуясь, он приобретал у кого-нибудь приглянувшуюся рогатую или клыкастую голову. Но с еще большим удовольствием принимал ее в подарок, как, например, это было с роскошной головой беловежского зубра, презентованной ему полковником Элджерноном Перси, и ставшей подлинным украшением королевской коллекции…

* * *

В камине курительной залы весело потрескивали пылающие дрова: лето 1905-го года выдалось в Англии сырым и совсем не жарким, так что с простудами и плесенью по углам лучше было бороться превентивными методами. Тем более, что хозяин Сандрингем Хауса спартанским здоровьем не отличался. Хронический бронхит донимал его с молодости, и избавить короля от этой болячки пока не смогли ни лучшие врачи, ни лучшие курорты.

Подойдя к камину, Эдуард задумчиво уставился на пылающие в нем поленья, затем переложил щипцами наверх кострища одно, слегка поддымливающее, и широким жестом пригласил четверых спутников рассаживаться по креслам. Пока его гости устраивались поудобнее, выбирали и раскуривали сигары, сам он, с выражением истинного блаженства на лице, протянул ладони к огню. Король любил тепло…

— Ну, что же, дорогие мои, в конце концов, все не так уж и плохо в этой жизни, не правда ли? Фазан был хорош. Камин сегодня почти не чадит, тяга прекрасная. Вильгельм, как нас заверил милый Артур, судя по последнему письму уже не мужлан-воитель, а сама любезность. Что вполне понятно: царь, как я и предполагал, ссориться с нами не желает. И это меня положительно радует… — Эдуард маленькими шажками обошел свое кресло и, облокотившись на его спинку, обвел собравшихся задумчивым взглядом, — Если бы не некоторое прискорбное обстоятельство, джентльмены, которое вносит в гармонию бытия некоторый дискомфорт. Но об этом поговорим попозже.

Я слышал, Джек, как ты сегодня в разговоре с лордом Мильнером упомянул о том, что практически все наши офицеры уже вернулись из Японии, и у тебя в Адмиралтействе их отчеты даже успели обобщить?

— Да, сир. Я хотел на днях представить Вам доклад по всем этим делам.

— Но сам-то ты уже все прочел, что там они понаписали?

— Конечно.

— Может быть, тогда ты расскажешь нам, какие мысли тебе пришли на основе этих рапортов, о причинах столь неприятного для японцев и для нас течения войны на море?

— Боюсь, я могу что-то упустить…

— Это не страшно. Основные-то выводы для себя ты сделал, не так ли?

— Естественно, Ваше величество. И первый заключается в том, что как бы хорошо государство ни планировало развитие своей военной мощи, на полях сражений все будут решать люди. Конкретные персоналии. В первую очередь, — находящиеся на командных должностях. Их разум, воля, подготовка, знания и… если хотите, отсутствие или наличие таланта. Может быть, тут даже стоит употребить другое слово — гениальность…

— Гениальность? К чему это ты, Джек?

— Не к чему, а к кому, сир. В этой войне во главе русских эскадр оказались сразу два выдающихся флотоводца, а вот у японцев таких адмиралов, как Макаров или Руднев, не нашлось. К сожалению. Возможно, кстати, что и погибший в Шантунгском бою Чухнин был под стать упомянутой парочке. Суровая судьба не позволила ему показать все, на что он был способен. Но, во всяком случае, маневрирование его отряда броненосцев в завязке сражения кэптен Пэкинхэм считает блистательным, и я склонен с ним согласиться…

При прочих равных, это было как бы соревнование на экзамене лучших учеников школы — круглых отличников, прилежно писавших диктанты и выполнявших контрольные работы, каковыми нам нужно признать Того и Камимуру, с талантливыми, одаренными ребятами, не гнавшимися за высокими оценками в классе, но готовыми в каждой ситуации искать свое, нестандартное решение для поставленных перед ними задач. В этом я вижу первопричину неудач флота Микадо. Все остальное — вторично. Даже немецкий тротил…

— Надеюсь, в этом вторичном нет качественного отставания кораблей, выстроенных для японцев на наших верфях, и их вооружения в сравнении с русскими?

— Что до кораблей, я не побоюсь утверждать, сир, что по их типам и характеристикам больше козырей было на руках у японцев. Опыт боев у Элиотов и Кадзимы убеждают в этом. И если бы они проявили больше настойчивости и холодного расчета, то шансы на победу имели в обоих случаях. К сожалению, как раз с расчетом и настойчивостью у адмиралов флота Микадо практически во всех боевых эпизодах первой половины войны было, откровенно говоря, не очень…

Но особую важность имели два ее самых первых боя, прошедших за первые сутки кампании. Это японские атаки на Порт-Артур и Чемульпо.

Первая закончилась совершеннейшим провалом, поскольку внезапный ночной набег дестроеров, на который возлагались особые надежды, и который, теоретически, мог за пару часов решить исход всей войны в пользу Токио, завершился форменным пшиком. Ни одного потопленного русского корабля. Ни одного!

Причины, полагаю, в следующем. Во-первых, японский командующий неоправданно разделил свои силы, заставив почти половину минных судов шарить по пустому заливу у Дальнего. Один их отряд и вовсе заблудился в тумане, и до рассвета так и не подошел к рейду Порт-Артура. Остальные же, вместо скоординированной, одновременной атаки, выходили на свои цели по отрядно, по очереди, упрощая задачу русским артиллеристам.

Во-вторых, эта никому не нужная, идиотская перестраховка с ножницами на минах Уайтхеда для прорезания защитных сетей. «Сырые» и ненадежные, эти приспособления при встрече с сетью мало помогают, зато с ними некоторые из выпущенных мин пошли глубже заданных минерами установок, а некоторые не взорвались, ударив в корабельный борт. Известно, что русские на следующий день обнаружили плавающими и выловили несколько разломанных японских мин с отвалившимися зарядными отделениями.

В-третьих, отказ Того от решительного дневного эскадренного сражения у крепости с выходящей ему навстречу русской эскадрой, последовавший за провалом ночной акции минных сил, стал для моряков флота Микадо сильнейшим деморализующим ударом. Об этом рапортуют все наши наблюдатели без исключения. И я с ними полностью солидарен. Ссылки на опасность от навесного огня крепостных батарей — не более, чем повод для самооправдания японского командования. Особенно, если вспомнить про опыт русских в Токийском заливе.

Второй же бой «первого дня», проведенный отрядом Уриу против единственного русского бронепалубного крейсера и старой, тихоходной канонерки у Чемульпо, — на мой взгляд, вообще самая позорная для флота японцев страница в истории этой войны. Даже, несмотря на тот факт, что сам порт они заполучили.

Вместо того, чтобы ночью минами потопить русских прямо на их якорных стоянках, покойный адмирал сам породил дальнейшую несуразицу. А ведь командир «Тальбота», как это следует из рапорта коммодора Бейли, в их приватной беседе еще до начала боевых действий настоятельно советовал японцу, воспользовавшись подавляющим численным и качественным перевесом, решительно уничтожить противника на рейде, не стесняясь присутствием иностранных стационеров. Политически Япония уже ничего не теряла.

Увы, итог известных действий Уриу — не только потеря эльсвикского броненосного крейсера в десять тысяч тонн, но и последующий королевский подарок московитам в виде двух близких по типу судов итальянской постройки. Кстати, именно их абордаж сделал Руднева командующим над крейсерской эскадрой во Владивостоке через пару недель с начала войны. Последствия этого единоличного решения царя всем хорошо известны. Но, прошу меня простить, джентльмены, я несколько отвлекся…

Понятно, что дуплет таких феерических фиаско в завязке кампании многих среди азиатов морально надломил. Это все равно, как не сбить фазана в десяти метрах из двух стволов. Конечно, со временем самураи оправились, собрались с духом и в дальнейшем сражались решительно и самоотверженно. Но подлинно «золотое» время было японским флотом бездарно упущено. Русские освоились, нащупали свою контригру, направленную на концентрацию превосходящих сил, и, в итоге, она принесла им желанные плоды.

Вы меня спросите, конечно, в чем же причины такой нерешительности, если не робости, командования японского флота в первых боях? Неужели потомки самурайских родов, известные благоговейным отношением к долгу, чести, а также фаталистическим взглядом на жизнь и смерть, могли чего-то испугаться в ситуации, когда их Микадо решил начать войну, а сами они получили его приказ на внезапный, убойный удар по врагу?

Многие в Адмиралтействе полагают, что для азиатов сам факт первой в их истории атаки на крупнейшую европейскую Державу, на империю Белого Царя, был поводом для мощного стресса. При всей их гордости и самомнении, они представляли себе глобальное соотношение сил прекрасно, и это знание висело над ними дамокловым мечом.

Однако, если вы хотите знать лично мое мнение, джентльмены, должен заметить, что такой взгляд на природу «скованности» японских адмиралов и их очевидное желание всеми способами минимизировать свои потери, как материальные, так и, по-возможности, репутационные, неоправданно узок. И дело тут вовсе не в постулатах трактата Сунь Цзы. Просто многие не желают видеть очевидного для меня факта, что главная причина такого поведения Того и Уриу была порождена здесь, в Лондоне.

Почему? Да потому, что после заключения союзного Договора 1902-го года, японцы полагали, что если ослабление России полностью отвечает британским интересам, а мы сами вооружаем их и благославляем на поход в Маньчжурию, то в случае критической ситуации для «ее штыка на Востоке», Англия решительно бросит на японскую чашу весов свой меч. Или, по крайней мере, нептунов трезубец.

Представьте теперь, каким холодным душем стала для них позиция, высказанная их посланнику осенью 1903-го лордом Лэнсдауном и главой Кабинета? В те самые дни, когда военная машина уже была запущена, и отрабатывать назад для самураев было слишком поздно, мы им мило заявляем, что Англия сохранит нейтралитет в любых ситуациях, не подпадающих под параграфы упомянутого Договора. Пусть благожелательный, но только нейтралитет! Мало того. Им прямым текстом говорят о нежелательности начала войны Японской империи с Россией, «в связи с определенными изменениями в британских внешнеполитических приоритетах…»

Я знаю, конечно, что за полтора года произошло много чего. Немцы распоясались в конец. Мы решились пойти на альянс с Францией против них. И к нему, по логике вещей, желательно пристегнуть Россию в качестве союзницы. Поэтому ее критическое военное ослабление более не входит в сферу британских интересов, и нам надо начинать спешно наводить дипломатические мосты с Санкт-Петербургом. Но…

Но помилуйте! — Фишер картинно всплеснул руками, — Вот так запросто, мимоходом, предать союзника, который уже вложил в подготовку к этой войне массу денег, если не последние свои деньги, поставив ВСЕ на одну-единственную карту? При этом он дал кучу военных заказов нашим заводам. Набрал громадные кредиты на ведение кампании в течение полгода у наших же банков. И уже убедил в неизбежности схватки с русскими собственный народ, распалившийся настолько, что дальше — или война, или бунт…

Конечно, я понимаю, что расчетливая, прагматичная политика — наше все. И флот — лишь один из ее инструментов, сир, — Первый морской лорд многозначительно взглянул на своего короля, — Я понимаю, что интересы Японии, каких-то азиатов, мы никогда не поставим во главу угла нашей политики. Я знаю, что изменение обстоятельств повелевает, и все такое прочее. Но, честно говоря, джентльмены, сегодня мне просто стыдно смотреть несчастным японцам в глаза.

— Что же. Мнение, вполне имеющее право на существование, адмирал. Вот только не припоминаю за Вами склонности к сантиментам, — с деланой печалью в голосе вздохнул лорд Мильнер, — Неужели наш «Неустрашимый Джек» стареет? Откуда такое сострадание к тем, кто столь изрядно заляпал грязью наш сегодняшний политический небосклон? Да, и к тому же… э… не европейцам…

— Я сам родился на Цейлоне, если Вы помните, сэр. И полагаю, что немного понимаю азиатов. Знаете, китайский мудрец Конфуций сказал однажды: «Не делай другу того, чего не пожелал бы себе». Разве эта строчка не достойна стать одиннадцатой заповедью?

Сказанное мною — вовсе не сантименты. Я лишь хочу, чтобы все мы поняли: в глазах японцев Британия «потеряла лицо». И если мы тщимся сохранить их в сфере имперского влияния, нашим дипломатам нужно очень хорошо поработать на мирном конгрессе. А нашим банкирам очень хорошо подумать, как смягчить для японцев долговое бремя. В противном случае дружеское плечо им подставят янки. Или даже русские, с этих станется.

— Спасибо, Джек. Мы тебя услышали, не сомневайся, — Эдуард задумчиво кивнул, — Ну, а теперь, джентльмены, давайте обсудим новость, которую нам принес лорд Эшер. И подумаем, что можно сделать в столь гадкой ситуации. Беднягу Маккиндера вчера нашли. В Скотланд-Ярде уверены: нашего друга и члена Тайного совета перед смертью пытали…

Глава 3

«В шесть вечера, герр корветтен-капитен!»

Берлин. 26 июля 1905-го года

Монументальный, гулкий свод Лерского вокзала, чем-то напоминающий огромный эллинг для гигантских дирижаблей из не столь отдаленного будущего, встречал гостей столицы Рейха запахами дыма, перегретого пара, раскаленного металла и типографской краски. Несмотря на летнюю жару, застегнутые на все пуговицы форменных пиджачков, вездесущие мальчишки-газетчики в ярких фуражках с броскими названиями издательств, обливаясь потом, наперебой предлагали новоприбывшим свежие новости.

Правда, стоически парились вокруг не одни бедные парнишки. Дресс-код мужского костюма в имперской Германии тяготел к «мундирности» с глухим воротником-стойкой. И, в отличие от дам, ни широкополых шляпок, ни зонтиков от солнца, ни тем паче вееров, представителям сильного пола в присутственных местах не полагалось.

Военные, железнодорожники, машинисты, проводники, полицейские, контролеры и многочисленные носильщики, сверкая начищенными до блеска пуговицами и бляхами, поскрипывая кожей ремней и портупей, изредка украдкой смахивали предательскую влагу с висков или кончика носа. Не теряя при этом многозначительной серьезности лиц, как и положено добропорядочным гражданам, находящимся при исполнении. Ибо служба есть служба. Порядок есть порядок. Превыше них для немца — только сам Фатерлянд.

Но и сказать, что представительницам прекрасной половины окружавшего Василия и его спутников пестрого общества было легче, язык не поворачивался категорически. Туго зашнурованные корсеты, длинные рукавчики и двойные юбки «в пол», едва ли делали их существование в тридцатиградусный зной более комфортным…

Не обремененные объемным багажом, окруженные шумным потоком приехавших и встретивших, они уже подходили по платформе к тендеру паровоза, тянувшего их состав, когда Василий внезапно почувствовал на себе чей-то внимательный, цепкий взгляд.

«Упс… Этого еще не хватало. Но кто-то тут есть по нашу душу…»

Условный знак заставил его спутников мгновенно подобраться и буквально за пару-тройку шагов принять разомкнутый предбоевой порядок, позволяющий каждому иметь максимально возможный сектор для наблюдения, ведения огня и прикрытия друг друга. Квантунская «учебка» Балка, часть тактических приемов из программы которой вошла и в инструкцию для опергрупп, работающих «под прикрытием» за рубежом, нарабатывала у офицеров прекрасные рефлексы.

По счастью, наихудшего, а именно — рукопашного общения с прелюдией в форме целевой стрельбы из короткостволов в перекатах по представителям конкурирующей организации среди гражданских, не стряслось. В толпе встречающих Балк безошибочно вычленил знакомое лицо с тонкой улыбкой сдержанной радости на губах.

«Интересно девки пляшут. Если Председатель послал Максимова перехватить нас на берлинской пересадке, значит в Конторе для меня появились новости или вводные, не терпящие и трех суток отсрочки. Похоже, мы начинаем становиться пожарной командой. Что там у них на этот раз приключилось? Азеф? Гапон? Японские рецидивисты? Или что-нибудь похлеще, вроде очередного фортеля дядюшек бедолаги Ники? Как чудненько! А один наивный балбес с зашкалившим спермотоксикозом раскатил было губищу по поводу Верунчика в пятницу вечером».

— Отбой тревоги. Наши. Смотрим правее. Видим: Макс…

* * *

На взгляд Балка, с одной стороны, ситуация, в которой они с Зубатовым начинали формировать структуры ИССП, включая любимое детище Василия — первое в своем роде для настоящего времени разведывательно-диверсионное подразделение «в штатском», была неизмеримо проще его реалий конца 20-го — начала 21-го века. В здешнем «краю непуганных бубуинов» не только отсутствовали электронные базы персональных данных, визы или именные проездные документы. Здесь и паспорт-то при пересечении границ большинства европейских стран не требовали! Франция, Германия, Испания и Италия еще в 70-х годах прошлого века отменили пограничный паспортный контроль: сеть железных дорог неудержимо разросталась, народа стало ездить много, и пограничные чиновники банально перестали справляться с такой хлопотной обязанностью.

И главное: здесь даже у великих держав толковых спецслужб с разведывательными и контрразведывательными органами пока не существовало вовсе, или таковые пребывали в эмбриональном состоянии. И лишь интеллектуальный мерзавец Евно Азеф и некоторые североамериканские мафиозные боссы робко, мелкими шажками, начали приближаться к той оперативно-тактической идеологии применения, которая была скрупулезно прописана Василием для спецотряда ИССП «Вымпел». Мудрить с его названием он не стал: был бы смысл плодить новые сущности.

Но, с другой стороны, на пути его и Председателя замыслов громоздились дичайшие технические проблемы. Со своевременной передачей информации, к примеру. Здесь тебе ни интернета, ни мобильной и спутниковой связи, ни даже чемоданчика «радистки Кэт». Максимум удовольствия: линейные телеграфные станции, до которых вовремя добраться — отдельная тема, а делать это предстояло регулярно. Короче: «Морзянка, сэр…»

Между прочим, в работе боевой группы в чужой стране главное — это даже не точное выполнение возложенной на нее задачи и отход «не наследив». Главное, чтобы в Центре, в случае «облома», понимали: когда, где и по каким причинам миссия провалена, а группа, или ее часть, уничтожена противником. Как в связи с этим выразился Зубатов: «У нас нет интереса дважды наступать на одни и те же грабли. Подобное развлечение — для особо одаренных клинических идиотов».

Вот почему Председатель категорически настоял на обязательных кодированных «квитанциях» с телеграфа по маршруту «командировки». В Конторе должны точно знать: где их люди находятся, куда и когда прибудут на очередном ее этапе. Так что сам факт появления Максимова на берлинском вокзале Василия сильно не удивил.

Кстати, дело тут было не столько в «плановых показателях эффективности работы» или понятном лозунге «своих не бросаем». Дело было в проклятой экономике, несмотря на то, что все финансовые потребности Конторы до сих пор удовлетворялись в полном объеме. Но это — сегодня, поскольку сам царь-батюшка кровно заинтересован в высокой эффективности работы его опричников, а в верхнем ящике его письменного стола, рядом с томиками Макиавелли и Карлейля, прижился изданный в Лондоне цитатник Сунь Цзы.

«…Знание противника наперед невозможно получить от богов и путем вычислений.

Знание положения противника можно получить только от людей. Поэтому для армии нет ничего более важного, чем ее шпионы. Нет больших наград — чем для шпионов. Нет дел более секретных, чем дела шпионские. Не обладая совершенным знанием, ты не сможешь пользоваться шпионами. Не обладая гуманностью и справедливостью, ты не сможешь применять шпионов. Не обладая тонкостью и проницательностью, не сможешь получить от шпионов действительный результат. Поэтому только просвещенные государи и мудрые полководцы способны делать своими шпионами людей высокого ума. И с их помощью они непременно совершают великие дела. Пользование шпионами — самое существенное на войне. Именно они — та главная опора, полагаясь на которую действует армия…»

Но это — сегодня. А как-то оно будет завтра? Кто знает? Постоянны только временно вбитые гвозди…

Подготовка разведчика-диверсанта, действующего за рубежом в формально пока еще мирное время, стоит подороже любого навороченного «Роллс-Ройса» и требует далеко не двух-трех недель. Каждый такой офицер — это не одноразовый «камикадзе», вроде тех предателей из бывших советских военнопленных, которых Абвер «выпекал» десятками и даже сотнями в годы Великой отечественной для диверсий в нашем оперативном тылу. Он — элитный боец, «штучный товар ручной работы». Хотя и получает перед очередной командировкой под соответствующую подписку ампулу с цианидом, поскольку не имеет права попадать в плен.

Причем, на боевое задание уходит группа, где «пара» — базовая тактическая единица: одиночкам тут не место. Агенты-диверсы — командные игроки, они не «кроты», не глубоко законспирированные нелегалы-резиденты. А за супергероями-индивидуалами с лицензией на убийство — милости просим в сказки про Джеймсов Бондов и Джейсонов Борнов…

* * *

— Здравствовать и тебе, Евгений Яковлевич! Ты здесь, в неметчине, дело пытаешь, или от дела лытаешь? — отвечая на крепкое рукопожате и приветствие Максимова, по-дружески подмигнув, с легким полупоклоном осведомился Балк.

— Пытаю, пытаю, Василий Александрович. Сам знаешь, работа теперь наша такая, пытать, — невозмутимо отшутился подполковник, — Но подробности чуть позже, с Вашего позволения. Пойдемте, моторы ждут. Я снял два номера в «Бельвю». Там и пообедаем.

— Гранд, что на Потсдамской площади?

— Да, он самый. И если нашу «могучую кучку» тамошние дамы полусвета примут за компанию охочих до амурных приключений заезжих иностранцев, разве будет что-то в этом противоестественного?

— А за пять часов мы точно успеем? И покушать, и… — Рощаковский демонстративно взял многозначительную паузу, вызвав сдержанные смешки у Витгефта и Бутусова.

— С этим, до дома потерпите. Кстати, не забываем, что законы страны пребывания, а тем паче — пересадки, желательно знать. И, как минимум, — уважать. Дабы на ровном месте не наживать себе неприятностей на посадочное место. Извиняюсь за каламбурчик…

Но, что-то я погляжу, шибко веселый у тебя народ сегодня, Василий Александрович. Слышали, кстати, что в Лондоне три дня назад король лично присутствовал на похоронах одного из своих друзей, профессора и, вроде бы, даже члена Тайного совета? Нет?..

Вижу: новость оценили. Это радует. Кстати, дамы говорят, что берлинский вазелин — лучший в мире, так что вам, можно сказать, необычайно повезло: успеете к заслуженному клистиру грамотно подготовиться. Но есть у меня для вас известия и получше. Например: Коос Де ла Рэй два дня назад отбил телеграмму из Гамбурга, скоро будет в Питере. Видел бы ты, Василий Александрович, что вытворяли мои ирландские «буры», когда узнали.

— Едет инкогнито? Германским пароходом?

— Конечно. С этим у нас все по плану…

Так-с. Ну, вот и наши самобеглые коляски. Ты сам со мной садись, по пути расскажу кратко, что еще у нас, и как. Всей дороги минут на десять-пятнадцать, но этого хватит.

Да, кстати, господа! С этого момента и до самого Санкт-Петербурга вся ваша группа поступает в мое распоряжение: устный приказ Председателя…

* * *

Ощутимо покачиваясь и вибрируя на брусчатке, даймлеровский «Рименваген» гулко урчал расположенным сзади, почти под самым пассажирским диваном, шестисильным мотором. По случаю июльской жары на улице, это вряд ли можно было счесть признаком комфорта. Особенно, если учитывать, что кузов типа «Визави», предусматривал открытое переднее сиденье для водителя такси с одним из пассажиров, а для двух других седоков преднозначались места, изолированные от окружающего мира в закрытой «половинке кареты». Понятно, что пекло в деревянно-кожанной душегубке было знатное, тем паче ее хозяин таксист двадцать минут ожидал своих пассажиров, терпеливо стоя на солнцепеке: задаток получен, никуда не дернешься.

Но зато двум пассажирам такого авто, будь то бизнесмен с коммерческим агентом, кавалер с дамой или парочка случайных, заезжих шпионов, посекретничать можно было совершенно свободно.

Первым забравшись внутрь, Василий невольно залюбовался Максимовым, который в этот момент внимательно отслеживал, как размещались во втором такси остальные наши офицеры. Его плавными, экономными движениями матерого хищника, скрытой в них и во взгляде энергетике прирожденного бойца, для которого даже пятьдесят «с хвостиком» — вовсе не «критический» возраст для практической военной работы.

Хорошо было сказано: «Есть такая профессия: Родину защищать». Причем, для кого-то это вовсе не ремесло, как следствие сознательного жизненного выбора, но призвание, заложенное в генах. Карма мастера. Путь воина, предначертанный свыше…

И, вместе с тем, сколь резкие метаморфозы способны иногда производить с людьми обстоятельства! Он ведь помнил Максимова и таким, как в день их первой встречи, когда Евгений Яковлевич только прибыл в Маньчжурию, на русско-японскую войну: усталым и опустошенным, почти погасшим, потерявшим всяческую надежду на будущее человеком, с дозволения царя приехавшим сюда лишь для того, чтобы с честью умереть в бою…

Когда Балк вручил Великому князю Михаилу список офицеров, которых желательно было как можно скорее выдернуть к нему под знамя со всей Маньчжурии, первыми в нем стояли фамилии нескольких наших «буров», а самой первой среди них, — естественно, фамилия Максимова, «русской легенды Трансвааля». Единственного из иностранцев, удостоенного в бурской армии звания «полевого генерала».

И именно по поводу подполковника Максимова Василию было суждено в первый и последний раз разлаяться с Мишкиным, аж до матюков и хлопанья дверьми! По итогу, Михаил все-таки уступил, о чем, позже, по его собственному признанию, не пожалел ни разу. Слава Богу, оба они были людьми отходчивыми…

Причины «антимаксимовского бунта» Великого князя были достаточно серьезны. Летом 1901-го года, после дуэли с Евгением Яковлевичем, в жутких мучениях скончался от пули, угодившей в низ живота, приятель Михаила, сотник Конвоя и флигель-адъютант царя — светлейший князь Александр Фердинандович Зайн-Витгенштейн. Через несколько месяцев Максимова вызвал младший брат покойного, Григорий. Ему «повезло» больше: он отделался искалеченной на всю жизнь саблей бывшего кирасира правой рукой…

Но Василий хорошо знал, за кого он просит. Вернее, не просит — требует!

Блестящий полевой офицер, разведчик-генштабист, одаренный военный журналист-аналитик, храбрец, умница. И вдруг: получите такой горький афронт судьбы! Совершенно случайная, нелепая и трагичная по своим последствиям встреча на «узком оселочке» с подвыпившей компанией столичной «золотой молодежи».

Как рассказывал им с Михаилом сам Максимов, события в тот роковой день в самой середине лета развивались следующим образом. Он, лишь недавно вернувшись в Россию после лечения в Германии и Австрии от ран, полученных на юге Африки, провел два дня у своих друзей в Териоках, после чего выехал в столицу.

Поезд катился полупустым. С обеда заходили короткие грозы, и под мерный шорох дождя за окном, Максимов спокойно задремал, сидя в одиночестве в четырехместном отделении вагона II класса.

Пробуждение оказалось неожиданным и шумным. На станции Шувалово-Озерки в вагон с гвалтом ввалилась находящаяся навеселе, изрядно вываленная в грязи компания. Князь Витгенштейн с другом и сослуживцем по Терской сотне Собственного ЕИВ Конвоя князем Амилахвари после ресторана развлекали и катали на моторе четырех шансоньеток-француженок. И докатались до того, что опрокинули авто на повороте на бок, причем только чудом никто при этом серьезно не пострадал. Вот уж воистину — пьяным море по колено. Однако, возвращаться в Петербург им пришлось общественным транспортом.

Оба гвардейских офицера с парой дам заняли соседнее с Максимовым купе. А две другие «львицы полусвета», оставшись на время без кавалеров, несмотря на совершенно свободные отделения рядом, решили подсесть к Максимову: хоть и в штатском, пусть не самой первой на вид свежести, но все же — мужчинка! «Эх, не догоню, так разогреюсь!»

Только попутчик им попался не очень общительный и какой-то вовсе не падкий на активную демонстрацию прелестей особами, привыкшими «нравиться ВСЕМ рыцарям».

Вскоре отсутствие к ним знаков должного внимания и сочувствия со стороны лица противоположного пола, демонстративно чистящими помятые и перепачканные перышки кокотками начало восприниматься как вызов неотразимости их чар. Кроме «оперения» в ход пошли и «клювики»: а именно — сомнительного качества остроты на французском в адрес «буки-соседа». С русским у обеих были явные нелады.

До поры до времени их «шпильки» его броню не пронимали, он долго стоически терпел глупости и пошлости. Но выдержки хватило лишь до тех пор, пока одной из дам не пришло на ум, если уместно так говорить об этом ее «достоинстве», «проехаться» по поводу обезобразившего лицо их попутчика, пугающего вида, длинного, красноватого шрама, тянущегося от середины левой щеки куда-то вверх, в шевелюру над виском…

Конечно, откуда было знать подвыпившей профурсетке, что шрам этот — отметина от почти смертельного ранения пулей из револьвера капитана «томмиз» Тауса, прилетевшей Максимову в лицо? Тогда, в начале апреля 1901-го, во время ожесточенной рукопашной схатки за гору Тубе у Табанчу, что неподалеку от Блумфонтейна, курок британца оказался проворнее сабли русского подполковника, к тому моменту расстрелявшего все патроны.

Как не дано было ей знать о том, что в тогда, в молниеносной, яростной атаке, сорок пять бойцов Максимова, опрокинули две роты англичан. Переколов и перестреляв более двухсот врагов, и заплатив за это лишь двумя убитыми и пятью ранеными. Правда, одним из них был и сам будущий «фехтт-генераал» Максимов…

В конце концов, любому терпению есть предел. Объясняться с певичками Максимов посчитал ниже своего достоинства, поэтому ограничился лишь красноречивым взглядом в их адрес, забрал саквояж и вышел, намереваясь пересесть в свободное купе. Возможно, излишне громко хлопнув за собой дверью при этом.

К сожалению, возбужденные субретки на этом не угомонились. Не успел он и на шаг отойти по коридору, как дверь широко распахнулась, и самая бойкая из парочки крикнула Максимову вдогонку что-то, типа: «Мсье, Вы так страстно на нас смотрели! Но помните, если захотите заполучить нашу фотографию, она будет очень дорого стоить!» На что и получила хлесткий ответ: «Ваши фотографии я всегда смогу купить в том пансионе, где вы воспитывались, причем за сущую мелочь!»

К тому времени, когда его поезд потихоньку подходил к дебаркадеру Финляндского вокзала, он уже и не вспоминал об этом досадном приключении. Однако, оно неожиданно получило продолжение. И весьма неприятное. Один из офицеров, ехавших с мамзельками, догнал Максимова на выходе из вагона и грубо, едва не оторвав рукав, схватил сзади за плечо, нарываясь на оскорбление первой степени. После чего потребовал извинений перед дамами. Похоже, намек девицы поняли в том смысле, что был им ближе: по-французски, в зависимости от контекста, «пансион» может вполне толковаться как «бордель».

Евгений Яковлевич сдержался. Но в ответ на его естестественный, вежливый отказ, молодой, да ранний, тяжко выдыхая перегаром, официально представился и потребовал с Максимова визитку. Что означало формальный вызов.

Совершенно не собираясь усугублять ситуацию, Максимов назвал себя, заявив при этом, что визитку Витгенштейн сможет послезавтра получить у своего начальника, барона Александра Егоровича фон Мейендорфа, генерал-майора Свиты, командира Собственного Конвоя Императора. Тем самым, умудренный житейским опытом подполковник давал молодому, зарвавшемуся лейбгвардейцу шанс протрезветь и вовремя одуматься.

Однако, князь натурально «закусил удила». Когда секунданты сотника заявились к Максимову уже с формальным вызовом, тот попытался завершить дело миром, направив в адрес «оскорбленного» примирительное письмо с «искренним сожалением о досадном происшествии». В ответ молодой безумец — ну, а кто еще, ведь в тот момент он уже знал, с кем дерзнул связаться — вновь потребовал от Максимова личных извинений перед ним и… шансоньетками! Рубикон был перейден.

Но даже во время самой дуэли Евгений Яковлевич еще дважды давал князю шансы: сначала отказался от выпавшего ему по жребию права первого выстрела, а затем намекнул секундантам, что если Витгенштейн пальнет «в белый свет», то он его пощадит. Однако, если одержимый гордыней дурачок попробует стрелять на поражение и промажет, тогда пускай пеняет на себя: он его проучит, «даст прочуствовать».

Двадцать пять шагов из допустимых тридцати. Стрельба с места. Дульнозарядные курковые пистолеты с одной пулей. Дымный порох. Без шансов на прямой выстрел…

Зная, что еще со времени боев в Сербии Максимов бьет без промаха в спичечный коробок на таком расстоянии, и скорее всего, будет целить в лоб, секунданты заряжают пистолеты двойным зарядом, чтобы пули прошли выше. Ну, а кому захочется участвовать в дуэли, в ходе которой может быть застрелен флигель-адъютант Императора и товарищ Наследника Престола?

Возможно, Витгенштейн был в курсе такого нюанса. И, выстрелив первым, едва не снес Максимову голову. Только по целику немножко ошибся. Подполковнику показалось, что пуля едва не зацепила его за левое ухо. Такого спускать он уже не собирался.

Выбор был прост: оставить наглеца калекой на всю жизнь, раздробив ему колено, что верная ампутация, или же исключить из военной службы, сломав и укоротив на пару сантиметров ногу. Максимов и тут выбрал наиболее гуманный вариант. Но, увы, он-то и привел дело к драматической развязке. Не зная про «тяжелый» заряд своего дуэльника, и целясь сотнику в середину бедра, он послал ему пулю в левую половину лобка. Куда Дантес в свое время Пушкину. И с тем же итоговым результатом…

Потом были публичный процесс и приговор: два года крепости, вместо юридически логичного оправдания в зале суда; затем помилование Императором и церковное покаяние на Соловках. Увы, на этом дурной «сериал» не закончился. В Питере его ожидала новая дуэль — рубка с братом погибшего потомка вестфальских графов, Григорием. А после его серьезного ранения, — очередные попытки вызова, но теперь уже со стороны Николая, последнего и младшего из двух братьев покойного светлейшего князя.

В «пакете» с этими периодическими домогательствами шла тотальная обструкция со стороны золотопогонных «русских немцев», до самого барона Фредерикса, включительно. С карьерой было покончено. Ведущие столичные журналы перестали принимать статьи Максимова. Сводить концы с концами стало проблемой, хорошо хоть, что обе дочери уже были замужем. И в этот момент грянул гром на Востоке.

С трудом получив дозволение от царя, и оставив дома убитую горем жену, — она-то прекрасно понимала, зачем он туда рвется, Евгений Яковлевич выехал в Маньчжурию. Братьям Витгенштейн он отослал записку. В ней, в частности, говорилось: «Совершенно не горя желанием истреблять под корень весь род Зайн-Витгенштейн, я отправляюсь на театр боевых действий, в Мукден. Желающие получить дополнительное удовлетворение, смогут найти меня там…»

Несмотря на уговоры и слезы матери, сердцем почуявшей беду, неуемный Николай Фердинандович по следам «обидчика» их семьи все-таки поехал. Но, в итоге, на японскую шрапнель нарвался сам злосчастный молодой князь, а не Максимов, в нашей истории не вернувшийся из боя на реке Шахэ…

Такая вот «рокировочка». Но стоит ли ей сильно удивляться? Ведь с первым взрывом восьмидюймового снаряда «Корейца» на мостике «Асамы» мир изменился, и карты Таро людских судеб ложились иначе.

* * *

— Так, Василий Александрович, давай сразу к делу. Не возражаешь?

— Если твои новости, Евгений Яковлевич, еще веселее, чем известие о том, что наш английский «клиент» каким-то образом умудрился всплыть, может, мне надо сначала валерьяновки принять? Чудеса какие-то. Я ведь сам проверял как грузик принайтовали.

— Он и не всплыл. Течением труп подтянуло в ворота одного из доков. Нашли его, когда откачались, поставив туда какую-то посудину. Так мы поняли.

— Вот же ведь, долбаная Темза! С первого взгляда не понравилась мне эта зловонная, приливно-отливная помойка…

— Их речка. Им она и помогает, естественно. А ты чего хотел? — Максимов невесело усмехнулся, — Ладно, что случилось, то случилось. Лучше скажи-ка, по состоянию тела деятели из Скотланд-Ярда смогут понять, что типчика этого не просто похоронили по славным морским обычаям, но и поработали с ним перед этим?

— Боюсь, что да.

— Плохо.

— Сам знаю. Переиграли в «доброго и злого». Душу не трави…

— Ну, что сделано, то сделано. Назад не воротишь. Зубатов здорово расстроился из-за досадной накладки, конечно. Всполошились британцы, и похоже, не на шутку. А нам это сейчас совершенно некстати. С учетом приближающегося мирного Конгресса.

— Ясное дело. Будем думать, как выкручиваться. Похоже, что-то в наших ближайших планах придется поменять.

— Сергей Васильевич это понимает. Готовься. Разбор будет предметный. Не в смысле «кто виноват?», а в смысле «что делать?», естественно. Протокол его допроса при тебе?

— Да. И не только его. Лабулэ практически чистосердечное признание написал. Сразу, как только узнал, что его вороватый сынок на свободе.

— Что-то серьезное там есть?

— Более чем. Кстати, сразу тебе информация для размышления: Рачковский — человек Великого князя Владимира Александровича. Повязаный им насмерть.

— Вот даже как!? Стало быть, в Конторе жирный «жук» завелся? Классная вводная. Кроме этого, еще что-нибудь примечательное имеется?

— Хватает. Включая адреса, пароли и явки. Как по галлам, так и по полякам. Что же касается английских шашней Делькассе, тут наш фигурант непосредственного участия не принимал. Так что, — только размышлизмы на заданную тему.

— Славно. Мы-то думали, что в Париже у вас шансы не шибко великие, в отличие от Лондона.

— Получилось с точностью до наоборот. Клиент более-менее очертил круг «активных имперских патриотов», кучкующихся вокруг короля, его хитроумного личного секретаря виконта Ноллиса и лорда Эшера, деятельно плетущих антироссийский заговор под названием «русско-немецкая свара». В первую очередь это граф Розбери, Мильнер с его «птенцами». Плюс еще кое-кто из близких к Эдуарду политиков, военных, банкиров, дипломатов и промышленников. Покойный тоже был у них значительной величиной.

Но вот о самом-то интересном для нас, — о связях и совместных планах тузов Сити с бандой с Уолл-Стрита, он, к сожалению, ничего не сказал. Похоже, «имперских джинго» «Ротшильды и Ко» пока используют втемную. Конечно, жаль, что инфаркт у Маккиндера обрезал наш план допроса почти на треть, но если бы он знал об их общих замыслах, сдал бы сразу. Своя-то шкура и близкие друзья-единомышленники для него, по-идее, должны были быть дороже…

«Правда, главным для нас в устранении господина Маккиндера было то, чтобы этот яйцеголовый умник не вооружил в ближайшие годы англосаксов теорией „хартленда, мировой точки опоры и геополитических сфер“, наукообразно обосновывающей для них жизненную необходимость непримиримой борьбы с Россией. Борьбы за расчленение и уничтожение ее. За то, чтобы нас, русских, осталось не больше двадцати миллионов, — полурабов, обслуживающих интересы англоязычных хозяев. Только тебе, милый Евгений Яковлевич, знать все детали пока не обязательно…» — про себя подвел итог Василий.

— Понятно. Если не возражаешь, то оба документа я у тебя заберу, поскольку буду в Питере раньше. Но взамен оставлю другую бумагу. Едрихин твой заказ вчерне выполнил. Свел в общую картину четыре больших войны прошедшего десятилетия, проанализировал их течение и итоги, как ты просил, с точки зрения вскрытия возможностей существования тайного англо-американского сговора. И Алексей Ефимович просил, чтобы ты посмотрел его выводы и дал замечания. Сам он совершенно уверен, что такие договоренности существуют и работают. Он думает, что даже сумел с точностью до двух-трех месяцев определить время их заключения.

— Нет возражений, Евгений Яковлевич. В отеле обменяемся бумагами.

— Договорились. Теперь о том, почему, собственно, я здесь. Нет, новых задач для вас по конторским делам пока не будет. Все проще, с одной стороны, хотя с другой — в чем-то интереснее. Правда, на тебя ляжет дополнительная ответственность.

— Не привыкать.

— Как ты помнишь, Василий Александрович, кроме тебя кайзер соизволил наградить «Голубым Максом» Эссена и Рейна. И пока ты со своей командой пребывал в заграничной командировке, в связи с этими вашими «крестиками» произошли некие события…

— А именно?

— Капитул ордена поставил ему на вид, что, мол, Его величество Император и Король грубейшим образом нарушил статут. Ибо, кроме иностранных венценосных особ и их высших офицеров — командующих войсками, союзными германским на поле боя, «Пур ле Меритт» можно вешать на шею только немецким военным. Смекаешь, к чему это я?

— Решило прусско-германское Величество отобрать назад наши цацки? Так, что ли?

— Нет. Так бы вы, соколики, слишком дешево отделались. А Вильгельм бы выглядел «не очень» из-за подобной конфузии, даже если поменял бы вам «максов» на «черных орлов». С этим casus exemplo carens[1] надо было срочно что-то делать. Он обсудил с нашим Государем возникшую проблему по телеграфу. И, на мой взгляд, они довольно изящно придумали, как устроить все так, чтобы и овцы целы, и волки сыты.

Вы, трое, получаете в Кайзерлих Марине почетные звания, аналогичные вашим на русском флоте. Почетные — значит, без присяги, службы и всего прямо обязывающего. Но с правом ношения мундира, орденов, вхождения в офицерское собрание, приглашения на мероприятия флотского ферейна и членства там. С уплатой взносов, естественно. Ну, и все прочие бонусы неслужебного свойства, положенные офицерам германского флота.

— Неужели и регулярную библиотечную рассылку? И бесплатный номер для ночлега в главных базах или койку на борту старшего на рейде?

— Естественно.

— Очень интересно. Это может оказаться весьма полезным. Да, Евгений Яковлевич?

— Может. Поэтому — готовься, дорогой. Сегодня в 18–00 в Потсдаме, вас принимают Вильгельм и Кронпринц с толпой их флотского и армейского начальства. Всех троих. Рейн с Эссеном в гостинице тебя уже второй день дожидаются. Мюллер и Гинце сейчас там — инструктируют их, что к чему. И не только они, там есть еще кое-кто из наших. Гогенцоллерны решили, в том числе и по этому поводу, закатить двухдневный банкет персон на сто. С барабанами, буффонадою и танцами…

— Да вы не с ума ли сошли, господа хорошие! У меня ни мундира, ни наград с собой. Как я могу — в цивильном!? При таких-то обстоятельствах? Это же нонсенс…

— Ну, что ты горячишься, Василий Александрович? Все в порядке: мундирчик тебе пошили в Питере, по меркам твоего конторского. Его и весь твой «иконостас» я привез. Так что будьте готовы к шести вечера, герр корветтен-капитен…

— Ох, попалишь ты нас, Яковлевич, ох, попалишь!.. Ну, как ты себе представляешь реакцию того же Гинце на появление нашей теплой компании?

— Василий, сделай одолжение: перестань трепыхаться. Эссен с Рейном и остальными ждут тебя в «Саксонии», это — за угол и через дом от «Бельвю». Входы отелей взаимно не просматриваются. И ждут тебя там они к трем часам. До этого мы незаметненько наши дела поделаем, а уж туда ты отправишься один. Дорогу найдешь, полагаю?

— Без меня меня женили. Замечательно. И какая еще буффонада?

— Шутка, мой дорогой. Хотя, вполне может статься, что застольная речь Вильгельма сможет пройти как раз по этой графе. Ты ведь слышал, что германский монарх мастак на всякие экспромты. Однако, как водится, в каждой шутке, есть и еще кое-что. Короче, тебе предстоит одно весьма секретное поручение. Его надо будет выполнить именно сегодня и именно в кайзеровском дворце.

— Вот только не говори, пожалуйста, что ТАМ надо кого-то срочно исполнить!

— Да, Бог с тобою, Василий Александрович! — Максимов задорно расхохотался, глядя на обескураженную физиономию Балка, — Ничего такого, о чем ты подумал. Просто тебе большой-большой привет от Великого князя Михаила Александровича. И личная просьба: конфиденциально, из рук в руки, передать пакет от него одной юной особе. Догадался, о ком идет речь, надеюсь?

— Да!? И с какого такого перепугу она там окажется, на сборище мужиков с погонами и кортиками?

— В конце концов, ты мне дашь до конца рассказать о том, что к чему, или будешь перебивать каждую минуту старшего по званию? Понимаю, что мозги вскипают. Но не у тебя одного. Скоро приедем, а там — и в номерах, и в холлах, — стоят «Сименс-Шукерты». Они, правда, трещат как балканские цикады, зато ветерок неплохо гоняют. А когда под душик холодный залезешь, — совсем полегчает…

— Извини, пожалуйста. Похоже, не вполне готов я оказался к подобным экспромтам. Признай: на встречу такого уровня правильно было бы настроиться заранее, не?

— Понимаю. Только тебе там первую скрипку не играть. Будут и посерьезнее игроки, сам убедишься. А главное — вы вовсе не блюдо «от шефа» на праздничном столе. Скорее уж, скоморохи в антракте. Извини за не слишком лестное сравнение.

Сегодня Вильгельм с Августой объявят о дате свадьбы старшего сына — Кронпринца. И весь вечер будет крутиться именно вокруг этой темы. Попутная демонстрация германо-российского братства по оружию станет для нее приятным гарниром, но не более того. Так что можешь слегка расслабиться, мой дорогой, и получать от жизни удовольствие. Как любят говаривать сами немцы: DieWeltgehörtdemjenigen, dersichdarüberfreut.

Мир принадлежит тому, кто ему рад.

* * *

Ровно в три часа пополудни, держа в одной руке дорожный саквояж, а в другой кофр с тщательно упакованным мундиром и орденами, Балк миновал распахнутые перед ним услужливым швейцаром высоченные двери. И вступил на роскошный черно-золотистый ковер, которым была застлана добрая половина фойе отеля «Саксония».

Выкладывая визитку на стойку перед лощеным, набриллиантиненым по последней моде портье, Василий боковым зрением уловил подозрительное шевеление сзади слева, и исключительно на рефлексах успел увести плечо от дружески-костодробительного хлопка могучей длани. Сергей Захарович Балк не сомневался в пунктуальности двоюродного брата. И минут пятнадцать поджидал появления родича, пристроившись за курительным столиком. От взглядов входящих его «лежка» была скрыта парой помпезного вида колонн, до самого потолка увитых живым плющом.

Душевно сграбастав Василия в охапку, и троекратно, по-русски, с ним, уже почти придушенным, расцеловавшись, полковник морпехов стремительно увлек его за собой вверх по широкой мраморной лестнице. Ждать лифта смысла не было, поскольку все причастные к праздничным мероприятиям в Потсдаме нынче вечером, размещались в лучших апортаментах второго этажа.

Пользуясь тем, что в коридоре им никто не встретился, Балк-второй бесцеремонно впихнул кузена в одну из ближайших дверей. Как оказалось, это был люксовский номер с двумя шикарными спальнями. В первой разместился сам Сергей Захарович, а вторая была зарезервирована для прибывающего последним Василия.

— Братушка, дорогушка, как славно, что успел! Тут без тебя уже поизвелись в конец. Но наши еще ничего, а бедные немцы совсем дерганные: два часа, как поминутно на часы зыркают. Мюллер может смехом, а может и всерьез, жалился, что ему без тебя лучше сразу в Хафеле утопиться, чем перед грозными очами Экселенца предстать. Ты же у нас — знаменитость, все-таки. Да еще секретная. И ни письма, ни телеграммы, тебе так просто не отправишь. Один лишь «черный генерал» Зубатов сподобился тебя сыскать, когда двум императорам персона твоя вдруг приспичила…

— Ой, Сергей Захарович, бросай оправдываться! Нашли же, в конце концов. Правда, от этого мне не шибко радостно. Нет, не из-за того, что ты мне пару ребер только что едва не поломал. Просто сильно не люблю встряски в стиле с корабля на бал. И ты прекрасно об этом знаешь. Других забот невпроворот, вообще-то. И, пожалуйста, будь другом, не надо поминать Председателя всуе.

— Не хочешь, не стану. Только ты, давай, времени-то не теряй. Сам переоденешься, или мне помочь? В душ не заскочишь, для начала?

— Не, я уже.

— Когда успел?

— Захарыч, ты думаешь, что я в Берлине тока по этим вот делам? Делишкам, точнее…

— Ой, какие же мы важные, какие мы все насквозь секретные.

— Не ерничай, мой дорогой. Военную тайну все равно тебе не выдам. Лучше помоги-ка регалии правильно приколоть.

— Давай. Все в лучшем виде сделаем. А ты про подтяжки не забудь.

— «Черный генерал»! Вот значит, как, оказывается, Зубатова в народе величают. Не слыхал, честно говоря. Но раз боятся, значит уважают нашу скромную конторку. Только мне, Захарыч, поверь, сейчас от того, какого он и для кого «цвета», ни жарко, ни холодно. Мне от тезки твоего скоро предстоит клизму ведерную получать за «успехи», а этот финт с Потсдамом он может расценить и как попытку подчиненного отсрочить заслуженную терапевтическую процедуру.

— Васька, а помнишь, я тебе говорил, чтоб не лез ты в эту «опричнину»? Заездят они тебя там, помяни мое слово! Видишь: уже у тебя что-то не шибко складно получается, раз к надрайке готовишься. На флоте, ему, понимаешь ли, забот не хватало…

Эх, молодо-зелено! Высоко взлетишь, соколик мой, больнее падать. Да и от всякого большого начальства лучше завсегда подальше быть.

— Захарыч, ну, угомонись уже, хватит мне морали читать. Когда Макаров предложил тебе на полк морской пехоты пойти, сам-то не шибко долго раздумывал?

— Дык, это же совсем другое дело! Тут, как ни крути, — флот. А тебе, бедалаге, среди кого вертеться приходится? Эти Зубатовы, Дурново, Фредериксы — они же все камарилья сплошная, «при особах»! А у слуг царевых свои законы. Чуть что не по их сделаешь, а ты у нас штучка с норовом, уж я-то знаю, и скусят молодцу буйну голову, не поперхнутся. Думаешь, дружок твой — Мишаня, это все надолго?..

Нет, Вася. Тут тебе не окоп с рукопашкой и не плутонг под огнем. Тут вокруг одни паркетные шаркуны, да еще при них их юбки. Даже первые не так страшны, как вторые, уж ты мне поверь…

— Это ты про меня — «с норовом»? Сам когда последний раз смотрелся в зеркало? Вот что лучше скажи: а тебя-то сюда каким ветром в транец надуло? Не единственно же для моего опознания?

— Говорят, кайзер спохватился, что в суматохе послевоенных дел, позабыл и мне что-нибудь крестообразное от себя лично навесить. Теперь вот — пользуется случаем. А еще я слышал, что будет какой-то особый сюрприз, связанный с нашим «Новиком». Не иначе модельку подарить задумал. Видел я, какие тут из серебра шедевры делают. Только жаль, что этим всем ни лихого красавца моего, ни товарищей милых, со дна не вытянуть…

— Понятно. Но, не будем о грустном. Так, как я выгляжу?

— Sie sehen toll aus, herr Korvetten-Kapitän!

— Vielen Dank, mein lieber Kamerad. Ну, что, Захарыч? Давай, веди сдаваться. Кто хоть тут у нас самый главный? Не сам генерал-адмирал, надеюсь?

— Нет. Алексей Александрович больше по французской части, — Балк-второй состроил слащаво-умильную мину, что с его чертами и мимикой получилось слегка по-людоедски, — И хотя, как говорят, Государь ему это предлагал, в итоге, их выбор пал на Александра Михайловича. И при его особе, для пущей солидности, Рейценштейн с Рудневым.

— С кем?! Всеволод Федорович здесь?.. А ты, случаем, ничего не попутал, братец?

— И по какому поводу такие «большие глаза», Вась? Адмирал Руднев прибыли-с по личному приглашению кайзера и личному же распоряжению генерал-адмирала. Так-то.

— Ясно… Так. Тут кто-нибудь знает еще, что ты меня вниз караулить пошел?

— Нет. А что?

— Чудненько. Вот что, Захарыч, просьба у меня к тебе. В форме приказа, не обессудь. Добудь-ка мне моего бывшего кэпа минуточек на пять. Просто позарез перетолковать с ним надо. Только постарайся так дельце обставить, чтобы никто не пронюхал, что я здесь. А на пятнадцать минут я опоздаю или на двадцать пять, сие уже не принципиально, что так, что этак — один черт по холке настучат.

* * *

Сцена, которую застал Сергей Захарович в номере у Великого князя, а сегодня, по обстоятельствам, — в их «штабной избе», была достойна пера Гоголя и кисти Брюллова одновременно. Под руководством адмирала Александра Михайловича Романова, Гинце и Мюллер наводили последний марафет, придирчиво оценивая лоск мундиров Эссена и Рейна. Заодно все трое на чем свет стоит, костерили до сих пор отсутствующего Василия, призывая на его голову все кары земные и небесные.

Судя по господствовавшему в здешнем обществе настроению, опоздание к званому ужину при Дворе Его величества Императора и короля, большинством присутствовавших расценивалось как нечто невообразимо чудовищное, сродни проигрышу Шантунгского сражения. Лишь тихие смешки от дальнего, углового окна, где о чем-то своем беззаботно и оживленно болтали Руднев с Тирпицем, являли собой разительный контраст тяжким охам-вздохам, поминутным поглядываниям на циферблат настенных часов фирмы Якоба Кинцле, и прочим симптомам неврастении. Эта парочка была занята друг другом намного больше, нежели тем, что творилось вокруг.

По жизни Сергей Захарович испытывал мало пиетета к любым «высоким» погонам или эполетам, так исторически сложилось. Однако, адмирал Руднев принадлежал к тем боевым командирам, которых он глубоко уважал, и потому испытывал некую неловкость от необходимости прервать его душевную беседу с косящим «под Макарова» долговязым германцем. Но раз Василий сказал «надо», значит действительно надо…

* * *

Когда вошедший Балк-второй, тактично испросив разрешения у Тирпица, пригласил его собеседника «выйти на минуточку для приватной беседы», Петрович с облегчением подумал о том, как же здорово, что «за бортом» патриархальный пролог двадцатого века, а не модерн конца его девяностых, или начала второго тысячелетия. Ведь там подобное вежливое по форме приглашение запросто могло означать прелюдию к конкретному мордобою за углом. С последующим за ним сладострастным дотаптыванием проигравшей стороны ногами.

«Вот с кем с кем, но только не с тобой, любезный Сергей Захарович! Мне еще жить хочется, — поднимаясь из кресла Петрович „на глазок“ заценил кондиции полковника морпехов с точки зрения возможности спаринга, — Разное всякое у нас, грешных, бывало. Но чтобы с тобой по-нашенски „выйти и поговорить“, — Бога ради увольте! Лучше сразу ноги в руки, не заботясь о графской чести. Мне еще флот построить надо, да и завещание я не сподобился составить. Только с чего бы я так срочно тебе понадобился? Про Василия, может, что-то разузнал? Или все-таки успел наш опричник, и здесь уже?»

Как говорится, предчувствия его не обманули. В повернувшемся на щелчок дверного замка статном, бравом офицере Кайзерлих Марине, он без труда опознал своего товарища «по несчастью», друга и куратора «в одном флаконе». Выглядел Василий, надо признать, шикарно. Но для выражения восторгов времени просто не оставалось.

— Василий Александрович, дорогой! Успел-таки. Молодчина! Но, что ты тут сидишь? Бежать же к Великому князю надо, ты же понимаешь, что мы уже опаздываем на полчаса?

— Здорово, Петрович! Ты, это, обожди «гнать жеребец». Сперва, голуба, послушай сюда. Разве я кому-то не говорил: сидеть тихо в Питере и никуда не соваться? Где Ваше безответственное сиятельство может понести, как на одном памятном фуршете с «дедо Альфредо» в царском поезде.

Я как изжогой второго дня до сих пор неведением мучаюсь, что же ты, олух царя небесного и один из наших главных секретоносителей, мог тогда ему разболтать. А здесь тебя целая стая велеречивых фрицев во главе с самим усатым Вилли обхаживать будет.

Какая-такая «координация планирования»? Что ты творишь-то, мой миленький? А?.. Или с Луны свалился? Разве не понимаешь, что между нашим желанием союзничества с немцами и самим таким алИансом, дистанция шириной с Колорадский каньон? Как еще оно все обернется, никто гарантий не даст. Я насмотрелся тут разного. И сомнений только добавилось, кстати. Так, нафига нам такие риски, дорогуша?

Ах, «не было возможности»? «Николай сам все решил»? «Вильгельм потребовал»? Да, мне по барабану это все… Попросился бы в клозет, а сам — на мотор и к Зубатову.

Вот!.. Так уж и скажи, что «неплохо бы с немцами поближе познакомиться» для тебя оказалось важнее, чем выполнить приказ конторы. МОЙ приказ…

Короче: будешь наказан, Петрович. Я тебя предупреждал.

А сейчас молчи и мотай на ус. Первое: никаких конкретных разговоров по «железу» с выводами, перспективами и прогнозами. Воспоминания о боях и разных персональных геройствах, это сколько угодно. Второе: политес на тему «будем дружить семьями» — хоть ендовой черпай, но при этом активно мазать некой дурнопахнущей субстанцией галлов или бриттов — не рекомендую. Категорически. Если же хозяева этим станут заниматься, скромно кивай, потупив глазки, но ни в коем случае им не поддакивай. Третье: ты свою персональную меру пития и ответственности за «срыв в пике» хорошо осознаешь?

Не слышу внятного ответа…

— Обижаешь, товарищ начальник…

— В данном контексте не «товарищ», а «гражданин». Но ты меня понял, это главное. Четвертое: я не исключаю, что нам будут подводить баб. То есть дам, конечно. При этом ставлю девять к одному, что это будут не случайные знакомства. Инструкцию мою на сей счет не позабыл, надеюсь? Ну, и наконец, пятое. Главное. Если ты вдруг почувствуешь какие-то напряги, дай знать немедленно. Все ясно?

Хорошо, коли так. Вот теперь, Ваше сиятельство, рванули люлей огребать. Кстати, как у нас по времени, шанс поспеть в Потсдам до шести вечера есть?

— Да, кто же знает? Мюллер говорил, что времени у нас — до без четверти четыре. Но это — самый край.

— Сейчас без трех минут. Затянули мы с Захарычем мундирные дела. «Будет заваруха, не сойти мне с места…»

— Ага, «хоть назад плыви»!

Глава 4

Встреча по одёжке

Потсдам. 26 июля 1905-го года

Сверкая солнечными бликами, иссиня-серая вода Грибницзее пенилась за бортом и своим свежим дыханием дарила немного спасительной прохлады. Июльское светило все ниже клонилось к западу, и растянутый над ютом катера тент уже никого не спасал от его излишне щедрого жара.

Лето в сердце Германии удалось на славу. Знойные и безоблачные дни, словно по строгому расписанию сменялись дождливыми, с короткими, обильными грозами. Виды на урожай были хороши, что радовало селян и виноделов Бранденбурга, чуждых суетным заботам обитателей не столь отдаленного от их лоз и шпалер каменного пекла столицы.

Невысокие холмы по берегам, покрытые живописными перелесками, дышали покоем и умиротворением. Земля, раскинувшаяся вокруг, была красива. И жили здесь спокойные, трудолюбивые люди, умеющие ценить ее за те простые радости, что она им дарила. Даже их зачастую не в меру воинственные вожди периодически позволяли себе подпадать под очарование ее неброского, одухотворенного обаяния. Не зря же Фридрих Великий назвал потсдамский дворец, свой любимый «домик у виноградника», именем «Сан Сусси», что в переводе с французского означает «Без забот».

Устроившись рядом с кузеном на самом уголке транцевого дивана, Василий улучил момент слегка передохнуть и расслабиться, пользуясь временным отсутствием внимания к его скромной персоне со стороны окружающих. Сергей Захарович оживленно обсуждал с Эссеном, Рейном и Мюллером предстоящую поездку в Вильгельмсхафен, Киль и Гамбург. Рейценштейн «перетирал» с Гинце новости из Лондона и Марокко, занесенные к ним вместе со свежими газетами, которые личный офицер связи кайзера при царе сподобился прихватить где-то по пути. А поскольку прочие господа адмиралы и офицеры находились во втором катере, идущем впереди, главный виновник недавней всеобщей нервотрепки на какое-то время оказался предоставлен сам себе.

Честно признаться, на водное путешествие с созерцанием живописных пейзажей Василий сегодня не рассчитывал, тем более, что началась эта поездка вполне сухопутно и предсказуемо: с пятиминутной суеты и бешеной гонки на авто до Потсдамского вокзала. Там их ожидал, дрожа под парами, словно разгоряченный конь перед стартовым флагом, персональный мини-поезд. Резко дернув, он тронулся буквально в ту же секунду, как последний из прибывших поднялся в единственный вагон-салон, украшеный прусскими гербовыми орлами.

Однако, менее чем за полчаса домчав всю честную компанию по «зеленой улице» до окраины «города королей», паровоз внезапно заскрипел тормозами, и протяжно выдохнув перегретым паром, встал на станции «Грибницзее», в сотне-другой метров от небольшой, аккуратной пристани. Возле ее дебаркадера густо дымила начищенными до зеркального блеска медными трубами парочка белоснежных катеров под флагами германского военно-морского флота. После зычного приглашения Мюллера, сомнений в том, для кого именно поданы такие «кареты», не осталось…

Сначала Василий думал, что Вильгельм, скорее всего, готовит прием в «Сан Сусси». Либо в летней резиденции — большом потсдамском дворце «Фридрихскрон». Но внезапная пересадка на водный транспорт внесла в изначально казавшуюся безупречной логику, некий элемент неопределенности. Из его однодневного, скажем так — полутуристического, посещения гибрида Петергофа и Гатчины «а ля прюсс» сотней лет попозже, он знал, что по воде ни к одному из дворцов, построенных в эпоху Старого Фрица, не подобраться.

«Занятно. И куда же нас герр Тирпиц везет? Что эти ухарцы могли придумать, дабы провести в Потсдаме мероприятие во флотском „антураже“? Интересно же, елы-палы! Нет, конечно, можно спросить у Мюллера о программе прямо сейчас. Только проявлять юношеское любопытство, все-таки, моветон. Подождем. Не долго терпеть…»

Когда берега озера резко сдвинулись, переходя в двадцатиметровой ширины канал, впереди, слева по курсу, Василий усмотрел среди вершин деревьев знакомые очертания зубчатых стен «под позднее средневековье».

«Кстати! А уж, не задумал ли наш Вилли провести торжественный фуршет прямо в Бабельсбергском замке, любимом родовом гнездышке Вильгельма I, своего деда и первого императора Второго Рейха? В том самом месте, где с согласием Бисмарка на канцлерские полномочия, началась история новой, единой Германии?

Но нет. Не похоже. Над башней нет императорского штандарта, флагшток пуст…»

Подтверждая правильность хода его мыслей, катера, не сбавляя ход, выскочили в залив Глиникер и заложили крутой правый вираж, направляясь к Глиникскому мосту. К тому самому знаменитому «мосту шпионов», где в нашей истории офицеры ЦРУ и КГБ проводили обмены спалившимися бойцами невидимого фронта. Но…

Никакого сооружения из ажурной стали в стиле техноклассицизма Василий перед собой не увидел. Оно еще находилось в младенческой стадии. Точнее, его даже не начали возводить. А пока полным ходом шла ликвидация быков прежнего, каменного моста, для временной переправы пустили баржу-паром. Пестрая, разночинная публика на палубе вытаращив глаза наблюдала, как два набитых военными моряками в парадных мундирах катера, один за другим, проскочив буквально в десятке метров от их буксирчика, вдруг круто повернули налево, прямо в поросший густым лесом берег Хафеля.

Оценив изумление части пассажиров, особенно пассажирок, один из паромщиков, весело присвистнув, протянул: «Нет, цирка сегодня не будет, барышни. Эти парни знают, что делают. Они правят прямиком в Заячью канавку. Там узковато, но ее весной хорошо почистили, эти посудины пройти смогут».

Подтверждая его слова, катера, слегка сбросив ход, один за другим словно вонзились в покрытый лесом берег. И… исчезли в нем! Крона столетней ивы скрыла от любопытных глаз паромной публики вход в узенький, десятиметровый канальчик в треть километра длиной. Прорыт он был в славные времена Бранденбургских курфюрстов для соединения Хафеля со Святым озером. Позже его слегка расширили и углубили при короле Фридрихе Вильгельме II, большом любителе водных прогулок, охоты и интима на островах.

* * *

Помощник начальника военно-морского Кабинета кайзера, его флигель-адъютант, а по-совместительству — друг и единомышленник, контр-адмирал Георг фон Мюллер, ждал этого момета с первой минуты их сегодняшнего вояжа. По долгу службы он тщательно изучил биографии приглашенных русских офицеров, и знал, что в Потсдаме никто из них раньше не бывал. Следовательно, подробностей местной навигациии им не известны. И теперь ему, по-мальчишески азартно, хотелось посмотреть, как же царские морские волки отреагируют на внезапный «тычек в берег» с полного хода?

При этом лицо германца, грубое, словно начерно высеченное скульптором из куска камня, оставалось холодным и бесстрастным. Прятать эмоции он умел. Что позволило ему в нашей истории больше десятка лет удерживаться при нервической, эгоцентричной и склонной к самодурству персоне кайзера. Правда, не спасло от прободной язвы желудка.

Дабы понять, какого душевного напряжения регулярное общение с сувереном ему стоило, достаточно лишь небольшого примера, о котором он, уже будучи главой морского Кабинета, Мюллер поведал друзьям. Вот такой милый диалог, в пару строк:

— Какой сегодня день недели? — неожиданно спрашивает кайзер.

— Среда, Ваше величество! Но, конечно, если Вы не пожелаете, чтобы был другой, — не сморгнув глазом, отвечает флигель-адъютант…

С тех пор, как первую скрипку во флотском «биг-бэнде» Вильгельма II начал играть Тирпиц, в Кайзерлих Марине стали приживаться не только его революционные для Рейха воззрения на военно-морское строительство. Нет, разумеется, стратегия и комплектование корабельным составом флота архиважны. Но и про тактику моряк-фаворит императора также никогда не забывал. Он был убежден, что подлинная элита действующего флота выковывается в самые первые годы службы на палубах и мостиках «черной прислуги» при эскадрах, на быстроходных миноносцах и истребителях. На тех «черных товарищах наших, что храбро моря бороздят».

Именно эти крохотные кораблики, маневрируя на полном ходу в плотных строях, зачастую прорезая колонну идущих броненосцев перед таранами стальных гигантов, дают главную школу молодым офицерам. На них они приобретают верный «морской глаз» и умение мгновенно принимать ответственные, необратимые решения. Те самые «быстроту, глазомер и натиск», что ставил во главу угла своей «Науки побеждать» сам Суворов…

Но интерес Мюллера имел и иную подоплеку. Три месяца назад, во время визита в Берлин наследника Австро-Венгерского престола, при выполнении аналогичного маневра пара титулованых моряков из свиты эрцгерцога чуть не выбросилась за борт через планширь. А один из адмиралов, пардон, едва не сходил под себя от излишнего нервного напряжения. Тест на морской глаз венские мореплаватели провалили с треском.

Досадный конфуз союзников вызвал у кайзера, находившегося на борту, приступ безудержного хохота и гарантировал приподнятое настроение Экселенцу на весь день. Что Мюллера порадовало. Правда, сам Франц-Фердинанд почему-то малость обидился на добрую шутку немецких моряков. Но он всегда был мрачноватым субъектом…

Когда катер влетел в канал, по бортам у него оставалось около пяти метров воды, а до листвы деревьев, растущих вдоль берегов, при желании можно было дотянуться рукой. Конечно, это была лихость, «вдевание нитки в игольное ушко», особенно, если учитывать скорость в десять узлов и разведенную передним мателотом волну.

Но к этому моменту любопытство любимца Вильгельма было удовлетворено сполна. Эссен с Балком-вторым продолжали спокойно обсуждать состав участников Кильской регаты этого года. Рейн, с беззаботной улыбкой посматривая по сторонам и ни к кому конкретно не обращаясь, протянул: «Готов биться об заклад, господа, тут должны расти замечательные трюфели…» И только Василий Балк, слегка нахмурившись, выдал: «А был ли смысл мост разводить? Мы и так прошли бы, над топами по паре футов останется…»

Как он усмотрел далеко впереди, на фоне почти сошедшихся крон могучих деревьев, кусочек поднятого пролета, да еще и точно определил на глазок высоту мостовой фермы в опущеном положении, для контр-адмирала Мюллера осталось загадкой…

Когда створ новенького, благоухающего масляной краской Drehbrücke, остался у них позади, перед глазами Василия открылось протянувшееся километра на два изумительной красоты озеро с миниатюрным двухэтажным дворцом на правом берегу. И тут до него дошло, куда именно они направляются. Осознание сего факта породило гамму чувств и воспоминаний, подытоженных мимолетной улыбкой и фразой в полголоса, которую никто из попутчиков не расслышал: «Вот же-ж, чертов шопинг!» Какое отношение имело «покупательское умопомешательство» эпохи всеобщего потребления к событиям дня сегодняшнего? Да, так… пуля из прошлого. Вернее, из оставшегося в прошлом будущего.

Колядину, по роду службы начальником СБ у Анатома, приходилось вращаться не только в ближнем кругу своего босса, но также лично знать и топменеджмент, и самих его подельников… пардон, — бизнес-партнеров. Равно как и всех его соседей по вип-поселку. Жизнь женской половины этого, так сказать, высшего общества, изо дня в день протекала перед его глазами. Что поделаешь: «ох, рано, встает охрана…» Noblesseoblige. Более того, иногда Василию приходилось по указанию шефа гробить время на «пастьбу» близких к оному юбок, если им требовалось куда-то далеко отлучаться.

Так, как-то раз, его дражайшая супруга с младшей сестрицей намылились «до городу Берлину» с инспекцией университетских успехов отпрысков. И по ходу процесса кому-то из дамочек пришла идея собственными глазками взглянуть как жили-поживали, да добра наживали местные короли. Вдруг дома, на Рублевке, что-нибудь важное упущено по части шика и комфорта? Сказано — сделано. И пришлось Василию оперативно организовать вип-экскурсию с устрично-фуаграшной кормежкой, и разное такое прочее. Сам он, будучи не чужд интереса к истории, счел такое культмассовое мероприятие единственным полезным для себя моментом во всей поездке. Ну, кроме, разве что, гарантийной замены парочки задуривших электронных блоков в бортовой начинке анатомовского «Гольфстрима».

К сожалению, интереса у светских львиц и их сынков едва хватило на парк «Сан Сусси» и два дворца Фридриха Великого. Попытки молоденькой экскурсоводши показать и что-то рассказать гостям из Москвы про дворцы последнего германского кронпринца и его наполовину российской супруги, про Потсдамскую конференцию лидеров держав-победительниц в Цецилиенхофе, про русскую деревню Александровка, натолкнулись на философски-риторический вопрос: «Скажите, милая, кроме дворцов у вас поблизости есть хоть какие-то приличные бутики?»

В результате, Василий так и не увидел много интересного. В том числе Святое озеро с разбитым по берегам рукотворным лесом — ландшафтным парком, а также Мраморный дворец. Тот самый, в котором родился и провел детские годы Вильгельм II. И к причалу возле которого сейчас быстро приближались их катера.

* * *

Батарея морских десантных пушек, расположившаяся чуть поодаль от пристани, как по метроному отсчитала двадцать один залп салюта в честь Александра Михайловича, чей великокняжеский штандарт был поднят на первом катере. Но вот, наконец, последний раскат рукотворного грома смолк. Чалки поданы, сходни закреплены, а дюжие фалрепные в соломенных шляпах и бермудах, введенных в летнюю форму германского флота лично кайзером по опыту похода эскадры Чухнина, замерли по стойке «смирно», отдавая честь.

«Наливать „пока не началось“ — поздно. Поскольку уже началось. Но где „Цыганочка с выходом“? Неужели Величество изволили-с на нас гневаться за пятнадцатиминутное опоздание? Стоп! Слона-то я и не приметил. Вот он, голубчик, подгребает. Само радушие и позитив. Между прочим, в нашей адмиральской форме…»

Пока под бравурные звуки марша Alte Kameraden гости по очереди поднимались на убраный ковровыми дорожками дубовый настил причала, от распахнувшихся парадных дверей дворца, окруженный родней, военными и прочей живописной свитой, навстречу им величественно и неторопливо шествовал он. Главный, единственный и неповторимый на нынешнем торжестве. Равно, как на всех прошлых и будущих общественно-значимых мероприятиях с его участием. Обладатель самых известных в мире усов и сотен разных мундиров. Гросс-адмирал немецкого, адмирал английского, русского, австро-венгерского, датского, греческого и шведского флотов. Но все еще не «адмирал Атлантики». Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Гогенцоллерн. Король Пруссии, Император Германии.

И он же — «дядюшка Уилл». Для Великого князя Александра Михайловича Романова. Именно его с супругой — своей сестрой Ксенией, Николай II отправил во главе российской делегации на торжественное объявление о дне бракосочетания Кронпринца Вильгельма Прусского с принцессой Цецилией Мекленбург-Шверинской. Выбор этот был тем более логичным, поскольку невеста наследника трона Гогенцоллернов была с детства дружна с Ксенией Александровной, а сам Александр Михайлович приходился ей… родным дядей.

Не имея привычки кому-либо или чему-либо слепо доверять, Василий вглядывался в лица встречающих наметанным глазом человека, всякое и всяких повидавшего. И взгляд его внимательно фиксировал «эмоциональную картинку» как всего местного общества, так и отдельных персонажей: кайзера, его брата принца Генриха, Кронпринца, канцлера Бюлова, начальника Генштаба генерала Шлиффена, братьев Эйленбургов.

По результатам «фейссканирования» Балк отметил про себя, что самые фальшивые улыбки кривились на физиономиях генералов. Принц Генрих выглядел скорее печальным, чем радостным, а Кронпринц пребывал в понятном возбуждении от личных переживаний. Сам же кайзер был явно искренне рад прибытию русских гостей. И по примеру Экселенца опция «восторг и обожание» автоматически включилась у девяти десятых всей остальной челяди, включая канцлера, гофмаршала и иже с ними. Орднунг есть орднунг.

Конечно, это была совсем не та картинка, что на известных нам исторических фото после 1905-го года, которые Василий в свое время рассматривал. Здесь на лицах немцев и в помине не было надменности и скрытой брезгливости, с которыми прожженые циники взирают на их разорившихся родственников. Но, а на что ТАМ было обижаться русским? Позор немыслимого разгрома от азиатов, бьёркское предательство и «танец живота» под дудку Лондона в исполнениии главы МИДа господина Извольского, имели для российско-германских отношений роковое, вернее сказать — фатальное значение.

Что касается самого кайзера, там все было гораздо хуже. В известной нам истории Николай после Бьёрка стал для Вильгельма не только слабаком и жалким неудачником, умудрившимся бездарно угробить практически весь свой великолепный флот, но, до кучи, и слабовольным подлецом. Для одержимого моремана, каковым кайзер являлся с младых ногтей, первое представлялось святотатством. А для рыцаря, коим он себя мнил, второе граничило с бесчестием. Мало того! Кузен Ники сумел выставить себя перед ним еще и жалким трусом. Когда попросил прислать германские миноносцы из Пиллау к Петергофу, на случай бегства августейшего семейства от бунтующих рабочих собственной столицы…

Здесь — иное дело. Тут не было ни постыдной сдачи Порт-Артура, ни катастрофы при Цусиме, ни Мукденского разгрома. Зато были «Августовские маневры у Готланда». И был тайный германо-российский союз против Великобритании, вкупе с согласием Николая на второй Договор перестраховки, вполне официальный. А еще был визит кайзера в Питер и поездка в Первопрестольную. Был сказочным образом излеченный хронический, гнойный отит. И была куча восторгов старшего сына от зрелища грандиозных морских парадов во Владивостоке и Артуре, от его долгого дружеского общения с русскими гвардейскими и морскими офицерами. А также от врученных кронпринцу самодержцем погон каперанга победоносного Российского флота и знаков ордена Белого орла.

Отсюда растут все эти ахи-охи плюс безграничное радушие. Отчасти фальшивое и показное. Василий прекрасно понимал, что никто не отменял чеканной формулы фюрста Бисмарка о том, что из двух союзников «один — наезник, а второй — его боевой конь».

С германцами надо всегда держать ухо востро, взаимоотношения с ними предстоит строить сродни порядкам в волчьей стае, где все сородичи периодически пробуют друг друга «на зуб». Вместо «общечеловеческой» демократии и прописного равноправия, в их кругу царит жесткая иерархия силы. Но она-то и позволяет серым сообща выживать среди тигров, медведей, разных прочих рысей, а также двуногих с их ружьями и капканами.

Что же до той самой крылатой фразы «железного канцлера», то необходимо, чтобы усатые господа в пикельхельмах осознали, наконец, что постулировал сие величайший из немцев применительно к отношениям конкретно Пруссии и Австрии. Понятно, кого при этом определяя на почетное гужевое место. Зато некоторые другие его изречения для всех присутствующих ныне должны звучать громче, четче и яснее, чем в то же самое время в известной нам истории.

В 1859–1861 годах Бисмарк был послом Пруссии в Петербурге. После чего заклинал соотечественников никогда с Россией не воевать. Достаточно одной пространной цитаты, чтобы понять, почему. И, кстати, вовсе не из-за того, что, как однажды пошутил сам князь Шёнхаузен, «на каждую вашу хитрость она ответит своей непредсказуемой глупостью».

Нет, он не был ни русофобом, ни русофилом. Он был трезвым прагматиком. И при этом — более чем просто дальновидным. Вот его завет германцам относитерьно русских на все времена: «Помните, что даже самый благоприятный исход войны на востоке никогда не будет иметь следствием разрушение главных сил России. Эта могучая империя сильна суровым климатом, пустынными просторами и непритязательностью, а также тем, что имеет единственную границу на западе, которую ей необходимо всерьез защищать. После поражения она осталась бы нашим заклятым врагом, жаждущим реванша. Таким же, каким для нас сегодня является Франция. Поэтому, самое лучшее, что можем сделать мы — немцы — это обращаться с Россией, как с изначально существующей опасностью. Против которой у нас всегда наготове защитные валы, но которую мы физически совершенно не в состоянии стереть с лица земли.

Заключайте союзы с кем угодно и сражайтесь с кем угодно, но никогда не трогайте русских! Даже блестящий исход войны не сможет привести к разложению основной силы их державы, которая зиждется на миллионах православных ортодоксов. Не тщитесь, что единожды воспользовавшись слабостью России, затем вы будете получать дивиденды вечно. Русские всегда приходят за своими деньгами. И когда они придут, не надейтесь на подписанные вами иезуитские соглашения, якобы вас оправдывающие. Они не стоят той бумаги, на которой написаны. С русскими надо или играть честно, или не играть вовсе…»

Но весь вопрос в том, что именно, применительно к России, Бисмарк понимал под честной игрой? Взаимовыгодный альянс равноправных партнеров? И хотелось бы нам так думать, только вряд-ли. Занятый конструированием империи немецкой нации и вполне отдающий себе отчет в том, что на таком пути могут понадобиться силовые решения, канцлер умышленно умалчивал о главном: военно-политический союз России и Германии был способен на десятилетия обеспечить мир на Европейском континенте. И динамично развивающийся второй Рейх при таких условиях мог запросто добиться доминирования в Европе даже без дополнительной перекройки ее границ.

Но объединяя державу «железом и кровью», он изначально опирался на прусских генералов, для которых фраза «гарантированный мир на десятилетия» была чем-то сродни облыжному ругательству. Союз с империей консервативного и далекого от тщеславных военных амбиций Александра III, был бы для юнкерства ночным кошмаром. Унижением сродни тому, которое испытали самураи после реставрации Мейдзи, упраздненные как воинское сословие одним-единственным рескриптом японского императора.

Почему так? А ларчик-то открывался просто: отсутствие постоянной военной угрозы неминуемо снизило бы статус военных в глазах широких слоев немецкого общества, от чего недалеко и до попыток переоценки их доминирующей роли и ущемления юнкерских интересов, их привилегий. Чтобы не допустить подобного, лампасоносцы запросто могли пойти на переворот, не пощадив старого товарища. Поэтому полный консенсус с Россией не входил в планы Бисмарка. И пусть старого князя уже нет, но генералитет-то в наличии. Даже если сам кайзер решился на радикальный разворот внешней политики, необходимо было выяснить как вписывается честное германо-российское сближение в мировоззрение и замыслы Бюлова, БГШ, верхушки МИДа и разномастного ближнего круга Вильгельма. Именно в смысле заключения равноправного и взаимовыгодного альянса.

Вопрос, конечно, интересный. И, пожалуй, не имеющий однозначно положительного ответа. Поскольку в понятие «союз с русскими» в данный момент различные персонажи в берлинской камарилье вкладывают свои персональные смыслы. Несомненно, некоторые здесь убеждены, что Петербург должен довольствоваться в нем лишь ролью пресловутой «бисмарковской кобылы». К тому же не слишком надолго. Поскольку, как всем известно, загнанных лошадей пристреливают.

Только, вот незадачка: в планы российской стороны подобная радужная перспектива совершенно не вписывается. Следовательно, со знаковыми фигурами в германской элите предстоит работать. С кем-то — германскому кайзеру. С кем-то — царю и его доверенным родственникам. С кем-то — российским высокопоставленным чиновникам, функционерам и военным. А с кем-то, особенно непонятливым или принципиально упертым, — офицерам ИССП.Finissanctificatmedia. Тем паче, что много времени на уговоры и разные торги геополитические противники нам с немцами вряд ли отпустят, а надеяться единственно на решимость кайзера, по меньшей мере, наивно.

При всей своей напускной самоуверенности и демонстративной брутальности, ни стальными нервами, ни железной волей, Вильгельм похвастать он не мог. И Балк это знал. Но главной угрозой на «германском» направлении была и остается не юнкерская прусская спесь, происки англосаксов и иже с ними или профранцузское лобби в Питере. Есть проблемка гораздо серьезнее. Пангерманизму здесь и панславизму у нас, в России, как националистическим, морально ущербным идеологиям, оправдывающим политический курс на внешнюю экспансию и толкающим народы к антогонистическому столкновению всего германского и славянского, требуется «подрезать крылышки». И как можно скорее.

Ибо из истории известно, к сожалению, что от здорового патриотизма до огалтелого шовинизма, даже до самого крайнего его проявления — нацизма — дистанция не столь уж и большая. А находящиеся в динамике общества не раз и не два демонстрировали примеры «прохождения точки оптимума с максимально возможной скоростью». Работы над этой проблемой как у будущего «отца русской пропаганды» Вадика, так и по ведомству Балка, впереди был непочатый край. И дома, и здесь, в Германии.

«Ну-с, господа хорошие. Нам и карты в руки, как говорится. Думаю, Председатель не стал ограничивать моей инициативы сознательно, не прислав с Максом ни инструкции, ни иной какой указивки, по поводу грядущего общественного мероприятия. Как там говорила незабвенная покойная Раневская? „Эх, жалко, королевство тут маловато, разгуляться мне негде. Но, ничего! Я поссорюсь с соседями…“

Кстати, а почему покойная? Ей же сейчас лет десять, наверное. Не больше.

Однако, довольно лирики. Итак: что, а вернее, кто здесь просматривается по поводу будущей „Великой Евразийской сферы российско-германского сопроцветания“? Тирпиц? Бюлов? Кронпринц? Или нетрадиционный „Фили“ Эйленбург? Он ведь пока в фаворе…»

* * *

Вильгельм Гогенцоллерн не изменил себе ни на йоту.

«Вы уже замерли в томлении? Вы ждете от обожаемого Экселенца красивого жеста, гротескной выходки или анекдотца, — острого и хлесткого словца в стиле Старины Фрица, чтобы с восторгами смаковать свежий перл остроумия властелина сначала придворной знатью и челядью, потом всем народом, а затем и всем миром? Так — получите!»

Сердечно обнявшись и троекратно, по-русски, расцеловавшись с Великим князем Александром Михайловичем, кайзер тепло поприветствовал Руднева, Рейценштейна и немецких адмиралов. После чего неожиданно сделал пару быстрых шажков в сторону, выпятил грудь колесом и, грозно встопорщив боевые усы, впился пылающим взглядом в четверку новоявленных офицеров своего флота. «Почетных», правда, так что особенно ими не покомандуешь, но разве это имело значение для НЕГО?

— Так… — медленно процедило через губу Его германское Величество, — Так-так-так… Мой Бог и Пресвятая Дева. Ну, неужели так все паршиво?!

В мгновенно воцарившейся на пристани вакуумной тишине, Вильгельм медленно, походкой бывалого фельдфебеля перед строем новобранцев, дефилировал вдоль короткой шеренги из четырех человек, застывших по стойке «смирно». Конечно, Эссен, Рейн и оба Балка нутром чуяли всю комичность момента. Но, все-таки, когда вас буравит злющими-презлющими глазками Император…

Наконец, миновав троих кавалеров «Голубого Макса», кайзер остановился, отступил полшага назад и, уперев в бок правую руку, мрачно изрек:

— Значит, это вот и есть тот самый герой, что сподобился пустить на дно японского флагмана, а с ним заодно отправил туда же и лучший из крейсеров, который когда-либо был спущен на воду с германской верфи? Ну, о-о-очень интересно… — и тут последовала знаменитая «пауза Джулии Ламберт», о которой Сомерсет Моэм, возможно, никогда уже не напишет, но от этого ничуть не менее выразительная.

По мере ее томительного течения, придирчиво изучая Сергея Захаровича от тульи фуражки до каблуков, Экселенц украдкой разок-другой стрельнул глазами по сторонам, сполна насладившись впечатлением, произведенным на зрителей первой частью его монолога. После чего продолжил ледяным тоном королевского прокурора:

— Мало того, что они осмелились опоздать на четверть часа. Опоздать — ко мне…

Мало того. Никто даже не сподобился сразу представить мне Сергея Захаровича фон Балка. А он, как я гляжу, просто какой-то форменный русский медведь, хотя и германских рыцарских кровей. Но самое вопиющее. И самое ужасное… Это то, что я… — перейдя при последних словах почти на шепот, сурово прищурился Вильгельм, и вдруг гаркнул во всю мощь своих нехилых голосовых связок:

— Что я, черт побери, так и не нашел ни единого изъяна в ваших мундирах, господа!!!

После чего задорно расхохотался, приобняв кузена Василия здоровой рукой…

Вокруг включился звук: общий выдох, возбужденный гул партера, смешки галерки, восторги, аплодисменты. И, как в стоп-кадре, момент: Мюллер, отирающий холодный пот с висков. За «экстерьер» всей четверки отвечал именно он.

О том, какие эмоции по ходу представления отражались на лице слегка обалдевшего, стоящего столбом Балка-второго, лучше умолчать. Короче, шутка удалась.

* * *

Примерно два часа спустя, Василий уже вполне отдавал себе отчет в том, что слегка погорячился, поднимаясь на причал у Мраморного дворца: пока что не только он сам, но и вообще никто из русских гостей и действующих лиц задуманного Вильгельмом и его присными шоу, не смог даже на пару минут избавиться от плотной опеки тех, кому сие было персонально поручено. У немцев были расписаны все роли и все ходы.

О какой предварительной «прощупке» для последующей вербовки крупных фигур можно было говорить, если даже в туалет его провожал, точнее, «показывал дорогу», Зект с тремя дружками генштабистами. Василий сам оказался целью тщательной разработки. И по понятным причинам, в первую очередь со стороны армейцев. Тем более, что у Зекта был железобетонный повод не отходить от Балка ни на шаг: в конце концов, именно за его спасение в бою, Вильгельм повесил Василию на шею «Пур ле Меритт».

Но, если человек предполагает, а Господь располагает, то человеку неглупому не грех воспользоваться его расположением, не так ли? Тем более, если первым и вторым из сотоварищей Зекта оказались тезки — капитаны Макс Гофман и Макс Бауер, в нашем мире к Первой мировой ставшие важными фигурами в кайзеровской военной машине. Ну, а четвертым в их теплой компании оказался собственной персоной Эрих фон Людендорф, в нашей истории — «штабной гений» Гинденбурга. Он, кстати, довольно сносно говорил по-русски, хотя и не так свободно, как его младшие товарищи.

При этом у подполковника Людендорфа была более чем уважительная причина для личного знакомства с Балком: в сентябре он должен был начать чтение курса лекций по тактике и военной истории в берлинской Академии Генштаба. И пусть с точки зрения исторической фактуры Василий Александрович мало чем мог обогатить копилку знаний Эриха Августовича, но вот по части современной тактики…

«Будут поить. Бочка варенья и корзина печенья, к бабке не ходи. Только если бы вы, ребятушки, хотя бы процентиков на десять представляли себе, откуда я на ваши головы свалился, что за „универы“ там прошел и какие виды на ваш германский счет имею, вы так радостно не ворковали бы. Но если уж кто-то там, наверху, определил, что именно вы мне первыми попадетесь, значит, — так тому и быть. На ловца и зверь. Будем пить, петь, веселиться и дружить семьями. Только плясать в финале, господа хорошие, вы будете под мою, вернее, — под нашу, под русскую дудку. Извините, на иное я не подписывался…»

* * *

К «окучиванию» Василия шлиффеновская «банда» приступила сразу по окончании первой официальной церемонии, которая проходила в Большом зале дворца, прямо под шестигранной живописной фреской на библейский сюжет, украшавшей щедро покрытый лепниной потолок. Ласково-надменное выражение лица Христа, в облаках возлагающего венки на чело поднимающихся к нему вознесенных праведников, практически точь-в-точь соответствовало мимике и взгляду Вильгельма, в окружении своих и русских офицеров возлагавшего на Сергея Захаровича Балка Знак ордена «Пур ле Меритт». При этом лик Сына Божьего несколько проигрывал физиономии кайзера в выразительности. Возможно, из-за отсутствия воинственных усов.

Кроме кузена Василия, «золотой дождик» пролился также и на мундиры русских адмиралов. Рейценштейн получил Красного орла с мечами и короной, а ради Александра Михайловича и Руднева, кайзер не поскупился на высшие награды Рейха — Черных орлов. Три месяца назад, по итогам Русско-японской войны, на такое он расщедрился лишь для Макарова, Алексеева и Гриппеберга.

В отношении Александра Михайловича все было логично: именно ему предстояло на свадьбе Кронпринца представлять российскую родню невесты. Так решили на семейном совете, где выяснилось, что ее дедушка, генерал-фельдцейхмейстер Михаил Николаевич, некстати занедужил, а старшие братья адмирала Романова — дядья Цецилии — не смогут присутствовать на брачной церемонии в Потсдаме по иным уважительным причинам.

Почему Вильгельм дал Черного Орла еще и Рудневу? Интересный вопрос. Во всяком случае, вряд-ли просто «за компанию». Возможно, тут свою роль сыграл доклад Тирпица о его содержательных беседах с русским адмиралом. Или сам кайзер столь высоко оценил рудневские военные таланты. Но это уже из области предположений…

После торжественной процедуры вручения четверым «новообращенным» сабель и кортиков со всем положеным гарнитуром, и раздачи крестов, «зиги» в честь Императора и награжденных, наконец, стихли. Лейтенант роты прусских дворцовых гренадер отрывисто рявкнул команду, а его двухметровые молодцы в «расчерченных» серебряным галуном «под суматранских барбусов» темно-синих комзолах, белоснежных гамашах и блестящих медью гренадерках, громыхнули в паркет прикладами фузей и взяли «на караул». Однако, финальным аккордом церемонии торжественный выход почетного караула не стал. Его германское Величество, критически оглядев результаты им содеянного, осталось вполне довольно. И, естественно, не отказало себе любимому в краткой речи «по поводу».

— Сегодня, с чистым сердцем, я могу сказать себе и всем вам: германский Кайзер и прусский король никогда не забывает блестящих военачальников и истинных храбрецов!

Жаль, что в отгремевшей далеко на Востоке грандиозной битве, Германия не смогла обнажить могучий тевтонский меч, став рядом со своей сестрой Россией плечом к плечу в открытой схватке. Но она прикрыла ей спину от происков извечных недругов. Да! Нация коварных лавочников, заказавшая сколь наивным, столь и недалеким азиатам всю эту подлость, так и не дерзнула на открытое выступление. У барыг-островитян не получилось в этот раз загрести жар чужими руками, что они привыкли делать.

Мы — немцы — можем гордиться, что в таком исходе войны, есть и пусть скромная, но наша заслуга. Российские ордена на мундирах моих подданных тому вполне очевидное доказательство. Мы знаем, за что и почему мой царственный брат Император Николай даровал боевые ордена двадцати шести моим офицерам, адмиралам и генералам. Как мы знаем, за что и почему, русские награды украсили грудь германским промышленникам, судовладельцам, инженерам, ученым.

Конечно, мы понимаем сколь великая заслуга в победе над кровожадным азиатским варварством принадлежит русским воинам. И мы счастливы сегодня отметить высокими наградами Рейха, как талант и мужество их вождей, так и ратные подвиги тех офицеров, чьи высочайшая доблесть и отвага были выказанны перед лицом неприятеля. Мы обязаны сделать это не только как союзная России по духу и пониманию культурного миропорядка Держава, но и как древний, гордый народ воителей, умеющий по достоинству оценить подлинный героизм.

Тем более мы должны были это сделать, поскольку многие из новых национальных героев России — единокровные сыновья Германии. Пусть не в первом поколении, пусть их предки веками, как и они сейчас, верно служили Российскому престолу, но мы — немцы — всегда будем ощущать неразрывную связь с потомками Фатерлянда, живущими в России. Как, не сомневаюсь в этом ни на минуту, не забывают о своей великой прародине и они. Пусть же эта скрепа служит порукой неразрывных уз дружбы и согласия между народами наших держав. Хранить их завещал мне мой великий дед. Я же завещаю свято беречь их моим потомкам. Я хочу, чтобы все в России и в Германии знали и помнили об этом.

Печально, что кое-кто этого еще не осознает. Так, некоторые наши безответственные газетчики из факта, что Россия по итогам войны приняла решение не разворачивать тотчас масштабной кораблестроительной программы, а сосредоточиться на реформе сухопутных войск, сделали выводы о том, что теперь, опираясь на уже имеющийся союз с Парижем, Петербург вознамерился добиться «сердечного согласия» и с Альбионом. Что Россия коварно метит в новый, тройственный альянс врагов германских государств…

Но как же нужно не знать русской ментальности, как же нужно не понимать душу и мировоззрение русского царя, чтобы нести подобную чушь!? Разве можно не видеть того, как Император Всероссийский своею волей и правом отринул замшелые ограничения и допустил наших промышленников к участию в капитале крупнейших военных заводов своей страны? Это ли — шаг будущего противника, вопрошаю я?

Реформа армии, задуманная им, предусматривает ее сокращение на двести тысяч штыков. Вот о чем немцам должно бы знать. Так почему эти шелкоперы молчат об этом!? Мой венценосный брат всегда был и остается поборником мира и согласия между нашими народами. И мы уже договорились о возобновлении Перестраховочного договора. Причем не на два-три года, как это делалось при моем деде и отце, а сразу на пять лет! Надеюсь, все понимают, что это означает?

Надежды недругов окружить Рейх кольцом врагов засим счастливо издохли! Вот почему мне было и противно, и горько, читать неврастенические статейки наших господ-пангерманцев. Как и дремучие, ехидные глупости в «Цукюнфте» и «Симплисцимусе».

Однако, вернемся к делам сегодняшним. Спрашивается: что для нас самое главное на этом торжестве? Вы скажете: главное то, что стоящие перед нами четверо русских героев, удостоиных германским Императором высшей воинской награды Рейха, немцы по крови. И вы не ошибетесь. Но такой ответ не будет полным. Есть и еще кое-что…

Как-то раз, одна уже изрядно подвыжившая из ума, дряхлеющая английская матрона, позволила себе заявить во всеуслышание, что мы, немцы, — «не мореходная нация!» Тогда я готов был придушить старую мегеру собственными руками. Но, как страстно я жаждал сегодня утром, чтобы она все еще была жива. И чтобы ее увядающий разум был в силах осознать, КАК немцы умеют воевать на море!

Правда, сейчас, откровенно говоря, мне почему-то совершенно наплевать на полные яда мнения завистников. Вы видите сами, за кем остается правда. И я поистине счастлив, как и весь мой флот, принять сегодня в нашу крепкую морскую семью четверых героев, чьи подвиги навсегда останутся примером для русских и германских моряков.

«Виват!» в их честь!..

И, давайте, поспешим уже на воздух, господа. Чтобы не свариться от такой духоты в четырех стенах. К тому же, нас заждались дамы и бокалы…

* * *

«Итак, воздержаться от ненужных сенсаций Его германское величество не смогло. Информационная бомба рванула. Причем так смачно, что канцлер Бюлов едва не рухнул в обморок, а у некоторых обладателей генеральских эполет повывалились монокли из глаз и подпрыгнули пикельхельмы на шевелюрах. Кой черт, спрашивается, дернул Вильгельма вывалить на всеобщее обозрение подноготную об уже парафированном сторонами русско-германском Договоре перестраховки!? И именно сегодня, да еще перед обедом. У бедняги Шлиффена и доброй половины его нукеров из БГШ запросто может случиться несварение желудка. Или, упаси боже, заворот кишок во время предстоящей трапезы.

По-человечески им можно посочувствовать. Еще бы: в одночасье развалился, рухнул без малого полтора десятилетия пестовавшийся ими план будущей победоносной войны на два фронта! Осознание факта, что дипломатически, политически и экономически этот договор и порожденная им новая реальность — великое благо для Германии, для них вовсе не означает безусловного его приятия. Ведь страшно подумать, но теперь Миттель-Европу Берлин может сконструировать вообще без рева пушек и грохота походных барабанов.

Но оно им надо? Ведь именно из-за невозможности в рамках подобного соглашения с Санкт-Петербургом в 1890-х еще разок „штурмануть Париж“, их предшественники „по цеху“ уломали молодого кайзера Вильгельма порвать Перестраховочный договор, изгнав цеплявшегося за него буквально руками и ногами Бисмарка. И вот — опять двадцать пять, лыко да мочало, начинай сначала! Что сейчас генералы могут учинить, не поставленные перед свершившимся фактом, а имеющие месяц на контригру? Перспективка, однако…

Конечно, исход войны на востоке показал, что русская армия вовсе не „колосс на глиняных ногах“, как ранее представлялось кое-кому в БГШ. Но разве Гриппенберг и его предшественник за год с лишним хоть разок смогли решительно разгромить японскую армию, обученную и вооруженную по германскому образцу десятилетней давности? Нет. Ничего похожего на Седан царские стратеги не создали за всю войну. Так что пиетета у берлинских генштабистов по отношению к русской армии не шибко прибавилось. Их вера в гениальность Шлиффена и безупречность его плана не поколебалась ни на йоту: после анализа сухопутной кампании на Дальнем Востоке они не изменили в нем ни пункта…

Генератором неизбежного конфликта в здешней властной верхушке скорее станет вопрос не столько профессиональный, сколько мировоззренческий. Если для обычного человека дилемма „что лучше при прочих равных: мир или война?“ наверняка решится не в пользу стихии Марса, то для значительной части прусского генералитета и офицерства исчезновение „запаха будущих баталий из форточки“ легко может обернуться душевной драмой. И внешнеполитический триумф их императора будет восприниматься вопиющей несправедливостью. Причем, по отношению, как к ним, так и к армии вообще.

Почему? Дело в том, что для представителей прусского воинского сословия высшим смыслом бытия является не единственно служение королю и отечеству. Таким смыслом, предопределенным догматами офицерской чести и достоинства, была и остается для них сама война. А наивысшим личным счастьем — вожделенный „Железный крест“, которым кайзер награждает исключительно в военное время.

Так что, как это ни грустно, но приходится согласиться с мнением нашего „деда“, читавшего в „Консерватории“ курс лекций по военной психологии, а задолго до этого, еще при Хрущеве, пять лет прослужившего в атташате в ФРГ: в ауре, исходящей от этих персонажей, действительно есть что-то патологическое.

Скорее всего, он был прав и когда утверждал, что в основе такого коллективного сознания юнкерства лежит не столько „культ казармы Старого хрыча Фрица“, сколько „рудимент психики“ из эпохи странствующих рыцарей, банд наемников-ландскнехтов и тевтонских „гостевых“ походов на язычников.

Вдобавок к этому всему — рафинированный, махровый милитаризм, его-то мы здесь и наблюдаем. Он зиждется на твердокаменной убежденности военных в их непреложном, естественном праве на общественное доминирование. Де факто подчиненное положение по отношению к ним как политиков, так и дипломатов, тем паче не имеющих за спиной действительной армейской службы, здесь в порядке вещей. И никого не удивляет. Ибо выше меченосцев только сам король, которому принесена их личная присяга. Или, вернее, он первый среди равных. Как там, у незабвенного Владимира Семеновича?

Мы браво и плотно сомкнули ряды,

Как пули в обойме, как карты в колоде.

Король среди нас! Мы горды.

Мы шествуем грозно при нашем народе…

Падайте лицами вниз, вниз, —

Вам это право дано:

Пред королем падайте ниц, —

В слякоть и грязь — все равно!

Все это понятно. Жаль, от такого понимания не легче. Но тут уж, как говорится: что выросло, то и выросло. Порожденная столетиями битв мудрость Сунь-Цзы, гласящая, что „самой великой из побед должна считаться та, ради которой не просвистело ни одной стрелы“, претит юнкерскому восприятию окружающего мира. В их головах все устроено иначе: „Враг должен знать, что он покорен. Вражду затевают политики, а заканчивают — солдаты. У каждого поколения должна быть собственная война…“

Конечно, на будущее остается надежда, что у здешней перспективной молодежи из военной элиты, у Зекта, Гофмана, Бауера и прочих, живость ума пока превалирует над костностью кастового сознания. Поэтому донести до них прописную истину о том, что с учетом перспектив, господство и лидерство вовсе не синонимы, наша важнейшая задача. Ибо известная нам история показала, что экзамен на ответственность за судьбы народов Европы немцы не сдали три раза. То, что бритты свой тест также провалили, не утешает…

Что касается забот неотложных, ребром вскочил один щекотливый вопрос: способны ли решиться господа-лампасоносцы на крайние меры для торпедирования нового курса во внешней политике своего сюзерена? Сиречь — на отстранение его от власти или даже на физическое устранение…»

* * *

Мраморный дворец, построенный во времена Фридриха Вильгельма II, которому дворцы его дядюшки — «Старого Фрица» представлялись слишком помпезными, к своему окончательному виду был приведен во времена царствования деда нынешнего кайзера. При Вильгельме I были достроены и окончательно отделаны боковые флигели, придавшие всему зданию в плане вид буквы «П», с закрытым с трех сторон внутренним двором. Посреди него бил небольшой, но многоструйный фонтан, в душный летний день дарящий живительную прохладу.

Сегодня его свежее, влажное дыхание, а иногда и холодные брызги, были как нельзя кстати. Жара стояла целый месяц, не знавшие кондиционеров дворцовые покои изрядно прокалились, и поэтому столы для торжественной трапезы были накрыты прямо здесь, во внутреннем дворе, под обширными полотняными тентами в «бранденбургскую» красно-белую полоску. И под их сенью прибытия гостей терпеливо ожидала прекрасная половина собранного по повелению кайзера общества, находящаяся в очевидном меньшинстве по отношению к обладателям шпор, усов и аксельбантов.

Кроме статс-дам, фрейлин и прочих обладательниц сияющих коллекций брильянтов, рубинов и аметистов — благоверных и дочерей сановников и генералитета, — завершения «мужской обязательной программы» терпеливо ожидала Императрица Августа Виктория с любимой дочерью Викторией Луизой. Рядом с ними устроилась сестра русской царицы, жена принца Генриха Ирена. А ближе к фонтану — невеста престолонаследника красавица Цецилия и ее вдовая мать, Анастасия Михайловна. Сын ее, Великий герцог Мекленбург-Шверинский Фридрих Франц IV, являлся племянником небезызвестной тетки Михени, Великой княгини Марии Павловны. При этом сама Анастасия Михайловна приходилась старшей сестрой адмиралу Романову. И потому возле нее, грациозно поигрывая веером, расположилась Великая княгиня Ксения Александровна, жена Александра Михайловича и младшая сестрица российского императора…

Гогенцоллерны, Романовы, Гольштейн-Готторпы. Сегодня им предстояло скромное семейное торжество. Германо-российское? Или чисто немецкое? Ну, что тут скажешь…

Конечно, если смотреть по букве генетики, нравится это кому-то или нет, но на троне Российской империи полтора столетия сидели практически чистокровные немцы. Как к этому относиться? Можно по-разному. Ведь русских на германских престолах отродясь не бывало. Но главное — озадачиться сперва вопросом: разве под их дланью русская Держава не шла от победы к победе, а иногда случавшиеся поражения никогда не приводили ее к катастрофе, лишь подчеркивая, как исключения правило, общий положительный тренд?

Да, подлинным несчастьем для страны и народа стало царствование Николая II в нашей с Вами, уважаемый читатель, истории. Но не злонамеренность лежала в корне всех его роковых просчетов и ошибок! На долю последнего российского императора выпало воистину страшное, переломное время: период неотвратимо назревших коренных реформ внутри страны и эпоха передела мира вовне ее, с неизбежным вовлечением России, как великой Державы. Справиться с бременем нарастающих словно снежный ком проблем, посильным лишь личностям титанического масштаба, он оказался не способен.

Не зря говорят: со стороны виднее. Германский канцлер Бюлов однажды высказался о Николае в том ключе, что он мог стать выдающимся Государем при конституционной монархии, но для самодержавного правления не подходил категорически. Всевышний не наделил его ни пылкой одержимостью, ни железобетонной уверенностью в собственной правоте, как, например, Ивана Грозного или Петра Великого. Не одарил он его и талантом окружать себя верными и сильными соратниками, присущим как этим двум выдающимся правителям России, так и в еще большей степени Екатерине Великой, первой немке на российском престоле.

Будучи по характеру человеком не резким в порывах и решениях, совестливым и глубоко набожным, а потому склонным в критических обстоятельствах больше полагаться на волю божественного Провидения, чем на свою собственную, Николай Александрович оказался фатально слаб для вставших перед ним и страной вызовов. Как, к сожалению, и для своевременного решения передать Державу и Скипетр в более сильные руки. Только оставались ли тогда такие среди Романовых при введенном Павлом I салическом законе о престолонаследии? Вот в чем вопрос. И знать бы еще, сколько сил у Государя отнимала роковая болезнь единственного сына и ворох связанных с этой бедой проблем…

Так что, если судьбой Вам будет суждено править Россией, я не стану Вам желать не рождаться немцем. Я пожелаю Вам не появиться на свет в день Иова Многострадального.

Глава 5

Долгий вечер в Потсдаме

Потсдам. 26–27 июля 1905-го года

Представление новоприбывших Императрице и дамам не затянулось, и при рассадке за столы, благодаря тактичному диктату кайзеровского церемонимейстера, как-то «само собой» получилось, что оба Балка оказались под плотной, дружеской опекой молодых генштабистов. Той самой, уже знакомой нам троицы: Зекта, Гофмана и Бауера. Пытаться что-либо изменить в данном раскладе, было бы и глупо, и просто невежливо, поэтому Василий с готовностью принял их общество и «крапленые карты», которыми немцы, судя по всему, намеревались предстоящую «партию» играть.

С учетом присоединившегося к ним вскорости Людендорфа, локальное численное преимущество тевтонов выглядело внушительно, если не сказать — подавляюще. Как и у серебряных вазонов с утопленными в кубики льда бутылками, построившихся «свиньей» на спрятанных в теньке галерей тележках. Кроме того, у «шлиффеновцев» имелся резерв — запасные игроки, сидевшие чуть поодаль от Василия, но активно выражавшие к русским кавалерам «Голубого Макса», и к нему в особенности, чувства неподдельной симпатии.

А дальше… понеслось-поехало. Тосты, тосты, тосты…

Вильгельм неплохо выговорился еще во время награждения. И поэтому, открывая их череду, он был по-военному краток и лаконичен, провозгласив здравицу в честь царя и его доблестных моряков. После чего с наслаждением вкусил полный бокал спасительного ледяного шампанского: во время торжественного действа внутри дворцовых покоев его участники изрядно «пропеклись».

Равняясь на хозяина мероприятия, следующие за ним тостующие также не сильно «растекались мыслью по древу». Но при этом Василий неожиданно открыл для себя один весьма примечательный момент, характеризующий германскую военную этику. В отличие от русских коллег, или от тех же французов, немецкие офицеры не поднимали бокалов в «во славу германского оружия», в честь былых побед. Не провозглашали они и здравиц в честь старших по чину и должности. Вообще ни разу! Даже в честь своего императора.

Позже Зект подсказал ему, в чем тут «собака порылась». Тосты и поднятие бокалов в честь кого-либо из нижестоящих по иерархической лестнице, воспринимались здесь как знаки благоволения и вознаграждения со стороны командиров своим подчиненным. Но аналогичные проявления эмоций «снизу-вверх» считались у германцев недопустимыми и оскорбительными в отношении высоких особ или памятных событий. Понятно ведь, что ни сам кайзер, ни старшие офицеры, отнюдь не нуждались в каком-либо одобрении со стороны лиц нижестоящих. Иначе и до обсуждения приказов можно докатиться…

Вскоре все общество разбилось на занятые своими темами разговоров кампании. Центральными фигурами в усердно окучивавшей Балка банде генштабистов, безусловно, являлись Зект и Бауер с их рассказами о событиях войны на Дальнем Востоке, которые первому довелось увидеть из русских окопов, а второму — с позиций японской полевой артиллерии. Оба были дважды легко ранены. Оба не раз с оружием в руках участвовали в жарком деле. Формально, — лишь защищая свои жизни нейтральных наблюдателей. Так что обоим было что вспомнить, и было, о чем порассказать. Много интересного о работе штаба генерала Куроки поведал Макс Гофман, чей тонкий и чуточку ядовитый юмор, собравшиеся оценили не меньше, чем уровень его познаний в военном деле.

Василий, предполагавший сперва, что все глаза и уши будут направлены только на него, вскоре убедился, что немцы, с одной стороны, действуют много тоньше, а с другой, складывалось впечатление, что этот «спитый-спетый» коллективчик предлагает ему свою дружбу не только по распоряжению начальства, но и вполне искренне, от души.

Конечно, про «коридор смерти» для армии Ноги у Талиенвана, штурм форта у Токио и захват доков Йокосуки его допросили с пристрастием. И, естественно, он поведал массу интересного. Но, разумеется, не все. После чего Людендорф, глубокомысленно почесав бульдожий подбородок, изрек: «И все-таки, это не справедливо: штабисты год за годом разрабатывают, доводят до идеала военные планы, а потом приходят такие вот шустрые пареньки с „Маузером“ на боку, и все наши точные расчеты полыхают синим пламенем и вылетают в трубу. Сдается мне, что русские взяли за правило выигрывать войны не по правилам. Но проблема в том, как учитывать этот фактор при планировании возможных в будущем совместных операций…»

Скучковавшееся вокруг Василия общество встретило этот пассаж подполковника сдержанными смешками, а заводной Макс Гофман тут же предложил поднять бокалы за «непобедимый альянс орднунга и хаоса». Тост-намек был встречен всеми с искренним энтузиазмом. И, казалось бы, уже пришло время благодушно расслабиться, но навязчивое ощущение, что это все — лишь присказка, а главные темы впереди, не покидало Василия.

И как водится, чуйка его не подвела. В новое русло застольную беседу решительно перевел фон Зект. Кстати, от него вполне можно было ожидать подобной инициативы. Он дольше всех из присутствующих здесь немцев знал Балка лично. Первое знакомство их состоялось под свист японских пуль и шрапнели. Они не раз делили и опасности, и хлеб, и простые окопные радости. А фронтовое товарищество дорогого стоит…

— Герр корветтен-капитен, прошу прощения, если позволите, один личный вопрос?

— Само собой, мой дорогой Ханс. Какие же могут быть возражения, тем более в такой замечательный день и в такой прекрасной компании.

— Благодарю! Тем более, я уверен, — он, так или иначе, вертится на кончике языка у каждого из нас. Но заранее прошу извинить меня за некоторое многословие, поскольку очень хочу, чтобы Вы, мой дорогой Базиль, правильно нас поняли.

Дело в том, что многие до сих пор так и не уяснили некоторых особенностей Вашей карьеры, случившихся за последний год. Кто-то даже привез из Санкт-Петербурга слух, что все это — едва ли не насилие, совершенное над Вами, дабы убрать подальше от Вашего друга, Великого князя Михаила Александровича. Согласитесь, если Ваш перевод с флота в гвардию, с одной стороны, был логичным и заслуженным поощрением от Государя, то с другой, он же вводил Вас в ближний круг Великого князя. И тут вдруг… — фон Зект сделал многозначительную паузу, — И тут, внезапно, эта ИССП…

— Я понимаю Вас, Ханс. Кстати, слышали ли Вы, как в нашем столичном яхт-клубе и в некоторых иных привилегированных заведениях поговаривают, что без своего фаворита под руками Михаил Александрович будет вымучивать книгу о наступательной тактике современной войны еще лет пятнадцать? Также в светских салонах судачат, что, мол, все это хитрый план самого Великого князя, задуманный для стремительного и совершенно незаслуженного повышения моей скромной персоны в Табели о рангах.

Но на самом деле, господа, все прозаичнее и проще. Мой перевод в структуру тайной политической полиции, воссозданой ныне в России, это итог десятиминутного разговора, которого удостоил меня Государь Император во время моего возвращения с театра боевых действий. Речь тогда шла не о какой-то награде или привилегиях. Речь шла об огромной ответственности, о том доверии, которого я неожиданно удостоился. Возможно, не вполне заслуженно. И это мне до сих пор не дает покоя…

Шила в мешке не утаишь. Я прочел берлинские газеты со статьями о неудавшемся демарше двух дядюшек Государя. Уверен, вы их тоже читали и в курсе, о каких персонах там шла речь. Но известно ли вам, что именно люди Зубатова, и сам он, сыграли особую роль в преодолении возникшего кризиса?.. Не сомневался в вашей осведомленности. Как не сомневаюсь и в том, что вы неплохо изучали историю. И знаете о трагической судьбе императоров Павла I и Александра II, павших жертвами цареубийц.

О том, что моей стране необходимы реформы, как у нас в России, так и зарубежом, не твердил только ленивый дурак. Но не надо плохо думать о нашем Императоре, о том, что он, мол, этого всего не понимал.

Только, к сожалению, в нашей традиции существует такая мерзость, когда на царя-реформатора запросто находится душитель или бомбист. Свой ли доморощенный псих или чей-нибудь заграничный наймит, — не принципиально.

Так вот: наша Служба, наделенная правами самостоятельного министерства, как раз и призвана стать действенным механизмом по предотвращению впредь и политического террора, и, вообще, антигосударственных преступлений. С этим варварством и дикостью ИССП обязана покончить. Раз и навсегда! В какие бы либерально-демократические тоги те не рядились. Я не колебался ни секунды отвечая на милостивое предложение Государя.

— Как мы понимаем, в этой новой структуре, герр корветтен-капитен, нашлось место и разведке, и контрразведке. Даже многим из тех, кто вместе с Вами штурмовал японские форты в Токийском заливе. И этих людей лично Вы готовили, не так ли? — явно показал свою осведомленность и заинтересованность Людендорф.

— Так точно, герр оберстлейтенант. Только охраной и эскортом безопасность царя и важнейших персон не обеспечишь. Как говаривал один мой знакомый: добро должно быть не просто с кулаками, оно обязано иметь волчьи клыки. И доставать до глоток мерзавцев — и заказчиков, и акторов политических преступлений — клыки эти должны где угодно. Хоть за морем, хоть в подземном бункере, хоть за крепостными стенами, да, хоть… извините, в отхожем месте. В сортире найдем, в сортире и… Ну, вы меня поняли, господа.

— Только, как в таком случае с законностью? Ведь всем известно, что Ваш Государь весьма щепетилен в этих вопросах.

— Замечательно у нас с законностью. Наша разведка представляет доказательства для обвинения. Военная судебная коллегия проводит закрытый трибунал. При отсутствии в зале обвиняемого, — заочный. Адвокат для процесса предоставляется государством. После вынесения приговора работаем мы. Кстати, вы ведь в курсе, что в Североамериканских Штатах, кичащихся своей демократией, свободами, прогрессивными законами и алчущих навязать такую модель государственного устройства всему остальному миру, существует практика «охоты за головами»?

— Ну, да. «Доставить живым или мертвым, вознаграждение гарантируется…»

— Именно, дорогой Ханс. Только в нашем случае — это та же воинская служба, защита своего государства от агрессии в завуалированной форме. Мы, все-таки, люди военные, а не охотники за гешефтами…

— Обвиняемого на рассмотрение его дела вы всегда заблаговременно вызываете?

— ИССП представляет суду доказательства вины подозреваемого, а затем принимает к исполнению окончательный вердикт или решение о доставке его «живым или мертвым». Этого — более чем достаточно. В конце концов, господа, должны же отсталые монархисты хоть чему-то полезному научиться у передовых, новомодных республиканцев?

— Логично. Только, по-моему, вы пошли несколько дальше их. Теперь понятно, герр корветтен-капитен, почему вся эта якобы независимая пресса Англии, Штатов и Франции ринулась клеймить вас, как «новых опричников», — задумчиво улыбнулся Гофман.

— Есть у нас в России такая поговорка: знает кошка, чью сметану съела.

— У нас в Германии говорят: Die Katze weiß, wo sie genascht hat.

— Те же яйца, только в профиль.

— Что, что?!.

— Да так, присказка одна, по… Джонатану Свифту, — усмехнулся Василий, мысленно ущипнув себя за задницу. «Сколько раз зарекался следить за языком, чтобы ничего шибко неожиданного для начала 20-го века не вылетало, и вот — опять, бляха муха…»

Общество нетривиальность шутки оценило. Однако, отсмеявшись, фон Людендорф неожиданно серьезно заметил:

— Кстати, капитан, Вы не считаете, что сафари на врагов России по всему миру может повредить ее международным отношениям? Во всяком случае, нам здесь, в Германии, не хотелось бы столкнуться с фактами чьего-либо грубого принебрежения законами нашего государства. Даже если речь пойдет о деятельности структур вполне дружественной нам державы. Вы правильно поняли мои опасения, я надеюсь?

— Герр оберстлейтенант, этот вопрос уже рассмотрен на самом высшем уровне. Как мне недавно стало известно, в ближайшие месяц-два должна быть обнародована германо-российская конвенция о взаимной выдаче преступников, а также лиц, подозреваемых в совершении преступлений любого рода. Она будет открытой, и к ней без проблем сможет присоединиться любая страна или группа стран. В ее преамбуле на Россию возлагаются дипломатические усилия по привлечению к конвенции Франции, Бельгии, Черногории, Сербии и Болгарии. На Германию, в свою очередь, — Италии, Австро-Венгрии, Греции, Швеции, Люксембурга, Швейцарии и Румынии. В итоге, вопросы поимки и экстрадиции интересующих нас здесь лиц, лягут на плечи ваших полицейских и судебных органов, — решительно отчеканил Василий, добавив про себя: «но с мерзавцами „первой величины“ мы полюбас разбемся сами, уж не обессудьте, господа…»

— Что же, вполне адекватное решение проблемы. Для наших стран, во всяком случае, я никаких затруднений не вижу. Мы прекрасно понимаем, что организовав эту японскую авантюру, кое-кто в отношении России преступил пределы допустимого. Любая держава имеет право на самозащиту и выбор для этого наиболее подходящих средств.

Однако, я совершенно уверен, что Лондон и Вашингтон никогда к такому договору не присоединятся. Это неприемлимо для любителей загребания углей чужими руками и подстрекателей мятежей. Стокгольм, Берн и Брюссель тоже вряд ли решатся. Да и Париж, — Людендорф бросил на Василия многозначительный взгляд, — Там британское влияние с некоторых пор весьма велико, и у вашей организации неизбежно возникнут трудности.

— ИССП действует в интересах России и в рамках российского законодательства. Что же касается мнения укрывателей беглых преступников и их покровителей, а также любых, с их точки зрения, коллизий с местными законами, которые у ИССП могут возникнуть, отвечу Вам по-американски: проблемы индейцев шерифа не волнуют.

— А Вы, как я погляжу, тот еще оптимист, Василий Александрович…

Хвала Деве Марии, что на наше счастье серьезных внутриполитических трудностей Германия не испытывает. И нам, немецким офицерам, не придется делать столь тяжкого морального выбора, переходя на подобную службу даже по прямому приказу суверена. Хочу поднять бокал за Вашу уверенность и решимость, капитан. Желаю успехов!

— Благодарю, герр оберстлейтенант! И искренне надеюсь, что Вы окажитесь правы на счет стабильности положения в стране. Хотя у меня, прошу простить, такой уверенности нет. К сожалению. Слишком серьезным силам вы перешли дорогу со своими успехами, а заднего хода давать не собираетесь.

— Как говорил князь Бисмарк, «Германию нужно лишь подсадить в седло, а дальше она поскачет сама». Но я искренне рад, капитан, что мы хорошо понимаем друг друга.

* * *

К главному семейному торжеству Дома Гогенцоллернов Вильгельм перешел ровно в восемь вечера. К этому часу немилосердная дневная жара спала, на лужайку внутреннего двора дворца пришла долгожданная тень, все почувствовали себя вполне комфортно, и даже оживленно щебечущие дамы отложили веера.

В завершении патетической речи о благотворности института монархии для успехов индустрии, политического и военного строительства, Экселенц, практически без перехода от высоких государственных материй к делам сугубо семейным, громогласно объявил собравшимся о назначенной на 25-е августа свадьбе старшего сына и престолонаследника с «очаровательной юной нимфой», принцессой Цецилией Мекленбургской.

Последние слова главы династии потонули в дружных овациях гостей, после чего будущая наследная чета начала принимать поздравления. При этом Вильгельм-младший оставался в мундире каперанга Российского флота, что было воспринято окружающими как определенный посыл на будущее: очевидно, Кронпринц разделял замыслы отца, чей внешнеполитический курс вел Рейх на сближение с великим восточным соседом.

В образовавшейся суматохе Василий хотел было деликатно улизнуть из-под плотной опеки шлиффеновцев, дабы соскочив с щекотливой темы не «палить контору», а заодно перекинуться парочкй фраз с Петровичем. Но тот его опередил. Балк только поднимался из-за стола, когда сзади, от галереи, раздался веселый, зычный голос Руднева:

— Ага. Попался! Вот он, наш первый абордажник. И пока, как мы можем видеть, друг мой, он в полном порядке. Не дается наш герой вашим генштабистам.

— Германский флот готов прийти своей армии на помощь по первому ее зову. Так что у вашего героя, мой дорогой Всеволод, нет ни единого шанса на спасение, — чуть слышно рассмеялся в ответ собеседник Петровича.

Этот тихий, вкрадчивый смешок мог принадлежать лишь одному человеку. Василий понял, что угодил на прицел самому адмиралу Тирпицу. И, похоже, не только ему одному: шутку главы Маринеамт поддержал дружный гогот сразу нескольких глоток.

Живо повернувшись и щелкнув каблуками, Балк узрел весьма колоритную, «красиво плывущую группу в полосатых купальниках». «Шутка юмора», конечно. Но почему-то именно так, созвучно реакции Ланового на появление незнакомцев в известном советском фильме, он оценил приближение новых персонажей в морских парадках с блестящими галунами, лентами и «иконостасами». И самые солидные коллекции орденов украшали пару первых мундиров, над которыми лучились благодушием изрядно покрасневшие физиономии двух адмиралов, явно успевших отдать часть долгов Бахусу. Хотя, по виду, вполне дееспособных. Правда, последнее, — скорее благодаря изобилию восхитительных закусок, чем похвальной умеренности в употреблении горячительного…

Тирпиц, крепко пожав ему руку, извинился перед армейцами за «изъятие корветтен-капитена из их дружеского круга по неотложным делам службы», и без лишних прелюдий и словесов перезнакомил Балка с группой флотских офицеров, чьи служебные должности говорили сами за себя.

Пообщаться с «героем Симоды и Токио» возжелали: глава информационного бюро Маринеамт контр-адмирал Август фон Геринген, начальник информационного отдела «N» Адмиральштаба капитен цур зее Фридрих фон Пригер, его заместитель фрегаттен-капитен Артур Тэпкен и завсекции Великобритании в «хозяйстве» Пригера высокий, моложавый и прямо-таки лучащийся доброжелательством корветтен-капитен Густав Штейнхауер, «по совместительству» флаг-капитан и доверенное лицо кайзера.

Здесь же были и знакомые Василию по Артуру фрегаттен-капитены граф Альфред цу Гингельгеймб и Альберт Хопман. Оба они шли на повышение. Молодому графу вскоре предстояло стать морским агентом в Петербурге, а его коллега должен был уже спаковать чемоданы для отъезда в Вашингтон, где его ожидала аналогичная должность.

Также в свите Тирпица присутствовали и отставные моряки: вице-адмирал Герман Киркхоф, известный в узких кругах не солько своим участием в штурме фортов Таку, сколько рядом аналитических публикаций на военно-морские темы, и корветтен-капитен граф Эрнст цу Ревентлов, пожалуй, самый лучший из журналистов в «пишущей обойме» Герингена. И блестящий разведчик-статистик. Короче, «дедо Альфредо» приволок с собой едва ли не все сливки секретных служб кайзеровского флота.

«Ого! Это „ж-ж-ж…“ неспроста. Не дай бог немцы что-нибудь про наши недавние дела за проливом пронюхали. Во всяком случае, создалось впечатление, что Людендорф явно о чем-то недоговаривал. Или Петрович спьяну Тирпицу про меня трепанул лишнее? Если узнаю, — прибью засранца, чесслово! Не было печали…

Только, как колоду не тасуй, а явный интерес к нашей скромной персоне со стороны таких фигурантов можно объяснить лишь тем, что нынешний профиль моей деятельности интересует верхушку Кайзерлих Марине гораздо больше, чем все прошлые военные дела. Допрашивать „почетного“ корветтен-капитена лично для Тирпица не комильфо. Вот и приволок хитрый, лысый лис целую свору своей натасканной молодежи.

Правда, Геринген и Пригер — какая они „молодежь“? Самые что ни на есть матерые волкодавы, главные фигуры от германцев на нашей доске. „Дурачка включить“ с этими ребятками не получится. Не тот контингент. Но, кстати, сами по себе такие знакомства могут в дальнейшем оказаться очень полезными. И ведь как в воду смотрел Максимов, когда пророчил мне в Потсдаме массу разнообразных впечатлений…»

* * *

«Ну, понеслась. Снова из огня, да в полымя», промелькнуло в голове, когда Василий понял, что избавив его от въедливого Людендорфа и Ко, Петрович «сдал» его прямиком в цепкие пальчики спецов из германской морской разведки. Окончательный расклад на игру определился, когда Тирпиц, Геринген и Киркхоф, после краткого, протокольного объмена любезностями, прихватив с собой Руднева, подозрительно резко «свинтили в туман», и Балк остался один в окружении шестерых членов «банды Пригера».

«Круто. Обложили. Без шансов на прорыв. Как „Варяга“ на рейде Чемульпо в одно приснопамятное январское утро. Ладно, нам не привыкать. Как же тогда сказал Петрович? Потанцуем…»

Началось все, как и с генштабистами, мило и деликатно. Но после «тоста на ногах» за знакомство от Штейнхауера, фон Пригер, многозначительно ухмыльнувшись, шепотом заговорщика предложил поменять место дислокации: «Пойдемте-ка подальше от армии с ее страстью непременно допивать до дна каждый бокал, господа. Вечер нам предстоит длинный и насыщенный, поэтому, пока мы никому не понадобились из высоких особ, предлагаю немножко постоять на холодке, освежиться. Да! Кстати. Пару-тройку бутылок шампанского и бокалы можно прихватить с собой…»

Неторопливо беседуя о погоде, природе, трудолюбивом немецком народе и прочих ничего не значащих мелочах, повинуясь приглашающему жесту старшего по чину, вся компания направилась ко входу во внутренние покои дворца.

«Снова в душегубку? Вот уж где духоту никакой сквозняк не проймет. Или, может, сразу на подвал потащит? Тогда понятно. Хотя как-то излишне торопливо. Мне все равно уже деваться некуда, мог бы и растянуть себе удовольствие от всех этих „кошек-мышек“», невесело пошутил про себя Василий.

Однако, Пригер повел их не вниз, а наверх. Сперва по парадной мраморной лестнице с роскошной ковровой дорожкой, закрепленной отполированными до блеска бронзовыми держателями, а затем еще выше, через мансардный этаж, по изящной витой лестнице из стали с литыми, чугунными ступенями и перилами. На выходе стоял пост из морского оберлейтенанта и двух бравого вида унтеров — гвардейских гренадер. Но Штейнгауер и Пригер были из тех, «кому можно» и «с кем можно».

Оказавшись на крыше дворца, точнее, — на широком балконе, окружавшем мансарду, Василий обнаружил то, что скрывалось от любопытных глаз под широкими полотняными тентами, которые он приметил еще с воды, во время подхода к пристани на катере. Прямо перед собой он узрел два мощных корабельных прожектора фирмы Цейса, аналогичные тем, что ставятся немцами на все новейшие эсминцы своего флота. А также и их расчеты, немедленно вытянувшиеся перед прибывшими офицерами по стойке смирно.

«Не хило. Но зачем? Что они подсвечивать-то тут собрались?».

Вежливо остановив метнувшегося к нему с рапортом лейтенанта, Пригер с улыбкой объяснил ему, что до этого всего электрического хозяйства, ни сам он, ни его офицеры, интереса не имеют. Просто им, с разрешения флаг-капитана Императора, позволено здесь спрятаться от жары. Ну, и немножко пошушукаться, никому не мешая.

Понимающе взглянув на бокалы и темно-зеленые бутылки «Моэт-Шандона» в руках у Тэпкена и Хопмана, командир прожектористов щелкнул каблуками и шустро перевел подчиненных моряков на противоположную сторону балкона, уступив нежданным гостям складные шезлонги возле одного из своих прожекторов.

С удобством устраиваясь на ветерке среди толстых электрических кабелей и ящиков с генераторами, трансформаторами и аккумуляторами, Василий по достоинству оценил находчивость Пригера. Пожалуй, даже он сам не смог бы при подобных обстоятельствах подобрать «шхеры» лучше. Комфортно и свободно, их никто не видит и не слышит. Зато они сами сверху видят многих и слышат многое.

«Е2 — Е4, как говорится. Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста. Только, что же столь интересное так жаждут из меня вытрясти эти парни, если рискнли на оперативное мероприятие прямо в гостях у кайзера? Здорово оно им припекает, судя по всему…»

— Вижу, Вы несколько удивлены, любезный Василий Александрович. Прожектора и все такое?.. — по-русски, неожиданно чисто и лишь с едва ощутимым акцентом, заметил Эрнст Ревентлов, до того момента не принимавший активного участия в общем разговоре. Тактичный и вдумчивый, он предпочитал больше слушать своих собеседников, что для представителя второй древнейшей профессии было признаком профессионализма экстра-класса во все времена.

— Не скрою, я действительно несколько заинтригован, любезный граф. Прожекторы для боевого освещения такой мощности, и почему-то там, где логичнее всего находиться хозяйству фейерверкеров.

— Я бы с удовольствием открыл Вам этот секрет, — улыбнулся Ревентлов, но опасаюсь нарваться на вызов от моих друзей, так как это не только секрет флота, но и маленькая тайна Императора. Которую он припас на сегодняшний вечер для Кронпринца и гостей. Кстати, для Вашего бравого брата, в особенности. Так что — потерпите немного. Нам всем, как стемнеет, предстоит нечто весьма интересное, обещаю.

— Это действительно будет незабываемо, дорогой Базиль. Уверен, такого зрелища Вы точно не ожидаете, как и подавляющее большинство присутствующих, — напустил на себя таинственный вид Штейнхауер, разливая по бокалам пенящееся шампанское, — Экселенц умеет удивить, поверьте.

— Хорошо. Потерплю. Но не скрою, Вы распалили мой интерес еще больше, господа.

— Не сгорите раньше времени, друг мой, — фон Пригер с улыбкой поднял свой бокал, многозначительно взглянув на Василия, — Итак, господа, будем срочно тушить возникшее возгорание. Я предлагаю тост за великолепное, своевременное и столь ценное для нас пополнение офицерского корпуса Императорского флота Великой Германии. За русских товарищей и друзей. Прозит!..

По ходу дальнейшего общения быстро выяснилось, что к Василию почти у каждого из присутствующих был персональный интерес. Так, Гингельгеймба волновали нюансы начала его службы военно-морским агентом в Петербурге. И, понятное дело, правильное представление Великому князю Михаилу в неформальной обстановке. С этим Василий обещал молодому графу непременно пособить.

Ревентлов получил от Вильгельма и Тирпица задание написать аналитический труд по русско-японскому противостоянию на море. И поэтому также собирался в русскую столицу, а после на Дальний Восток. Василий пообещал свести графа с нужными людьми, познакомить его и Киркхофа с Рудневым, а также охотно согласился ответить на ряд вопросов по боевым операциям, в которых сам принимал участие.

Дальше пошло горячее. Так, Тэпкена занимал вопрос куда более тонкий, а именно: подробности создания корпуса российской морской пехоты. И, главное, — какое развитие, качественное и количественное, этот род войск в составе ВМФ России должен получить в перспективе. На щекотливую тему Василию распространяться не хотелось. Единственное, что он пообещал дотошному заму Пригера, — быть вполне откровенным с ним в данном вопросе в том случае, если удастся получить соответствующее разрешение от флотского начальства, так как в настоящее время он служит не по морскому ведомству.

Вторым скользким оселком, с которого Балк умудрился ловко соскочить, могла стать тема, проходящая под кодовым названием «Доктор Вадик». Повышенный интерес немцев к персоне царского фаворита, избавившего их кайзера от приступов хронического отита, мучившего как самого Вильгельма, так и весь его флот, был общим.

Кстати, на счет «всего флота», — я не оговорился. Достаточно сказать, что несколько флагманских броненосцев, на которых Экселенц имел обыкновение выходить в море, пришлось оснастить специальными противоветровыми закрытиями мостиков в два-три уровня. Это делало переднюю надстройку линкоров похожей на таковую у лайнеров или паромов, а командование из боевых рубок становилось практически невозможным из-за катастрофического ухудшения обзора. Мешая нормальному управлению кораблем, а тем более эскадрой, проблему они не решили: даже большие флотские маневры несколько раз пришлось прерывать, когда августейшему гросс-адмиралу внезапно «стреляло» в ухо…

Василий знал, что рано или поздно, но вопрос про «Вашего товарища с „Варяга“, неизбежно должен прозвучать. А так как ничего нового и интересного сообщать людям, которым задана, или неизбежно будет поручена в ближайшее время разработка Вадима, он не собирался, то и „отмазу“ подготовил заранее.

„Зря стойку делаете, ребята. Достаточно с вас того, что ушлый лис Гинце втерся к „молодому да раннему“ в друганы-собутыльники. Хватит нам пока по этой линии одного канала для слива дезы, если в чем-то таком вдруг возникнет острая необходимость…“

Изобразив на физиономии самое глубокое и искреннее сожаление, Балк со вздохом поведал камрадам, что на крейсере их отношения с младшим корабельным врачем носили чисто служебный характер, а после известного боя у Чемульпо он Михаила Лаврентьевича видел лишь пару раз, причем „на бегу“ и по окончании войны. Только, похоже, что сам Банщиков не особенно-то был этим встречам рад. Все-таки он теперь личный военно-морской секретарь Императора, птица высокого полета. А его бывший сослуживец хоть и продолжает водить дружбу с братом царя, но променял благородные флотские эполеты на погоны не полицейского или жандарма даже, а и того хуже…

* * *

Едва Василий закруглил свою ремарку о том, что далеко не все русские офицеры с пониманием относятся к переходу коллег на службу „политических ищеек“, считая такой шаг несовместимым с воинской честью, как фон Пригер неожиданно поднялся и, мельком глянув на циферблат своего хронометра, решительно заявил:

— Господа, прошу извинить. Но мы с нашим дорогим гостем должны вас ненадолго покинуть. Чуть-чуть посекретничаем и вернемся.

Балку оставалось лишь с безмятежной улыбкой покорно последовать за ним.

— Василий Александрович, время поджимает. Уже четверть десятого, вот-вот должно начаться самое интересное. И тогда, боюсь, пообщаться тет-а-тет у нас уже не получится, — озабочено проговорил Пригер, выбирая укромное местечко в нише у стены мансарды, — Когда вновь представится такая возможность, я не знаю. Мой покойный наставник граф Монтс говорил, что единожды упущенный шанс вторично вряд-ли представится, поэтому, если Вы не против, дерзну сразу предложить откровенность за откровенность и открываю карты. Не возражаете?

Германец явно нервничал, что выдавала рефлекторная игра пальцев его левой руки, словно перебиравших невидимые четки.

— Игра с открытыми картами? Что ж, пожалуй, с моей стороны отказ будет ходом и неэтичным, и глупым. Не говоря уж о моем долге младшего по отношению к старшему, — сдержанно улыбнулся Василий, — Если я правильно понял Вашу преамбулу, у Вас имеется вопрос, не терпящий отлагательств? Причем, касающийся моей нынешней деятельности, не так ли?

— Вы все верно поняли. Все так…

— Но в таком случае я сначала обязан предупредить Вас, господин капитен цур зее, что по роду службы нахожусь в весьма жестких рамках. Информацию определенного рода я просто не имею права разглашать кому бы то ни было.

— Естественно. Но я очень надеюсь, дорогой Базиль, на Ваше понимание того, что интересующая нас информация, которой Вы, возможно, обладаете, никоим образом не затронет интересов как ИССП, так и Российской империи вообще.

— Я весь внимание.

— Как Вы знаете, при персоне российского Государя постоянно находится офицер связи нашего Императора.

— Пауль фон Гинце.

— Да. Он мой хороший товарищ, мы дружим много лет. И недавно я получил от него конфиденциальное письмо, имеющее в определенной части отношение к Вам.

— Вот как? И чем же моя скромная персона…

— Василий Александрович, ну пожалуйста, зачем это уничижение? Или Вы желаете протянуть время?

— Извините, пожалуйста. Просто это так неожиданно…

— Ай, бросте! Пауль не тот человек, чтобы сообщать вздор или слухи. Тем паче, если при этом пишет, что информация касается исключительно меня одного. Вы понимаете, что это означает?

— Что об этом он не проинформировал даже кайзера.

— Тише, пожалуйста… Тише. Здесь даже у стен есть уши, так что лучше острые друг для друга моменты обходить без жестких утверждений. Хорошо?

Василий понимающе кивнул.

— Он характеризовал Вас как человека выдающихся способностей, по достоинству оцененного и царем, и его братом, и шефом вашей, так называемой, конторы. Мало того, наш славный Пауль считает, что Вы в курсе главных направлений работы ИССП и лично являетесь инициатором и важнейшим исполнителем ряда успешных операций Службы. Я не прошу подтверждения либо опровержения данной информации. Я объясняю, почему интересующий нас вопрос я задаю именно Вам.

— Я услышал Вас, Фриц. Но Вы же не имеете намерения меня завербовать, надеюсь? И Вы понимаете, что о нашем разговоре я в любом случае обязан буду доложить?

— Естественно, понимаю. Но вербовка — это или шантаж, или деньги за измену своей Родине и Государю. В Вашем случае, Базиль, эти банальности не сработают сами по себе, поэтому о подобном мне даже думать comme il ne faut. Тем более, что мы с некоторых пор рассматриваем друг друга как союзников… — немец пытливо взглянул Василию в глаза, — Нет. Я лишь ответственно предлагаю взаимовыгодное сотрудничество на благо наших держав: обмен полезной, важной для каждой из сторон информацией, с целью заключения прочного, всеобъемлющего и, что главное, длительного военно-политического альянса между Россией и Германией.

Предлагая это именно Вам, мы, — фон Пригер возвысил голос, подчеркивая значение местоимения во множественном числе, — Учли, как Ваши таланты и Ваш реальный статус, причем не только в ИССП, так и то, что Вы в петербургских высших сферах человек пока новый. Следовательно, никакими обязательствами не связаны с фигурами, в отношении которых у нас имеются определенные… так скажем, опасения.

Не скрою, что и у нас в Адмиральштабе и флотском командовании есть лица, до сих пор сомневающиеся в целесообразности для Германии союза с Россией. Но большинство адмиралов и офицеров солидарны в этом вопросе с мнением статс-секретаря Тирпица. Мы всеми силами готовы поддерживать зародившийся после Готландского свидания наших монархов процесс. Лично мне всегда был непонятен высший смысл отказа Рейха от Союза трех Императоров, и Хвала Пресвятой Деве, что те безрадостные времена уходят.

— Допустим, что такая постановка вопроса меня устраивает. Кого Вы предлагаете для оперативной связи в России? Фон Гинце?

— Нет. На мой взгляд, здесь идеальной фигурой может стать граф Гингельгеймб. Ведь Вы хорошо знакомы с ним еще по Порт-Артуру, не так ли?

— Принято. А теперь давайте к интересующему Вас делу, Фриц. Смеркается быстро…

— Мы в курсе, Базиль, что Вы с друзьями не так давно отдыхали где-то на островах. Не доходили ли до Вас слухи о неких удивительных событиях, заставивших тамошний гадючник шипеть громче травящего пар паровоза? Само собой, что к Вам эти их истерики не имеют никакого отношения. Да и, вообще, такие дела нас не касаются…

„Упс! Берем на понт? Да еще так нагло. Что-то действительно знает или просчитал? Где мы могли засветиться? „Майнц“? Если знает, — дело пахнет керосином…“

— Зато нас прямо касается некая информация от Вашего Государя, что была передана Императору через статс-секретаря Банщикова. Проблема лишь в том, что без уверенности в полной, абсолютной достоверности этих данных, наше высокое руководство до сих пор не может принять решения по важнейшим вопросам нового кораблестроения.

Штейнхауер с его людьми, как и наш морской агент в Лондоне Керпер, не слишком преуспели за проливом. Приход лорда Фишера в Адмиралтейство смешал нам все карты. Фанатик сходу отстранил нескольких офицеров, через которых мы кое-что узнавали. При нем бритты совершенно „закрылись“ от нас! И Гинце в вашей столице тоже пока не смог подтвердить всё на 100 процентов. Канцлер Бюлов от этого едва не слег в постель. Вы ведь понимаете, о какой огромной нагрузке на бюджет может идти речь.

А если еще и шлюзы…

„Так вот оно что! Эти бюрократы с их пугливым Экселенцем и перестраховщиком Тирпицем до сих пор смакуют и обсасывают нашу инфу о „Дредноуте“ и никак не могут решиться на адекватный ответ англичанам? ПрЭлэстно! Но как же все запущено…“

— Еще бы не понимать. У Вас с собой есть блокнот и карандаш, Фриц? Замечательно. Я Вам задиктую краткую сводку по ТТХ их нового линкора и линейного крейсера. Да, эта посудина будет именно так именоваться. Увы, адекватный ответ на них потянет за собой и доки, и шлюзы. Причем, шлюзы не в одном Кильском канале. В Вильгельмсхафене тоже. Плюс углубление бассейнов. Но чтобы снять Вам камень с души, скажу: все эти цифры — работа офицеров ИССП, поэтому за достоверность я ручаюсь головой.

К сожалению, в их свете немецкие проекты выглядит ущербно. Поскорее убедите Вашего шефа, что закладка больших крейсеров с пушками в 8» — уже за гранью разумного. Или Вы хотите выставить карликов против гигантов? Массовая постройка лилипутских, тихоходных легких крейсеров с 4-дюймовками — тоже чистый, незамутненный идиотизм. Офицеры «Новика» и его систершипов не в восторге даже от 120-миллиметровок. Разве Вы сами не видите, как год от года «толстеют» дестроеры у англичан и янки?

Что же касается кучки британских «скаутов», их генезис фактически завершен, он и нужен-то был для отработки паротурбинных установок Парсонса на дешевых кораблях. На следующих сериях их легких крейсеров мы, вероятно, увидим и шестидюймовки в 50 калибров. Фишер приоритеты указал: «Только турбины, нефть и самые большие стволы!» Конечно, для Круппа дуплекс — заказ на 170-миллиметровую «глупость» и кучу мелких пущенок в довесок — выгоден и удобен: нет новых вложений в технологии. Но как потом вам этим воевать? Средний калибр умер, а протвоминная скорострелка должна быть одна! Длинноствольная. И непременно с унитаром. А это 130, предельно — 140 миллиметров…

Нет, ваше стремление и дальше демонстрировать бриттам, что у немецких кораблей «труба пониже и дым пожиже» можно было бы понять, если бы на море вы оказалась с ними один на один. Но выполнить заказ Лондона на наш вынос с моря японцы не смогли. Так, спрашивается, какого дьявола вам сегодня трус… пардон, скромничать!?

— Только не стоит так горячиться, друг мой. Хладнокровно посмотрите на текущий момент со всех сторон. Сегодня мы с англичанами именно, что остались один на один. И я не сомневаюсь в том, что трезво взвесив перспективы на будущее, пока русский флот от Балтики отделен тремя океанами, малаец и его компания стараются сделать все, что в их силах, чтобы уломать короля Эдуарда на превентивную морскую войну с Рейхом.

При условии, что в Лондоне не знают о неких договоренностях у острова Готланд, вся система международных договоров играет им на руку. Разве не так?

А если знают — все гораздо хуже. Для нас. Ибо налицо гарантированная возможность побить противников по одному. Через полгода ее уже не будет. Поэтому нам придется пока сидеть тихо-тихо, как мышонку под веником. Но это — только пока…

— Резонно… Вынужден признать, что был не прав. Ваша логика безупречна, Фриц.

— Она не только моя. Статс-секретарь Тирпиц видит всю ситуацию в целом, он ясно оценивает огромный риск положения, в котором мы в данный момент оказались.

— А Император и Кабинет?

— Тоже, естественно. Как и канцлер.

— И при этом сегодня здесь происходит явная демонстрация нашего сближения?

— Да. Ибо никто не смеет усомниться ни в силе, ни в праве Германии. В нашем праве на самостоятельную и суверенную мировую политику. И в готовности защитить ее всеми доступными средствами.

Что же до главного предмета нашей беседы — реальных качеств будущих кораблей германского флота, и того, что о них напишет в своем справочнике Джен, — не волнуйтесь, Базиль. Полагаю, что у нас получится какое-то время попотчивать островитян достаточно правдоподобной дезинформацией. Если хотите, мы можем улучить момент, и я подробно проинформирую Вас о некоторых идеях в этой деликатной сфере. Мне представляется, что и вам в России обязательно надо будет предпринять подобные шаги.

— Было бы весьма интересно. Спасибо за доверие, Фриц. И прошу простить мне мою несдержанность. Надеюсь, Вы дадите мне возможность ее искупить?

— Само собой, дам. И прямо сейчас. Диктуйте…

* * *

Наблюдая со стороны за происходящим внизу, возле праздничных столов, Василий выделил для себя несколько моментов, о которых раньше не знал, или просто не заострял на подобном внимания. Так уж сложилось, что до последнего времени он предпочитал подробности военной истории Рейха нюансам здешней дворцовой «кухни». Но сегодня подлинным откровением для него стало даже не бессовестное позерство или ненасытное лестелюбие кайзера. Вильгельм II удивил Василия своим демократизмом. В сравнении с полным отсутствием такового при царском дворе, например.

Он пригласил на семейное торжество не только родню, высшую знать, армейскую и флотскую, а также чиновничью, верхушки. Благодаря любезным пояснениям фон Пригера и Штейнхуаера, Балк с удивлением обнаружил в «ближнем кругу» кайзера трех евреев — пароходчика Баллина, основателя электротехнической «империи» AEG Ратенау, а также банкира Варбурга. Среди гостей были урожденный прибалт доктор истории и философии Шиман, профессор-зоолог и художник-анималист Фризе, живописцы, литераторы. И даже театральным актерам с певцам было дозволено разделить с ним праздничную трапезу!

Чего-то подобного при других европейских Дворах нельзя было даже вообразить: времена «официальных» королевских шутов давно миновали. Тем временем в Потсдаме со всей этой «не ровней», титулованая, высшая знать Германской империи вынуждена была галантно и вежливо общаться. Вряд ли ее представители были от такого в восторге. Вот только куда было деваться всем этим «фонам» и «цу», если такие порядки завел здесь их властелин, для которого единственный высший авторитет — он сам?

Однако, одно дело — личный демократизм. И совсем другое — тяга к демократии, как к базису общественного устройства. В этом аспекте Вильгельм оставался консервативным реалистом. Даже в Германии, с ее прусским орднунгом, всеобщим средним образованием и сравнительно высоким общим уровнем культуры населения, вручать бразды правления государством политическим партиям с их лидерами-демагогами было черевато.

Регулярно распускаемые кайзером страшилки о предстоящем разгоне Рейхстага и введении режима его полного «личного правления», стали удобным средством окорота слишком ретивых крикунов из парламентских фракций, понуждая их к конструктивной работе с канцлером и правительством. Да, это плодило недовольных. Но у абсолютного большинства немцев, несмотря на то, что кое-кто откровенно посмеивался над страстью монарха к самолюбованию, Вильгельм пользовался огромной популярностью…

Глядя на оживленно общающегося со своим окружением кайзера, Василий внезапно вспомнил эпизод из прочитанных в юности мемуаров академика Крылова.

Находясь в 1913-м году в Киле, наш ученый-кораблестроитель накоротке сошелся со стармехом с баллиновского «Метеора» Шредером. На этом круизнике были применены успокоительные цистерны Фрама, а вопрос целесообразности приобретения лицензии на них для русского флота был одной из целей загранкомандировки Алексея Николаевича.

Однажды, когда они с товарищем коротали время в каюте за чаем после насыщеного трудового дня, по ходу беседы Крылов задал немцу вопрос:

— Герр Шредер, а Вы сами-то, как считаете, любовь к кайзеру в народе имеет вполне искренние корни, или же это нечто поверхностное?

— О, наш Император умеет найти путь к простым сердцам.

— И даже к Вашему сердцу старого морского волка? — с улыбкой спросил Крылов.

— Ну, судите сами, — Шредер задумчиво взглянул на собеседника, — Однажды осенним вечером мы дружеской компанией собрались в Гамбурге, в скромном кабачке за кружкой «Хольстена». Знаете, как это бывает: снаружи барабанит дождь, шумит промозглый ветер, скрипят портовые краны, а за столом — старые приятели, да добрая немецкая песня…

Как вдруг… Дребезжит колокольчик, широко отворяется дверь и… входит кайзер.

— Один!?

— Один. И даже без зонта, в мокрой шинели.

— И вы?

— Ну, мы, конечно, вскочили. Стоим, таращимся на него и молчим, как истуканы.

— А он?

— А он усмехнулся, и говорит: «Что это вы замолчали, камрады? В такую погодку на могилах моряков розы точно не распустятся[2]. Спойте-ка мне лучше „Вахту на Рейне“, да угостите кружкой пивка».

— И вы угостили?

— Ах, Алексей Николаевич! Никогда я не пел так весело, как в тот вечер, вместе с моим Императором. Тогда-то я и выпил лучшую кружку пива в своей жизни…

— Ну, а что же было после?

— Потом он посидел еще немного с нами задумавшись, встал, и со словами «Спасибо вам, друзья. Вы славно проводите свое время!» вышел…

Эпизод этот имел место после марта 1901-го года, когда в Бремене на Вильгельма было совершено покушение анархиствующим психом: кайзер был ранен брошенным ему в лицо куском рельса. Пожалуй, после подобного прецедента иной правитель запросто мог бы отказаться от «излишней близости» к простым подданным.

Не таков был Вильгельм. Страх прослыть трусом в глазах народа был в нем сильнее любых личных опасений. И справедливости ради, сопоставляя факты, нужно согласиться, что «трусоватость» германского монарха в большей степени относилась к возможности испортить публичное реноме или проиграть в «Большой мировой игре», как «император и король», чем к вульгарному бытовому страху за себя, любимого.

К сожалению, о «хождении в народ» царя Николая II говорить не приходится. Ничем подобным наш будущий самодержец не отметился даже в молодые годы. Согласитесь, но вечерять с шампанским в офицерском собрании лейб-гвардии гусарского полка совсем не одно и то же, чтобы взять, да в одиночку заглянуть «на огонек» в трактир, где ведут свои задушевные беседы и поигрывают в «фанты» нижние чины. Это вам не по Кшесинским и ей подобным «картофелинам»[3] шастать…

Кстати, как доверительно, на ушко, сообщил Балку Тэпкен, кое-кому из лиц низших сословий дружеские отношения с кайзером принесли дворянские титулы. И даже ренты! Вильгельм II был чужд традиционных условностей во многом. При желании, или просто под настроение, он мог «за песни жницу сделать» если и не королевой, то баронессой — запросто. «Царь я, или не царь?»

С другой стороны, Василий узнал, что Вильгельм просто от скуки или под юморок мог назначить кого угодно своим «шутом на час». Любого! Даже самого заслуженного и бравого вояку, сановника или министра! И получалось, что песни и пляски вприсядку Семена Михайловича Буденного перед Сталиным и поддатой компанией из цековского Политбюро — просто невинные, дружеские шуточки в сравнении с генерал-адъютантами, танцующими балетные па в сапогах и гламурных пачках.

На минутку попробуйте-ка представить себя на месте престарелого гофмаршала, по команде Экселенца отбивающего во главе едва живой от морской болезни свиты поклоны и приседания на предательски ускользающей из-под ног, мокрой палубе «Гогенцоллерна», штормующего где-то у берегов Ютландии. «Если жив пока еще — гимнастика?»

Неужели никому из оказавшихся в подобной унизительной ситуации, даже в голову не приходило просто плюнуть, развернуться и выйти, да хоть за борт, сказав на прощание: «А не пошло бы ты далеко и лесом, Ваше величество?»

Орднунг? Или что? Информация к размышлению: их нравы, как говорится. И с чего мы так удивлялись, как горделивые германские генералы и фельдмаршалы позволяли вытирать о себя сапоги сбрендившему от собственного величия отставному ефрейтору? Похоже, что в коллизии офицерской чести и догмата «начальник ВСЕГДА прав», догмат победил здесь давно. Вот вам, Василий Александрович, еще один штришок к портрету воинствующего пруссачества. «Ты начальник — я дурак!» — ist das axiom? Natürlich!

* * *

Вечер перестал быть томным и торжественно-респектабельным моментально, словно по мановению волшебной палочки рассерженной волшебницы, которую почему-то на этот праздник жизни забыли пригласить. Нет, невеста Кронпринца не уколола себе пальчик вилкой. Не превратились в тыквы катера у пристани, не трансформировалась в мышат с крысятами многочисленная ливрейная прислуга. Но…

Огласивший округу истошный женский визг, которому через секунду-другую начали вторить еще несколько комплектов дамских голосовых связок, был способен заставить вскочить или шарахнуться подальше от эпицентра этих килогерц и децибелл кого угодно. Что, собственно, и произошло. Но, слава богу, поднявшаяся суета и суматоха не означали ничего серьезного. Всего-то одна маленькая, безобидная летучая мышка…

Бедняжка в погоне за мотыльком, привлеченным светом фонарей, самую малость не рассчитала траекторию стремительного полета и… бац! Внезапно оказалась прямо на шляпке супруги канцлера Бюлова. Смех, шутки, веселье, как говорится…

Но внимание Балка привлекло иное событие. Пока госпожу канцлершу приводили в чувство веерами и уксусом, а ее подругам и прочим сочувствующим особам суетящиеся кавалеры подливали освежающего шампанского, несколько действующих лиц по-тихому, бочком-бочком, оставили застолье. И стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, удалились в дворцовые покои. Василия их уход весьма заинтересовал, поскольку трое из участников побега от коллектива являлись объектами его повышенного внимания.

«Итак, что мы имеем: Петрович, кайзер, Тирпиц и пара неизвестных фигурантов во фраках собрались учинить междусобойчик. Занятно. Только кто они, эти двое?»

— Вижу, Вы заинтригованы, любезный Василий Александрович? — негромко спросил Ревентлов, склонившись к уху Василия, — Может быть Вы не знаете господ, вышедших вместе с вашим адмиралом, статс-секретарем Тирпицем и Его Величеством?

— Как Вы проницательны, граф. Откровенно говоря, не знаю. А хотелось бы.

— Нет ничего проще. Эти двое — наши лучшие корабелы. Что постарше и с бородкой, — доктор Иоганнес Рудольф, главный строитель флота. Все линкоры и крейсеры последних типов спроектированы под его руководством. А тот, что помоложе, с усиками и в пенсне, — это доктор Ханс Бюркнер, правая рука Рудольфа. Он гениально «считает» корабль. Между прочим, предложенные им методики позволили нашим инженерам наконец-то избавиться от хронической строительной перегрузки на новых кораблях. Поговаривают, что в скором времени он займет кресло вице-директора проектного департамента Маринеамт: Экселенц за последние месяцы явно охладел к бедняге Иоганнесу, так что…

— Благодарю, дорогой Эрнст. В самом деле, компания подобралась прелюбопытная. Но разве таланты Бюркнера «тянут» лишь на «вице»? Один из моих сведущих знакомых считает его гением, — Василий с улыбкой многозначительно приложил палец к губам, — Не просто так Всеволода Федоровича пригласили в столь узкий профессиональный круг. Вам так не кажется?

— Директором — главой департамента К1 — является контр-адмирал фон Эйкштедт. Это пост больше административный. На нем — планы, работа с верфями, согласования цен. И, конечно, при определении концептуальных моментов, как по типам кораблей, так и по программам кораблестроения, слово Эйкштедта решающее. После Тирпитца, естественно. Но в вопросе непосредственного проектирования Рудольф первая фигура. Пока, во всяком случае. И я согласен: разговор шефу вашего МТК, несомненно, предстоит интересный.

— Жаль только, что нам его услышать не придется, — делано вздохнул Василий.

— Так, а в чем проблема? Разве после их общения Вы не сможете найти возможность доверительно порасспросить обо всем своего бывшего командира?

— Конечно, мы с Всеволодом Федоровичем в хороших отношениях, но не настолько, чтобы я мог позволить себе подобное. Для меня это выглядит неэтичным. Возможно, Вы, как журналист, более свободны от условностей, Эрнст, и поэтому так не считаете, но…

— Вот как? А с точки зрения офицера ИССП?

— Это иное. Нужны веские основания. Здесь не тот случай. И наше любопытство вряд ли будет удовлетворено, любезный граф.

— Мне кажется, или я наконец-то понял Вас, Базиль? Поразительно, но передо мной стоит разведчик-моралист… — «уколовшись» о красноречивый взгляд Василия, Ревентлов в полголоса рассмеялся, примирительно протягивая руку, — Не обижайтесь же, ради Бога, мой дорогой. Настырное любопытство — оборотная сторона моей профессии.

В наше время информация правит миром. Да, через феномен общественного мнения. Но первична — именно информация. И чтобы овладеть ею и иметь возможность творчески использовать, порой, действительно забываешь о многих ограничениях. И даже о рамках приличий. Есть такие поприща, где в белых перчатках успеха не добиться. Согласны?

Возможно, именно поэтому я вышел в отставку, Базиль. Хотя временами и сожалею об этом, — Ревентлов печально усмехнулся, — Но у свободы есть свои плюсы. Кстати, о том, что все эти условности, традиции, сословные и должностные поведенческие клише для свободной личности лишь тяжкие вериги, Вам много лучше меня сможет рассказать моя дорогая сестренка, Франциска. Я вас непременно познакомлю. Как-нибудь. Ей нравится открывать глаза на этот мир талантливым и умным, но излишне зашоренным людям.

Что же до вызвавшей наш общий интерес беседы, проходящей сейчас за закрытыми дверями, полагаю, можно о ней никого не расспрашивать. Много не потеряем. Лично мне ясно и так, о чем пойдет разговор. Строго по секрету: Экселенц на днях рвал и метал из-за того, что ваш флот упрямо не желает заказывать частным фирмам Германии постройку линкоров. Ему доложили, что царь Николай вознамерился работать в этом направлении с Виккерсом. Суверена это здорово задело за живое, а он не из тех, кто молча таит обиды.

Я думаю, «русского Нельсона» сейчас хорошенько ставят на орехи. Ходят слухи, что именно с его подачи Захароф получил от царя-батюшки карт-бланш. Вот пусть теперь и объясняется: почему мы, без пяти минут союзники России, болтаемся за бортом, а греко-британский проходимец загреб себе весь банк. Согласитесь, Базиль, отдавать такие деньги своим без пяти минут врагам, как минимум, не слишком разумно. Да, к тому же, едва ли тактично по отношению к нам, вашим искренним друзьям. Или я не прав?

Ответить напористому графу было чем. Но Василий не успел. Внезапно возникшее движение в мансарде, топот, отрывистая речь рапорта офицера, бдящего выход на балкон, и совпавшее с этим, словно перед сменой театральных декораций, появление массовки в виде озабоченной команды прожектористов, бесцеремонно прервали сиесту с разговорами теплой компании Пригера. Похоже, начиналось обещанное Ревентловым шоу, а значит, пора было «сматывать удочки» и спускаться вниз.

Ага. Только, щас-с-с…

Широкое, двухстворчатое окно мансарды внезапно распахнулось, и зычный голос кайзера внес в сценарий их ретирады определенные коррективы:

— Так вот где прохлаждаются мои моряки! Великолепно. Эти хитрецы бросили дам на произвол армейцев, а сами нашли ветерок на верхнем мостике? Кстати! Как я вижу, и наш неподражаемый капитан фон Балк тоже здесь?

— Так точно, мой господин!

— Базиль, не грохочите так каблуками. Мы сейчас не на службе. Господа, вы можете спускаться в партер, на набережную, а мы постоим немного тут, на галерке…

Эй, Базиль! А Вы куда? Постойте, я Вас не отпускал. Ну-ка, ступайте к нам. Идите же, идите! Не стойте столбом, черт подери!..

Ха!.. Вы взгляните-ка на него! Нет, конечно, можно и так, прямо через подоконник перемахнуть. Я сам, когда был мальчишкой, часто так делал…

«Положим, не так. Чтобы именно так, по-зрячему, входить в окно, надобно кое-что усвоить теоретически, а потом закрепить практикой регулярных тренировок. Ну, да ладно, главное, никого не зацепил, ногу никому не отдавил. Но Бюркнер, похоже, до сих пор не понимает, как у меня получилось вписаться в щелку между ним и Петровичем, никого не помяв при этом.

Однако, здравствуйте. И… проехали. Со свободными-то лапками это элементарно, господа. Вам бы с парочкой „Вихрей“ в руках попробовать…»

Глава 6

Проводы по уму

Потсдам. 27–29 июля 1905-го года

«Похоже, третья часть Марлезонского балета обещает нехилую интригу. Людендорф, Пригер и их любопытные парни могут показаться спарринг-партнерами для разогрева.

А Петрович наш угодил как кур в ощип. Эти четверо — калачи тертые. И именно они определяют всю кораблестроительную политику Дойчерайха. Интерес их к Рудневу с его реформаторским „зудом“ понятен. Но какого рожна меня-то Вильгельм затащил в этот их крупнокалиберный, интимный междусобойчик? Такие моменты называют своевременным вмешательством высших сил…»

Пока кайзер в своей неподражаемо нагловатой манере, похлопывая Балка по плечу, расхваливал его мэтрам германского кораблестроения, Василий пытался по физиономиям собравшихся понять, как протекало их общение до его «явления народу».

«Петрович возбужден и зол. Прятать эмоции — не его конек. Значит, с кем-то тут уже успел сцепиться и наговорить лишнего. На круглой мордашке герра Бюркнера играет самодовольная улыбочка „а ля Мона Лиза“. Получается, что под горячую длань Руднева угодил не он. Вилли — полное благодушие и доброжелательность. Раз так, все пока идет по его плану. Вопрос: а по какому? Тирпиц монументален и непроницаем, как памятник или тертый судья в ходе жарких прений сторон. Зато на картинно надувшегося, обиженного на всех и вся Иоганнеса Рудольфа, без улыбки не взглянешь. Стало быть, душка Петрович хорошенько накрутил хвоста творцу „пятиминутных линкоров“. Как и мечтал. Вдобавок, при начальстве и подчиненном, метящем в его кресло. Бестактный засранец…»

— Базиль, как Вы думаете, зачем я Вас пригласил к нам, на огонек?

«Никогда такого не было, и вот — опять? Прости любимая, так получилось…»

— Не могу знать! Ваше величество!

— Я же сказал, мы не на службе. Перестань паясничать и жрать начальство глазами. На самом деле, мой дорогой, я хочу, чтобы Вы выступили арбитром в нашем маленьком споре с адмиралом Рудневым, Вашим бывшим командиром на крейсере.

— Но, Ваше величество, как я могу?..

— Элементарно. Вы ведь артиллерист, Базиль, не так ли? Начали войну плутонговым командиром у шестидюймовых орудий?

— Так точно! Но сразу после боя у Чемульпо…

— Базиль, я знаю послужной список Василия фон Балка не хуже тебя. И понимаю, что хороший артиллерийский офицер останется таковым всегда, где бы ему не приходилось служить. В том, что ты — хороший офицер, ни у кого из собравшихся сомнений нет. Кроме того, мой дорогой, ты как нельзя лучше подходишь для этой роли еще по одной причине. Угадай-ка, попробуй, по какой?

— Э… Ну…

— Ха! Я знал, что он не догадается, господа! А Вы, кстати, как думаете? Почему наш юный друг подходит на роль арбитра вашего спора прямо-таки идеально? По сравнению с любым другим русским офицером или адмиралом, из числа присутствующих сегодня в Потсдаме, во всяком случае. Неужели не поняли до сих пор?

— В данный момент он не служит в российском флоте. Следовательно, если Всеволод Федорович вдруг соизволит на него прогневаться, то крупными неприятностями этому милому юноше сие не грозит.

— В яблочко, как всегда! Иногда ловлю себя на мысли, господа, что славный дружище Тирпиц умеет читать мысли. Альфред, признавайтесь нам честно: из Ваших досточтимых прапрабабушек на кострах никого не сжигали? — Вильгельм задорно расхохотался своей маленькой, элегантной шутке. После чего, внезапно нахмурившись, прямо и пристально взглянул Василию в глаза, — Смех — смехом, Базиль. Но на самом деле вопрос стоит очень серьезный. Возможно, не к месту здесь было и обсуждать его. Но, так уж вышло…

— Простите, Экселенц, но таких подробностей своей родословной я не припоминаю. Хотя, по поводу выбора Вами третейского судьи, позволю заметить, что Великий князь…

— Полно, Альфред! Наш дорогой Александр Михайлович, несомненно, тоже человек с флотской жилкой. Справочники, издаваемые им с любовью и тщанием, весьма хороши. Но будем реалистами: его претензии на уровень серьезного военно-морского теоретика и знатока законов корабельной архитектуры несколько завышены. Как, кстати, и уровень притязаний в плане административном. К тому же, он не артиллерист, а личное участие его в войне свелось к проводке транспортных конвоев. Да, дело ответственное и важное, никто не спорит, но… Вы же меня понимаете…

Беспардонно навесив на августейшего адмирала, дядю и друга царя, ярлык «слабой профпригодности», Вильгельм вновь повернулся к Василию:

— С адмиралом Тирпицем ты знаком. Теперь я намерен представить тебе двух моих лучших корабельных архитекторов, докторов Рудольфа и Бюркнера. Они понимают, что молодость не помеха для светлого ума, поэтому ты можешь не стесняться, высказывая свои мысли и соображения.

Уясни: перед тобой не чопорные ходячие коллекции титулов, званий и орденов, а пятеро людей, для которых Его Величество Военный Корабль значит нечто большее, чем просто «самоходная, плавучая, артиллерийская платформа». И как ты, несомненно, уже понял, о кораблях у нас и шла речь. И об их пушках.

Во время недавней поездки Государя Николая Александровича и Кронпринца на Тихий океан, наши многоуважаемые адмиралы Альфред и Всеволод обсуждали, какими могут стать будущие линкоры и большие крейсеры Германии и России. Ведь они должны, как минимум, на равных соперничать с теми проектами, которые ушлый Фишер и шайка его сообщников в обстановке глубокой секретности воплощают в стали, чугуне и бронзе на портсмутских верфях.

Я не намерен доискиваться до причин того, каким образом твой бывший командир оказался осведомлен об особенностях проектов кораблей, в данный момент находящихся на чертежных досках моих конструкторов, полнее, чем я мог себе вообразить. Главное, этот факт свидетельствует еще и о том, что его данные по линкорам, строящимся сейчас за Английским каналом, скорее всего, также достоверны. И это — положительный момент.

Но для меня принципиально важно, что наш любезный Всеволод подверг результаты трудов докторов Рудольфа, Бюркнера и их компетентных помощников уничижительной критике. Особенно, в отношении артиллерийской мощи. От торпедного же вооружения на линкорах и больших крейсерах он предлагает нам и вовсе отказаться, что пришлось не по душе адмиралу Тирпицу. И не ему одному, кстати.

Поскольку разработки инженеров Маринеамт представлялись мне прогрессивными и сбалансированными, воспользовавшись оказией, я задумал подстроить моим корабелам очную ставку с адмиралом Рудневым. Идея оказалась полезной. Хотя вышло так, что по ходу нашего оживленного обмена мнениями, мне, Альфреду и Хансу пришлось едва ли не в буквальном смысле пару раз разнимать его и герра Рудольфа…

Базиль, твой бывший командир всегда с таким жаром отстаивает свою точку зрения?

— Полагаю, что об этом лучше всех должен быть осведомлен японский премьер, Ваше величество. Говорят, маркиз Ито едва не свалился с трапа после переговоров в Токийском заливе, которые с нашей стороны вел Всеволод Федорович.

— Дипломатично, но понятно. О tempŏra, omores!..[4] Однако, мой дорогой, нам нужно принять ответственные решения, а на фоне бурлящих эмоций запросто можно ошибиться. Amīcus Plato, sed magis amīca verĭtas[5], как говорил Аристотель…

— In vino verĭtas…[6]

— Хм…и к чему это ты, Базиль?

— Ваше величество позволит коротенькую притчу из русского фольклера?

— Ну, почему же — нет? Послушаем. Только, чур, не слишком долгую.

— Просыпается однажды утром Илья Муромец, русский былинный богатырь. Очень хочет водицы испить и отправляется к колодцу. По пути ему попадается Змей Горыныч. Это такой наш огнедышащий дракон, с тремя головами на длинных шеях. Только шеи-то у него кто-то взял, да узлом и завязал… Пожалел Илья Змея, распутал, а бедолага даже не поблагодарил, улетел, куда глаза глядят.

Топает Илья дальше, глядь, а перед ним на дереве, за ноги привязанный, болтается вниз головой Соловей-разбойник. Это такой наш тролль, вор-грабитель с большой лесной дороги. Чуть живой висит, даже глаза из орбит повылезли. И его Илья пожалел. Отвязал. Уполз Соловей в кусты. И «спасибо» не сказал, как и Змей.

Наконец, приходит наш богатырь к колодцу. А там…

«Петрович явно из последних силенок сдерживается, чтобы не заржать. Ждет, гад болтливый, про извращенное растление несчастной Яги посредством черенка от метлы…

Конечно, подхлестнуть немцев к гонке килей с островитянами, причем, к правильной гонке правильных килей, — надо. Но язык твой, что хуже любого помела, на этот самый черенок и стоило бы намотать… Подонок! Однозначно, — подонок…»

— А там, с ведром колодезным на голове, будто псинка на цепи сидит Баба-Яга. Это наша лесная ведьма. И так, и этак крутится бедная, а ведро стащить не может: крепко ей кто-то его нахлобучил. Пожалел и ее Илья, сдернул помятую емкость одним мизинцем.

Как увидала Баба-Яга Муромца, на коленки со страху шмякнулась. Христом Богом отпустить молит. Удивился Илья, поднял ее, отряхнул, и спрашивает старушенцию, — что, мол, здесь приключилась за напасть жуткая? Кто это их всех… так?

Пригорюнилась Яга, всплакнула. Потом посмотрела тоскливо на своего избавителя, да и говорит: «Ох, и добрый же ты, Ильюшенька. Когда трезвый…»

— Замечательно… Намекаешь, стало быть, что серьезные дела за бокалом не делают? — Вильгельм прищурился, смерив Василия критическим взглядом с головы до пят, — Вот поживи-ка сперва с наше на свете, а потом уж — и осуждай. Мы сегодня все здесь в равном положении, между прочим. Не заметил? И как посмотреть еще, кто больше вкусил даров Бахуса: ты, или твой многоуважаемый бывший командир. Это, да еще молодость, пусть послужат хоть какими-то оправданиями твоей дерзости. Но. Никогда так не шути с нами на трезвую голову. Не рекомендую…

Эх, господа, а чертовски завидно иногда смотреть на такую вот славную молодежь! Вспоминаю, как мы чудили в их годы, какие дерзновенные планы строили, какие цели сжигали огнем наши сердца, как из-за них ополчались на нас «замшелые» авторитеты…

Да, прекрасные были времена! Был азарт, был восторг, был яростный напор. Но как много подводных камней и подлостей людских оказалось на пути к их достижению за прожитые годы. Сколько было неверия, скепсиса… И даже здесь, у меня дома! А сколько костной, зажравшейся лени? Сколько палок в колеса и низкого газетного пасквилянства?

Все мы преодолели, сокрушили. И пробудили Германию! Развернув ее крылья над океанскими просторами, мы явили Миру тевтонскую мощь нового времени. Грандиозные достижения единого Рейха нашей нации ныне подают великий пример другим народам.

И что же в ответ от Мира получили немцы? Совсем немного искренних друзей, зато вдосталь завистников. Конечно, если сердечные отношения и воинское братство с великой Российской империей вновь обретут ту нерушимую крепость, как во времена моего деда и Императора Александра II, на все происки недругов Германии и России нам можно будет смотреть с улыбкой ледяного презрения. Или пресечь их раз и навсегда, если эти господа в своей ненависти к нашим державам совсем «потеряют берега».

Не могут же вечно продолжаться интриги справедливо наказанных лягушатников? Все эти вопли лаймиз об угрозе их исключительности, их монополии на моря и заморскую торговлю? Или косые взгляды самураев и их дружков среди американских дельцов с того самого дня, как первые наши якоря легли на дно в бухтах Циндао и Порт-Артура? Может быть, «открытые двери» в их понимании открываются только в одну сторону? Сначала сами научитесь делать свой товар с немецким качеством и предлагать его за нашу цену, а потом можете вопить про недобросовестную конкуренцию!

Конечно, нас никто не способен застращать. Брюзжание обиженных на собственную импотенцию не стоит внимания. Однако, в данный момент Германия, равно как и Россия, столкнулась с реальным вызовом. Похоже, эти крохоборы островитяне во главе с моим дражайшим дядюшкой и малайским фокстерьером-полукровкой всерьез вознамерились проверить нас на прочность. Расклад сейчас обещает быть похлеще, чем перед японской авантюрой, подстроенной царю на Дальнем Востоке. И на этот раз бритты сами готовятся вступить в игру. Значит, впереди маячит большая война в Европе, господа.

Если мы примем вызов, брошенный нам с новым стандартом британского линкора, а не принять его позорно, это потребует от нас колоссального финансово-экономического напряжения. К сожалению, Россия в настоящее время не может позволить себе флотскую программу таких масштабов, на которые мы расчитывали. Об этом меня уведомил царь, а сегодня подтвердил Александр Михайлович. Поэтому многие грандиозные хозяйственные планы, такие, как прокладка Среднегерманского канала, нам придется отложить. Думаю, как минимум вдвое придется растянуть по срокам перевооружение армейской артиллерии. И серьезно сократить программу по подготовке ландвера.

Представляю, какой визг поднимется в Рейхстаге, ведь без новых налогов мы в такой ситуации не обойдемся. О крупном сокращении расходов на армию речи быть не может, — галлы намерены в следующем году перераспределить 20 процентов их морского бюджета в пользу сухопутных сил, и обсуждают увеличение срока службы по призыву на год…

Следовательно, — налог на наследства. Бедняга Бернгард, вот кому не позавидуешь.

Кстати, раскритиковав «Дойчланды» и новые большие крейсеры, наш русский друг Всеволод несомненно прав по-существу: начав строительство таких линкоров и больших крейсеров, англичане сами обнулили счет. Их сегодняшнее подавляющее превосходство в числе броненосцев и броненосных крейсеров в самое ближайшее время окажется даже не второстепенным фактором, а величиной пренебрежимо малой.

И в этом кроется уникальный исторический шанс Рейха, господа! Англичане ждут нашей капитуляции. Они не смогли точно оценить ни реальную мощь промышленности Германии, ни упорство и целеустремленность немецкого народа. И поэтому сейчас, пока они не слишком далеко ушли со старта, поистине — каждый месяц для нас на вес золота.

Но, главное, мы должны четко уяснить: Германия не может отныне позволить себе постройку линкоров, качественно уступающих новым проектам Фишера. Поскольку, по мере роста численности линейных кораблей новейшего типа, все нынешние броненосцы будут стремительно обесцениваться. В бою любой из них продержится пять минут против «Дредноута». А не только «Дойчланд» или «Брауншвейг». Так что, дорогой мой Иоганнес, зря Вы все пассажи адмирала Руднева воспринимаете исключительно на свой счет.

По поводу же 170-миллиметровой пушки и её перспектив на капиталшипах нового типа, мы, пожалуй, зададим вопрос нашему милому корветтен-капитену, а то что-то он загрустил после дружеского щелчка по носу. Не смейте обижаться на меня, Базиль! Разве Вы не знаете, что дуться на Императора и короля в Германии моветон для всех, кроме его любимой таксы?

* * *

Надо сказать, что настроение у Василия и в самом деле было подпорчено. Только не из-за выговора кайзера, который представлялся вполне справедливым: бестактность со стороны «мальчишки» Балка действительно имела место. Но куда больше беспокоило, не начинают ли сбываться его самые дурные предчувствия в отношении Петровича?

«Когда фуфел в подпитии, никакого скополамина не надо. Из-за откровений этого правдоруба они уверены, что у Эйкштедта в чертежных засели „кроты“ ИССП. Конечно, если на таком фоне кайзер поменяет неврастеничного ретрограда Рудольфа на Бюркнера пораньше, чем в нашей истории, то само по себе оно не плохо: германцы скорее и агрессивнее вступят в „гонку килей“.

С другой стороны, на нас падают разные паршивые подозрения, в результате чего первыми нехилых „люлей“ отгребут Пригер, Гинце и вся их гоп-компания. А в ведомстве Тирпица грядут неизбежные чистки. Сие не есть зерр гут, поскольку под раздачу попадут невиновные люди. Что же с того, что они немцы? На душе все равно вельми погано. Это только разные интеллигентствующие либералы считают, что походя поломать человеку жизнь для офицера спецслужб — сексуальное удовольствие…

А Вилли-то от циферок Петровича реально прифигел. Только не хватало нам косых взглядов потенциального союзника! Силенок у Конторы пока маловато для работы против австрийских и антантовских коллег, а благодаря такой засветке и германцы вынуждены будут усилить работу „на русском“ направлении, особенно по линии контрразведки…»

На фоне таких невеселых рассуждений очередной «улет» кайзера в формат лекции о текущем политическом моменте и международном положении не вызвал у Балка ничего, кроме досады по потерянному времени.

«Бедный, бедный Мишкин… Теща — самодовольная ханжа. Тесть — самовлюбленный зануда-павлин. Одно радует: у такой парочки каким-то образом вырос вполне вменяемый старший сын. И дочь — нормальная девчонка. Видел я ее фотки, что она прислала Михаилу весной. Есть там и юмор, и наблюдательность, и полет души. Значит, воспитатели были хорошие, а папику, занятому любимым флотом и армейскими военными игрищами, было не шибко до деток. В данном случае, оно и к лучшему…

Господи, но как достал ее венценосный родитель своим пустопорожним трепом. Не по-деццки, чесслово! Бесят такие пьяные базары…»

Пробыв в окружении кайзера лишь несколько часов, Василий уже по горло был сыт трескучим монаршьим самолюбованием. А высокопарные замполитовские рассуждения на темы, весьма далекие от дел насущных, обрыдли еще восемьдесят лет тому вперед.

Но внезапно, в обычной манере лихого перескакивания с темы на тему, Экселенц возвратился к главному. К пушкам…

«Хвала всевышнему! Товарищ Бог, или кто там у нас еще есть наверху, услышал мои молитвы…»

— Что ты нам скажешь, Базиль: как бы повернулось дело, если во время боя в порту Чемульпо у тебя в плутонге были не шестидюймовки Канэ, а крупповские «игрушечки» в 170 миллиметров?

— На «Варяге», Ваше величество? Германские SKM 170/40?

— Именно.

— Думаю, шансов на прорыв у нас было бы меньше. Или не было бы совсем.

— Ты серьезно!? — Вильгельм был слегка ошарашен таким ответом, — Но ведь снаряд у Круппа тяжелее на двадцать килограммов и способен пробить гарвеевскую плиту в 190 миллиметров! На «Асаме» пояс тоньше, а казематы и башни — так, и вообще, 6 дюймов…

— О том и речь. Если башни и казематы японца становились нам по зубам, Всеволод Федорович мог отказаться от авантюры с разменом «Корейца» на «Асаму». Спасительной, как показал бой. Вместо этого он мог поставить все на шанс вынести японцам главный калибр при контргалсовой стрельбе. В таком случае мы неизбежно получали серьезные повреждения, что сказалось бы на скорости хода и артиллерийском потенциале.

И не забывайте, пожалуйста, раз мы говорим о «Варяге», то на нем более тяжелых пушек Круппа можно было бы разместить не больше восьми штук. И потеря всего двух стволов, — уже минус четверть от веса залпа. Противников — шестеро. Скорострельность немецкой пушки на 25 % хуже…

— Верно, но для раздельного заряжания, Василий Александрович. Когда используется унитарный патрон, орудие Канэ практически вдвое превосходит по этому параметру 170-миллиметровку Круппа. И это при том, что на французской пушке обычный поршневой затвор Банжа, а на эссеновской — более прогрессивный клиновый.

— Так точно, Всеволод Федорович. Только унитары к шестидюймовкам тяжелы. Они «ушатывают» заряжающих за четверть часа. Но Вы согласны, что хоть с «круппами», хоть с «канэшками», при попытке прорыва «в лоб» участь «Варяга» была бы печальной?

— Не сомневаюсь. Ваше величество позволит мне высказать пару замечаний?

— Само собой, адмирал.

— Во-первых, это была не авантюра, а продуманный риск. Да, на грани фола. Сколько седых и выпавших волос мне стоил тот день, бог знает. Но много — факт. К сожалению, даже в том случае, если бы мой крейсер имел на баке и юте по 8-дюймовке, в прямой артиллерийской дуэли «Варяга» с «Асамой» самураи нас бы непременно раскатали. Грудь в грудь армстронговский корабль объективно сильнее.

А во-вторых, простите, Ваше величество, но мы здесь вели разговор об этой пушке Круппа применительно к линейным судам: будущим линкорам и линейным крейсерам. А пример с «Варягом», бронепалубным разведчиком и истребителем торговли, в данном контексте совершенно неуместен. Зачем смешивать кислое с пресным?

С Вашего разрешения, и если никто не возражает, позвольте кратко повторить для Василия Александровича соображения, в том числе по части артиллерии, коие вызвали столь бурную реакцию уважаемого коллеги Рудольфа? Честное слово, и в мыслях не было кого-то оскорбить. Просто для меня, получившего некоторый военный опыт, существуют факты, доказывать которые нет смысла. Нежелание высокого начальства русского флота и кораблестроения признать очевидность хоть части из них до столкновения с японцами, была оплачена дорогой ценой. Потерянными кораблями и жизнями моряков, моих боевых товарищей. Разве вам не хочется учесть наши ошибки, чтобы поменьше наделать своих?

— Конечно, дорогой Всеволод! Какие могут быть возражения?

— Тогда позвольте начать с того, чего не будет на линейных судах, эскадрам которых предстоит лет через десять-двадцать оспаривать господство на морях. На них не будет дерева и угля. На них не будет многоцилиндровых паровых машин, не будет шлюпок. У них не будет ни таранов, ни торпедного вооружения, равно как и артиллерии среднего или промежуточного калибра.

Дерево будет исключено, как горючий материал, питающий пожары. Палубы будут покрыты линолеумом или специальной, негорючей заливкой, на которой не скользит нога в обуви. На смену углю придет жидкое топливо — нефть и мазут, а паровым машинам — турбины, вдвое, даже втрое превосходящие самые совершенные из них по мощности.

В боевых походах на борт вместо шлюпок будут приниматься спасательные плоты, не теряющие плавучесть при массе осколочных повреждений. Шлюпки же и катера будут корабельным инвентарем мирного времени.

Таранные штевни и мины Уайтхеда, как оружие ближнего боя, бессмысленны уже сегодня. Дальность эффективного огня главного калибра подходит к пяти-шести милям, новые пушки будут стрелять два раза в минуту, и бой закончится прежде, чем линкоры сойдутся на пистолетный выстрел. Поэтому рассуждения уважаемых коллег Тирпица и Рудольфа о «куче» и «свалке», о «торпедном залпе», о хитрых тактических приемах на подобный случай и необходимости их учета при выборе схемы расположения башен ГК, вызвали у меня столь громкий смех. Который кто-то мог посчитать обидным.

Огромная дальность эффективного огня больших орудий и возросшая скорость хода, ставят на «линкорной рукопашной» жирный крест! Из чего следует, что ВСЯ артиллерия главного калибра, а на новых кораблях на нее будет приходиться порядка 90 % от веса их суммарного залпа, должна иметь возможность вести огонь на оба борта и участвовать в пристрелке. Как можно не учесть столь очевидные моменты? — похоже, Петрович вновь заводился, глядючи на скептическую мину, которую изобразил на физиономии главный строитель Кайзерлихмарине, — Я просто не в силах этого уразуметь, господа!

Пусть не обижается на меня многоуважаемый герр Иоганнес, но сегодня предлагать и упрямо отстаивать схемы линкоров с побортным размещением двух третей башен ГК, — значит или не понимать сути современного линейного боя, для которого проектируются корабли вашего флота, или… Прошу Ваше величество простить вынужденную резкость, или это выглядит как сознательное вредительство! Варианты со старческим маразмом и прочим нездоровьем исключаю, поэтому за проявленные мной горячность и бестактность, почтительно приношу любезному герру Иоганессу свои извинения.

Что же касается 170-миллиметровой пушки, — быстро продолжил Петрович, заметив, как кайзер легким манием пальца осадил едва не взорвавшегося от переполняющих его эмоций Рудольфа, — Здесь все очевидно. Тяжелый средний калибр и облегченный главный — это «визитная карточка» немецкого флота. И Ваша, в первую очередь, доктор Иоганнес.

Десять лет назад сия концепция Дитриха выглядела привлекательно. При умеренных размерах и дешевизне кораблей, у них были неплохие шансы в бою с «Соверенами» или галльскими «грандотелями». Ахиллесова пята первых — небронированные оконечности и открытые барбеты, вторых — огромная площадь безбронных надстроек и борта.

Но Вы стали главным строителем флота в год закладки британцами «Формидэбла», герр Иоганнес. Вы не могли тогда не изучить тактико-технические характеристики этого корабля. Его пояс, барбеты и башни были неуязвимы для «Кайзеров». Следовательно, их главный калибр в 240 милимметров уже в то время не мог считаться линкорным!

Вы семь лет назад знали об этом. И чем ответили англичанам? «Виттельсбахами» с точно таким же вооружением, как и у «Кайзеров». А затем двятью кораблями с лишь чуть-чуть «подрощенными» калибрами их главной и средней артиллерии. До 280-и и 170-и миллиметров, соответственно. Но даже в таком виде каждый из них получился заведомо слабее не только нынешнего «Нельсона», но и «Кинга Эдуарда VII», спущенного на воду два с половиной года назад! 280-миллиметровки не расковыряют «Эдуардам» главный пояс и башни. Разве что в упор. А возможность их ручной перезарядки слишком слабая компенсация за недостаточную бронепробиваемость…

Да, 170 миллиметров для среднего калибра больше, чем 150. Но у англичан и каземат уже с броней в 7 дюймов. На дистанции в 50–70 кабельтов снаряд вашей крупповской 170-миллиметровки не способен пробить даже 4–4,5 дюйма вертикальной брони, что делает непроницаемым для него даже верхний пояс и оконечности британского «стандартного» броненосца. В итоге, «грозная» батарея распрекрасных 170-миллиметровок оказывается просто мертвым грузом. Как говорится: привет, приплыли. Finitalacоmmedia!

Сопоставлять «Дойчланд» с американским «Коннектикутом», «Либертэ» и будущим 19-тысячетонным французским турбинным линкором есть необходимость?

Тоже смысла не вижу, Ваше величество, ибо все очевидно. Потому меня и выбесило, что после получения определенной информации, чудесным образом, с огромным риском добытой нашей разведкой, у Вас в Маринеамт продолжают цепляться за неадекватные для главного калибра 280 миллиметров. Но мало того! Ваши адмиралы и кораблестроители до сих пор на полном серьезе рассматривают 170 миллиметров, этот, с позволения сказать, — «весьма оригинальный» калибр, избыточный и недостаточно скорострельный для борьбы с эскадренными миноносцами, и абсолютно бесполезный в завтрашнем линейном бою, в качестве вспомогательного для будущих линкоров и больших крейсеров.

Конечно, я понимаю, что в Северном море часто случается паршивая погода. Дымка, ограниченная видимость и все такое прочее. Так что? Германия строит «линкоры плохой погоды» и ожидает, что Ройял Нэйви будет воевать с ними у ваших берегов именно при таком стечении обстоятельств? Вы уверены, что Фишер обязательно атакует Ваш флот в базах или пойдет на ближнюю блокаду, а значит, рано или поздно подставится? А тут еще мины, да туча столь дорогих Альфреду малых миноносцев, — как вылетит, как выскочит!..

Но вам не кажется, господа, что англичан с момента отказа от Гельголанда более чем устраивает блокада дальняя? Когда даже при возникшем желании сразиться, именно они, обладая преимуществом в скорости и мореходности, будут «заказывать музыку».

Сравнивать же «Брауншвейг» и «Дойчланд» с фишеровским «Дредноутом» просто неприлично, о чем я и высказался без обиняков. Возможно, несколько резко. Но разве в августе не должен быть заложен ваш десятый «пятиминутный» линкор? Зачем!? Кому он теперь нужен? Против кого вы намерены его выставить здесь, в европейских водах, как и девятерых его собратьев? Что это еще, как не вредительство? Если не хуже того…

Ах, закон, говорите? Что «Закон», Альфред?.. Разве законы пишут не для того, чтобы в нужный момент их изменять? Был бы повод. Или Вам 1900-й год напомнить?

* * *

«Петрович-то у нас — монстр! С такой стороны я его не видел и даже не представлял. Чтобы так вот лихо чесать, как по-писаному, перед грозным венценосцем и его главными нукерами со скептическими фейсами…

Пожалуй, Степан Осипович зря волновался. Есть у него кадр, способный выступать с думской трибуны и гнуть в этом серпентарии свою линию в критические моменты. Я-то, грешным делом, считал, что та речуга, которую наш граф бодро толкнул во Владике, это исключительно для своей, так сказать, целевой аудитории. И еще в состоянии аффекта… — Василий откровенно любовался Рудневым, — Не, в самом деле — красава! Испил, конечно, немало. Но пока все по делу стелет, не прибавить, не отнять. Просто убил, зарезал и съел. И судя по мрачной гримасе Вилли, германское вступление в гонку дредноутных килей теперь будет правильным. „Папочка пятиминутников“ спекся окончательно.

Зачёт, Петрович. Так и быть, физически пороть не буду. Искупил.

Только не пора ли про новые проекты? Вон, уже и прожектора на балконе засветили, не иначе что-то зрелищное затевается, а мне надо срочно понять, что именно ты немцам трепанул. На предмет того, смогу ли перевести стрелки за пролив. Хорошо бы Вилли и Ко думали, что конкретно „течет“ у них в сторону острова, и уже оттуда переливается в нашу ржавую „трубу“. Когда же бурление августейших говн со временем поуляжется, мы с герром Пригером порешаем, как это маленькое недоразумение разрулить. Посмотрим еще, кто у кого окажется на кукане. А то на понт он меня брать вздумал, красавчег…»

Эмоциональное выступление адмирала Руднева, завершилось «изюминкой на торте» в фирменном стиле Петровича. Проект назначенных к постройке броненосных крейсеров, по которому в нашей истории были выстроены «Шарнгорст» и «Гнейзенау», и с которым бедолага Рудольф носился как с писаной торбой, ему было предложено срочно спустить в унитаз. «Хоть целиком, ватманскими листами, если пролезут в дырку ватерклозета, хоть предварительно тщательно порвав. Кстати, как раз на такие мелкие кусочки и раздерет новый британский линейный крейсер стальное воплощение этой допотопщины». И как не пытался герр Иоганнес из последних сил отстаивать честь мундира, всем было понятно, что 8 стволов калибром 305 мм неизмеримо круче, чем столько же 210-миллиметровых, а двадцать семь узлов полного хода на «целую вечность» больше, чем двадцать два…

Чуть раньше Петрович успел удовлетворить нетерпение Василия: с порождениями фишеровского гения он сравнил проекты линкора и большого крейсера, относившиеся к весне этого года. Первый — G10 — представлял собой «наш» уменьшенный «Нассау». На нем предусматривались не двенадцать, а восемь 280-миллиметровых орудий, так-как его бортовые башни должны были быть одноорудийными, а средний калибр состоял из такого же числа 170-миллиметровок. Никакого серьезного сравнения с «Дредноутом» Фишера этот недомерок не выдерживал. Но куда рахитичнее при сопоставлении с «Инвинсиблом» смотрелся проект предлагавшегося Рудольфом большого крейсера Е8 — чуть увеличенной копии «нашего» «Шарнгорста» с десятком 210-миллиметровок и восемью пушками со 150-миллиметровым калибром.

Такой подбор аналогов Василия устраивал вполне. Он оставлял временной люфт для изложения фон Пригеру легенды о получении подробной информации по германским разработкам через внедренную в британское Адмиралтейство русскую агентуру. Которой, правда, не существовало в природе, но откуда немцам об этом знать? Пусть поищут у себя предателей, агентов лондонского влияния. И борются с реальными шпионами островитян. Польза для России получится тройная. Союзники почистят у себя англофилов. Поприжмут хвосты реально обуревшим выкормышам лорда Баттенберга и его преемника, кептена Чарльза Оттли. И заодно, занявшись более важными для себя делами, поменьше будут совать любопытные носики в нашу питерскую кухню.

По поводу же многострадальной крупповской 170-миллиметровки, ему оставалось лишь донести до кайзера и его команды свою убежденность в полной неприемлемости данного орудия для линкора и большого крейсера новых типов. Поскольку, во-первых, и на этом Василий сделал особый акцент, среднего или промежуточного калибра на них не должно быть вовсе. А во-вторых, потому, что противоминный, и он же — единственный вспомогательный калибр капиталшипов нового поколения, немыслим при использовании артсистемы с раздельным заряжанием. Унитарный патрон, с которым уверенно и, главное, достаточно долго способен управляться среднестатистический матрос-заряжающий, для реальной скорострелки безальтернативен.

Немцы со всей серьезностью отнеслись к сказанному. Об этом можно было судить по внезапному вопросу Вильгельма к собравшимся про наилучшее применение, которое можно найти двум сотням наличных 170-миллиметровок. Навскидку предложенная Балом идея осчастливить ими армейскую тяжелую артиллерию, установив на железнодорожные транспортеры, была воспринята с интересом. Как и высказанная им в заключение мысль, что оптимальный калибр для орудий противоминной батареи линкора должен находиться в пределах 130–140 миллиметров, при длине ствола порядка 50–55 калибров.

Последним «пасом» Василия неожиданно азартно воспользовался доктор Бюркнер. И не постеснявшись присутствием кайзера, решительно «наехал» на шефа: «Ну, а чем это не окончательный вердикт по нашему недавнему спору на верфи в Данциге, адмирал? Мы услышали мнение двух профессионалов, на собственном опыте прочувствовавших, как должна работать в бою современная корабельная артиллерия. Причем один стоял на мостике, а другой находился в батарейной палубе. Теперь-то Вы согласитесь, я надеюсь, что именно сто сорок миллиметров позволят нашему флоту закрыть любые требования, предъявляемые к вспомогательному калибру? И не станете столь категорично выступать против унификации подобного орудия для больших кораблей и крейсеров-разведчиков?»

Тирпиц, очевидно раздосадованный, что подчиненный позволил себе бесцеремонно «вынести сор из избы» при посторонних, сурово нахмурился, но возразить что-либо не успел. Вильгельм, положив здоровую руку ему на плечо, слегка повернул своего любимца к распахнутому окну:

— Альфред, друг мой, не стоит кипятиться. Взгляни лучше сюда. Уже начинается…

И давай отпустим любезных господ инженеров вниз, чтобы не тереться всей толпой о подоконник. Им там будет и виднее, и удобнее. Ну, а наших русских друзей попросим остаться здесь, с нами. Не возражаешь?..

Я благодарю вас, господа. Да, кстати, — обращаясь к почтительно откланивающимся Рудольфу и Бюркнеру, кайзер сверкнул в их сторону обворожительной улыбкой сытого хищника, — Передайте там, пускай погасят свет на лестнице и притушат светильники в холле внизу.

— Но Экселенц, а как же остальные гости? Императрица? Разве Вы не…

— Нет, Альфред. Не пойду. Мне захотелось побыть с тобой и неподражаемым графом Рудневым. И еще — с этим вот замечательным молодым человеком. А желание Императора и короля, как известно, закон. Между прочим, сегодня они вдвоем за один-единственный вечер сделали для будущего германского флота Открытого Моря больше, чем иные наши адмиралы и дипломированные кораблестроители за годы. Ты не согласен со мной?..

В глазах Василия резкий профиль кайзера наложился на два опускающихся к воде, скрестившихся в темноте прожекторных луча…

«Вильгельм Неистовый на кресте Святого Андрея? Символично…»

* * *

Пока Петрович при безответственном попустительстве Василия все ближе и ближе пододвигал кресло главного кораблестроителя Рейха к доктору Бюркнеру, вколачивая последние гвоздки в крышку гроба карьеры его шефа, вокруг дворца происходило некое движение, не имеющее ничего общего с броуновским. Уж кто-кто, а церемонимейстеры императорско-королевского Двора дело свое знали.

К тому моменту, когда кайзер предложил Тирпицу выглянуть в окно, дабы освежить голову ночным ветерком, Императрица, Кронпринц с невестой, Гогенцоллерны рангом пониже, свитские и гости с комфортом разместились у пристани и на набережных дворца. Перед ними, как в театральном зале под открытым небом, открывался идеальный вид на будущую сцену — расчерченную лунной дорожкой озерную гладь. Для удобства зрителей были продуманы все мелочи. От сборно-разборных трехярусных трибун с укрепленными на них роскошными креслами и столиками между ними, до миниатюрных 5-кратных биноклей фирмы «Цейс», — последнего прижизненного шедевра доктора Эрнста Абэ.

Настроение у публики было приподнятым и наэлектризованным в предвкушении некоего таинственного действа, о котором еще с вечера высказывались разные догадки и строились интригующие предположения. Его подробностей никто, кроме узкого круга посвященных, не ведал. Однако, все, кто был в курсе, крепко-накрепко держали языки за зубами. Орднунг — есть орднунг. Здесь вам не салон генеральши Богданович.

И лишь двое выпадали из всеобщей радостно-возбужденной атмосферы ожидания последнего звонка перед мега-премьерой. Иоганнес Рудольф и Альфред Тирпиц. Первый яростно негодовал, посылая мысленные проклятия по адресу второго. А второй тщетно пытался загнать под замок стальной воли мучившую его совесть. Что же произошло? Да, ничего экстраординарного, на самом деле. Жизнь есть жизнь. Просто сегодня адмирал Тирпиц предал друга и единомышленника. Само собой, он этого не хотел. Так сложились обстоятельства. И, естественно, не он в этом был виноват… Стандартная отмаза…

Здесь уместно подсказать читателю, что в Германии, в отличие от той же Англии, к примеру, роль Главного строителя флота была чисто технической. Это там, в Лондоне Рид, Барнаби или Уайт могли, пусть не целиком и полностью лично определять, но самым решительным образом влиять на кораблестроительную политику Адмиралтейства. Но в Маринеамт решающее слово при формировании облика всех кораблей, принадлежало его шефу — Статс-секретарю. Именно он выдавал техзадание и подписывал итоговый проект. А окончательно его утверждал сам кайзер, перед этим изучив все чертежи, спецификации и характеристики. Следовательно, закусивший удила Петрович на самом-то деле высек не столько доктора Рудольфа, сколько Тирпица. И, походя, даже кое-кого повыше.

Вставшая перед Вильгельмом дилемма была очевидна: или он немедленно находит стрелочников — козлов отпущения, или где-то впереди маячит перспектива всегерманского скандала с полосканием флотского «исподнего» в газетах и с трибуны Рейхстага.

«Как Руднев сказал: „Пятиминутный флот“? Убойный заголовок для шелкоперов! И, кстати, подходящего кандидата на вынос обозначил. Хвала Деве Марии, у Альфреда ума хватило не встревать, а фон Эйкштедта загодя спровадить в Киль. Понимает хитрая, бородатая бестия, что кто-то должен будет ответить за всё. И в том числе за то, что все, кому не лень, детально осведомлены о новейших разработках в недрах его конторы. Да, бедолагу Рудольфа мне жаль. Но он должен был вести себя с большим достоинством. Das schlechteste Rad knarrtammeisten. Jedem das Seine![7]

Кстати, при обсуждении схемы размещения орудийных башен Всеволод выглядел убедительнее Альфреда. Как и в споре о торпедных трубах на линкоре. Может быть зря мы так цепляемся за них? Приходит время больших пушек. И очень обидно, что верные выводы из баталий на Востоке первыми сделали англичане и русские, но не мы, немцы.

Хотя, здесь я не вполне прав. Граф Руднев ведь не зря спросил нас о том, были ли приняты к сведению в Маринеамт и Адмиральштабе отчеты наблюдателей на русских эскадрах — Эгиди, Трота, Шеера? Выводы моих офицеров о недостаточной вооруженности современного линкора и случайном характере таранных и торпедных атак большими кораблями на основании опыта Эллиотов и Шантунга, мудрецами с широкими галунами на рукавах были приняты скептически. Цена чванства и косности теперь ясна. Но сколько драгоценного времени убито на препирательства! Сколько денег и труда потрачено зря…

По совокупности, ограничиться единственным скальпом никак не удастся. Надо как следует надрать жирные задницы кое-кому в Адмиральштабе. Но особо поплохеет ослам, проморгавшим выход в фавор Фишера и его чёртов „Дредноут“, прямо под собственным носом. Графу Меттерниху накручу хвоста лично. И потом решу, как с ним быть дальше. Граф Бернсторф вылетит из Лондона в Сиам, Венесуэлу или какую-нибудь им подобную дыру. А этот страшащийся морской болезни пижон Керпер пусть потопчет палубы на флагмане Азиатской эскадры.[8] Ее очень скоро ждет серьезное усиление и дальние походы. Океан быстро проветрит его голову от притупляющих чутье лондонских туманов. Ну, и отдельный разговор, и весьма нелицеприятный, предстоит мне с Эйкштедтом, Пригером, Тэпкеном и Штейнхауэром. Всыплю всем по первое число, чтобы надолго запомнили…»

В отличие от лучащегося довольством и самоуверенностью кайзера, с цинизмом у Тирпица было похуже: «…Однако, по-боцмански тактичного Всеволода, я совершенно не могу винить в этом позоре. Конфуз случился из-за внезапной смены декораций на сцене. Из-за хитрого подонка Джека. И со временем он обязательно оплатит сегодняшний счет. Даже если ради этого мне придется приплачивать Бересфорду!

Конечно, я мог поддержать беднягу Иоганнеса, сохранив свою честь незапятнанной, и не выглядел бы в его глазах свиньей. Но ведь кайзер мог в бешенстве и меня запросто изгнать вместе с ним. Как же тогда наша общая великая цель? Цель всей моей жизни? Моя историческая миссия? Мой… то есть, наш с Экселенцем, Имперский флот?..

Как же пусто, как выжжено на душе. Неужели я испугался? Вульгарно струсил?..

Боже, как мучительно больно терять друзей. И как тяжко отвечать за ВСЕ…»

* * *

Серебристое сияние вонзившихся в темноту прожекторных лучей визуально делало мрак вокруг них более густым и непроницаемым, таковы уж свойства человеческого глаза. Но любые предметы, даже окрашенные в черный цвет, немедленно вспыхивали в этом холодном и бесстрастном свечении яркими, призрачными видениями в зеленовато-синих тонах.

Потоки электрического света стремительно перемещались, рассекая ночную тьму. Широкие и радужные у основания, вдали узкие и четкие, как два зеленоватых клинка, они как в стоп-кадре выхватывали из нее то покрытую блестками изумрудную рябь на водной глади, то дымчато-голубую стену древесных крон на противоположном берегу.

Казалось, время остановилось, заколдованное волшебной игрой света и тьмы. Как вдруг, почти в один миг, лучи прожекторов остановились, и, прервав хаотичный танец, высветили перед глазами изумленной публики нечто такое, чего здесь, в Потсдаме, никто из непосвященных не ожидал увидеть.

Партер, амфитеатр и галерка выдохнули что-то нечленораздельно восторженное…

«Афигеть, не встать! — Василий тоже поддался общему эмоциональному всплеску, — Как там у Филатова было? „Потрудись-ка мне добыть, то, чего на ентом свете, вообще не может быть!“ Усатый Вилли и его местные „эрнсты-киселевы“ действительно сотворили маленькое чудо. Или большое? Не могу пока на глазок определить размеры ЭТОГО…»

О чем в данный момент думал Петрович, Балк так и не понял, настолько обалдевшее выражение застыло на физиономии адмирала Руднева…

Лучи боевых прожекторов поймали и неторопливо повели навстречу друг другу два изящных корабельных силуэта. Однажды их обладатели уже встречались. Это было на внешнем рейде далекого Порт-Артура несколько месяцев назад. В памятный день, когда Кронпринц Вильгельм Гогенцоллерн стал каперангом русского флота. И сегодня, каким-то непостижимо волшебным образом, они материализавались тут, вопреки пространству, времени и здравому смыслу: крейсеры «Варяг» и «Принц Адальберт» чисто теоретически, не то что практически, не могли втиснуться в мелководное Святое озеро.

Конечно, потом все узнают, что это были лишь бутафорские силуэты, собранные из досок и парусины в масштабе один к восьми. Установленные на слегка выступающие над водой понтоны, с жестко пришвартованными с противоположной стороны паровыми катерами, они создавали практически полную иллюзию облика настоящих кораблей.

Естественно, при взгляде под прямым углом на тот «борт», где не было катера-буксировщика. Плюс ночь, подсветка узкими лучами. Но и сами силуэты-муляжи были сделаны с подлинно немецкой, педантичной аккуратностью. На их «бортах» художник тщательно прорисовал все подробности корабельного облика. От якорей и скоб-трапов, до киповых планок и иллюминаторов. Даже настоящие прожектора блестели зеркальными стеклами на марсах, а из «труб» курился дымок!

Но именно благодаря их графическим деталям — шлюпбалкам, спонсонам, стволам орудий — Василий смог быстро догадаться, что перед ним высококачественная обманка: следом за светом прожекторов не двигались тени от всей этой мелочевки. С примерным размером силуэтов он определился, прикинув на глаз высоту их «мачт» в сравнении с деревьями, смутно различимыми на заднем плане. Но в самые первые секунды, пока его взгляд не «зацепил» нюансы, ощущение реальности было потрясающим.

В большинстве своем, зрители этих подсказок не заметили даже с биноклями. Тем более, что устроители шоу много времени на процесс разглядывания «кораблей» давать не собирались. Внезапно оба прожектора погасли, и под недоуменно-испуганный выдох публики, и «зал», и «сцену», окутала непроглядная тьма. На пару-тройку секунд, не более. А затем корабельные силуэты появились вновь, очерченные гирляндами зеленоватых лампочек расцвечивания, а между «мачт» красным с золотом вспыхнули императорские вензели — Николая IIна «Варяге» и Вильгельма II на «Адальберте».

По зрительским рядам прокатилась овация. И едва лишь пошла на спад, как с громом и протяжным завыванием, в бархатную тьму ночного неба с «палуб» «крейсеров» грянул первый залп роскошного фейрверка. Огненные дорожки взметнулись в зенит. Ахнули в вышине сияющими звездами, рассыпались разноцветными блестками слепящих шаров. И затухая, мерцающими искрами, плавно заструились вниз. Но навстречу им уже взмывал ввысь, чтобы расплескаться пламенеющей радугой, второй залп. За ним третий…

Каждый последующий портуберанец этого поистине императорского салюта был в чем-то красивее и шикарнее предыдущего. Сначала в феерии разноцветного огня, треска и пронзительного свиста участвовали только «корабли». Затем загрохотал берег за ними, да так, что почти все небо над ликующей публикой превратилось в поле завораживающего своей красотой сражения между ослепительным светом, цветом и мраком…

Когда пропахшая дымом от сгоревшей пиротехники ночная темнота победила, вновь зажглись фонари вдоль набережной и вокруг дворца. Духовой оркестр заиграл медленный вальс. И полуоглохшие, хмельные от восторга, и не только, зрители, наперебой кинулись делиться с соседями впечатлениями и эмоциями.

— Про крейсеры даже не спрашиваю, видели бы вы себя со стороны…

Но, господа, как вам показался фейерверк?

Голос кайзера вывел Василия и Петровича из состояния восторженного оцепенения.

— Шедевриально, Ваше величество. Ничего подобного нам не приходилось видеть. Никогда и нигде. Кстати, там была парочка залпов, с сине-серебристыми блестками, это ведь привезли из Китая, верно?

— Да. Тут многое было доставлено из Циндао, любезный Всеволод. Но далеко не все. Ну, а Вы, Альфред, что скажете?

— Пятьдесят тысяч марок. Никак не меньше.

— Дева Мария! Друг мой, ну как же Вам не совестно все мерить на деньги? И еще так бессовестно ошибаться. Семьдесят пять! Да, черт меня подери, семьдесят пять! Сегодня помолвка моего старшего сына. И мне плевать на любые расходы. И, кстати, это — еще не конец. Посмотрим, во сколько Вы оцените то, что здесь вот-вот начнется…

Второй акт удивительного спектакля под ночным небом начался ровно через десять минут по окончании первого. Публика, не имевшая программок, такого темпа явно не ожидала. Когда свет снова «вырубили», кто-то замер с закуской на вилке у рта, кто-то суматошно заметался в поисках своего места, а кто-то поперхнулся шампанским…

Не успели еще глаза у всех привыкнуть к темноте, как откуда-то издалека, слева, до ушей разом притихших зрителей докатился рокочущий раскат грома. За ним еще один…

— Похоже на артиллерийскую канонаду. Неужели на сладкое нас ожидает «морской бой», Ваше величество?

— Смотрите, Всеволод, смотрите внимательно. Думаю, скоро Вы увидите нечто очень знакомое…

Неожиданно в той стороне, откуда доносился гул орудийной пальбы, один за другим вспыхнули два сияющих «глаза» прожекторов. Небольших и не очень ярких, как будто их и зрителей разделяло не меньше пяти-шести морских миль. Они настороженно шарили по водной глади, но пока ничего не могли на ней обнаружить. Даже силуэты двух больших крейсеров бесследно растворились во мраке.

Петрович тихонько ткнул Балка локтем в бок и прошептал:

— Ты заметил, что эти фонарики гораздо выше поверхности воды?

— Думаю, светят или со специальной площадки примерно на уровне вершин деревьев, или со здания, на которое мы днем просто не обратили внимания.

— Похоже. Но создается потрясная иллюзия, что работают издали, с какой-то высокой точки. С горы, например. Согласен со мной?

— Намекаешь на Золотую, или на Утес, если уж и дальше искать аналогии с внешним рейдом Артура?

— Поживем — посмотрим…

Внезапно в слабом сиянии прожекторного луча промелькнула неясная тень. Низкая и длинная, проворно скользнувшая во тьму.

— Вон там, смотрите! Истребитель!?

— Да, точно! — Петрович подался вперед и резко перегнулся через подоконник, словно через поручень корабельного мостика, — Четырехтрубный дестроер, господа. Причем, без кожуха между средними. И если мне не привиделось, он с иероглифами на борту.

— Японец?

— Кто же еще?.. Глядите, глядите же! Пятнадцатая батарея…

— Это и в самом деле Утес!

Пять кроваво-красных огньков вспыхнули и погасли чуть правее пары прожекторов, сноровисто выискивающих ускользнувший от них таинственный силуэт. К его поискам немедленно подключились оба прожектора с дворцового балкона. На темной поверхности озера снова закружил бесконечный хоровод их мощных лучей…

Воздух был буквально наэлектризован общим напряженным ожиданием развязки. Кульминация неотвратимо приближалась. Зрительный зал сидел, как на иголках. Многие повскакивали с мест. Но вот, после нескольких томительно-долгих секунд, когда раскат «залпа» «тяжелых орудий» докатился до дворца, всего в какой-то сотне метров от трибун, с низким, рокочущим гулом, взметнулись в высь ночи пять подсвеченных прожекторами мощных водяных столбов! Эффект был ошеломляющим. Публику прорвало на эмоции.

Конечно, эти пиротехнические чудеса даже «близко не лежали» к мощи детонаций настоящих 10-дюймовых фугасов. И слава Богу. Но и шутих с электроподрывом хватило с избытком. Кто-то из дам истошно заверещал, кто-то ахнув, бесчувственно обмяк на руках кавалеров, а кто-то, возможно, даже и… Но, пардон, сие уже слишком интимно.

Короче, задумка Вильгельму удалась вполне. Постановочная морская война оставила у цивильной части общества сногсшибательные воспоминания. Но дальнейшее развитие событий произвело неизгладимое впечатление даже на видавших виды военных.

«Электрический утес» методично посылал «залп» за «залпом» в невидимого «врага». Столбы воды от «падений» «снарядов» быстро переместились далеко вправо от зрителей, и теперь там что-то сверкало, взрывалось, грохотало и ухало. Правда, за густым дымом и разлетом файеров, не ясно было, что именно.

— Ну-с, господа, как я погляжу, все всем довольны? — промурлыкал Вильгельм, явно наслаждающийся произведенным на Тирпица и русских гостей эффектом от задуманного им театрализованного представления, — Это радует. Однако! Наступает самое интересное, друзья мои. Пойдемте быстренько на балкон, посмотрим оттуда. Обещаю, — не пожалеете.

«Это присказка, не сказка! сказка будет впереди… Так получается? Что там Вилли и его парни придумали в ночном антураже? С учетом того, что схватки с джапами в темное время суток ничем сильно победным для нашего флота не заканчивались. Как вспомню про окаянный „Фусо“, так думаю о том, как нам оффигетительно повезло, что братец с его „силачами“ оказался в нужное время в нужном месте. А были еще и четыре торпедных подрыва на три броненосца и крейсер. Правда, ни одного утопленника. И еще была покойная „Диана“. А ведь на ее месте запросто мог оказаться „Баян“ с самим Макаровым на мосту. И еще из эпичного остается, разве что еженощная доблесть полуутопшего „Ретвизана“. Ну, а что Щенсновичу оставалось делать, сидя носом в камнях у Тигровки? Да еще Николай Оттович с его новиковской „бандой“.

Хм… А, почему — нет? Сам-то он здесь. Захарыч тоже. И брат говорил еще о каких-то таинственных намеках в его сторону. Кстати, геройский „тевтонец-сариант“[9] „Новик“ так навечно и остался кораблем этих двоих бесстрашных, лихих командиров…

Да! Между прочим, из наших „первых отморозков“ здесь „убивца Симы“ Колчака не хватает. Лажанулся наш Вилли? Или в его глазах ахиллесова пята последнего командира „Штандарта“ в том, что он азиат, татарин? А вооруженная яхта, дерзнувшая стать поперек дороги двум первоклассным эльсвикским крейсерам — „датчанка“?

„Германцы и германское — превыше всего“? От такого самовлюбленного идиотства нацики и пошли. Поэтому, не знаю, как насчет прочего „всего“, но забывать о том, кто и по какому поводу говаривал, что „русские всегда бивали прусских“, любезный хозяин нынешнего торжества не должен.

А, может быть, он об этом попросту не знает? Как и о том, что русские сегодня — это еще и украинцы, и белорусы, и татары. И евреи, нравится это кому-то или нет. А еще — чеченцы, башкиры и чукчи с тунгусами. И наши немцы, конечно. Все мы, православные и иноверцы, славяне и инородцы, — единый русский народ великой российской Державы.

Странно, что в умные германские головы никак не может прийти элементарная вещь: национальное государство в сравнении с наднациональным — это более низкая ступенька в развитии социума. Местные интеллектуалы в упор не видят, что в этом мире лишь Россия, русские, поднялись до уровня приятия в свою целостность живущих в границах Империи сыновей и дочерей других народностей. Почему? Думаю, потому, что так — справедливо!

Конечно, и у нас есть свои национальные проблемы. Требуют решения наболевшие „вопросы“: польский, еврейский, финский. Но попытки западных умников представить Россию колониальной империей — примитивное „натягивание совы на глобус“. Ибо наше „мировоззрение справедливости“ не позволяет делить сапиенсов на людей и недолюдей. Оно не даст нашему обществу пасть до откровенно бандитской внутренней конструкции „глубинного государства“, которую янки, целый народ изведшие для построения своего лебенсраум на его земле, настырно рекламируют миру, как венец социального прогресса.

Мораль. Не только о наших газетах и журналах нужно думать. О немецких тоже. Не скупясь перекупать здесь, в Германии, самые тиражные. Создавать новые, не откладывая это дело в дальний ящик. Материалы правильные печатать, с историческими примерами и портретами.

Вельтполитик? Славно! А про соплеменников в Австрии не позабыли-ли? Если уж строите национальное государство, будьте последовательны. Ведь даже Бисмарк иногда ошибался. Примеры? Bitte schön: вот вам недобитые Габсбурги, вот вам культуркампф. Но завещая соотечественникам никогда не воевать с русскими, великий пруссак был прав на сто десять процентов. Этот его рефрен всем здесь надо прочитать, понять и выучить.

Немцы, как известно, народ обучаемый. А картинки листать любят все…

Жаль, конечно, только никогда и ничего германский Император и прусский король не узнает ни про Ил-2, ни про Т-34, ни про „Катюшу“. Как не услышит он о том wer ist wer[10] Жуков и Рокоссовский, Катуков и Полбин, Неделин и Судоплатов, Лавриненко и Зайцев, Покрышкин и Кожедуб. Про Якута, Гюрзу и Руса он тоже ничего не узнает. Да, и слава Аллаху. Пускай Величество крепче спит, а после этого азартно играется с бриттами в свои дорогие „кораблики“. Международное разделение труда в формате союзнических отношений нами всецело приветствуется. Каждому — его. Сам сказал…»

Тактично пристроившись сбоку и немножко позади Руднева, в метре от балконного парапета, дабы не слишком «отсвечивать» на фоне монументальных вип-персон, Василий позволил себе на пару минут предаться ностальгии воспоминаний о героях иного времени и иного мира. О тех русских воинах, о друзьях и товарищах, с кем в прожитом когда-то и безвозвратно потерянном будущем, сводила его судьба на военных дорогах. На звериных тропах в «зеленке» горных перевалов. В госпиталях и академических классах, в «коробке» парадного расчета. Или на Плещеевом, у костерка с казанком горячей, наваристой ухи…

* * *

Как и сотню лет назад, у современного боевого корабля три голоса. Первый, низкий и мощный, тот знакомый всем с детства басовитый гудок, которым корабли прощаются с гаванью и оповещают всех о своем прибытии в порт. Он порожден извечным врагом штурманов и капитанов — туманом. Его звуковые тона всем слышны далеко вокруг, чем помогают морякам снизить риск столкновений в условиях ограниченной видимости.

Второй корабельный голос — сирена. Ее высокие, воющие тона имеют направленный сектор наиболее сильного звучания, с их помощью корабли «переговариваются» между собой, при необходимости используя азбуку Морзе.

И, наконец, третий — это рында. Главный корабельный колокол. Его боем передают важнейшие команды, общие для всего экипажа, и отбивают склянки, которые не просто отсчитывают время, но и определяют весь ход внутрикарабельного распорядка, включая смену вахт. На рынде начертано имя корабля, а ее чистый и ясный перезвон для моряка — это живой голос корабельной души…

За сотню лет в военном кораблестроении сменились четыре эпохи. Броненосцы, дредноуты, авианосцы и подводные атомоходы последовательно сменяли друг друга на троне самого могучего и смертоносного корабля, соответственно прогрессу вооружений и энергетики. Эволюционировали вместе с ними и все корабельные технические средства. Пожалуй, один лишь пробковый спасательный круг не претерпел серьезных изменений в ходе технологических революций. Благодаря гениальной достаточности конструкции.

В начале 21-го века все корабельные средства звуковой связи давно стали серийной продукцией, выпускаемой специализированными заводами и жестко застандартизованой по характеристикам. В их конструкции пар давно спасовал перед электричеством. Так что теперь даже бывалым морякам сложно различать корабли разных типов по звукам сирен и гудков. А у однотипных, даже построенных разными фирмами, они и вовсе схожи, словно голоса братьев-близнецов.

Столетием раньше все было иначе. Крупные верфи, имевшие собственную литейку, предпочитали подобную мелочевку делать самостоятельно. Ни о какой, воспринимаемой как непреложный закон, стандартизации речи не шло. Качество отливок «гуляло», как и процентный состав сплавов, а мелкие изменения в конструкции не требовали процедуры долгих согласований. Вследствие чего каждый корабль имел свой индивидуальный голос. Точнее, все три…

* * *

Когда откуда-то издалека до ушей внезапно донеслось резкое, чуть с «хрипотцой» завывание, Василий непроизвольно вздрогнул. Мистикой в стиле Вагнера он на сегодня был уже сыт. Казалось бы, куда больше? Как вот — опять! На фоне «Полета валькирий», виртуозно исполняемого оркестром в дворцовом саду, вдруг — ЭТО…

«Словно живой голос мертвого человека. Пожалуй, уже слишком, Ваше величество. Слишком хорошо мы, артурцы, помним, кому именно принадлежала эта сирена. Сдается мне, Вы малость перегнули палку. Боюсь, не поймут-с. Ни Захарыч, ни Эссен. Петрович наш, кстати, тоже понял уже, чей это „боевой клич“. Только виду не кажет. Без лишних эмоций. Это грамотно, лучше потом Тирпицу наедине попенять. Одно дело — наш „Варяг“. И совсем иное…

Но?.. Что за наваждение? Тут вам явно не картонка, не моделька какая, малая…

Стоп, стоп. Так не бывает! Но…

Но это же… ОН!?»

«Новик»! Бесстрашный и легендарный крейсер российского Тихоокеанского флота, неся у форштевня высоченный, искрящийся в свете прожекторов бурун, и разводя на воде ясно видимую, живую волну, неудержимо мчался по глади Святого озера…

Вот осветился сполохами от выстрелов, окутался дымом его борт. Вот засветили на марсе и возле мостика боевые фонари. Вот их лучи присоединились к поиску далекого, невидимого врага… Вот взвыла еще раз сирена, вскипела пена за кормой, а белоснежный корпус накренился в крутом повороте. Истребитель истребителей, разглядев свою добычу, словно гепард перед стремительным, убийственным для жертвы рывком, начинал разбег!

Несомненно, это был он. Он! Единственный и неповторимый. Грозный, грациозный и стремительный… лежащий сечас на илистом дне далекого Желтого моря, где-то у мыса Шантунг…

И… все.

Занавес…

Видение исчезло. Мир канул во тьму. Музыка смолкла. Стихли грозные звуки битвы.

И лишь огромные июльские звезды над головой и звонкий стрекот цикад.

* * *

— Итак, Базиль, как мне доложили, служебные дела не оставляют тебе возможности подольше участвовать в наших торжествах?

— К моему огромному сожалению, это так Ваше величество. Посему я почтительно прошу Вашего дозволения на мой отъезд в Санкт-Петербург.

— Понимаю. И не могу воспрепятствовать, мой дорогой. Долг есть долг, а служба есть служба. Но только ли поэтому ты попросил о личной аудиенции?

— Вы просто фантастически проницательны, Мой Господин…

— А ты просто фантастический льстец, такой же, как и все мои… — Вильгельм коротко хохотнул, — Но не верю, что сам додумался. Мудрых советчиков слушаешь? Зря. Когда мы одни, Базиль, будь проще. Не надо разных словестных выкрутасов. Мы люди военные. И давай, выкладывай все поскорее, сегодня день очень суетный. Так, чего ты хотел?

— Я имею конфиденциальное поручение к Вашей дочери, Ваше величество. Но счел немыслимым его исполнение, не поставив предварительно в известность Вас.

— Вот даже как? Интересно, интересно… — Вильгельм удивленно приподнял бровь, — И, раз это поручено тебе, Базиль, значит, я правильно догадываюсь, кем именно?

— Да, Экселенц. У меня при себе пакет для Принцессы Прусской Виктории Луизы от Великого князя Михаила Александровича. Полагаю, не без письма личного характера.

— Так-так. Значит, ослушался августейшей воли друга и без пяти минут наследника Престола? — Вильгельм внимательно посмотрел Василию в глаза, — Правильно сделал, на самом деле. Не стану скрывать от тебя, раз уж ты лицо посвященное: партия между моей дорогой дочерью и Михаилом была бы для меня весьма желанной. Для будущего двух империй этот брачный союз мог бы иметь колоссальное значение. Особенно сейчас. Но…

Оборвав фразу, Вильгельм задумчиво смотрел в высокое дворцовое окно грустным и отрешенным взглядом, будто моментально позабыв и о собеседнике, и об интригующем предмете их разговора…

— Но у такого союза есть весьма влиятельные противники, да?

— К сожалению. И если бы ты только представлял, насколько влиятельные…

— Для начала, три императрицы?

— Базиль. Если бы тебя угораздило родиться в средневековье, клянусь, ты закончил бы жизнь в каменном мешке. Ну, откуда ты можешь знать обо всем этом раскладе?

— Элементарно, Ваше величество. Ваша супруга не доверяет сыну датчанки, которая спит и видит, как загнать Шлезвиг обратно в Данию. Датчанка на дух не переносит всего прусского. А в недавнем прошлом принцесса Гессен-Дармштадская и ее старшая сестра с супругом, считающие себя определяющими фигурами на русском политическом Олимпе, опасаются столь сильной комбинации с правом первенства престолонаследия, на случай…

— На случай чего? Ну, договаривай!

— Но… Ну, Вы, полагаю, и сами знаете, что…

— Что «что»? Что Алешеньке, скажем так, иногда серьезно нездоровится?

— Значит, знаете…

— Я-то знаю. Мне открылся сам Государь. А вот от кого знаешь ТЫ, Базиль? Притом, что эта информация является секретом номер один в Российской империи?.. Хотя, как ты сам только что выразился, все элементарно. Нет, конечно, это не Михаил Александрович. Зато с герром Банщиковым вы с одной палубы. «Варяжская банда». Верно?..

— Я Вам не льстил, Экселенц. Вы и в самом деле чертовски проницательны.

— Вот тот-то же. Мой молодой, да ранний, друг. Так ведь у вас в России говорят?

Кстати, я ведь не первый день за вами приглядываю. Но меня радует то, что вы, хотя и сумели весьма плотно втереться под крылышко к моему кузену, очевидно, действуете в интересах трона и во благо России. И видите в этой связи пагубность англо-французской паутины. И оба вы, судя по всему, являетесь сторонниками альянса России и Германии.

Но какова логика!? Ох, береги свою голову, Базиль. Она дорогого стоит…

И при всем при том, вы с Михаилом Лаврентьевичем явно не ищете способов стать клиентами парижского кошелька. Пожалуй, это самый первый случай в истории русской державы, когда фаворит, или группа лиц, скучковавшаяся за троном, не начинает тотчас преследовать личные меркантильные интересы.

С появлением Банщикова возле Императора, а тебя возле Михаила Александровича, российская государственность резко пошла на поправку, будто очнувшись после тяжкой болезни. Почти как я, после того, как Михаил Лаврентьевич починил мое треклятое ухо. Занятное совпадение, да? — Вильгельм многозначительно погрозил Василию пальцем, — Одна посадка в крепость интригана Витте и Ко сколько наделала шума. А тут еще Миша, диктующий свою волю Микадо…

Я много раз говорил моему дрожайшему Ники, что рядом с ним должны быть свежие умы, не замутненные дворцовыми интригами, условностями. И не завязаные на чуждые России, ее интересам, деньги. Опять же, я оказался прав: таких людей только войны или смуты способны выдвинуть. Во времена покоя бал правят льстецы, шуты и пройдохи…

Вы оба мне определенно нравитесь, Базиль. И я не прочь помогать вам по мере сил. Я не славянофил. Однако, союз с Россией в долгосрочных интересах Германского Рейха. Но я не скажу, как любит повторять Тедди Рузвельт, что «здесь нет ничего личного». Как раз-таки, есть. Поскольку вы двое, ты и Банщиков, определенно мне симпатичны. Как и Ваш бывший командир, адмирал Руднев. Вот поистине светлая голова! Как же он жестоко нас отволтузил! Ты оценил? Словно нашкодивших щенят по мокрому месту.

Да, еще один важный момент. Утром мне доложили о вашем вчерашнем разговоре при прожекторах. За информацию по проискам Джека — прими мою благодарность. Пока устную. Все сомнения отпали. Непременно передай мое особое благоволение господину Зубатову. Мне будет весьма приятно принять его. Теперь — поспешим, время поджимает. Я организую тебе свидание с дочерью. Только, чур: две минуты, ни секундой больше…

Кстати, Базиль. Как ты посмотришь на то, если я попрошу моего кузена сделать тебя адъютантом его личного представителя при моем Дворе, контр-адмирала графа Гейдена? Назначение Александра Федоровича мы с Государем согласовали две недели назад, но он пока еще не прибыл в Берлин.

Глава 7

Окно Овертона

Санкт-Петербург. Июнь — август 1905-го года

Звонкая перекличка станционных колоколов затихала в отдалении, и нестройный перестук колес на выходных стрелках сменился привычным ритмом главного пути. На хронометре начало двенадцатого. Последняя ночь июля вступила в свои права, занося из бархатной темноты в щель над слегка опущеным стеклом ароматы луговин, хвойника и горьковатую отдушку паровозного дыма. Миновав Вильну, Норд-Экспресс, или Поезд-Люкс L11 по берлинскому расписанию, скороговоркой пересчитывая стыки, резво катил на восток. Чтобы в 10–30 утра подойти к дебаркадеру Варшавского вокзала столицы.

Командировка заканчивалась. На верхней полке, укупорившись по самую макушку, чуть слышно посапывал убоявшийся сквозняков граф Гингельгеймб. Умаявшись за день, он дрых счастливым сном младенца, причмокивая во сне. Лишь аристократический нос с горбинкой, кусок щеки в веснушках и рыжие усы торчали из щели между плюшем одеяла и подушкой. Устать было не мудрено: за время, проведенное в обществе Балка, Бюркнера и Цизе, новый военно-морской агент Рейха в России узнал массу интересного и полезного.

С утра он «высосал» до донца Василия, достав распросами про Токийскую операцию и особенности автоматической стрелковки. Когда же к ним за столик в вагоне-ресторане подсели мэтры германского кораблестроения, всепоглощающая любознательность юного графа переключилась на них. Да так, что Балку и слова почти некуда было вставить.

Кстати, общество подобралось интересное. Притом, что сам Василий в нем оказался случайно: его билет до Питера, взятый Максимовым заранее, был на завтрашнее число. Но, так уж «встали звезды». А началось с того, что вчера, после Императорского выхода и приема в Фридрихскроне, он при немцах предупредил Руднева, что обязан как можно скорее возвратиться в русскую столицу, и попросил помочь с «одобрямсом» от кайзера.

На самом деле жестких инструкций на этот счет у него не было. Просто порученные дела были порешаны, а у Зубатова его группу ждал предметный разбор полетов. Причем все, кроме самого Василия, уже прибыли в Контору. Надо было поторапливаться: мало ли что? Он не имел обыкновения пускать на самотек ситуацию, череватую последствиями для него и его людей. К тому же, лишний раз мозолить глаза Пригеру и компании не было никакого желания, а Петрович все что можно, и что нельзя, кайзеру с его корабелами уже выкатил. Причем, сделал это изящно, по-японски. А японец, как известно, никогда Вам не соврет, но ему и в голову не придет сказать ВСЮ правду…

И, если уж по-честному, желание поскорее добраться до Верунчика стало прямо-таки нестерпимым. Последние двое суток в Потсдаме прошли с такой нагрузкой, что мозг едва не вскипел. Зато питание и спиртное «от Экселенца» были по пятизвездочному стандарту, если не круче того. В итоге — гормональный взрыв. Душа и тело настоятельно требовали разрядки. Как там говорится? Лучше быть молодым и здоровым, чем старым и больным?

Поэтому, когда граф Гингельгеймб внезапно предложил ему билет брата, который намеревался поехать с ним посмотреть Петербург, но неожиданно слег с инфлюэнцей, Василий отказываться не стал. Хотя мгновенно просчитал, что это работа «шайки старины Альфреда». Ради закрепления ценного персонального контакта для их будущего атташе…

Что касается корабелов, то для них это была плановая поездка. Бюркнеру, который сразу узнал Василия и предложил своему спутнику присоединиться к компании молодых офицеров, предстоял ряд встреч и переговоров относительно проекта нового крейсера-яхты «Штандарт». И пикантным бонусом к этому — заранее срежиссированное Рудневым знакомство с Крыловым, Оффенбергом, Гуляевым, Шоттом и Гавриловым. На фоне работ в Опытовом канале и заседаний Российско-германской военно-морской координационной комиссии по вопросам взаимообъмена слушателями корабелок и стажировкам молодых специалистов на верфях, заводах и в чертежных двух стран.

Коллега доктора Бюркнера, совладелец фирмы «Шихау» и директор ее данцигской верфи Карл-Хайнц Цизе, урожденный москвич, покинувший Россию еще неоперившимся двенадцатилетним юнцом, направлялся на родину с коммерческим интересом. Он ехал на переговоры о постройке для царского флота серии эсминцев, но главное, — нового легкого крейсера, преемника имени и славы героического «Новика».

По требованию неугомонного адмирала Руднева небольшой корабль предполагалось оснастить турбинной энергоустановкой с редуктором, вместо предложенной немецкими инженерами гидромуфты Фоттингера. Это сулило верфи не столько повышение престижа в случае успешного исполнения заказа, сколько кучу гемора в ходе работы над ним. Но, если повезет, и все пройдет гладко, «Шихау» может оказаться первой германской фирмой, освоившей этот перспективный тип главной энергетической установки.

Пообщавшись с Рудневым в Берлине, разворотистый русский немец нутром почуял, что глава МТК неспроста придает редукторам особое значение. Однако, прецизионная обработка больших зубчатых колес — технология новая. И на его фирме никогда ранее не применявшаяся. Поэтому нельзя было исключать вероятность субподряда, который, само собой, потребует дополнительных расходов…

* * *

Для Василия Карл Александрович оказался именно тем человеком, который смог исчерпывающим образом удовлетворить его интерес к «Новику». Причем, не к будущему легкому крейсеру, аванпроект которого Цизе вез с собой. И даже не к его знаменитому предшественнику — погибшему герою дальневосточных баталий, рожденному на стапеле «Шихау». А к кораблику, ныне существующему. Пребывающему в статусе самой дорогой и любимой игрушки Кронпринца Вильгельма и его нареченной. К той изящной яхточке, которая с феерическим успехом сыграла роль настоящего крейсера позавчера ночью на Святом озере в Потсдаме…

Как выяснилось, история немецкого Nowik’a началась вскоре после битвы у мыса Шантунг, в которой со славой почил в бозе «Новик» русский, своей дерзкой атакой на «Микасу» превративший японское поражение в полный и окончательный разгром. По оценкам нашего ГМШ, именно она привела к гибели Камимуры, к ранению Того и потере флотом Микадо единого командования. А в результате, к потоплению трех эскадренных броненосцев и одного броненосного крейсера, как минимум.

Император Николай, ознакомившись с отчетом Алексеева и Руднева о ходе боя, а также прочитав письмо от Макарова, где комфлот указывал на боевое маневрирование авангарда, как важнейший фактор победы наряду с беспримерной доблестью командиров «Новика», «Баяна» и «Рюрика», задумал отблагодарить Петровича «ценным подарком». Иконка или нательный крестик в данном случае смотрелись бы откровенно убого, и наш самодержец решил поступить оригинально. И не скупясь.

Сам решил, или с кем-то посоветовался, об этом история умалчивает. Однако Карлу Александровичу со слов адмирала Мюллера было известно, что кайзер знал про задумку кузена с самого начала. Так что — делайте выводы.

Празднования Шантунгской виктории были в самом разгаре, когда слегка оробевший директор фирмы «Шихау» переступил порог рабочего кабинета русского Императора в Зимнем дворце. Пригнал его в Питер личной телеграммой лично кайзер, а встречал на вокзале фон Гинце. Так что — делайте выводы еще раз…

Царь очаровал Цизе сразу. Что, вообще-то, логично: не он первый, не он последний. Хотя главным здесь оказалось не столько обаяние и сердечность русского самодержца, сколько с порога данное им обещание непременно заказать верфи в Данциге постройку нового легкого крейсера с революционной силовой установкой.

Николай, распросив Карла Александровича о планах, об интересе к работе в России, о московской родне, в завершение аудиенции попросил его как можно скорее дать ответ о возможности постройки катерной яхты, внешне схожей с геройским «Новиком». Он хотел презентавать ее кому-то из дорогих для него людей. Необходимо было предусмотреть комфортабельную каюту со всеми удобствами для пары вип-персон, и — обязательное условие — два двигателя Дизеля-Тринклера. Цизе оставалось лишь «взять под козырек».

Проект был согласован на удивление быстро. Несмотря на то, что инженеры фирмы «Шихау» существенно скорректировали теоретический чертеж, увеличив относительную ширину в полтора раза, а также выбрали несколько более «полные» обводы. При длине в двадцать семь метров, яхточка должна была развить двадцать узлов. Это августейшего заказчика устроило вполне.

Аванс на постройку был внесен бароном Фредериксом, лично приезжавшим для этого в Данциг, а двигатели пришли с завода Нобеля на две недели раньше контрактного срока и прекрасно отработали положенные часы на стенде. Поэтому, когда в апреле из Морского кабинета кайзера пришел запрос о дате готовности «царского» заказа, Цизе спокойно отрапортавал, что яхта будет закончена постройкой досрочно и спущена на воду к третьей декаде мая. После чего за месяц-два должны пройти испытания, и устранены все выявленные недоработки.

Вот тут-то и закрутилось…

Через два дня на завод прибыл контр-адмирал Мюллер и поставил обалдевшего Цизе в известность, что яхта в Россию не отправится. Экселенц перекупил ее у кузена, и теперь она должна стать его подарком старшему сыну-престолонаследнику в день объявления о его помолвке. Предстояла перепланировка кают и их убранства. Все шильдики и надписи, сделанные на русском языке и уже закрепленные на штатных местах, надо было срочно менять. Под требования германского флота необходимо было внести изменения в состав радиооборудования. И еще — милая изюминка на торте — Его величество категорически потребовал, чтобы сигнальная сирена на кораблике звучала «точь-в-точь также», как и на выстроенном ранее для России крейсере. Было от чего схватиться за голову.

Сказать, что в Германии авралов не любят, значит — ничего не сказать. Орднунг на производстве даже не закон. Это — святое. И в одночасье планы и календарные графики всех уровней, от завода до участков мастерских и цехов, сводная таблица сроков поставок покупных и полуфабрикатов, — все улетело в мусорку. Вдобавок к таким непредвиденным хлопотам, колоссальная ответственность: одно дело строить личный заказ иностранного монарха, и совсем иное — своего собственного. Требовательного и въедливого до чертиков во всем, что становилось объектом его интереса. А означенный заказ интересовал кайзера Вильгельма весьма и весьма. Правда, не только он один.

В этом Карл Александрович убедился через неделю, когда Экселенц внезапно решил собрать в Данциге руководителей крупнейших частных верфей Германии. На совещание «особой важности» — так значилось в конфиденциальной телеграмме Мюллера.

Кроме самого Цизе и его главного конструктора Боркштеде, на встречу с кайзером, Тирпицем, Зендан-Бирбаном и прикатившим вместе с ними начальством казенных верфей Вильгельмсхафена и Киля, прибыли директор-главный конструктор «Германии» Раухфус, управляющий директор «Вулкана» Бауэр, Германн Блом и Эрнст Фосс, а также Бернгард Ховальдт. Все они прихватили двоих-троих главных специалистов своих заводов. Так что торжественный ужин Цизе пришлось заказывать на пятьдесят семь персон.

Смысл выступлений кайзера и главы Маринеамт на совещании свелся, по большому счету, к четырем ключевым моментам, уже в скором времени сулящим промышленности Рейха новый кораблестроительный бум.

Во-первых, флот и его августейший вождь намерены впредь строить боевые суда, не уступающие британским ни в чем. Поэтому на кораблестроителей Германской империи ложится ответственность за скорейшую подготовку их верфей к строительству линкоров водоизмещением… в двадцать пять тысяч тонн! С учетом того, что это далеко не предел.

Во-вторых, после того, как программа расширения производственных мощностей, включая общее увеличение стапельных площадей, новое крановое хозяйство, углубление и расширение рабочих акваторий, постройку плавучих доков и т. п. будет утверждена, правительство окажет частным компаниям содействие для скорейшего ее исполнения. Помощь эта будет адресной и комплексной. Это и налоговые льготы, и малопроцентные кредиты под госгарантии, или даже прямое инвестирование. Например, для постройки плавдоков с грузоподъемностью свыше сорока пяти тысяч тонн, или строительных док-бассейнов. Кроме того, государство гарантирует 100-процентную загрузку для всех вновь вводимых мощностей в течение срока окупаемости их инвестпроектов.

В-третьих, поскольку Россия, которую отныне можно считать союзником Германии в борьбе с мировой гегемонией англосаксов, не располагает всем комплексом передовых технологий в сфере судостроения, германские частные компании получают «зеленый свет» на участие в реконструкции русских верфей. Царь Николай предоставит немецким инвесторам значительные доли в своих лучших заводах. А со своей стороны, германское правительство негласно установит льготы по привлечению национального банковского капитала для облегчения промышленникам Рейха вхождения в русский судпром.

И, наконец, в-четвертых. С этого дня лозунгом при проектировании новых кораблей станет торжественно изреченный кайзером слоган: «турбины, нефть и длинные стволы дополнят прочность крупповской брони!» Поэтому каждая из крупных верфей должна проработать вопрос организации собственного турбинного производства. Фирме Круппа предстоит оперативно провести техперевооружение для изготовления всех типов орудий с длиной стволов в 50 калибров и более. Правительство рассмотрит предложения по этим программам и разработает инвестиционные механизмы для их скорейшей реализации…

Про свой второй интерес, но уже не государственный, а персональный, Император напомнил Карлу Александровичу незадолго до ужина. И пожелал осмотреть строящуюся яхту Кронпринца, проходившую пока по всем бумагам фирмы, как экспортный заказ.

Цизе и его коллеги в грязь лицом не ударили. Увиденным кайзер остался доволен. Но добавил от себя одну новую вводную. Кораблестроителям «Шихау» необходимо было предусмотреть возможность «загримирования» яхты под ее прототип. Что ими и было сделано со всем возможным тщанием. Правда, если с муляжами шлюпок и орудий в корму от переднего мостика, при уже имеющихся мачте и трех трубах, две из которых были бутафорскими изначально, никаких проблем не возникало, то вот с носовой частью они «нарисовались».

Дело в том, что вместо крейсерского карапаса с погонной 120-миллиметровкой на нем, на яхте, лишь немного не доходя до форштевня, должно было быть смонтировано остекление переднего смотрового салона. Но, как выяснилось, Экселенц уже продумал этот вопрос. Он предложил Цизе сделать бортовые стеклянные панели опускающимися в особые ниши внутри фальшборта, а верхнюю крышу из проекта исключить, заменив ее съемным брезентовым тентом. Таким образом, салон будет использоваться «по погоде», а на месте его остекления, в том шоу, что задумал Экселенц, можно будет без проблем установить бутафорский декор.

* * *

Бра, закрепленное над столиком, отбрасывало мягкие световые блики от чайного стакана, недопитого Гингельгеймбом, прямо в лицо спящему графу. Но Его сиятельство это нисколько не тревожило: оно почивало крепким сном праведника под перестук колес, убаюканное мерным покачиванием вагона и полутора сотнями граммов потрясающего, тридцатилетнего «Бисквита». Бутылку райского эликсира улыбчивый Цизе «притаранил» под вечер из своих «закромов», дабы закрепить итоги перспективных для него знакомств. И из этого факта можно было смело сделать вывод о том, что в Санкт-Петербург бывший российскоподданный едет с самыми серьезными намерениями. И вовсеоружии…

Меланхолично глядя куда-то вдаль, сквозь улыбку абсолютного счастья на графской физиономии, Василий думал. По идее, ему давно уже надо было «отбиться», но так с ним иногда случалось: порция хорошего спиртного подействовала, как полная кружка щедро заваренного кофе. Да, и тема для размышлений была злободневной, как никогда. Завтра в Питере он будет принят Зубатовым. И главный вопрос, который задаст ему Председатель, Балк знал наперед.

Сергей Васильевич никогда не был ни убежденным панславистом, ни шовинистом-патриотом в духе незабвенного Скобелева. По роду профессиональной деятельности, всю свою сознательную жизнь, от юношеской марксистской кружковщины до опалы и ссылки под надзор во Владимирское захолустье, он сражался со скверной внутри нашей страны. Но сегодня, когда волею судеб он оказался во главе первой правильной спецслужбы России, в круг его интересов и обязанностей попала систематическая работа за рубежом. Причем не только в отношении наших беглых «политических», но и всех их зарубежных спонсоров, покровителей и прочих юзеров. Как разных идейных частников, вроде мистера Яши Шиффа с его присной иллюминатствующей банкирской братией, так и полномочных представителей конкурирующих держав, преследующих прагматичные, с их точки зрения, антироссийские интересы.

Поэтому, когда Зубатов осознал, какого именно калибра подчиненного «ссудил» ему Государь, интересоваться мнением Балка по всем вопросам, решения по которым были не вполне очевидными, взял себе за правило.

Перед этой командировкой Василия, Председатель, как бы мимоходом, заметил, что его весьма заботит «немецкий вопрос». А именно: можно ли нам в Германии достаточно быстро найти точки опоры для эффективной работы ИССП по ее приоритетным целям, очертить круг персоналий, подходящих для этого во властных структурах Рейха, в армии, в полиции и на флоте. Но главное, — можно ли немцам в принципе доверять. Вести с ними честную игру, как с ответственными союзниками.

Это означало, что уже завтра, ему, Василию, надлежит представить свою предельно взвешенную и ответственную оценку наших перспектив на «германском направлении». А конкретно — дать прогноз по возможности для России использовать Рейх в своей Большой игре за «место под Солнцем». Где-то явно и честно, соблюдая баланс интересов в рамках союзнических отношений. А в чем-то — втемную. И при этом, кровь из носу, но избежать катастрофических бедствий, обрушившихся на нас в августе 1914-го и в июне 1941-го, в той безумной, иррациональной истории двадцатого века, которая была ему известна.

Призадуматься было над чем. Forewarnedisforearmed. Предупреждён — вооружён…

* * *

Интересно, те же ли самые ощущения у дрессировщика, впервые входящего в клетку с молодым тигром, которого не сам выращивал с измальства? На войне-то, оказывается, проще. Там перед тобой умный и опасный противник, который должен умереть для того, чтобы жил ты и твои люди. Чтобы задача была решена, а долг исполнен. Конечно, он сам тоже хочет тебя убить. Но не сожрать…

Тут же, на арене, твоя задача не вогнать зверю кусок свинца между глаз, а заставить делать то, что ты хочешь. А он — не хочет. Хищник желает жрать! И для этого — охотиться, расширяя кормовую территорию. Он всегда готов защищать ее, добиваясь первенства над конкурентами. Дабы спариваться с самками, и мимоходом, порядка ради, попридушить чужое потомство. Но у него нет ни малейшего интереса тихо сидеть на тумбе. И уж тем более, скакать через горящй обруч. Этого всего от него хочет дрессировщик.

Тигр не смотрит на него, как на врага. Человек с хлыстиком для него, — или господин, или еда. И от одного его состояния до другого, может статься, один-единственный шаг. Умерщвление еды процесс технический. В убийстве добычи нет ненависти, есть только охотничий азарт. А подчинится зверь лишь тому, кто персонально ему докажет свою силу.

И парадокс вашего с ним дальнейшего совместного существования заключается в том, что в отношении двуногого индивида, сумевшего доказать ему свою силу, хищник способен испытывать дружеские чувства. И даже любовь. Но это — скорее исключение из правил совместного нахождения человека и зверя в цирковой клетке. Первое из которых гласит: дресировщик обязан помнить, что тигр постоянно караулит его. Он терпеливо ждет, когда двуногий допустит ошибку, и тогда тотчас готов атаковать…

Милый, полосатый, хитрый котик. С клыками размером с ваш мизинец, когтями — с указательный. С вспыльчивым характером и опасными для окружающих инстинктами…

Не знаю, самое ли удачное сравнение пришло на ум, не так уж много пока молодая Германская империя и скушала. Если отбросить прусско-австрийское понуждение датчан к признанию ничтожности личной унии герцогов Шлезвиг-Гольштинии с Ольденбургами, чья династия прервалась со смертью короля Дании Фредерика VII, и предшествующие возрождению Рейха внутринемецкие разборки, Бисмарк со товарищи оттяпали лишь пару провинций у галлов. Которые, кстати, сами напросились на неприятности. Причем на эти земли германцы исторически имели прав побольше, чем лягушатники.

Уместно напомнить, что Франко-прусскую войну, начал именно Наполеоша Третий. Наш первейший враг-обидчик в Крымской кампании. Император-щеголь, щеголявший не только своими нарядами и туалетами красавицы супруги, но и цитатками из любимых классиков. Например, крылатой фразой дядюшки-тезки, наведавшегося к нам однажды во главе миллионной армии «цивилизаторов» со всей Европы, и лет за десять до жестокого финала его авантюры на заснеженных берегах Березины, заявившего: «Что!? Россия на Босфоре? Это немыслимо, ибо это — мировое господство!»

Короче, поделом мусью астериксы огребли. А то: дескать, это коварный Бисмарк их несчастного императора спровоцировал. Если сами повелись, значит, сами себе и «злые буратины». После драки кулаками не машут, а на обиженых, как известно, воду возят…

Но, все-таки, почему именно дойчи? Не галлы? Не бритты? В чем главный профит России от добрососедства и военного союза с Германским Рейхом? С этим еще молодым, взвинченным гормональным взрывом от ощущения собственной силы и потенций хищником? И в чём наши прочие, побочные выгоды? Не только по пунктам известного «Меморандума Дурново», но и с учетом более обширного послезнания? Особая тема, а во что нам это обойдется? Чем, ради такого развития событий, мы можем, а точнее, — должны будем пожертвовать? Пусть временно, пока индустриализация и интенсификация сельхоза не выведут страну на курс к достижению промышленной и пищевой автаркии. А реформа системы образования — общего и профессионального — не покроет потребность отраслей в отечественных специалистах…

Есть, о чем поспорить. Только сначала желательно осознать, что сам успех этих трех стартовых великих начинаний критически зависит от активного участия в них… немцев! Участия научного, технического, финансового, даже кадрового. Ибо тотальная отсталость экономики России очевидна. А путь энтузиазма сталинских пятилеток, с их колхозными трудоднями, социалистической собственностью на средства производства и ГУЛагом, безотказным генератором дармовой рабочей силы, мы сознательно отбросили.

Давайте разбираться по порядку, господа хорошие. Разложим резоны по полочкам. Причем, начнем старым добрым методом «от противного». От того, чем и почему для России неизбежно оборачивается ее союзничество с Великобританией и Францией, равно как их финансовая и прочая «помощь». Не зря сказано: повторение — мать учения…

* * *

Собственно говоря, с ментальностью великобританцев, как и с мировосприятием их «модернизированной копии» — североамериканских янки — Василию все было ясно еще со времен самой первой его войны. С Афгана. Там он, к своему удивлению, узнал, что если русские — шурави — и оказались по вине цэковского идиотизма врагами для значительной части афганцев, муджахеды не испытывали к нам той глубокой и стойкой ненависти, что живет в их гордом, свободолюбивом народе к англичанам со времен попыток Лондона колонизировать их Родину.

Почему? А ларчик открывается легко: для Истинного великобританца представители всех других народов и рас — существа низшие, неполноценные люди. Будь то ирландцы, испанцы, галлы, немцы, русские, индусы, афганцы, китайцы, индейцы или разные прочие ниггеры. И горе тому, кто не осознаёт, что за деликатным спокойствием, учтивостью и обходительностью «белого человека» в его отношении, стоят лишь глубокое презрение и меркантильный расчет: как выгоднее использовать «партнера» в своих интересах. И что с него можно поиметь по схеме «килограмм стеклянных бус за килограмм золота».

Конечно, среди британцев попадаются вполне вменяемые люди. Но таковые никогда не попадают там во власть. Система отбора и воспитания лондонской элиты работает как часы, оставаясь почти неизменной с последних лет правления Королевы-девственницы. Как незыблемо и понимание истеблишментом государственных интересов своей страны. В результате, в основу этих самых интересов, положен банальный диагноз обитателя психлечебницы: Истинный великобританец абсолютно искренне убежден, что лично ему, посредством его державы, должен принадлежать весь наш Мир. Мания величия в самом ее незамутненном, дистилированном виде, короче. Крылатое выражение «хуже, чем иметь англичанина во врагах, только иметь его в друзьях» не на голом месте родилось…

Но почему? Неужели все так страшно? К сожалению, да. Поскольку кроме имперско-националистического эгоизма их элиты, от которого до классического нацизма меньше полушага, англосаксы, как нация, имеют несколько весьма положительных черт. Если рассматривать их самих по себе, конечно.

Во-первых, это упорство, причем, ничего общего не имеющее с тупым упрямством. Упорство в драке. В достижении поставленной цели. В отстаивании своих идеалов. Во-вторых, блестящий ум. Рациональный и холодный. В-третьих, организаторский талант. И, наконец, в-четвертых, — мертвая хватка и изворотливость прирожденного менеджера по продажам. Не зря говорится: где англичанин прошел, там еврею делать нечего…

Нация, щедро наделенная столь выдающимися качествами, просто обречена была стать великой. Но возникает закономерный вопрос: с каким знаком? С собственной точки зрения британцев, это, понятно, жирный плюс. Ведь их Империя — «Локомотив мирового прогресса»! А как с нашей? С учетом их к нам, ко всем, истинного отношения?

Кстати, чтобы портрет наших визави с берегов Туманного Альбиона был полным, — один пикантный момент. Но крайне важный. Если внимательно посмотреть на перечень положительных черт осредненного англичанина, как вы считаете, а для какой именно профессии все они определяющее важны? Задумались? Думаете, что для многих?

Несомненно, вы правы. Но, все-таки, в первую очередь — для работы разведчика.

И почему-то не удивляет, что выезжая за рубеж, представители английского высшего общества, равно как и более скромных его слоев: финансисты и торговцы, инженеры и промышленники, деятели науки и культуры, путешественники и натуралисты, пасторы и миссионеры, военные и моряки, учителя и гувернантки, врачи и аптекари, в массе своей старались, по мере собственных сил и талантов, оказывать информационную поддержку скромным чиновникам лондонского Форрин Офиса, оформлявших для них выездные…

До легализации и централизации будущей британской SIS в 1909-м году в форме разведуправления при Комитете национальной обороны, которому по распоряжению Эдуарда VII были оперативно подчинены профильные подразделения МИДа, военного министерства и Адмиралтейства, именно Особый департамент Форрин Офиса полтора столетия полновластно вел координацию разведдеятельности империи.

Применительно к очевидным результатам — итогам многочисленных войн, захвату и систематическому ограблению множества колоний с сопутствующим ростом богатства и влияния Британии в мире до уровня «почти гегемона» — велась эта работа впечатляюще успешно. Притом, что кроме обязательных отчетов по линии дипкорпуса и нелегалов, там обобщалась и обрабатывалась информация, поступавшая по различным частным каналам, вплоть до доверительных клубных бесед.

Среди агентов английской разведки много людей с известными на весь мир именами, блещущими в иных областях человеческого бытия, нежели ристалище рыцарей плаща и кинжала. Например: Сомерсет Моэм, Артур Конан-Дойль, Герберт Уэллс, Бернард Шоу — маститые писатели, трудившиеся на тайном поприще. Кто — сбором и распространением информации. Кто — аналитикой, вплоть до использования в этих целях спиритизма. Кто — приобретением персон влияния и информаторов за границей через дружбу или любовь.

Уместно ли на фоне столь знаковых фигур говорить о каких-то ученых-этнографах или путешественниках-авантюристах, вроде Иоганна Буркхардта, Александра Кинглейка, Эдмунда Спенсера, Ричарда Бёртона или Гертруды Белл?

Суть явления в том, что для истинно высококультурного и морально безупречного джентльмена, как, между прочим, и для подлинной леди, шпионаж в пользу отечества — дело чести. Как по этому поводу однажды горько посетовал адмирал Канарис: «Немцы считают, что шпионажем занимаются лишь преступники, авантюристы и разнообоазные отбросы общества. В то время, как каждый путешествующий англичанин — это агент. И истинный патриот своей страны…»

Создатель Абвера хорошо знал, о чем говорил. Нам же нужно просто воспринимать такую черту англосаксонского национального характера, как данность. А уж как к этому относиться, — отдельный вопрос.

Но принципиально важно другое. Понимание того, что наши главные противники, англосаксы, являющиеся таковыми как для русских, так и для немцев, — в чем Балк ни на минуту не сомневался — в начале 20-го века были прекрасно осведомлены о настроениях и намерениях Санкт-Петербурга и Берлина. Несравнимо лучше, чем в названных столицах представляли себе долгоиграющие планы лондонской или вашингтонской верхушек.

Стартовый расклад на игру для ИССП, откровенно говоря, не радовал…

Еще нюанс, о котором нужно помнить: там, где им не удается быстро достичь целей грубой силой, шантажом или подкупом англосаксы готовы проявить гибкость и терпение, подлаживаясь под текущие обстоятельства, но никогда не отказываются от изначально задуманного. Поэтому сущность «принадлежности Миру Великобритании» в сознании их элиты постепенно эволюционировала от прежних вожделений безраздельного владения и господства, к контролю и доминированию. На собственные территории европейских стран ныне в Лондоне всерьез не заглядываются. И к тому есть веские причины.

Во-первых, война с серьезным противником на суше — это огромные расходы с не гарантированным на сто процентов результатом. Дикарей с пиками гонять шрапнелью гораздо легче и безопаснее. Много дешевле сменить в цивилизованной стране-противнике власть путем госпереворота или революции на пробританскую. И затем стричь купоны в качестве главного торгового посредника и кредитора. Навигацкий акт и золото бездонных подвалов Сити на что, спрашивается?

Главное в успехе такой стратегии — не допустить появления на континенте гегемона. Единоличного. Или в форме союза двух или нескольких государств. Поэтому европейцев-континенталов необходимо периодически стравливать между собой, имея там на каждый такой случай «свою шпагу» с достаточным количеством «пушечного мяса» под ружьем.

Во-вторых, консолидация огромных отдаленных территорий с их многомиллионным туземным населением в колониальную империю, потребовала присутствия армии и флота по всему миру. Для чего Ройял Нэйви, как инструмент обеспечения неприкосновенности метрополии и заморских владений, должен быть сильнее, чем флоты любой комбинации из двух враждебных держав. Как гарантия от неожиданностей. Удовольствие сие весьма накладное, согласитесь. Да и самих «белочеловеков» не слишком много для всего этого: Англия до Первой мировой не знала обязательной военной службы.

В-третьих, с появлением в результате войны Севера и Юга на карте Мира де факто единых Североамериканских Соединенных Штатов, а в Европе, после рокового просчета Наполеона III, — Германской империи, реалисты в высоких лондонских кабинетах со всей очевидностью осознали, что отныне Британия обречена обороняться. Период ее бурного роста в прошлом. Англичане на кураже от побед Дрейка, Роднея, Хоука и Нельсона и так отхватили больше, чем в исторической перспективе способны были удержать…

Но нас, русских, по большому счету, должны волновать не английские проблемы, а свои собственные. И здесь, с учетом вышесказанного, приходится с сожалением признать, что британские «палки в российских колесах» регулярно мешают нам решать их быстро и эффективно. Россия, динамично развивающаяся, самостоятельная и независимая, никак не входит в согласие с британскими интересами. Отсюда и три умерщвленных российских самодержца. И несколько срежиссированных в Лондоне неудачных для нас войн. И три (!) революции. Короче, все то, что дипломатично называют политикой сдерживания России. А по-простому, с легкого словца Императора Николая I, «Англичанка гадит!»

Эту хлесткую фразу приписывают генералиссимусу Суворову, поэту Вентцелю, да и много кому еще, поскольку она стала подлинно народным определением для постоянных происков и враждебных акций англосаксов по отношению к России в течение нескольких столетий. Но пустил ее в народ русский царь германских кровей, чей отец и наследник Екатерины Великой, был задушен по наущению лондонского посла в Санкт-Петербурге.

Николай Павлович не простил британцам этого вероломства никогда, хотя так ни разу и не позволил себе критически высказаться по поводу англофильства старшего брата, покойного Императора Александра I. Но он более чем прозрачно показал свое истинное отношение к Альбиону, не позволив сыну-цесаревичу вступить в брак с юной британской королевой Викторией, воспылавшей к русскому престолонаследнику нежными чувствами.

Как знать, может быть, с этим решением царя был упущен уникальный исторический шанс на реальное сближение наших двух держав? Хотя, вряд ли. Для Виктории интересы Британии всегда были выше любых личных мотивов. Романовы «подкладываться» под островитян также не собирались. Так что ничего хорошего пребывание в статусе принца-консорта будущему Царю-освободителю не сулило. Мог и умереть преждевременно. Если бы «климат не подошел».

Зато в реальной истории ярость отвергнутой женщины привела Англию и Россию к их единственному прямому военному столкновению в ходе Крымской войны, которую на Западе называют Восточной. Причем, европейцы в этом моменте более точны. Ибо все крутилось тогда вокруг «Восточного вопроса»: будет или не будет Россия стоять «ногою твердой» при Босфоре?

В тот момент, когда решалась судьба будущего Суэцкого канала, для Лондона было просто немыслимо допустить выход к Средиземке еще одного крупного игрока, кроме французов. Зато можно было постараться сделать Наполеона III, благоволящего султану и тайно мечтающего о реванше за разгром битого Кутузовым, Барклаем и Витгенштейном дядюшки, зачинщиком очередной свары с московитами. А заодно, вкупе с османами, ее главным жертвоприносителем.

Что такое русский штык, англичане хорошо понимали. И в эту войну наконец-то закрепили теорию практикой, под Балаклавой. Совсем уж скромно постоять в сторонке, пока подельники огребают за них, у бриттов на этот раз не получилось…

В итоге Крымской эпопеи, Франция, изрядно выдохшаяся на кровавых бастионах Севастополя, решила для лаймиз два наиглавнейших для них в то время вопроса. Россия на несколько десятилетий потеряла свой Черноморский флот и право беспрепятственного прохода ее военных кораблей через проливы. А Париж так поиздержался, что вопрос о единоличном владельце Суэцкого канала был вскоре без особых проблем решен в пользу лондонского «боевого трезубца» Дизраэли, Палмерстона и Ротшильда.

Но не меньшими проблемами, чем вражда с англичанами, оборачивались для России союзные отношения с Лондоном. В трех (!) мировых войнах, ведь войну с Наполеоном I логично считать первой мировой нового времени, мы прилежно таскали для англосаксов каштаны из огня. Ценой собственных громадных потерь, человеческих и материальных. И получали по их итогам второсортные «вершки-корешки». Или по голове оглоблей.

В первом случае мы заполучили себе ядовитую занозу на сотню лет вперед, — кусок Польши. Во втором — позор, братоубийственную гражданскую войну, тотальную разруху. В третьем — промышленно наименее развитую треть Германии и исторические области обитания западных славян. Для которых, как внезапно выяснилось, мы и не братья вовсе. Какая милая неожиданность! И в то же время кому-то достались две трети Рейха с Руром, Сааром и Круппом. Плюс Франция в виде бонуса…

Такая она, наша дружба с англосаксами. Картинка по классике фольклора: битый не битого везет. И чем же «сердце русское успокоилось»? Проклятым 1992-м годом?

Вы скажете: значит, сами мы хороши, если раз за разом даем себя облапошивать.

Глянули в зеркало? Обидно? Да. Увы, всё так: дураки и плохие дороги. И, что же? Не пора ли, в конце-то концов, делать правильные выводы из своих промашек?

Только работа над ошибками начинатся не с автобанов. Ибо, разруха — она в головах.

* * *

Теперь очень коротко по французам. Почему коротко? А потому. Вполне хватит и того, что галлы по собственному почину дважды приходили в Россию с войной. Когда же у нас, уже как у союзников Парижа, возникли терки с самураями, не прошло трех месяцев, как Париж подписал «Сердечное согласие» с Лондоном. Не только с нашим историческим противником, но и с державой, имеющей военный пакт с Японией! Таким образом, смысл русско-французской конвенции, изначально равнонаправленной против Лондона, Берлина и Вены, был деформирован в сторону односторонних выгод для Парижа. Причем, сделано это было в тайне. У нас за спиной.

О чем еще тут говорить? О франко-бельгийских деньгах, влитых в нашу экономику и «золотой стандарт»? Этот самый «русский золотой стандарт» был блестяще задуманной и виртуозно проведенной операцией Ротшильдов по быстрому внедрению в финансовую систему России, с целью достижения контроля над ней. Именно контроля, какового они уже добились в Лондоне, Париже, Вене и Риме. Напомню Вам слова одной престарелой матроны из этого милого семейства: «Пока мой сын не разрешит, в Европе ни одна пушка не выстрелит». Не иначе бабуся себя по Екатерине Великой равнять решила. Так-то…

У России с неисчислимыми природными и людскими богатствами, было в достатке способов для привлечения иностранного капитала и без «золотого стандарта». Причем, стране в тот момент нужны были не «просто деньги» под проценты, но передовые технологии и их носители, завязанные на расширение внутреннего рынка; комплексные инвестиции. Вместо этого, под дешевым лозунгом защиты отечественного производителя, если говорить языком дня сегодняшнего, не шибко сильного в экономике Александра III уломали на огромные прямые заимствования под госгарантии. Ротшильдам для овладения финансовой системой России оставался лишь шаг: организация большой войны. И только нежданчик в виде ленинского переворота спас нас от участи полуколонии по ее итогам.

За такие «благодеяние» надо бы повесить господина Витте за шею. До смерти…

Про итоги Первой мировой можно и еще кое-что напомнить. Например, как своим безумным наступлением в Восточной Пруссии Николай Николаевич спас Париж. Погубив при этом элитные части русской армии. А их, если по уму, надо было беречь для обороны наших западных границ. И для заключения преемлимого для России мира после падения Франции, которое никак не получалось у Мольтке и Ко моментальным.

В результате боши, изрядно сточившись на западе, тридцать три раза подумали бы, а стоит ли затевать серьезную драку на востоке? Если проще закрепить «французский» результат мирным договором с царем. Рассуждая цинично, а в большой политике, как и на войне, холодный расчет — первооснова успешной стратегии, поражение галлов было нам выгодно. И «прощением» долгов французским рантье. И неизбежной интервенцией в Россию немецкого капитала вместо франко-бельгийского, ротшильдовского. Завязанных на него отечественных господ-промышленников требовалось жестко поставить на место: как они воспринимали свой патриотический долг в годы войны, хорошо известно.

А так, по ее окончании, беглое русское дворянство, заплатив за спасение Франции полутора миллионами жизней своих соотечественников, получило от благодарных галлов право… на работу водителями такси. И платное кладбище. Где можно было лежать до тех пор, пока не кончатся деньги от продаж фамильных брюликов. Ну, а потом…

Печалит лишь то, что нынешней России приходится зачищать всю эту посмертную грязь. Нет, конечно же, это правильно и мудро, когда на Родину с почестями возвращается прах действительно заслуженных людей. Например, морского министра Григоровича. Но когда в Москве с помпой перезахоранивают останки Николаши, великого князя Николая Николаевича, главковерха, угробившего Россию во имя спасения Франции, мерзко и гадко становится на душе. За нашу гражданскую неразборчивость и историческое беспамятство.

И за то еще, как галлы чтят своих национальных героев: если романовские деньги за метры на погосте Пер-Лашез кончились, забирайте-ка свой скелетик, русские, взад. Или, пожалуйста, не взыщите, но мы выкинем эти недогнившие мощи в безвестную яму…

Всем все ясно на тему, стоит ли нам когда-либо воевать за французские интересы?

* * *

Наконец, про янки. Но не про того, выдуманного Марком Твеном коннектикутского коллегу нашей влипшей в историю вековой давности четверки. А про тех янки, в адрес которых пожелание «идти домой» с двадцатых годов 20-го столетия регулярно звучит на всех континентах, кроме Антарктиды.

Начнем с того, что в отношении их страны, США, наша страна допустила в 19-м веке три грубейших, даже роковых, политических ошибки. Не соверши мы их, история всего мира пошла бы иным путем, а России не пришлось бы трижды за столетие (!) отчаянно бороться за свое выживание. Это наша уступка янки Русской Америки с Фортом Росс. Это продажа им же Аляски. И это посылка в порты Нью-Йорка и Сан-Франциско крейсерских эскадр адмиралов Лесовского и Попова, для демонстрации Англии готовности Петербурга поддержать Линкольна в ходе войны, развязанной северянами-янки против конфедератов южных Штатов.

Ничего более противоречещего интересам России в долгосрочной перспективе, чем взращивание североамериканского монстра, нельзя вообразить. К сожалению, ни Николай I, ни Александр II, ни «гении» их дипломатии, о науке геополитике понятия не имели. Ее «отец», мистер Маккиндер, благодаря нашему вмешательству тут уже покойный, тогда не родился еще. Но интуицией подлинных государственных мужей они тоже не блистали.

За сиюминутным желанием денег на оплату военных авантюр, и нежеланием победы южан-латифундистов над промышленниками-северянами: «хлеб в Европы начнут возить, конкуренцию нам составлять», никто не сумел заглянуть в послезавтра. Чтобы узреть там враждебного нам экономического гиганта. Всего за два десятилетия выпестовавшего как могучую промышленность, так и прогрессивное сельское хозяйство.

Победи в той схватке южане, североамериканцам потребовалось бы на то же самое полстолетия, как минимум. Ибо в националистически-местечковый проект конфедератов «франкфуртцы» и присные так рьяно не вложились бы. А нам, России, фора по времени в три десятилетия в сравнении с известной историей пригодилась бы очень, и очень…

Вы скажете, что по чести и совести правильнее решать свои собственные проблемы, а не заглядывать за забор соседа? Согласен. Если речь о человеческих взаимоотношениях.

Но, вынужден Вас огорчить: это не совсем так, а вернее, совсем не так, когда ситуация касается межгосударственных отношений. Тем более, в эпоху империализма.

Да и раньше-то не было никаких Утопий. Сильный всегда и везде выживал за счет слабых. Или тебя кто-то кушал, или ты. Или навязывая «правила игры» и получая важные преференции в торговле и финансах мирным путем, или «приводя в чувство наглецов» военной интервенцией. В докапиталистическую эпоху итогом ее обычно становилось поглощение победителем разбитого государства целиком или частично. И непременно, — угон полона, грабеж, обложение данью ее выживших граждан. А над этой, если так можно выразиться, «идиллией», веками и тысячелетиями давлело мрачное понятие Превентивной войны.

Когда в благоденствующеем государстве его руководящая элита осознает, что где-то подрастает молодой, зубастый конкурент, в будущем способный доставить массу крупных неприятностей, что она решит с ним сделать? Почему львы душат чужих львят?

Тут-то и захлопывается пресловутая «ловушка Фукидида» для готовых немедленно протрубить в боевые трубы, не шибко дальновидных государственных лидеров. Или под надуманным предлогом, без лишнего шума, стартует сколачивание коалиции для борьбы с «Империей зла», в исполнении властителей чуть более продвинутых. Пример гомеровской Трои в этом плане весьма поучителен.

А поскольку всеобщего благоденствия, равенства и братства нам не удалось узреть даже в начале 21-го века, что уж говорить о дне сегодняшнем, лета 1905-го года? Бредни утопистов и прочих идейных марксистов — это все в топку. Отстаивать права трудящихся и бороться за равноправие можно без революций. А жить и выживать надо здесь и сейчас. Где и как, мы определились. Мы русские. Мы — с Россией. Что же касается забугорников, намеревающихся поживиться за наш счет, то, как говорится: с волками жить, по-волчьи выть. Короче, кто не спрятался, я не виноват, братцы-кролики.

В том, что рано или поздно янки сами начнут против нашей страны беспощадную войну на выживание, а форма ее: скрытая, заочная или явная — роли не играет, сомнений нет. САСШ, панибратски лыбящиеся из-за океанов сегодня, это маргинально-хамоватая, одержимая мессианской идеей тотального доминирования, сверхдержава США завтра. В мировом геополитическом раскладе «Янкилэнд» — единственный глобальный противник России в новейшей истории. Британия, Франция, Япония и даже сама Госпожа Германия — величины другого масштаба, невзирая на любые их притязания.

Глобус есть глобус, супротив географии не попрешь. Даже единый Китай не сможет представлять для великой русской державы смертельной опасности. Он самодостаточен, поскольку исторически не пассионарен. Хотя, конечно, и спокойнее видеть на его месте три-четыре страны поменьше. Но с этим — как фишка ляжет. А вот «американский вопрос» нам придется решать. Однозначно. Паровозы пологается давить, пока они еще чайники. Следовательно, надо готовиться к войне на упреждение. К морской войне с САСШ…

Нам!? Но построить флот, способный хоть как-то сравниться с североамериканским, в обозримом будущем Россия не сможет физически. Экономически мы янки и до пояса не доросли. Вам надо быть реалистами, господа-товарищи. Что Колядину, что Балку…

Стоп. А разве кто-то говорит, что это мы должны будем состязаться с американцами в «гонке килей»? Для выяснения отношений с ними России необходим союзник, готовый добавить к нашей армии свой мощный флот. Простым методом исключения мы приходим к единственной и безальтернативной кандидатуре на столь почетную и ответственную роль. Это именно та страна, и это именно тот флот, в мундире кавторанга которого, вчера я поднимался в этот самый вагон.

Конечно, мы тоже не будем сидеть, сложив руки. Морской спецназ, разные минно-торпедные ништяки, палубная и дальняя авиация, правильные подлодки и много еще чего интересного будет от нас птенцам герра Тирпица в помощь. Но мерение дредноутными килями с англосаксами мы без ложной зависти оставим кайзеру. Хочет Вильгельм славы калибра Петра Великого? Ради Бога! России колониальную империю не строить.

Да, мне понятно, что не все в порядке у немцев. Как в доме, так и с головой. Эта их неврастения от чувства внезапно возникшей собственной мощи, словно тяжелый наркотик дурманит головы многим, аж до самого императора. И может дорого обойтись дойчам. И не им одним. Но в Рейхе есть и вполне вменяемые фигуры, в том числе на самом верху. Например, Тирпиц, Бюлов, или личный друг Вильгельма Филипп фон Эйленбург, пока не влипший в позор «голубого» скандала. Лидеры большого бизнеса, те же Баллин, Ратенау и Сименсы — деятели с вполне правильным пониманием реального положения Германии. Среди офицеров, что флотских, что армейских, тоже есть светлые головы. Вон, кстати, — один из таких. Похрапывает на верхней полке. И ни сном, ни духом, не ведает касатик, что вернулся из Порт-Артура живым, лишь благодаря нашему «попадосу».

Победа над Японией создала для Санкт-Петербурга выгодное положение при работе над альянсом с немцами. Но это только первый камень в фундаменте наших с ними новых отношений. Одним желанием сближения со стороны суверенов мы никак не обойдемся. Сложившееся ныне в империях общественное мнение требуется переформатировать. И главное оружие на фронте борьбы за умы — целевая агитация и тотальная пропаганда. Нам критически важно успеть вписаться в приоткрывшееся окно Овертона[11], и в ближайшие годы вымести из русских и немецких мозгов взаимоненавистнический морок, который три десятка лет наводили на них панслависты и пангерманцы.

Следовательно, на повестке дня стоит вопрос первостепенной важности: кто этим ответственным делом будет рулить? Ну, с Вадиком все понятно. Взялся за гуж, не пищи, что не дюж. В том, что у этого трепача должно получиться, не сомневаюсь. Как говорится, «дело доктора Геббельса живет и побеждает». Но кого из «местных» можно будет впрячь вместе с ним в такой воз? Суворина? Вопрос. Пока я с ним не пообщался лично, ничего сказать не могу.

Кстати! Вадим говорил про большой интерес старшего сына графини Юсуповой, Николая, к журналистике, издательскому и печатному делу. Тема интересная. Надо будет взглянуть на молодого человека поближе. Наметившаяся дружба Вадима с этим «юношей пылким, со взором горящим», сулит весьма интересные перспективы. Между прочим, — он наследник самого богатого после Романовых семейства в России, а его родители водят тесную дружбу с обеими «гессенскими сестрицами» и с их мужьями.

Всвязи с этим возникают интересные моменты. А именно: во-первых, требующая скорейшего разрешения проблема размолвки Николая с Великим князем Сергеем. А во-вторых, неизбежная встреча Николая Юсупова с дочерью друга царя, контр-адмирала Гейдена, оказавшаяся роковой для первенца несравненной Зинаиды в нашей истории. Ситуация тем более интересна, что сам Гейден отправляется к кайзеру офицером связи Николая…

Получится у Вильгельма вразумить Сергея Александровича — прекрасно. А если нет, значит, обе колизии предстоит разруливать мне. И везде: честь, гордость, амбиции, понты!

Боже, дай силу не применять силу…

* * *

— Васенька, родной мой, так ведь задохнуться мож… — Верочка не успела договорить, как Василий, едва переведя дух после первого, прервал ее шепот новым, бесконечно долгим поцелуем…

— Васька! Медведь… До смерти ведь зацелуешь, ненаглядный мой…

— Счастье мое, Солнышко мое рыженькое, как же я по тебе соскучился… Пойдем…

— А, как же обед? Остынет ведь все.

— Все — не остынет. Все — погорячее твоего борща будет…

— Правда? Ты не обманываешь?.. — в счастливых, заплаканных глазах Веры полыхнул огонек игривого безумия.

— Сейчас убедишься, любимая.

— Ой… Вась, я тебя боюсь! Постой… Нет! Сумасшедший… Ну… Ну, не здесь же…

— Почему?..

— А вдруг войдет кто?

— Уговорила, — Балк легко, словно пушинку, подхватил Верочку на руки. И запечатав губы любимой очередным поцелуем, торжественно вступил на лестницу, ведущую к дверям в спальню. И в голове его, один Бог знает к месту или нет, крутились бессмертные строчки Маршака. Или Бернса. Но так ли важно, чьи они…

Я шёл домой в свой край родной,

Шатёр покинув братский,

И в старом ранце за спиной

Был весь мой скарб солдатский.

Шагал я с лёгким багажом,

Счастливый и свободный,

Не отягчил я грабежом

Своей сумы походной.

Шагал я бодро в ранний час,

Задумавшись о милой,

О той улыбке синих глаз,

Что мне во тьме светила…

Эпилог

Санкт-Петербург, Варшавский вокзал, Церковь Великомученика и Победоносца Георгия при Генеральном и Главном Штабе, 12 августа 1905-го года

Колеса кареты дробили по брусчатке, оставляя позади дым и шум вокзала.

— Ну-с, любезный Сергей Васильевич, и что Вы желали мне поведать? Или же, о чем-то узнать у меня?

Зубатов спокойно выдержал подчеркнуто бесстрастный взгляд Великого князя, за которым читались, как до сих пор саднящая душу обида, так и выводящие из равновесия естественные опасения. Да, дядюшка Императора понимал, кто сейчас сидит напротив него. Тем более, после целого вороха сплетен про то, как милый Ники намерен обойтись с Владимиром Александровичем, и разных туманных слухов о будущности незадачливого Николаши.

— Я должен принести Вам, Ваше императорское высочество, официальные извинения от ИССП и меня лично, как ее Председателя. Подозрения, касавшиеся возможного Вашего участия в мятеже против Государя Императора, полностью отметены. Благодаря Вашему брату, Владимиру Александровичу.

Десять дней назад он, находясь в ярости после разговора с Его величеством, прибыл к Дурново. И обвинив в разглашении доверенного Петру Николаевичу секрета Священной Дружины, повторюсь, именно так — «секрета» — про подготовку войск гвардии к мятежу, потребовал от шефа департамента полиции самоубийства.

На что получил предложение прислать секундантов. С чем Владимир Александрович медлит до сих пор. В их беседе Великий князь чрезвычайно дурно отозвался лично о Вас и Алексее Александровиче, как о «малодушных выродках Фамилии», отказавшихся войти в заговор по свержению «совершенно умалишенного» Императора, им составляемый.

Таким образом, Ваша верность присяге Государю подтверждена полностью. Устами первого из потенциальных мятежников. Причем, не в ходе допроса, на котором настаивал я и мои офицеры.

К моему, как начальника ИССП, сожалению, Его величество не позволил нам после вскрытия заговора вести слежку за любыми титулованными особами далее, и допрашвать их иначе, кроме, как с личного согласия. Возникший кризис был счастливо преодолен, и Николай Александрович «дернул за поводок» ищеек. Прав ли он? Будущее покажет…

Но прошу меня понять: не было твердых доказательств Вашей невиновности к часу нашего последнего разговора. И слишком высокой могла стать цена ошибки ИССП для Государя и страны, поскольку речь шла о позиции столь крупной и влиятельной фигуры. Поэтому я не имел права быть откровенным с Вами до конца. Зная меня, Вы, несомненно, это почувствовали.

Понимаю, этим я Вас глубоко, лично обидел. Но то была не черная неблагодарность Сергея Зубатова. Лишь исполнение долга. Я ни на секунду не забывал Вашей поддержки и доброты ко мне в разных ситуациях. И ни минуты не сомневался, что предать царя Вы не можете. Однако, как Председатель ИССП и офицер, присягнувший на верность Государю, в сложившихся обстоятельствах, я обязан был получить тому веские доказательства…

Сергей Александрович, способны ли Вы меня простить? Как человека?

— Что будет с Владимиром Александровичем и Николаем Николаевичем?

— Первый примет Тифлисское или Варшавское генерал-губернаторство. Второй скоро отправится в Париж, строить «военную Антанту».

— Во Францию? Но под Вашим присмотром, естественно?

— Не исключено.

— Ясно. Весьма великодушно, надо признать.

— Скорее, излишне рискованно.

— Не перегибай. Он не купчишка-мещанин какой-нибудь. И как славно наш главный кавалерист приструнил финнов, а главное — вовремя. Такое нельзя сбрасывать со счета. И Государь это понимает. За Николая Николаевича могу поручиться: одно дело поддакивать Владимиру за рюмкой, хуля Ники за якобинство, другое — открыто изменить Государю. На такое он вряд-ли способен.

Теперь — про сам заговор. Ну, давай, договаривай. Вот, мол, верный присяге Дурново вовремя предупредил Николая. А его «дорогой дядя Сережа» почему-то промолчал? Да?

Но мне не за что оправдываться! Прямого предложения на эту тему Владимир мне не давал. Одни лишь наводящие вопросы и общие рассуждения. Когда же уяснил, что против Ники с оружием не поднимусь, свел все к «гипотетическим вариантам». Потрясен, что он дерзнул-таки готовить смуту. Безумие! Даже сейчас не хочу, не могу в это поверить…

Хорошо, Сергей. Будем считать, что наша грустная страница перелистнута. И когда суета уляжется, приезжай. Посидим, потолкуем… Ты хотел сказать еще что-то важное?

— Главное. Государь намерен предложить Вам стать во главе Гвардии. Возглавив ее реформирование по «михаиловским» рецептам.

— Даже так?..

— Вас что-то удивляет?

— Ты тоже считаешь, что в Мише внезапно проснулся военный гений?

— Не мне судить. Но японцы с этим несомненно спорить не станут.

— Неожиданное предложение. При том, что я абсолютно не одобряю учиненных им чуждых для России изысков, в стиле бесхребетного импотента Фридриха-Вильгельма IV.

— Сергей Александрович, а разве не Вы намеревались взойти на норвежский престол, на котором уже лежит Конституция? Неужели Вы искренне считаете, что избранная под правильным контролем законосовещательная Дума, хоть в какой-то критической малости ущемит власть Императора?

— Ты уверен, что сможешь обеспечить «правильность»? Для этого нужна была такая спешка втихаря? Разве не логично было обсудить, рассмотреть с разных сторон, даже если принципиальное решение им принято? И каково мне было узнавать обо всем из газет?

— Вы можете считать, что Государь потороптился с рядом политических шагов. Но они — вынужденные. Не столько внутренними проблемами, сколько внешними угрозами, вставшими перед страной. Я уже девять месяцев варюсь в котле под именем «зарубежная разведка». И складывающийся в Большой игре пасьянс, страшит меня больше всего сонма наших нигилистов-карбонариев и прочих интеллигенствующих ниспровергателей основ.

Не думаю, что Вам требуется объяснять, почему с самураями нам пришлось возиться больше года. И несмотря на французское шиканье, тратить часть золотого запаса казны на закупки вооружений в Германии. Военная техника прогрессирует невиданными темпами. Революционными! Корабли устаревают на стапелях; броневое производство сделало три качественных скачка за полтора десятилетия; артиллерийские заводы обновляют парки станков раз в пять-семь лет, иначе за прогрессом в конструкции орудий им не угнаться.

Пулеметная пуля, фугасная гаубичная граната и ручная бомбочка заполняют девять из десяти гробов пехоты. И один-единственный — штык-молодец. И при этом он делится с саперной лопаткой и траншейным стилетом. Вот откуда вывод Михаила Александровича, что славные времена закидывания шапками миновали. И без экономического паритета с крупным противником, как минимум — паритета, Россия войну проиграет! Даже если здесь родятся новые Суворовы и Ушаковы. Что воспоследует за таким проигрышем и для нее, и для Династии, Вы понимаете не хуже меня.

— Конечно, понимаю. Только если рубить с плеча, перепортишь кучу дров…

— Стране прописаны реформы, модернизация, как неотложная терапия. И как главное лекарство — иностранный капитал. Причем, не заемный. Инвестиционный. Не связанный с нашими военными обязательствами по отношению к стране его происхождения и риском превращения России в полуколонию-протекторат, но порожденный голым коммерческом интересом. Такой капитал не заманишь в страну, где на фасаде написано «Самодержавие» и «Иудеям воспрещено». Он идет туда, где работает система сдержек и противовесов, где нет искусственных препон, где законодательный и судебный механизмы предлагают ясные и долгосрочные гарантии.

— И еще гарантии того, что юстиция не дорастет до антимонопольных законов?

— Без этого, кто даст нам деньги, промышленные новшества и готовых специалистов? Долгие деньги. Которые десятилетиями будут работать в России и на Россию. Лунатики с Луны? Или марсиане с Марса?

— Только не горячись. Не надо прямо сейчас меня агитировать. Договорились, Сергей Васильевич? Успеем обсудить и прожекты твоего Тихомирова, и из-за чего вы умыкнули в Петропавловку Витте. Кстати, по поводу набранных при нем у французов долгов, пара интересных мыслей у меня есть. Но откуда ты получил информацию про идею с Осло?..

Так. Стоп. Об этом позже. Приехали. Подождешь нас с Елизаветой Федоровной?

* * *

Ваши пальцы пахнут ладаном,

А в ресницах спит печаль.

Ничего теперь не надо нам,

Никого теперь не жаль.

И когда Весенней Вестницей

Вы пойдете в дальний край,

Сам Господь по белой лестнице

Поведет Вас в светлый рай…

«Вертинский? Тот, который? Ну, да. Резидент в Харбине сталинскиой эпохи. Кстати! Ему сейчас нет и двадцати, наверное. Но главные юношеские университеты уже прошел, три языка знает. Надо нам непременно сыскать подающего надежды гения. Наш Военный институт по таким плачет…

Но как печальна и растроена с утра Императрица. Не зря грустный мотивчик всплыл в памяти. Вадима не дождались: оставлен при Наследнике. Знать, в Царском у них что-то приключилось неприятное. А Верочке нарочно не сказали, чтобы не портить ей и мне праздник.

Не порядок. Кто может знать? Пожалуй, Ольга…»

Великая княгиня верно истолковала вопрошающий взгляд Василия. А ловкий жених даже во время собственного венчания улучит моментик, чтобы пошептаться с подружкой невесты. И уже через пару минут Василий знал, что Цесаревич умудрился «боднуть» лбом край эмалированного ковшика во время утреннего купания.

«Ох, уж эта Виктория, бабка Аликс, с ее треклятой гемофилией! Слава те, Господи, без рассечения. Если для простого мальчугана шишка-рог, это повод поорать пять минут и вернуться к обычным шкодам и игрищам, тут дело обстоит иначе. Тут Боль. Ломота. Отек с температурой. И надолго. Так что Вадик сегодня при деле. Понятно, почему Николай ус подозрительно часто теребит, а Александра и вовсе извелась. Надеюсь, все образуется…»

— Да! Согласен…

«Конечно, беру ЕЕ в жены. И перед Богом. И перед людьми. Куда же я от нее, милой моей девочки, денусь? Буду любить. И буду беречь. Очень сильно беречь. Не просто так Отец Иоанн говорил мне про ее ранимую душу. Знаю, у Гаршиных в роду своя болячка — обостренное чувство несправедливости, слабость перед человеческой грязью и циничной жестокостью. Шутка ли: три ее близких родственника — самоубийцы!

Конечно, Верунчик ни в депресняках, ни в истериках, не замечена. Однако, любимая почти год скрывала, что ребенка мы потеряли на пятом месяце. Понятно, боялась моей реакции: шла война. Но слова Отца Иоанна, что на то была воля Божья, не попустившего моего первенца к явлению на Свет во грехе, слабовато утешают. Не как отца, потерявшего чадо. Как мужа, от которого у любимой жены могут быть хоть какие-то тайны.

Звоночек не из приятных…

Грех? Не грех? Не главное ли — жить по совести? С этим получалось. И там, и здесь. Но я до сих пор хожу „не в своей тарелке“ после исповеди ЕМУ. Такое впечатление, что для него и времени нет вовсе. Что знает он про меня такое, чего не ведаю я сам. Мощный человечище. Правда, цацки разные носить любит. Хоть и не „Брегет“ на запястье, но тоже хорошо поблескивают…

Запах ладана порядком мутит голову. Весь этот дым коромыслом под песнопения. Граждане церковники туда кое-что интересное добавляют, уж как пить дать. Не на пустом же месте родилось бессмертное „почем опиум для народа“. Ох, не на пустом… Нет, конечно, все душевно, торжественно и красиво. И, наверное, единственно правильно. Но поскорее бы сие замечательное действо закруглялось. И — на воздух!

Прав Отец Иоанн: до истинной воцерковленности мне пока далеко. Знавал я крепких мужиков, кто к Богу пришли после конкретной боевой передряги. Меня пока ни разу так не пронимало. Может, молод еще? — Василий украдкой улыбнулся, — Да, чудны дела Твои, Господи. И совесть меня, грешника, ни разу не жала, после того, как очередного недруга Родины к Тебе отсылал. Прости грехи мои вольные и невольные. Не суди строго. А время придет, за все сразу и отвечу. Только не сейчас, хорошо?»

— Венчается раб Божий Василий, рабе Божьей…

* * *

— Ольга Александровна сказала мне, что Вы уже знаете про неприятность у нас дома?

— Да, Государь.

— И надеюсь, простите нас с Александрой Федоровной, если мы сейчас покинем ваше с Верочкой праздничное застолье? Хотя Вадим и уверен, что ничего страшного с Алешей не произойдет, но Государыня нервничает. И не только по этому поводу. Поэтому мы…

— О чем Вы, какие могут быть обиды, мы все понимаем. И очень признательны вам за все то, что…

— Василий Александрович, дорогой мой, позвольте договорить, — Николай с улыбкой прервал готового прорваться потоком благодарностей Балка, — Уж если откровенно, то мы Вам обязаны столь многим, что не сможем достойно отблагодарить за всю жизнь. Только не время сейчас для взаимных любезностей. Вы еще не в курсе, как с утра Дурново нас с Зубатовым порадовал? Ясно, что Сергей Васильевич не сказал Вам, в такой-то день. Но сейчас, после того, как Вы уже обвенчаны не только с милой Верочкой, но, считайте, со всей Нашей Россией, извольте-ка получить ложку дегтя в свою медовую бочку.

По сведениям шефа полицейского департамента, в Россию прибыло несколько групп боевиков-террористов одной из наших радикальных партий. Петр Николаевич указывает на непримиримую часть социал-демократии во главе с небезызвестным нам Ульяновым. Превентивный удар по сборищу в Лондоне проблему до конца не разрешил, к сожалению. Их цели, ни много ни мало, а убийства — мое, Зубатова, Плеве, Дурново и… Ваше.

Озадачены? Вот и я очень удивился. Ведь если с первыми персонами все объяснимо, то откуда всплыло Ваше имя? Хороший вопрос? Думаю, придется согласиться с тем, что наши противники каким-то образом определились с истинным значением Вашей фигуры. Возможно, не во всех подробностях, но для того, чтобы начать принимать меры к Вашему устранению с «игровой доски», им информации хватило.

Как ликвидировать угрозу, кто заказчик и финансист, и чем нам адекватно ответить кукловодам, — отдельные темы. Но одно решение мы с Сергеем Васильевичем и Петром Николаевичем уже приняли. Оно касается непосредственно Вас. Полковник Балк.

Отныне Вы — начальник Гвардейского, Собственного Штандарта Императора, полка, в задачу которого входит непосредственная охрана царя, членов моей семьи, резиденций, путей следования, всех мероприятий с нашим участием, и прочая, и прочая, и прочая…

Я вверяю свою жизнь и жизни самых моих близких людей в Ваши руки. А заодно — исключаю Ваши рискованные зарубежные командировки. Свое место в структуре ИССП Вы сохраняете. Зубатову Ваш опыт и рекомендации могут понадобиться в любой момент. Но это негласно. И никакой оперативной работы по его линии. С кадрами у Конторы все в порядке, за истекшие месяцы вы подобрали и подготовили ряд прекрасных офицеров.

Далее. Штат, формирование, размещение подразделений полка — полностью на Ваше усмотрение. Мой Конвой и хозяйство дворцового коменданта в оперативном отношении будут подчинены Вам. По финансам Вы не ограничены. Любая техника и вооружение — на Ваш выбор. Короче, у Вас, Василий Александрович, полный карт-бланш. Все понятно?

— Ясно, Ваше Величество. А если я предложу в Конвое оставить по сотне кубанцов и терцов, а две другие сформировать из донцов и сибирцев, Вы возражать не будете? И с кандидатурой графа Келлера на должность начальника Конвоя согласитесь?

— Не буду. И соглашусь. Тем более, барон Мейендорф начал частенько прихварывать. Видимо, пришло время дружку славного Фредерикса от трудов праведных отдохнуть. И итоги прошедшей войны нужно учитывать. Наш Федор Артурович — орел!

— Спасибо… Значит, Вы, как и Дурново с Зубатовым, полагаете, что за активностью эсдэков стоит заказ из-за границы?

— Да. А Вы?

— Я тоже в этом не сомневаюсь. В Лондоне обитает кто угодно, но отнюдь не дураки. И прокол с телом мистера Маккиндера должен был отрыгнуться по-крупному…

— Ну, я-то думаю, что они все поняли еще после письма «мистера Немо», — Николай задумчиво покрутил кончик правого уса, а после, с хитрым прищуром, взглянул на Балка, — Но разве мы не должны были предупредить милого крестного моей супруги и банду его неугомонных имперцев, что Россия более не намерена вести себя, как бычок на чикагской скотобойне? И предоставить британцам выбор: либо считаться с российскими интересами и находить точки компромисса, либо начинать необъявленную войну чужими руками?

— На этом варианте они и остановились…

— Конечно, не думаю, что это дядюшка Эдуард лично выписал мне приговор. Но там, среди его нукеров, добрых душ хватает. Для плезира же они решили позаигрывать с нами в надежде втянуть в Антанту, рассудив, что деньги парижан держат нас мертвым якорем. И по такому случаю Сити даже готов раскошелиться в нашу пользу. Процентов на десять от того, что уже дали нам галлы за пятнадцать лет. Красиво, да?

И логично. Ведь, когда не будет Николая, разве у нас не найдутся желающие упасть в английские объятия по сходной цене? Или нет тому исторических примеров? Нет, не зря ИССП проследила весь круг общения лорда Баттенберга во время его недавнего визита. Ох, не зря…

Очень хорошо, Василий, что ответ Лондона очевиден. Но главное, это ИХ выбор…

Что же до того Вашего «прокола», так не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Люди были брошены из огня, да в полымя, на ходу осваивая приемы и методы новой для них работы. И чего же Вы хотели? Сразу десять из десяти?

В целом же, я смотрю на ситуацию оптимистично. Да-с, именно так! Ведь если наши оппоненты-островитяне решились начать столь активные действия, это говорит об одном: Россия стала резко усиливаться на поле ранее не свойственной ей игры. Где нас частенько обводили вокруг пальца. Очевидно, бритты удивлены и спешат отыграться. Как азартный игрок, не успевший хорошо обдумать расклада. Следовательно, неизбежны ошибки с их стороны. Сродни тем, что уже понаделали галлы.

Пускай пока поиграют первым номером. Задействуют здесь всю агентуру влияния и наймитов. А Зубатов в тандеме с Дурново этих предателей переловят. И больше никаких им ссылок. Время санаториев прошло. Закон теперь иной: À la guerre, comme à la guerre.

И пойдет Лондон на вылет. Вслед за Парижем. Туда им и дорога. Если выпадет карта Вильгельму, пальцем не пошевелю, пусть хоть в обеих этих гадючниках парады проводит. А нас, Господи, избавь от таких союзничков на веки вечные…

На этом, друг мой, позвольте мне откланяться. И через два дня приступайте к новым обязанностям. А пока: гуляйте, веселитесь, пойте и пейте. Но, смотрите, с последним — не перебарщивайте. Ведь впереди первая брачная ночь.

И, да! Никаких дуэлей. А то — знаю я вас, молодых, да ранних…

* * *

«Итак, герр штандартенфюрер, битте: „Лейбштандарт Николай Александрович“. Это Вам не „Кремлевские курсанты“…

Вот и подошла к концу Ваша одиссея. И вольница вместе с ней. Но ничего такого я Ники не предлагал. Разве что, мундирчик Мишане под лирическое настроение нарисовал. А это тогда, что? Типа, тупо, совпадение? Случайные исторические параллели? Или и тут уши доктора Вадика торчат? Не дофига ли берет на себя наш небитый царедворец?»

Примечания

1

Беспрецедентным случаем (лат.)

2

«На могилах моряков не цветут розы» — немецкая народная песня.

3

Юные высокородные гвардейцы, великий князь Сергей Михайлович и его сослуживцы по полку графы Воронцов и Шереметев, организовали «картофельный клуб». Картофелем назывались доступные барышни не простолюдинки на одну или несколько ночей, уж как получится. Опознавательным знаком членов клуба был золотой брелок с подвеской, изображающей картофелину. Такой получил и наследник престола. Когда непосвященный читает в дневнике Николая Александровича фразы: «был картофель на катке», «ужинали с картофелем», «пили чай с картофелем», «на катке картофеля вовсе не было» и разное тому подобное, его охватывает недоумение. Что ж, способы конспирации у каждого свои…

4

О времена, о нравы!.. лат.

5

Платон мне друг, но истина дороже. лат.

6

Истина в вине… лат.

7

Плохое колесо скрипит сильнее других. Каждому — его… (нем.)

8

Миттерних, Бернсторф, Керпер: посол, секретарь посольства и морской агент в Англии, соответственно.

9

Сариант — кавалерист «средней линии» в войске Тевтонского ордена. В сравнении с Братьями-Рыцарями, тяжелой рыцарской конницей, он имел упрощенный, легкий доспех и более легкое вооружение. За счет чего обладал лучшей подвижностью в бою. Как правило, сариантом становился оруженосец или слуга кого-либо из Братьев-Рыцарей.

10

Кто есть кто (нем.)

11

По мере усиления роли общественного мнения для принятия важных государственных решений, перед властными элитами встал вопрос об управлении им. Так, вместе с империализмом, в наш мир пришла эпоха политтехнологий с ее теоретическим базисом и практическими инструментами в лице масс-медиа. Одной из основ для работы политтехнологов является понятие «Окна Овертона». Эта концепция, основывающаяся на гибкости человеческой психики, в которую можно внедрить любую, даже самую невероятную и чуждую ей идею, предложенная североамериканским политологом, социологом и юристом Джозефом Овертоном, лишь подвела теоретическую основу под известное практическое руководство небезызвестного Йозефа Геббельса. Однако, предложенная американцем четкая схема работы пропагандистов для управляемого расширения рамок массового психологического «диапазона приемлемости», задающая жесткую последовательность шагов по изменению сложившегося общественного мнения на иное, даже диаметрально противоположное, но потребное властям, со дня смерти Овертона в 2003-м году, прочно связана с его именем.

Content

Александр Чернов
Берлин — Париж: игра на вылет

Пролог

Глава 1 Явка с повинной по истечении срока давности

Глава 2 Все могут короли?

Глава 3 «В шесть вечера, герр корветтен-капитен!»

Глава 4 Встреча по одёжке

Глава 5 Долгий вечер в Потсдаме

Глава 6 Проводы по уму

Глава 7 Окно Овертона

Эпилог

Примечания