Целитель-12

Глава 1

Понедельник, 16 января 1989 года. Утро

Московская область, Щелково-40

— Пока, папусечка! — звонко прощебетала Юлька, подбегая и дотягиваясь губками до моей щеки.

Не покидая кресла, я ласково обнял дитё.

— Пока, Юльчонок.

Девочка резво затопала к дверям, шлепая не застегнутыми войлочными сапожками.

«До чего ж она у нас хорошенькая!» — засмотрелся я.

И коричневое школьное платьице, и задорный хвостик с пышным белым бантом, и даже октябрятская звездочка на лямке фартучка — всё Юле шло.

Пыхтя, первоклашка затягивала тугую «молнию», когда по лестнице поспешно спустилась Рита — одетая, накрашенная, но в тапках. Мимоходом чмокнув меня, она картинно застонала, набиваясь на жалость:

— Везет же некоторым… А мне еще целый час добираться!

— Зато — столица, — наставительно поднял я палец, — и табун поклонников.

Жена смешливо прифыркнула, накидывая короткую шубку.

— Время пленять прошло… — вздохнула она, не слишком, впрочем, печалясь. — Тридцать годиков!

— Подумаешь! — хмыкнул я. — Софи Лорен или… Джина Лоллобриджида как раз в тридцать и расцвели только. А ты из их числа.

Хотел сперва упомянуть не Джину, а Монику Белуччи, но вовремя вспомнил, что этой красотке всего двадцать пять, и она пока не слишком известна.

Рита молча обула изящные сапожки, и выпрямилась, рассеянно оглаживая вязаное платье. Ее губы то изгибались в туманной улыбке, то приоткрывались, словно не решаясь молвить заветное. Я с удовольствием наблюдал за девушкой — да, именно за девушкой, а не за молодой женщиной, пусть даже ухоженной и шикарной!

— Миша… — смущенно вытолкнула Рита. — Мы на днях… Я с Инной… Да, с Видовой. Инна сама позвонила мне… — она заторопилась. — В кафешку зашли, по запретному эклеру слопали… В общем… М-м… Инна привела Гайдая. И… Он зовет меня сниматься!

— Поздравляю! — сказал я удивленно и обрадованно. — Такую красоту надо обязательно запечатлеть.

Девушка зарделась.

— Я серьезно, Миш! — ее голос прервался от волнения.

— Так и я полон серьезности! — не сразу, но мне удалось выбраться из мякоти кресла. — Снимайся, конечно! Тем более, у такого режиссера. Пусть весь Союз увидит, какая ты у нас красавица! Да, Юль?

— Ага! — охотно поддакнула доча. — У мамочки ножки ровные, ты сам говорил! Помнишь?

— Стройные, — заулыбался я, мечтательно заводя глаза к потолку: — И восхитительно длинные!

— Да ну вас! — румянец нежно окрасил Ритины скулы. — Кроме ног от ушей надо еще что-то между ушами иметь. Талант, например. Иначе на экране выйдет не героиня, а функция!

— Риточка, — проникновенно заговорил я, — а кто сказал, что ты лишена способностей? Поверь мне, каждая женщина — немного актриса, это зашито в генах! У тебя когда пробы?

— З-завтра, — пролепетала «старлетка».

— Вот и расскажешь вечером, как тебя Леонид Иович хвалил!

— Ох, не зна-аю! — заныла Рита. — Я бою-юсь!

Пришла моя очередь тискать и ворковать.

— Чего ты? Всё будет хорошо, и даже лучше!

— Ох, ладно… — наша звезда торопливо засобиралась, пряча стеснение за суетливостью. — Еще не хватало мне опоздать! Юлечка, ты оделась?

— Да, мамулечка!

— Рит, Юльчонка и сам отвезти могу, — вызвался я.

— Нет-нет, мы успеваем! Мне же всё равно по дороге… Так… Ничего не забыла? — Рита завертела головой, оглядывая холл. — Ключи… Радиофон… Вроде, в сумке. Чао-какао!

— Чава-какава! — радостно попрощалась Юля, попой отворяя тугую дверь.

— Только про кино никому! Ладно, Юлиус? — донесся Ритин голос, звуча за порогом.

— Ладно, мамулиус! — вызвенел ответ, и створка закрылась. Мягко щелкнул замок.

Улыбаясь по инерции, я прошаркал на кухню. За окном белел двор, сверкая на солнце ночной порошей. Слабый ветер порою тревожил ветки сосен, и снег просыпался искрящимся дымом.

Ворча, из гаража выкатился зеленый «Москвич-417».

Он мне сразу понравился, стоило его увидеть на «фестивале», как называли площадку перед магазином «Автомобили». Ладная, юркая машинка, смахивавшая на «Ниссан-Ноут» из будущего.

Я даже переплатил барыгам со 2-й Южнопортовой — уж очень «Москвичонок» подходил девушке. Как шубка…

…Обе моих красавицы усердно помахали мне — Юлька даже двумя руками — и выехали за ворота. Рита водила очень осторожно — автомобиль у нее двигался плавно и не быстро, на улице я его сразу узнавал, как женщину по походке.

«Москвич» мазнул зеленым бликом, и скрылся за поворотом.

Я пригнулся, выглядывая в небо. В белесой рванине туч ширились голубые прогалы, обещая ясную студеную высь.

«У индивидуалистов не извилины, а загогулины, раз они так пугаются зависимости, привязанностей… — мои губы дрогнули в невольной улыбке. — До чего же здорово зависеть от родимых женщин!»

— Ма-ау! — Коша активно потерся о мои ноги.

— Жрать хочешь, что ли? — изобразил я удивление.

Кот басисто мурлыкнул, и облизнулся.

— Сначала я! — хозяйский голос звучал до того непримиримо, что котяра понурился, изображая самое несчастное существо на свете.

— А еще говорят, что нами женщины манипулируют… — проворчал я, накладывая в Кошину миску. — Лопай!

Урча, зверюга набросился на завтрак, а мне досталась половина глазуньи, еще теплой, с колечками помидорок и непременной «зелепушкой» — Рита помешалась на луке, укропе и прочих «вершках». Впрочем, «корешки» она нам тоже скармливала, как зело полезные…

Без пятнадцати девять я был готов к труду и обороне.

Тот же день, позже

Щелково-40, проспект Козырева

Сразу за порогом НИИ Времени меня закрутила, завертела маета текучки. Замдиректора — это, может, и статусно, но до чего же хлопотно и скучно!

Отбившись от нудных приставаний особистов, выслушав бодрый доклад Ромуальдыча, я заглянул в аналитический отдел — отдохнуть душой в женском коллективе.

«Малинник! — мелькнуло у меня. — Работа кипит…»

Ядзя с Наташей изящно прислонились к испытательному стенду и, небрежно отодвинув тестеры, оживленно листали польский журнал «Мода».

Лизавета неуклюже вязала шарфик, сверкая спицами — лохматая мохеровая нить тянулась из выдвинутого ящика стола, где перекатывался клубок. Женские губы шевелились — Лиза считала петли.

Ударно трудилась лишь Алла Томилина, фигуристая практикантка из ленинградского Физтеха, натуральная блондинка и большая умница, обожавшая притворяться глупенькой очаровашкой.

Сосредоточенно закусив губку, Томилина стояла у колонны электронного микроскопа, подгоняя фокусировку. Завидев меня, она обворожительно улыбнулась.

— Добренькое утречко, Михаил Петрович! — практикантка незаметно оказалась на «пионерской дистанции» с замдиром.

— Добренькое, — отзеркалил я девичью улыбку.

— Михаил Петрович, а вот… Давно хотела спросить… Это правда, что Госпремию вам за ОГАС дали? — Алла распахнула голубые глазищи.

Они сияли столь невинно, что обычная моя стыдливая настороженность вблизи от красивой девушки поменяла свой знак на снисходительность. Лиза, правда, предупреждала меня, что у Аллочки начался весенний охотничий сезон — «Бублик» с Почкиным уже пали жертвами в борьбе роковой. Но у меня-то опыт! Если сложить обе моих жизни, то лет девяносто. Да больше уже…

И я различал в глубине метко стрелявших глазок темные, опасные огонечки — знойного призыва и шалой готовности на всё.

«Ну уж, нет уж!» — решимость моя была тверда.

— ОГАС, Аллочка, занимались Глушков и Китов, — бегло улыбнулся я. — За мной только подсказка для Госкомупра — не делать сеть жестко централизованной, а то одной ракеты хватит, чтобы накрыть какую-нибудь РАСУ, и — хлоп! — вся республика отрезана… Понимэ?

— Понимэ, — Томилина ослепительно улыбнулась, но в холодеющих зрачках оседало разочарование. Напоследок девушка повернулась, задевая меня тугим бедром, и я еле удержался, чтобы не шлепнуть прелестницу по мягкому месту.

Зато поймал одобрительный взгляд Лизы Пуховой — та ревниво относилась к «молодой смене».

— Наташ, — пользуясь служебным положением, я вклинился между модниц, — что там со вчерашним образцом?

— А вот! — Киврина бойко повернулась, цепляя распечатку и протягивая мне. — Всё, как в той серии с недельной дистанцией.

— Вырожденность материи минимальна, — подала голос Томилина.

— Угу… — глубокомысленно выразился я, просматривая сухую цифирь.

— Вот бы на месяц тому вперед! Хотя бы в будущее… — вздохнула Ядвига мечтательно. — А то тянут с этой АЭС, тянут… Сколько можно?

— Сколько нужно, — я вернул листки Наташе. — К лету раскочегарят реактор, и будет нам счастье!

— Миш, а ты читал статью Боуэрса? — резко выпрямилась Лиза, пряча вязание в стол.

— Володька ее на сайт выложил! — похвасталась Киврина.

— Да у меня комп глючит, — я горестно задрал брови. — Отдал его «Бублику» на поток и разграбление… И кого там Лит наш Боуэрс посылает далеко и надолго?

— Тебя! — хихикнула Наташа. — И твою теорию совмещенных пространств. Говорит, что она противоречит постулатам Эйнштейна!

— На костер меня, еретика… — пробормотал я. — Лизочка, а у тебя можно глянуть?

— Конечно, конечно! — подхватилась Пухова, освобождая мне место.

«И чего Володька жалуется на свой отдел? — пришло мне в голову. — Прекрасный коллектив! Во всех смыслах. Но, с другой стороны, при таких делах…»

Я оценивающе скользнул взглядом по кипенно-белому Лизиному халату, по всем его роскошным округлостям и западинам — и мои пальцы нервно зажали «мышу», кликая по иконке Интерсети.

«…Столько бед и забот, — додумал я, — ах, спаси, Аллах!»

Как успокоительное, на меня сошло воспоминание о первом пробном запуске. Это было в конце прошлого лета.

Вообще, «Интерсеть» зачиналась, как один из проектов СЭВ, вроде «Интеркосмоса» или «Интератомэнерго», а мы со «старосятами» всего лишь развили начатое не нами. Вначале было слово…

Ровно в пол-одиннадцатого вечера двадцать девятого октября шестьдесят девятого года Чарли Клейн из Калтеха подключился к компу Билла Дюваля в Стэнфорде, и передал слово «LOGIN».

А мы, если можно так выразиться, перехватили эстафету. Сразу зарядили наши ЭВМ всем, что нужно для зачина — советской моделью интернет-протоколов, вроде стека TCP/IP, протоколами чата и HTTP, браузером «Мозаика» (да простит меня Маркуша Андерссен)…

«Ура! — сказал Шарик. — Заработало!»

Сорок с чем-то тысяч компьютеров СССР, Чехословакии, ГДР, Венгрии, Югославии, Польши и даже Кубы «попались» в «Интерсеть». Поговаривают, что американские ARPANET и NSFNet тоже не прочь в нее угодить, и терпеливо ожидают, когда же КГБ даст «добро»…

Сайт институтской «локалки» открылся, зарябив буквами, цифрами и причудливыми значками. Ага… Вот, Володька специально выделил абзац красным:

«Г-н Гарин настаивает на том, что с 23-го по 25-е декабря прошлого года якобы наблюдал локальное возмущение неких „межпространственных четырехмерных полей“, трактуя его, как резонанс явлений типа „прокол“ или „переход“. Самое забавное заключается в том, что в указанное время нами действительно фиксировался линейный ретросдвиг с шестиминутным радиусом. Однако г-н Гарин на полном серьезе утверждает, что данный ретросдвиг имел место не на территории США или СССР, а в так называемом пространстве „Бета“ (максимально приближенном к нам „сопредельном“ пространстве)! Г-ну Гарину следовало бы знать, что общепринятая модель пространственно-временных структур отвергает существование гипотетических „совмещенных (взаимопроникающих) пространств“, поскольку оно нарушает признанные эйнштейновские постулаты…»

— Как мне только не стыдно… — пробормотал я, живо уступая место сладко улыбнувшейся Лизе. — Кощунствую, хулу возношу на Святого Альберта…

— Михаил Петрович! — мелодично воззвала Аллочка. — Ой, я совсем забыла… Вас же Браилов искал!

— Что опять не слава богу? — заворчал я по-стариковски, огибая лабораторные камеры, и восхитился девичьей находчивостью.

Томилина низко прогнулась, задумчиво пялясь в экран дисплея — и выставив «нижние девяносто», соблазнительно обтянутые халатиком. Этакий озорной посыл с толстым намеком — не видишь, что ли, чего лишаешься?

«Вижу», — подумал я, шагая мимо, и ущипнул коварную.

Аллочка радостно взвизгнула…

* * *

Я спокойно стоял, прислонившись спиной к хронокамере, а Мишка Браилов метался по лаборатории, заложив руки за спину и сильно сутулясь. В этой позе он напоминал мне Адольфа Алоизыча, психующего после неудач на Восточном фронте. Кадры из киноэпопеи «Освобождение» — генералы с фельдмаршалами тянутся во фрунт, а фюрер бегает перед ними в неадеквате…

— Не мельтеши, — посоветовал я, тотчас же поняв, что выдернул чеку.

— Не мельтешить⁈ — взорвался «иномирец». — Ты что, не понимаешь? Всё пропало! Президент приезжает, установка не фурычит…

— Ты неправильно цитируешь Козодоева, — хладнокровно сказал я, отталкиваясь от гладкой панели. — Как говорит наш дорогой шеф, в нашем деле главное — социалистический реализьм!

Отшагнув, оглядел огромный преобразователь пространства. Величиной он был с силосную башню. Спаренную. Густо обмотанную кабелями, медными жилами, утыканную блестящими пластинами… Мега-сайенс.

Браилов глубоко вдохнул, медленно выдохнул — и будто сдулся. Поник и увял.

— Помнишь, как вы нас… туда? — глухо вытолкнул он. — Хватило одного бета-ретранслятора, ведь с той стороны работала вот такая вот бандура, — Мишка кивнул на преобразователь. — А теперь — всё! Халява кончилась. Они там понаставили вышек с отражателями, и… Да сам же видел! Возмущения четырехмерных полей не прекращаются пятый год подряд. И если б локальные, а то на весь Советский Союз!

— И что теперь? — послышался голос от двери.

Мишка застыл столбом, а я учтиво поклонился.

— Здравствуйте, Юрий Владимирович.

— Здравствуйте… Миши! — мягко улыбнулся президент СССР.

Он сделал нетерпеливый жест, и «другие официальные лица» остались за порогом-комингсом. Прикрепленный тихонько лязгнул стальной дверью.

— И что теперь? — повторил Андропов, блеснув очками. — Вход в «Бету» закрыт?

— Только в пределах тамошнего СССР! — поспешно ответил Мишка

— А за пределами?

— Межпространственная «буря» спадает до нуля, не достигая побережья Турции, — взбодрился «брат-близнец». — На западе гаснет примерно посередине Балтики, а на юге выходит к границам Пакистана. Но! Выстроить преобразователь за границей… — он озабоченно покачал головой. — Ненадежно как-то… Ну, если только где-нибудь в Чехословакии, в расположении Центральной группы войск!

Я слушал его рассеянно, поглядывая за огромное окно на длинные плоские здания института. Их стены темнели, словно впитывая тень — просветлевшие небеса вновь затягивались хмарью.

— Мне кажется, есть вариант попроще, — вырвалось у меня. — Корабль в океане.

— Корабль⁈ — вытаращился Мишка.

— Вернее, судно, — я неопределенно повертел кистью. — Какой-нибудь, там, балкер-сухогруз под флагом Либерии! Не маленький, и не большой — средний. Таких по морям, по волнам — сотни, затеряться среди них — нечего делать. Ну, конечно, подшаманить посудину придется. Скажем, заховать в трюм преобразователь пространства, плюс атомный реактор. Не от ДЭСки же запитываться… — и пояснил для Ю Вэ: — Проникновение из нашего пространства в соседствующее происходит тем легче, чем больше концентрация энергии.

— Сто-оп… — в Мишкиных глазах блеснуло понимание. — Так это же… Слушай, тогда можно весь корабль туда перебросить, в «бету»!

— Так, а я о чем? Отплываем из Одессы, по пути измеряем телегенность… э-э… пространственную проницаемость, и следуем… Не знаю… Подальше куда-нибудь, чтобы никого на тысячу километров вокруг, и спутник-шпион не высмотрит с орбиты… Южная Атлантика лучше всего подходит. Там перемещаемся в «бету» — и возвращаемся в Черное море. А дальше… — я усмехнулся. — Ночная высадка нелегалов на берег.

— Годится! — энергично кивнул Андропов.

— Юрий Владимирович… — затянул я. — Всё, что от нас зависит, мы сделаем. И даже, сверх того. Только… Объясните, если это не совсекретно, отчего вдруг такое беспокойство? Зачем нам срочно потребовались засланцы в «Сопределье»? Думаете, «бета-СССР» представляет для нас угрозу?

— Всё проще, ребята… — вздохнул президент. Он смолк, потирая щеку, словно собираясь с мыслями, и продолжил негромко: — Щелково-40 у меня на особом контроле, и даже вы, Миша, не в курсе всех тутошних тайн. После событий на объекте «В», мы максимально ужесточили контроль за научными исследованиями в области хронофизики. А после охватили и физику пространства… — он тонко улыбнулся. — Мы провели удачную инфильтрацию нашего агента в «бета-СССР» еще восемь лет назад!

«Знаю даже, кто вам помог из моих», — подумал я, не пуская к губам ехидцу.

— Раз в месяц выходили на связь… — со вкусом вспоминал Андропов. — И узнали много интересного. Помните, в восемьдесят третьем пропала археологическая экспедиция профессора Каневского? То ли в окрестностях Самарканда, то ли Пенджикента… Ну, не важно. Важно то, что наш человек в «Бете» обнаружил их — там, в спецлагере, на территории «Орехова-40», такого же закрытого научного города, как ваш. И археологов обнаружил, и еще сотню человек, пропавших без вести здесь, в «альфе». Пять лет назад агент крайний раз вышел на связь… — Ю Вэ пожевал губу, и взглянул на меня в упор. — Их нужно вытащить оттуда, Миша. Вот и всё мое беспокойство…

— Ч-черт… — огорчился я. — Если бы мы знали, то ускорили бы работы, и…

— Нет-нет, Миша, — вежливо перебил меня Андропов. — Ваш институт и так работал без выходных! — он сложил ладони и медленно их потер. — Судно мы найдем, наберем экипаж… А ваша задача, товарищи ученые, уменьшить габариты вот этого… м-м… агрегата! — Ю Вэ повел рукой в сторону преобразователя.

— Есть, товарищ президент, — ответил я без улыбки.

— Бу-сде! — подхватил Браилов, и расплылся от облегчения.

Пятница, 20 января. Утро

Вашингтон, Пенсильвания-авеню

С утра устоялось тепло. Правда, стоило задуть знобкому ветру, как разморенные горожане мигом кутались в пальто и шубы. Но ближе к десяти воздух застыл, будто из почтения.

Даунинг усмехнулся. Встал он сегодня рано, семи еще не было, а церемония инаугурации уже, выходит, шла. Как говорил Конфуций, ритуал — прежде всего…

— А что это вы один, Джек? — живо поинтересовалась Нэнси, растягивая ярко накрашенные губы. — Без Синти?

«Лучше бы тебе не улыбаться, — брюзгливо подумал вице-президент. — Дряблая кожа, как мятый пергамент…»

— Синтиция сейчас в Калифорнии, — вежливо ответил он, — ее отец серьезно болен.

— О, да, да! — закатила глаза Розалин Картер, кончиками пальцев подбирая подол платья. — Дочерний долг!

— Прошу, прошу, гости дорогие! — слащаво улыбнулась миссис Рейган, отворяя двери Голубой комнаты.

Действующий президент шагнул навстречу новоизбранному Джимми Картеру — оба сверкнули белозубыми улыбками, хотя глаза их блестели по-разному. У Картера во взгляде светилось отложенное торжество, а за прищуром Рейгана искрилась горькая ирония.

«Ритуал!» — мелькнуло у Даунинга.

Чайная церемония двух президентов вошла в обычай, а традиции, как издавна принято у англосаксов, должны поддерживаться неукоснительно.

Вышколенные слуги сервировали стол — сиял фарфор от Веджвуда, и… Джек не удержал бесстрастного выражения, кривовато усмехнулся — изысканные пирожные подавались на блюдах старинного китайского фаянса.

Нэнси была неравнодушна к супруге бывшего директора ЦРУ? Прознав о китайских корнях Синти, хотела ей польстить? Или больно уколоть? Впрочем, все мелкие пакости старой дуры не имеют больше значения — ровно в полдень Первая Леди превратится в обычную пожилую тетку.

Успокоившись, вице-президент пригубил чай. М-м… Очень даже недурно. Правда, он давно привык к зеленому, но и духовитый «Эрл Грей» хорош.

В пустопорожней дискуссии Даунинг почти не принимал участия. Словесная эквилибристика, когда говорят много, красиво — и ни о чем, его не увлекала. Он отделывался короткими «о, да, разумеется», «благодарю, нет» и «кто бы мог подумать?», а сам прокручивал в голове вехи своей жизни. Хоть бытие и прошло хитрым зигзагом, но самую вершину ему удалось-таки покорить…

* * *

Даже президентский кортеж подчинялся церемониальным тонкостям. Первым отъехал «Кадиллак» вице-президентов, с Джорджем Бушем и Джеком Даунингом на заднем сиденье. Следующий лимузин вез жен президентов, а в арьергарде катили их мужья. Причем, уходящий президент сидел справа, а вступающий в должность — слева.

«Почему?» — «Так положено, сэр…»

Толпы народа выстроились по обе стороны Пенсильвания-авеню. Черно-белые лица сливались в гомонящую пестроту, машущую звездно-полосатыми флажками и весело орущую.

Ровно в полдень Джимми Картер присягнет, и теперь уже он займет правое сиденье в лимузине. А Ронни Рейган тихонько шмыгнет на восточную площадку за Капитолием, и умахнет на президентском вертолете к базе Эндрюс…

Ритуал прежде всего.

Вице-президент прислушался к себе, ощущая глухое волнение. Оно росло и требовало выхода, и тут никакая цигун помочь не могла. Близился звездный час Джека Грегори Даунинга.

Кортеж доехал до Капитолия…

На пышной Западной лестнице столпились конгрессмены и сенаторы, блещут объективы телекамер…

Без пятнадцати двенадцать.

Невесомый, ощущая, как сердце толкается в горле, Даунинг возложил вздрагивавшую ладонь на библию.

— Я торжественно клянусь, что буду поддерживать и защищать Конституцию Соединенных Штатов против всех врагов, внешних и внутренних, — разнесся его голос, усиленный динамиками, и вице-президент неожиданно обрел спокойствие. —…Что я буду хранить к ней истинную верность и лояльность; что я принимаю это обязательство свободно, без какой-либо внутренней оговорки или цели от него уклониться; и что я хорошо и добросовестно буду исполнять обязанности той должности, в которую ныне вступаю. Да поможет мне бог.

Глава 2

Суббота, 28 января. Утро

Москва, Воробьевское шоссе

Огромный киногородок никак не сочетался со скромным понятием «студия». Мосфильмовская «фабрика грёз» и выглядела, как промышленный комбинат — блоки павильонов высились, будто цеха. Только что трубы не уходили к пасмурному небу, не коптили нависшую облачность.

Рита вошла через парадный въезд, фланкированный колоннами в духе сталинского ампира, и дисциплинированно сунула пропуск суровому вахтеру. Тот благожелательно кивнул пока еще не зажегшейся «звезде». Много их тут хаживало…

Иные уж потухли, выгорев до мелкого донышка, а он всё сидит в стеклянной конуре. ВОХР — форева!

Актриса, осторожно ступая по наезженному снегу — сапоги предательски скользили — зашагала к монументальному главному корпусу. Капище искусств…

На пробах ее помучили изрядно. Пожилой фотограф с забавным хвостиком седых волос, в растянутом свитере и мешковатых джинсах, резко командовал: «Прямо! Голову чуть левее! В профиль! В полоборота!» — и щелкал, щелкал, щелкал… Стоя, пригнувшись, на коленях и даже лежа. Зато снимки вышли такие, что Рита заробела — неужели это она?

Откуда в ней эта, капельку жеманная надменность и обжигающий взгляд недотроги? Деланное безразличие и неласковая усмешка стервы?

Хиппующий камерамен вытащил на свет целую галерею образов, теснившихся в ней одной!

За неделю Рита даже подружилась с Максимычем, а тот всё опекал новенькую, остерегая от богемных причуд или увлеченно рассуждая о «правиле третей».

Гайдай ее и вовсе загонял. Худой и длинный очкарик, прятавший под линзами очков добрые глаза, он и сам был похож на своих героев. Особенно на Шурика. Но до чего ж придирчив!

«Пройдитесь, Рита… Старайтесь не покачивать бедрами, у вас и без того танцующая походка… Гимнастикой занимались? Отлично… Свет! Камера! Снимаем! Рита, обратно… Остановились! Обернулись… Улыбнулись! Снято!»

А потом произошло событие, в реальности которого она сомневается до сих пор. Ее утвердили на роль. На главную женскую роль!

«Расхитительница гробниц» — название дежурное. Это не совсем комедия, не совсем мелодрама… — Леонид Иович вышагивал перед нею, хлопая себя тростью по ноге, и отчаянно жестикулировал свободной костистой рукою, помогая выразить суть. — Будут гэги, будут трюки, погони, смешные ситуации, но и приключения тоже будут! Предательство, подвиги и подставы — всё, как полагается.

И любовь! Большая, настоящая, страстная! Не пугайтесь, Риточка, — журчал он, — откровенных сцен выйдет совсем мало… Чуть-чуть! Вы слишком красивы, чтобы рассмешить, да это и не нужно. Ваша героиня — советский археолог Лида Арькова… Археологиня! Начальница экспедиции! Она раскапывает индейские пирамиды в джунглях Южной Америки, и для нее не существует ничего, кроме науки. В Лиду безнадежно влюблен ее зам, Владлен Тимошкин — его сыграет Олег Видов… А потом выйдет любовный… даже не треугольник, а квадрат! Русской красавицы станут домогаться сразу двое местных — Мигель Альварадо, спесивый латифундист-повеса… на эту роль мы утвердили Боярского… и командир отряда тамошних партизан, что ведут нескончаемую герилью — Санчо с позывным «Идальго». Его сыграет Дима Харатьян… Короче, Альварадо заманит Лиду в дебри сельвы, уведя к древним развалинам, и тут уж коварные планы Мигеля разобьются о непредсказуемые реакции простодушного, наивного Тимошкина… Да, а ваша подруга, Инна Видова, сыграет взбалмошную американку Джейн, сохнущую по Альварадо. Ей он и достанется, в самом конце! А пока… Читка!'

Мужчины сдвинули столы, все расселись, и режиссер торжественно раздал сценарии…

…Рита глубоко вдохнула холодный воздух, пахнущий снегом, и заспешила. Сегодня первый съемочный день! Вот будет весело, если ее погонят со студии за полную профнепригодность…

То страшась неизведанного, то радуясь ему, девушка шагнула за порог киностудии, и оказалась как будто на вокзале. Шум, гам, суета закружили ее в ярком, малость бестолковом круговороте.

— Доброе утро! — весело оскалился Харатьян, неузнаваемый в гриме. — Обычай соблюдаете?

— Нет, — улыбнулась Рита, — не люблю пиво.

На «Мосфильме» день начинался с посещения «железного дьявола» — пивнушки, где автомат за двадцать копеек наливал примерно пинту «Жигулевского», «Бархатного» или даже «Московского».

Кивнув Мише Боярскому, хищно слизывавшему пену с усов, Рита процокала к павильону номер восемь.

* * *

Полдня снимали эпизод «Предложение» в декорации «Автобус», что во втором павильоне. По сценарию, Джейн устает вешаться на Альварадо. Фыркнув в финале, она со злостью хлопает дверцей его роскошной машины, и запрыгивает в маршрутку. Мигель догоняет сеньориту — и делает ей предложение. Со всем латиноамериканским пылом, прямо в грязноватом салоне, где толстые индианки, наряженные в цветастые «цыганские» платья, везут клетки с квохчущими курами.

Больше всех суетился режиссер, выстраивая мизансцены.

После пятого дубля все дружно перешли в павильон номер три.

— Приготовиться! — протяжно закричал Гайдай. — Мотор!

Нескончаемые переговоры осветителей смолкли, а звукорежиссер откликнулся негромким:

— Есть мотор.

Тряхнув челкой, энергичная помреж выставила нумератор, и деловито зачастила:

— Сцена двенадцать, кадр один, дубль один!

Рита поежилась — двенадцатая сцена называлась «Первый поцелуй»…

— Камера! — крикнул режиссер.

— Есть! — кивнул оператор, и «хлопушка» громко, отчетливо щелкнула.

— Начали!

— Лида… — смущенно забормотал Видов. — Извини, но… Я влюбился… в тебя.

Олег неплохо играл робкого «молчела», отчаявшегося на решительный поступок. Касание его твердых губ, готовых раскрыться, неожиданно отозвалось сладкой дрожью — из глубин женской натуры поднималось темное, безрассудочное волнение.

Рита сама растерялась от подобного отклика тела, испугалась даже. Она-то всегда считала себя холодноватой, только Мише удавалось разбудить в ней жаркое естество.

— Стоп! — вскочил Гайдай. — Назад! Рита, страстные поцелуи снимем на Кубе, а пока у нас самый первый! Ты изумлена поведением зама, ты негодуешь!

— Да, Леонид Иович, — пролепетала актриса, задыхаясь, — я поняла.

— Представь, что я — нашкодивший кот, — шепнул Видов, ласково улыбаясь. — А ты веником меня, веником!

— Ладно! — Ритины губы дрогнули в вымученной улыбке.

— Еще раз! — скомандовал Гайдай. — Съемка пошла!

— Тишина в павильоне! — строго прикрикнула звукорежиссер.

— Свет! Мотор! Камера!

— Сцена двенадцать, кадр один, дубль два!

Рита очень старалась. Ее лицо пылало от негодования, рука замахивалась, чтобы влепить пощечину нахалу, но… слабо, плавно опускалась — строго по сценарию.

Довольный режиссер крикнул: «Стоп! Снято!» на двадцатом дубле…

Среда, 15 февраля. День

Ленинград, Балтийский завод

Сухогрузу «Светозар» не исполнилось и пяти годиков, но бывалого Ромуальдыча он привлек вовсе не младостью лет. При водоизмещении чуть более шести тысяч тонн судно обладало машинами мощностью десять тысяч «лошадей», и выдавало двадцать пять узлов на спокойной воде. Для нашей тайной миссии — замечательный бонус.

И смотрится неплохо — белый верх, черный низ — до красной ватерлинии. Надстройка была смещена к корме, а всю палубу занимали крышки трюмов числом три и пара мачт с лебедками.

В общем-то, грузы мы напихаем в первый и третий трюм, а вот второй, что в районе миделя, прячет большо-ой секрет. Нет, если заглянуть сверху, то ничего особенного не заметишь. Ну, пара контейнеров… Огромные ящики, оббитые фанерой…

Чтобы разгадать загадку, надо спуститься вниз, да и вскрыть тару — там прятался мини-реактор и паровая турбина с генератором, а хитро заныканные кабели питали четыре блока преобразователя пространства. Тоже мини.

Ловчее всего мы замаскировали отражатели бета-ретранслятора. Они торчали наружу — метровые пластины, аккуратно закрашенные эмалью. Одна на корме, другая в носу, четыре по бортам. Отражатели слились с прочим моряцким хозяйством, и их никто в упор не видел.

Экипаж набирали тщательней, чем космонавтов. Мне удалось взять с собой Киврина с Корнеевым; Вайткус с Бубликовым напросились сами. Я не возражал — без Ромуальдыча никуда, а «Бублик» за зиму здорово… возмужал, что ли. Дисциплина подтянулась, а присущее Витьке разгильдяйство упало до нуля.

Наверху утвердили всех, ну, а с теми, на чьих заявлениях визу «Годен» ставил не я, познакомлюсь в пути…

Признаться, меня объем работ пугал поначалу больше, чем «морской круиз», но, по нашему хотению, по велению товарища Андропова дела продвигались в темпе…

…Я хмыкнул только, глядючи, как ловкий Бубликов, переквалифицировавшись в маляра, выводит на корме новое название: «BREEZE». Медные, надраенные серп-молот с трубы уже сняли. Выкрасили ее в светло-синий и расписали по трафарету созвездие Кассиопеи.

В кармане закурлыкало. Порывшись, я выцепил плашку радиофона.

— Да?

— Михаил Петрович? Здравствуйте! — послышался осторожный картавый голос. — Это такой Александров вас беспокоит…

— А-а! Павел Сергеевич! Здравствуйте, рад вас слышать!

— А уж я-то! — взбодрился радиофон. — Михаил Петрович…

— Миша.

— Миша… М-м… Не могли бы вы как-нибудь заехать к нам, в Комаровку? Что-то сдает Гусь… Тьфу ты… Андрей… Андрей Николаич. Всё на диване вылеживается, на лыжи еще не вставал…

— Болеет? — выдвинул я версию.

— Да нет… — промямлил Александров. — Похоже, убедил себя, что выдохся, как математик. Я пробовал его расшевелить, да всё без толку. А вас он… ну, хоть выслушает!

— Ага… — задумался я. — Так… Я сейчас в Ленинграде… М-м… Ну, Пулково тут рядом… Буду у вас после обеда!

Тот же день, позже

Московская область, Комаровка

Когда я вылетал в Питер, то оставил машину на стоянке в Шереметьево. Оттуда и двинул, выдерживая приличную скорость. Меня подгонял голод, но задерживаться в придорожных кафешках не стал, иначе в Комаровке перекормят…

Я ехал, а в голове всё вертелась знаменитая максима Лиса: «Мы всегда будем в ответе за тех, кого приручили». Говорят, что эта истина взята из старинной арабской притчи, но какая разница?

Приручил, научил, уберег от смерти? Следовательно, судьба прирученного, обученного или убереженного — на тебе. А я незаметно спас Колмогорова…

Это должно было случиться весной семьдесят девятого года, ровно десять лет назад. На дверях в подъезде башни «Л» МГУ, где жил Андрей Николаевич, стояла мощнейшая пружина. Однажды, возвращаясь после банкета, академик не придержал тяжеленную створку, и та нанесла подлый удар — бронзовой ручкой, да по голове. По умнейшей голове мира!

У Колмогорова развилась болезнь Паркинсона, он лишился зрения и речи, а в восемьдесят седьмом умер…

Но тут появляюсь я, скромный герой — выкидываю пружину-убийцу, и ставлю дверной доводчик, надежный, как автомат Калашникова!

Величайшему математику ныне восемьдесят шесть. Он больше не устраивает лыжные гонки или заплывы по ледяной Клязьме, но гуляет каждый день, в жару и в холод. И гуляет-то как — всё той же быстрой, с наклоном вперед, разрезающей воздух походкой.

Да что там говорить, если даже в прошлой моей жизни Колмогоров жаловался, что паркинсонизм «мешает ему плавать на спине», а из-за слабеющего зрения он «не видит лыжню»!

Спору нет, в старости ум слабеет. Сам Андрей Николаевич клялся себе, что бросит научную деятельность в шестьдесят лет.

Не вышло! И слава богу. Иначе не видать нам физико-математических школ, а во дворе ФМШИ при МГУ давно пора наваять памятник Колмогорову. Заслужил.

Путая в голове все эти мысли, я проехал поселок Первомайский, застроенный многоэтажками, и свернул на знакомый мост через Клязьму. Старый деревянный дом с антресолями крепко сидел рядом с дачей Заходера.

Сигналить я не стал. Оставив «Волгу» у ворот, вошел в калитку. Шарик тут же заюлил, замел хвостом, привечая частого гостя, а кошак по кличке Кот даже не посмотрел на меня, продолжая лениво намывать ухо, обгрызенное в уличных боях.

— Привет, лохматенции!

Потопав на крыльце, отряхивая налипший снег, я дождался, что в двери выглянет супруга академика.

— О, Миша приехал! — заулыбалась она, собирая морщины.

— Здрасьте, тёть Ань! Да вот, проезжал мимо. Дай, думаю, загляну!

Мелко рассмеявшись, Анна Дмитриевна проводила меня в дом, похожий на декорацию к фильму о жизни до революции. Старинная мебель, тяжелая, но вечная, навевала дух дворянского гнезда, не затронутого Октябрем.

Сдержанно гудела круглая печь, выложенная изразцами. Тепло от нее расплывалось мягкими волнами, укутывая пространство уютом и ладом. Негромко щелкал маятник настенных часов, отделанных блестящими малахитовыми колонками. А посередке, за большим овальным столом, застеленным белой камчатной скатертью, в одиночестве трапезничал Колмогоров, рассеянный и словно потухший.

Его обед не впечатлял изысками — в глубокой тарелке парили желтые клубни картошки, а на блюде, усыпанная колечками лука и зеленым горошком, разлеглась здоровенная селедина.

— О-о! — бледно заулыбался академик. — Кто к нам пожаловал! Присоединяйтесь, Миша! — он вяло погрозил пальцем: — Только не говорите, что вы здесь по наущению Пса!

— Да как вы могли такое подумать! — изобразил я возмущение, накладывая себе в тарелку.

Стыдливо усмехаясь, Колмогоров отрезал мне краюху ржаного — руки его дрожали.

— Хочу вас подлечить, — выложил я легенду, придуманную на ходу. — И… есть еще один вопрос, но о нем после. Проголодался я!

— Ну, выпить не предложу, вы за рулем… — забормотал Андрей Николаевич. — А кваску?

— С удовольствием!

Анна Дмитриевна готовила чудеснейший домашний квас, страшно шипучий, и в каждую бутылку обязательно опускала изюминку. Колмогоров наполнил мой стакан, почти не пролив пенный напиток.

— М-м-м… — замычал я, отхлебнув. То, что надо. И куда вкусней аперитива!

Жирный селедочный хвост и пара картофелин избавили меня от многоглаголанья, а когда я слопал добавку, то с пыхтеньем откинулся на спинку.

— Как говорил товарищ Маяковский: «И жизнь хороша, и жить хорошо!» Ну-с…

Я тщательно обтер руки, и вытянул ладони над белыми — не седыми, а именно белыми волосами Колмогорова.

— Припекает будто… — забормотал академик, размякая.

— Отлично… — обронил я напряженным голосом, водя левой рукой вдоль позвоночника нечаянного пациента. — Андрей Николаевич, у меня к вам будет огро-омная просьба…

— Слушаю вас, Миша…

Я выдохнул — и стал выдавать секреты особой государственной важности. Рассказал о хронодинамических экспериментах, упомянул о теории дискретного пространства, о четырехмерных межпространственных полях…

— Нуль-пространство, псевдовремя… — уныло перечислял я. — Мне хватает понимания, как физику, но проблема в ином. Как объять пространственно-временные структуры математически? Тут я пасую. На вас вся надежда, Андрей Николаевич!

— Миша! — всплеснул руками Колмогоров. — Да я бы рад, но… — он с радостным удивлением посмотрел на свои пятерни, подвигал пальцами. — Даже не вздрогнут! Спасибо вам огромное, Миша! Но… Понимаете…

— Да тут хотя бы начать, Андрей Николаевич! — горячо заговорил я, будто не слыша сомнений в голосе академика. — У меня слишком материалистический склад ума, и на каком-то уровне сложности я просто вязну в высших абстракциях, во всех этих топологических премудростях! Единственное, на что меня хватило, это… Даже не знаю, как выразить… Понимаете, Теория Совмещенных Пространств — это, как мостик к новой, расширенной… ассиметричной теории относительности! Где пространство вовсе не геометрический объем, а сложнейшая структура, да и время не лишняя сущность в виде дополнительного четвертого измерения. А если положения ТСП верны, и мир действительно представляет собой бесконечную совокупность взаимопроникающих пространств с весьма различными физическими свойствами? Знаете, на что это похоже? Ученые, будто стародавние кочевники, топчутся в убогом загоне, а вокруг — степь бескрайняя, переполненная неведомыми истинами!

На дряблые щеки Колмогорова вернулся румянец, его глаза заблестели.

— Я… попробую, Миша, — выдохнул он. — Только… — академик бросил на меня быстрый озорной взгляд. — Мне нужны детали!

— О-о! — воскликнул я, аккуратно шлепая по монитору микроЭВМ, экран которого изрядно запылился. — Материалов у нас — вагон и маленькая тележка! Скачаю всё на диски, и привезу! Нет, лучше я… — моя рука потянулась к затылку. — Позвоню Киврину, он привезет, а я помогу разобраться, где там что.

— Ну-у… За почин надо выпить! — Андрей Николаевич шлепнул в ладоши. — Чаю, да под ягодный пирог!

Со звоном он выставил на стол два граненых стакана. На подстаканниках были выгравированы пес и гусь.

— Анечка-а! — дребезжащим голосом воззвал Колмогоров. — Чаю дашь нам?

— Несу-у! — послышалось из кухни.

Я успокоенно оседлал стул, весьма гордый собой. Исцелить тело — это я умею с детства. А вот реанимировать душу… Но получилось же! За это не грех и выпить. Чаю. С пирогом.

Там же, позже

Володьке удалось побить мой давнишний рекорд — от Щелково-40 до Комаровки он доехал меньше, чем за полчаса. Видимо, привлеченный моими рассказами о тутошнем квасе. Шутка.

Киврин уже не раз набивался мне в попутчики, чтобы хоть издали глянуть на светило математики. А тут — за одним столом…

Ну, пока Володя накачивался квасом, я зарядил дисковод новенького «Коминтерна-7». У меня на работе стоял такой же, как Старос хвастался — с процом четвертого поколения. Техпроцесс шестьсот нанометров, полтора миллиона транзисторов — и прочая, и прочая, и прочая.

— Миша, — Колмогоров, не в силах усидеть, вил круги по гостиной. — А совмещенные пространства — это чисто теоретическое построение? Или вы уже нащупали хоть какие-то физические проявления?

Киврин, отдуваясь, глянул на меня.

— Каппа-пространство нащупали, — бодро сказал я. — Довольно странный мир — его материя еще не квантована, и находится в доатомном состоянии. А вот бета-пространство… Оно сопредельно нашему, и там проживает точная реплика человечества. Ну, тайной больше, тайной меньше! Открою еще одну — я лично знаком со своим двойником из «Беты»! Так уж случилось…

— Ах, как интересно… — взволнованно прошептал академик, потирая руки в старческих веснушках. — До чего же интересно! А тут жизнь на исходе…

— Андрей Николаевич! — фыркнул Володька, малость освоившись. — Мне бы до ваших лет дожить! И, я слыхал, у вас хватает долгожителей в роду?..

— На них вся надежда! — тихонько засмеялся Колмогоров.

— Загружается, — бойко объявил я, покидая гостиную. — А мне надо… м-м… помедитировать.

Приспичило мне.

— Мы с Гришей Перельманом в одной школе учились, — глухо донесся окрепший голос Киврина. — Только он стал математиком, а я как-то отстал, в физики подался…

Усмехнувшись, я закрылся в уборной. Опыт пользования здешней сантехникой у меня был — какую кружку брать, откуда черпать… А для несведущих висела подробная инструкция.

Меня, помнится, всегда смешил ее главный пункт: «По завершению соответствующих процедур воду спускать независимо от грандиозности поставленных целей и величия достигнутых результатов».

Очень стилёво, как выражается Гайдай. В голове мелькнул и пропал образ счастливой Риты, вторично нашедшей себя в этой жизни. Я, помнится, переживал из-за нее. Жене, на мой взгляд, не доставало увлечения, будившего спящие таланты.

У меня скоро должна выйти первая книга, научно-популярное издание «для среднего и старшего школьного возраста», и писанина захватывала целиком. А у Ритки одна работа.

Может, финансовая аналитика и впрямь любопытна, но этого мало. Нашему уму подавай новые впечатления, новые умения — узкая специализация сушит мозги, загоняя их в тесные рамки. А эмоции куда девать? Душе ведь тоже хочется трудов!

И кино для моей красавицы — просто находка. Свежий воздух, впущенный в душную комнатку! Неизведанная дорога, вымощенная желтым кирпичом!

Вот только богема эта… Т-творческая интеллигенция…

Я поежился, вспомнив далекий декабрь, мерзлый, мерзкий — и круглую Инкину грудь, оголенную не для меня…

«Долой негатив!» — подумал я, и недрогнувшей рукой спустил воду.

За маленьким окошком синело небо, рдея закатным румянцем. В лиловеющем прогале затеплилась звезда, укалывая зрачок иглистым высверком. Или это станция «Салют-8» отразила тающий свет Солнца?

Четверг, 16 февраля. Раннее утро

Байконур, площадка № 110

Почтарь лег пораньше, но все равно не выспался. Ворочался, ворочался… А подъем-то ночью, считай! В шесть утра — старт.

У гостиницы «Космонавт» было темно и безлюдно — какие провожающие в четвертом часу? Однако спокойно подремать в автобусе Пахе не дали — неугомонные телевизионщики набились в салон, и галдели, что было сил.

Бойкий ведущий в лаково блестевшей курточке присел и ухватился за поручень, чтобы не качаться в кадре.

— Космонавты летят на работу, — начал он сочным баритоном, и сбился. — Эдик!

— Вырежем, шеф, — скучным голосом сказал телеоператор с уголовной внешностью. — Начали.

— Космонавты летят на работу. Мы провожаем тех, кто поведет на орбиту многоразовый корабль «Байкал»…[1]

Оператор, растопырившись в проходе, навел камеру на экипаж.

—…Командир корабля — Игорь Волк, 2-й пилот — Римантас Станкавичюс. Нашим зрителям не нужно напоминать, что именно они двадцать девятого марта прошлого года вывели в космос орбитальный корабль «Буран». Но и третий член экипажа известен всем — это Павел Почтарь, командир ТМК «Заря-1», первого советского пилотируемого корабля, достигшего Луны! Сейчас товарищ Почтарь стажируется в качестве бортинженера «Байкала»…

Изображая хмурую приветливость, Паха помахал рукою в перчатке куда-то в сторону фиолетового объектива.

— Каждый старт «Рассвета» обходится в копеечку, но понемногу окупается — дважды в месяц «челноки» привозят со станции гостинцы — магниевые сплавы для медицинских имплантатов, сверхчистые лекарства, «вечные» подшипники из монокристаллической стали, катушки с абсолютно прозрачным оптоволокном, и кучу прочего добра, — задушевно журчал ведущий. — Игорь Петрович, скажите, утратила ли работа космонавта ореол героизма?

Почтарь поморщился, а Волк ответил вежливо и твердо:

— Героизм мешает работе.

— А что и кого вы должны доставить на станцию «Салют-8»?

— Смену из семи человек на технологические модули — семерых молодых специалистов, победивших в конкурсе и прошедших полную предполетную подготовку. Ну, и груз — приборы, запас воды, кислорода и продуктов, удобрения для оранжереи…

Руководитель полетов привстал и скрестил руки.

— Фу-у! — весело выдохнул ведущий. — Запись?

Оператор молча показал большой палец — во!

Почтарь тоже повеселел. Свет в салоне наконец-то выключили, и за окнами потянулась ровная степь. Снега не покрывали пространство сплошной белизной — наметы чередовались с пятнами бурой травы и черными проплешинами голой земли.

Ехать долго — сто двадцать кэмэ, и Павел задремал. Очнулся он будто по наитию — вдали, высвеченная прожекторами, дыбилась ракета «Рассвет».

Стройная красавица Н-1 была чуть ли не вдвое выше этой «толстушки», чьи бока раздулись от двух пар ускорителей. А сбоку к «Рассвету» прицепился «Байкал», оседлав базовый блок ракеты.

Почтарь заелозил. Н-1 «Раскат»[2], конечно, куда эстетичней, но в «Рассвете» дремлет нераскрытая мощь — цепляй боковые блоки, от четырех до восьми, и ракета поднимет за атмосферу хоть сто, хоть двести тонн. Силища!

Автобус остановился неподалеку от башен обслуживания. В ярком свете отливали чисто-белым и ракета-носитель, и «Байкал».

— Внимание! — гулко разнеслось по космодрому. — Объявляется получасовая готовность!

* * *

«Великолепная семерка» угомонилась, заняв места на средней палубе, и командир поднял лицевой щиток. Перекатив голову в шлеме по ложементу, он подмигнул Почтарю. Паха белозубо ухмыльнулся: «Всё — норм!»

Странное дело — именно теперь, когда истекали последние секунды перед стартом, он совершенно успокоился. Может, и впрямь в «небожители» записался?

— Старт! — сипло вытолкнул Волк.

Дрожь, накатившая на «Байкал», усилилась до мелкой тряски, зато обвальный грохот, что раскатывался по степи, доходил до ушей, как отдаленный гул.

Где-то внизу рушился чудовищный огонь, толкавший супертяж в небо. «Рассвет» приподнялся над стартовым столом, чуть откачнулся назад, влекомый к Земле «полезной нагрузкой», но тут же выпрямился — и потянул вверх.

— Десять секунд. Полет нормальный…

Скоро ракета разгонится, полетит в наклоне — и плавно перевернется «Байкалом» вниз… Ага! Небо повело вбок, вверх полезла неоглядная Земля. А воздух все реже… Чернота космоса проступает всё ясней. Толчок…

— Сто сорок секунд полета. Отделение блоков первой ступени…

Земля ощутимо закругляется, сияет голубым кайма атмосферы, очерчивая хрупкую грань между светом и тьмой, между жизнью и смертью.

— Четыреста восемьдесят секунд. Отделение второй ступени… Начать доразгон!

Штатно включилась объединенная двигательная установка.

— Четыреста восемьдесят две секунды. Корабль вышел на орбиту.

Глава 3

Четверг, 16 февраля. День по БВ

Околоземная орбита, борт корабля «Байкал»

Двигатели смолкли, корабль с низкой опорной поднялся на переходную эллиптическую орбиту, но тишины не было — смена расшалилась, испытывая невесомость. Слышались возгласы:

— Нет, ты глянь только! Кака-ая…

— А вон, вон!

— Да дай ты посмотреть!

— Полное впечатление, что вишу вниз головой…

— Ага! И морда кровью набрякла…

— Фи! «Морда», главное… У небожителей — лики!

Командир не выдержал, и грозно прикрикнул:

— Эй, небожители! Насмотритесь еще… По местам посадочного расписания, и пристегнуться!

— Есть! — вразнобой грянуло со средней палубы.

— Детский сад, — хихикнул Римантас, — штаны на лямках…

Внизу проплывал Мексиканский залив, его спокойные валы зеленели множеством оттенков, а вода у берегов Кубы отливала ярким малахитом.

— Дальность десять километров, — выдал Почтарь, — цель наблюдаю.

На пульте замигал огонек, и грубоватый басок ворвался в пилотскую кабину:

— Говорит станция «Салют-8»! Видим корабль! Отлично идет, без крена, тангажа, точно по центру.

— Геша, ты, что ли? — весело откликнулся командир.

— О-о! Волчара пожаловал! Здорово! Только учти, землянин — местов нет.

— Чего-чего?

— Повторяю для особо тупеньких, — хихикнули со станции, — все стыковочные узлы заняты! Сейчас мы «Бурю» загрузим, займете ее место. На следующем витке! Понял, санитар леса? — незримый Геша мгновенно сменил тон на официальный: — По нашим данным, у вас всё идет штатно.

Станкавичюс ехидно ухмыльнулся, клонясь к Почтарю:

— Видать, начальство нагрянуло!

— Разговорчики на орбите! — сурово отозвалась станция.

— Как наблюдаете корабль? — подключился Волк.

— В центре экрана.

— Рассогласование по нулям, — солидно вставил Паха.

— Вы… это… или тормозите, или ускоряйтесь! — заволновался «Салют».

— Не боись, объедем!

Орбитальная станция сверкала, как любовно сделанная модель на угольно-черном стенде. Все три базовых блока вытягивались в длинный, вертикально ориентированный цилиндр, от которого, как ветви от ствола, отходили пристыкованные модули — жилые, технологические, служебные, функционально-грузовые, соединительные, лабораторные, всякие. Еще дальше простирались решетчатые фермы, удерживавшие «листву» солнечных батарей и терморадиаторов.

«Пробка! — Почтарь усмехнулся тому мальчишескому, что не унималось в нем, и держало в радостном возбуждении с самого старта. — Точно, как у нас во дворе! Вернешься поздно с дачи, а машину приткнуть некуда…»

Ко всем стыковочным узлам, кто-нибудь, да присосался — ТКС «Луч-4», пара «Союзов», «Буря»… За надирный порт, что «внизу», уцепился «Челленджер», у зенитного пристроилась «Заря-2».

— Понаехали тут… — проворчал Римантас брюзгливо.

— Включай «одуванчик», — велел командир.

— Включаю.

Гул двигателя зашуршал по борту.

— Идет разгон, — привычно доложил Павел. — ОДУ отработала штатно.

Ускорившись, «Байкал» поднялся, пролетая над станцией — восторгов на средней палубе резко прибавилось.

— Ой, а я думал, она на боку летит…

— Это называется гравитационная ориентация.

— Не умничай!

— Здоровущая какая…

— Кэ-эк хряпнется…

— Типун тебе на язык!

«Салют-8» кружил над Землей по полярной орбите — доставить на нее с Байконура удавалось не двадцать четыре тонны полезной нагрузки, а лишь половину, зато все просторы Советского Союза видать. Вот проползли понизу заснеженные, безжизненные канадские острова, и распахнулись нескончаемые белые поля.

Даже из космоса арктические льды не казались плоскими, будто каток. Белизна порой отливала синевой, а ровная плоскость громоздилась торосами или раскалывалась трещинами. Но с борта корабля все эти отдельности сливались в сплошную выстуженную равнину.

Почтарь глянул за толстенные «лобовые» стекла — там меркла бесконечная чернота, не пропускавшая свет даже ярких звезд. Солнце ревниво царило в небе…

Неожиданно справа по курсу полыхнула бледно-фиолетовая вспышка. Проморгавшись, Почтарь разглядел крошечный челнок.

— Не понял… — затянул 2-й пилот озадаченно. — Его ж там не было!

— «Челленджер», что ли, обогнал? — пробормотал Волк, гадая. — Да ну, ерунда какая…

— «Буран»? — предположил Станкавичюс. — Господи, что я несу! «Буранчик» только готовится к старту…

— Явно не наш, — присмотрелся Павел. — «Дискавери»?

— Это «Атлантис»! — уверенно сказал командир. — «Дискавери» показывали в новостях, он сейчас на мысе Канаверал, а на «полярку» штатовцы выходят с Ванденберга… Э-э…

Почтарь моргнул — оттого и не увидел вспышки. Но и «шаттл» больше не висел белым бумажным самолетиком. Пропал.

— Может, связаться со станцией? — неуверенно предложил Волк.

— Ага, — кисло сказал 2-й пилот, — чтобы нас отдали мозгокрутам? — он талантливо передразнил станционного бортврача: — «Ну-с, на что жалуемся? Ах, „шаттлы“ мерещатся? Нехорошо…»

— Вот что, мужики, — серьезно сказал Павел. — Молчим обо всем! А я со станции звякну одному товарищу…

Мужики молча кивнули.

Тот же день, позже

Московская область, Щелково-40

Спать легли рано.

За окном отчаянно валил снег, как будто зима срочно избавлялась от лежалых запасов. Чуяла, старая, подступавшую весну.

Всё смолкло в доме. Коша умотал на улицу, изнемогая от мартовских позывов, а Юлька гостила у бабушки.

Сытое урчание холодильника почти не достигало спальни, а больше и нечему шуметь. Тишина застыла такая, что я улавливал даже тиканье часов в гостиной. Порой в форточку дышал ветер, пахнущий снегом — тогда пробегали тюлевые волны, и звякали кольца с «крокодильчиками».

— Не спится… — тихонько пробормотала Рита. — А тебе?

— Тоже, — признался я. — Давай, встанем — и налопаемся?

Девушка тихонько засмеялась, ерзая и прижимаясь ко мне спиной. Моя ладонь с удовольствием соскользнула с гладкого бедра на плоский животик. Молодец Юлька, не растянула маме талию. Да и мама молодчинка, упорно ходит на гимнастику. Правда, в последнее время йогой увлеклась…

Рука долго блуждала по вздрагивавшему животу. Спустилась гораздо ниже пупка — и вкрадчиво поднялась, вминая пальцы в приятную округлость, теребя набухший сосок.

— Ты когда угомонишься, фавнёнок? — ласково пожурила Рита.

— Никогда, нимфеточка, — вздохнул я. — Набираюсь впечатлений на месяц вперед!

— На квартал! — хихикнула девушка, совершая развратные действия…

…Угомонились мы где-то через час, уже на диване в гостиной. Одеяла не было, и приходилось нам тискаться друг к другу, чтобы не замерзнуть.

— Подожди минутку…

Встав, я разжег камин, и быстренько вернулся к Рите, разнежено лежавшей в позе мадам Рекомье.

— Сейчас согреешься…

— Да мне и так тепло… Ты горячий, как печка! Слушай, — Ритин голос обрел легкую игривость, — а почему ты обнимаешь не за спину, а… ниже?

— Сравнила! — фыркнул я. — Спинка, она… Она как бы в общем доступе. Вон, у тебя вечернее платье есть, с вырезом до самого копчика!

— И ничего не до самого! И… Оно же тебе нравилось?

— Оно мне и сейчас нравится. Особенно, когда ангажирую тебя где-нибудь в ресторане! Приятно, знаешь, класть руки не на скользкую ткань, а на теплое, гладкое, шелковистое… Танец выходит почти приватный!

— А чего ж ты на Киврина зверем смотрел? На новый год! Помнишь?

— Ну, правильно! А чего он тебя лапал?

— Ага… Тебе, значит, можно Наташку лапать, а ему меня — нельзя?

— Наташка — это другое, — сказал я убежденно.

— Отелло ты мое ревнивое… — нежно заворковала Рита, прижимаясь всем телом.

— Да, я такое… — мои озабоченные пальцы усиленно раздвигали плотно сомкнутые ножки.

— Опять⁈ Ах, прелюбоде-ей…

Я закрыл девичий рот поцелуем.

* * *

Поленья в камине разгорелись, тихо потрескивая и нагоняя тепло. Отсветы шатались по стенам, пускаясь в пляс с тенями, а снежинки, что скреблись в окно, добавляли уюта.

Мы сидели с Ритой рядом на диване, и бездумно следили за причудливыми изгибами пламени. В трубе гудело.

— Ты проводишь нас? — негромко спросила девушка.

— Обязательно, — кивнул я, запуская пальцы в тяжелые, густые волосы моей брюнеточки. — Когда самолет? В понедельник?

— Ага… — последовал вздох.

— Провожу… Все-таки, хочешь с Юлькой лететь?

— Ну, да… Тебя же самого отправляют в командировку.

Я молча кивнул, перебирая девичьи волосы. Распространяться об экспедиции в «Бету» я не хотел категорически, хотя опускаться до лжи не хотелось еще больше. Спасибо Рите — не стала выпытывать. Уважала мое право на тайну. Хотя и знала, конечно, что я обязательно расскажу ей обо всем, но потом. Однако, терпение — тоже добродетель…

— Юлька будет ходить в школу при нашем посольстве в Гаване, — развивала тему девушка. — Зато, представляешь, сколько впечатлений у ребенка⁈ Куба! Море! Пальмы! А перелет? А заграница? Да я сама радуюсь! Знаешь, как было приятно, когда ты меня взял с собой в Париж?

— Ну, а как же? — поразился я дурашливо. — В Париж без жены — это все равно, что в Тулу без своего самовара!

Рита засмеялась, и крепко обняла меня.

— Там будут съемки в Гаване, потом на острове Пинос, — увлеченно болтала она. — А еще мы слетаем в Мексику — на Юкатане будем снимать, и даже в Бразилии! Представляешь?

— Роскошная натура! — улыбнулся я, и неуверенно предложил: — Может, поедим все-таки? А то у меня какое-то щемящее чувство…

— А давай!

Девушка накинула халатик, а я натянул свою «ночнушку» — вылинявшую, растянутую футболку. Нам нечего было стесняться на свету, просто не хотелось ежиться, усаживаясь голой задницей на холодный стул.

Рита как раз нарезала колбаску, когда зазвонил телефон — не обычный радик, а солидный аппарат, защищенный не хуже «вертушек».

— Нашли время! — недовольно заворчала девушка.

— Алё! — я тоже не был преисполнен добрых чувств.

— Привет! — вымолвила трубка. — Не разбудил?

— Паха? Вот это ничего себе! Привет! А ты откуда?

— Из космоса! — деланно засмеялся Почтарь. — Да мы, вот, только пристыковались. М-м… Я человек не слишком любопытный, просто слышал тогда, на Байконуре… В общем, я понял так, что ты не только физикой времени занимаешься, но и физикой пространства?

— Ну-у, типа того, — я напрягся. — А что случилось хоть?

— Да понимаешь… Тут такое дело… В общем, часа два назад мы летели над Северным Ледовитым, по полярной. Всё, вышли на монтажную орбиту — крутанемся виток, и на стыковку. И тут — вспышка! Далеко впереди, как взрыв! Заметь, никого вокруг, мы одни, и вдруг видим — в той самой точке, где пыхнуло, летит шаттл «Атлантис»!

— Интересненько… — у меня по коже промаршировали мурашки, и волосы на загривке вздыбились.

— Ну! — энергично воскликнул Пашка. — А потом еще интереснее! Опять вспышка — и нету «Атлантиса»! Исчез! Заметь, локатор мигом засек шаттл, когда тот появился…

— Паха, — сказал я серьезно, — мне не нужно доказывать, что ваш экипаж не страдает галлюцинациями.

— Потому и звоню тебе… — забормотал Почтарь. — Так… Слушай, если корабль «прокалывает» пространство, в точке входа… или выхода… должна же быть вспышка?

— Должна, Паха, должна… — я озабоченно закусил губу. — Инверсия же. Инверсное излучение. Вот что… Я займусь этим «Атлантисом», а ты пока… Ничего и никому. Понял?

— Понял, — серьезно ответил космонавт. — И… спасибо. Полегчало. Привет твоей!

В трубке задолбили гудки.

— Кто звонил? — полюбопытствовала Рита из кухни, аппетитно хрустя огурчиком.

— Павел, из космоса… — проинформировал я, заходя. — У них там свое время. Тебе привет передавал.

— А-а… Ну, всё. Давай кушать!

Я молча стянул футболку. Девушка мило покраснела.

— Неугомонный… — нежно проворковала она, и развязала пояс халатика.

Суббота, 18 февраля. День

Восточный Судан, Суакин

Гирин первое время блуждал по «Риге» — уж слишком велик авианосец. В одной надстройке — восемь ярусов, а вообще — семь палуб, и громадный ангар между второй и пятой, сто пятьдесят метров на двадцать шесть. В пургу все сходились на построение именно в ангар, а ныне там тесно — ТАВКР принял на борт ровно сорок «Су-27К».

Так что на «Риге» надо год-другой прослужить, прожить, чтобы вызнать все тутошние закоулки. Но флотские вывернулись-таки.

Для удобства весь корабль поделили на «схода», от первого до пятьдесят третьего. Ивану эта доморощенная система была знакома, ее еще на «Минске» придумали — все трапы, кроме тех, что на «острове», пронумеровали, при этом пролеты, расположенные друг над другом, несут одинаковые номера — четные по левому борту, нечетные — по правому.

Надо тебе послать матроса-новичка… Ну, скажем, в командный пункт связи. Вызываешь, и говоришь: «Ступай на семнадцатый сход, четвертая палуба, в КПС». И всё!

Интересно, что самыми сообразительными оказывались чеченцы или дагестанцы — у горцев служба в почете…

Старший лейтенант усмехнулся своему отражению. Капитан 2-го ранга Яковлев, командир родимой БЧ-7, посмеивался сперва, наблюдая за попытками Ивана «перевоспитать» новобранцев, внушить им, что служба на флоте не печальная судьба, а везенье. Даже прохаживался ехидно, дразня «политруком». Однако притих, стоило пятерым матросам запроситься на сверхсрочную — и молча пожал Гирину руку.

А старлей никаким Макаренко не был, просто вспоминал собственное житие, да зажигательные, увлеченные речи Якушева. Иван до сих пор верно не определил, какие же отношения их связывали — доброго знакомства или настоящей дружбы.

Когда же это они виделись в крайний раз? Лет восемь назад, на борту «Минска»…

Гирин придирчиво осмотрел себя, и успокоенно кивнул — «тропичка» выглажена и хорошо сидит.

Захлопнув дверь, он улыбнулся своим мыслям. В громадности ТАВКРа есть и большой плюс — вот эта вот одноместная каюта на второй палубе. Иллюминатор, естественно, моряцкой жилплощади не положен, но кондиционер исправно надувает прохладу. А что еще нужно для счастья в Красном море?

Старлей энергично зашагал в офицерскую столовую. Особых отличий от рабочей столовки, чистенькой и пропахшей борщами да сдобами, не наблюдалось, хотя кормили вкусно. Обед давно прошел, вся посуда перемыта, и команда коков потихоньку готовит ужин, но где еще соберешь полтораста человек, чтобы провести политинформацию? Говорят, какой-то чин пожаловал из Минобороны, будет разъяснять политику партии по ситуации в Судане…

Время было, и Гирин поднялся на полетную палубу.

Авианосец стоял на «бочке», напротив острова Суакин. Сюда от моря вела длинная бухта, поперечником в милю. В былые времена тут шумели базары и надувались паруса, но Порт-Судан переманил купцов. Теперь застройка на овальном острове, выложенная из коралла, превратилась в город-призрак. Никого вообще!

Лишь клочки цепкой зелени оживляли безрадостные пустынные тона вокруг. Зато квартирьерам новой базы флота — лафа! Никто не путается под ногами, не вопит, требуя бакшиш.

Плавучая казарма уже отражается в воде у старинных пирсов, рычат бульдозеры, взрыкивает экскаватор, нагружая блекло-оранжевые «КамАЗы» — в масть руинам…

…У остроносых истребителей копошились техники, а пара летунов стояла в сторонке, посматривая в белесое небо.

— Юран, здорово! — Гирин крепко пожал по-девичьи изящную руку пилота. — В поход собрался? Володь, привет.

— Дык, елы-палы! — выразился чубатый летчик. — Пора бы уж.

Его товарищ, надевая темные очки, ухмыльнулся:

— Ждем, пока ваш аэродром с места сдвинется!

— Но-но-но! — Иван возвысил голос в стиле кота Матроскина. — Нашу «Ригу» попрошу не обижать!

Воздух понемногу наполнялся дальним свистящим ревом, и над крейсером промахнуло звено «сто сорок первых» — ТАВКР «Баку» рассекал море между Суакином и Порт-Суданом. «Яки» красиво разошлись, выстраиваясь в очередь на посадку.

Басистый гудок перекрыл удалявшийся вой — «Рига» выходила на большую воду. Незаметно стронулись аркады и колонны на острове-заброшке, и Гирин поспешил в столовую.

Зал ее заполнился наполовину. Товарищи офицеры азартно сдвигали столики, с грохотом расставляли стулья, а у линии раздачи ходил взад-вперед смутно знакомый человек в белом. Якушев!

«Поседел-то как…», — мелькнуло у Ивана.

— Товарищ контр-адмирал, — с улыбкой заговорил он, — разрешите обратиться…

— Гирин! — охнул политработник, мигом оживляясь. — Старлей? Ну, молодчина! Так держать!

— Ну, и вы не совсем замполит…

Якушев довольно хохотнул.

— Да-а! Заместитель командующего Черноморским флотом по военно-политической работе! Как ты говаривал? Не хухры-мухры!

Оба рассмеялись, довольные встречей.

— Ну, давай, еще пересечемся! — замполит согнал с губ улыбку, и повысил голос: — Товарищи офицеры! Охотно верю, что боевая и политическая подготовка у вас на высоте, но все же прошу меня выслушать. Есть нюансы, которые в программе «Время» не освещаются… — он взял доходчивый лекторский тон. — Начнем, пожалуй, с Дарфура — это запад Судана. Тамошние негры-земледельцы всячески угнетаются суданскими арабами-кочевниками, считающими черных унтерменшами, а себя, так сказать, истинными арийцами. Именно на эту «высшую расу» и опирается суданский диктатор Джафар Нимейри. Четыре года назад фельдмаршал Абдель Рахман Сивар ад-Дагаб пытался свергнуть тирана, но тому помогли египтяне, поддержанные американцами. И Нимейри усидел. Что интересно, и Южному Судану, и Дарфуру давным-давно обещали автономию, но чернокожие так ее и не дождались. Тогда Южный Судан взбунтовался, и вот уже более десяти лет живет-поживает, да добра наживает в союзе с Эфиопией, Эритреей, Сомали и Йеменом. Вот и у Дарфура терпение лопнуло. Да и было, отчего. Власти задействовали карательные отряды арабов «Джанджавид» — в переводе «Дьяволы на конях», и те вырезали негритянских селян, грабили, насиловали, сковывали черных цепями, а затем сжигали. И негры подняли восстание! Тем более, что Дарфур граничит с Восточной Федерацией в районе Южного Судана…

По столовой разошелся довольный ропот понимания.

— Но трагедию и подвиг Дарфура я привел лишь в качестве примера, — громко сказал Якушев. — Разумеется, Советский Союз оказывал помощь повстанцам, но не напрямую, а через Израиль и Эфиопию. Можно быть уверенными, что после присоединения Дарфура к Вэ-Эф, наши спецы займутся прокладкой нефтепровода оттуда к портам на Красном море. В планах также нефтеперерабатывающий завод в Кассале, но пока этот город — территория Судана. Пока! Дело в том, что сразу в трех восточных штатах Судана успешно партизанят воины из племени беджа. Ситуация та же, что и в Дарфуре — арабы дискриминируют местных, грабят, устраивают настоящий геноцид! Эфиопы, эритрейцы, йеменцы помогают повстанцам провизией и оружием, боеприпасами и лекарствами. Если же мы поддержим их справедливую борьбу с воздуха, то успех гарантирован. Причем с минимальными потерями для обеих сторон…

— Фашистов не жалко! — крикнули из офицерских рядов.

— Согласен! — воскликнул Якушев. — Но не все же отморозки!

Гирин приметил, что повара столпились за никелированными стойками, жадно внимая замполиту.

— А Нимейри? — послышался одинокий голос.

— А Нимейри вертится, как уж на сковородке! — подхватил контр-адмирал. — На прошлой неделе он вылетел в Каир. Был слух, что Джафар Мухаммедович бежал, но нет — идут переговоры. Хосни Мубарак, египетский президент, склоняет Нимейри к объединению своих стран в федеративную республику. Понятно, что Египет обеспокоен ростом влияния Восточной Федерации, и не прочь наложить лапу на Судан, чего даже фараоны добиться не смогли. К тому же, Мубарака и Нимейри пугает еще один фактор — Белый и Голубой Нил находятся на землях Вэ-Эф, и обе реки мало-помалу перегораживаются плотинами ГЭС. Стоит «восточникам» перекрыть притоки Нила, как Судан с Египтом постигнет безводье, а, значит, и страшный голод…

— А пусть не лезут! — крикнул кок, воинственно взмахивая поварешкой.

— Согласен! — заулыбался Якушев. — Интересно, что к переговорам подключился Вашингтон — президент Картер заманивает правителей Судана и Египта к себе в Кэмп-Дэвид, чтобы втроем заключить союз между Каиром и Хартумом. Американцы окажут обоим щедрую помощь, а заодно создадут военные базы — для противодействия «советской экспансии»…

Знаете, товарищи, мне кажется, что самое показательное во всем этом — стремительное расширение границ Восточной Федерации и ее ускоренное развитие. Развитие самых нищих территорий Африки и Ближнего Востока, которых колонизаторы сначала нещадно грабили, а затем бессовестно обманывали, устраивая междоусобицы! Конечно, Запад не успокоится, продолжит пакостить, но на то здесь и мы. Вопросы есть?

* * *

Из душноватой столовой Гирин вернулся на палубу. «Рига» шла морем, а вход в гавань Суакина терялся в дымке. ТАВКР помалу наращивал ход, машины выдавали узлов двадцать или больше — для взлета достаточно.

Гремя двигунами, сорвался с места истребитель. Легко пробежав, «сушка» взлетела с трамплина, окунаясь в небо. За нею вторая, третья, четвертая…

Самолеты закладывали вираж, и уносились на запад — отвоевывать собственный взгляд на историю, на жизнь, на справедливость.

Глава 4

Воскресенье, 19 февраля. День

Околоземная орбита, ДОС «Салют-8»

Проснувшись, Почтарь увидел собственные руки, висящие перед лицом, словно вот-вот вцепятся в щеки. Так уж скроены наши мышцы.

Павел протер глаза, с усмешкой вспоминая, как впервые углядел этот фокус невесомости. Спросонья дернулся от испуга…

Потянувшись, позевав, он решительно отстегнул ремни, и «встал».

Почтарю «постелили» в среднем базовом блоке, самом широком — шестнадцать метров поперек (под него использовали дооснащенную вторую ступень «Рассвета»). Несколько «гостевых» спален-капсул смыкались по вогнутому борту на манер газыря. Залез внутрь, задернул пластметалловую шторку — и ты в домике.

Даже голоса проплывавших мимо не мешали почивать, сливаясь с вечным фоном — тишайшим шелестом вентиляции и надоедливым писком индикаторов.

Ну, по крайней мере, у сна на орбите есть один несомненный бонус — тут ничего не отлежишь. Спишь, как ангел на облачке.

С «утра» Павел посетил ближайший санитарный отсек, лихо разобрался с новой моделью мочеприемника, и отправился в здешний «садик» — так местные называли переходный модуль между средним и нижним базовыми блоками.

В самом деле, приятное местечко — слева и справа таращились в космос обзорные купола, похожие на фасеточные глазищи, выпученные наружу. Их трапециевидные и круглые иллюминаторы толщиной в кирпич, отлитые из прозрачного кварца, распахивали воистину космический простор, а «ботаны», хозяйничающие в биотехнологическом модуле, «высадили» целую аллею из березок и кленов. Чахлые саженцы живо укоренились в гидропонных емкостях, но быстро утратили стройность — тонкие стволики переродились в ползучие лозы, оплетшие стенные панели отсека. Листочки распускались мелкие, зато часто, переливаясь глянцевыми блестками.

Любуясь сияющей лазурью планеты, Павел втянул ноздрями терпкий запах листвы. Чем не «Сокольники»?

Однако культурно отдохнуть на природе Почтарю не дали — экран информатора проснулся, и заговорил человеческим голосом:

— Летчика-космонавта Павла Почтаря просят явиться в Центральный пост управления. Нижний базовый блок, служебный модуль-три.

«Там меня еще не носило», — мелькнуло у летчика-космонавта, и он мягко оттолкнулся, чтобы впорхнуть в нижний блок, облюбованный ученой братией — к базовому пристыковали восемь исследовательских и лабораторных модулей. Стая научников в чистеньких белых комбинезонах, аки херувимы вились между пультов, экранов и табло, ожесточенно споря на лету. Лишь двое усердно крутили педали велотренажеров, приделанных к условному потолку.

Все блоки, раз уж конструкторы выставили их стоймя, делились на ярусы-этажи, чтобы запихать побольше оборудования. Лишь по центру круглых палуб зияли люки — станционные аборигены ныряли в них или выныривали. Что интересно, ни разу не треснувшись лбами.

Третий служебный модуль Почтарь обнаружил в самом низу, рядом с доком. Полупрозрачные дверцы со строгой надписью «ЦПУ» подчинились его рукам, и бесшумно разъехались. Паха вплыл в цилиндрический объем, размером с рабочий отсек «Алмаза», и завертел головой. Дежурные реяли над пультами или висели вверху, пристегнутые, и бубнили, взглядывая на экраны портативных микроЭВМ — на Западе их звали ноутбуками:

— Дмитро, дуй в двигательный отсек, будем поднимать станцию на километр…

— А кто знает? Ирина, это же не шуточки! А если крошки залетят кому-нибудь в легкие? Нормально?

— Тенин, готовь вакуум-сварщика. Герметичный стыковочный переходник Б-2 на орбитальном доке[3] пропускает. Давай… Да! И глянь еще объединенный шлюзовой отсек.

— О-Ка «Байкал», два точка ноль один, погрузка завершена. Объявляется часовая готовность…

— Герман Степанович, Москва вызывает!

— Переключи на меня, — спокойно ответил Титов, всплывая и придерживая наушники одной рукой. — Начальник станции слушает. Да, Георгий Тимофеевич, все «семеро богатырей», хе-хе… Стажируются! Энтузиасты, мать их ети… Ну, куда ж без этого… Да их наставник застращал! Первое предупреждение, говорит, оно же последнее, а следующего раза не будет — отправлю на Землю. Как шелковые стали! Ага… О, нет! Това-арищ Береговой… Так вы тоже меня поймите! Это моя вторая экспедиция — и последняя. Уж лучше вы к нам, хе-хе… — заканчивая разговор, он приветливо кивал Почтарю. Легонько оттолкнувшись пальцами, плавно подлетел и протянул руку. — Павел… Э-э… Простите, не знаю вашего отчества.

— Да просто Павел, — смутился космонавт. — Чего уж там…

Перед ним висел человек-легенда, по жребию оказавшийся в тени Гагарина. Пожав пятерню Титову, Паша заодно погасил инерцию его «полета».

— Ну, тогда здравствуйте, Павел! — начальник «Салюта» уцепился за поручень, мельком глянув на дежурных, и ухмыльнулся. — К сожалению, отдельного кабинета у меня нет… Если не считать спальное место в модуле проживания! — Он посерьезнел. — Вчера на лунной базе случилось ЧП — пропали техник и специалист из НАСА. Джозеф Гарфилд работал на «Звезде» по обмену. Поиски прекращены — запас кислорода закончился у обоих. Кое-какими мыслями по этому поводу я поделюсь позже, а пока… Вы не могли бы поработать на базе за техника? Хотя бы временно?

Сердце у Почтаря заколотилось, а губы повело в широкую улыбку. Сдерживая ликование, чтобы не посчитали совсем уж бесчувственным, он сказал:

— Когда Кубасов гулял по Луне, я скучал на ТМК. И страшно завидовал Николаичу! Так что… Конечно, мог бы! Только… Опыта у меня как бы и нет.

— Пустое! — отмахнулся Титов с облегчением. — База мало чем отличается от корабля, а техник — от бортинженера. Проблемы те же — кислород и давление, тепло, антирадиационная безопасность, энергия, связь… Справитесь. И… Я ведь не зря вызвал именно вас, Павел. В случае с «Атлантисом» вы нашли оптимальное решение! Знакомы с Михаилом Гариным?

— Одноклассник мой, — смутился Почтарь.

Титов серьезно покивал.

— Если честно, — признался он с кривоватой усмешкой, — я сам только сегодня узнал много всего интересного. Про физику пространства, про параллельный мир… Просветили с Земли. Мы в этих делах, с бета-пространством, ведем, американцы догоняют. А ваш друг, Павел, уже всех на уши поставил — и Минобороны, и КГБ… Старт «Атлантиса» был секретным, о нем не сообщали. Аналитики из Комитета уверены, что шаттл переходил в «Бету», от того и вспышки. Похоже, «Атлантис» запустили в разведывательных целях. Его экипаж собирал сведения об этом… м-м… Сопределье — записывал тамошние телепередачи, слушал радио, снимал… И до меня лишь сегодня стало доходить. Смотрите!

Титов всплыл, шлепая ладонью по большой фотографии лунной поверхности — кратеры рябили на ней, как лужа под дождем.

— Вот база «Звезда». Здесь вот, рядом — каньон Хэдли Рилл, где добывают ископаемый лед. Адская смесь! Вода, углекислый газ, метан, аммиак… А чуть дальше — не слишком большой безымянный цирк. Присмотритесь… Видите? Он будто паутиной заткан! Это радиусы и кольца УМП, уложенные в его чаше. УМП — значит «улавливатель межпространственных полей»… — Титов усмехнулся. — Ну, ваш одноклассник лучше в этом разбирается! Мне только известно, что Луна — самое удобное место, она всегда обращена к Земле одной и той же стороной, и никаких помех. Сиди и наблюдай за всеми этими совмещенными пространствами. Вот я и подумал, а не связана ли гибель тех двоих с МП-локацией? Из НАСА ли был пропавший штатовец? Или из ЦРУ? Я понимаю, засылать шпиона аж на Луну — это низкопробная голливудщина, но жизнь порой такие сюжетики подкидывает, что куда тому кино! В общем… — он отчетливо смутился. — Меня председатель КГБ убедительно просил уговорить вас… Просто чекисты не в состоянии отправить сотрудника на «Звезду», а вот, если… Тем более, что вы, хоть случаем, хоть краем, но посвящены во все эти пространственно-временные секреты…

С мелким удовольствием досмотрев, как космонавт номер два барахтается в затруднениях, Паха весело рассмеялся.

— Да согласен я! — воскликнул он. — Только кого там ловить и выслеживать? Вы же сами сказали, что американец пропал без вести.

— Так они уже другого прислали! — фыркнул начальник станции, одновременно радуясь и винясь. — На «Челленджере»! В общем… К-хм… Ваша тайная миссия начнется ровно через неделю. А сегодня… — он задумался. — Так… Я скажу, чтобы освободили второй или третий модуль снабжения. Запретесь там, и уже без свидетелей потолкуете с комитетчиками. Вопросы есть?

— Вопросов нет, товарищ генерал-полковник! — отчеканил Почтарь.

«Но будут, — подумал он. — Потом…»

Понедельник, 20 февраля. Утро

Московская область, Шереметьево

Пепельная хмарь с ночи копилась над головою, затаривая небеса. Ранняя весна спозаранку…

Алое солнце, вскатываясь в зенит, будто растворилось в тучах — зоревые лучи угасали в грязно-белесых клубах, помалу набиравших угрюмой синевы. Нервные порывы ветра дышали промозглой влагой, однако хляби так и не разверзлись.

Натужные хлопья мокрого снега испятнали бетонные плиты аэропорта, да оставили косые росчерки на стеклах прозрачных стен. Вот и все осадки.

Выдохлись кумулюсы, и будто застеснялись своей немощи — расплылись тихонечко, уступая место солнечной ясности.

— Погода шепчет, — улыбнулся я, тиская Риту.

— Пап! Па-ап! — возбужденно подпрыгивала Юлька. — Мы на настоящем самолете полетим?

— Полетите, — заверил я чадо.

— А ты? — карие глазенки захлопали чудными ресницами. — Ты один, что ли, останешься? Без нас?

— Я потом к вам… Приплыву! Будете ждать?

— Ну, конечно! — возрадовалась доча. — Да, мам?

— Да, — Рита с улыбкой притянула к себе девочку, изнывавшую от впечатлений.

— И ты со своей? — прозвенел за спиной смеющийся голос Инны.

Я обернулся. Молодая женщина в элегантном пальто стряхивала с волос растаявшие снежинки, держа сына за руку. Подросший Васенок покраснел, и его ладонь рассталась с маминой.

— Здравствуйте, — сказал он мужественным голосом. Ну, так ему казалось…

— Привет, — улыбнулся я, и подумал: «В пятом классе уже…»

Мне было сложно рассудить, какие отношения нас связывают. Что за нити между мной и сыном нужно протягивать, а о каких лучше умолчать?

— А-а, и ты тоже? — рассмеялась Рита, оживленно блестя глазами. — В одну школу будете ходить! Да, Вася?

Мальчик стеснительно кивнул красивой тете.

— Ты тогда проследи, чтобы Юлю не обижали! Ладно?

— Ладно!

Сощурившись, я осмотрелся. Боярский, Видов, Крамаров стояли в сторонке, окруженные галдящей толпой, и раздавали автографы. Проклова шушукалась с Аней Самохиной и Наташей Гусевой, а многочисленная съемочная группа всё подкатывала и подкатывала огромные чемоданы, сумищи, кофры…

С изяществом циркуля стремительно прошагал Гайдай, сражаясь с ярко-красной «аляской». Он то ли натягивал ее, то ли пытался снять.

— Миша, приветствую!

Я с почтением пожал правую костлявую кисть нашего классика.

— Здравствуйте, Леонид Иович.

— Ваша бесценная супруга — настоящий клад! — стал уверять меня режиссер, отчаявшись попасть левой конечностью в зловредный рукав. — Мало того, что Рита прирожденная актриса, спортсменка, комсомолка и просто красивая женщина, она еще и муза! Весь фильм теперь станет другим!

— Ну-ка, ну-ка! — заинтересовался я, поглядывая на музу, чьи щеки заметывались румянцем.

— Во-первых, ее героиня больше не Лида Арькова, — горячо толковал Гайдай, — а Лита Сегаль!

— Да это мою однокурсницу так звали, — робко вмешалась Рита, — она откуда-то из Белоруссии…

— Главное, что звучит! — воскликнул Леонид Иович, и произнес, словно пробуя на вкус: — «Лита Сегаль, расхитительница гробниц»! Каково⁈

— Это не я, — зарумянилась девушка, — это Мишина идея…

Мне сразу пришел на ум давний пересказ голливудской картины про Лару Крофт, еще не снятой в этом времени. Надо же, запомнила…

— Снимайте скорее! — широко улыбнулся я. — Хочется же посмотреть!

— Осенью, Миша! — хохотнул Гайдай. — Осенью!

Бархатно ударил гонг, и чувственный женский голос разнесся по гулкому залу:

— Объявляется посадка на рейс номер триста тридцать три «Аэрофлота» Москва — Шеннон — Гандер — Гавана. Пассажиров просим пройти к терминалу номер два…

— Товарищи! — возопил режиссер. — На посадку! Паспорта, билеты…

И актеры шумною толпой двинулись за Гайдаем.

Наскоро потискав Юльку, я сунул Рите в карман энную сумму в долларах, журча:

— Будете по два часа скучать в Ирландии и Канаде, так хоть пирожочком угоститесь… Гамбургерчиком…

Бесценная супруга ощупала купюры, и сделала большие глаза.

— Ну, ничего себе — пирожочком!

— Пригодится в хозяйстве!

Рита с чувством меня поцеловала, а Юлька никак не могла дотянуться. Пришлось самому наклоняться к подставленным губкам.

— Чмоки-чмоки, папусечка! — запищала девочка, и обе красавицы поспешили вдогонку за киношниками. Секунда — и все перетасовались.

Проклова с Видовой что-то с жаром внушали Рите, Самохина сюсюкала с Юлей, но тут мой сын взял сестричку за руку, и та не стала вырываться.

А я глядел им вслед, и грустил. Бывает со мной такое, накатит иногда печаль. Что толку изучать время, когда нет сил замедлить его беспощадный бег? Вот, уже тридцатник разменял…

Хотя, мне ли жаловаться? Что ни говори, а моя «новая» жизнь удалась — яркая, временами бурная, переполненная событиями, подчас странными и удивительными. Чего тебе еще, старче?

Мои губы искривились усмешкой. Житие далось мне дважды, но как же иногда хочется, чтобы трижды! Смешные эти попаданцы… Угодят в свою юность, и радуются — о, сейчас мы все глупые ошибки исправим! А толку?

Вот, вроде переписал я свою биографию, учел все промахи… И тут же допустил новые! Меня, например, до сих пор точит произошедшее с отцом. Устал уже убеждать совесть, что невиноватый я! А она все равно грызет…

Неудивительно, что достает порой слабовольное мечтанье — дожить бы до две тыщи восемнадцатого, встретить бы снова Лену с Наташей… Пусть бы еще разочек закинули в прошлое!

Заломив уголок рта в злой иронии, я медленно приблизился к прозрачной стене — белые авиалайнеры медленно катились под гул турбин — горячий воздух дрожал и свертывался за оперением.

Белоснежный «Ил-86», готовый улететь на Остров Свободы, еще цеплялся за телетрап-гармошку. Моим девчонкам не увидеть любезного их сердцам «папусечку», но я все равно дождусь улета.

И развалился на диванчике.

Я не знал, что мне делать, как быть с Васенком. Встречались мы очень редко, но всякий раз я чувствовал — мальчик рад мне. Однако раскрывать тайну его рождения было нельзя. И что тогда? Ждать?

А вот на Инну я обиды не держал вовсе. Она дала мне всё, что мне хотелось. Да, всего лишь однажды, но такой вулканической пылкости, такого накала страсти я не испытывал ни до, ни после. «Хорошистка» будто искупала свой обман амурной разнузданностью. В те тающие минуты она любила меня до безумия, меня одного, а прочий мир не существовал вовсе.

Можно ли винить ее за тогдашний порыв? Но вот свою вину я ощущаю все отчетливей…

Февраль скоро истает. Отплываем мы марта десятого. Будем изображать обычный сухогруз компании «Юниверсал экспортс», следующий под либерийским флагом. Из Ленинграда в Роттердам доставим партию магнитофонов с нашего «Точмаша». В Роттердаме загрузимся какими-то приборами для завода «Карибсталь», и почапаем в Сантьяго-де-Куба. Свидимся…

Я упруго поднялся. «Ил-86» вырулил, и катил по «взлетке», ускоряясь… Оторвался от земли… Убрал шасси, словно лапы поджал… Потянул наискосок, набирая высоту, догоняя пышное кучевое облако… Канул в «кучу».

Тот же день, позже

Щелково, улица Парковая

Въехав на Центральную, я подчинился капризу, и свернул к Парковой. Ни разу сюда не заглядывал, да и зачем? Высотки, где я заселился в «прошлом будущем», еще не существовало в проекте, на ее месте стояли старые двухэтажные дома.

Что за фантазии меня сюда привели? Или правду пишут в детективах — «редиску» влечет на место преступления?

Как ни крути, а злодеяние я совершил-таки — изменил реальность. Стало лучше? Безопасней? Справедливей? А это кому как. Теперь отпрыску богатенького папашки, бандита из «лихих девяностых», уже не подкупить избирателей, чтобы те подсадили мажора в Госдуму. Зато хорошенькая выпускница не станет «путаной», то есть шлюхой, а поедет на ударную комсомольскую, где влюбится в простого, работящего парня, и всё у них будет хорошо…

Действительность весьма относительна и условна. Нельзя добиться блага, не причинив кому-то зла. А соблюдать баланс, знать меру… Сие не в воле человечьей.

Я припарковал «Волгу» возле магазина-«стекляшки» на Зубеева. Мне он помнился, как «Пятерочка», а ныне тут обычный «Гастроном».

Покупателей было мало, и я не спеша прогулялся по торговым площадям, отыскивая и не находя знакомых примет. Все течет, все изменяется…

Сгорбленная старушка в смешной шапочке набивала пакет желтыми бананами, а ее бойкая внучка взвешивала сосиски.

Широкоплечий колхозник, выпустивший шикарный чуб из-под ушанки, с подозрением нюхал горлышко бутылки с «Кока-колой». Видать, опасался, что покроется родимыми пятнами капитализма, ежели сделает глоток…

Подумав, что ностальгировать по несбывшемуся, как минимум, странно, я решил позаботиться о бренном существовании. Взял грамм триста окорока и баночку «Нескафе». Хлеб дома был, и кошачьего корма еще целая упаковка. Проживем.

И, уже став в очередь к кассе, понял, что кофе — это зря. Ведь Рита лишь летом вернется…

«Ай, ладно! — махнул я мысленно рукой. — Запас карман не тянет!»

Моим вниманием завладели большие электронные часы над выходом. Зеленые цифры складывались в «11.40» и вдруг, незаметно для глаза, сменились на «11.41».

Будущее накатывало из туманных далей Вечности, окунало в себя этот мир, и тащило его дальше, ко временам, чья история еще не была написана.

«Напишем! — пообещал я себе. — Только бы без помарок…»

Четверг, 2 марта. День по БВ

Луна, Море Дождей, база «Звезда»

— Хто заказывал такси на Дубровку? — весело грянул Крикалев, вплывая в обитаемый отсек. — Выметайтесь! Только сначала груз перетаскаете, товарищи пассажиры!

— Вот, наглые, — ухмыльнулся Почтарь, с трудом отрываясь от иллюминатора — проползавшая внизу Луна завораживала. — А экипаж на что?

— А вы безбилетники! — крикнул Джанибеков из командного отсека.

— Вот так, Гас, — вздохнул Павел, — угнетают «зайцев», как хотят…

Квадратное лицо американца перетянуло слабой улыбкой непонимания.

— Sorry, Paul… — прогудел он. — Гнуть, угнетать — понимаю. Заяцы — не понимаю!

— «Зайцами» у нас прозывают тех, кто ездит без билета. Understand?

— Oh, yes!

— Cam on тогда… — Почтарь «рыбкой» нырнул в грузовой отсек.

Перетаскать невесомые контейнеры в ЛК — лунный корабль, было несложно, «зайцы» даже не запыхались.

— Всё, пока!

— Bye-bye!

— Берегите уши, чтобы люком не прижало, хе-хе…

— Язва ты, Джанибеков!

— И еще какая!

«Элкашка» была очень тесной, а сиденье полагалось лишь пилоту — рулил кораблем Рюмин.

— О, какая встреча… — запыхтел Павел, кое-как поделив место с Гасом Рикрофтом, и еле дотянулся до протянутой руки пилота. — Привет, Викторыч! А говорили — ты на пенсии!

— Не дождутся! — хохотнул Валерий Викторович. — Возраст не помеха! Так, всё — расстыковка.

ЛК мягко толкнулся, отходя от «Зари-2». Рюмин бубнил в усик микрофона, держа связь с ТМК, а Почтарь вытягивал шею, заглядывая в иллюминатор. Пилот загораживал лунные пейзажи, но кусочек зрелища все ж таки давался глазу.

…ДЛБ «Звезда»[4] расположилась в Море Дождей, в местности под названием не особо сладкозвучным — Болото Гниения. С запада этот район прикрывали горы Архимеда, к северо-западу располагался кратер, посвященный славному жителю Сиракуз, а на севере стелился Залив Лунника, названный в честь «Луны-2».

Однако самым примечательным был восточный край Болота, вздыбленный гористым районом Аппенин. Именно там, рядом с кратером Хэдли С, и заложили долговременную лунную базу. Выбор места очевиден — вал кратера рассекала так называемая «борозда Хэдли» — извилистый каньон, с километр в поперечнике, и глубиной метров четыреста.

На дне «борозды» залегало настоящее сокровище — ископаемый кометный лед. В нем больше всего воды, немного угарного и углекислого газа, плюс аммиак, формальдегид, метан и метанол…

Все эти сведения выдал Рикрофт, как бы убеждая своего спутника: «Я точно селенолог! Really!»

— А в пяти километрах от каньона Хэдли Рилл — гора Хэдли Дельта, она выше земного Олимпа… Где-то там осталась посадочная ступень «Фэлкона», лунного модуля «Аполлона-15», — вдохновенно болтал он.

— Цыц! — любезно сказал Рюмин, прерывая лекцию. — Идем на посадку.

Он пригнулся, а Почтарь вытянул шею. В тишине только и слышно было, как свистят двигатели: «Ш-ш-ш-ш-ш…»

На темном «море», гладком издали, проступили неровности, расселины, воронки, кольца каменных обломков, кусков лавы или спекшегося реголита. И до чего ж приятно было увидеть среди этого дичайшего хаоса серебристые цилиндры, выложенные в форме косой восьмерки.

Жесткое лунное солнце освещало базу косыми лучами, рождая слепящий блеск и кромешные тени.

— It’s beautiful! — выдохнул Гас.

Павел задумчиво глянул на спутника.

«Может, он все-таки из НАСА?» — подумал он.

Шуршащий свист двигателей усилился, огрубев до зуда, и «элкашка» сотряслась. За иллюминатором взвихрилась пыль.

— Контакт!

Почтарь разом повеселел.

— База, прием! — сказал Рюмин обычным голосом. — Мы сели.

Понедельник, 6 марта. День

Москва, площадь Дзержинского

Где я только не встречался с чекистами, но в это монументальное здание угодил впервые. Особенного трепета не ощущалось, разве что история поддавливала чуток, наполняя длинные коридоры тенями Феликса Эдмундовича или Лаврентия Павловича.

Дежурный офицер кивнул мне, и отворил дверь. За порогом распахивался просторный кабинет, отделанный деревянными панелями. Мартовское солнце светило не по чину ярко, и темные шторы шоколадного оттенка пригашивали несанкционированное сияние. Но не мой шалый настрой.

— Товарищ председатель Комитета государственной безопасности СССР! — отбарабанил я. — Заместитель директора научно-исследовательского института Времени явился по вашему приказанию!

— Шутим?

Иванов легко поднялся из-за стола, и шагнул мне навстречу. Давненько я его не видал, но генерал армии ничуть не изменился — всё такой же простецкий с виду, бодрый, энергичный, мягкий снаружи, твердый внутри.

— Здравствуйте, Миша!

— Здравия желаю, Борис Семенович… Простите, это я по инерции.

С негромким смешком Иванов пригласил меня за небольшой столик.

— Сядем рядком, поговорим ладком… Не то, чтобы вопросы накопились… Просто хочу навести порядок в мыслях. С «Атлантисом» мы малость разобрались. Похоже, шаттл действительно шпионил в бета-мире… Но меня больше интересует иное ЧП, на Луне…

Я нахмурился.

— Не понял… Что-то с улавливателем?

— Хуже. Двое из персонала базы «Звезда» пропали без вести — исследователь из Штатов Джо Гарфилд и ваш сотрудник. Роман Почкин.

Эта новость заставила меня похолодеть и тоскливо напрячься. Ромка не числился в моих друзьях, будучи самим по себе — реял на втором плане, но он все равно оставался товарищем. Без малого десять лет мы с ним толклись на одном пятачке, с пристрастием допрашивая природу. Нам есть, что вспомнить.

— Пропасть на Луне… — вытолкнул я. — Это гибель, Борис Семенович.

Генерал досадливо крякнул.

— Возможно, вы правы, Миша, и я рассуждаю слишком уж по-земному… Но по-прежнему повторяю присказку, что ходит в уголовном розыске: «Нет тела — нет дела». Понимаю, что выгляжу по-детски упрямым, но уж такой я закоренелый оптимист! Наш человек сейчас на лунной базе, так что… Жду добрых вестей, несмотря ни на что.

— Ну, пусть хоть тела найдет, — мрачно вымолвил я.

Иванов понятливо увел разговор с траурной темы.

— А вы мне можете доступно объяснить, что, вообще, такое этот ваш улавливатель? Может, я тогда стану лучше понимать, с чего вдруг американцы так на него облизываются.

— Да там такая гонка была… — поморщился я. — Почище атомного проекта! Пока мою тему наглухо не засекретили, кое-какая информация утекла на Запад, и Фейнберг собрал хронокамеру в Колумбийском универе. Ну, это вы знаете… А Лит Боуэрс сделал еще один шажок, в сторону инверсии времени, и те же тахионы приоткрыли ему дверь в сопредельные пространства. Если судить по данным разведки, мы все же лидируем, с нашей-то хронокамерой четвертого поколения. Боуэрс завяз на втором. Та же картина с преобразователем пространства — выйти они могут только в «бету» или «гамму», причем с вероятностью в шестьдесят с чем-то процентов, смотря как четырехмерные МП… межпространственные поля «лягут». Вот как раз с ними-то основная морока… Представьте себе, что «альфа» и «бета» двумерны, и смыкаются на исчезающей линии границы, как положительные и отрицательные цифры — на нуле. Трехмерные структуры соприкоснутся гранями, а совмещенные поля многомерных пространств соседствуют по всему объему. Недаром Колмогоров предлагает называть М-поля «нуль-пространством». Представить его невозможно, разве что хорошему математику, вроде Андрея Николаевича, но именно так выглядит наше мироздание. А что касается улавливателя… Он выстроен по схеме Крапивина — это антенная полусфера из металлических колец и радиусов, собранных в чаше кратера. По радиальным дугам челночат тележки с тахионными детекторами, которые — цитирую первых межпространственников: «улавливают пространственные связи и конфигурации, которые мгновенно и без системы возникают в точках совмещения четырехмерных полей». А совмещенные поля, по официальной теории МП, излучают сигналы независимо от трехмерных координат. Поэтому вращать улавливатель, как обычный радар, не нужно — лежит себе в кратере, и пускай лежит. — Я помолчал, ворочая тяжелые мысли. — Так мы нащупали гамма-пространство, дельту и эпсилон. Они тоже сопредельны нашей «альфе». Ну-у… изучаем. Пока в улавливателе шесть радиусов. Выложим еще столько же, запустим новые детекторы — информации поступит больше, и будет она точнее и полней. Вот… Как-то так.

— Не хреново девки пляшут, по четыре сразу в ряд… — задумчиво проговорил Иванов, пальцем поправляя очки. — Ла-адно… И последнее, Михаил Петрович, — его голос построжел. — Товарищ президент гневаться изволил, и велел ваше участие в экспедиции сократить до минимума. Вам приказано не покидать судно ни при каких обстоятельствах, а в случае прямой внешней угрозы — немедленно осуществить переход из «Беты».

— Осуществим, — покладисто сказал я, и мило улыбнулся.

Глава 5

Среда, 8 марта. День

Луна, ДЛБ «Звезда»

Женщин на базе было трое. Анна, она же Нюра, она же Анечка, миниатюрная шатенка, перекрасившаяся в блондинку, заведовала кухонным хозяйством, и мужское население уважительно числило ее в инженерах-гастрономах. Подлизывалось, короче, но безуспешно — к своим двадцати пяти Аня успела дважды выйти замуж и столько же раз развестись, отчего к сильному полу относилась с предубеждением.

А вот Татьяну Евгеньевну красавицей не назовешь, хотя женщина приятная. Трудилась она на поприще энергетики, весь день хлопоча, аки пчела — то солнечные батареи протирает, то реактору профилактику затеет, то на базовой подстанции красоту наводит.

Татьянин муж, геолог по профессии и призванию, каждый год пропадал в экспедициях, пока не «остепенился» — докторскую защитил. Теперь он корпел в институте, перелопачивая горы инфы, добытой в походах, и супруга ему «отомстила» — улетела на Луну, где «вахта» полгода длится…

А Ясмина царствовала в медотсеке. Хирург божьей милостью, она и в терапии знала толк. Хрупкая, нежная — ангелица во плоти — Яся обладала натурой волевой и решительной, просто в последнюю пару недель глаза у нее на мокром месте…

Поговаривают, было у них что-то с Ромкой. И каково врачине теперь?

У Почтаря даже пальцы на ногах поджались от неловкости. Горестная растерянность и упадок настроения угнетали весь персонал, но начальник базы был тверд: «Отметим, как полагается!»

Торжественное собрание устроили в командном пункте. О том, чтобы чинно занять места, и речи не заходило — чай, не актовый зал. Усадили женщин, а мужчины поздравляли их стоя.

— А как правильно, — затруднился Рикрофт, — «С Восьмым мартом!» или «С Восьмым марта!»?

— Пиши проще — «С Восьмым!» — покровительственно хмыкнул Рюмин. — Леди поймут…

Прокашлявшись, Леонов, переодетый в «парадный» комбинезон, сказал с добродушной ворчливостью:

— Дорогие наши женщины! Всё понимаю, но и лишать вас праздника негоже. Давайте отметим день Восьмого марта без пышных фраз, без шуточек и музыки. Просто посидим… И выпьем!

Алексей Архипович ободряюще кивнул Павлу, и тот гордо выставил на откидной стол бутылку «Советского шампанского».

Женские бровки вскинулись в изумлении, а особи мужеска полу разом оживились.

— По половинке! — громко сказал Почтарь. — Чтобы каждому хватило.

Невесомые пластиковые стаканчики сошлись без звука.

— Ну, за дам! — обронил начальник.

Павел потянулся своей мелкой посудой к Ясмине, но та отвела стакан, и тихонько сказала:

— Не чокаясь.

В ее голосе подрагивала такая боль, что у Почтаря даже дыхание сперло. Он медленно сделал два глотка, осушив тару, и негромко пообещал:

— Яся, я обязательно найду его, живого или мертвого.

Высохшие с утра глаза девушки влажно заблестели под слипшимися ресницами…

* * *

Леонов шагал впереди, ловко управляясь с малой силой тяжести. Он даже не шатался, лишь изредка касаясь пальцами вогнутой стенки. У Павла так не получалось, и земная привычка подводила — обычный шаг выглядел, как толчок. Подпрыгиваешь… на полсекунды зависаешь… И вовсе не факт, что прилунишься на ноги, а не на колени. Или вовсе выстелишься.

«Найти бы глыбу „нифе“[5], — мечтал Почтарь, — килограмм на пятьдесят! Таскал бы на спине, хоть человеком себя почувствовал…»

— Я заметил, вы удивились, Паша, когда встретили меня здесь, — сказал Алексей Архипович, не поворачивая головы.

— Да не-е… — промямлил Паха.

— Да ладно! — сказал начальник базы, посмеиваясь. — Я и сам удивился, если честно. Береговой вызывает, и с ходу: «Пойдешь?» А я даже не раздумывал! Пойду, говорю! А я ж его зам, должность нервная… Думал, на Луне отдохну! Ага, отдохнешь тут…

Пройдя тесный герметичный тамбур, они вошли в обитаемый блок и свернули налево от комнатушки оператора. Жилплощадь техник с директором делили на двоих — санузел общий, а спальный отсек рассекала пополам полупрозрачная панель. Тесно, зато приватно.

— В правом крыле «прописаны» Макаров с Севастьяновым, — глухо сказал Леонов из своего закутка. — Они отъехали на луноходе к Архимеду… Фамилии ни о чем не говорят?

— Да нет, вроде… — задумался Почтарь. — Космонавты…

— Молоде-ежь… — насмешливо затянул Леонов. — Я с Макаровым в одном экипаже числился, еще двадцать лет назад. Работали по лунно-посадочной программе! Не получилось у нас тогда, так хоть сейчас догоним и перегоним… Паша, смотрите.

Техник шагнул на соседскую половину, зеркально повторявшую его спаленку — кроме узкого дивана, складного стула, выдвижного столика и полки, там висела роскошная картина кисти хозяина, изобразившего восход на Луне.

Полотно в тонкой раме висело над ложем, чуть ниже того места, где потолок дугообразно скашивался, следуя кривизне многослойной наружной стены.

Начальник базы, скрипя стулом, перебирал голубоватые листы кроков.

— Это всё, за что можно зацепиться. Рома сам набросал карту, весь маршрут до УМП. Вот так до Северного Комплекса, оставляя справа кратер Плутон… — Леонов провел пальцем по жирным линиям фломастера. — А тут — удобный съезд в каньон Хэдли, и вот так, по дну, во-от досюда. Тут, как раз напротив Южного Кластера, мы добываем лед… Увидите. Отсюда выезжаете… вот здесь, у горы Хэдли Дельта… и дальше по вешкам, до предгорий Апеннин. — Он внимательно посмотрел в глаза Павлу. — Готовы?

— Готов, — твердо ответил Почтарь, скрутив свои страхи.

Тот же день, позже

Луна, каньон Хэдли Рилл

Павел насмотрелся на черную безбрежность космоса, налюбовался видами с орбит, но Луна вблизи, под ногами, на расстоянии руки — потрясала. Всякий опыт космонавта обнулялся на равнинах чужого мира, пусть даже спутника.

Правда, скафандр «Кречет-М» являлся знакомой «одежкой». Ну, если не считать, что ее не надевали, а влезали через дверцу на спине. В «Кречете» можно было падать — и вставать, потеть — и не мокнуть; десять часов подряд бегать или долбить ломом породу, и не задохнуться — автономности хватало. И это было главным.

Отшлюзовавшись, Почтарь вышел в негерметичный гараж, где помещались два тяжелых лунохода и два легких. «Автоколонна» сократилась ровно наполовину: один тягач с жилым вагончиком на прицепе увел Рукавишников, а легкий «ровер» потерялся вместе с Почкиным и Гарфилдом.

Насупившись, Паха откатил пластметалловую штору — кинжальный огонь Солнца ударил почти ощутимо. Светило висело над близким горизонтом, одолев треть пути к зениту. За двухнедельную ночь лунный грунт вымерз, а теперь отогрелся — термометр показывал семьдесят градусов тепла.

Кряхтя, Почтарь расселся на луноходе, смахивавшем на странный багги — решетчатая платформа на четырех автономных колесах. Особо гнуться в полужестком «Кречете» не получалось — кираса не пускала, но лунная «сила легкости» смазывала неудобства. Это на Земле Паха весил восемьдесят кило, а здесь и на двадцать пять не вытягивал!

Запасной баллон с кислородом и пару заряженных аккумуляторов он погрузил в багажник — на всякий случай. Прикинул шансы — и сунул в ножной карман новенький «Грач», пистолет Ярыгина со спиленной спусковой скобой, иначе палец в перчатке не просунешь.

«Лучше перебдеть, чем не добдеть, — подумалось Почтарю. — Поехали…»

Жмем на красную кнопку… Давим на педаль…

Низкое жужжание электромоторов передалось через жесткое сиденье — луноход резво выкатился «на улицу». В колее, наезженной вокруг базы, ровер почти не трясло, а дальше, в сторону каньона Хэдли, тянулись, переплетаясь, следы рубчатых колес.

Первое время Павел вел напряженно, крепко сжимая рулевую дугу обеими руками в перчатках, но постепенно ослабил хватку — простая и надежная машина слушалась малейшего нажима. Миновав посадочную площадку, посреди которой растопырила коленчато-изогнутые опоры «элкашка», Почтарь направил луноход по трассе, отмеченной алюминиевыми вехами. Ночью вешки тлели рубиновыми набалдашниками, зато днем сверкали так, будто плавились — и не хочешь, а заметишь этот нестерпимый блеск.

Павла слегка нервировали круглые черные ямы, испятнавшие лунный шлях — воронки мелких кратерков, до краю полные сгущенной тени. А еще дрожала в душе неуверенность на спусках и подъемах — тело не клонилось вперед или назад, ощущения оставались теми же, что и на равнине.

Хотя, с другой стороны, огромные, желтовато-коричневые холмы, дыбившиеся вокруг, не поражали крутизной — их склоны, усыпанные пылью или скальником, вздымались и опадали полого. Порой темный фон возвышенностей разрывался белыми треугольниками осыпавшейся пемзы или застывшим потоком розоватого порфира.

Почтарь съехал к разлому Хэдли Рилл в месте под названием Терраса, и сосредоточил свое внимание на освещенной Солнцем каменистой полосе между зоной тени и обрывом, иссеченным трещинами.

Стрельбу выдали короткие сполохи, рвавшие бархатную тень. Первая пуля пробила мотор-колесо, луноход занесло и развернуло, спасая Павла от второй, более меткой. Почтарь оттолкнулся ногами, бросая тело на сыпучий грунт.

Страха не было, зато Паху трясло от бешенства. Выхватив «Грач», он пальнул навскидку, метясь на огонь выстрела. Перекатился, и шлепнул рукой по кнопке на приборной доске. Ответная пуля срикошетировала, но уже вспыхнули фары, засвечивая глубокую впадину, прикрытую, как навесом, плитами древней лавы, искрящимися в лучах.

Фигура в скафандре присела от испуга. Ослепленный стрелок пальнул дважды наугад, взял короткий разбег и мощно оттолкнулся, сразу выдавая незнайку — болтая руками и ногами, он описал дугу в восемь-десять метров, но планировал замедленно, будто во сне.

«Как в тире…»

Нехорошо улыбаясь, Почтарь оперся коленом о мотор-колесо, прицелился и выстрелил. Неизвестный в «Кречете» сильно вздрогнул, его болтавшиеся конечности повисли. Скафандр мягко зарылся в пыль, подскочил невысоко, будто сдутый мяч, и покатился с отлогой кручи каньона.

«Так тебе и надо!»

Бурно дыша, Павел поднялся, с третьего раза попадая стволом в карман — толстые перчатки скрывали сильный тремор. Фу-у…

Первым движением было погасить фары, чтобы зря не расходовать заряд аккумуляторов — хорошая привычка экономить и беречь, на Луне возводилась в суровый закон.

Унимая дыхание, Почтарь присмотрелся. А впадина-то с секретом! Это была протока в древней лаве — миллиард лет назад она плюхала здесь, оставив по себе круглый туннель, перекрытый пластами базальта и туфа.

«Всё чудесатее и чудесатее…» — мелькнуло в голове неграмотное, но верное определение Алисы.

Фары Павел выключил, но фонарь прихватил — луч запрыгал по серым наплывам стен. Поворот влево… Поворот вправо…

Впереди пробился слабый свет.

«Неужели…»

Нет, это обрушились плиты, складывавшие стены и потолок лавового туннеля, а сверху… Почтарь прогнулся назад, чтобы глянуть. А сверху — осыпи, расселины… И черное небо.

«Это тот провал, что с краю Южного Кластера!» — догадался Паха, вспоминая карту.

Споткнувшись, он упал, вытягивая руки. Колени мягко вдавились в нанесенный реголит, а ладони шлепнули о чужой скафандр. На расстоянии ладони перед Почтарем колко сверкал разбитый лицевой щиток, за которым страшно пучились глазные яблоки, натягивались небритые щеки и кривился рот в застывшей навеки гримасе.

Шеврон НАСА и нашивка с именем «J. GARFIELD» не оставляли сомнений, с чьим трупом Павел встретился «лицом к лицу».

— Чтоб ты сдох! — с чувством выразился он, хоть и без особого смысла. — Ага…

Разглядев под свежей осыпью круглившийся белый бок отработавшей ступени «Сатурна-5», Почтарь больше не удивлялся. Встав, он разгреб текучий реголит, добравшись до огромного сопла.

Третья ступень S-IV B. По невнятному докладу астронавтов с «Аполлона-12», ступень предполагалось вывести на гелиоцентрическую орбиту, однако, якобы из-за нештатной работы двигателей, она осталась на «квазистабильной геоцентрической орбите». А на самом деле ее мягко посадили… Прямо в этот провал.

Почтарь испытал сильнейшее желание почесать в затылке.

Надо полагать, засыпал ступень Гарфилд… Высмотреть ее с краю, в угольной тени, и без того нереально… Следовательно, слой грунта вовсе не для маскировки — это защита от холода и радиации…

Если бы Павел мог, то побежал бы. Переваливаясь, он выбрался к плоскому торцу ступени — и застыл перед люком.

Надежда была нестерпима, но и решимость на нуле.

Лишь на пятый удар сердца Почтарь раскрутил штурвальчик. Из-за кромки слабо пыхнуло воздухом, и бортинженер протиснулся в маленькую шлюз-камеру, верхушкой скафандра задевая тускло калившуюся неонку.

«Чтобы не разочаровываться, не очаровывайся, — припомнил Паха свое правило. — А что, у меня большой выбор?..»

Неуклюже развернувшись, он закрыл внешний люк. Крышка внутреннего поддалась минуту спустя, когда сравнялось давление. Глухо донесся лязг запора, и Павел переступил высокий комингс.

Ему открылось светлое помещение, вдвое шире обитаемого блока «Звезды». Надувная мебель. Баллоны с кислородом. Сборка топливных элементов. Бак с водой. Ящики с провизией. Пустой «Кречет». А на полусдутом матрасе лежал человек в комбезе, с забинтованной ногой, и направлял на Почтаря огнестрел. Ствол подрагивал.

Павел медленно поднял руку, сдвигая лицевой щиток, и спокойно сказал:

— Свои, Рома.

Пятница, 10 марта. Вечер

Ленинград, Васильевский остров

Вечерело, когда «Бриз» испустил протяжный басистый гудок. Нас никто не провожал, на причале было пусто — мы покидали Ленинградскую гавань, как всякий залетный сухогруз.

Наверное, поэтому в душе копился неуют. На берегу бурлила жизнь, да и соседние суда не отставали от суши — всё лязгало, гудело, краны ворочали стальными шеями, а бодрые «Вира! Майна!» глушились резкими криками чаек.

Пока закончился таможенный досмотр, успело стемнеть.

Дизель-электроход отчалил, медленно удаляясь по спокойной воде, а за кормой таяло зарево огромного города. Угасли огни Ломоносова, затем и Кронштадт растворился в зябкой, сырой черноте.

Ночью прошли на траверзе Таллина — впотьмах белели косынки парусов. Только я этого не видел. Спал.

Суббота, 11 марта. Вечер

Балтийское море, борт д/э «Бриз»

Весь день вокруг стыло море. Пасмурное небо окрашивало Балтику в холодный стальной цвет.

К вечеру вышина очистилась от грязной рванины облаков, и яркое солнце размалевало воды и сушу во все оттенки закатной алости — от жеманного нежно-розового колера до царственного багреца.

Из темных волн выплывал Копенгаген — скученные, слипшиеся боками дома ганзейских времен; черноствольные парки, сквозящие частой штриховкой ветвей; сытые белые домики под нахлобученной черепицей — и толстомясые «Боинги», с тяжеловесной грацией разлетавшиеся из Каструпа.

А когда на пылающий небосклон наложился четкий, словно вырезанный из черной бумаги силуэт замка Кронборг, явил себя Ромуальдыч. В мятых парусиновых брюках, в тельняшке под наброшенной курткой, он сливался с образом корабля.

— Что, товарищ боцман, — усмехнулся я, — некому палубу драить?

— Етта… — прогудел Вайткус. — Совсем мышей не ловят. Забились по каютам, как по норкам, и сидят!

— Оморячатся… Не отошли еще. Их сам генерал Лазаренко набирал, а это тот еще диверсант! Не хуже Судоплатова. Ничего, притремся… Наши как?

— Да как… «Бублик» в сотый раз эмиттеры тестирует, а Киврин по палубе шляется и делает вид, что проверяет отражатели. Р-распустились!

— Гоняйте их, товарищ боцман, чтобы не завяли…

Затопали шаги, и в свете фонаря я узнал Ивана Третьего, пружинисто шагавшего по палубе. За ним тенью ступал Умар — Иванов по обычаю строил команду из тех, кто был по уши в наших секретах.

— Говорят, в океан выходим? — блеснул зубами Юсупов.

— Етта… — солидно рокотнул Вайткус. — В пролив Эресунн, салага.

Ржаво лязгнула дверь, и невидимый в потемках Корнеев истошно завопил:

— Михаил Петрович!

— Ну, что еще? — крикнул я, сжимаясь внутри, и лихорадочно перебирая вероятные несчастья.

— Ромка нашелся! Почкин! Живой!

Поверил ли я в тот момент? Нет. Это было слишком фантастично — спастись на Луне! Но все равно, меня мгновенно переполнило великолепное ощущение легкости, простого житейского счастья.

— Подробности! — рявкнул боцман.

— Там схрон был! Не постоянная, а посещаемая станция! — экспрессивно выдал Витёк. — Почкин в ней и отсиделся! Американец в него — ба-бах! — из сорок пятого калибра, а Ромка его — тресь! — лопатой по иллюминатору! Кислород — йок, летальный исход!

— Та-ак… — затянул я, крепко потерев ладони. — У меня коньячок припасен. Дагестанский!

— Виски! — поднял руку Ромуальдыч.

— Та-ак… На камбуз! Тетя Валя не откажет в закуске!

А «Бриз» по-прежнему гнал буруны к датскому и шведскому берегам. Лунный полумесяц цеплялся за верхушку мачты, как за шпиль мечети, и холодил пролив отраженным светом.

Воскресенье, 12 марта. День

Луна, ДЛБ «Звезда»

Почтарь устал жать руки и цеплять голливудскую улыбку, хотя, быть может, тут и своеобразное кокетство присутствовало — дескать, я бы скромно ушел, как герою и полагалось бы, но куда ж от вас скроешься?

Счастливый визг Ясмины стал самым приятным моментом. Сначала девушка хотела упасть в обморок, но потом передумала, и просто заревела. Слезы льются, а она радуется, лепечет всякий ласковый вздор — и страх в глазах. Вдруг ей всё это только снится⁈

Павел на цыпочках прошел в медицинский отсек, похожий на спальный — та же перегородка, только вместо диванов — койки, а в санзоне не душевая с туалетом, а маленькая операционная.

Четвертый день медотсек полон — слева лежит Почкин, над ним порхает Яся в белом халатике, а справа валяется Гас Рикрофт, облепленный датчиками. Состояние тяжелое, но стабильное.

Роман, заметив своего спасителя, раздвинул губы в улыбке, но бортинженер приложил палец к губам — не смущай Ясю. А девушка в энный раз переживала свою черную беду, вдруг обернувшуюся ослепительной радостью.

— Мне говорят: «Без вести», а я не верю! — щебетала она, споро делая перевязку. — И как быть, не знаю… До того устала, помню, что даже глаза высохли. Сижу, тупо уставившись перед собой, и чего-то жду. И вдруг… затаскивают тебя! Непутевого, но живого…

Ясмина замерла, а Рома подтянулся, и обнял ее за бедра.

— Прости, — забубнил он. — В первый день так хреново было, да и на второй… Помню, что полз, а как отшлюзовался — убей бог… Очнулся, главное, и думаю, кто ж это меня так забинтовал? И «кольт» этот… Не бросил же, тащил железяку…

— Всё, всё, Ромочка! Ложись!

Почкин неохотно отнял руки, и опустился на подушку, а Яся лишь теперь заметила Почтаря.

— Привет, Павлик! — радостно воскликнула она.

— Привет, — улыбнулся Паха. — Я тут, по совместительству, еще и следователь. С Земли вопросы скинули… Можно раненого потерзать?

— Терзай! — рассмеялась врачиня. — Я пока обед принесу.

— А можно мне тоже немного поболеть?

Девичий смех зазвенел колокольчиком, и затих в тамбуре. Сочно чмокнула герметичная прокладка.

— Ну, что, мнимый больной? — фыркнул Почтарь. — Наслаждаемся жизнью?

— Ага! — Почкин безмятежно улыбнулся. — Что за вопросы?

— Скажи, ты зачем вместе с Гарфилдом поехал?

— Да просто… — пожал Рома плечами. — Подвезешь, говорю? А то весь транспорт в разгоне. Садись, говорит. Ну, мы и поехали…

— Так он улавливателем не интересовался? — поднапрягся Павел.

— Раньше — да, а в тот день молчал. — Почкин пожал плечами. — Нервный какой-то был… Да я тогда к улавливателю и не собирался даже. Зачем? Всё работает, информация поступает… Меня Макаров просил помочь на «леднике», им рабсилы не хватало. Ну, чего б не помочь? А Джо меня у Южного Кластера высадил, оттуда до «ледника» десять минут идти. Только я не дошел…

— Вернулся?

— Да всё, знаешь, — замялся Роман, — как в дурацком детективе. Я уже за валом кратера был, когда вдруг вспомнил, что лопату на ровере оставил, балда. Сунул в багажник, когда выезжали, и забыл! Я обратно, ругаюсь на себя, а лунохода не видать. Помню, еще забеспокоился — там же провал рядом! Что толку с малого веса? Масса-то прежняя осталась! Грохнется со всей дури… Там же метров сто до дна! И точно! Подхожу к краю, гляжу вниз — луноход! Я, правда, не испугался тогда, а разозлился. В провал… там такая расселина была, типа желоба, и по нему можно было спуститься. Круто очень, но можно. Смотрю — точно! Пылится желоб! Я вниз… Что, думаю, за дурак такой? Обратно-то как выбираться? Я ж не знал тогда, что там еще один выход… Спустился, и кричу: «Ты что, совсем дурак?» А этот… оборачивается, и аж воркует в наушники: «Он слишком много знал!» И пистолет тянет… Я шарахнулся, хвать лопату, ору: «Брось оружие!» А тот стрелять… Три пули выпустил, две мне в ногу! Ну, я ему лопатой и съездил…

— И правильно сделал, — кивнул Павел. — Знаешь, меня больше эта тайная станция интересует, чем детали вашей драки… Ты, кстати, не волнуйся, ничего тебе не будет — самооборона! А вот станция…

Внезапно справа застонали.

— Очнулся, сволота импортная, — процедил Почкин. — Гад он, а не Гас!

Почтарь встал, и шагнул в закуток напротив. Рикрофт мучительно щурился на матовый светильник, и часто моргал — широко раскрытые глаза отливали голубым наивом.

— Я… живой? — прохрипел он.

— Относительно, — усмехнулся Павел.

— Это в тебя я стрелял?

— В меня.

— Я не хотел! — заскулил Рикрофт, натягивая одеяло. — Меня заставили! Я думал… пошпионю — и получу кучу баксов! А тут… всё так завертелось… Fuck… fuck…

— Ладно! — грубовато сказал Почтарь. — Рефлексии по мотивам Достоевского оставим на потом. Говорить можешь?

— Да… Я всё скажу! — пылко выдохнул Гас. — Меня завербовало ЦРУ! Я тогда еще в Массачусетском технологическом учился, потом устроился в НАСА… — как будто придя в некое внутреннее равновесие, он заговорил спокойнее, хотя голос и подрагивал. — С прошлого года меня подключили к секретному проекту «Зеро». Я понятия не имею, что это за проект, просто случайно услышал название. Люди работают в разных группах, друг с другом никак не контактируют, да это и запрещено…

— Ладно. Меня интересует та станция в провале. Она тоже связана с проектом?

— Точно не скажу… — затянул американец. — Но… Мне кажется, что да, связана. Наверное… И это не совсем станция, а пункт «Зеро». Мое задание в том и заключалось — скрыть этот чертов пункт! Засыпать, обвалить стены колодца, или вовсе взорвать — ступень нашпигована пластидом. Не понимаю, правда, зачем… Ну, если бы понимал, то не лежал бы здесь… Да я вообще ни черта не смыслю во всей этой истории! А чем дальше, тем меньше верю тем, кто меня сюда послал. Они говорили, что это третья ступень «Сатурна», после «Аполлона-12». Но я… как-то, знаешь, не совсем уверен. А почему не «Аполлон-10»? Или еще какой? — он смолк, сдерживая волнение. — Знаешь… У меня такое ощущение, что вся эта кутерьма вокруг провала вовсе не тайна, а ма-аленький кусочек настоящей тайны! Вот, ты видел карту Луны со значками посадок «Аполлонов»? Они как будто окружают некий район… Или нащупывали его… — Гас болезненно скривился. — Никсон, скотина, зарубил лунную программу! Ты в курсе, что «Аполлон-19» должен был сесть именно здесь, в районе Хэдли-Апеннины, где уже садился «пятнадцатый»? А полеты, как назло, отменили!

— Теория заговора? — тонко улыбнулся Павел, но тут же поднял руки, заметив ребячью обиду на лице Рикрофта. — Ладно, ладно! И что такого особенного в районе Хэдли-Апеннин?

— Ничего, — буркнул Гас. — Особенное кроется, так сказать, «на дне» Моря Дождей. Это же колоссальный кратер! Сюда упал гигантский астероид, более трехсот километров в поперечнике — настоящая протопланета. Падение, ха! Это был чудовищный взрыв! Большая часть этого планетоида погрузилась в лунную мантию, а осколки разлетелись… И где, по-твоему, они выпали? А именно там, куда потом садились лунные модули «Аполлонов»! И как нам узнать теперь, что такого особенного нашли астронавты?

— Логика в ваших словах есть, мистер Рикрофт, — послышался спокойный голос.

Почтарь обернулся. В дверях медотсека стоял Леонов, скрестив руки на груди. Бегло улыбнувшись Павлу, он неторопливо заговорил:

— Мы обязательно займемся этим вопросом, и поищем на него ответ… — улыбка начальника базы сделалась шире. — Паша, а вы не против задержаться у нас? Ну, хотя бы до конца «вахты». Тут осталось-то… Каких-то пять месяцев!

Почтарь отзеркалил его улыбку.

— Я согласен, Алексей Архипович!

Тот же день, позже

Гавана, Ведадо

Команда Гайдая оккупировала весь десятый этаж отеля «Гавана либре», чему администраторы были несказанно рады. Заезжие туристы и простые гаванцы, советские военные из Лурдеса и кубинские «творяне» — все жаждали пересечься с членами «киноэкспедиции», или хотя бы одним глазком посмотреть на гостей из СССР.

Поэтому вечерами на этаже было весело и шумно, после чего дружные компании спускались вниз, ближе к ресторанам «Полинезио» или «Сибоней». А вот днем стояла тишина — режиссер не терпел даже минутного простоя. Хоть объявление вешай — «Все ушли на съемки».

Поэтому Вася Видов быстро вошел в режим — «домашку» делать сразу, как пришел из школы. Иначе позже не дадут спокойно позаниматься. Взрослые будут галдеть, как малышня на переменке…

Толерантно улыбнувшись, мальчик закрыл тетрадку по «матёме», и подтянул «руссиш». Удивительный какой-то перекос…

Все в классе кряхтят именно на математике, хотя там же всё ясно! Ты только правила выучи, как таблицу умножения. И это же так интересно — решать! Он уже потихоньку заглядывал в «Алгебру» для шестого класса. Подумаешь, бином Ньютона!

Захватывает же… А вот пунктуация у него хромала. Вася сердито насупился. И правила какие-то дурацкие… То так пиши, то этак, да еще масса исключений. Расплывчатость просто идиотская! Не то, что математическая чеканность…

Щелкнула дверь, и звонкий Юлин голос огласил номер:

— Привет!

— Привет! — оживился Видов-младший.

Сам не желая того, он сильно привязался к этой девчонке. Не потому, что Юля хорошенькая, а потому, что умница. Ну, где это видано, чтобы первоклашка маялась на уроках арифметики? А Гариной было скучно решать примеры типа «сколько будет, если к двум прибавить три?» Она уже уравнения щелкала, хоть и с одним неизвестным!

Поэтому «Васёнок» с удовольствием выполнял свое обещание, данное в московском аэропорту — следил, чтобы Юлю не обижали посольские. Впрочем, обидеть девочку… М-да. Задачка, посложней алгебраической! Юля никогда не обзывалась, но язычок у нее, как лезвие — так отбреет, что даже хулиганистому «Санчо» пришлось туго. Стоит, встрепанный, красный, как рак, глаза злые, а сделать ничего не может! Юля его послала очень-очень далеко, но так вежливо, изысканно даже, что и не сразу поймешь. А когда до «Санчо» стало доходить, было уже поздно.

Отлупить первоклашку значило, как говорят дипломаты, «потерять лицо». Да и, попробуй еще, отлупи… Папа научил Юлю хитрым приемчикам. Один глупый малёк попытался к ней силовые методы применить — и получил сдачи.

В общем, Вася держал данное слово скорее, как прикрытие, чтобы просто поболтать с Гариной. С ней было интересно. Иногда даже жаль становилось, что район Мирамара, где стояло советское посольство, недалеко от гостиницы. Времени не хватало на «поболтать»…

— Уроки делаешь? — поинтересовалась Юля, забираясь с коленками на стул. Она уже успела переодеться, сменив строгую школьную форму на легкое белое платьице.

— Ага… — вздохнул мальчик, и заворчал: — Да это мама всё, потащила меня на Малекон — закатом любоваться! Там музыканты, парочки всякие…

Девочка хихикнула.

— А я знаю, кто тебе вчера записочку подложил! — она жизнерадостно заулыбалась, и на щечках проявились две симпатичные ямочки. — Наташка Петрова!

— Да ну тебя… — Вася насупился, чувствуя, как горят щеки.

— Васечка… — Юлин тон зазвучал с жалобой. — Ты обиделся? Ну, прости, пожалуйста! Я, правда, не хотела! Честное октябрятское!

— Да я верю, — через силу улыбнулся мальчик.

— Да? — обрадовалась девочка. — Тогда, давай, я тебе с русским помогу! Будет, как извинение. Хи-хи!

— Давай!

Вдвоем они одолели «руссиш» минут за пятнадцать.

— Всё! — пятиклассник довольно отодвинул учебники. — Как бабушка говорит: «Здыхался!»

Юля хихикнула, но посерьезнела затем.

— Васечка… Помнишь, там, в аэропорту… Ты тогда сказал: «Пойдем, Юлиус!» Так меня только папа с мамой, да баба Лида с тетей Настей зовут. А ты откуда узнал?

Мальчиш в затруднении взлохматил чуб.

— Да не знаю даже… Просто вдруг на ум пришло. Со мной так бывает.

Юля покачала головой, улыбаясь по-взрослому.

— Не просто, Васечка… Когда ты меня назвал Юлиусом, и взял за руку, я сразу почувствовала, что ты свой. Родной.

— Влюбилась, что ли? — смущенно забормотал Вася, рдея, как пионерский галстук.

— Нет, — Юлины губы изогнулись всё в той же ласковой женской улыбке, снисходительной к недалекому мужскому уму, слишком уж прямолинейному, чтобы замечать оттенки смыслов. — Подожди минутку, я сейчас!

Девочка выбежала за дверь, оставив Васёнка в непонятном смятении. Гулкий коридор донес далекие голоса, неожиданно громко лязгнул замок соседнего номера, и послышался быстрый топоток.

Юля ворвалась, хлопнув лакированной створкой, и подбежала к мальчику, протягивая ему пухлую общую тетрадь, разрисованную и оклеенную картинками, вырезанными из журналов — типичный девчачий стиль.

— Вот! — выдохнула она. — Только… — карие глазищи уперлись в растерянную синеву напротив. — Васечка, дай слово, что ты никому не расскажешь!

— Юлиус, ты… Да чего ты?

— Васечка, — с чувством сказала Юля, — я серьезно! Ты должен это знать, но больше никто — это не только наша тайна!

— Да хорошо, хорошо… — смешался мальчик. — Честное пионерское!

Девочка кивнула, принимая клятву, и открыла свой дневник.

— Сюда я пишу лишь для себя одной, — тихо проговорила она, перелистывая страницы. — Вот, открытку наклеила… А еще я стащила фотки из маминого школьного альбома… Вот, смотри — моя мама, а вот твоя. Это они на субботнике… Первомайск, пятый «А».

— Ух, ты! — поразился Вася. — Как ты на маму похожа, прямо одно лицо! И хвостики те же… Ну, копия!

Юля кивнула плавно, немного даже торжественно, и перевернула страницу.

— А вот мой папа, тоже пятый класс…

Вася сначала не поверил — с черно-белого снимка улыбался он сам. Тот же прищур на солнце, ветерок лохматит пряди волос…

— Не понимаю… — забормотал мальчик, холодея, как на краю. — Я, что ли? Да не-ет… Такого не бывает!

— Быва-ает, Васечка! — пропела Юля. — Очень даже бывает! Ты — Кукушкинд!

— Что, тоже «Золотого теленка» читала? — промямлил Вася, лишь бы что-то сказать. — Причем тут Кукушкинд?

— Да притом, Васечка! — с силой сказала девочка. — У нас с тобой разные мамы, а папа — один!

Бродившие в мальчике подозрения, слабенькие, почти нереальные, как воспоминания о снах, заклубились, обретая силу и бросая в жар.

— Юлиус, ну ты и придумала! — отбивался он, изнемогая. — Да мало ли кто на кого похож!

— Да, — спокойно кивнула Юля, шаря глазами по столу, — одна фотка ничего не значит… А вот это значит!

Схватив маникюрные ножницы, забытые тетей Инной, девочка с размаху ткнула ими в ладонь. Тут же выступила багровая бусинка крови.

— Ты что творишь, совсем спятила⁈ — крикнул Вася заполошно, срываясь в фальцет. Держа Юлю за руку, он наложил свою пятерню на ранку, и забурчал: — Стой спокойно, сейчас заживет…

— Мой папа тоже меня так лечит, когда я порежусь, — победительно зазвенела девочка. — Наш папа. — Она положила свою ладошку поверх Васиной, и улыбнулась. — Мы с тобой одной крови!

Глава 6

Понедельник, 20 марта. Утро

Мексика, Юкатан, Чичен-Ица

Пирамида Пернатого Змея поражала не величиной даже, хотя и достигала высоты десятиэтажного дома, а величием ушедших эпох, веявшим незримо, но явно. Ступени пирамиды приближали небо в торжественной тишине, в надменном молчании. По ним скатывались крутые лестницы, но больше всего пленяли клыкастые головы Кукулькана, высеченные из камня — змеиные изгибы окаймляли подъем до самого верха.

Придерживая рукой черную широкополую шляпу, Рита измерила взглядом Пернатого Змея — и вздрогнула. Ей показалось, что древнее божество стронулось с места и поползло к вершине.

— Тоже заметила? — послышался бархатистый голос Видова. — Майя оживили косный камень! Нам очень повезло — этот их секрет открывается только в дни равноденствия… — Олег приобнял Риту за тонкую талию. — Вон, смотри… Видишь? Тень ступенчатых ребер пирамиды падает на балюстраду, и чудится, что змей ползет — в марте вверх, в сентябре — вниз…

Мужская пятерня и сама поползла, исследуя юркий задик.

— Руку убери, — спокойно сказала девушка.

— А то? — мурлыкнул «Владлен Тимошкин» на ухо «Лите Сегаль», прижимаясь к ее узкой спине.

— Получишь.

Нахал не унимался, всё крепче хватая за ягодицу, и тогда крепкий девичий локоток резко саданул ему по ребрам.

— Х-ха!

Видов отшатнулся, морщась и потирая ушибленное место.

— О-ох, какая же ты неласковая! Мы же ведь…

— Олег, — перебила его Рита, — на съемочной площадке с тобой не я, а Лита, взбалмошная археологиня с ковбойскими повадками. К ней ты можешь приставать, да и то, если в сценарии прописано в скобках: «Зажимает и лапает»! А когда Леонид Иович кричит: «Снято!», кино кончается, и продолжается жизнь. Флиртовать… — она пожала плечами. — Почему бы и нет? Но заходить дальше я не хочу, и не буду, — девушка сладко улыбнулась. — Или тебе постельных сцен мало?

— Да там одна всего, где я тебя тискаю… и когда это еще будет… — огорченно вздохнул актер, и тут же заулыбался, покачивая головой в восхищении. — Какая же ты все-таки потрясающая женщина! Тебе даже роль учить не надо — красуйся в кадре, да пленяй!

— Ну уж, нет уж! — зафыркала «Лита Сегаль», входя в образ. — Ты, наверное, привык к съемкам, кино для тебя — работа. А мне… — она задумчиво склонила голову к плечу. — Знаешь, я еще там, на студии, поняла… Даже не поняла, а почувствовала, какую сказочную возможность дают все эти бесконечные дубли. У меня как бы начинается еще одна жизнь — иная, яркая, насыщенная! Я окунаюсь в другую среду, сама становлюсь другой!

— Иллюзия, Рит… — преувеличенно длинно вздохнул Олег. — Грёза!

— Да какая ж грёза, когда я ее про-жи-ва-ю! Понимаешь?

Видов погрустнел, и сказал, не скрывая зависти:

— Какая ж ты счастливая…

— Да! — девушка улыбчиво сощурилась. — Счастливая я!

* * *

— Приготовились! Мото-ор!

— Есть мотор.

— Сцена восемь — «Перестрелка в джунглях». Кадр два, дубль два!

— Камера!

— Есть…

— Начали!

Рита легко, по-кошачьи соскочила с невысокой подставки на чахлую траву. Потом на экране покажут прыжок со ступени пирамиды, и выйдет, что бесстрашная (скорей уж безбашенная!) Лита сиганет с высоты второго этажа. А вот то, как исполнительница главной роли приземлится на груду картонных коробок, чтобы смягчить падение, останется за кадром.

Прав Олег, кино — это лукавая игра воображения, красивый обман, в который хочется верить…

…Гикая, вынеслись всадники — хуакерос, они же «черные копатели», грабители индейских усыпальниц. В сапогах на высоком каблуке и с огромными шпорами, в расклешенных джинсах и сомбреро, перетянутые патронташами, как революционные матросы, эти жгучие усачи открыли огонь из револьверов.

Рита мгновенно выхватила пистолет из низко подвешенной кобуры. Треск выстрелов звучал неубедительно, но это ничего, их потом озвучат, и пальба загремит просто устрашающе.

Первый всадник, подстреленный Литой, вскинул руки и свалился с седла. Дико заржал обученный конь, по команде каскадера уходя в кувырок, и еще одна жертва безжалостной русской валькирии с воплем улетела в кусты. Последний из «бандитос» круто завернул лошадь, но далеко не ушел — «пуля» выбила пыль из его куртки.

— Снято!

Рита лихо сунула огнестрел в кобуру — больше недели она училась его выхватывать, ибо тот, кто быстрее, останется жив. Таков уж закон сельвы — убей или умри.

— Леонид Иович! — громко спросил Крамаров, с фамильярностью обнимая щербатую башку Кукулькана. — А что в итоге? Что из всего этого получится — боевик или комедия?

Хмурый Гайдай неожиданно весело фыркнул, преображаясь в доброго и бестолкового интеллигента.

— А что получилось из «Фантомаса»? Жан Марэ отыгрывает крутую боёвку, а Луи де Фюнес смешит народ. И не разделишь же!

Савелий картинно положил руку на плечо Смирнову.

— Понял, Алексей Макарович? — проникновенно сказал он. — Будем отыгрывать комиссара Жюва и… этого инспектора… как его…

— Мишеля Бертрана, — подсказал Смирнов. Глянул на Риту, и сильно смутился. Девушка ответила ему щедрой улыбкой, заговорщицки подмигнув.

«Вот ведь люди…» — в который раз поразилась она.

Посмотришь на того же Алексея Макаровича — туповатый увалень. Но до чего же первое впечатление обманчиво! Мало кто знает, что Смирнов был разведчиком на фронте, лихим и дерзким, а дома у него припрятаны ордена «Славы» — скромность украшает героя. И уж почти никому не ведомо, что «Макарыч» — тонкий знаток японской поэзии!

Буквально вчера на него «нашло» — Смирнов читал ей Басё, Сикибу и Ёсано. Светила луна, большой костер высвечивал черный абрис пальм… А с утра их с Крамаровым снимали — двух археологов-недотеп, неуклюже спасающих любимую начальницу…

Восемь дублей загоняли обоих. Местные индейцы из массовки угостили парочку свининкой, тушеной в банановых листьях, и плеснули крепкого мескаля.

Савелий Викторович не употреблял, да и закуску вежливо отверг — не кошерная. Зато Алексей Макарович мясца поел вволю, «за себя и за того парня». А вот выпивку буквально лизнул.

«Так просто, вкус узнать», — объяснил он Рите, стыдливо покряхтывая. И снова, как вечером, разоткровенничался.

«Рад очень за Мишу, за вашего, — серьезно заговорил актер, послеживая, чтобы никто не влез в их „тет-а-тет“, — и жена у него красавица, и доченька — прелесть… Я ведь не хотел уже сниматься, семьдесят скоро… Ну его, думаю. А как узнал, кто в главной роли, сразу согласился. Ведь Миша… Он спас меня. Да! Ровно десять лет назад… Накатило, помню, одиночество, достало, а тут еще Леня Быков погиб… Ну, все к одному! И я опять чуть в запой не ушел. Знаю, ведь, что с сердцем нелады, а все равно… И тут звонок! Открываю — вежливый молодой человек на пороге. Броской, такой, наружности. „Можно?“ — говорит. „А чего ж…“ — отвечаю. Ну, познакомились, посудачили… А потом он, серьезно очень и… душевно, что ли? „Алексей Макарович, — говорит, и щелкает по бутылке коньяка, — если вы не завяжете, то седьмого мая умрете. Мне ничего от вас не надо, я просто так помогу вам выжить. И вашу мать подлечу, чтобы хоть узнавала вас…“ Верите ли, Рита… Я тогда выпивши был — и как будто протрезвел! Киваю только. Что Миша скажет, то и делаю. Я ведь до того из-за матери переживал… У нее деменция прогрессировала, понимаете? Миша трижды ее лечил, и вот, где-то в мае заглядываю к ней в дом престарелых, а она мне: „Лёшенька…“ Узнала! Я, хоть и не сентиментальный, а раскис тогда…»

Рита радостно вздохнула — до чего же всё хорошо! Даже страшно становится…

Вторник, 21 марта. День по БВ

Околоземная орбита, борт шаттла «Атлантис»

Больше суток крутился челнок вокруг света, а его экипаж упорно тестировал многочисленные системы преобразователя пространства. Чуть ли не двадцать тонн сложнейшего оборудования заняли почти весь отсек полезной нагрузки, оставив узенький коридор посередке — Дорси, Николс и Ван Хорн тискались там по очереди, отпуская в эфир нелестные, нецензурные, зато весьма подробные пожелания «яйцеголовым».

Лишь Рон Карлайл гордо помалкивал. Он-то знал, чего стоило уменьшить вес ПП на порядок. Как-никак, сам облысел, пока чесал в затылке, пытаясь впихнуть в кубометр то, что не умещалось в комнате приличных габаритов. Сам Боуэрс выписывал ему премии — и было за что. Пускай русские опередили их с хронодинамикой, зато в теории перехода ведут они!

В ночь на вторник Майкл Дорси объявил пятичасовую готовность. «Атлантис» послушно скользил по орбите, оставив за кормой льдистую Антарктиду. Свинцовые волны «ревущих сороковых» помаленьку светлели, набираясь тропической синевы.

— Наблюдаю «батарейку»! — браво доложил Джон ван Хорн. — Дальность четыре мили.

— Лестер, — напомнил Дорси.

Николс молча кивнул, наращивая скорость — хватило восьмисекундного импульса.

— Готовимся к стыковке!

Издали энергонакопитель и впрямь смахивал на батарейку — серебристый цилиндр весом в двадцать пять тонн. Самый громадный и емкий конденсатор в мире!

Карлайл поморщился. И что толку хвастаться? Ну да, они затолкали в отсек преобразователь, а смысл? Без вон той махины, которую они догоняют, без заключенной в ней энергии, ПП всего лишь груда металла, пластика и редкозёмов. Получается, для того чтобы «Атлантис» вышел в бета-пространство и вернулся обратно, пришлось в нагрузку запускать «Челленджер»! Мило.

Шаттл брюхом «наехал» на здоровенную бочку накопителя, и Лестер тут же выдохнул:

— Есть касание!

«Атлантис» чуть заметно вздрогнул.

— Есть сцепка! Стыковались, командир. Есть контакт!

— Энергия — норма, — подтвердил Ван Хорн.

— О’кей, — кивнул Дорси. — Рон, стартуем.

Карлайл важно кивнул, откидывая прозрачный колпачок. Помедлил мгновение, и вжал кнопку, прикрывая глаза ладонью. Во все иллюминаторы шарахнула бесшумная вспышка ярко-фиолетового огня.

— Инверсия прошла штатно. Мы в «Бете»!

Рон шумно выдохнул. Синхронизация в совмещенных пространствах абсолютная — переводить часы не надо, а тем более править календарь. Всё день в день, секунда в секунду.

Выходит, нет разных временных потоков, и река Хронос не ветвится — несет и несет мультивселенную от истока в прошлом до неведомого устья в будущем? Бог весть…

Куда интересней пространственная составляющая. Земля вертится, несется по орбите вокруг Солнца, но «Атлантис» не смещается ни на дюйм! Ему что «Альфа», что «Бета» — летит, как привязанный… Вон внизу проползает все та же Африка, где бушует гроза — оранжевые сполохи молний вздрагивают под тучами, ширясь, как клубы света. Гаснут, и снова перекатываются волнами тускнеющего огня. Вот где льет, наверное…

— Майкл! — резко подался вперед Лес. — Летят!

— Инопланетяне? — нервно хихикнул Ван Хорн.

— Нет! — стегнул голосом Николс. — Тутошние русские!

Дорси пригляделся. Впереди и сбоку летел обтекаемый корабль в форме крутого купола, похожий на женскую грудь. Сходство усиливалось за счет андрогинно-периферийного стыковочного узла, венчавшего носовую часть, как набухший сосок.

Размеры корабля не впечатляли — чуть более четырех метров в поперечнике, да в длину метров пять.

— Это здешняя «Заря», — хрипло определил командир, и прочистил горло. — Доставляет на станцию «Мир-2» пять-шесть человек плюс полторы тонны груза… Э-э… Что он делает?

Движки маневрирования «Зари» испустили конические струи в тормозном импульсе. Корабль мягко опустился на орбиту пониже, одновременно отставая.

— Я, кажется, понимаю… — слабым голосом проговорил Ван Хорн.

А «Заря», между тем, пошла на разгон, возвращаясь на прежнюю орбиту, но уже позади шаттла.

— Он заходит нам в хвост! — заорал Джон.

— Дорси! — заголосил Карлайл. — Уходим!

— Чего ты орешь⁈ — рявкнул Майкл. — Куда уходим?

— Обратно, идиот!

Докричать: «В 'Альфу»!«, Рон не успел. Из лючка на носу 'Зари», рядом со звездным датчиком, высунулось вороненое дуло — и засверкало крестоцветным огнем. Очередь из мелкокалиберных снарядиков порвала фюзеляж справа, задевая киль и крыло.

— Старт! — каркнул бледный Дорси. — Прямой переход! Живо!

Карлайл заскулил от страха и отчаяния. Стартовать? Инициировать «прокол» без подготовки, без единого теста… А что делать⁈ Ждать, пока клятые русские их собьют?

Жмурясь, он вдавил красную кнопку с выдавленными белым буквами «START», и прямоугольные окна шаттла заволок мерцающий бледно-лиловый свет.

* * *

Карлайл дрожащими пальцами отер потное лицо. В иллюминаторы лезла чернота, испятнанная звездами, а «Зари» не видать…

«Спасены! — всхлипнул Рон. — Боже милостивый…»

С нижней палубы выплыл Лестер, почти не задев закраин люка. Вцепившись в спинку кресла, он глухо сказал:

— У меня две новости, парни, хорошая и плохая. Слава богу, мы не в «Бете»! Но плохо то, что мы и не в «Альфе».

— Что? — вскинулся Рон, пугаясь до обморочного «грогги». — Что-что?

Николс вяло повел кистью, разматывая ленту регистрограммы, как серпантин.

— Тут «Гамма»!

Суббота, 25 марта. Утро

Сантьяго-де-Куба, улица Падре-Пико

Я зябко передернул плечами. В родных краях не везде еще снег сошел. Рыхлый, пузырчатый лед тронулся разве что на Южном Буге, а вот Клязьме еще полмесяца ждать чистой воды. Здесь же…

Синее небо. Лазурное море. Плюс двадцать пять.

На крутом склоне, выступающем в гавань, крепко сидит крепость Сан-Педро-де-ла-Рока-дель-Морро. Ее выстроили в семнадцатом веке для защиты от пиратов, но флибустьеры все равно напали, ограбив саму фортецию…

Сантьяго-де-Куба, выражаясь в агитпроповских понятиях — «колыбель революции». Именно здесь партизаны Фиделя Кастро штурмовали казарму Монкада, добывая оружие.

Причем, невольное сравнение с Ленинградом идет дальше, ведь Сантьяго-де-Куба окрестили вдобавок «культурной столицей». Хотя, как мне кажется, дальше карибской музыки дело не пошло. Зато звучит она тут повсюду, днем и ночью. Такое впечатление, что здешние «марьячос» терзают свои гитары с барабанами посменно.

С другой стороны, чего придираться? Красивый южный город…

Сантьяго-де-Куба расположился на холмах у бухты — извилистые улицы поднимаются и спускаются, заводя в живописные уголки.

Сощурившись, я осмотрелся, и зашагал вниз по мостовой Падре-Пико, фактурной улицы-лестницы. На ее широких ступенях с самого утра расселись местные — играть в любимое домино или перекидываться в картишки. Ну, не работать же…

За очередным выгибом истоптанных каменных плит мне открылась сияющая на солнце бухта. Длиннотелые эсминцы укрылись в заливчике Баия де Мирадеро, а на рейде царил огромный авианосец «Рига». Среди разгула тропических красок его сдержанный, суровый даже, шаровой цвет отливал праздничной синевой.

«Надо будет пересечься с Иваном», — подумал я.

Сейчас он на вахте, а вот вечером…

«Нет, лучше завтра. „Маньяна“, как кубинцы говорят…»

— Такси! — я махнул рукой, тормозя оранжевые «Жигули» с шашечками, и шоколадный негр за рулем улыбнулся так, будто рекламировал зубную пасту.

Плюхнувшись на переднее сиденье, я потренировался в испанском:

— Al аuropuerto «Antonio Maceo grajales», por favor![6]

— Si, camarada! — еще больше белых зубов выказал таксист, узнавая во мне русского.

Я отзеркалил, как мог, его улыбку, впуская в себя здешнюю безмятежность.

«Не извольте беспокоиться!» — назойливо крутилось в голове.

Да и впрямь… «Бриз» будет стоять у пирса дня три, как минимум. Спецы с «Карибстали» еще не пожаловали, груз — платиновые термопары для доменной печи — не приняли. «Сыжу, куру».

Вдобавок, стармех умудрился ногу сломать, а заменить некем. Старшего механика я, правда, жалел не слишком, уж больно нелюдим. Недаром, прозвище у него — «Бирюк».

Вот капитан — человек. Товарищ Рикошетников — бывший подводник, да и поверху наплавался вдосталь. К тому же умеет секреты беречь.

В свое время, как нашептал Иванов, он поучаствовал в операции «Анадырь» — матросил на сухогрузе «Индигирка», что перевозила на Кубу ядерные заряды для ракет. А гораздо позже, уже в чине старпома, ходил на том самом «Диксоне» — испытывали лазерную пушку «Айдар». Крепкий товарищ.

Я и намекнул Николаю Ефимовичу, что рядом в бухте стоит ТАВКР, а на нем служит мой свояк. Подходящая, мол, замена «Бирюку». Ромуальдыч мигом возрадовался, и бурно выдал на своего «крестника» такую характеристику, что хоть сразу главкома замещай.

Думаю, сманить Ивана на наш «сухогруз спецназначения» старикам-разбойникам удастся — даже если командир ТАВКР выступит против, то главком ВМФ будет «за». Ну, а я не зря в тень ушел — стыдновато перед Настей. Мало ли что случиться может — и в «Бете», и в «Альфе». Что мы, зря, что ли, так таимся? Штатовцам ничего не стоит подослать субмарину в район перехода, а «Бризу» и одной торпеды хватит. Разломится надвое, и булькнет на дно Атлантического…

«Куда-то „Атлантис“ подевался…» — мелькнуло у меня, и я раздраженно дернул губами. Кыш, кыш, негатив!

Я лечу в Гавану, к двум своим любимым женщинам. Точка.

Тот же день, позже

Гавана, Ведадо

Рита испереживалась с самого утра. Погони, головокружительные трюки не пугали ее, возбуждая умелым риском, но откровенные сцены… Сама мысль о том, чтобы появиться на тысячах киноэкранов обнаженной, ввергало девушку в панику.

Помощь пришла неожиданно — в Ритин номер ввалилась целая команда поддержки. Все актрисы, тщательно отобранные Гайдаем для съемок в «Расхитительнице гробниц», окружили «Литу Сегаль» заботой, как юные тимуровки. Само собой, стервозность во временном женском коллективе зашкаливала, да и дружбы особой между «старлетками» не водилось, но положение спасала незамутненная Ритина чистота.

Она ни с кем не соперничала, да и надменности в ней было ноль целых. Девушка охотно прислушивалась к советам подруг, знавших мир кино, и поневоле создавала в их загадочных евиных душах некое центростремительное движение, привлекая и удерживая сердечной силой.

— Ничего не бойся! — с ходу заявила Проклова, обнимая Риту за плечи. — Я тебя уверяю: мужиков влечет не нагота, а полураздетость. Ну, реально! Ты, когда идешь в этом своем платье-обтягушечке, выглядишь куда более голой, чем в ванной, под душем! Правда-правда!

— И ты ведь уже не первая! — воскликнула Самохина, между делом подкрашивая свои, и без того яркие губы. — Проложили дорожку… Вспомни хотя бы «Маленькую Веру»!

— Ох… — застеснялась Гусева. — Я из кино вся красная вышла!

Кинозвездочки рассмеялись, вовлекая и Риту в общее веселье.

— Нет, конечно, всё как-то прикрыто было, — громко сказала Наташа. — Вот порнушка — мерзость, я бы точно не смогла!

— Порно — для извращенцев, — чеканно изрекла Терентьева, — а ню — для ценителей! Хотя… Ну, вы же видели Леночку Яковлеву? Как она в дверях ванной… Груди качаются, японец пыхтит…

Гусева стыдливо хихикнула.

— Бедняга! — фыркнула Инна. — Так старался… изображая!

Актрисы расхохотались.

— Все мы немножко интердевочки… — вздохнула Проклова, отвеселившись, и ее взгляд затуманился.

— Ой! — подхватилась Нонна. — Девчонки, время, время!

— Побежали, побежали!

Номер быстро опустел, лишь Инна, напевая, заплетала косу, не тугую и толстую, как когда-то в школе.

— А ты не ревнуешь… — проговорила Рита. — Ну, что мы с Олегом?

— Не-а! — беспечно откликнулась Видова. — Ну, потискаетесь… Подумаешь! Это же игра! Игра в любовь, в страсть… Конечно, Олега тянет к тебе, но я же всё вижу — ты с ним холодна и неприступна. Хотя на экране отсутствие чувства выглядит, как чувство! Олежку это подбешивает, конечно, но что ты хочешь, ему сорок пять уже. Вот и взбрыкивает, выделывается, мачо из себя строит… — она вздохнула, опуская руки. — А вообще… Мы уже и не спим с ним. Так, иногда только. Живем по привычке… Знаешь… Я тебе всегда завидовала.

— Да перестань, — мягко сказала Гарина. — Чему там завидовать?

Она кривила душой в этот момент, но пусть Инке тоже будет хорошо, как ей. Делиться счастьем не жалко.

— Понимаешь… — затянула Инна, отмахивая челку кончиками пальцев. — В меня только влюбляются. Вот и Миша твой влюбился, когда еще… А любит-то он тебя! Вот, когда ревность — за край! Я и соблазнила Мишу потому только, что хотела ребенка от него, а не от Олега… Цветочки жизни… Да я понимаю… Позапутала всё, как только можно!

Рита приобняла ее, и повела к выходу.

— Пошли, — сказала она улыбчиво, — глянем на наш «букетик»!

Хихикая от переполненности жизнью, они на цыпочках прокрались в соседний номер.

Вася с Юлей сидели за столом и резались в шахматы. Мальчик, лобастый и губастый, хмурился, оглядывая доску в мучительном поиске. Наконец, он взялся за пешку. Помедлил секунду-другую, и опустил фигуру с мягким стуком. Девочка торжествующе улыбнулась, и тут же походила слоном.

— Шах! И мат! — торжествующе прозвенела она, и высунула розовый язычок, дразнясь: — Бе-бе-бе!

Инна с Ритой тихонько вышли, аккуратно прикрыв дверь за собой.

Тот же день, позже

Гавана, Мирамар

Этот район Гаваны возлежит рядом с Ведадо, сразу за речкой Альмендарес. Мирамар — это кубинская авеню Фош или Белгравиа, здесь скучились самые фешенебельные особняки, зачастую помнящие корсаров и прочую колониальную экзотику.

«Асьенда-дель-Пинос» выглядела настоящим замком. Ее высокие каменные стены были увенчаны кичливыми альменас — зубцами, право на которые имели лишь знатные идальго. А внутри стен прятался чудный внутренний дворик, куда выходили галереи обоих этажей.

Красная жилочка градусника подбиралась к плюс тридцати, но пара фонтанов рассеивала духоту и цвела радугами, брызгая на пышную, глянцевитую зелень. А за частыми колоннами, в глубине покоев держалась прохлада, первейшее благо для знойной сиесты.

Правда, в день съемок по двору гулял многоголосый гомон. Осветители таскали и перетаскивали громоздкие «юпитеры». Гримеры, прячась в тень галерей, наводили еще пущую красоту на хорошенькие личики актрис, или подмалевывали мужественные лица актеров.

Рита сделала глубокий вдох, и медленно выдохнула. Вдохну-у-ула, плавно вскидывая руки, впуская в себя неуловимую, но, по слухам, бодрящую «ци», и сбросила халатик. Придирчиво оглядела свое тело в большом зеркале, заключенном в богатую раму, хоть позолота и облупилась местами.

Чуть за тридцать — и такая талия… И как она западает, круто и резко округляя бедра… А грудь, а ноги…

Складочка, залегшая было между бровей, разгладилась.

«Какая я…»

Оттянув резинку белых трусиков, Рита покачала головой.

«Нет уж. Обойдутся!» — и вышла из-за резной ширмы.

Общий вздох приятно щекотнул слух. Девушка улыбнулась, и спокойно продефилировала к роскошному ложу — даже настоящий балдахин на витых колонках висел над ним, приспуская сквозистую занавеску, тонкую, как вуаль.

Олег тоже был в плавках. Он лежал на подушках, свесив ноги на пол, на узорчатый ковер — и медленно сел, завидев свою партнершу. Актер молчал, но всё не высказанное легко читалось на его лице — вожделение, восторг, робость и даже печаль.

— Риточка! — крикнул Гайдай, мгновенно развеивая атмосферу почти храмового благоговения. — Помните: вам страшновато и стыдно, вы прикрываетесь руками, да и ваш партнер сильно стесняется, но постепенно в вас пробуждается женщина, и даже не Ева, а Лилит. Должно быть немножко смешно и немножко серьезно!

— Я поняла, Леонид Иович, — кивнула Рита, кладя руки на грудь.

Она уловила горящий взгляд Боярского, стойко выдержала жар карего огня, и отвела глаза на Харатьяна — Димон зарделся, как китайский фонарик.

— Внима-ание! Свет! Приготовились! Мото-ор…

— Есть мотор.

— Сцена девять, «Сиеста». Кадр один, дубль один!

— Камера!

— Есть…

— Начали!

Клацнула «хлопушка», и Рита пугливо, как полагалось по сценарию, взглянула на Видова. Тот бочком придвинулся, бормоча:

— Ли… Лита…

Мужская ладонь легла Рите на плечо, и она уставилась на нее, как будто недоумевая, но гладкие девичьи руки доверчиво опустились, томно приоткрылись губы…

Ахи, охи и мерное скрипенье кровати наложат потом, при озвучке. Этот игривый скрип будет часто нестись с экрана, подразумевая известное действо. А зритель пускай уж как-нибудь сам домысливает…

— Снято! Вадим, что там с пленкой?

— Совсем мало осталось, Леонид Иович.

— Заряжайте новую. «Кодак» есть еще? Вот ее. Так, внимание! Перерыв десять минут!

Съемочная группа зашумела, задвигалась, расходясь.

Видов прилег на спину и закинул руки за голову.

— Ты еще больше похорошела, Рита, — улыбнулся он. — Хотя куда уж больше! Раскраснелась… Глаза сияют…

Девушка шутливо погрозила ему пальчиком, но мужчина замотал головой и рассмеялся.

— Нет-нет, любуюсь просто!

— А Инна? — косо глянула Рита. — Ты ее больше не любишь?

— Не знаю даже… — Олег впал в задумчивость. — Понимаешь… Ну, может я сам себя обманываю, но все же… У меня было много женщин, и… Знаешь, я все чаще ловлю себя на том, что мне милее не преходящие минуты вулканического пыла, а долгие дни спокойного, ласкового тепла. Но… Не получается! Никак… Куда легче и проще гореть, чем греть! Чем греться…

Изогнув стан, девушка оперлась одной рукой о тугую подушку с кисточками, а пальцами другой поправила выбившиеся пряди. Перевела взгляд на незадачливого «Владлена Тимошкина», и ласково улыбнулась — Видов уставился в расписной потолок, и шарил глазами по сплетавшимся нимфам, словно ища ответы на незаданные вопросы.

Там же, позже

Мне повезло с такси. Хоть и сиеста, но старенькая «Волга» нашлась. Седой мулат, куривший толстенную сигару, подвез меня всего за пару песо. Я добавил сверху — за скорость.

После облупленных домов Старой Гаваны, «Асьенда-дель-Пинос» выглядела дворцом. Рощица эспаньольских сосен придавала усадьбе стародавний уют.

Меня, впрочем, больше поразило здание посольства, схожее с инопланетной башней. Шустрый консул, заразившись карибским темпераментом, бойко жестикулировал, втолковывая, где искать Риту. А тут же, в Мирамаре!

«Везет!» — подумал я.

Никогда у меня не выходило сюрприз Ритке подготовить — терпения не хватало. Может, хоть сегодня удастся?

На углу асьенды я неуверенно заоглядывался, и решил попытать пышную негритянку в платье-балахоне, тут ли проживает сеньорита Гарина.

— Puedes decirme que la Rita vive aqui?

— Lita? — обрадовалась капитальная кубинка. — Si, si! O-o! — она блаженно закатила белые буркала. — Tienen tanto amor, tanto amor! — и деловито указала толстой, как окорок, рукой: — Izquierda, primera puerta y derecha[7].

— Gracias… — растерянно промямлил я, ежась в душе.

А в ужаленном сознании крутился, как заезженная пластинка, издевательский перевод: «Така любов, така любов!»

Кака така любов?

Войдя во дворик-патио, свернул и вошел в первую дверь, выталкивая из себя негромкое:

— Ритк, а Ритк…

Шагая анфиладой богато обставленных комнат, я невольно ускорял поступь, пока не уперся в высокие запертые двери. Распахнул створки — и застыл на пороге.

Мне открылась спальня, обширный и ярко освещенный будуар. Картины на стенах, покрытых шелковыми шпалерами, тяжелая мебель из массива эбенового дерева, сверкающая люстра — всё это расплывалось, как декорация.

А на ложе под балдахином, на смятых простынях, сидела моя Рита. Она была чудо как хороша! Румяная, свежая, груди дерзко задираются, противясь земному притяжению… А рядом валяется розовая тушка Видова — моя жена нежно улыбалась этому донжуану задрипанному.

И меня тут же приморозила давнишняя картинка — Инна вот также сидела рядом с этим… Олежей, и так же спело покачивался ее отменный бюст.

Я замертвел. Вся эта «сцена из парижской жизни» длилась секунду или две. Рита подняла голову, узнала меня, ее улыбка на какой-то миг стала еще ослепительней — и тут же угасла.

А я развернулся, и зашагал прочь. Ждал ли я женского окрика или торопливых шагов вдогонку? Наверное, нет. Рита — гордая, и дурацкий лепет, вроде: «Это вовсе не то, о чем ты подумал!», не для нее. Машинально я ощупал радиофон в кармане. Нет, не позвонит…

На душе было мерзко и пусто. И больно. Теперь меня всё вокруг раздражало и бесило — эта чертова жара, эти идиотские пальмы, нелепые и никому не нужные перспективы, «Альфы» с «Бетами»…

— Да пошли вы все к чертовой матери! — устало выругался я, и заметил давешнюю «Волгу». Мулат весело скалился из окна.

Оставалось плюхнуться на заднее сиденье такси, и вытолкнуть:

— Al hotel Nacional de Cuba, por favor.[8]

— Si, señor…

Я откинул голову и закрыл глаза. Сюрприз удался.

Глава 7

Воскресенье, 26 марта. Утро

Гавана, Ведадо

Рита до того устала за день, до того измучилась, что заснула сразу, не ворочаясь полночи, как ей думалось поначалу, снова и снова переживая… разрыв?

Недоразумение же полнейшее! Причем, происходило всё, как в тягостном сне — и она слова не сказала, и Миша… Молча ушел.

С самого утра эта горестная сцена, этот тоскливый, гнетущий кадр вертелись в голове нескончаемым дублем. Они с Мишей как будто разошлись — безмолвно, одиноко…

А что было делать? Кричать? Ругаться? Оправдываться?

Девушка сжала губы. Ей каяться не в чем. Она в феврале — нет, в январе еще! — честно предупредила, что снимется в «обнаженке». Миша тогда улыбнулся, приятно и нежно, сказав, что будет гордиться своей женщиной, а другие пусть ему завидуют…

Рита запустила пальцы в гривку волос, рассеянно перебирая пряди. Может, повлиял неучтенный фактор?

Между девичьих бровок залегла складочка. Вероятно, Миша вспомнил тот давний декабрь, когда он спешил к Инне, радовался, а та раздевалась для Олега…

И вчера — та же самая картина! Как назло, прямо! Снова Гайдай, снова съемки… Только в роли Инны — другая актриса.

— Возможно… — вяло пробормотала Рита. Только ей от этого не легче.

«Сто-о-оп…» — задумалась она, порывисто напрягаясь.

А почему Миша вообще в асьенде появился? На съемки пришел, а не в отель?

«Старлетку» бросило в жар. Мучительное желание выгородить любимого — всё еще любимого! — достигло такого накала, что даже пересилило обиду.

«Может, он не знал, что это кино? — пронеслось в девичьей головке. — Ну, да! Все же разошлись — хлестать кофе или колу! Юпитера́ — за ширмой, операторские рельсы — за кроватью этой дурацкой… И Миша решил, что я с Олегом! Что я там… живу с ним⁈»

Рита застонала и спрятала лицо в ладонях. Да, именно так всё и выглядело. Недаром же чернокожий администратор в гостинице усиленно тряс своими кучерями: «Но, но, сеньора! Никто вас не спрашиваль, никто не приходиль!»

Да что толку… Девушка бессильно уронила руки на колени. Что теперь? Бегать, искать Мишу, лепетать оправдания? Еще чего…

Она даже звонить ему не станет! Радик в чемодане. На Кубе, хоть и с помехами, но берет… Нет.

Рита гибко встала, и прошла к окну, разбираясь в себе, заныривая в ту душевную муть, что всколыхнулась вчера и никак не осядет. Она вовсе не тешит глупую гордыню, она… Девушка раздраженно пожала плечами. Да боится она!

Боится не успеть сказать всё по радиофону, а если Миша не дослушает, если в ухо запикают частые гудки… Это будет конец.

И почему, почему именно ей нужно «спасать любовь», «сохранять семью»⁈ Что за пошлый долг?

Тяжко вздохнув, Рита поплелась в ванную. Стоя под душем, она равнодушно глядела на себя в запотевшее зеркало. Тоже мне, красавица выискалась…

Девушка с непонятным ожесточением терла мочалкой упругие груди, бока, живот… Для чего это всё? Для кого?

В расстроенных чувствах, она быстро оделась, и вышла в гулкий коридор. Заслышав веселый смех дочери, что позванивал за дверью Инкиного номера, Рита грустно улыбнулась. Ну, хоть у Юли все хорошо…

— Риточка! — выглянул Гайдай из-за двери в отдалении. — На минутку!

Гарина послушно двинулась на режиссерский голос.

— Проходите, Риточка, проходите! — напевно заговорила Нина Павловна. — А то мой уже весь испереживался!

Для Гребешковой в картине нашлась ма-аленькая роль — вредной таможенницы. Эпизод сняли еще в Москве, но не бросать же супруга на съедение пылким мулаткам…

Номер Леониду Иовичу достался трехкомнатный, и режиссер зазвал Риту в небольшой приватный кабинет. Угловатый письменный стол, блестевший полировкой, был заставлен громоздким телевизиром «Филипс», плоским ящиком видеомагнитофона «Сони» и магнитофоном «Ритм-320» — для синхронной записи фонограммы.

— Гляньте, Риточка! — засуетился Гайдай, ероша и без того растрепанные волосы. — Телевизир! Добрался и я, наконец, до этого чуда техники. Хотя им еще в «Белом солнце пустыни» пользовались. В первый раз, правда. Когда это было… Двадцать лет назад! Ну, я и отстал… Присаживайтесь!

Оглаживая юбку, девушка заняла краешек стула. На черно-белом экране монитора застыла видеокартинка, словно нескромное фото со сцены «Сиеста» — мужчина и женщина, голые и смешные, тянутся друг к другу.

— Очень помогает в работе, — бормотал режиссер, щелкая клавишами. — Сразу видно, что и как вышло, в чем огрехи… Не надо ждать, пока кинопленку проявят. Смотрите!

Рита замерла. На экране задвигались она и Видов. Собственная нагота смущала девушку не слишком. Стройная ножка чуть ли не во всю длину… Узенькая талия… Но волнующий изгиб бедра целомудренно — и как бы случайно — прикрыт уголком простыни.

— Плавочки не заметны… — пробормотала Гарина.

— Да! Да! — горячо поддержал Гайдай. — Вот, видите? Ладони прикрывают груди. Только самый краешек выглядывает из-под локтя… Да, вот тут вы протягиваете руки, кладете на плечи Олегу… грудь качнулась в кадре… Но вы ее тут же загораживаете плечом!

— И камера снимает уже со спины, — простодушно вмешалась Гребешкова. — Вон, только краешек левой выглядывает…

— Да, да! — нетерпеливо сказал режиссер. В его глазах плеснула досада, тут же смазанная блеском очков. — Видите, Риточка? Ничего особенного! — он пригладил ладонью разлохмаченный чуб. — А то вы, смотрю, как-то упали духом… — и весело хихикнул: — Не надо падать! Ни духом, ни телом!

— Да всё уже, Леонид Иович, — Рита притворно оживилась. — Так, просто… Перепад настроения!

— Вот и хорошо! — обрадовался Гайдай, хлопнув в ладоши. — Понимаю, выходной, но… Поработаем, может?

— Я только «за», — улыбнулась девушка.

— Отлично! Вы еще не завтракали? Вижу, что нет. Пойдемте, спустимся в ресторан! Нинок, ты с нами?

— Куда ж я вас одних отпущу… — нарочно заворчала Нина Павловна, отыгрывая ревнивую жену.

* * *

Рита стояла у окна будуара, выходившего в патио. Плотные шторы невинного розового оттенка распахнуты, на стекла в причудливой раме падает тень навеса, а за темным рядом колонн жарит солнце, и кажется, что фонтан сыпет не сверкающими брызгами воды, а стразами.

В этом эпизоде Гарина не ощущала дискомфорта, даже уличный зной не донимал ее, укрытую «доспехами» Литы. Ниже — ношенные джинсы со штанинами, неловко отрубленными мачете, и «легко превратившиеся» в коротенькие шортики. Выше — легкая маечка с узкими бретельками, красиво обтянувшая груди.

Женственный, соблазнительный образ грубо правили онеры и причиндалы «расхитительницы гробниц» — с бедра на бедро перевешивался оружейный пояс с кобурами, а стройные ножки были обуты в тупоносые ботинки со шнуровкой и медными оковками.

— Сцена «Прощание»! Кадр три, дубль два!

— Свет! Камера!

— Есть…

«Хлопушка» ударила по ушам резким стуком, будто крокодилья пасть ляскнула.

— Тишина! Начали!

Рита слегка напряглась — Олег опасливо обнял ее за талию.

— Ты была так холодна… — пробормотал он чуть обиженно.

— Остыла, — сухо усмехнулась «Лита», поражаясь тому, насколько киношный сценарий соответствует тошному реалу.

Играть «нелюбовь» оказалось гораздо сложнее, чем страсть, зато не нужно притворяться. А уж до чего доволен режиссер — вообще отдельная песня.

Девушка неслышно вздохнула. «Зыбкого сердца весы» так и не пришли в равновесие. Она как бы поставила ситуацию на паузу. Сколько будет длится отсрочка жизни, неведомо, но и гонять по кругу одни и те же мысли… Чего для?

— Стоп! Снято!

Рита расслабила плечи, и тут Видов растянуто выдохнул:

— О-ох…

Побледнев, он рухнул, с костяным звуком ударившись коленями об пол, уронил голову на грудь, и завалился вбок.

От неожиданности девушка замерла, но лишь на мгновенье.

— Эй! — стремительно присев, она дотронулась пальцами до шеи актера — слабый пульс едва прощупывался. — Врача! Скорей! Олегу плохо!

Тот же день, позже

Гавана, 20-я улица

Трехэтажные корпуса Центральной клиники им. Сира Гарсия больше напоминали отель «три звезды», чем больницу. Внутри всё чистенько, аккуратненько, толпы врачей, улыбчивых или серьезных, а очередей вообще ни одной. Что бы там не шипели «голоса» про Фиделя, но медицина у кубинцев — высшего уровня.

Рита оглянулась. В «скорую» пустили лишь ее с Инкой, а Харатьян с Боярским догоняли на такси — старом «Москвиче-412». Дима что-то горячо, но негромко втолковывал Михаилу. Тот хмуро кивал, соглашаясь. Еще бы… Под Новый год ему «полтинник» стукнет…

Прибрела Видова, и утомленно плюхнулась на мягкий диванчик. Покосилась на Ритин наряд, улыбнулась неловко.

— Хорошо, хоть пистолеты сняла, а то бы всех докторов распугала, — пошутила она натужно.

Гарина мельком отразила улыбку.

— И что доктора говорят?

— Терендят по-испански и латински, — без радости вздохнула Инна. — Консилиум у них…

Рита успокаивающе взяла подругу за руку.

— Да ладно… — Видова усмешливо изогнула губы. — Я, к сожалению, спокойна… Переживаю, конечно, все же Олег не чужой мне, но горя нет. Да и чего заранее оплакивать?

— Тоже верно…

— О, идет! — Инна вскочила, распрямляясь пружинкой.

Рита не спеша поднялась следом. Из кабинета, где продолжал шуметь медперсонал, вышел высокий, худой кубинец, загорелый до черноты.

— Доктор Рамирес! — воскликнула Видова.

А Гарина похолодела — уж слишком серьезное лицо у врача.

— Сеньора… — по-русски и мягко заговорил врач, похоже, испытывая стыд за свою беспомощность. — Всё слишком запущено, сеньора. Впрочем, даже если бы вашего мужа доставили раньше, мы все равно ничем не смогли бы ему помочь. У сеньора Видова — рак мозга, и совершенно неоперабельный…

Инна даже не качнулась, лишь кровь отлила от лица.

— И… — вымолвила она. — С-сколько?..

Эрнесто Рамирес удрученно кивнул, поняв не договоренное.

— В зависимости от того, как будет расти опухоль… От недели до месяца. Но на месяц я бы не рассчитывал. Извините, сеньора…

— Да нет, я понимаю… — промямлила Видова, растерянно оглядываясь. — А… Можно его забрать?

— Да, да, конечно, сеньора! Наши санитары доставят Олего в отель, и поднимут прямо в номер.

— Грасиас… — Инкины губы сломались в жалкой гримасе.

Врач неуклюже поклонился и побрел в ординаторскую, ожесточенно срывая марлевую повязку.

* * *

…Видова переложили с носилок на койку, как неживого. Он еле заметно дышал, иногда открывал глаза, но смутно понимал, где он и кто с ним. Правая рука «Олего» лежала плетью, изредка сжимаясь в слабенький кулак, а левая беспокойно елозила по груди, словно ища потерянное.

— Не одно, так другое, — жалобно причитала Инна, скорчившись на стуле, — не другое, так третье…

Васёнок встал за спинкой кровати, решительно сжав пухлые губы. Не глядя на маму, он наложил ладони на лоб Олега, едва касаясь волос приговоренного.

Гены целителя сработали-таки: больной задышал чаще, глубже, да и взгляд прояснился. Глаза медленно закатились, высматривая своего лекаря — и узнавая Васю. Но не радость отразилась в Олеговых зрачках, а тоска и боль.

Рита покусала губу, и сказала, наклоняясь к Инне:

— Вот что… Позвони Мише.

— Миша на Кубе⁈ — встрепенулась Видова. Ее ресницы изумленно вспорхнули.

— Должен быть. Может, еще в Гаване… Звони!

Подхватившись, Инка засеменила к дверям, а Гарина вышла в коридор, как только затих голос подруги, торопливый и умоляющий.

— Дозвонилась? — небрежно спросила она.

— Да! — выдавила Видова трясущимися губами. — Обещал подъехать…

Последним порог переступил Вася. Он выглядел сильно утомленным, а бледность и круги под глазами старили пятиклассника.

— Заснул, — глухо сказал мальчик, и поднял требовательный, но спокойный и ясный взгляд. — Мам… Дядя Миша — это мой папа?

Рита замерла, чувствуя, как бухает сердце в груди. Инна опустила радик и прислонилась к стене, глядя куда-то вбок.

— Да, — вытолкнула она со стыдом, но и с облегчением.

А Гарина отмерла, и даже чуток повеселела, замечая радостный блеск в глазах мальчишки.

— Только ты не говори… ему, — смущенно молвила Видова, поведя рукою к двери.

— Мне кажется, — медленно проговорил Васёнок, — что дядя Олег знает.

Тот же день, позже

Гавана, Ведадо

Звонок Инны совершенно выбил меня из колеи. Я и без того не знал, куда деваться, а тут еще это… Только закатился в «Ла Флоридиту», где выпивал Хемингуэй, как сразу — беги бегом, чертов Айболит, спасай Риткиного любовничка!

Я кисло переморщился, и даже оскалился от злости. Не на Риту, на себя. В запале можно такого наговорить — всю жизнь потом отмываться будешь.

Мои разум и душа бились на ринге без правил, изнемогая — умом я понимал, что всё — адюльтер, получи и распишись! Но с детским упорством не верил в измену — назло фактам, вопреки всему, что было дано глазам! Изворачивался, сбивая категоричность обвинений неуверенными и безвольными «якобы», «наверное», «вроде». Отчаянно цеплялся за самые смешные и нелепые версии, придумывал массу объяснений, пока не махнул рукой на алгебру с гармонией — и не выцедил изрядную порцию текилы…

Помогло — расслабился, даже как-то просел, будто дохлый осьминог на песке. Да лишь бы отупеть! Голова, правда, ноет, но мы ж целители…

— Cantinero, un granizado, por favor!

И получил высокий стакан холодной воды с ароматом непонятно каких фруктов. Огладил сосуд ладонью, накачивая энергией, но перестарался — мой «гранизадо» взбурлил и расплескался.

«Да пребудет с тобой Сила, джедай хренов…»

* * *

Я очень не хотел столкнуться с Ритой — и страстно жаждал этой встречи. Мозг кипел! Ревность, обида, унижение — с такого варева и свихнуться недолго. Вот и мечталось мне, как супружница всё-всё-всё объяснит, пусть и самым ледяным тоном! Пусть даже бросит меня, но потом, когда всё-всё-всё станет ясным, как летний день.

А вышло так, что киношники заселили почти весь этаж в «Гавана либре» — попробуй, прошмыгни незамеченным. И мы встретились. Почти.

Я углядел Риту издали — она вышла из одного номера, и вошла в соседний. Процокала каблучками, отворачиваясь — и провернула ключ в замке.

— Да пошли вы все! — зло выцедил я, толкая дверь в тот самый номер, который она только что покинула. Ну, разумеется…

Жилое помещение занимала семья Видовых. Инка сильно обрадовалась, завидев меня — прижалась, обволакивая знакомым теплом, бормоча слова лишние, но все равно приятные.

— Спасибо тебе, Мишенька! — выдохнула она с чувством.

— Да ладно… — буркнул я. — Врачи смотрели?

— Смотрели! — часто закивала «Хорошистка». — Сказали — рак мозга. Неоперабельный… — голос ее стал упадать. — Олегу меньше месяца осталось. Неделя, может…

— Ничего, — сухо сказал я. — У нас свои методы. Да, Вася?

— Ага! — кивнул мальчик, как-то странно глядя на меня.

— Будешь ассистировать.

— Ага! Я уже пробовал… немножко.

— Стоп! — нахмурился я, вглядываясь в его лицо. — Устал сильно?

— Да так… — замялся Васёнок. — Чуточку.

— Вижу, какую чуточку, — заворчал я. — Вон, бледный весь! Посиди лучше в сторонке, побереги свои извилины. Они тебе еще пригодятся.

Было видно, что мальчик огорчен, но он послушно залез в кресло у окна. На мягкий подлокотник изящно присела Инна, по-прежнему сплетая и расплетая пальцы. А я закатал рукава, в прямом и переносном смысле.

Олег глянул на меня снизу вверх, и — вот странность! — он испытывал по отношению ко мне вовсе не вину, а горечь. Мысли читать я разучился, и слава богу (на фиг мне такой бонус!), но сканировать эмоции, перепады психического настроя — это со мной с детства.

«Может, наш Олежа просто не видит ничего особенного в том, чтобы развлечься с чужой женой?» — подумал я, накручивая себя, и оборвал рефлексии. Не время! Обещал спасти — спасай.

Сперва я напитал мозг Видова энергией, ускорил иммунитет, подстегнул все жизненные процессы, а потом закрыл глаза (свои, разумеется!). Не знаю, как там иные хилеры с экстрасенсами… экстраскунсами… А я вот не могу толком объяснить, что и как… животворю.

Зловещая астроцитома угнездилась в Олеговой голове в чрезвычайно неудачном участке мозга — между корой и подкоркой. Я видел ее… не зрением… как кругляш темноты. Его надо было «засветить»… Чего ж тут непонятного, верно?

Минут пятнадцать я возился, пока мрачное траурное пятно не съежилось, меня цвет на темно-серый, местами белесый.

— Вася, подойди, — сказал я напряженным голосом. — Наложи руку… Чуешь?

Мальчик здорово сосредоточился.

— Похоже на серую кляксу! — вытолкнул он.

— Правильно! Долечишь ее за меня. Еще дня два… или три, пока вовсе не «сотрется». Но недолго! Как только почувствуешь усталость — сразу прекращай сеанс! Лучше потом лишний день-другой полечишь. Понял?

— Понял, — серьезно кивнул Васенок. — А ты… Вы?

Я сделал вид, что не заметил оговорки.

— А мне пора. Инночка, пока!

— Пока-пока! — расцвела Видова, вскакивая с кресла, но не решаясь приблизиться. Ну, глаза ее сказали достаточно…

Выйдя в коридор, я сначала услышал радостный визг. А уже потом мою тушку чуть не сбила Юлька.

— Папусечка! Папусечка! — девчонка повисла на мне, болтая ногами и радостно смеясь. — Вот здорово!

— Привет, Юльчонок! — я закружил дочку, и подхватил ее на руки.

— Я уже большая, папочка! — зарумянилась она. — Тяжелая!

— Юлиус, — мой голос звучал проникновенно, — ты для меня останешься маленькой, даже когда вымахаешь в двадцатилетнюю дылду!

— Дылду! — девочка хихикнула, и крепко обняла меня за шею. — А маму ты видел?

— А как же! — бодро отозвался я, и вернул Юльку на пол.

— Папусечка-а… — доча оглянулась на Васёнка, неуверенно маячившего у дверей, и решительно схватила его за руку. — Пап, мы всё знаем! Вася — мой брат?

Усмешка моя вышла кривоватой.

— А зачем спрашиваете, раз знаете?

— А нам хочется, чтобы ты сам сказал! Да, Вась?

Мальчик смущенно кивнул, а я опустился на корточки, и притянул их обоих к себе. Не скрою, это было приятно — ощутить родство, вот так, напрямую. Слышать, как колотятся маленькие сердечки и чувствовать взволнованное дыхание детей. Моих детей.

А их мамы — потом.

Глава 8

Понедельник, 27 марта. Вечер

Карибское море, борт д/э «Бриз»

«Хорошо, хоть вахту стоять не надо, — дремотно подумал я, растягиваясь на койке, — и что судно, а не корабль!»

Каково это — сидеть за броней, в стальной коробке, как шпрот? Иван хвастался еще, что у него-де своя каюта на «Риге»… Ага!

Легкие дуновения вентилятора и закатные цвета лампочки аварийного освещения… А тут — вон какая красота!

В раздраенный иллюминатор подмахивал ветерок, игриво колыша занавески, и били навылет алые лучи заходящего солнца. Извечный шум набегающих волн поневоле клонил в сон, а слабая качка баюкала. Что еще нужно для счастья ленивой особи рода человеческого? Гальюн напротив, камбуз рядом…

Однако внутренний непокой не давал забыться. И навеянная дрёма лупилась с меня, как дешевая позолота.

Рывком я сел, и глянул на море. Смотреть там было особо не на что — кругом шумливая вода. Волнуется, перекатывается плавными, обливными складками, как плиссированная юбка…

Правда, Ромуальдыч с Гириным живо спелись — тягали из «флибустьерского дальнего синего» рыбку большую и малую. Божественно вкусную в жареном виде.

Я откинулся спиной на переборку, и сложил руки на животе. Не самая героическая поза, да плевать…

Вчерашний разгул эмоций ожидаемо сменился жалким «депрессняком». Смешное негодование «рогоносца» истощилось, увяло, вытесняясь пугающим чувством непростительной ошибки. Может, даже непоправимой.

Не знаю, что там реально происходило, на чертовой асьенде, но уж точно не то, что я себе напридумывал! Усмешка скривила мои губы.

«Вчера рычал, сегодня скулит…»

В узкую дверь каюты легонько постучали.

— Ворвитесь! — скучно отозвался я.

Внутрь заглянул Вайткус, похожий на борца в тяжелом весе.

— Етта… Разрешите войти?

— Уже нахватались у нашего лейтенанта? — в мой голос густо подмешалась ехидца.

— У капитан-лейтенанта! — весомо поправил Ромуальдыч, переступая комингс.

— О, как! — подивился я. — Это когда ж он успел?

— А вот! — загордился боцман своим «крестником». — Выучил матросиков, как полагается. Те поначалу матом стонали, а сейчас носы дерут — героически отразили налет вражеской авиации! Ваня говорит, налюбоваться не мог — все сосредоточились донельзя, уставные скороговорки наперебой: «Цель высотная… Взять на сопровождение… Скорость… Дальность… Курс… Цель поражена!» Кондёры поддувают свежачка, а все мокрые от пота, словно в море окунулись…

— Молодцы, — кивнул я, и вежливо добавил, чтобы поддержать разговор: — Могу поспорить, что «вражескую авиацию» суданцам Штаты подкинули.

— Ну, а кто ж еще? — усмешливо фыркнул Вайткус. — «Фантомы» и «Ф-111». Сначала они, вроде как, Каиру достались, а египтяне их живо Хартуму передарили. И пошла веселуха… Етта… К-хм… Я, вообще-то, за другим зашел. Ты чего смурной такой, а?

Что-то сжалось внутри, всколыхнулось, нагоняя унявшуюся было тоску.

— Да-а… — поморщился я, отводя глаза. — Нелады с Ритой.

— Умгу… — глубокомысленно заключил Ромуальдыч. Оседлав стул, он сложил руки на спинке, и с выражением продекламировал стишки, ходившие среди «молодежи и студенчества»: — «Всё может быть, всё может статься — с женою может муж расстаться. Но чтобы бросить пить… курить… Нет, еттого не может быть!»

— Ирма плохо влияет на деда…

— Язвим? — ухмыльнулся Вайткус… — Да нет, всяко быват… Помню, как мы с Мартой поцапались. Поэма! Эпическая! Етто было… Во! — удивился он. — Ровно двадцать лет назад! Ну, да, в шестьдесят девятом. О-хо-хо… В общем, появилась у меня другая женщина…

— Молоденькая? — заинтересовался я.

— Ну-у, я бы так не сказал… Сорок пять ей было. Но выглядела вдвое моложе — стройная, живот плоский, как у девчонки — не рожала же, а груди — во! — ладонями Ромуальдыч изобразил, как минимум, восьмой размер. — Зато спортивна-ая — с избытком! Нет, по ночам всё было в порядке… К-хм! А вот днем… У меня же весь спорт — етто шахматы, а Маше движуху подавай! Зимой она на лыжах, да с горки, да со свистом! И на Домбай я ее возил, и на Медео… Да и летом Машу тянуло туда же — «за темные леса, за высокие горы». Альпинистка моя, скалолазка моя… — он помрачнел. — Загоняла меня совсем! Я же ей все канаты лично ощупывал, узлы затягивал, а она всё выше, всё быстрее… Ну, я и взбеленился. «Да дай ты мне отдохнуть спокойно!» — ору. А Машка… И где она только слов таких нахваталась? Самое приличное выражение помню — «мерзкий старикашка»! А на другой день аукнулось ей «быстрей и выше»… Не я узлы вязал! И страховал не я. Маша метров двести летела со скалы. И… Уж не знаю, о чем думала она, когда падала, а мне вот до сих пор неймется — скребет совесть. Бросил же… Не проследил… Не позаботился… Не обеспечил… — на его сильное, загорелое и обветренное лицо пала угрюмая тень. — Такие вот дела, Миша… А потом еще слух прошел, что я овдовел! Хех! Так мы с Машей жили «во грехе», как дочка ворчала, я ж не разводился… А, когда вернулся с Кавказа, с похорон, меня встретила Марта. И стали мы жить-поживать, да добра наживать… Как будто и не было ничего. Марточка ни разу не напомнила мне о «загуле», а вот простила ли? Понятия не имею, а спрашивать боюсь. Вдруг, да узнаю о себе что-нибудь такое, о чем старался забыть, и у меня даже получилось… Ладно, пойду! — шлепнув мозолистыми ладонями по спинке стула, Вайткус резко встал, кивнул добродушно, и вышел, притворив за собой дверь.

Я тоже поднялся рывком, брезгливо передергивая плечами.

— Хватит нюнить, отрок во вселенной! — отражение в зеркале презрительно оттопырило губу. — Тебе девяносто лет, мерзкий старикашка, ты втрое взрослее Риты, а ведешь себя, как инфантильное чмо!

Шагнув к иллюминатору, я подставил разгоряченное лицо свежему порыву. Вобрал полные легкие соленого воздуха, приправленного йодом и волнующим, зовущим благоуханием южных широт.

— Всё будет хорошо и даже лучше!

Шаловливое дуновение ветра подхватило и унесло яростный задор.

Вторник, 28 марта. Утро

Гавана, Ведадо

Инна встала рано, по обычаю начиная день с чашечки кофе. Желательно — бутербродик к нему, а лучше — парочку…

Она тихонько налила большую чашку ароматного кубинского кофию, щедро забелив сгущенкой, и вышла на балкон.

Гавана просыпалась вяло и неохотно. Ложились здесь поздно, загулявшись до ночи, а трудились без особого энтузиазма. Разве что в горячке сафры кубинцы лили пот — целыми школами, институтами, заводами выезжали на плантации госхозов, как раньше в Союзе «на картошку» ездили. Только здесь иная культура — на Кубе рубят сахарный тростник.

Инна отпила из чашки, и ясно улыбнулась будущему. Завтрашний день нисколько не тревожил ее. Что бы ни случилось, какой бы стороной не повернулась жизнь, Васёнок всё равно останется с нею. И это самое главное, то, что математики зовут «необходимым и достаточным». А остальное — ерунда.

Не зря же мудрец сказал: «Что ни делается, всё к лучшему».

Машинально поправив расплетшуюся косу, девушка вернулась в номер, ступая на цыпочках. Васёнок дрыхнет, а Олег…

Инна прошлась босиком по мягкой ковровой дорожке, и заглянула в комнату. Видов не спал.

Закинув руки за голову, он глядел в потолок, то собирая морщины движением бровей, словно поражаясь собственным мыслям, то хмурясь легонько.

— Доброе утро, — вежливо сказала девушка.

Олег промолчал, все такой же задумчивый и спокойный, а затем осторожно, помогая себе руками, сел и свесил ноги, нашаривая пальцами тапки.

— Я не спрашиваю, почему ты не сказала правду, почему скрыла, что Вася — Михайлович, а не Олегович. Понимаю. — Он медленно, в несколько приемов, натянул футболку. — Закончим съемки, я подам на развод.

— Ладно, — ровным голосом ответила Инна, покачивая пустой чашкой.

Она ощущала неловкость, стоя в дверях, но удалиться не хотелось еще больше. Уход выглядел бы, как равнодушное согласие с житейским проигрышем. А ведь тринадцать лет вместе — изрядный срок. И рвать прошлое, как фотокарточку, нельзя…

Инну спас щелчок незапертой двери — в номер шагнул растрепанный Гайдай. Поправляя очки, он оглядывался суетливо и диковато.

— Буэнос диас! — режиссер развел руки, и хлопнул в ладоши.

— Буэнос! — оживилась сеньора Видова.

— Олег, как ты? — на секунду озаботился гость.

— Нормально… — кряхтя, Видов медленно встал, цепляясь за спинку кровати.

— Значит так… — Гайдай плотно соединил ладоши, и приложил пальцы к губам, словно размышляя о тщете всего сущего. — Олег, три дня тебе — отлежись, как следует. Хватит?

— Вполне, — кивнул актер, взглядывая в сторону комнаты, на пороге которой стоял заспанный Вася, кутаясь в простыню. — И доктор есть… — невесело хмыкнул он. — М-м… А съемки?

— Я забираю наших женщин, — решительно махнул рукой режиссер, — и еще Диму, и… да, и Михаила Сергеевича. И оператора! Слетаем в Рио, снимем один эпизод… — небрежно добавил он, хотя Инна различила в его тоне плохо скрытое ликование.

— Ух, ты-ы! — восторженно затянула она. — Ну, ничего себе!

— Да-а! — залучился Гайдай. — Только вы не слишком обольщайтесь, Инночка. Снимать будем! Индейские пляски, где-то там, в амазонских дебрях. — Глаза за сильными очками залоснились. — Вы только представьте себе: ночь, луна, костры… Рокочут барабаны, извиваются смуглые тела в одних длинных травяных юбках… Картинка!

— Здорово как! — восхитилась Инна. — А мы? Мы там будем танцевать?

— Обязательно! — коварно улыбнулся Леонид Иович. — В одних длинных травяных юбках!

Среда, 29 марта. Позднее утро

Рио-де-Жанейро, авенида Атлантика

«Ил-62» авиакомпании «Кубана» сел в аэропорту Галеан вечером, и ничего, кроме зарева огней, Рита не углядела за окнами такси. Поселили их в отеле «Атлантико Тауэр», трехзвездочном, но точно не хуже «Гавана либре».

Кутерьма с заселением «руссо туристо», билетами, бумагами длилась часов до одиннадцати, пока, наконец, Леонид Иович не помахал картинно бланком разрешения — киногруппе дозволялось посетить деревню племени тапирапе.

И всё это время белые женщины, хоть и загорелые, терпеливо и кротко ожидали, когда же их отпустят на знаменитый пляж…

Да нет, какие уж там кротость и терпение! Изнывали они, теряя веру в людей — и бросились к подкатившему «Икарусу» наперегонки.

* * *

Копакабана не слишком поразила Риту. Берег, как берег… Блещущий океан впереди, строй пальм за спиной, пошевеливавших перистыми листьями вдоль авениды Атлантика. Изумрудные валы шумно накатывались, шурша белоснежными оборками пены, но звуки прибоя еле слышны — уж больно широка полоса мельчайшего песка, что так приятно ласкает и греет ступни. А золотистая дуга пляжа выгибается на километры…

Девушка скупо улыбнулась. Видимо, былая подавленность усохла, скукожилась перед явленной красотой на границе суши и воды! Весь перелет из Гаваны она думала, вспоминала, анализировала. Сколько длилась не назначенная встреча с Мишей? Там, в асьенде? Секунды!

Что можно понять за столь короткое время? Какие выводы сделать? Да еще в той буре эмоций, что захлестнула и его, и ее?

Они обязательно встретятся, в Щелково-40 или в Москве, да где угодно! Вот тогда и объяснятся…

Только первый шаг пусть сделает Миша.

Рита повела уголком губ в ироничной полуусмешке. Да, горечь обиды жжет, разъедает по-прежнему, но слезы высохли…

— И это март! — восторженно завопила Наташа Гусева. — Представляете⁈

Мокрая и счастливая, девушка растянулась на песке. «Алиса» выбрала красный купальник, Аня дефилировала в черном, Инне подошел белый, а Рита натянула синий бикини.

Проклова с Терентьевой, как дамы взрослые и солидные, щеголяли в закрытых купальниках, но притягивали жаркие взгляды местных и заезжих мачо ничуть не слабее девчонок.

— Всегда для меня было загадкой, — вымолвила Гарина, пряча глаза за черными очками, — женщина в купальнике одета? Или раздета?

Инна прыснула в ладошку.

— Во-во! А ты еще переживала! Ой, да как же я, вся такая голенькая, ай-я-яй! Глянь! — она повела рукой. — Сплошное ню!

Смуглые от природы или загорелые бразильянки крутили попами со всех сторон. Белозубые и жизнерадостные, они дефилировали поодиночке и дружными компаниями, нежились на мякоти песка или бежали навстречу искрящимся, переливающимся волнам — налитые шары грудей увесисто подпрыгивали, словно вырываясь из тонких полосок ткани.

— Инн… Давно хотела тебя спросить… А как я, вообще, получила главную роль? Там же столько актрис пробовалось… Актрис!

Видова засмеялась, колыша приятными округлостями.

— О, да! Целая толпа набежала! А потом… — в ее голосе зазвучали нотки зловещие и даже замогильные: — Гайдай собрал нас на «тайную утреню» — в пятницу, тринадцатого января…

…Комната для совещаний в громаде «Мосфильма» отыскалась легко, и даже гул голосов почти не долетал. Зато батареи грели изо всех сил, нагоняя жару обширному полупустому помещению. Видов с Харатьяном первым делом отворили форточки, впуская свежий морозный воздух, пахнущий снегом и мерзлой хвоей.

Так называемый слабый пол представляли двое утвержденных исполнительниц — Инна Видова и Анна Самохина. Они вдвоем оккупировали старый скрипучий диван, а мужчины удовольствовались стульями.

— Вот вам гардероб… — запыхтел Гайдай, с трудом отпирая дверцу тихо рассыхавшегося шкафа. — О, даже вешалки есть! Дима, прими у девушек шубки.

— Мадмуазели… — по-светски склонился Харатьян.

— Извольте, мусью, — томно молвила Инна, передавая меховые изделия.

Аня хихикнула стесненно, чувствуя себя новенькой в незнакомом классе.

— Так, ну что… — Леонид Иович нервно потер ладони. — Доброе утро, мальчики-девочки, со старым вас новым годом! Э-э… — он замешкался, словно желая добавить пару слов, но передумал, и махнул рукой. — Начнём, пожалуй. Я пригласил вас, товарищи, с тем чтобы сообщить наиприятнейшее известие: мы будем снимать новый фильм! Предвосхищая вопрос: «А чем же мы раньше занимались?», отвечу заранее: хорошенько подумав, я решил изменить традициям — снимать будем не комедию. И на это есть свои причины…

— Леонид Иович! — любопытный Харатьян вскинул руку, как на уроке. — А что тогда? Неужто детектив?

Гайдай неопределенно покрутил кистью.

— М-м… Скорее приключенческий боевик с элементами эротической мелодрамы!

Лица мальчиков вытянулись в удивлении, у девочек зардели уши.

— Э-э… А почему вдруг такой… странный жанр, Леонид Иович? — осторожно спросил Видов.

Гайдай таинственно заулыбался.

— Олег, вы верите в случайные совпадения?

— Заинтриговали вы нас, — по-хорошему растревожился Дима, — сплошные загадки!

Режиссерская улыбка обрела элегический оттенок.

— Знаете, ребята и девчата… — начал Гайдай проникновенно. — Вот, чем дольше живу на этом свете, тем меньше верю в совпадения… — он шумно вздохнул, и взгляд его, обращенный в прошлое, затуманился. — В середине декабря возвращался я из Одессы, но застрял в аэропорту почти на сутки — погода нелётная, Москва не принимала. С большим трудом, да и то по знакомству, удалось поменять билет на Ленинград — там в кои-то веки погода была лучше, чем в столице. Ну, раз такая оказия, решил я заскочить заодно к коллегам на Братьев Васильевых, а вечером на «Стреле» домой. Всё продумал, хе-хе… Объявили, наконец, посадку, сажусь я в кресло — и вижу в сетчатом, таком, кармашке передо мной книжку, потрёпанную, в газетку обёрнутую. Достал, открыл — а это «Расскажи мне, как живешь» Агаты Кристи!

— А-а! — оживилась Инна. — Это про археологическую экспедицию… куда-то в Сирию, да? Я читала как-то, очень необычно написано!

— Вот! — вздернул палец Леонид Иович, азартно блеснув стеклами очков. — Ты читала, а для меня та повесть была как… как открытие, что ли! Откровение даже! Читаю, и вижу, что текст, поля — всё красным карандашом исчиркано — разбивка по сценам. Стало быть, думаю, кто-то из наших забыл. Ну, детективчик я проглотил на одном дыхании, и, пока читал, в голове сложилась концепция совершенно новой картины…

Харатьян нетерпеливо заелозил.

— Леонид Иович, а книга-то чья была? Нашли?

— Ну, так… Чем я хуже Эркюля Пуаро? — взмахнул Гайдай костистыми руками. — Я ещё в Ленинграде напал на след! Позвонил Славе Говорухину — он у нас по Агате Кристи большо-ой специалист. И что вы думаете? Книгу, оказывается, посеял его же студент, а сценарий по «Расскажи мне, как живешь» — тема диплома! Ну, встретился я с этим молчелом, показал сценарий, Яшин и Мориса[9] — он обеими руками «за»! Третьим будет… А теперь слушайте и вы, мальчики-девочки… Надеюсь, «В поисках утраченного ковчега» Спилберга все смотрели? — «мальчики-девочки» утвердительно закивали, и режиссер возбужденно потер ладони. — Тогда представьте себе немного другую историю, где учёный археолог — это Мэрион Рэйвенвуд, а Индиана Джонс — её помощник на подхвате. Плюс любовь-морковь и немного эротики. Это и есть моя задумка! «Расхитительница гробниц»! Звучит?

— Звучит, — оценил Видов, и поинтересовался: — Леонид Иович, а вы уже прикинули, кто будет играть эту… м-м… археологиню?

Инна благодарно улыбнулась мужу, Гайдай же огорченно крякнул:

— В том-то и проблема! К сожалению, роль не для Ани и не для Инны. Мне нужна девушка выше среднего роста, стройная, спортивная брюнетка с большими тёмными глазами и, что не менее важно, реально обладающая аналитическим умом и интуицией исследователя. Понимаете? Она должна не играть интеллектуалку, а быть ею! Вон, режиссер «Человека-амфибии» искал на роль Гуттиэре «девушку, в глазах у которой небо». А в черных жгучих очах «Расхитительницы гробниц» должна гореть жажда новых знаний, как у Марии Кюри, только что открывшей радий! Вопрос: где ж ее взять, такую?

Инна медленно выпрямилась.

— Леонид Иович, я знаю ответ! — решительно заявила она. — У меня есть подруга, которая идеально подходит под ваше описание. И у нее «вайтлс» 95 — 56 — 95, а рост — сто семьдесят один!

— Да? — по ребячьи обрадовался мэтр. — И как зовут вашу подругу?

— Рита Гарина, она моя одноклассница. Да вы видели её на премьере! Помните? «Снежный человек и другие»? Только… есть одна проблема. Рита — не актриса.

— Гарина… Гарина… — призадумался Гайдай, запуская руку в седые лохмы. — Не помню. А кто она, вообще?

— Старший финансовый аналитик в Госплане, кандидат экономических наук. В списке приглашённых Рита была тогда под девичьей фамилией — Сулима. Гариной она стала через год.

— Га-арин… Миша? — встрепенулся Леонид Иович, лукаво щурясь. — А это не тот ли молодой человек, что как-то в Одессе уговорил меня взять на пробы Инночку Дворскую?

Девушка зарделась.

— Д-да… Миша Гарин… Он тоже был на премьере.

— Ага… Кажется, я припоминаю… — затянул Гайдай. — Это, наверное, та девушка, что с ним рядом сидела, очень эффектная и такая… м-м… фактурная. Итальянцы всё ей восхищались, догарессой называли!

— «Ночь тиха, в небесном поле ходит Веспер золотой, — с выражением продекламировал Харатьян, и подпустил улыбочку: — Старый дож плывет в гондоле с догарессой молодой…»

— Ди-има, — комически изумился Видов. — да ты, оказывается, поэт!

— Темнота-а! — презрительно фыркнул Дмитрий. — Это же Пушкин!

Не слушая их, Леонид Иович хищно заворковал:

— Инночка, а ты можешь уговорить свою одноклассницу встретиться со мной?

— Можно попробовать, — тряхнула челкой девушка.

Достав радик из сумочки, она набрала Ритин номер…

… — Вот так мы тебя и затащили на проект, — Инна повернулась набок, круто изгибая бедро, и сказала отрывисто: — Можешь разлад с Мишей на меня валить! Если бы не я, ты бы не угодила в эту… в это кино!

— Да всё у нас с Мишей нормально… — промямлила Рита.

— Ага! — фыркнула Видова. — А то я не вижу! — медленно завалившись на спину, она раскинула руки, загребая горячий песок, и проворчала, отводя взгляд: — Не бойся, не влезу между вами… Не утешу Мишу, не уведу. Я и так кругом виновата…

Гарина села, вытягивая ноги и пошевеливая пальцами.

— Ни в чем ты не виновата, Инна, — ее голос звучал серьезно, хотя и чуточку печально. — Нет, я помню, как психанула тогда! Вас же тянуло друг к другу, как магнитики с разными полами… полюсами! И — Васенок… — девушка увяла.

— Э! Э, подруга! — Видова приподнялась, опираясь на локти. — Ты сейчас еще договоришься, что Миша станет выбирать между Васей и Юлей! — сердито высказалась она. — Нет, ну, конечно, я рада, что Миша хорошо относится к сыну! Может, и любит по-своему… Но я ведь тоже не без глаз! Как Мишка носится с Юлей, как балует… Ну? Типичная же «папина дочка»!

— Ох, Инна… — жалобно заныла Рита. — Такая сумятица в голове! Всю свою жизнь пересматриваю, перебираю, копаюсь в себе…

— Интеллектуалки! — с крестьянским превосходством фыркнула Инна. Энергично встав, она отряхнула песок. — Надо просто жить, и всё. Пошли!

— Куда? — флегматично отозвалась Гарина.

— Купаться! Окунешься — и все пройдет!

— Не хочу…

— Пошли, кому сказала!

Ухватив подругу за руку, Инна потащила ее к океану.

— Побежали!

Две красивые девушки в белом и синем намеке на одежду бросились наперегонки, хохоча дуэтом. Мулаты в намокших «боксерах», кидавшие мяч, проводили их зубастыми улыбками.

Там же, позже

Рита неторопливо дефилировала по авениде Атлантика, поглядывая то налево, на плотно сбитый ряд дорогущих отелей, то направо, где золотился пляж, стыдливо прикрытый аллеей пальм.

Девушка впервые ощутила зыбкий покой. Всё как-то улеглось в душе…

Она улыбнулась, поймав себя на том, что в воображении то и дело возникает образ песочных часов. Да, какое-то внутреннее подобие чувствуется. Осыпался песочек в часиках, иссяк — и перевернулась стеклянная колба, потекло время заново, зашуршало, посверкивая колючими песчинками секунд…

Гарина длинно, освобожденно вздохнула.

Обида все еще язвила, легонько растравляя память, но вот тоска улетучилась — сменилась ожиданием. А ждать всегда легче, ибо жива надежда.

«А вера? — подумала Рита, смутно улыбаясь. — А любовь?»

О, лучше не касаться устоев бытия, а брать пример с Инны, живущей здесь и сейчас, полностью и без остатка «на потом»!

Видова вышагивала рядом, безмятежно помахивая сумочкой. Оглянувшись на отставших Аню с Наташей, Леной и Нонной, сказала вполголоса:

— Олег на развод будет подавать.

— Да ты что⁈ — Ритины глаза распахнулись, неприятно дивясь и жалея.

— Ой, да ладно! — Видова бесшабашно взмахнула рукой. — Чего ты? Это же лучший выход для всех! И Миша выиграет… — она покосилась ведьминским поглядом, и заключила самым невинным тоном: — Сразу и двое детей, и две женщины… Да шучу я, шучу! — хихикнула Инна, и серьезно рассудила: — Гораздо лучше иметь три жены.

— Да ну тебя!

Подруга-соперница залилась серебряным смехом, и крутанулась, раздувая легкое платье колоколом. Резко остановившись, она подергала Гарину за короткий рукав.

— Рит, смотри! Да не туда! Вон!

Рита перевела взгляд… и увидела свою Юлю. Короткое белое платье очень шло большим темным глазам девочки и ее густым волосам иссиня-черного цвета. Мир вокруг затеял плавное кружение…

— Юлька! — ахнула девушка. — Ты как… здесь⁈

Прелестная бразильяночка лет десяти, шагавшая навстречу, недоуменно улыбнулась.

— O que disse, senhora?

У Риты разом отлегло. Задышав, вглядевшись в приятные черты девочки, она узнала в ней саму себя — точно такую, какой была в третьем или четвертом классе.

— Не может быть… — ошеломленно вытолкнула Рита.

— Подожди, щас разберемся! — деловито сказала Инна, и окликнула Терентьеву: — Нонночка! Кто-то хвастался, что знает португальский…

— Да не то, чтобы в совершенстве… — смутилась актриса. — Мой бывший читал Камоэнса в подлиннике, а я — так…

— Спроси эту девочку, как ее зовут! — затеребила ее Видова.

— Красивенькая… — подрастерялась Нонна. — На нашу Риту похожа…

— Да в том-то и дело, что вылитая Ритка! Я же с ней училась, знаю!

— Но… так же не бывает! — воскликнула Проклова, и в ее глазах зажглись огоньки жадного любопытства. — Или бывает?

— А мы сейчас проверим! Нонна!

Терентьева с великолепным изяществом склонилась к юной незнакомке, и вопросила, очаровательно улыбаясь:

— Como te chamas, miuda[10]?

Девочка смущенно оглядела целый отряд красоток, и пролепетала:

— Марина Сильва де Сетта!

Медленно, но четко складывая слова, Нонна выяснила, что маму Марины зовут Вера Сетта, что она местная актриса, а папа малышки — Фернандо Баккарин. Он итальянец из Венето, и журналист.

Освоившись с необыкновенным и поразительным, Рита присела сама, пытая свою «копию», знает ли та английский.

— Yes, mam! — просияла девочка.

— When I was little, — восхитилась Гарина, — I looked exactly like you!

— You’re still very pretty! — захихикала Марина, и доверчиво потянула из-за выреза цепочку со старинной подвеской. — Here, look what my dad gave me! He said it was a memory of my great-great-geat-great… grandfather[11].

— Ух, ты… — пробормотала Рита, кладя на ладонь украшение — потертую золотую монету, закатанную в ободок из белого драгметалла. На ее реверсе-«орле» тускло блестел крошечный Иисусик, вписанный в овальный нимб с восемью звездами, а на обратной стороне отливал бородатый старец в странной шапке, похожей на перевернутую туфлю. Он преклонял колено перед каким-то святым, а тот вручал ему штандарт.

— Древность какая… — выдохнула Проклова зачарованно.

— Оn the coin is my great-great-great… — торжественно сказала девочка, явно гордясь. — My grandfather[12]!

— Не понятно, что написано, — пригляделась Рита. — Буквы какие-то… Эх, Изе бы позвонить… Он осенью кандидатскую защитил.

— Слыхала, — кивнула Инна, и подняла на подругу недоумевающий взгляд. — Ну, так звони! Чего ты?

— В Москву? — Ритины бровки вскинулись недоумевающим домиком. — С Кубы и то связи нет.

— Балда-а! — ласково пропела Видова. — Это, потому что кубинцы секретничают, а отсюда можно! Мой папа, когда возвращается с зимовки, всегда до нас дозванивается — из Рио или из Монтевидео… Звони!

— Ла-адно… — Гарина неуверенно потянула радик из сумочки. — Попробую…

После третьего гудка ответил бодрый голос Динавицера:

— Алё! Привет, кинодива! А ты где?

— Я из Рио-де-Жанейро! — заторопилась Рита. — Изя, ты можешь перевести надписи со старинной монеты? Его носит одна молодая особа… м-м… ну, как бы в память о далеком предке…

— Не вопрос! Щас, листочек только найду… Диктуй!

— Я по-английски, ладно?

— Минуточку, — замычал Изя, пародируя Шурика из «Кавказской пленницы», — я з-записываю…

— Ой, Изя… — глухо донесся Алькин укор.

— На громкую связь! — грозно скомандовала Проклова. — А то нам не слышно!

Рита послушно исполнила веление подруг.

— SIT… T… XPE… DAT… — она внимательно считала буквы по краю реверса. — Записал? А сейчас — с аверса… С решки!

— Диктуй!

— MAR… FALR… S… M… VENETI. Тут всё.

— Алё! — послышался голос Диновицера, отчего-то подсевший. — Внимаешь?

— Изо всех сил! — подластилась девушка.

— Слушай, Ритуля, — сдержанно выговорил кандидат исторических наук, — ты, случаем, текилы не перебрала? Или что там в Рио хлещут? Ром?

— Да нет, мы мороженое только… — залепетала Рита, теряясь.

— Ой, Изя, ну ты как скажешь! — выразила трубка Алькино недовольство.

— Да вы не понимаете! — взорвался кандидат. Посопев, он утих, и продолжил обычным голосом, хоть и подрагивавшим от волнения. — На вашем дукате написано: «SIT TIBI CHRISTE DATUS, QWEM TU REGIS ISTE DUCATUS», что означает: «ХРИСТОС, КОТОРОГО ВЫ ИЗБРАЛИ, ЧТОБЫ СИМ УДЕЛОМ ПРАВИТЬ». Ну, это обычная средневековая фигня, а вот на аверсе выбито: «MARINO FALIER, SERENISSIMA RESPUBLICA VENETIANA», то есть «МАРИН ФАЛЬЕР, СВЕТЛЕЙШАЯ РЕСПУБЛИКА ВЕНЕЦИЯ»! Дошло? — расслышав молчание, Изя вздохнул. — М-дя… Это инаугурационный дукат Марина Фальера, мятежного дожа! Таких монет… Да их во всем мире и полдесятка не наберется!

Девушки, голова к голове, приникли к радиофону, заговорив, заныв вразнобой:

— Дорогой, наверное, да?

— Расскажи, Изечка, расскажи-и!

— Про дожа!

— Ага!

— Ну, пожа-алуйста!

— Да чего там рассказывать… — мигом заважничал Динавицер.

— Ну, Изя-я!

— Ладно, ладно! Я по-быстрому. Это случилось в четырнадцатом веке. Марино Фальеро было тогда восемьдесят лет… Ну, так его имя звучит по-итальянски, а на венецианском наречии он — Марин Фальер. Так вот, этот старикан женился на молоденькой красавице, девятнадцатилетней Анджолине. И как раз его выбрали дожем! Ну, дед по обычаю устроил карнавал в своем палаццо, и тут один молодой наглец, Микеле Стено, прилюдно целует его жену в алом маскарадном костюме! Гости в шоке, мажора выгнали взашей, и тогда этот придурок не придумал ничего лучше, чем напакостить — пробрался во Дворец дожей, и на спинке дубового кресла Марина, прямо в зале Совета Десяти, нацарапал: «Фальер содержит красавицу-жену, а тешатся с ней другие». Это было стра-ашное оскорбление! Его смывают только кровью, но Микеле не осудили на смерть, приговорив лишь к годовому изгнанию — уж больно знатные у того родители были. А дож в Венеции ничего не мог! Он царствовал, но не правил! Вот тогда взбешенный Фальер и возглавил заговор, желая стать князем и навести в Венеции «орднунг унд дисциплин». Однако дожа предали. И в тысяча триста пятьдесят пятом году отрубили голову… Вот, такая вот история.

— Здорово… — выдохнула Терентьева, смакуя раскрытую тайну.

— Ритуль, — раздался вкрадчивый голос Изи, — а ты не в курсе, кто отец этой… м-м… молодой особы?

— Ее зовут Марина Сильва де Сетта. А папа у нее — итальянец! И как раз из Венето!

— А-а! Ну, тогда все понятно! Фальер — ее пра-пра-пра…

— Спасибо, Изечка! — промурлыкала Инна.

— Пожалуйста, Инночка! Пока-пока! Чмоки-чмоки в обе щеки!

— Я вот тебе дам «чмоки-чмоки»! — тенью зазвучал гневный голос Альбины. — Ишь ты его!

— Да я ж фигурально!.. — заюлил кандидат наук, и радик затих.

Хихикая, Инна вернула «ВЭФ» Рите.

— Что-то ты опять задумчивая! — подозрительно сощурилась Видова.

— Вспомнила одну вещь… — Рита пальцем огладила дукат, висевший на груди улыбнувшейся Марины.

— Какую?

— Где я видела точно такую же монету…

— Где⁈ — навострили ушки актрисы.

— В сундуке моей бабушки…

Общий вздох провеял, растворяясь в лучезарном воздухе.

Глава 9

Четверг, 30 марта. Вечер

Бразилия, Мату-Гросу

Если честно, то Рите было страшновато. Штат Мату-Гросу, куда залетел их маленький самолет, похожий на белый «кукурузник», считался самым неосвоенным и малоисследованным. Скалистые предгорья Анд кругом, да мутные реки, в которых черт знает что водится, а всё остальное пространство тонет в дебрях сельвы.

Пилот двухмоторного «Эмбраэр-Шингу» умудрился сесть на просеку в лесу, что тянулась от травянистого берега Арагуаи, и даже развернуться. Едва рев двигателей утих, и лопасти пропеллеров замерли, из-за плотно сбитых деревьев, зажимавших взлетно-посадочную полосу, вышли хозяева здешнего леса — невысокие, хилые с виду, но жилистые индейцы тапирапе, стриженные «под горшок». Бесстрастные, вооруженные короткими охотничьими копьями и «одетые» в кожаные переднички размером чуть больше фигового листка, они приветливо кивали гостям, выглядывавшим в иллюминаторы.

Летчик на пару с переводчиком спустил лесенку-трап. Первым вышел Боярский, и галантно подал руку Рите.

— Obrigado, — церемонно поблагодарила его девушка, и ступила на мягкую, податливую землю. Стоило сделать пару шагов, чтобы послед цивилизации — душное амбре горячего металла и бензинового выхлопа — отнесло ветром, наполняя легкие иными запахами — прелой листвы и сладковатой гнили, илистой влаги и застарелого чада. Горелым пахли сами тапирапе, а их темная кожа цвета красной меди казалась закопченной.

Каменная невозмутимость индейцев была нарочитой и немного театральной — живые обсидиановые глаза с любопытством шарили по бледнолицым.

— О-ой![13]

Из строя вышел пожилой вождь-касик, единственный, чью прическу портили разномастные перья, а плоскую грудь, размалеванную почти что в стиле Уорхола, украшало ожерелье из клыков каймана.

— Чингачгук! — прошептала Инна.

— Но, сеньора, — мотнул головой переводчик-краснокожий, почтительно поправляя гостью племени, — его зовут Тхоме. Он рад встретить вас, и приглашает на совместную еду… м-м… как это…

— Трапезу, — вежливо подсказала Рита.

— Да! — облегченно выдохнул толмач. — Идемте, нас ждут!

И Гарина впервые в жизни шагнула в настоящие джунгли. Тропа вилась между неохватных стволов сейб, прорубленная в зеленом подлеске — не потрудись с мачете пару месяцев, и дорожку, словно ранку, затянет разгульная зелень.

Вверху, в неразличимых кронах, орали попугаи, голубея роскошным оперением. Стайки красно-желто-зеленых колибри вспархивали «светофориками». Словно эхо птичьих разборок, долетали визгливые крики капуцинов.

— Здесь та самая страна… — пропыхтела Инна, уворачиваясь от разлохмаченных «хвостов» лиан, — где в лесах много-много диких обезьян… Рит, а кто тебе звонил вчера? Миша?

— Нет, — сдержанно ответила Рита. — Изя. Можно, говорит, я по твоему генеалогическому древу полазаю? Полазай, говорю, только не шлепнись…

— Хи-хи…

Миновав крошечное поле сизо-зеленой юкки, процессия вышла к селению-текоа. Пять или шесть длинных общинных домов на крепких сваях одним концом заступали в черную речную воду, покачивавшую лодки-долбленки, а другим выходили на небольшую площадь, скорее даже, площадку, вытоптанную до желтого зернистого песка.

Здесь Рита впервые увидела индианок, щеголявших в лубяных юбках. Модные прически у всех одинаковы — длинные волосы до лопаток, да прямые челки, а украшения сводились к раскраске — черные и голубые полосы прочерчивали тело от плеч до живота, затрагивая шею, блестящими мазками пятная небольшие, но крепкие груди… Хотя, нет, тут и своя «ювелирка» носилась!

— Ты только посмотри! — восхитилась Гарина.

В ушках краснокожих девушек покачивались, щекотали плечи изысканные серьги — перья насыщенной синевы.

— Бум меняться? — забормотала Инна по мотивам Райкина. — Бум, бум, бум… У меня в сумочке чешская бижутерия!

— Товарищи! — сухощавый, рослый Гайдай словно играл массовика-затейника. — Не расходимся! Касик трапезничать желает!

Столов в текоа не водилось, местные скво накрыли нечто вроде дастархана — постелили новенькие, чистенькие циновки, и разложили деревянные блюда с угощением.

— В меню — жареное мясо пекари! — громко оповестил Харатьян, выслушав бубнившего переводчика. — Это свинка такая, дикая. И бобы! Лепешки из маниока… Патарашка, завернутая в банановый лист, и приготовленная на углях! Это рыба такая…

— Дикая, — подсказал Боярский с самым серьезным видом.

— Молчи, презренный… Печеный батат! Настойка из цветов кактуса питайя!

— Наливай!

Пожилая индианка с милой улыбкой людоедки обошла гостей, плеская напиток из фляги-калебаса в чаши, не менее экзотические — вычищенные половинки кокосового ореха.

Здесь, далеко за окраиной «цивилизованного» мира, всё мерещилось причудливым и диковинным, круто расходившимся с привычным, таившимся в каждой мелочи.

— Ну, поехали! — витиевато провозгласил мэтр, и посуда сошлась с костяным стуком.

Гарина боязливо отведала настойку — и выпила до дна. Легкий хмель коварно набрал силу, заволакивая сознание. Блаженно улыбаясь, девушка глядела на алый закат — гигантские деревья затмевали его угольно-черным кружевом ветвей.

— Он просто ошибся — и не поверил… — прошептала девушка. — А когда поймет…

— Что? — не поняла Терентьева, пригубив туземный настой.

— Да это я так… — смутилась Рита.

— Закусывать надо! — наставительно сказала Инна, деревянной шпажкой накалывая поджаристый кусочек мяса. — М-м… Вкусненько!

— Дима! Михаил! — окликнул режиссер. — Помогите подарки дотащить…

Три тюка с лесками и крючками, ножами, топориками, мачете и прочей скобяной мелочевкой умилостивили касика — и девушки со всего селения убежали переодеваться. А рыбаки и охотники, возбужденно переговариваясь, подтаскивали, да подтаскивали сухие сучья — наступившая ночь будет светла!

«Он всё-всё поймет!» — подумала Рита, и улыбнулась восходившей луне.

* * *

Индейцы со всей дури лупили по барабанам, выбивая дикий и жесткий ритм. Тяжкая вибрация, чудилось, колыхала парной воздух, и возносилась к небу вместе с искрами и дымом. Яркий оранжевый и теплый желтый свет костров заливали всю площадь, играя с тенями — все западинки и округлости танцовщиц обретали некий первобытный объем в восходящих извивах полунагих тел.

Приседая, девушки резво ударяли в песок пятками, блестящими от постоянной ходьбы босиком, выпрямлялись — и задирали руки, запрокидывали головы, словно отдаваясь ночному небу. Длинные юбки придавали бедрам большую крутизну, а травяные подолы дразняще разметывались в такт волосам, гулявшим по спинам.

— Инна! Рита! Нонна! Ваш выход!

— Леонид Иович! — завопила Гусева. — А мне можно?

— Можно! Нужно! Важно!

«Лита Сегаль» опасливо ступала по теплому песку, но затерянный мирок тапирапе еще не дорос до битого стекла и ржавых гвоздей. Поглядывая на индианок, отплясывавших рядом, она вписалась в мелодию каменного века — гибкие движения рук обрели хищную плавность анаконды, а быстрые изгибы бедер слились в гипнотическую тряску.

— Свет! Ох… Камера!

— Есть…

Рокот барабанов ходил волнами, растворяя отдельности, сплавляя плясуний в единую бездумную сущность.

Наташа танцевала в шаге от Гариной. Утратив былую стыдливость, она смеялась и пела, затяжно взмахивая руками.

— Всё будет хорошо, Мишка! — воскликнула Рита. — Слышишь?

Зов растаял в небе, где горячие искры свивались с холодными звездами.

Среда, 5 апреля. День

Атлантика, борт д/э «Бриз»

Канарские острова завиднелись издали — на горизонте вспухла гряда облаков, прошитой острием пика Тейда. Затем из вод, как чудо-юдо рыба-кит, всплыл Тенерифе.

Никогда не понимал людей, жаждущих отдохнуть на Канарах. На что там смотреть? Гористый берег и лунный пейзаж! Но нет, реклама подвигает всё новые и новые толпы туристов слетать на вожделенные острова, насладиться тамошними пейзажами — выжженной каменистой пустыней да безрадостными лавовыми полями…

«Бриз» даже не швартовался у причала — берегли валюту. Встали на рейде, и местные катера, груженные картошкой, соками, овощами-фруктами, мигом нас отоварили. И — поднять якоря!

Белоснежный городишко Санта-Крус лишь укрепил мое упадочническо-ёрническое настроение — над портовой окраиной «райского курорта» зависло черное облако копоти. Спасибо нефтепереработке.

Уже и остров скрылся за кормой, а заводские газовые факелы всё мерцали на горизонте, как свечки.

«Технология, мать ее…»

Увесистый тестер оттягивал ремешок, и я поправил его, чтобы шею не натер. Ежедневный чек-ап отнимал не так уж много времени, можно было и вникнуть, пример показать…

— Михаил Петрович!

— Я такой же Петрович, как ты Родионыч… — мне удалось развернуться в закутке у бета-ретранслятора, и пожать крепкую ладонь Гирина. — Михаил.

— Иван! — рассмеялся капитан-лейтенант. Оглянувшись, он заговорил вполголоса, неуверенно и смущенно: — Я, может, неправильно понял Ромуальдыча… Вы… э-э… ты недоволен, что я в экипаже?

— Да я-то доволен, — мои губы сложились в усмешку, довольно кривоватую, — а вот Настя… Понимаешь, наша экспедиция — весьма опасная затея…

— Миш, — тихонько, но настойчиво перебил меня Гирин, — Настенька в курсе, что я военный моряк, а ракета — дура, ей без разницы, кого на куски рвать, матроса или офицера. Да, она волнуется, переживает… Но именно это мне и нужно — чтобы на берегу тревожились за меня, и ждали. Эгоистично звучит, понимаю, зато какая мотивация не рисковать зря, поберечься! Чтобы Насте не пришлось плакать. И Хомяку… — он мягко улыбнулся. — Я так Иваныча зову — у него щеки до того пухлые, что со спины видать! А экспедиция… Мне объяснили так, что мы будем исследовать параллельное пространство. Это правда?

— Не вся, — моя улыбочка вышла достаточно мрачной. — Исследования мы будем вести не отсюда, а оттуда… Сегодня, пока не стемнело, весь наш корабль переместится в соседнее бета-пространство. Мы уже близко к точке перехода…

— Ничего себе! — восторженно охнул моряк. — А я думал, это только у Крапивина в книгах бывает! Читал его «Гуси-гуси…», еще дома. Класс!

— Все книжное иногда становится явным, — сказал я умудренно, и фыркнул: — Радуется он… Вот точно — мальчики не взрослеют, стареют только!

— А иначе жить не интересно! — воскликнул каплей.

— Всё с тобой ясно… А командир твой не сильно расстроился, что ценного кадра увели?

— Да не-е… — затянул Иван. — Они там все равно на месяц завязли. Турбина, будь она неладна! А у Никарагуа пока «Баку» дежурит, мы его только в мае сменим.

— Ну, ладно тогда… Готовь «нижние девяносто» к приключениям!

— Есть! — весело оскалился Гирин, и удало козырнул.

Там же, позже

Поначалу я хотел устроить «попадос» вечером или ночью, но побоялся спутников-шпионов. Откуда мне знать, по каким орбитам они крутятся? А сполох инверсионного излучения ни с чем не спутаешь. Где-то в этих водах или южнее, не помню, юаровцы с израильтянами испытывали ядерный заряд. Засекли вспышку из космоса или нет, никто не скажет, но там и спектр иной, и мощность. Мы жахнем поскромней…

Всё равно, лучше днем — солнечный блеск скрадывает.

— Етта… — выразился Вайткус, опуская бинокль. — В небе чисто.

— На море тоже, — кивнул Рикошетников.

— Предстартовый тест, — вытолкнул я. — Энергетика!

— Норма, — тут же отозвался Киврин.

— Сопряжение!

— Норма.

— Дублирование!

— Готов! — выдохнул Браилов. — Синхронизация включена. Тест — норма.

— Контроль!

— Норма.

— Дублирование контроля!

— Норма.

— Экипаж, отсчет!

Из рубки виднелась вся палуба, и заостренный полубак впереди, и зеленая безбрежность океана.

— Десять… Девять… Восемь… Семь…

Реактор, раскочегаренный на полную, добросовестно слал энергию по накопителям, а те скармливали киловатты эмиттеру — миллиарды тахионов ежесекундно пронизывали сухогруз, закольцованные отражателями.

— Шесть… Пять… Четыре…

Преобразователь гнул и ломал пространство. Нам хотелось потереть глаза — казалось, что четкие линии капитанского мостика чуть расплывались, дрожа и двоясь, а это являла себя нелинейность. Мои губы выдавили кислую улыбку.

Было время, когда я без удержу гордился собой. Как же, великий создатель «Теории времени и пространства»! И вот однажды меня посетила простенькая мысль: «А кто, собственно, сказал, что ты — первый? Откуда тебе известно, что творилось в десятках секретных научных центров СССР? Сколько загадочных объектов поспешно разграбили в долбанную 'Перестройку», а чем занимались в тех безымянных «почтовых ящиках? Машиной времени? Или бета-ретрансляцией? Молчи лучше, за умного сойдешь…»

— Три… Два… Один… Ноль.

— Глаза! Пуск!

«Бриз» сотрясся, а вокруг замело ярым, блекло-фиолетовым светом. Все, кто стоял в рубке, зажмурились, прикрываясь ладонями — и опустили руки.

Сухогруз по-прежнему долбился форштевнем о накат океанских валов. Невинно сияло небо, огромными стрекозами сверкали летучие рыбы.

— Не получилось? — разочарованным, упадающим голосом протянул Николай Ефимович.

— Етта… — прогудел Ромуальдыч, считывая показания приборов. — Мы в «Бете»!

— Ух, ты… — растерянно отозвался Бубликов.

— Самым малым, капитан, — бодро скомандовал я. — А как стемнеет — курс на север!

Четверг, 6 апреля. День по БВ

Гамма-пространство, борт шаттла «Атлантис»

Рон Карлайл угрюмо просматривал свои «конспекты» — сухую выжимку той инфы, что разболтала Земля. Вон она, голубеет за иллюминатором. Катается вокруг солнышка пятый миллиард лет, и всё ей нипочем. Затеют людишки Третью мировую — переживет. Наплодит мутантов, зато слабо радиоактивный пепел — всё, что останется от пакостливого человечества — удобрит новые всходы…

'В Армению и Азербайджан введены войска, чтобы прекратить резню и погромы (этнические чистки 2.0…)

В СССР еду распределяют по талонам (дожили…)

15 февраля из Афганистана вывели все советские войска (а с какого перепугу они там взялись?)

В Таллине поднят государственный флаг Эстонии (СССР разваливается⁈)

В Тбилиси разогнали митингующих — те требовали независимости Грузии (разваливается…)'

На родимом Западе всё не так круто, но тоже кувырком:

'Прошлым летом президент Рональд Рейган (его что, на второй срок оставили?) прибыл с визитом в Москву, где вел тайные переговоры с генсеком КПСС Горбачевым, борцом с коммунизмом ( kapets …)

В январе 1989-го в должность президента вступил Джордж Буш-старший (это, который ЦРУ рулил?)

В Польше Лех Валенса готовится к президентским выборам (всё шиворот-навыворот)'

Земля… Этот безумный, подлый, прекрасный мир! Всё хорошо, одно плохо — чужой он.

— Майкл! — рявкнул Лестер с нижней палубы. — Может, хватит уже болтаться, как дерьмо в унитазе?

Дорси лениво пошевелился, притянутый ремнями к креслу.

— Что ты предлагаешь? — вяло осведомился он.

— Садиться!

— Куда? — голос командира прозвучал резко и зло. — Куда, я тебя спрашиваю⁈

— А у тебя большой выбор? — заорал Николс, плавно влетая в кабину. — На полосе «15», на базе Эдвардс… да хоть на Уайт-Сэндс! Лишь бы в Америке!

— В какой Америке, Лес? — неожиданно спокойно спросил Дорси. — Нашей тут нет. Там, внизу, тоже живут-поживают Майкл Дорси и Лестер Николс, Рон Карлайл и Джон ван Хорн. А мы кто?

— На мысе Канаверал готовится к старту шаттл «Атлантис», — исподлобья глянул Рон. — Он взлетит через месяц. Помехи были сильные, но я расслышал, кто отправится в космос пилотом. Некий Лес Николс. А специалистом полёта-2 будет какой-то Рон Карлайл. Да, Лестер, это мы, только другие! Иные.

— Меня даже не это страшит, — завозился командир, — а последствия. Это же не розыгрыш выйдет, а факт — два одинаковых корабля на космодроме, и два экипажа! Близнецы! Копии! И как быть? Вернее, что с нами сделают? В каком секретном центре отдадут на растерзание тамошним ученым? Мы никогда — слышишь? — никогда не вернемся домой, не увидим своих жен и детей! Ибо те семьи, что обитают здесь, всего лишь гамма-версии наших родных. Так и сдохнем на секретном объекте, где нас кремируют, чтобы и следа от двойников не осталось!

— Здорово вы тут друг друга пугаете, ребята, — въедливо сказал Ван Хорн, плавающий под потолком и глядящий в верхний иллюминатор. — И никто не сказал о самом главном! О секретном грузе. Здесь, похоже, ни о каких преобразователях и не слыхали. То-то мы им подарочек подкинем! Ага… А через годик команда из «Гаммы» заявится в «Альфу». За данью! За добычей! За учеными рабами! Что, наш Джимми Картер не послушает Джорджи Буша? О’кей! Тогда они через альфа-ретранслятор выкатят атомную бомбу куда-нибудь на Бродвей — и юркнут обратно в свой мир! Рванет знатно — пол Нью-Йорка в труху! И куда Джимми денется? И дань выплатит, и учеными отдарится… А если и наши ответят? Вообще, круто! И завяжется межпространственная войнушка… А ведь гамма-ретранслятор может открыться где угодно — на лужайке Белого дома, в ротонде Капитолия… Или на Таймс-сквер в новогоднюю ночь, когда толпа погуще! Что, может быть, вы лучшего мнения о нашенских властях? Или тутошние, думаете, лучше?

Дорси помолчал, и медленно выговорил:

— Готовимся, парни… Все равно нам придется спускаться — вода на исходе, да и кислорода больше не становится… Сделаем пару витков — и пойдем на спуск. Где-нибудь над южной частью Тихого океана! Сбросим накопитель… Спустимся ниже шести километров, выпрыгнем с парашютами…

— Если сможем! — буркнул жадно слушавший Лестер.

— Надо смочь! — жестко ответил Майкл. — И главное не забыть, Лес — активируешь систему ликвидации преобразователя.

— Угу… Чтоб концы в воду…

— И погребем к берегу… — размечтался Ван Хорн. — Синее небо, лазурное море и белый песок… Картинка!

* * *

Маневр схода с орбиты занял минуты три. Затем «Атлантис» полчаса дрейфовал, по инерции опускаясь все ниже и ниже. Дорси установил угол атаки в сорок градусов для пущего торможения в плотных слоях, и вот, на высоте сто двадцать с лишним километров сильно разреженный воздух начал ощущаться — машина легонько подрагивала.

— Входим в атмосферу! — обронил Майкл.

Боясь промахнуться мимо атолла Рароиа, он то увеличивал крен, чтобы шаттл замедлялся быстрее, то уменьшал его. А если «Атлантис» слишком отклонялся в сторону от курса, пилот совершал «балансирующие повороты».

Скорость упала до тринадцати тысяч километров в час, за иллюминаторами и окнами бушевала оранжевая плазма.

Командир мягко опускал нос шаттла, уменьшая угол атаки, а ощутимо плотный воздух грубо осаживал корабль — перегрузка наседала, потом стала спадать.

— Высота пять с половиной километров! Скорость — триста пятьдесят! Пора! Разгерметизация и… Рон, откроешь боковой люк!

Карлайл, задыхаясь, выполнил приказ. Толстенная крышка откинулась легко — давление сравнялось. Рев рассекаемого воздуха проник в скафандр.

— Лес! Штанга!

— Да!

Николс, факая и кряхтя, высунул за борт затейливо изогнутую телескопическую штангу — прыгать надо было с нее, иначе отнесет воздушным потоком и ударит о крыло.

Рон, ужасаясь, вцепился в штангу, как обезьяна за ветку, и пополз. Далеко внизу переливался океан. Вверху голубело небо. Черно-белый «Атлантис» скользил вниз, не догадываясь о близкой гибели.

«Прыгай, трус! А ну!»

С трудом расцепив пальцы, Карлайл понесся вперед и вниз, однако не спешил выпускать парашют. Один… Второй… Третий… Все покинули шаттл. Последним выпрыгнул командир. Теперь можно.

Купол резко дернул астронавта — и мир плавно закружился, радуя тишиной и неспешностью. Далеко впереди пикировал шаттл, неуклюжий, словно перекормленный самолет. Неожиданно его фюзеляж вздулся, швыряясь светящимся дымом, извергая клубистое пламя.

Распадаясь, «Атлантис» закувыркался вниз — обломки космического корабля падали веером, а за ними стелился букет дымных шлейфов.

Приводнился Рон не совсем там, куда метил — не во внутренней лагуне атолла Рароиа, а в океане, но с наветренной стороны, где прибой не силен.

С трудом погасив купол парашюта, он поплыл к берегу, неуклюже загребая. Его товарищам повезло больше — ветер донес их до тихой полосы между рыжими глыбами рифа и атоллом. Ничего, ленивая волна помогла — мягким жидким тычком закинула Карлайла на спокойную воду.

Он еле доплелся до белого, искрящегося песка, плюхая и пугая рыбок. Скинул шлем, избавился от тяжелого скафандра, от парашюта — он так и тащил эту кипу мокрой ткани с собой, пыхтел, но тащил.

Ну, не бросать же! Робинзону всё сгодится…

Пятница 7 апреля. Вечер

«Бета», Атлантика, борт д/э «Бриз»

В первые часы после перехода чувствовалась легкая неуверенность. Ее хорошо выразил Рустам — он развел руки и спросил с запинкой: «А… где?»

В самом деле! Где оранжевое море и три-четыре луны в зеленых небесах? Океан вокруг валил точно такими же пологими волнами, и солнце заходило на западе, перекрашивая вышнюю синеву в лимонно-желтые и багряные тона.

А вот решетчатые тарелки антенн ловили не совсем обычные передачи. Бормотание бразильского радио никто не слушал, ибо не понимал, а вот советский «Маяк» звучал во всех каютах.

Понятия не имею, доставал ли он до этих широт в моей «прошлой жизни», но нынче слышимость была отменной.

—…На волне «Маяка» — новости, — спокойно выговаривала дикторша. — Как сообщают с плавбазы «Нахичевань», сильный шторм, разгулявшийся на экваторе, между Африкой и Южной Америкой, стих. Экипаж затонувшего среднего рыболовного траулера СРТ-10 спасен почти весь, кроме двух моряков. К поискам подключился бразильский фрегат «Дефенсора» и советское научно-исследовательское судно «Профессор Визе», следующее из Антарктики.

Товарищ Шелепин поручил оказать помощь и поддержку семьям пострадавших, а также всемерно ускорить разработку непотопляемых траулеров, соответствующих высокому уровню безопасности рыболовецких атомоходов типа «Нахичевань», «Комсомолец Магадана» или «Паланга».

К другим новостям. В интервью газете «Вашингтон пост» товарищ Гагарин подтвердил, что ЛКС — легкий космический самолет конструкции Владимира Челомея — будет использован для вывода на орбиту модулей американской станции «Фридом». Как отметил Юрий Алексеевич, 19-метровый ЛКС с экипажем из двух человек легко доставит в космос пять с половиной тонн груза.

Вести с полей. Работники колхозов и совхозов Северо-Кавказской области продолжают весеннюю посевную кампанию…

Я поневоле заулыбался. Новость о том, что в «Бете» Гагарин жив-здоров, переполошила и обрадовала всех. Видимо, партийные разборки в шестьдесят седьмом, когда Шелепин со своими «комсомольцами» победил Брежнева и его «днепропетровских», оказало настоящее макровоздействие на страну.

«Адекватно, Железный Шурик!»

Ни на каком «мигаре» первый космонавт не полетел и не разбился, а был назначен рулить Госкомитетом космических сообщений СССР, с чем я его и поздравляю…

Шумная волна плеснула в борт, и забрызгала меня. Хорошо еще, Ромуальдыч надавил своим авторитетом — всех заставил надеть спасжилеты. Хоть не намок.

Хватаясь за леера, я оглянулся за корму. Буря и впрямь утихла, но ее отголоски настигли «Бриз» — в небе неслись рваные тучи, а неслабый ветер поднял волну. Сухогруз валко качало — нос плавно задирался вверх, и опадал, вздымая пенные гейзеры.

Облака кучковались, затмевая закатный спектр. Резко потемнело. Решив, что с меня хватит, надышался, я потянул руки к узкой стальной дверце, предвкушая относительную тишину каюты. По трапу вниз, по коридору налево, вторая дверь…

Уцепиться за дверную рукоятку я не поспел — сильный толчок буквально снес меня с палубы. Те самые спасительные леера подвели — я запнулся за них, сделал отчаянную, судорожную попытку вцепиться, но чья-то недобрая рука снова пихнула в спину.

Мгновение полета — и мое тело погрузилось в волны. Я выплыл, ошеломленный, бесясь от злости, но даже не разглядел недруга — лишь чья-то темная фигура скользнула вдоль белой надстройки.

— Э-эй! — завопил я, отплевываясь. — Э-ге-гей!

Мне послышался издевательский смех — или это сам ветер, глушивший мой голос, хохотал, «порывами до сильного»? А я всё никак не мог принять столь резкую перемену в жизни.

Вот ты жив-здоров, хорохоришься, подсмеиваешься над судьбой, и вдруг — раз! — человек за бортом.

За бортом корабля, за бортом родного мира…

«Ничего, — мрачно подумал я, провожая глазами корму „Бриза“, — недолго тебе мучаться. Не утонешь, так сдохнешь от жажды! А что от тебя останется, акулы дожрут…»

Нет, не утону. Жилет, набитый скрипучим пенопластом, держал меня, как поплавок. Ну, хоть вода тепленькая…

А сухогруз уходил все дальше на север, медленно сливаясь с сумерками.

Глава 10

Суббота, 8 апреля. День

«Бета»

Центрально-Восточная Атлантика

Ночью задувал ветер, студил голую шею, но спасательный жилет не давал озябнуть, хорошо прикрывая тело, а парная водичка согревала. Океан колыхался вокруг — зеркальная копия той хляби, что я оставил за гранью миров. Чернота внизу, чернота вверху…

Тусклый звездный свет позволял отделить небо от вод, но и под волнами разгорались туманные огни — играли мелкие кальмарчики, фосфоресцировал планктон… А я неторопливо, экономя силы, плыл на север. Да и куда еще? И как?

Рекорды побивать, выдыхаясь — и яростно желая пить? На фиг мне это надо! Одолею метров двадцать-тридцать, и релаксирую, как тюлень…

Хотя вряд ли это можно назвать купанием или даже движением к цели. Я просто отвлекался от ситуации, занимал себя, чтобы не думать о бездне подо мной или о недостижимости берегов.

Страшно было. Очень страшно.

Болтаю ногами, придавая себе ускорения — и высматриваю акульи плавники, режущие воду… Эти хищные рыбины, какие-нибудь мако или «тигровки», не оттяпают мои нижние конечности — к чему им зубы ломать о твердые кости? Они выкусят мышцу бедра или бок…

Ну, и все на этом… Тут даже бригада целителей не поможет — чудовищные раны не залечить. Потрепыхаюсь в ласковой водичке, истекая кровью, и плавно пойду ко дну, слабое звено пищевой цепочки — на глубине хватает желающих отведать свежей человечинки…

Не меньше пугала моя оторванность, воистину космическая затерянность. Даже если из-за горизонта покажется корабль, как с палубы разглядеть крошечную особь вида хомо сапиенс сапиенс? А слабому голосу утопающего не одолеть кабельтовы.

Ясный день тоже страшил — солнце высушит меня, высосет всю влагу, а океан хуже пустыни — воды много, а пить нечего.

Под утро зарядил дождь, и я сёрбал влагу с ладоней, как из блюдца…

* * *

Часам к девяти стало припекать. Я забеспокоился, и стихия будто бы откликнулась на не высказанную мольбу — нагнала гороподобных облаков. Они застили солнце, накидывая спасительную тень, лишь на считанные минуты уступая лучам.

Снова загуляли волны, и вот, когда очередной гребень вознес меня чуть ближе к небесам, мне удалось разглядеть впереди ярко-красное пятнышко. Подстегнутое надеждой сердце забилось чаще, и я рванул саженками.

Ну, рванул — это, конечно, перебор. Жилет здорово стеснял движения, так что пловец из меня был никудышный. И все же далекий ориентир приближался, рывок за рывком. Что там такое краснело, я понятия не имел. Может, поплавок. Или надувной матрац, унесенный с канарских пляжей. Мне все сгодится!

Ветер насвистывал, чуток подгоняя, на южных горизонтах набухали синие тучи. Изредка блистали зарницы и даже погромыхивало.

Отплевываясь, раздраженно смахивая со щеки пену, я перевалил очередную волну, и заскользил вниз, рассмотрев, наконец, предмет моих стремлений.

В какой-то полусотне метров от меня дрейфовал спасательный плот, прикрытый от солнца и осадков надувным тентом, колеблемым ветром. И, похоже, на плотике кто-то уже спасся — круглый борт продавливал, навалясь, полураздетый мужчина. Не понять, живой он или мертвый.

«Сейчас узнаем!» — заулыбался я, убыстряясь.

Вымотался, но доплыл — ладонь мазнула по тугому боку «спасательного средства». Покосившись на безвольно обвисшую руку с татушкой «САША», синевшей на пальцах, я ухватился за леер.

— Эй! Пособи! Help me, do you hear?

Реакция последовала весьма квёлая — пальцы с наколкой подобрались, словно решив побарабанить по надутой резине.

Я подтянулся, охватывая толстый и скользкий борт, и завалился на хлипкую «палубу», что продавливалась под коленями.

Мужик, сидевший рядом, был жив, но смотрел будто сквозь меня. Его опухший язык облизывал растрескавшиеся губы, тронутые черной запекшейся корочкой, вот только слюна вся вышла. Зато волосатые ноги сжимали квадратную бутылку виски «Джим Бим».

— Чего не помог? — пробурчал я

Мой заросший, тронутый солнцем попутчик безразлично чиркнул по мне глазами. Ухватился за горлышко сосуда, сделал хороший глоток, смачно крякнул, и выразился:

— А на хрена? Все одно сдохнешь.

«Ну, хоть русский», — мелькнуло в мыслях.

Я занял противоположный угол, как боксер на ринге.

— Дети есть?

— Может, и есть, — глумливо усмехнулся «Шурик». — Откуда мне знать? Да и на хрена мне та семья сдалась? Чтоб налог на бездетность не платить? — утробно хрюкнув, он снова приложился к бутылке.

— Лучше не налегать на спиртное, хуже будет, — рекомендовал я.

И дождался любезного ответа:

— Да пошел ты…

— Экий ты невежливый.

Косясь на меня, помаргивая рыжеватыми ресницами, Саша закрутил пробку на бутылке, и безвольно откинулся на упругий борт, раскинул по нему руки, мускулистые, хоть и заплывшие жирком.

— Я труп, — скорбно проинформировал меня попутчик, — я еще вчера помер, — он болезненно сморщился, выдавив мутную слезу, и заскулил: — М-м… Будь другом, похорони по-нашему, по-моряцки! Я уже и поминки справил… Черти-то душонку мою сволокли, а тушку, — Шурик гулко шлепнул себя по брюшку, — оставили. Завонялась уже…

Волна глухого раздражения вскипела во мне. Всю жизнь мечтал об увеселительной прогулке по морю на пару с безумцем! Страшно хотелось спать, тело ныло от усталости, а тут еще этот… призрак во плоти! Или не черти ему явились, а белочка? В образе delirium tremens?

— Ты живой, Саня, — сухо вытолкнул я.

«Покойник» отреагировал не адекватно — замычал, словно пытаясь выматериться пересохшим горлом, засучил босыми ногами, скрипя пятками по резине — и полез в море.

— Эй, ты куда? Сдурел, что ли?

Я пробовал ухватить «живой труп» за щиколотку, и чуть не нарвался на удар кулака.

— Пш… м-м… Мля-я… — исторгал фонемы «товарищ по несчастью».

— Да стой ты, придурок!

Но мужик, извиваясь и дергая ногами, сполз в море. Стал с жадностью хлебать соленую воду, визгливо хохотать, игриво брызгая в меня, а затем нырнул.

Я отчетливо видел его красный живот и белую спину. Вот гроздь крупных пузырей засеребрилась снизу, и тело, вяло пошевеливаясь, стало погружаться всё глубже и глубже.

— Идиот! — выдохнул я, уже понимая, что вынес диагноз.

Бранясь, на коленках подполз к груде мокрой одежды, что кисла в углу квадратного плота, и как следует порылся.

Полбутылки виски. Штаны, задубевшие от соли. Мятая тельняшка. Куртка-спецовка с шевроном «Нахичевань». Ага… Вот кого искали в океане!

Пошарив по карманам, я выудил ключ с полустертым брелком, мятую зеленую трешку, очень похожую на те, что имели хождение в «Альфе», крутую зажигалку «Ронсон», пачку размякших сигарет «Стюардесса» и пластиковый чехольчик с документами. А вот это уже ценно!

Я разжился мореходной книжкой на имя Александра Томина. В краснокожую паспортину был вложен обычный — зеленый — паспорт, плюс диплом судового радиооператора второго класса и две пластиковых карточки, «VISA» и «Унион». На последней значилось статусное «Госбанк СССР».

— Саша умер… — пробормотал я. — Да здравствует Саша!

Тот же день, позже

«Бета»

Атлантика, борт д/э «Бриз»

Гирин нервно мерял шагами палубу. С самого утра, как только стало известно, что Михаил исчез, «Бриз» круто развернулся к югу и пошел, пошел зигзагом. Весь экипаж высматривал пропажу, понимая прекрасно, что поиски бессмысленны. Сухогруз успел отмахать миль двести, и где теперь искать начальника экспедиции?

Но надежда всё еще подавала признаки жизни…

Иван задрал голову — Рустам с Умаром дежурили на самом верху, оглядывая водный простор в бинокли. Словно уловив его взгляд, Рахимов опустил свою оптику, и покачал головой — никого.

— Иван! — голос Вайткуса звучал глухо, на нерве.

Каплей молча подошел, и хмурый Ромуальдыч повел его за собой. Остановившись в коридоре, он оглянулся и тихо сказал:

— В Мишиной каюте кто-то рылся.

— Уверены? — Гирин так резко повернул голову, что фуражка села набекрень.

— Заходи, — боцман отворил дверь гаринской каюты кончиками пальцев, не притрагиваясь к ручке.

Невеликое пространство, открывшееся за порогом, носило противоположный порядку знак. Одеяло, свернутая простыня и подушка валялись на полу. Книги, записи, тетради разбросаны повсюду — похоже, неведомый посетитель выгреб всё из шкафчиков и опустошил багаж.

— Та-ак… — выговорил Иван, утишая голос. — Арсений Ромуальдович… А вам не кажется, что этот шмон и случившееся с Михаилом как-то связаны?

— Не кажется, — буркнул Вайткус. — Уверен! И не мог Миша выпасть за борт, как пьяный матрос! Столкнули его.

Он уставился в глаза Гирина, недобро усмехаясь.

— На кого сразу подумал? На Браилова?

Капитан-лейтенант закряхтел.

— У нас тут, как в хорошем детективе — преступление совершил кто-то из своих. Только этот кто-то явно чужой!

— Будем искать… — проворчал Ромуальдыч, сжимая огромные кулаки. — Пошли!

— Думаете на Браилова? — Иван вышел, осторожно переступая побросанные вещи.

— Разберемся!

* * *

Мишиного «двойника» они обнаружили в кают-компании. Браилов в гордом одиночестве доедал кашу с гуляшом, уныло возя ложкой, да с таким выражением, будто черпал гадостных жирных личинок, а не разваристую гречку.

— Приятного аппетита, — тяжело сказал Вайткус, подсаживаясь. — Как чувствуете себя в родном пространстве?

— Фигово, — буркнул Михаил. С отвращением отодвинув тарелку, он поднял взгляд на своего визави. — Чего это вы так заинтересовались?

Гирин прислонился к звякнувшему буфету, и молвил ровным голосом:

— Кто-то взломал замок Мишиной каюты, и устроил там обыск.

Браилов понятливо кивнул.

— И вы решили, что все следы ведут ко мне, коварному иномирцу… А ничего умнее придумать не могли⁈ — вспылил он.

— А мы не думаем! — поднял голос Ромуальдыч. — Мы собираем информацию!

— Да, — хмуро сказал Иван, — мы сразу выделили самих себя в заведомо невиновные, а как еще-то? И «Царевичей» я заподозрить не могу, и Умара с Рустамом — они не раз Мишу спасали, а Миша спасал их. На кого мне тогда думать? На тетю Валю? Так она уже десять лет кормит и Мишу, и весь институт. Ну, не похожа она на Мату Хари! И на кого грешить тогда?

— Слушайте, — разнервничался Михаил, — уж не знаю, кто из вас Холмс, а кто — Ватсон, но с дедукцией у вас явные проблемы!

Вайткус свирепо засопел.

— Не скажу, что Миша мне как сын родной, скорее, как внук… — заворчал он с угрозой.

— Стоп! — Браилов шлепнул ладонями по столу. — Стоп… — он дернул губами. — Сейчас… Отведу от себя подозрения! Алиби у меня нет, но… Когда обыскивали Мишину каюту? Ну, примерно!

Ромуальдыч потер щеку, размышляя.

— Та-ак… Миша не явился на вахту в четыре утра. Я пошел его искать… Каюта была не заперта, и всё лежало на своих местах. Одежды Мишиной не было, и спасательного жилета, да и койка застелена… Ну, я и решил, что он опять за свой «чек-ап» взялся. И ключи на месте… Я дверь закрыл, пошел Мишу искать, но… — он развел руками. — Его нигде не было! Поднял «Царевичей», мы все обыскали, и я по новой наведался в Мишину каюту… А замок уже взломан! И было етто в начале шестого.

— Сходится! — энергично кивнул «иномирец», и его губы потянуло в кривую усмешку. — Не совсем алиби, но… Моя каюта с другого борта, я делю ее с Бубликовым. Так вот, он меня разбудил в половине пятого утра… Виктор одевался очень тихо, а обувался и вовсе за дверью, но утренний сон у меня очень чуткий. Я сначала подумал, что ему на вахту, и заснул, а ровно в шесть, когда мне самому вставать, Бубликов снова устроил побудку — вернулся и прилег…

— Раньше ты его по-свойски звал — «Бубликом»! — усмехнулся Гирин.

Браилов болезненно переморщился.

— С Виктором я познакомился еще в Новосибирске, — сдержанно заговорил он. — Признаюсь, мне он тогда… м-м… не пришелся по душе. Уж слишком разболтанный, шумный, а его жизнерадостность просто била через край. «Бублик» любил дурачиться, смешить народ, но и в электронике соображал — он просто чуял неисправности! А вот зимой, сразу после Нового года, Виктор резко изменился. Сперва мне казалось, что эта его серьезность — просто очередная игра, этакая маска, но нет: былая бесшабашность в нем уступила расчетливости, а жизнелюбие — хладнокровию. Девчонки мигом определили, что виной всему несчастная любовь, а вот у меня сложилось иное мнение…

Михаил смолк, и Гирин, заинтересовавшись недоговоренностью, быстро спросил:

— Какое?

Браилов, медленно потирая ладони, поднял голову.

— Я не знаю, — промямлил он, — но мне кажется… Мне кажется, что это другой Бубликов. Отсюда, из «Беты».

Пораженные, Вайткус и Гирин переглянулись.

— Можно считать доказанным, что в «Бете» проживает точная реплика рода людского, — заговорил Михаил немного лекторским тоном — это его успокаивало. — Мы и вы, как человечества-близнецы! Разумеется, плюс-минус несколько миллионов тех, кто не имеет двойников в сопредельном пространстве. Ну, это, так сказать, во-первых. А во-вторых… Бета-СССР, как известно, хорошо защищен от тех, кого Миша зовет «попаданцами». Но вот альфа-СССР для них — проходной двор! И я вполне допускаю, что по приказу Семичастного, председателя здешнего КГБ, вполне могли подменить «нашего» Бубликова на его бета-версию. Инженера-электронщика на шпиона-диверсанта.

Вайткус угрюмо молчал, бессильно повесив руки.

— Тайная экспедиция… — выцедил он. — Как мы блюли секретность! Сколько ухищрений напридумывали! А «засланный казачок» хихикал в кулачок!

— В рифму вышло, — рассеянно заметил Иван.

— Что? — не понял Ромуальдыч, и страдальчески скривился, отмахиваясь: — А-а!..

— Да подождите вы! — слабо воспротивился Браилов. — Это всего лишь мое допущение, и весьма вольное! Нужны доказательства…

Вайткус страшно осклабился:

— Будем искать!

Воскресенье, 9 апреля. Лунная ночь[14]

Море Дождей, ДЛБ «Звезда»

Ночь на Луне куда светлее, чем где-нибудь под Москвой — когда в бархатно-темном небе круглится яркая Земля в спиральных разводах облаков, можно реально газету читать. Но лучше не портить глаза, а любоваться родной планетой.

Она висит в черноте космоса, как идеальный шар, выточенный из синего мрамора с белыми прожилками. Красота!

Правда, яркое сияние Земли не доносит тепла — грунт остывает до минус ста семидесяти.

Пренебрежительно фыркнув, Почтарь мягко опустил ковш и вдавил педаль — «Муравей»[15] загреб пару кубометров реголита. Через трубчатый каркас корпуса «лундозера» передались дрожь и низкий гул. Задрав ковш, машина двинулась к «Звезде».

Базу было не узнать — половину цилиндрических блоков засыпали метровым слоем грунта, одни тамбуры выглядывают, да световые колодцы. Ну, не так красиво, как раньше, зато тепло, и радиация не доберется.

— Паша! — проскрипел в наушниках голос Леонова. — Хватит на сегодня. Сейчас мы конференцию затеваем! Подходи, давай…

— Иду, Алексей Архипыч!

Покачиваясь на грейдированном объезде, «Муравей» остановился у крайнего блока, укрытого реголитом наполовину, и опустил ковш.

— «Стада в хлевах, — бодро продекламировал Паха, — свободны мы до утренней зари!»

Отшлюзовавшись, он избавился от скафандра, и зашагал в столовую. Подкрепиться бы не мешало, но там соберутся селенологи — спокойно не поешь…

«О духовном думай, жрун!» — раскритиковал себя техник, и скромно присел в уголку.

На экранах мониторов пока что висели радужные таблицы — земные светила планетологии рассаживались в Центре Дальней Космической Связи, что под Евпаторией, а лунный мэтр ввалился в столовую живьем — Ксанфомалити так и не приучился к местной гравитации.

— Здравствуйте, Леонид Васильевич!

Селенолог с улыбкой пожал руку Почтарю, и присел за стол-пульт.

— Вы уже поели? — громким шепотом спросил он.

— Да потом, — отмахнулся Павел.

— Никаких потом! — сурово отрезал Ксанфомалити. — Режим — прежде всего! Будете нарушать — сдам Ясе для опытов.

— Сдавайте! — ухмыльнулся Почтарь. — Я согласен.

Ученый рассмеялся, и тут все экраны расцветились картинками.

— Начинаем? — спросили в ЦДКС.

— Начинаем! — с готовностью кивнул Леонид Васильевич, клонясь к микрофону. — Товарищи! Коллеги! Не знаю, право, стоит ли всерьез относится к информации о том, будто американцы нашли в Море Дождей что-то такое… — он покрутил пальцами. — Необыкновенное! Чуть ли не инопланетное! Я предлагаю рассмотреть вопрос более приземленный… Вернее, прилуненный: как нам исследовать здешний маскон?

Три секунды спустя радиоволны донесли ворчливый ответ с Земли:

— Не думаю, что концентрация массы в Море Дождей так уж поражает воображение… На экваторе обратной стороны Луны расположен маскон, впятеро превышающий массу «вашего», Леонид Васильевич, и с поперечником в тысячу километров. Достаточно сказать, что тамошняя гравитационная аномалия отклоняет пролетающий спутник на километр! Что же касается маскона под Морем Дождей… Есть все основания считать, что само это лунное море образовалось после удара астероида диаметром около трехсот километров. Да, можно назвать его и протопланетой, согласен. Беда в том, что знаем мы о нем очень и очень мало… Леонид Васильевич?

— Да, — развел руками Ксанфомалити, — объем наших знаний не впечатляет! Протопланета при ударе раскололась на несколько частей. Основная масса погрузилась в лунную мантию и как бы зависла на глубине двести километров. Поэтому судить о ее составе можно лишь умозрительно, но наверняка она сложена из плотных, тяжелых элементов — железа, никеля, платиноидов… Позволительно допустить присутствие трансурановых включений — это подтверждает тепловой поток из лунных недр, втрое превышающий расчетный. Подобное можно объяснить лишь высоким содержанием радиоактивных изотопов…

В столовую вошел Леонов и прокрался к Павлу, умостившись рядом.

— Интересное кино? — шепнул он.

— Захватывающее! — ухмыльнулся техник.

— Но я бы хотел акцентировать ваше внимание на ином, — голос Леонида Васильевича окреп. — На селенологических изысканиях! Конечно, пробиться на сотни километров в мантию нереально, однако, почему бы не предположить, что отдельные обломки протопланеты ушли не столь глубоко? Вполне возможно, что они находятся гораздо ближе к поверхности, залитые лавой три миллиарда восемьсот лет тому назад, а это слой всего лишь четырехсот пятидесяти метров толщиной!

После трехсекундной паузы динамики донесли шумство из зала ЦДКС:

— Нужна нормальная буровая! Пробить толщу базальтов… Пф-ф!

— Товарищи, не забывайте — на лунную базу уже угрохали восемь миллиардов долларов! А доставить буровую вышку, пусть даже из современных легких материалов, бурильные штанги, коронки, мощный мотор-редуктор… Да и самих бурильщиков, хотя бы парочку. В копеечку влетит!

— А если добуримся до золота, платины, редких земель? И будем их черпать десятками тонн⁈

Ученые схлестнулись с прикладниками, и в столовой стало жарко. Ксанфомалити с азартом отбивался от критиков, беззаветно бросаясь на защиту бурильных работ.

— Это надолго! — со смешком заключил начальник базы. — Пойдемте отсюда, Паша. Я тоже еще не обедал! Анечка обещала подогреть борщ…

— М-м-м! — мечтательно застонал Почтарь. — Пойдемте скорей!

— Только тихо!

И они удалились, ступая на носочках, в камбуз, где восхитительно пахло сдобой. Аня заулыбалась гостям.

— Вот, где настоящий маскон! — рассмеялась она. — Всех сюда тянет! Борщику?

Начальник с техником закивали одинаково энергично.

— Пампушки есть… — заворковала инженер-гастроном, соблазняя. — С чесночком. Будете?

— Будем! — выдохнули оба.

И тут появился третий, Рома Почкин собственной персоной.

— А мне? — заныл он.

— Рука в… в этом самом, — ворчливо отверг Почтарь наглые притязания. — Анечка, не наливайте этому жруну! Яся и так уже его раскормила — вон, аж лоснится!

— Завидовать дурно! — ухмыльнулся Почкин, подхватывая миску с красно-янтарным борщом, как ценный приз. — Алексей Архипович, есть новости.

— Выкладывай, — велел Леонов, прихлебывая.

— Значит, так… — Рома вооружился ложкой. — Пятого числа УМП зафиксировал перемещение большой массы — тысячи тонн! — от нас в «Бету». Я сразу связался с Москвой, но меня успокоили: всё, говорят, нормально, это наша спецоперация! И без комментариев.

— Интере-есно… — сощурился начальник базы. — А где это было?

— В Атлантике, южнее островов Зеленого Мыса, — деловито доложил Почкин. — Приблизительно на широте Конакри. Но это не все. Помните, вы просили проследить за «Атлантисом»?

— Ага… — Алексей Архипович зачерпнул гущи. — Я слушаю, слушаю!

— В общем… Они долго крутились в пространстве «Гамма»…

— Ни фига их занесло! — подивился Павел.

— Да вообще не понятно, как они туда попали! — охотно поддержал Почкин. — Ни у амеров, ни у нас гамма-ретранслятор пока не получается, полный затык! А эти… Короче, шестого они пошли на спуск в южной части Тихого океана… В «Гамме» этой.

— Катастрофа? — задержал ложку Леонов.

— Не похоже, — мотнул головой Роман. — Спускались штатно, грамотно тормозили. И курс выдерживали… Ну, точность уловителя пока небольшая… Я проследил за «Атлантисом» до высоты трех с лишним километров, в районе Туамоту.

— Понятно… — Алексей Архипович подумал, и умял пахучий объедок пампушки. — То есть, в принципе, экипаж мог спастись?

— Вполне! Садиться там некуда, приводниться… Ну, это вообще бред. Однако высота и скорость позволяли выпрыгнуть с парашютами… А островов там, как фасоли в этом божественном борщике!

Аня смешливо погрозила Роме пальцем: не подлизывайся!

— Делаем вывод, — Павел ревниво глянул на Почкина. — Или Америка в этой «Гамме» не совсем Америка… Или… Хм. Или экипаж «Атлантиса» решил похоронить шаттл, вместе со всеми его секретами, на дне Великого или Тихого.

— И поробинзонить вволю! — потянулся Рома, жмурясь, а Паша переглянулся с девушкой — ее глаза смеялись.

«Неисправим!» — неслышно изобразили Анины губы.

Для него одного.

Глава 11

Воскресенье, 9 апреля. Ближе к вечеру

«Бета»

Центрально-Восточная Атлантика

Дождь прекратился так же неожиданно, как и начался. Я основательно вымок, зато снятый тент, приспособленный мною под тазик, колыхал литра три воды.

Я аккуратно увязал леером мою приспособу в подобие бурдючка. Богатство!

В обычных условиях никто бы меня не заставил пить дождевую воду, да еще не кипяченую. Это наивные или не слишком грамотные люди полагают, что с неба льется чистейшая аш-два-о. Нет, граждане, пар просто так не конденсируется, ему для этого нужна поверхность, ядро! Так что внутри любой дождевой капли всегда скрыта пылинка, ворсинка, частица пепла или прочая грязь.

Ничего… Когда подступит настоящая жажда, будешь и из лужи лакать, лишь бы напиться!

Тучи разошлись, и меня стало поджаривать тропическое солнце. Для начала я сполоснул свою одежду — после ливня и в самом плоту плескалась пресная вода. Отжал джинсы и носки, выкрутил футболку с трусами, да и разложил свой наряд по бортикам — пускай сушится.

Тельняшку Томина я тоже простирнул и, кривясь, надел — обгореть под солнечным жерлом мне не улыбалось.

Забавно, что именно сейчас, когда мои позиции укрепились, по мелкой волне зачертили акульи плавники. Если честно, я поглядывал в их сторону с легким содроганием — что стоило хищнице порвать тонкую «палубу» или прокусить баллоны? Сдуется плотик — и вот он, обед! Спасала безмозглость рыбины…

…Первой высохла футболка. Переодеваться я не стал, а только прикрыл голову — припекало. Натянул трусы и джинсы, и даже носки. Утомленное солнце нежно с морем прощалось, но лучше уберечься от его ласк.

Курткой я вытер мокрое днище, посидел, поерзал… Жажду-то я утолил, а голод? Есть хотелось страшно!

В третий раз порывшись в кармашках спасжилета, я в третий раз ничего в них не нашел — ни крючка с леской, ни сеточки для ловли планктона, ничего. И кто мне снова помог? Стихия!

Иногда рядом с плотом выпархивали летучие рыбы — этакие глазастые селедки. Полупрозрачные плавники-крылья добавляли им сходства с громадными стрекозами. Они взлетали в брызгах, убегая от макрелей и корифен, и я всерьез задумался о рыбной ловле.

Встану, думаю, на коленки, да и растяну вымокшую куртку наподобие паруса. Вдруг какая-нибудь летучка сдуру вмажется! Ну, пока я рассуждал и прикидывал, залетная крылатка совершила посадку на плот — забилась, запрыгала…

Я хищно схватил ее, откуда только прыть взялась. Оторвал голову, бросил в море — из-под плота тут же вымахнула корифена, хватая пищевые отходы.

А я поспешно, пока охотничий пыл не угас, впился зубами в спинку рыбины, сдирая кожицу и отплевываясь от чешуи. Было невкусно, зато продукт первой свежести…

Ублажив физиологию, я уселся в позу Ждуна. Подошла очередь психологии.

Мои глаза наблюдали колыхание Атлантики почти с уровня моря. Вал накатывал, грозя захлестнуть мой утлый корабль, а сам стелился под него, вознося. Плот скатывался с пологой волны, как санки с горки, и вновь вздымался водяной холм. Порой в его полупрозрачной берилловой глуби ясно различалась акулка с парой лоцманов или золотая корифена, потерявшая след.

Я не то, чтобы смирился, просто пора такая настала — ждать и надеяться. Не встречу судно — течение вынесет меня поближе к островам Зеленого Мыса. Не повезет — сдохну.

Но панихидная версия казалась мне настолько несправедливой, что я отбрыкивался от нее. Какой еще летальный исход? Да я только жить начал!

Начав было перебирать свои успехи в науке, я отбросил эту затею, ибо меня наполняли иные заботы. Надо было разобраться в себе, в наших отношениях с Ритой.

Уголки губ мигом повело вверх, насмешливо изгибая. Разгул шекспировских страстей, что обуял меня в Гаване, лишний раз доказал — я люблю Риту, и вовсе не собираюсь желать ей счастья с другим. Вот только давешний мальчишеский порыв нынче не вызывал во мне ничего, кроме нестерпимой досады.

Я в той чертовой асьенде совершил откровенно не мужской поступок. Позорище… Даже если допустить, что Рита действительно изменила мне, зачем было уходить? Трусливо убегать, ничего не сказав, не спросив, не решив, как быть!

— Инфантил… — буркнул я.

Неожиданно вспомнилась давняя сценка на дедушкиной даче, когда я впервые увидел патефон. Бабушка, помню, крутила ручку, заводя старый проигрыватель, и ставила тяжелую шеллаковую пластинку… М-да. Женский голос звучал негромко, мешаясь с шипением. Рите впору подпевать той, неизвестной мне певице:

Мишка, Мишка, где твоя улыбка,

Полная задора и огня?

Самая нелепая ошибка —

То, что ты уходишь от меня…

А самое срамное заключается в том, что уже на второй день в Гаване я собрал все паззлы, но так и не выложил из них простенькую картинку.

Видел же, где на самом деле живет Рита — в отеле! Следовательно, на той чертовой асьенде шли съемки. Или то было место для свиданий? Ага… Тогда откуда о нем знала первая прохожая? Ох… «А если… А вдруг…» Тьфу на тебя!

Ну, углядел ты постельную сцену, и что? Олег тискал твою жену? Да он даже не смотрел на нее! Пялился в потолок.

«Не заметил камеры? Ха! А ты ее искал? Ведь даже порог не переступил! А помнишь, какой яркий свет горел в будуаре? Одной люстры не хватило бы на этакое сияние — значит, помогали юпитера, как говорят киношники, ударяя на „а“… А-а! Ритка не всполошилась, не заюлила, оправдываться не стала? А с чего бы ей унижаться?»

Я болезненно сморщился. Сам же всегда утверждал, что одной любви мало, для духовного благополучия необходимы еще два непременных качества — доверие и уважение.

«А ты не поверил Рите…»

Тогда о каком уважении вообще можно говорить? Я длинно вздохнул.

«И что остается? Чувство? Какое? Чувство собственника, на предмет обладания которого якобы покусился соперник? Ну, и кто ты после этого?»

Ох, мне было бы гораздо легче, будь мы с Ритой оба повинны. Но тут, как не крути, как не верти, остается одно — взвыть: «Mea culpa!», и колотить себя в грудь коленом…

А до чего же теперь тягостно дожидаться встречи! Когда она произойдет? Когда я увижу Риту? Да увижу ли вообще⁈ Я ведь не просто плюхаю по «косым скулам океана» — весь этот бесконечный набег волн происходит в ином пространстве! А я даже не попрощался…

— Хватит траура, страдалец, — заворчал я, ерзая, — раньше надо было думать…

А солнце потихоньку садилось, распуская лучи, накаляя небеса всеми оттенками красного и желтого спектра. Сумрак опал сразу, затемняя небо. Закат еще догорал, а пронзительная синева уже накрыла океан, готовясь развешивать гирлянды звезд.

— Ночь светла. В небесном поле бродит Веспер золотой, — унывно зачитал я. — Старый дож плывет в гондоле с догарессой молодой…

Мой одинокий голос звучал слабо и беспомощно, забиваемый шумом катившихся валов, но я упрямо чеканил строки Пушкина, дописанные Токмаковым:

Догаресса молодая

На подушки прилегла,

Безучастно наблюдая

Танец легкого весла.

Что красавице светила?

Что ей ход небесных сфер?

Молчалив супруг постылый,

Безутешен гондольер.

Не о том ли в час разлуки

Над Венецией ночной

Льются горестные звуки

Баркаролы заказной?

— Да-а… — с чувством произнес я, жмурясь на тающий багрец. — У Лёвы Токмакова куда лучше вышло, чем у Майкова! Как там, у Аполлоши?

Занимает догарессу

Умной речью дож седой…

Слово каждое по весу —

Что червонец дорогой…

Тешит он ее картиной,

Как Венеция, тишком,

Весь, как тонкой паутиной,

Мир опутала кругом…

— Да ну! — фыркнул я, и зажмурился с удовольствием. — Не-е… Фигня! Растянул нескладные длинноты, а у Токмакова целая драма — в четырех строфах! Конгениально…

Непонятный звук заставил меня смолкнуть. Некое мерное дрожанье давненько тревожило уши, однако я далеко не сразу обратил на него внимание. А когда, наконец, изволил развернуть тулово к югу, вскочил, как ужаленный — параллельным курсом шел огромный белый пароход!

Целую секунду я растерянно глядел на него, и лишь затем запрыгал, заорал, замахал руками. Ноль внимания!

Сердце колотилось о ребра, я задыхался, когда сорвал с себя тельняшку, облил ее виски, и поджег. Огонь обжигал пальцы, гудел, чертя круги в потемках, но судно по-прежнему перло на север.

— Да что же это такое⁈ — выдал мой голос плаксиво.

Я вытряхнул на дымящуюся тряпку остаток виски — и тут по волнам зашарил луч прожектора. Горящий обносок мотало еще пуще, и я даже застонал, разобрав, что упорядоченный шум стихает — судно сбавляло ход.

Тяжело дыша, до конца не веря, наблюдал, словно во сне, как спускают шлюпку, вернее, мотобот.

«Неужели, правда?» — захолонуло внутри.

Тарахтя мотором, бот приблизился, и зубастые, вихрастые парни в шортах, в белых рубашках с коротким рукавом, заорали на чистом русском:

— Эй, на плоту! Куда собрались?

— До Одессы подбросите? — крикнул я, и закашлялся — горло сжало.

— А мы в Ленинград!

— Ну, тоже по пути…

На катере захохотали.

— Руку давай! Держись…

Перебравшись на борт, я с ходу выложил легенду:

— С «Нахичевани» я! Наш траулер ко дну пошел, вот и… того… Путешествую!

— О-о! Нашелся! — обрадовался чубатый молчел. — Звать как?

— Саша, — протянул я руку. — Саша Томин.

— Придется прервать твой морской круиз, Саша Томин! — ухмыльнулся чубатый. — Только учти — «Нахичевань» уже далеко, не нагонишь.

— Не-не-не! Хватит с меня отдыха на море!

— Ха-ха-ха! Га-га-га!

Под жизнерадостный хохот мотобот завернул, поплюхав к белому красавцу-пароходу. Я поднял голову к высокому борту, и прочел: «Профессор Визе».

Там же, позже

Первые шаги по твердой палубе запомнились цветасто и рвано. Я кому-то жал руку, меня кто-то хлопал по плечу, целовал даже, а меня не покидало стойкое ощущение, что живу на автопилоте. Слишком быстро переменилась жизнь — черная полоса, без паузы, без плавного перехода, моментом сменилась белой!

Первым делом спасенного спровадили к судовому врачу.

Это был дородный, румяный человек, смахивавший на актера Моргунова, и тоже, кстати, обритый наголо, «под Котовского».

НИС «Профессор Визе» вез до дому полярников с антарктических станций, только вот эти «ребята семидесятой широты» не дружили с вирусами, от них все хвори сбегали. А тут пострадавший!

Нет, не скажу, что медик надо мною измывался, просто дорвался, наконец, до профессиональных обязанностей… И был вынужден признать, что я здоров и годен к строевой службе.

Две официантки, Ася и Галя, тут же забрали меня по эстафете — кормить. Там-то меня, в кают-компании, и нашел капитан, представившись Троицким Эммануилом Николаевичем.

— Еще раз здравствуйте, Александр, — заулыбался он. — Извините за бурную встречу, ребята действительно рады! Мы же вас тоже искали, вместе с бразильцами. Ага… Не догадались учесть течение!

— Да там и ветер тянул не слабо, — скромно вставил я.

— Ага… — капитан глянул внимательней, словно что-то выискивая на моем лице. — А по специальности вы кем будете?

— Вообще-то, радиооператор… — сказал я солидно. — Но и в ЭВМ соображаю.

— Отлично! — повеселел Троицкий. — Вот вас-то мне и надо! Поработать не желаете? До Ленинграда?

— Всей душой!

— Да дайте вы человеку отдохнуть! — послышался жалостливый голос с камбуза.

— На берегу отдохну, Галочка! — отшутился я.

По длинному светлому коридору капитан провел меня в лабораторию ЭВМ.

— Вот, — завздыхал он, шлепая по корпусам системников, — четвертая… пятая по счету. Не фурычит! А ученые стонут, их тоже до дела тянет…

— Принял, — кивнул я, с интересом оглядывая тутошние компы.

«Искра-1030», «Корвет-ПК8020»… Нормально.

— Будет нужен паяльник или микросхемы — по коридору прямо, последняя дверь, там у нашего радиста агрегатная… — Троицкий неуверенно глянул на меня. — Вам и вправду лучше отдохнуть, Саша, а с утра…

— С утра назначу лечение, — парировал я, — а сегодня проведу медосмотр.

Посмеиваясь, капитан пожал мне руку, и вышел. Я очень невнимательно осмотрел «больных». Пустяки. Заметно, что уровень микроЭВМ куда ниже «Альфы», зато всё свое.

Меня волновало иное. Нужно было срочно связаться с «Бризом».

Я тихонечко вышел в коридор. Где агрегатная, там и радиорубка…

Тот же день, позже

«Бета»

Атлантика, борт д/э «Бриз»

Гирин испытывал знакомую офицеру тоску — когда приходилось отдавать бойцам приказ, а потом думать, как же ему смотреть в глаза мамам, получившим «похоронку» в мирное, вроде бы, время.

Но ситуация была еще хуже, еще кошмарней, потому что плакать станет не кто-нибудь, а Настя! И Рита с Юлей, и Лидия Васильевна. Хоть совсем пропади в этой «Бете»…

«Стоп-стоп! — нахмурился Иван. — Так не годится, это уже слабость…»

Не стучась, вошел Вайткус, угрюмый и скучный.

— Етта… Взяли «Бублика», — вытолкнул он, тяжело приседая на стул. — Видал у него приемничек, такой, вроде «Спидолы»? А у еттого транзистора двойное дно — держишь на плече, и вроде как музычку слушаешь, а сам в етто время наговариваешь сообщение! Оно мигом шифруется — и выстреливается на спутник. Повязали, короче, заперли в кандейке…

Гирин равнодушно кивнул.

— Скорее всего, он уже выдал нас.

— У каждого своя родина, каплей…

В дверь торопливо постучали, и внутрь проскользнул Корнеев. Радостно щерясь, он затряс бланком шифрограммы.

— Ну⁈ — замер Иван, ужасаясь возможному отказу. — Жив⁈

Виктор усердно закивал, и приложил палец к губам. Гирин отмер, задышал, глядя, как светлеет лицо Ромуальдыча, и вчитался.

Буквы плясали перед глазами.

— Етта… — хрипло вымолвил Вайткус. — Вслух!

— «Меня столкнули, — раздельно, едва не по слогам, зачитал капитан-лейтенант. — Срочно вычислите агента, чтобы не сорвать всю операцию. Нахожусь на научно-исследовательском судне „Профессор Визе“, следую в Ленинград. Действуем по плану „Б“. МГ».

Среда, 19 апреля. День

Москва, площадь Дзержинского

Фейнберг не без трепета вошел в двери «страшного здания», исполненного тяжеловесной державности. Американская пресса просто обожала смаковать «кровавые тайны большевистского режима», а самые зловещие из них приписывались Кремлю и штаб-квартире «Кей-Джи-Би».

Молоденький лейтенант госбезопасности, дежуривший на посту, внимательно проверил документы «Германа Берга», и вежливо объяснил, куда тому идти.

И никаких тебе воплей из пыточных, и приглушенные выстрелы не доносятся из «мрачных подвалов ЧК»…

Шагами уминая красную ковровую дорожку, метко прозванную «кремлевкой», Джеральд вышел к искомой локации. В приемной его встретили вышколенные офицеры, и без того, что русские зовут volokitoy, проводили в кабинет.

К этому моменту Фейнберг окончательно успокоился, смахивая с души налипшую паутину штатовской пропаганды.

— Здравствуйте, Герман! — живо приветствовал его сам председатель всемогущего Комитета. — Или вам привычнее Джеральд?

— Герман, Герман! — замахал рукой ученый. — Я, хоть и привык уже, адаптировался, но пока не обрусел окончательно.

Иванов весело рассмеялся, и пригласил «Берга» к небольшому столику в окружении кресел. Сейчас, в приватной обстановке, генерал выглядел скорее партийным функционером или директором завода. Костюм сидел на нем, как влитой, да и очки добавляли чертам интеллекта, но, все равно, простецкое, обычное лицо председателя КГБ располагало к открытости и даже откровенности, стирая сословные барьеры.

— Борис Семенович… Не знаю, с чего начать, поэтому…

— А вы без подходов, Герман, — тонко улыбнулся Иванов, — без предисловий.

— Да! — Фейнберг выдохнул, подумал, и заговорил: — Теорией пространства и времени в Штатах занимались ровным счетом двое — я и Лит Боуэрс. По сути, собственных наработок у нас не было, от слова «совсем», хотя именно я, независимо от товарища Терлецкого, разрабатывал гипотезу тахионов. Практически всю информацию мы получали от ЦРУ… М-м… Ну, детали вам известны лучше, чем мне! Так вот… Хронокамера, инвертор времени, бета-ретранслятор — всё это очень и очень серьезно, и их применение нечистоплотными людьми может повлечь за собой крайне печальные последствия. Нам очень повезло, что вице-президент Даунинг, курирующий работы Боуэрса, придерживает, тормозит исследования, скрывает от политиков потенциальные возможности открытий Михаила Гарина. Но, согласитесь, всё это очень ненадежно и шатко! — в его голосе зазвучала робкая вкрадчивость: — А ведь полностью в тему посвящен, по сути, один лишь Боуэрс. Исчезнет он — и восстановить утраченные компетенции будет очень и очень сложно.

— Предлагаете ликвидировать Боуэрса? — мило улыбнулся Иванов.

— Нет-нет, ни в коем случае! — всполошился ученый. — Да, Лит… м-м… «сдал» меня, и пассивно наблюдал за тем, как готовится мое убийство. Ну-у… Да, неприятный человек, но в нем просто разгулялся своеобразный «комплекс Сальери»! Однако, как мне намекали, он… э-э… как бы «перековался». В общем… Что я предлагаю? Во-первых, предложить Боуэрсу бежать в СССР. А вот, если заартачится… Вот тогда его можно похитить без особых церемоний и перевезти сюда. Но этого мало. Одновременно с похищением… ну, или побегом необходимо организовать изъятие всех секретных материалов — в самом Центре пространственно-временных структур, что в Лос-Аламосе, в Массачусетском технологическом институте, в Колумбийском университете и в НАСА. Понимаете? Никого вообще убивать не нужно, поскольку те ученые или инженеры, что участвовали в проектах Боуэрса, работали не надо всей проблемой в целокупности, а над ее мелкими частями, не догадываясь даже о сути своих исследований. Ну и, разумеется, в тот же самый день «Д» необходимо устроить ряд диверсий — угнать или уничтожить самолет, вооруженный инвертором, а заодно и пару мобильных устройств — они все находятся на полигоне «Уайт-Сэндс». Обе хронокамеры, в Колумбийском универе и в Лос-Аламосе, тоже нужно свести на нет. Ну, и преобразователи пространства туда же — и тот, что в Лос-Аламосе, и запасной — на базе Эдвардс. Вот в этом случае станет гора-аздо спокойней!

Иванов задумчиво покивал.

— Что же… Если американцы вывезли оберштурмбанфюрера СС Вернера фон Брауна, то почему бы нам не вывести из игры Лита Боуэрса? — он украсился мягкой улыбкой. — Товарищ Фейнберг, а ведь вы обрусели!

Глава 12

Среда, 26 апреля. День

«Альфа»

Эквадор, южнее Гуаякиля

Банановое дерево оказалось травянистым, больше всего похожим на лук-порей, только в два человеческих роста. Ряд за рядом тянулась бесконечная плантация — ровным, широким разливом зелени до самых гор, синевших вдали.

«Zona bananera».

Рита впервые в жизни пробовала спелый банан! Вкусноте-ень…

Плоды, что лежат в советских магазинах, срезают прямо здесь, недели за две до спелости. А когда их развозят по сети «Универсам» или «Гастроном», начинается любопытное действо — бананы обрабатывают «газом созревания». Оказывается, налившийся соком фрукт выделяет этилен, и как бы будит зеленых братьев по грозди: «А ну, быстро спеем!»

— Урожай собирают два раза в неделю, — делился информацией Харатьян. — У бабушки на даче картошка вырастает за три месяца, а банан зреет больше года! Представляешь? Даст гроздь в двадцать кило — его срубают, а побеги уже в рост пошли…

— Всё-то ты знаешь, — улыбнулась Гарина.

Дима вспыхнул румянцем, зарделся, как мальчик.

— Да это Санчес всё, он тут с малых лет… Будет батрака дона Альварадо играть. Вон, вкалывает…

Девушка оглядела плантацию. По дорожкам-«магистралям» торопливо шагали местные работяги — таскали увесистые грозди, накрывали пакетами распустившиеся цветы, пряча завязь от букашек-таракашек, выпалывали сорняки…

— Рита… — стихший голос Харатьяна дрогнул. — Мы с тобой… друзья?

— Да, Дима, — мягко ответила Гарина, не дозволяя вырваться понимающему вздоху.

— Скажи… — Дмитрий замялся. — А на что-то большее я могу рассчитывать? Ну, пусть не сейчас, пускай потом, — заторопился он. — Вообще, когда-нибудь?

— Нет, Димочка, прости.

Харатьян сник, грустя об утраченных надеждах, но вера все еще жила в нем, хотя и еле теплилась.

— Это ты меня прости, — забубнил он, отворачиваясь. — Не надо было спрашивать, но ты же понимаешь… Пока не задашь этот вопрос, не успокоишься. Да и потом покоя не дождешься… Но хоть мучать не будет собственная… собственное недеяние!

Рита грустно улыбнулась. Все мужчины обычно робеют, вопрошая девушек. Наверное, страшатся услыхать отказ.

— Дим, а тебе Наташа нравится?

— Нравится, — невесело ответил актер. — Но ты мне нравишься больше… А-а! Балбес… — покривился он. — Причем тут, вообще, мера? Просто… Наверное… Я все-таки люблю тебя.

Рита вздохнула, а Дима сильно огорчился.

— Вот же ж… Извини, Рит! Тебе и так нелегко, а тут я еще, со своей любовью!

Гарина медленно покачала головой.

— Знаешь, Дим, не так уж у меня всё и страшно, — девичье лицо словно осветилось изнутри. — Тяжело терять, а меня — всего-то! — мучит ожидание. Ничего, дождусь. Но… признание всегда приятно. Помнишь, у Лопе де Веги? «Любовью оскорбить нельзя, кто б ни был тот, кто грезит счастьем; нас оскорбляют безучастьем…» — она тихонько засмеялась. — Понял?

— Понял! — разулыбался Харатьян.

Зависла неловкая пауза, но длилась она недолго.

— Внимание! — протяжно выкрикнула помреж. — Тишина на площадке!

— Приготовиться! — подхватил Гайдай. — Свет! Мотор!

— Есть мотор! — браво откликнулась Евгения Ивановна[16], включая магнитофоны.

Помреж, вытягивая «хлопушку», отбарабанила:

— Сцена двенадцатая «Плантатор», кадр два, дубль три!

— Камера!

— Есть, — вытолкнул Игорь Анатольевич[17], плавно наводя стрекочущую «Панафлекс».

Нумератор щелкнул перед объективом, как кастаньеты.

— Начали! Съемка пошла!

* * *

Гайдай превзошел себя — перестрелку на «опушке» банановой плантации разыграли просто блестяще. «Кольты» с «ТТ» и «Вальтерами» палят, кони ржут, люди кричат, убивают — и гибнут… Но даже в этой дьявольской экспрессии нашлось место смешному и нелепому, в духе совершенных пародий на вестерны.

Коварный Мигель Альварадо решил силой захватить Литу Сегаль — поскакал впереди своих полуохранников-полубандитов на лихом коне, однако его дерзкий план разбился о непредсказуемые реакции простодушного, наивного Владлена Тимошкина…

В Москве Рита навещала конюшни на выходных — добрые «арабы», будучи страшными лакомками, издали приветствовали ее радостным «и-го-го!» А Гарину скакуны здорово успокаивали — неторопливая выездка отводила тревоги.

Она и Мишу затащила однажды, а тот оказался истинным кабальеро…

…Устав отбиваться да отстреливаться, девушка сдала оружие помрежу, которая, при всех своих талантах, исполняла заодно роль реквизитора, и неторопливо зашагала к «актерке» — облупленному автобусу-кемперу, где исполнители с исполнительницами переодевались или перекусывали. Примета кочевого быта…

— Рита!

Гарина вздрогнула даже, услыхав голос Боярского. Девушке в этот момент показалось, что ее окликнул «настоящий» Альварадо, не злой, в общем-то, персонаж, но эгоист конченный. А себялюбие, помноженное на ревность, делало его опасным. В том числе, и для самого себя.

— Риточка… — актер приблизился с быстротой, не оставлявшей маневра. Он с ходу обнял Гарину за плечи, но притиснуть не смог — девушка выставила локоть, и мягко освободилась. Мишина школа!

Уроки на татами, забытые в уме, запомнились телу.

Боярский малость растерялся, ослабил напор, но девушка не стала добивать противника. Не руками или ногами — стоило назвать того по отчеству, намекая на возраст, и готово. Можно, как в школе, играя в «морской бой», шептать: «Убит!»

— Михаил, не стоит, — сказала Рита прохладно.

— Рита… — в голос актера пробралась обволакивающая хрипотца. — Понимаю, я не лучшая пара молодой женщине, просто… никогда не встречал такую, как ты! И красота… И милота… И ум! Я… Я теряю равновесие, как тот здоровяк, которого ты сбила с катушек приемом дзю-до!

— Кун-фу, — чинно улыбнулась девушка.

Боярский замотал головой, словно в немом восхищении, и заговорил — сбивчиво, горячо, красиво:

— Рита, я прошу только об одном-единственном свидании, одном-единственном часе блаженства! Я готов исполнить любой твой каприз, любое земное желание, которое только по силам смертному! Да, я уже не мальчик, оттого и избегаю сладкой лжи…

Я… умоляю тебя о встрече, пускай короткой, но кто же знает, сколько длится счастье?

— В среднем — одиннадцать минут, — невинно уточнила девушка. — Прости, но… нет.

— Но почему? — вскричал герой-любовник в запале.

— Я люблю другого Мишу.

Пятница, 28 апреля. День

«Альфа»

Ленинград, 21-я линия Васильевского острова

Генерал-лейтенант Береговой оглядел колоннаду Горного института, и отправился искать проректора по научной работе.

В гулких, прохладных коридорах толклись будущие геологи, горняки, металлурги — поисковики и юзеры недр. Шум и гам ходили волнами, словно ведя сейсморазведку вуза. Слышались возгласы:

— Вадька-а! Ты Лену видел?

— Завадскую?

— Да какую Завадскую! Кузьмину!

— А-а! «Кузя» у маркшейдеров…

—…А он ей: «Может, хватит уже?», а она ему: «Не нравлюсь? Уматывай!»

—…Лепо баешь, Григорий!

—…А трюльничек не займешь, а? Ну, хоть рублик…

— Хотите анекдот?

— Трави.

— Сидит алкаш перед зеркалом. Налил рюмку и чокается с отражением: «Ну, с пяти-дисс-летием!» Выпил, плеснул еще. «Ну, с семи-дисс-пяти-летием!». Налил третью… А, Толян, привет!…Налил третью, задумался — до ста лет точно не доживу — и строго так: «Не чокаясь! Ну, земля мне пухом!»

— Гы-гы-гы!

— Молодые люди, — замешкался генерал, — а не подскажете, где мне найти товарища Кудряшова? Бориса Борисовича?

Парочка студиозусов, споривших о том, вылетит ли Дасаев из состава сборной перед «мундиалем», мигом оживились и заулыбались.

— Бур Бурыча? — прогудели они дуэтом. — А пойдемте, мы вас проводим!

Кудряшов отыскался в своем кабинете. Правда, Береговой не сразу его узнал — Георгию Тимофеевичу показывали фото, на котором нынешний проректор и завкафедрой позировал в оранжевой «каэшке», мохнатой шапке, в унтах, да на фоне пингвинов Адели. А тут он в костюмчике, при галстучке…

Стоит, наклонившись над своим проректорским столом, упираясь в него обеими руками, и мурлычет под нос:

— Познанья жадный, он следил кочующие караваны в пространстве брошенных светил…

По-всякому выворачивая седую голову, Кудряшов глубокомысленно разглядывал сложный чертеж, смахивающий на абстрактную картину.

— Борис Борисович? — осведомился гость, не вполне уверенный, что зашел, куда надо.

— Да-а, — протянул хозяин кабинета, выпрямляясь и слегка морща лоб. — Погодите, погодите… — заинтересовался он. — Товарищ Береговой?

— Он самый, — поклонился генерал-лейтенант. — Я тут, так сказать, от имени и по поручению… Меня, правда, предупреждали, что вы, скорей всего, остались на зимовку в Антарктиде…

— О-о! — воскликнул проректор. — Зимовка — это слишком долгий экстрим, а мне работать надо! На «Восток» я осенью подамся, в антарктическую весну.

— Это связано с подледным озером? — ввернул Береговой.

— Напрямую! — энергично кивнул Кудряшов. — Испытаю свою новую буровую, хе-хе… Гибрид электроплитки с пылесосом, но работает же! Знаете, бурить скважины — это все равно что брать пробы тканей в медицине. Да-да! Геофизики, со своими сейсмическими и геомагнитными методами, сродни терапевтам — они оценивают вероятность. А бурильщик, как гистолог, достает керн — и ставит окончательный диагноз! Ах, вы только представьте, каково это — вскрыть громадное озеро, закупоренное миллионы лет назад… Разве не интересно?

— Весьма, — согласился Береговой, переминаясь.

— Ох, — спохватился «Бур Бурыч», — что же это я! Присаживайтесь! И позвольте спросить: что к нам привело космическое ведомство? Луну хотите просверлить огромным буравом? Хе-хе…

— Именно, — дернул ртом генерал-лейтенант, утопая в мякоти кресла. — Планируем уже в начале этого лета доставить на лунную базу всё необходимое оборудование, и пробурить глубокую скважину в Море Дождей… — с удовольствием глядя, как на лице его визави меняются выражения — от недоверия к азарту и даже легкой зависти, он не спеша изложил суть. — Очень там район любопытный… Я, конечно, не специалист, передаю то, чего наслушался. Само лунное море образовалось, когда в те места втесалась громадная протопланета, километров двести или триста в поперечнике. Она, как апельсин на дольки, раскололась, погрузилась в мантию, а сверху ее залило лавой… Впрочем, все эти академичные воззрения сейчас тасуются и перетасовываются! Хм… Пожалуй, я вам парочку секретных сведений выдам. Там, на Луне, такой «экшн» развернулся… Голливуду и не снилось! Но к делу. Наша разведка выяснила, что американский лунник «Сервейор-3», севший в Океане Бурь еще в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году, обнаружил странный, сильно фонивший образец грунта — полагаем, мелкий обломок того самого планетоида, что породил Море Дождей. Астронавты с «Аполлона-12» специально высадились рядом с «Сервейором» три года спустя, и доставили обломок на Землю, упаковав его в свинцовый контейнер. Анализ показал в образце высокое содержание изотопа плутония-244, что явно указывает — под коркой Моря Дождей скрыты тысячи тонн трансуранидов!

— Не верю! — резко мотнул головой Кудряшов.

— А вот американцы поверили, — усмехнулся Береговой. — И даже занялись секретным проектом «Зеро», желая первыми добыть трансурановые сокровища на Луне. «Аполлон-15» прилунился недалеко от того места, где позже появилась база «Звезда» — по иронии судьбы, мы выстроили ее именно там, где толща лавовых отложений как раз тощая — меньше пятисот метров. Первые же пробы показали не следы даже, а ощутимые весовые количества и плутония-244, и калифорния-251, и… Много чего. О, вы бы видели, какая яростная перепалка началась между светилами селенологии, астрофизики и прочая, и прочая, и прочая! Все сходятся на том, что планетоид однозначно не из Солнечной системы, а галактического происхождения, зато потом… Раскол на два непримиримых фронта! Одни стоят за то, что обнаруженный плутоний — промежуточное звено в цепочке распадов сверхтяжелого элемента с «острова стабильности», возникшего при взрыве сверхновой — и занесенного на Луну той самой протопланетой, а другие утверждают, что вспышка суперновы не дала бы образоваться трансуранидам, а уж тем более, трансактиноидам или суперактиноидам. И они предположили генезис таинственного элемента Х при слиянии нейтронных звезд…

Нахохлившийся проректор рывком приблизился к книжному шкафу, полистал краткий химический справочник Рабиновича и Хавкина, нашёл статью про плутоний, фыркнул: «Что за ехидная сила!», а затем схватил телефонную трубку, быстро набирая короткий местный номер:

— Алё, Александр Ефремыч? День добрый! Борис беспокоит. Узнал? Будь другом, глянь в справочнике радиоизотопов период полураспада плутония-244! — дожидаясь ответа, он нетерпеливо постукивал носком ботинка по истертому ковру. — Да-да! Сколько? Отлично… Спасибо большое! Нет, не для буровой. Пока!

Повесив трубку, Бур Бурыч медленно проговорил:

— А я бы рассмотрел возможность того, что планетоидов было

два — один ударил пару миллиардов лет назад, а другой…

в мезозое, в середине или в начале мелового периода, самое

давнее — сто миллионов лет назад… И упал он в тот же кратер!

— Очень даже неплохая версия, — одобрительно кивнул Береговой, щурясь. — Насколько я помню астрономию, в те времена Солнце как раз прорезало экваториальную плоскость Галактики… Приблизилось к сгущенным звездным системам центральных областей, а там планетоидов, как снега зимой!

Кудряшов вскочил и нервно заходил по кабинету.

— Буровые работы в Море Дождей начнутся летом, — спокойно заговорил Георгий Тимофеевич, следя за его метаниями. — Меня уполномочили официально предложить вам возглавить и вести их.

Бур Бурыч резко затормозил, и повернул к искусителю бледное лицо.

— Где? — вытолкнул он.

— На Луне, — по-прежнему спокойно ответил генерал-лейтенант.

— Ох… — поник Кудряшов. — Вы хоть знаете, сколько мне лет?

— Возраст не помеха! — небрежно отмахнулся Георгий Тимофеевич. — Я полетел в космос в сорок четыре. Так, когда это было! А сейчас медики резко убавили строгость. Или, по-вашему, на станции «Восток», где нечем дышать, зато морозы под девяносто, не требуется лошадиное здоровье?

Борис Борисович забегал еще пуще, и снова замер, сварливо воскликнув:

— Только учтите, я без Федора ни на какую Луну не полечу!

— А… кто такой Федор?

— Мой напарник и соавтор всех без исключения работ по Антарктиде!

Береговой хладнокровно вынул записную книжку, и зажал в пальцах ручку «БИК».

— Фамилия?

— Чья?

— Вашего напарника и соавтора.

— Дворский, — выдохнул проректор. — Федор Дмитриевич.

Генерал-лейтенант поднялся, и пожал руку Кудряшову.

— Жду вас обоих второго мая в Центре подготовки космонавтов. Ровно в полдень. И прошу не опаздывать.

Суббота, 29 апреля. Вечер

«Бета»

Ленинград, улица Маяковского

За мой честный труд по наладке и починке компов мне отвалили ровно сто восемьдесят рэ, в чем я и расписался в графе «Получил». Размашисто, с завитушками — «Томин». Хватит на первое время…

Наш белый пароход уже подходил к причалу, радостно гудя. На пристани качалась, волновалась толпа встречающих, а палуба была полна прибывающими. Радостная взвинченность владела и экипажем, и полярниками — огромные заросшие мужики орали, махали руками, и даже подпрыгивали от детского нетерпения.

Один лишь я был чужим на здешнем празднике жизни…

«Профессор Визе» мягко подвалил к причальной стенке, по-медвежьи зажимая плетеные кранцы, и вот он — трап! Загудел настил под суетливыми шагами…

Я влился в коллектив, и со всеми вместе встретил бдительных таможенников и погранцов, стоявших на страже рубежей Родины. Гулял у меня по спине холодок — обратит ли кто внимание на приписку к другому судну? Или на весьма отдаленное сходство Михаила Гарина с Александром Томиным? Я даже бриться перестал, лишь бы соответствовать фото в паспорте, однако замороченная таможня дала «добро».

Не отягощенный багажом, я вышел в город, и добрался до станции «Василеостровская». Ленинград знаком мне довольно поверхностно, поэтому я спустился в метро, доехав до «Гостиного двора». Решил, что Невский проспект расскажет — и покажет — мне больше, чем нумерованные линии.

По виду всё было узнаваемым — люди, дома, даже мода. Но вот, если приглядеться…

«Бета-Ленинград» готовился к Первомаю, и повсюду трепетали красные знамена… со светло-синей полосой у древка. Флаг РСФСР!

Ну, это меня не слишком поразило. Еще Ленка Браилова рассказывала, что здешний Хрущев, хоть и ярый антисталинист, однако, по сути, воплотил в жизнь сталинский план автономизации. Заявил с высокой трибуны о «едином советском народе»? Молодец, «кукурузник»! Стало быть, и СССР должен быть «единым, великим и неделимым»…

Затем я пригляделся к машинам, шуровавшим по проспекту. Мне, привыкшему к обилию «Вартбургов», «Юго», «Татр» и «Шкод» на улицах, не хватало этих марок. Но и «Жигулей» не видать! Вероятно, в шестьдесят шестом политика не вмешалась в дела автопрома, и контракт заключили не с «ФИАТом», а все-таки с «Рено». Что ж, выбор удачный. У модели «Рено-16» очень мягкий ход и сильная подвеска — находка для плохих дорог!

Вон они, катаются… Взад-вперед…

Набрав газет в ближайшем киоске, я заглянул в магазин «Продукты», и свернул на Маяковского. Где-то здесь был прописан человек, за которого я себя выдаю.

* * *

До нужного дома я дошагал уже в потемках. На улице горели фонари, а мой путь лежал под арку темной подворотни, перекрытой единственной ржавой створкой ворот.

Двор-колодец не угнетал достоевщиной, его замыкали дома от трех до пяти этажей, и даже пара деревьев вымахала, взламывая асфальт. Разве что глухая, облезлая стена брандмауэра портила вид и настроение.

Отыскав нужное парадное, я поднялся на последний этаж. Тусклая лампочка едва освещала лестничную площадку, но то, что нужно, разглядеть удалось — Томин проживал в коммуналке.

Ключа от общей двери у меня не было, да он и не потребовался — пыхтящая тетка в блекло-красном платье, которую я обогнал на лестнице, оказалась соседкой. Отворив лязгающий, будто в тюремной камере, замок, она вошла, а я шмыгнул следом. Тетка даже не глянула на меня, буркнула только:

— Дверь замкни.

Я послушно клацнул защелкой, пытаясь решить вопрос: а какая из комнат — моя?

Двери в ближайшие «жилые помещения» были распахнуты настежь, выворачивая наизнанку нехитрое житие. Дальше уводил темный коридор, куда из общей кухни падал свет и валил чад.

Бабища в красном платье и с жесткими пергидрольными волосами отворила третью по счету дверь, вошла к себе, не оборачиваясь, и заперлась изнутри. «Do not disturb».

Юркая дивчина-кубышка выкатилась из кухни, шлепая тапками и держа перед собой кастрюльку с парящей картошкой. Ага. Вторая комната.

На кухне обитали двое мужиков — один в олимпийке, запачканной мазками краски, а другой — в майке-алкоголичке. Оба шумно наворачивали суп, будто соревнуясь, кто быстрее дохлебает.

Осторожно обходя оцинкованную лоханку, подвешенную на гвоздь, велосипед «Школьник», покосившуюся полку, дощатый ларь, разивший гнилой капустой, я набрел еще на пару дверей.

Спрашивается: за какой из них прячется моя жилплощадь? Ключ подошел к самой дальней комнате. Зато рядом с туалетом, где утробно журчала вода…

Высокая и тяжелая филенчатая створка закрылась, отрезая меня от коммунального бытия, даруя иллюзию убежища.

Я щелкнул выключателем. Неожиданно яркий свет залил узкое и длинное помещение, разгороженное громадным шкафом на два закутка. В углу белел холодильник — выключенный, с открытой дверцей, он выставлял напоказ пустые полки. Я тут же загрузил его кольцом колбасы, сыром, коробкой с пирожными, бутылкой «Крем-соды», и воткнул вилку в розетку — «Саратов» сыто заурчал, нагоняя уют.

Под «кухонным» столом обнаружилась целая коллекция тапок и шлепанцев — мне подошли войлочные, с опушкой. Стянув подарок полярников — куртку с надписью на спине «33 САЭ», я повесил ее на плечики в шкаф.

Простые, простейшие дела как будто убавляли мои беспокойства, приливая сил.

«Всё будет хорошо!» — заверил я себя.

Выходить на кухню я откровенно побаивался — а вдруг соседи хорошо помнят Томина или вовсе были дружны с ним?

В принципе, жить-поживать в коммуналке я не собирался, переночую, и уйду. Мне вообще нечего делать в Ленинграде — вся наша команда должна была тайно высадиться с «Бриза» в районе Одессы, и следовать в Москву. Вот и мне туда дорога.

Что я один могу?

Вернуться обратно, чего хотелось всё сильнее, возможно лишь в двух вариантах — либо на нашем сухогрузе, либо захватив преобразователь пространства в тутошнем Орехове, бета-версии Щелково-40.

Второй вариант нас устраивал полностью, хотя и придется пошуметь. Захватить преобразователь маловато будет. Надо еще подорвать, как минимум, две вышки отражателей, блокирующих зону доступа в «Альфу», освободить наших людей, удерживаемых «зловредным режимом Шелепина», и вывести их в родное пространство. Ну, а последними перейдем мы.

То есть, всё шумство и «прямые действия» начнутся в Орехове, но туда еще надо попасть — охраняют его даже лучше, чем наш Арзамас-16. Да это ладно…

Главное, встретиться с «Царевичами», с Рустамом и Умаром, со всей спецгруппой. И разве ж я виноват, что нарушил строгий наказ Андропова? Меня реально втянули в дела «Беты», столкнув в вечерний океан!

Успокоив совесть и кое-как определив приоритеты, я крепко потер ладони.

— Дай ты человеку поесть спокойно! — попенял самому себе, и отломил кусок «Краковской» — у меня к этому сорту самое нежное отношение. Горбушку черного в руку — и вперед!

Чего-чего? Мозгу заняться нечем? А вон, пущай газеты листает!

Откусив колбасы и хлеба, я зашуршал «Известиями».

«Оперативно развернуты спасательные работы в нейтральных водах норвежского моря у острова Медвежий, где, в результате пожара, затонула атомная подводная лодка 'Комсомолец».

Батискафы типа «Поиск-6» определили точное месторасположение субмарины, а глубоководные спасательные аппараты уже подняли первых спасенных моряков-подводников.

На авианосце «Иосиф Сталин» развернут госпиталь и созданы все условия для лечения и реабилитации пострадавших'

«Делегация ЦК КПСС во главе с председателем Совета Министров Геннадием Вороновым, посетила Китай с официальным визитом. На встрече с председателем ЦК КПК Чжао Цзыяном были достигнуты важные договоренности в деле развития экономического сотрудничества, в том числе советских долговременных инвестиций в металлургическую, химическую и строительные отрасли, а также энергетику»

«50 лет назад в нашей стране был принят Великий план преобразования природы. Если не считать застойные годы 'хрущевщины», этот сталинский план успешно реализовывался. От Западного Казахстана до Украины протянулись 5300 км государственных полезащитных полос. Было высажено более 4 млн гектаров леса, преградившим дорогу суховеям, и тем самым изменивших к лучшему климат на 120 млн. гектарах полей, садов и пастбищ. Одновременно создавались оросительные системы — одних только водохранилищ было построено 4 тысячи.

Правда, после смерти вождя Хрущев и Маленков свернули выполнение плана. Многие лесополосы вырубили, множество прудов и водоемов для разведения рыбы забросили, но с 1968 года Сталинский план преобразования природы выполнялся нарастающими темпами. В итоге, он не только обеспечил абсолютное продовольственное самообеспечение СССР, но и позволил нарастить с середины 70-х годов экспорт отечественных зерно- и мясопродуктов'

Ну, не молодец ли Железный Шурик, нехороший «кремлевский диктатор»? С этими мыслями я завалился спать, не раздеваясь. Только ботинки снял, да ослабил ремень.

«Лучше перебдеть, чем недобдеть…»

Там же, позже

Рано утром потянуло меня к удобствам. Зевая, я обулся и накинул куртку. В коридоре было темно и тихо, лишь знакомая тетка перетаптывалась у старого телефона, висевшего на стене у кухни, бубнила да кивала крашеными прядями. Только уже не тускло-алое платье утягивало ее безобразную фигуру, а халат того же патриотического цвета.

Сонно моргая, я посетил туалет. Вода в ржавом унитазе больше не журчала — она еле слышно шипела. Зато из крана бежала частой капелью, добавляя сочности темно-рыжим потекам в громоздкой эмалированной ванне.

Сделав свое мокрое дело, я вымыл руки под ледяной струйкой. Подумал, и отер лицо. Бр-р! Сон смахнуло, как пыль тряпкой.

Правда, полотенце я с собой не прихватил, а к тому вафельному, что висело на гвоздике, боязно было прикасаться. Пришлось утереться носовым платком.

Неожиданный стук далекой входной двери заставил меня замереть.

— Входите, входите, товарищи! — торжествующе зазвенел теткин голос.

Сапоги глухо загрюкали, затоптались совсем рядом, а затем меня снова проморозило — кулак гулко заколотил в двери томинской жилплощади.

— Откройте! — крикнул грубый властный голос. — Милиция!

Запертые створки ответили тишиной, и тот же грубиян резко скомандовал:

— Ключи!

— Вот! — угодливо ответила тетка, звякая железками. — Санечка сам оставил, когда уходил!

— Сержант!

Невидимый мне милиционер залязгал, отворяя дверь. Клацнули табельные затворы, и несколько человек ворвались в «мою» комнату.

— Здесь он, здесь! — глухо заверещала шибко лояльная соседка, вбегая следом.

Это был мой единственный шанс. Неслышно покинув удобства, пихнул ладонью дверь черного хода. Она стояла открытой, и я выскользнул на лестничную площадку, заставленную ломанными стульями, полуразобранным телевизором и прочим хламом.

— Стой! — донеслось из коммуналки, хлестнув будто плетью.

Я буквально взлетел по крашеной лестнице, сваренной из уголков, на пыльный чердак, и осторожно прикрыл крышку люка. Поразмыслив около секунды, подтащил расколотую «буржуйку», тяжеленную, литую, и бережно привалил сверху, для надежности.

«Попыхти, моя милиция…»

Я понятия не имел, есть ли тут выход, и куда он ведет, а возня снизу уже была слышна. И помчался прыжками, с балки на балку, пока не оказался у запыленного окошка. С жалобным скрипом рама отворилась, дребезжа стеклами, и я протиснулся на крышу.

«Поспать не дала, коза старая!»

Я влез по пожарной лестнице на гулкую кровлю соседнего дома, а уже с него живо спустился, цепляясь за холодные, сырые перекладины из арматурин.

Спрыгнул с двухметровой высоты и оказался в узкой щели между безоконных стен — велосипедист заденет локтями облупившуюся штукатурку. Пометавшись, бросился налево, туда, где виднелась металлическая стена гаража, обстоятельно выкрашенная суриком.

Еще одна щель, поуже… Сухие, ломкие заросли бурьяна… И соседний двор, довольно чистенький и ухоженный. Даже мусорный бак, на котором лениво умывался беспризорный кот, сверкал веселенькой зеленой краской.

Я подмигнул котяре, и тот внимательно глянул на чужака.

— Ты меня не видел. Ага?

Зверек зевнул, и занялся мытьем недогрызенных ушей.

* * *

Часом позже электричка уносила меня к Бологому. Далее — везде…

Глава 13

Понедельник, 1 мая. Утро

«Бета»

Москва, улица Горького

От Бологого я пользовался автостопом, но до Москвы так и не доехал. Откуда мне знать, может, ориентировки с моим фотороботом уже раздали всей столичной милиции! Риск — дело не слишком благородное, а нарываться и вовсе незачем.

Зато Первомай всё смешает — в центре города будет такая суматоха, что я просто растворюсь в местном населении. И путь мой принял сродность с извилистой кривой…

С утра пораньше я втиснулся в набитую электричку, где то и дело лопались воздушные шарики, но вместо горестного рёва разносился безмятежный смех.

Толпа москвичей и гостей столицы вынесла меня на перрон Киевского вокзала, утянула в метро, а я лишь подчинялся общему движению, пока нарядные, радостно оживленные люди не поднялись на площадь 50-летия Октября.

О, какая замечательная толкучка! Повсюду гремела музыка, гулко отзывались крики «Ура!», долетавшие с Красной площади, трепетали красные стяги, будто отражаясь в мириадах алых флажков — на столбах, на стенах, на антеннах машин, в руках детишек, оседлавших пап. Праздник!

Условное место, где наша спецгруппа должна была отметиться, находилось на проспекте Вернадского. Я сначала и хотел доехать дотуда, но рассудил, что перестраховаться нелишне — и вышел на «Проспекте Маркса». Если от вокзала меня вела-таки «наружка», то здесь, у кремлевских стен, можно было стряхнуть с себя пригляд.

Я шагал вверх по улице Горького, попадая из одного человеческого круговорота в другой, и свернул в Столешников, где две встречные людские колонны словно притирались друг к другу, сталкиваясь и завихряясь в неожиданных встречах.

— Иван! — тонко закричала стройная девчушка со смешными хвостиками. — Иван! Мы здесь!

—…Мариночка, не плачь! Не плачь, маленькая, мы сейчас купим новый шарик, еще больше!

— Плавда-а?

— Конечно, правда!

—…Кузьмич! Ты, что ли?

— О, здоров! А твои где?

— Потерялись! Хе-хе… Да у нас договор, если что, у кафе «Марс» встречаемся!

— О, и мне в ту сторону!

Воздыхая, я замедлил шаг. Да и что толку спешить? Заметить наружное наблюдение невозможно, а его отсутствие — тем более…

Тут моим вниманием завладела высокая стройная девушка. Модное пальто не очень-то прятало хорошую фигуру, а эти золотистые волосы, лежавшие как бы в беспорядке…

Моя походка стала гибче и быстрей. Почти поравнявшись со странно узнаваемой незнакомкой, я услышал ее чуть насмешливый, но все же ласковый голос:

— Привет, бывший!

— Здравствуй, Инна, — выговорить пару слов стоило мне труда, хотя я поражался обыденному.

Знал же, что Инна Гарина по-прежнему тут! Говорите, случайно пересечься в мегаполисе нереально? О, в человеческих отношениях теория вероятности сбоит!

— Лучше не приближайся, — выговорила девушка, воркуя и беспокоясь одновременно. — Тебя ищут. Ты в курсе? Я почему-то думала, что всё закончилось, когда ты сбежал со своей Ленкой, а вчера смотрю — опять эти типы в плащах и шляпах зареяли! Спецовка у них такая, что ли…

— Спасибо, что предупредила, — сказал я как бы в пространство.

— Да ладно! — тихонько засмеялась Инна. — Родной муж, как-никак! Развод, там, или брак — всего лишь формальность… Иди за мной, только не близко. У меня машина на Петровке…

Я послушно умерил поступь, не теряя из виду «бывшую». Понимал прекрасно, что молодая женщина, дразняще покачивавшая бедрами шагах в двадцати от меня, всего лишь двойник той Инны, которую знаю, да и ею самой изучен не я, а Мишка Браилов. И все равно…

В чужом мире поневоле уцепишься за нечто сродное. Да и куда мне деваться? В гостиницу? Ага, с моими-то бумажками… Квартиру снять? Еще лучше… Заляжешь спать, и ждешь, когда ж тебя хозяйка сдаст — сейчас или с утра, чтобы тепленьким взять?

Как та коза в красном…

На Петровке народ схлынул, и было хорошо видно, как Инна садится за руль светло-серого «Жука». Дождавшись, пока «Фольксваген» мигнет подфарниками, я расторопно просунулся в машину, и впервые разглядел лицо водительницы.

Да такое же, как и в «Альфе» — красивое, нежное, исполненное мелких черт. Глазищи сияют, пухлые губы вздрагивают, как будто готовясь улыбнуться. Прав был Юнебель — «русская Милен Демонжо».

— Что смотришь? — неожиданно смутилась Инна.

— Любуюсь, — серьезно ответил я.

Моя нечаянная спутница опустила ресницы, и быстро нашла занятие рукам — завела «жучка́». Плавно тронулась, направляя машину по замысловатому маршруту.

— Ты скрываешься? — прямо спросила девушка.

— Да, — честно ответил я.

— Давай, я тебя спрячу? — оживилась Инна. — У себя?

— Это может быть опасно, — судя по всему, у меня между бровей залегла складочка. — Я даже не в курсе, кому вдруг занадобился.

Девушка смешливо фыркнула.

— Чекистам, кому же еще? — она покосилась на меня. — А чего ты вернулся? Ой, молчу, молчу! А то еще выведаю стр-рашные тайны!

Я благоразумно промолчал, сохраняя на лице загадочное выражение.

Мы долго колесили по Москве, пока не заехали в район высоток, где-то на Вернадского — я узнал экспериментальные шестнадцатиэтажники напротив церкви.

«Жука» приткнули во дворе, а мы с Инной поднялись на четвертый этаж, никого не встретив. Защелкал ключ, проворачивая замок, и я первым переступил порог скромненькой двушки.

— Вот мы и дома! — девушка сделала широкий жест. — Располагайся. А мне надо кое-куда съездить…

Что-то дрогнуло в ее лице. Инна приблизилась ко мне, и ласково, едва касаясь губами, поцеловала.

— Ничего не бойся, — молвила она вполголоса. — Уж какая я… Такая-сякая, а своих не выдам.

— Спасибо, — вытолкнул я, устыдившись. Мыслишки разные мелькали.

— Холодильник и телевизор в твоем полном распоряжении! — сценически громко произнесла Гарина, справляясь с неловкостью. — Пока!

— Пока… Инна!

— А? — девушка замерла в дверях.

— Мне бы куртку какую-нибудь достать… Эта больно уж приметная.

— Поняла, — закивала девушка. — Твой размер я помню. Запирайся!

И скрылась за дверью.

А на меня обрушились тишина и покой. Даже эхо из гулкого подъезда не проникали в мое убежище площадью тридцать четыре квадрата. Не тикали часы, а холодильник «Север» урчал шепотом.

— Всё будет хорошо, — повторил я свое излюбленное заклинание, — и даже лучше!

Тот же день, позже

«Бета»

Москва, площадь Дзержинского

— Товарищ председатель Комитета… — начал генерал-майор Банников с порога, но Семичастный оборвал его.

— Отставить, Григорич. О своих регалиях я и так помню, — мелькнувшая улыбка смягчила лицо хозяина кабинета. — Выкладывай, что у тебя интересного.

— Значит, так… — сосредоточился Сергей Григорьевич. — Насчет операции «Шквал».

— Ага! — крякнул Владимир Ефимович. — Слушаю.

— Агент «Физик» связался с нами в назначенное время. В тексте радиограммы присутствует слово «исследования» с одной «с» — маркер того, что передача велась без внешнего контроля. И… Сообщение от наших в Стамбуле — дизель-электроход «Бриз» компании «Юниверсал экспортс» проследовал в Одессу с грузом койры для нашего Минавтопрома. Мне объяснили, что эта койра идет на сиденья в «Волгах» и «Рено».

— Та-ак… — хищно заулыбался Семичастный. — Очень, очень хорошо! Ну, ты помнишь, Григорич? Никаких силовых акций! Чтобы погранцы были сама вежливость, а в сторону «Бриза» даже не глядели! Если верить «Физику», инфильтрация произойдет во время отплытия?

— Так точно, — кивнул начальник ВГУ. — Разгрузят эту самую койру, затарятся баллонами с чистым неоном… И начнется!

— Напомни еще раз своим, — с силой сказал председатель КГБ. — Высадке не мешать! Не предпринимать вообще ничего! Только наблюдать!

— Так точно, Владимир Ефимович, напомню, — вытянулся Банников. — Разрешите идти?

— Ступай, Григорич, ступай…

Семичастный проводил глазами начальника ВГУ, и выбрался из-за стола.

За окном зеленел май. Скоро по московским дворикам поплывет дурманящий запах сирени… А Железный Феликс по-прежнему глядит поверх крыш, высматривает звезды Кремля. Всё такой же — стойкий и твердый. Несгибаемый.

Тот же день, позже

«Альфа»

Москва, Ленинский проспект

Институт всеобщей истории АН СССР не работал по случаю «майских», но закрыт не был — трудоголиков хватало.

Улыбнувшись мыслям и теплому дню, Елена фон Ливен вошла под своды храма науки. Пропуск ей никто не выдавал, но красные «корочки» сотрудницы КГБ вполне удовлетворили строгого вахтера — он кивнул с почтением, и в деталях, шевеля седыми усами, описал дорогу к кабинету «товарища Динавицера».

Товарищ Динавицер занимал узкое помещение, больше всего похожее на подсобку, заставленную стеллажами. Их дощатые полки гнулись под грудами черепков и бронзулеток.

Хозяин кабинета в белом халате поверх строгого костюма крутился вокруг письменного стола, то приседая на мягкий табурет, то снова вскакивая — и застывая, как будто прислушиваясь к советам наимудрейшей Клио.

Его густые волосы, склонные виться, были слегка встрепаны, а модный узкий галстук распущен.

— Шалом, Израэль Аркадьевич, — сказала Елена воркующим голосом.

Динавицер, постепенно спускаясь с высших сфер, растерянно затянул:

— Э-э… Здравствуйте. Чем могу?

— Сейчас узнаете, — Фон Ливен, не найдя «гостевого» кресла, заняла хозяйскую табуретку. — Меня зовут Елена Владимировна, для вас просто Елена — так проще. Мой чин не имеет значения, а звание — майор госбезопасности. Удостоверение показать?

— Н-нет, — запнулся Израэль. — Верю.

— Вот и отлично… — протянула Елена, вытягивая ладонь и внимательно рассматривая ногти — маникюр был безупречен. — Нам стало известно, товарищ Динавицер, что вы отслеживаете родословную Маргариты Николаевны Гариной. Собираете сведения о ее происхождении и тому подобных вещах…

— А что, нельзя? — насупился историк.

— Нельзя, — сухо ответила Фон Ливен. — Можете интересоваться предками вашей Альбины, или Зинаиды Жуковой, или любой иной одноклассницы, но копаться в прошлом Маргариты Гариной прекращайте. Кстати, много уже нарыли?

— Да нет… — промямлил Израэль, вытаскивая тощую папку.

Елена без особых церемоний забрала ее, пролистала, похмыкала.

— Неплохо для кандидата исторических наук, — заценила она с беглой улыбкой. — Так… Папку я изымаю. И очень надеюсь, что ваши генеалогические изыскания не возобновятся. Иначе мы, выражаясь скучным официальным языком, сделаем выводы и примем меры.

— Да понял я, понял… — забурчал Динавицер, и глянул исподлобья. — Вы хоть намекните, что за тайна?

— Во многой мудрости многие печали, — пропела Елена фон Ливен, уходя, — и кто умножает знания, тот умножает скорбь…

Вечер того же дня

Москва, проспект Вернадского

Инны долго не было, и я не стал ждать милостей от природы.

Хорошенько помок под душем, хотя переодеться в чистое у меня не получилось — не во что, а затем отправился на кухню — ужин творить.

Кусок мяса в морозилке, картошка, лук-морковка, приправы…

Сочинил, короче, жаркое. Два вялых помидорчика пошли на салат. Чем не пир? А тем, что у Инны к чаю даже конфетки не сыщешь…

В нижнем ящике буфета, где я сыскал лук, перекатывалось единственное, но крупное яблоко. Твердое, кислое, но для шарлотки — самое то.

Короче, сварганил и пирог — сдобный запах ванили так и витал, проникая в прихожку и достигая «зала».

Между делом я включил маленький телик, свисавший на кронштейне. Для хозяйки удобно — раскатываешь тесто или трешь морковь, а заодно созерцаешь мир, такой же бестолковый, как и в «Альфе».

На экране мелькали плакаты очередной демонстрации в Лондоне — бравые «бобби» лихо разгоняли протестующих…

А тут, оказывается, тоже была своя «Железная леди», вот только здешней Мэгги Тетчер не везло. Захотела пободаться с Гальтиери и отобрать Фолькленды, да не учла дружбы аргентинского презика с «Железным Шуриком».

Дело даже не в том, что АТАВКР «Ленин» утюжил волны Южной Атлантики, нервируя британских адмиралов, а в превосходстве советских ракет.

Англам удалось потопить крейсер «Хенераль Бельграно», зато аргентинцы пустили на дно авианосец «Инвисибл», десантный корабль «Сэр Галахэд», новейшие эсминцы «Шеффилд» и «Ковентри», военный контейнеровоз «Атлантик Конвейер», а флагман британской эскадры, авианосец «Гермес», серьезно повредили. Ну, это, не считая десятков «Харриеров» и стратегов «Вулкан», рухнувших на твердь или спикировавших в воду.

В итоге Гальтиери торжественно спустил «Юнион Джек» в Порт-Стенли, перекрестив столицу Мальвинских островов в Пуэрто-Архентино, а вот Мэгги освистали, закидав тухлыми яйцами — и образно, и буквально.

«Патриа о муэрте! Венцеремос!» — хмыкнул я.

Телик забубнил о житье-бытье в экзотичном Кабуле — седобородые аксакалы дружелюбно кивали пришлым «шурави» — геологам и строителям ГЭС.

Слава Шелепину, советский народ не узнал афганской войны, хотя наши основательно завязли в Сомали. Где-то прибыло, где-то убыло.

Однако, вникая помаленьку в здешнюю реальность, я начал понимать, что меняться она стала гораздо раньше, еще в пятидесятых. Бета-версия Хрущева оказалась умней и прозорливей — Никита не стал развенчивать культ личности на ХХ съезде. Он использовал тактику умолчания — Сталин как бы выпал из поля народного зрения. Хотя тело вождя не выносили из Мавзолея, и по-прежнему гранитом были выложены обе великих фамилии. Оттого и Мао, хоть и морщился, но на разрыв не шел — «русский с китайцем — братья навек!» — нон-стоп, без перерыва…

Негромкий лязг замка развеял мои мысли. Вытирая руки, я пошел встречать Инну. Раскрасневшись, запыхавшись — видимо, взбегала по лестнице — она стала еще краше.

Правда, юркие мыслишки я подавил. Просто любовался красивой и молодой женщиной. Меня это даже напрягло, чем и позабавило.

Давеча, стоя под душем, я припомнил ту Инну, которую знал — и, на мальчишеском наречии — «без ничего». М-да. Хоть и стара душа, а тело-то молодо. Вот и ответило мне крутой эрекцией — хоть сейчас, дескать! А меня просто взбесил этот позыв животной страсти.

Да что же это такое, думаю, особь я разумная или похотливый самец⁈ И усилием воли унял свое либидо. Али не целители мы?..

— А чем это так пахнет? — оживленно полюбопытствовала Инна.

— Яблочным пирогом, — улыбнулся я, принимая пальто. — Как дополнением к жаркому. Пошли, а то занемогся уже! Слюноточу вхолостую…

Девушка, по-моему, растерялась даже. Прошлепала тапками на кухню, и подняла серую крышку утятницы.

— М-м-м… — весьма сексуально застонала она. — Ничего себе! Накладывай, накладывай скорей!

Я щедро наложил, и мы умолотили горячее в две вилки.

— Сейчас лопну… — томно вымолвила Гарина.

— Ты что? — притворно встревожился я. — А чай?

В наших организмах отыскалось немного места для кусочка шарлотки. Схомячили с чувством, с расстановкой.

— Если меня так кормить, — изящная девушка отдувалась, как дебелая купчиха, — мои «вайтлс» быстренько придут к общему знаменателю — 90 — 90 — 90! О-о-о… О! — воскликнула она. — Я тебе там бельишко купила. Примерь.

— За-автра… — зевнул я. — Спать хочу. Вторая ночь как попало…

— Тогда топай в душ, а я тут приберу!

Примерно представляя себе окончание вечера, я забрел в ванную. В прошлой «инкарнации» моя лень пересиливала тягу к чистоте, но в этой мне удалось приучить себя жить по заветам Мойдодыра. Стыд и позор, если твоя девушка вдруг принюхается — и ощутит вонь!

Утершись до скрипа, я выглянул из ванной — Инна звякала тарелками — и проскользнул в спальню. «Без ничего».

Никаких намеков, всегда так сплю. Имею же я право хотя бы ночью не чувствовать на себе галантерейных изделий с этими их удавливающими резинками!

Нырнул под одеяло — и блаженно выдохнул. Хорошо!

Я слушал на релаксе, как Инна уложила в посудницу последнюю тарелку, как зашипел душ… Окружающий мир плавно закачался в наплыве дремы… Я вздрогнул, всплывая в явь.

Инна как раз сбросила тапки и скинула халатик — приятный озноб засквозил по всем моим чакрам. Качнув грудями, девушка юркнула под одеяло, и приподняла голову, ожидая, пока моя правая рука обнимет, а левая начнет нетерпеливо елозить по гладкому, горячему, шелковистому… Не дождалась.

Нет, я притиснул «бывшую» за плечи, за попу — девочек обижать нельзя…

— Ух, ты… — растерянно вытолкнула Инна. — Ты не хочешь меня?

— Хочу, — смутно выразился я, — но не буду.

— Почему-у?

— Не скажу.

«Тысяча раз, тысяча два, тысяча три…» — повелся счет.

Гарина хихикнула, завозилась — и рывком оседлала меня.

— Я что-то чувствую! — игриво зашептала она «по мотивам» Пушкина. — «Как раз весь мир угомонился… всё доброе ложится… а всё недоброе встает!» Ой…

Мне хватило десяти секунд, чтобы укротить основной инстинкт. Инна изящно склонилась, вдавливая в мою грудь свои приятные выпуклости.

— Кто ты? — выдохнула она.

Я даже похолодел чуток.

— То есть? — промямлил я, вороша ответы.

— Ты не мой бывший, — в голосе Инны не прозвучало даже тени холодности или осуждения.

— Я — Миша Гарин.

Нечаянная подруга выпрямилась, и мои руки легли ей на груди. Но это были не ласки — я получал простейшее тактильное удовольствие, осязая великолепные округлые перепады атласной тугости. Девушка подалась ко мне, крепче вжимаясь в мои ладони, и прошептала:

— Я никогда не приставала к Мише, ни разу! Всё сам, всё сам… А вот к тебе полезла! — она склонила голову, блестя глазами. — Да еще чтобы мой Миша не отпустил себя? Он был слишком слаб, чтобы сдержать желание! А от тебя исходит сила и… Опасность? Да, и угроза! — Инна коротко рассмеялась. — Только не мне! Правда?

— Правда, — вздохнул я.

«Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу», — мелькнула тень давних страниц.

Девушка заерзала, и мои руки прогулялись по ее упругим бокам вниз, замерев на бедрах.

— Я тебя первая заметила, — сказала Гарина с легкой улыбкой, — и вроде бы узнала, но… Что-то сбивало меня. Твоя походка… Она другая. Миша просто шагал из пункта А в пункт Б, а ты ходишь пружинисто и мягко, как огромный кот. Ну, естественно, меня заинтриговала эта… это… даже не знаю, как сказать… непохожее сходство! А потом, в машине уже, я увидела твои глаза… Понимаешь… Мишкины… зенки отличались от моих только цветом! А твои… Нет, я не смогу их описать! Да и зачем? — пожала она плечами. — В общем, я поняла, что ты — не «бывший», и любопытство просто зашкалило! — озорничая, девушка пошлепала ладошами по моему животу. — Помнишь, когда мы входили, я сказала: «Вот мы и дома!» А ведь это не наша квартира… Тут моя подруга прописана, она сейчас в Америке… Или в Англии… В общем, где-то там. А сюда я сбегаю от поклонниц. Замучали уже! Толпой дежурят в подъезде — никакой приватности. И готовить Мишка не умеет… Даже пельмени из холодильника сварить не способен! То они ко дну кастрюли прилипнут, то разварятся…

— Так я раскрыт? — улыбка мне далась без труда.

— Ты — двойник Миши из «Альфы»! — выпалила Инна. — Я угадала? Ну, скажи-и…

— Слезь с меня, — проворчал я. — Давай, просто полежим рядом.

— Давай! — покладисто сказала девушка. — Только обними…

Я ласково прижал к себе это красивое, порывистое, легкомысленное создание, и Гарина прерывисто зашептала, опаляя ухо:

— Тебя и вправду ищут! Я хотела заехать домой, а во дворе опять… эти. И «Волги» с антеннами, и «наружка»… Они думали, я не замечу! Ха! Там эти дуры-поклонницы, целый отряд — и две серьезные дамочки. Сто процентов — комитетчицы! Последний раз такое было… да вот, когда ты бежал со своей Ленкой… То есть… Тьфу! Когда тот Мишка бежал! — болтала она. — Но ты не бойся, я всё продумала. Завтра мы поедем к одной моей знакомой на дачу, там тебя точно не найдут!

— А ты? — мои губы изогнулись в мягкой улыбке.

— И я! Думаешь, брошу? Ага, щаз-з! Чтобы Лизка тебя соблазнила? Да ни за что!

Минуту или две мы молчали, тискаясь друг к другу, а потом Инна спросила тихонько:

— А как зовут… твою?

— Рита, — шепнул я. — Спи!

— Сплю!

Темнота за окнами и тишина убаюкивали. Я медленно погружался в затейливую путаницу снов…

Вторник, 2 мая. Утро

«Бета»

Одесса, улица Суворова

Ранним-ранним утром «Бриз» пришвартовался в Одесском порту. Досмотр длился недолго — здешние мытари были весьма любезны, куда не надо, не заглядывали, и уже полчаса спустя таможня дала «добро».

Пограничники, санитарные врачи, портовые инспекторы — все наперечет оказались милыми и вежливыми людьми.

Инфильтрация, по плану «Б», должна была состояться завтра к вечеру, после отплытия, а сегодня «иностранному» экипажу самое время себя показать, да на людей поглядеть.

Гирин, при полном параде, заглянул к Ромуальдычу — и сам себе показался туземцем. Что его джинсовый костюмчик? Вот Вайткус выглядел стопроцентным европейцем.

В штанах «карго», в умопомрачительной замшевой куртке с бахромой по швам, в черных очках «авиатор» и с трубкой в зубах, вид он имел совершенно нездешний.

— Nun, gehen wir spazieren, Olaf?[18]- небрежно отпустил боцман.

— Ja, — понимая с пятого на десятое, старательно выговорил Иван, — la oss se oss rundt i det minste[19].

Ромуальдыч весело оскалился, и уверенной походкой бывалого вышел на палубу. Сзади подкрался Рустам.

— Куда это вы намылились? — ухмыльнулся он, ладонью водя по наголо выбритой голове.

— Рекогносцировка, — проворчал Вайткус, неодобрительно глядя на Рахимова.

— Ну, мы хоть и не советские моряки, — залихватски подмигнул спецназовец, — но лучше сходить втроем! Я щас.

Рустаму хватило минуты, зато он весьма артистично обратился в турка.

— Ne duruyoruz? Kimi bekliyoruz? — бодро поинтересовался он. — Hadi gidelim[20]!

Из всего сказанного Гирин понял лишь приглашающий жест Рахимова, и затопал следом.

Немецкий, норвежский и турецкий паспорта сработали, как пропуска-«вездеходы». Пять минут — и трое товарищей уже совершали моцион по улице Суворова.

— Одесса-мама, — сощурился черноглазый, усатый Рустам, быстро обшаривая глазами шумливую аллею напротив.

— Ну, шо вам на это сказать… — начал было Гирин, но его грубо оборвал истошный вой сирены.

На рейде, плюхая по мелкой волне, гнал черно-белый пограничный катер. Воя и квакая, он лихо завернул и подвалил к «Бризу». На узкую палубу кораблика высыпали бойцы в касках и с автоматами наперевес. Крохотная орудийная башенка на носу грозно развернулась к сухогрузу.

Неразборчиво, но явно угрожающе зарявкал мегафон.

— Джаляп! — выцедил Рахимов, мигом перейдя на родную речь. — Онайн секай!

Вайткус до того сжал свою бутафорскую трубку, что та треснула, и он с раздражением отбросил ее в кусты.

— Уходите же, уходите! — выдохнул Гирин.

Он видел «Бриз» с кормы. На палубе никого, а погранцы вот-вот возьмут дизель-электроход на абордаж…

Яркая вспышка отразилась в темных, грязноватых водах, и огромное судно исчезло. Лишь вытесненная им вода сошлась, схлопнулась, поднимая невысокие фонтанчики и пуская круги.

Глава 14

Вторник, 2 мая. Ночь

«Бета»

Орехов, Спецблок

Прижимаясь к стене, Щукин бочком добрался до глухого, кривоколенного переулка, и мягко ушел в тень.

«Темнота — друг молодежи!» — мелькнуло в памяти.

Яркие фонари заливали светом Главную улицу — дозорные видели ее на всем протяжении. С наблюдательной вышки каждый обшарпанный фасад просматривался, каждый метр трещинноватого асфальта. Вот, пусть и дальше любуются, ур-роды…

Александр глянул на часы. Полпервого ночи. Если он попадется патрулю, его задержат. Попинают лениво, запрут в карцере… И прощай тогда даже мнимая свобода!

Громкие голоса вдали заставили Шурика напрячься. Ложная тревога — это патруль вернулся в опорный пункт. Нагреют себе чаю, добавят, чего покрепче — и выпадут из реальности на час-полтора.

Кузьмич рассказывал, спецблок в закрытом городе Орехове появился как бы не в пятидесятых, еще при Сталине. Обычная улочка, застроенная шлакоблочными домами в один-два этажа — и огороженная двумя рядами колючей проволоки с КСП посередке.

До современной теории времени и пространства было тогда, как до Луны пешком, а вот «попаданцев» из сопредельной «Альфы» хватало. Сорок один человек на начало шестидесятого года. От пионера до пенсионера.

Кто-то случайно осилил локальный барьер, и угодил в другой мир. Кому-то не повезло, как экипажу того «Ту-154» — думали, в грозу попали. Ага… Чуть ли не хроноклазм приключился в небе над Уралом! Ученые до сих пор чешут свои умные лбы. По обычаю, на американцев грешили, да куда тем… Такие колоссальные энергии!

А вот «засланцы», вроде него самого, пошли косяком лишь в начале восьмидесятых.

И всех их — сюда. Спецблок к тому времени разросся до микрорайона, только название не меняли, просто стали писать с заглавной буквы.

Щукин недобро усмехнулся. Ладно, там, он — разведчик. Попался? Вычислили тебя? Значит, всё — ждет тебя казенный дом в Спецблоке. Сам виноват.

А Кузьмич здесь причем? Обычный колхозник «с той стороны». Ну, не туда заехал на своем «Беларуси»! Предупреждали ведь его — не езди короткой дорогой, странная она и непонятная. Люди на ней часто пропадали. Пошла бабка Анисья в сельпо — и не вернулась. А дед Лукич? Ну, этот, может, и по пьяни сгинул, так ведь не нашли же ничего, ни бутылки, ни носителя.

А трактористу каково? Тарахтел его аппарат, тарахтел, да вдруг заглох. Искра «ушла». А тут «гаишники» подкатывают. «Ваши документы! Проедемте с нами, гражданин Кузьмичев…»

И проехал — в комфортабельный концлагерь. Вот тебе однушка со всеми удобствами, вот тебе огородик под окнами — живи, да радуйся. А внучат кто Кузьмичу вернет? Нынче они уже и школу окончили, в вузы поступили… Может, и женился кто. Глядишь, и правнуки стали жить-поживать! Но они-то там, а он — здесь. Справедливо разве? Да и за что такое наказание?

«Пора!», — подумал Александр, сгибаясь в три погибели.

Здесь, за «околицей» Спецблока, тянулся маленький овражек, скорее даже промоина, заросшая травой. Обычно такие места живо приспосабливают под свалки, но старшие из «попаданцев» живо навели порядок — в промоине играла местная детвора. За битую бутылку и побить могли. А ты соблюдай!

Щукин без опаски порезаться, опираясь на все четыре конечности, продвинулся к самому краю охранного периметра. «Колючка» обносила Спецблок буквой «П», примыкая к общегородской контрольно-следовой, и вчера служба безопасности затеяла ремонт «наружной» секции — меняли столбы, натягивали новую проволоку.

Шурик осторожно вполз на склон и раздвинул бурьян. Яркий свет заливал «прореху». Половину новых, свежеоструганных столбов уже вкопали. Вон блестят шипастые бухты, а оставшийся проход, будто пробкой, заткнут дежурным «газоном». Во-он там, где отблескивает капот, начинается воля…

Рабочие ушли, оставив маяться двух патрульных. Сидя на пустых ящиках у костра, служивые лениво смолили папиросы. На коленях у каждого лаково отсвечивал «калашников».

Высмотрев диспозицию, Щукин тихонько отполз, прикидывая шансы. Такой случай, как этой ночью, может не выдаться еще годы и годы…

«Побег на рывок!» — нервно улыбнулся Шурик.

А что ему еще остается? Тихо стариться в Спецблоке?

«Жду еще час-полтора, и вперед! — подумал Щукин с холодной, немного отчаянной решимостью. — Как раз у Кузьмича и отсижусь. Звал зачем-то старый…»

Дом, где жил-поживал старик Кузьмичев, стоял неподалеку. Подкравшись к окну, Александр тихонько, кончиками пальцев, постучал по фрамуге. За стеклом замаячила тень, и окно с легким скрипом отворилось.

— Залезай! — лязгнул голос.

Саша крякнул по-молодецки, да и сиганул.

— Чего звал, Кузьмич?

— Бежать не передумал? — спросил дед с хитрой лукавинкой.

— Ничего от вас не скроешь, — криво усмехнулся Щукин, ежась.

— А я тут, как мистер Марпл, — хихикнул старый. — Тренирую наблюдательность.

Хлопнув себя по коленям, он с усилием встал, и строго произнес:

— Проходь.

В спальне Кузьмич тихонько подвинул диван, и ножом подковырнул плиту паркета. Под полом лежал небольшой сверток.

Кузьмич со смешной торжественностью развернул промасленную тряпицу. В отраженном свете уличного фонаря тускло заблестел вороненый пистолет «ТТ».

— Тут лет десять назад случилось одно ЧП, — неторопливо заговорил старик, покачивая в ладони огнестрел. — Патрульный напился — и потерял табельное оружие. А я подобрал. Держи, Санёк, — он протянул «тэтэшник» Щукину. — Я тут, знаешь, сколько живу, столько и надеюсь. А теперь, чувствую, на тебя одного вся наша надёжа.

— Ух, ты… — протянул Саня, зачарованно разглядывая орудие убийства. Выщелкнул обойму — тусклые латунные цилиндрики сверкнули, будто оскалились.

Щукина коснулся опасливый холодок. Мечтать о побеге — это одно, а вот, когда предоставляется возможность…

— Спасибо, Кузьмич, — сипло выговорил он. — Не знаю уж, чего выйдет, но… Пошел я!

— С богом! — выдохнул дед.

Утро того же дня

«Бета»

Москва, проспект Вернадского

Все-таки, разговоры о точной реплике «нашего» человечества в «Бете» — чересчур вольное допущение. Ладно, там, Браилов — Мишка не дожил до развала девяностых, и ему никто не предлагал «попадос в себя». Лет в шестнадцать мы были копиями друг друга, а затем наши мировые линии стали расходиться.

По сути, «двойник» прожил тот вариант бытия, который и мне был бы уготован, стоило только Брежневу и Ко поддержать отечественную микроэлектронику. Тогда бы и Старос не подался во Владивосток, и папе не пришлось бы тащить нас с собой туда же, на край света. Повезло Мишке с товарищем Шелепиным…

Но больше всего меня интересовала Инна. Внешнее сходство с той, которую я знаю, смазывало различия. А они были.

Девушка, встав ото сна, потянулась стрункой, ничуть не смущаясь прекрасной наготы, улыбнулась мне, как ясно солнышко — и целомудренно накинула халатик.

— Умываться! — пропела она. — Одеваться!

— Одеваться, а потом умываться? — уточнил я, делая серьезное лицо.

— Нетушки! Марш в ванную!

И отправился я на водные процедуры au naturelle. И ничего больше, кроме милого озорства! Меня даже не ущипнули за мягкое место. Зато Инна и белье чистое принесла, и новую фланелевую рубашку, в комплекте с индийскими джинсами «Авис», дешевыми, но крепкими. Да и линяли они до той же божественной голубизны, что и какие-нибудь распиаренные «Супер Райфл».

— Чую, о чем ты думаешь, — улыбнулась Гарина. — Я дамочка богатенькая, могу себе позволить приодеть «бывшего»… — она тут же тревожно заглянула мне в глаза: — Миш, ты не обиделся? А то я как сказану чего-нибудь…

— Да нормально всё… — издал я неловкое ворчанье, и Гарина снова заулыбалась. Не пытаясь даже взять реванш, на что Видова пошла бы обязательно.

Ночью я доказал, что девочка может дружить с мальчиком даже в темное время суток, и Инна легко согласилась с моими правилами. Вопрос: до какой грани заходит эта ее готовность?

А до каких величин сильна твоя воля? Два вопроса — один ответ…

* * *

Обошлись минимумом грима — Инна натянула парик, а мне наклеила тонкие усики.

Воспользовалась она малолитражкой подруги — поюзанным «Рено». Я сидел на переднем сиденье, самому себе напоминая молодчика-мафиозо.

— Конспиг’ация, конспиг’ация и еще раз конспиг’ация! — сурово сказала шофериня, верная ленинским заветам, и тронулась. — У Лизы дача в Можайском районе, тут недалеко совсем…

— Лизы?

— Лизы Щукиной. Она работала с моим бывшим, так мы с нею и познакомились.

— Слушай… — потянул я. — Нам… хм… по дороге. Можешь подъехать к одному месту, у метро «Юго-Западная»?

— Какому? — девичьи глаза, скрытые огромными солнцезащитными очками, не отрывались от проспекта.

— Улица 26-ти бакинских комиссаров, двенадцать, корпус два, — выдал я условную локацию.

— Не вопрос!

Движение на дороге оставалось вялым, нас даже не обгонял никто, хотя Инка водила, как Рита — осторожно, будто везла ценный хрусталь.

— Тормозни во-он у того ларька.

«Рено» медленно проехало мимо толстого бетонного пилона, и я подавил разочарованный вздох — тайный знак не пачкал желтоватую штукатурку.

— Я сейчас.

Выйдя, я неторопливо направился к ларьку — надо же как-то замотивировать мой интерес к условному месту. А от киоска на километр несло аппетитнейшим духом — так пахнут свежие беляши, чебуреки и пирожки.

— А какие горячие? — поинтересовался я у румяной тетки-продавщицы.

— А вот, с капустой которые, — завела она напевно. — Только подвезли.

— Дайте парочку, пожалуйста.

Расставшись с двадцатью копейками, я согрел руку пирожками с промасленной бумаге.

— Угощайся.

Инна угостилась, крепкими зубками впиваясь в румяный бочок

— Ты кого-то ждешь? — поинтересовалась она невнятно.

— Типа того, — суховато молвил я.

— О, это даже не любопытство, — защебетала девушка, поведя свободной кистью. — Просто снималась однажды в фильме про шпионов, и там агент ЦРУ тоже высматривал цифры на стене дома — их рисовали помадой. Ты только не опасайся, я своих не выдаю…

Мы выехали на шоссе, и «Рено» покатился шибче.

— Надеюсь, ты всё расскажешь сам, — мягко проговорила Гарина. — А если не откроешься… — она сдвинула брови в дурашливой угрозе. — Обижусь. Сильно! Понял?

Тот же день, позже

«Бета»

Московская область, Можайский район

Дачный поселок не поражал контрастами, когда дощатые «курятники» соседствуют с теремами. Нет, тут опрятные «финские домики» перемежались основательными избами разного уровня фантазии.

Добротный дом Инниной подруги был рублен из тесаных бревен, только обычный пятистенок венчало нечто вроде мезонина. Низенькая почерневшая банька пряталась на углу участка, в зарослях малины.

Впрочем, мое внимание привлекла хозяйка дачи — это была Лиза Пухова, пусть и взявшая иную фамилию. Всё такая же, «двояковыпуклая», она глянула на меня с интересом, но далеко не той интенсивности, которую я наблюдал в «Альфе».

— Привет, Инночка! — воскликнула Щукина.

— Привет, привет! Вы нас не ждали, а мы приперлись! Лизочка, не гляди на меня круглыми глазами — это не мой бывший, это Миша «оттуда»!

— Правда⁈ — Лизины глаза знакомо округлились.

— Правда, — усмехнулся я.

— Можно, он побудет у тебя пару деньков? — Инна молитвенно сложила ладони. — Ну, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

— Да-да, конечно… — затянула Лиза позванивавшим голосом. Взгляд ее повлажнел, и она часто заморгала. — Простите, пожалуйста, — смутилась Пухова. — Понимаете… Шурик, мой муж, он тоже из «Альфы». Нас разлучили пять лет назад… Шуру засадили в Спецблок, а со мной провели «разъяснительную работу»… Поначалу хоть свидания разрешали, а стоило Саше морду набить одному наглому вертухаю, как нас и этого лишили. Вот так и живем — врозь… — она искусственно засмеялась. — Вот, нашла новую жилетку, чтобы поплакаться! Оставайтесь, конечно, Миша! Вы и вправду не похожи на Браилова, я только сейчас разглядела. Глаза у вас спокойные, ироничные, а у Мишки во взгляде всегда тревога ощущалась, и страх… Миша, а… Дров нарубите?

— Баньку истопить? — ухмыльнулся я. — Да без проблем!

Предвкушая банные радости, зашагал к малиннику — и заметил незнакомого мужчину, одолевшего забор. Его спецовка несла на себе целую коллекцию грязи — следы известки, мазута, краски, присохшей глины добавляли соцреализма живописному наряду.

Если незваный гость и был старше меня, то ненамного. Он шел крадучись, нервно оглядываясь, а когда заметил меня, то его жесткое лицо перекосилось. Умело вскидывая «ТТ», он негромко скомандовал:

— Руки! — и повел стволом вверх для пущего понимания.

Я с ленцой приподнял длани, держа их перед собой, и небрежно поинтересовался:

— Александр?

Мой напряженный визави сильно вздрогнул, и я опустил руки, нагло поворачиваясь идти.

— Пошли, а то Лиза уже все слезы выплакала по своему Шурику…

— Откуда ты всё это знаешь? — ощетинился человек с пистолетом.

— Оттуда, — усмехнулся я. — Сам из «Альфы»… — и добавил нетерпеливо: — Хватит уже вздрагивать! Идем.

И мы пошли.

Лиза, лишь только увидав своего ненаглядного, выронила груду полотенец, и прижала ладони к щекам. Затем застонала, и бросилась навстречу Шурику, а тот суетливо пихал «тэтэшник» за пояс.

— Сашенька!

— Лизочка! Лизунчик…

Двое вцепились друг в друга. Лихорадочные поцелуи перемежались всхлипами и отрывочным воркованием.

Инна подошла ко мне, прильнула, и я положил ей руку на талию.

— Вот как бывает… — пробормотала девушка. — Альфа-шпион, по любым сценариям «Мосфильма» — мерзкое чудовище, влюбляется в бета-красавицу…

Я покосился на Гарину.

— Так у вас что — информация о совмещенных пространствах в открытом доступе?

— Да нет… В основном ее сливают через желтоватые журналы, вроде «Техники — молодежи». Там же и так всё есть — йети, НЛО, атланты с экстрасенсами… Партия и правительство решили — пусть и Сопределье будет! Готовят почтенную публику, наверное, боятся когнитивного диссонанса. Или что у них там, в копилке испугов…

— М-да… — деликатно кашлянув, я напомнил влюбленной чете о недоброй реальности. — Саш, ты давно бежал?

— Часа в три ночи, — малость протрезвел Щукин.

— Значит, тебя давно ищут.

— Я никого не убивал! — торопливо заговорил беглец. — Оглушил только одного, другой сам сдался. А я на «дежурку» — и газу!

— Все это просто замечательно, — терпеливо сказал я, — но дом твоей жены — первое место, где тебя станут искать.

— Они о нем не знают! — выпалила Лиза.

Я лишь с укором посмотрел в ее большие наивные глаза, и девушка увяла.

— Быстро собираемся, и едем! — решительно заявила Инна.

— А куда? — пролепетала Щукина.

— Обсудим по дороге!

Увы, не повезло мне ни с парной, ни с отъездом. Я первым заметил множественное движение — смутные фигуры очень быстро двигались, грамотно окружая двор. Никаких шлемов, бронежилетов и автоматов — ловкие парни в камуфляже больше надеялись на тренированные конечности, хотя и были вооружены — кобуры с огнестрелами и чехлы с ножами оттягивали их пояса. Среди мелькавших бесстрастных лиц я узнал Бубликова.

— Не стрелять! — трубно взревел командный голос. — Мордой в травку!

И тут стали происходить события.

Наперекор старшему по званию, «Бублик» выхватил увесистый «Стечкин», целясь в меня. Отступать было некуда, и я решил напасть — прыжок влево, прыжок вправо, локтем по горлу…

Вскинуть ствол — доля секунды, но именно это мгновение использовала Инна. С тонким криком «Не надо! Не-ет!», она бросилась к Бубликову, попадая на линию огня. Два выстрела слились в один. Девушка упала, обливаясь кровью, а я метнулся навстречу «Бублику».

Движение было настолько быстрым, что этот гад в форме потерял меня из виду. Он плавно сместился в сторону, медленно вскидывая «Стечкин», но я уже был рядом. Первым моим желанием было убить проклятую бета-версию на месте, но я сдержал порыв — и всадил кулак в накачанный пресс Бубликова, да с хор-рошим выплеском энергии.

Удар отсроченной смерти — так это называется. Гад рухнул на траву, роняя пистолет, а я подскочил к Инне, уворачиваясь от хватких парней в беретах.

— Да отстаньте вы!

Не слыша приказа, бойцы неуверенно замерли, и мне удалось хоть как-то сосредоточиться. Знал, что потеряны драгоценные секунды, но сразу броситься спасать девушку… Как? Бублик снес бы спасателю голову контрольным выстрелом.

— Сейчас, сейчас…

Разорвать Инкино платье… Накрыть страшную рану ладонью… Я закрыл глаза, и замычал от бессилия — одна пуля пробила сердце, другая — аорту.

— Ничего, ничего, это не фатально…

— Ми-ша… — вытолкнула девушка. — Прости… Та квартира — явочная, для «медовой ловушки»… И ты в нее угодил… А я влюбилась… Вот дура, да?

— Всё будет хорошо… — лихорадочно бормотал я, елозя ладонями по вздрагивавшему телу, скользкому от крови, а в голове крутилось: «Мы ее теряем! Мы ее теряем!»

— Ми-иш… — ласково затянула Инна, уже не чувствуя боли. — Ты такой хороший… А Мишка — дерьмо… Он десять лет шпионит… Не за деньги, за идею… Оперативный псевдоним «Физик»…

Гарина умерла незаметно. Вот, только что ее губы шевелились, с трудом выталкивая слова — и замерли. И душа растаяла в синих глазах — их как будто затянуло стеклистым ледком.

— Эй, ты! — заорал парниша, бугрившийся перекачанными мышцами. — Ты чё сделал с Бубой? Отвечай!

— А не пойти ли тебе в задницу? — вежливо прикинул я.

Напряг покидал меня, и его место шустро занимало вялое безразличие.

Качок потащил пистолет, и я пробил ему по печени. Могучие «кубики» не выдержали — несуразный богатырь медленно осел, хапая воздух ртом.

— Прекратить! — рявкнул командир, наливаясь свекольным цветом.

— Они первые начали! — огрызнулся я, смывая Инкину кровь под струйкой дачного умывальника.

— Сергей, отставить! — оглядев бойцов свирепыми маленькими глазками-бусинами, офицер резко спросил меня: — Что с Борисом?

Я покосился на стонущего качка.

— Ничего. Очухается…

Отряхнув руки, я тщательно вытер их чистеньким вафельным полотенцем. В эти моменты меня «несло», бездумно и безбашенно. Ни страха, ни сомнений. Это состояние проходит, оставляя по себе усталость и боль в связках.

— А Буба?

Я равнодушно глянул на Бублика, что корчился на траве, скуля и пуская пузыри.

— А Буба сдохнет. Но не сразу, денька через три.

— Ладно! — командир зло оборвал меня, и официально спросил: — Михаил Петрович Гарин? «Попаданец» из альфа-пространства?

— Ваша информация изумительно точна, — улыбнулся я со светской холодностью.

Мой визави моментально насупился.

— Тебе придется проехать со мной. Только без шуточек!

— Поехали, — пожал я плечами, и кивнул на Щукиных. — А с ними что будет?

Офицер оказался не из робких — он ткнул мне в грудь толстым мосластым пальцем, и медленно проговорил, глумливо усмехаясь:

— С тобой будут говорить, понял? Вот, какие выводы сделают, то с ними и будет! Ясно тебе?

— Так точно, — кротко — и кратко — ответил я.

Краснолицый командир властно махнул рукой, и во двор заехала черная «Волга», пятясь задом и пофыркивая.

— По машинам!

Я только сейчас разглядел за оградой броневички вроде «Хамви» — они терялись за порослью гигантской сирени, как на картинке «Найди зайчика».

В «Волге» мы с командиром поделили заднее сиденье, а за руль сел молчаливый солдатик, отпустивший русый чуб по моде тридцатых.

Будучи не на виду у личного состава, офицер подуспокоился.

— А ты хорош! — добродушно хмыкнул он. — Борьку вырубить — это надо уметь! А Буба…

Шаря глазами по салону, я посмотрел в зеркальце — и перехватил взгляд водителя. Не меняя твердокаменного выражения лица, он хитровато подмигнул. Почему-то именно этот момент окончательно успокоил меня.

— А Буба всем уже осточертел! — вырвалось у командира. — Вань, это в который уже раз он стрелял без приказа?

— В третий, товарищ майор.

— Как наша психологиня нащебетала: «Ах, у него детская травма!» — насмешливо продолжил товарищ майор. — Дескать, «попаданец» на глазах у ребенка убил его отца. А вот то, что батя зверски изнасиловал «попаданку» — это ничего, это нормально! — помолчав, он забурчал с тенью смущения: — Твоя, что ли, была?

— Да нет, — честно признался я. — Просто не люблю, когда девочек обижают.

Остаток дороги прошел в молчании. «Волга» пересекла пол-Москвы, чтобы крутануться по площади Дзержинского и въехать во двор монументального здания КГБ.

— Посидишь тут с недельку, — проворчал майор. — Те, кому ты занадобился для разговора, заняты. Сильно! Понял?

— Ага.

По гулкой лестнице мы спустились во внутреннюю тюрьму, а у меня перед глазами всё витал образ Инны, моего прелестного врага.

Четверг, 11 мая. День

«Альфа»

Первомайск, улица Мичурина

Гайдай великодушно даровал своим актерам и актрисам целую неделю отдыха, чему те реально обрадовались — по двенадцать часов съемок без выходных, пусть и на роскошной южноамериканской натуре, кого угодно измочалят и выжмут.

А Рита легко уговорила Инну съездить к родителям на Украину.

Правда, деда Коли и бабы Светы не было дома, но они торжественно пообещали вернуться к вечеру, чтобы затискать любимую внучку.

— А баба Римма дома, — болтала Видова, суетливо шарясь по купе. — Ничего не забыла?.. И Лариска дома — они обе от Васёнка без ума!

— А Федор Дмитриевич? — улыбнулась Гарина, подхватывая чемодан.

Инна театрально всплеснула руками.

— Вот так и знала, что забуду! Внимай, Василий! Твой «деда Федя» летит на Луну!

— Серьезно⁈ — завопили дуэтом Вася с Юлей. — Ур-ра-а!

— Папуля раньше к пингвинам от мамули сбегал, — нашептала Инна на ухо подруге, давясь смехом, — а теперь и вовсе в космос подался! Ха-ха-ха!

Рита даже позавидовала легкости жития, которой обладала Видова. Даже то, что ей недолго оставалось носить эту фамилию, не портила девушке настроения.

Спустившись на перрон, Инна неуверенно предложила:

— Слушай, Рит… Может, пусть Юля с нами пока побудет?

— Да! Да! Да! — запрыгала Юлия Михайловна.

— Только чтобы не баловаться, — включила Гарина строгую маму. — Вечером я тебя заберу, а пока мне надо к бабушке сходить. К моей бабушке. Чао-какао!

— Чава-какава! — дуэтом вытолкнули братец с сестрицей.

Звонкий мальчишечий смех сплелся с девчоночьим, выделяясь в вокзальном шуме и гаме.

Помахав рукой троице — Юля с Васей приплясывали вокруг Инны, Рита неспешно зашагала вдоль путей. Каштаны, высаженные до самой площади Ленина, цвели, наполняя воздух терпким «мужским» запахом, и девушка невольно взволновалась.

Тревога за Мишу давно потеснила обиду, но Рита гнала прочь траурные мысли, упрямо сопротивляясь негативу.

«Всё будет хорошо, слышишь?» — твердила она себе, и натура делала вид, что подчиняется властному напору.

Дойдя до туннеля, пропускавшего в себе улицу Одесскую, Гарина по знакомой дорожке спустилась с железнодорожной насыпи и выбралась к старому частному сектору.

Дома здесь стояли крепкие, столетние. Революция, Гражданка, Великая Отечественная — всё как будто пронеслось над ними опаляющим ветром, не затронув стойкого нутра.

Отворив знакомую калитку в замшелой ограде, сложенной из плитняка, Рита вышла в небольшой дворик, обсаженный туями и пышными розовыми кустами — в отличие от практичных соседок, баба Лика игнорировала корнеплоды в угоду красоте.

— Риточка!

Подвижная старушка живо просеменила навстречу внучке — длинное глухое платье прекрасно гармонировало с седыми кудрями, придавая Гликерии Владимировне «старорежимное» очарование.

— Бабушка! Прости, прости, что так долго не навещала!

— Ну, хоть звонила, — мягко заулыбалась баба Лика. — А я как раз чай заварила, какой ты любишь — с мелиссой!

Женщины, старая и молодая, поднялись на высокую веранду. В детстве Рита любила отсюда высматривать поезда, следующие из Одессы. Товарняки не интересовали маленькую «Ритульку», зато скорые пассажирские…

Вот едут люди мимо в своих купе, и знать не знают, что она смотрит на них. Но пусть они все доедут, куда надо, и пусть их там встретят…

— А мой Миша чай с мелиссой не уважает, — заговорила девушка, умолов горбушку душистого белого хлеба, щедро намазанного маслом и политого тягучим медом. — Говорит, что это профанация, но мне всегда заваривает — в стеклянном чайничке…

— Вы поссорились? — жалостливо спросила баба Лика.

— Да нет… Понимаешь, ба…

И внучка выложила всё-всё, что с нею приключилось с самой зимы.

Выговорилась — и как будто полегчало.

— Завидую! — вздохнула бабушка, улыбаясь поразительно молодыми глазами. — Всегда хотела побывать в Рио-де-Жанейро, где мулаты ходят в белых штанах… А Миша твой обязательно вернется. Понимаешь… — она задумалась. — Я его впервые увидела на твоей свадьбе, и потом, когда вы сюда наезжали. Понимаешь… Вот ты растешь — и меняешься, а он — нет. Миша всегда был и будет таким — особенным. Он никогда не разменяет тебя с Юлечкой на мелкую интрижку. Господи, даже если Миша действительно изменит, не давай ревности ходу! Разберись, поговори с ним, и ты убедишься, что у адюльтера были существенные основания, так сказать, уважительные причины. Риточка, ты не подумай только, что я твоему Мише загодя индульгенцию выдаю! Просто он не такой, как все…

— Может, за это я и люблю его? — Рита ласково погладила натруженные бабушкины руки. — Я немножко поподлизываюсь, ага?

— Все вы, девчонки, одинаковы, — заворковала баба Лика. — Сейчас я тебе кое-что покажу!

Она резво ушла в дом, но вскоре вернулась. Вид у нее был таинственный и довольный.

— Такая?

Рита увидала на старушечьей ладони золотой дукат. Тускло сверкнул Иисусик, и девушка, замирая, перевернула монету — мятежный дож славил Святого Марка.

— Такая! — выдохнула она.

— Она мне от твоей бабушки досталась, — Гликерия Владимировна склонила голову, любуясь маслянистым блеском старинного золота. — Та хотела в голодные годы сменять на мешок муки, но удержалась. Передала мне… Ты только оправь ее, и цепочку найди. Держи!

— Спасибо, бабуля… — смутилась Рита. — А…

— А потом своей внучке передашь! Пошли, заварим настоящий чай, а не профанацию. У меня не только масло есть, я вчера свежей брынзы купила!

— Пошли! — воскликнула Рита, и засмеялась, словно соскальзывая в детство, прекрасную пору счастливой беззаботности, когда всё хорошо — и сейчас, и после.

Глава 15

Пятница, 12 мая. День

«Альфа»

Нью-Йорк, Колумбийский университет

— М-мы все — дураки, — промычал Боуэрс, нетвердой рукой подливая в лабораторный стакан. — Дыр… дры… дрыс-сиро-ван-ные… эти… зверушки. Бегаем, прыгаем… Скажут нам: «Ап!» — встанем на задние лапки. Скажут: «Фас!» — кинемся и будем р-рвать! Надоело… — голос его истончился, переходя в скулеж.

— Вы не правы, сэр, — дружелюбно парировал Роберт. — За последние годы вы переросли всех — и ныне живущих, и ушедших, вроде Ферми или Оппенгеймера.

— Во-во… — кисло забурчал ученый, ладонями оглаживая обрюзгшее лицо. — П-просто зам-мечательное сравнение, Бобби! А ты в курсе, как часто Оппи снились японские девочки? Мертвые девочки — те, которых спалила его чертова бомба! И ты з-знаешь, чего я боюсь… боюсь больше всего на свете? А вот так же, как он, потерять покой! Грянет Третья Мировая, мои чертовы инверторы выжгут города — и загубленные детские души выстроятся в очередь, чтобы являться мне во сне…

Боуэрс помотал головой, словно стряхивая хмель, и оглядел подвал Пьюпин-холла.

«Доб-бился… — он жестко смял губы в саркастической усмешке. — Ах, какой успех…»

— Боб-би… — Лит шутливо погрозил пальцем. — Я ведь все помню! Это ведь ты увел доктора Фейнберга! Вот отсюда, из этой самой лаборатории. А почему ты его не убил? Ведь Даунинг приказал тебе его… того… А?..

— Сэр… — Роберт с упреком глянул на Лита. — Зачем же убивать выдающегося ученого? Тем более, если он ни в чем не виноват.

— А ведь действительно! — Боуэрс окунулся в глубокое пьяное изумление. Он тут же попытался придать телу строго вертикальное положение, и серьезно спросил, водя мосластым пальцем: — Скажи мне правду, Боб. Джеральд действительно жив?

— Да.

— Он у русских?

— Он уже и сам — русский, — мягко улыбнулся Роберт, хотя в глазах его стыл холодок. — Живет там, работает… Только легкий акцент в речи напоминает о прошлом.

— Бобби! — заелозил ученый. — Я тоже хочу, чтоб акцент! Бобби… А давай… ты меня тоже как будто убьешь? А? А на самом деле мы уедем отсюда! Давай⁈ Насовсем!

Боб легко встал, накидывая пиджак.

— Едемте, сэр.

— Куда? — вылупился Боуэрс.

— В Москву, сэр.

Лит заскреб ногами, пытаясь вскочить и одновременно допить налитое.

— Vsegda gotov, tovarisch!

Тот же день, позже

«Альфа»

Нью-Мексико, полигон «Уайт-Сэндс»

Туристы обожали сниматься на том самом месте, где сорок с лишним лет назад испытали первую в мире атомную бомбу. Правда, верхний слой песка, спекшийся в бледно-зеленый шлак, давно вывезли от греха, но кратер засыпать не стали: болванам с фотоаппаратами все равно не объяснишь, что радиоактивная воронка, оставленная «Тринити» — это след сатанинского копыта.

Роберт — в джинсах, светлой ветровке, в бейсболке и с «Никоном» на шее, — почти сливался с болбочущим стадом любопытствующих бездельников. Так же сверкал зеркальными очками да водил челюстью, перемалывая порцию «Ригли».

Просто местечко удобное — секретная авиабаза виднелась вдали, не вызывая к себе никакого интереса почтенной публики. Ну, серый военный «самолетик» гонит по «взлетке»… Ну, приземистые белые зданьица жмутся в пески, да всякие полукруглые ангары, похожие на половинки гофрированных бочек… Скучно, господа.

Открыто вытащив радиофон «Моторола», Бобби негромко вымолвил:

— Плюс!

Серый «Локхид» С-5 «Гэлэкси» как раз взлетал. Тяжело оторвавшись от земли, транспортник сверкнул нестандартным днищем, словно беременным цистерной. Пролетая над базой, самолет неожиданно вспух, разрываемый чудовищной силой, блещущей в разрывах корпуса.

Резкий грохот раскатился над пустыней, пугая туристов. Пузатого «Локхида» больше не существовало — в воздухе плыла туча ярого огня, из которой выпадали раскаленные обломки.

Роберт холодно улыбнулся. Пока леди и джентльмены испуганно кудахчут, жадно фотая взрыв авиационного комплекса «Прометеус», в Аламагордо и Стэнфорде, в Нью-Йорке и на мысе Канаверал отрываются от компьютеров неприметные парни. Они покидают свои рабочие места навсегда, но об этом никто даже не догадывается — мало ли, ну приспичило людям…

А люди резво направляются к стальным дверям сверхсекретных архивов, с ходу набирая заранее разгаданные коды. Безошибочно находят нужные стеллажи, полки, папки — и тихонько изымают документы, пестрящие штампами «top secret».

Хронодинамика, хроноинверсия? С глаз долой! Межпространственные технологии? Из сердца вон!

Всемогущая «Кей-Джи-Би» стяжает компетенции, зачищает информационное поле…

Во избежание.

Суббота, 13 мая. День

«Альфа»

Москва, улица Строителей

Гайдай снова взял всех под свою руку, и задал четкий напряженный ритм. Но все равно, стало поспокойнее — съемки шли в павильонах, по графику, и порой выпадало чуть ли полдня свободного времени. Этим сразу воспользовались матерые хитрюги из Госплана, тут же озадачив старшего финаналитика — подкинули работенки на вечерок. Впрочем, Рита не без удовольствия составляла финансовую модель для «Точмаша», анализировала ситуацию на рынке или «правила» бюджет АЗЛК, выискивая «дыры» лишних расходов. Profession de foi.

А Миши всё не было.

* * *

В субботний день Гарина освободилась после обеда — часы показывали два, когда она легко взошла по лестницам «красного дома» (лифты — для старушек!). Юлька сделает уроки на продленке — там, в щелковской школе, и потопает с подружками домой. Она девочка самостоятельная — повоспитывает Кошу, и будет ждать маму…

«Три часика! — мысленно попросила Рита у дочки. — И всё!»

Квартира встретила ее тишиной и тающим жилым запахом — тут они ночевали редко.

Не раздеваясь, Гарина обула тапки, прошлепала меланхолически к дивану, и плюхнулась в его кожаную мякоть. Великое благо — минут на двадцать выпадать из реальности, уносясь душою за горизонты мечтаний…

— Если у нас будет герб, — громко сказала девушка, не поднимая век, — то девиз готов — «Всё будет хорошо!» Нет, лучше на латыни — Omnia denique!

Словно расслышав ее голос, запульсировал дверной звонок.

— Кого еще там… — недовольно заворчала Рита, распахивая глаза. Вздохнула, и пошла встречать незваного гостя.

За порогом стояла Елена фон Ливен в шикарном брючном костюме цвета семги.

Обворожительно поведя головой, она качнула изящным «дипломатом» и переступила новенькими туфельками.

— Привет, Маргаритка!

— Привет! — невольно улыбнулась хозяйка. — Если тебя и заслали, то лишь затем, чтобы разорить председателя КГБ.

— Да-а… — мурлыкнула гостья, жмурясь. — Я — женщина дорогая!

— Заходи, «дорогая», заходи! Только вот угостить нечем, сама только что пришла.

— Да ладно, — качнула Елена чемоданчиком, — перебьюсь как-нибудь.

— Не разувайся!

— Не буду, — обронила Фон Ливен, дефилируя. — Рит, а товарищ Динавицер ничего тебе не сообщал? Я имею в виду, по части твоих достославных предков?

— Н-нет, — встрепенулась девушка, — а он что-то выяснил?

— Да так, кое-что… — Елена небрежно повращала пальцами. — Но я его вовремя удержала.

— Удержала? — Ритины бровки удивленно задрались. — Не понимаю… Зачем?

— Не только удержала, — сказала Фон Ливен, вытягивая палец в назидание, — но еще и подписку о неразглашении взяла, для его же блага. Изя ваш сильно рисковал, влезая в это дело. Твоей родословной, Риточка, интересовались все, кому не лень, включая ЦРУ и МИ-6, а эти и кокнуть могут. В общем…

— Да ты садись, — засуетилась Рита, усаживая гостью, и выпалила: — Излагай!

— Слушаюсь, — сверкнула зубками гостья. — Это не мы, это еще товарищ Андропов, как только понял, что у тебя с Мишей всерьез и надолго, велел раскопать про Риту Сулиму абсолютно всё до десятого колена… — тут в ее серьезном взгляде заиграло женское любопытство. — Ну-ка, ну-ка… Твой новый медальончик?

— Скорее уж, старый, — покраснев, Рита вытянула цепочку из разреза платья, и на ее ладонь лег старинный дукат, закатанный в белое золото.

Фон Ливен бережно коснулась его, перевернув, и кивнула:

— Хм, это можно назвать историческим совпадением — потомки мятежного дожа хранят при себе дукаты Фальера! Да, Риточка, да… — утишила она голос. — Твое родство с Марином Фальером — не легенда, а факт, подкрепленный строгими документами. Ну, коли волей случая ты и без того приоткрыла тайну своего происхождения, то Борюсик… э-э… Борис Семенович разрешил ознакомить тебя с твоей же родословной… В полной мере.

Елена открыла чемоданчик, и вытащила переплетенную книгу размером с том БСЭ.

— Здесь, — женская ладонь мягко прижала кожаную обложку, — ты найдешь всё, что накопали на твоих пра-пра-пра… наши специалисты и коллеги из дружественных служб. Фактически, это история Европы от Крестовых походов до наших дней, но как бы глазами одной семьи, одного рода.

— Хм… — Ритины бровки слегка приспустились. — Елена, где я — и где крестоносцы?

— Рядом, милая, — пропела княгиня, — рядом! Интересуешься, как достойные потомки славного дожа очутились в России? Вот, смотри… — она открыла заложенные страницы. — Ну-у, можно начать с того, что Сулима — дворянский род, ведущий свою историю со времен Екатерины, но лучше… Так, смотрим… Вот донесение казацкого есаула от двадцать пятого октября 1812 года. Тут он перечисляет имена и фамилии французских солдат и офицеров, взятых в плен под Малоярославцем. И среди них — капитан Жерар де Фальер. Дальше интересней… — Елена перелистнула страницу. — Вот Особый циркуляр Министерства Иностранных Дел Российской Империи от четвертого июля 1813 года — всем военнопленным Великой Армии Наполеона предлагается принять российское подданство — постоянное или временное, на срок от двух до десяти лет. А вот — прошение на имя Его Императорского Величества Александра Первого от капитана Жерара де Фальера с просьбой принять его в российское подданство и взять на службу в Российскую Императорскую Армию. Заметь, он писал сам, по-русски, хоть и с помарками, но довольно грамотно. И резолюция императора на прошении: «Принять в подданство. После присяги определить в дворянское сословие».

— Здорово… — выдохнула Рита очарованно.

— Чертовски здорово! — подхватила Фон Ливен. — Ты только представь себе — шестьдесят тысяч французов подали такие прошения, и почти все написаны на языке Гюго и Дюма! А вот Фальер пользовался родной речью Пушкина! Почему? Ведь Александр I прекрасно знал французский! Ищем ответ… — лукавая улыбочка изогнула женские губки. — И… находим! Через месяц после принятия присяги Фальер обвенчался с некоей Анисией Лисянской, дочерью помещика Полтавской губернии, кстати, родственницей того самого Юрия Лисянского, командира шлюпа «Нева», что вместе с Крузенштерном сходил вокруг света… Амурная мотивация! Тут любой язык вызубришь наизусть, лишь бы признаться в любви своей милой! А вот копия из церковно-приходской книги. Правда, здесь Фальер уже Георгий Александрович… Или вот, еще одна копия, только с другого прихода — в 1820-м у Георгия и Анисии родилась дочь, которую назвали как? — ладонью Елена прикрыла ответ. — Угадаешь?

— Маргаритой? — выдохнула Гарина.

— Правильно! Она была их единственным ребенком, а когда выросла, стала женой Афанасия Сулимы. Ну, как? Интересно?

— Не то слово!

— Ну, тогда на — и читай! И храни — такая книга стоит золотом по весу. О, совсем забыла похвастаться! У меня теперь тоже есть кое-что за душой! — Елена вытащила из-за пазухи эмалевый медальончик по типу того, что носила Зинаида Юсупова, только с портретом легендарной Шарлотты Карловны фон Ливен. — Это ей император Николай Первый пожаловал княжеский титул! — полюбовавшись, Елена вернула украшение обратно в ложбинку между грудей. — Вот так вот, любезная донна Фальер!

Тот же день, позже

«Бета»

Москва, площадь Дзержинского

За решеткой я не сиживал, если только турецкую «зону» не считать, поэтому «внутрянка» КГБ была мне внове. Хотя тюрьма какая-то не настоящая. Больше похоже на комнату в студенческом общежитии, разве что окна нету, а полуподвальное прячется за стальным жалюзи.

Койка, как койка. Теплое верблюжье одеяло, чистые простыни. Стол, стул, шкаф. И свет не горит весь день — вон выключатель у двери. Щелк! — и делаем ночь.

Да и дверь обычная, сколоченная из дерева. Толстая — ничего за нею не слыхать. Отворялась она трижды в день — и мне заносили завтрак, обед или ужин. Ничего так, есть можно.

Сегодня на обед был борщ с кусочками мяса, пюре с котлетой и компот. Чего б так не жить? Я и жил. Поразительно, но именно теперь, в заключении, ко мне вернулось прежнее душевное спокойствие.

Страхи да тревоги словно усохли — я не ждал от будущего подлых каверз. Даже боль от потери Инны притупилась, в первые дни еще, а ныне и вовсе сменилась тихой, светлой печалью. Нет, ничего амурного я к Гариной не испытывал, просто смерть женщины всегда ранила меня больнее, чем мужчины, воина по предназначению. А Риточка…

То идиотское недоразумение в Гаване, и мое позорное бегство… Я этого не забуду, я ничего не забываю. Но буду вспоминать тот поганый день, страдальчески морщась и стыдливо кряхтя. А как еще отнестись к минутам позора? Явил свой инфантильный гонор в полном блеске! Ну, ладно, ладно… Лежачего не бьют.

Я хмыкнул, пошевеливаясь и вытягивая ноги. Говорят, в «настоящих» тюрьмах запрещено лежать днем. А мне можно…

Я с удовольствием подтянул книжку. Вот, в каком году мне удавалось валяться — и услаждать мозг чтивом? Не помню уже! А тут…

Потрепанная обложка, знаменитая влекущая «рамка»… «Родился завтра». В «Альфе» эту повесть о Горбовском только замыслили, а в «Бете» издали давным-давно. Ценят тут Натанычей, уважают. Я бережно «распахнул» книгу, роняя закладку.

'…Антон остановил вездеход под брюхом свайного танка. В свете фар брюхо выглядело очень неопрятно. Антон, задрав голову, рассматривал его сквозь мутный от пыли спектролитовый фонарь кабины. С брюха свисали грязные сталактиты раствора, оно было заляпано жирной грязью графитовой смазки, в которую влипали рассыпухи мелкого щебня и песка, и все это было покрыто скрученными фестонами вырванного с корнем саксаула.

— Саша, — позвал Антон в микрофон.

— Да, — отозвался Саша. Он сидел в рубке управления танка где-то в двадцати метрах над головой Антона.

— Саша, ты хочешь кушать?

— Спрашиваешь! — сказал Саша. — Это ты, Антон? Четыре желудка из пяти у меня пусты.

— Ну вот и хорошо, — сказал Антон. — Ваша мать пришла, молочка принесла. Открой ротик, Саша.

Брюхо танка раскрылось пополам. По спектролиту забарабанили осколки сталактитов. Антон подал вездеход вперед и, приподнявшись на сидении, оглянулся. Из угольно-черных недр танка высунулись, блестя в свете прожектора, стальные трубы с магнитными присосками, впились в переднюю цистерну и рывком подняли ее.

— Ну как? — спросил Антон. — Вкусно?

Было слышно, как Саша пыхтит, манипулируя механической рукой. На освободившуюся платформу грохнулась пустая цистерна. Автопоезд качнулся. Антон, не глядя, подал вездеход еще немного вперед. Снова блеснули стальные трубы, и вторая цистерна исчезла в брюхе танка.

— Еще? — спросил Антон.

— Давай еще, — ответил Саша.

— Только не грохай так порожняк, — попросил Антон. — Ты мне платформы разобьешь.

Саша с грохотом сбросил вторую пустую цистерну и сказал:

— Платформы — это мертвая материя. Почему мы все так заботимся о мертвой материи и забываем о живой?

Антон присвистнул. Саша втянул в танк третью цистерну и продолжал:

— Даже ты. Ты же отлично знаешь, что я умею работать. Ты прекрасно знаешь, что я не роняю порожняк, а бросаю. Но беспокоят тебя только платформы, коим цена — дерьмо.

Третья порожняя цистерна аккуратно легла на платформу. Автопоезд даже не вздрогнул.

— Ты опять собой недоволен? — спросил Антон сочувственно.

Брюхо танка закрылось.

— Спасибо, — сказал Саша. — Заезжай.

Антон тронул вездеход и повел автопоезд между двумя рядами бешено вращающихся буров. Двенадцать буров, по шесть с каждой стороны. И каждый выгрызает колодец глубиной в двадцать метров, а потом в колодец заливается воняющий тухлыми яйцами раствор, который застывает, образуя гигантскую сваю. Вся магистраль Трансгобийского шоссе будет стоять на этих сваях — сто свай на километр. Танк пожирал невообразимые количества раствора — в хвосте колонны медленно тащился передвижной завод, непрерывно изготовляющий раствор.

Поезд выехал из-под танка. Поперек магистрали свирепый ветер нес тучи песка и пыли вперемешку со снегом. Гусеницы вездехода лязгали по неровному застывшему бетону, уминая черные от окалины железные прутья. Сквозь мутную мглу далеко впереди маячили красные хвостовые огни плитоукладочного агрегата. По сторонам трассы еле видные в темноте, громоздились черные кучи щебня. По ним что-то ползало, светя маленькими фонариками.

«К плитоукладчикам мне, пожалуй, и не нужно, — думал Антон. — Цемент им завезли вчера». И вдруг ему очень захотелось к плитоукладчикам. Там работали девушки, и они очень любили его.

«Минут на десять можно, — решил Антон. — Заброшу им немного шоколаду».

Интересно, что опять приключилось с Сашкой? Впрочем, он всегда такой — недовольный. Только один раз я видел его довольным. Нет, два раза. Первый раз, когда он нашел дохлого олгой-хорхоя. А второй — когда Галина позволила ему поднести чемодан. Но все же, зачем платформы ломать?

«А в этом ведь что-то есть, — подумал он. — Нам всегда прежде всего бросаются в глаза внешние результаты поведения человека, даже когда он ведет себя через машину. Интересно, научатся когда-нибудь люди точно определять душевное состояние человека по характеру разрушений, которые этот человек наносит окружающей мертвой материи?»

В лучах фар вдруг появилась черная фигура, ужасно размахивающая руками. Антон изо всех сил нажал на тормоза и успел только мимолетно подумать: «Ну, теперь всему конец». Но он не зажмурился и, только вцепившись в руль, изо всех сил откинулся на сиденье. Он услышал, как позади загрохотали цистерны. Вездеход занесло и поставило поперек дороги. Человек исчез — может быть, под гусеницами. «Сволочь», — подумал Антон, с трудом отклеиваясь от спинки сиденья. Он был весь мокрый от напряжения и ужаса. В фонарь забарабанили…'

В дверь постучали, и тут же клацнул замок, обрывая чтение — как всегда, на самом интересном.

На пороге возник давешний майор Скворцов, уже не в комбезе, а в мундире с внушительной колодкой наград.

— Здравия желаю, товарищ Гарин, — ворчливо поздоровался он, кидая ладонь к фуражке. — Извините за долгое ожидание, но — дела! Мне приказано сопровождать вас.

Я скоренько обулся, накинул куртку — и покачал на ладони неведомое в «Альфе» издание Стругацких.

— А можно я Комитет обездолю на один томик? Не дочитал.

— Можно, — фыркнул майор. — Выходим!

Тот же день, позже

«Бета»

Москва, Сретенка

Удивительно, но конспиративная квартира располагалась ровно в том же самом месте, что и в родимой «Альфе».

«Дублерка» высадила нас с майором у подъезда четырехэтажного дома. Двери настежь, в парадном ни души, а лифт дожидается единственного пассажира.

В кабину я вошел в гордом одиночестве, и вышел к порогу «нехорошей» квартиры.

«День открытых дверей…»

Сунув стибренный шедевр под мышку, я аккуратно прикрыл створку за собой, и прошагал в пустоватый, меблированный, но явно нежилой зал. У стола, придвинутого к окну, стоял рослый пожилой мужчина, разливавший бордовое вино по двум бокалам — сосуды нежно позванивали, соприкасаясь кромками.

Временный хозяин обернулся, и я вытолкнул:

— Здравствуйте, Александр Николаевич.

Шелепин, а это был он, щедро улыбнулся.

— Здравствуйте, Михаил Петрович! Не побрезгуйте! «Хванчкара», и года хорошего. Ну, за знакомство?

Наши бокалы сошлись, расталкивая краткий перезвон. Я с чувством отхлебнул. Хорошо пошло.

Отставив бокал, Генеральный секретарь прошел к окну, уминая ковер остроносыми туфлями.

— Прежде всего, Михаил Петрович, — заговорил он по-прежнему энергично, напористо, — я вам не враг. Ни вам лично, ни всему вашему Союзу ССР! Да, я в курсе, зачем вы и ваши товарищи посланы сюда, и кем посланы. Хотите вернуть на родину «попаданцев»? Да пожалуйста, забирайте! Мы сами готовы организовать… м-м… Исход, и даже выплатим вашим людям компенсации золотом…

— О «попаданцах» вам агент «Физик» доложил? — ввернул я неласково.

— Именно! — покрутившись по комнате, генсек наконец-то сел, заняв диван. — Михаил… нет, давайте, чтобы не путаться, звать его по фамилии. Он же сам ее выбрал! Так вот, Браилов — мелкий прохиндей и жалкий компилятор, но другого у меня просто не было… Давайте, я вам расскажу, что ли, как все начиналось — тут, на нашей стороне, — он задумчиво потер ладони. — Браилов появился на моем горизонте в семьдесят девятом, когда вышла его статейка с грифом «Для служебного пользования». В ней он сводил добытые факты и делал вывод: телегенность, то есть проницаемость «Беты» со стороны «Альфы» гораздо выше, чем от нас в «Альфу». А вот в «Гамму» как раз легче попасть из «Беты». И предлагал создать секретный центр наблюдения за «Альфой». Мне эта тема была интересна, и центр создали на базе давно законсервированного объекта на краю Московской области. И надо же такому случиться — на том же самом объекте, только в «Альфе», заработал ваш институтский «ящик», Михаил Петрович! Чуткие приборы Браилова улавливали всё — телефонные разговоры, телерадиопередачи, даже работу ЭВМ! На основе подслушанного, а затем и подсмотренного, Браилов соорудил громоздкую, жрущую массу энергии, но рабочую установку по переносу материальных тел во времени и пространстве. Содрал у вас, Михаил Петрович, списал, как нерадивый двоечник у соседа-отличника! Я не сразу понял, кто Моцарт, а кто Сальери, но, когда до меня дошло, захотел свести знакомство с вами. Разумеется, Браилову эта идея чрезвычайно не нравилась! Кому же хочется выглядеть ничтожеством? Он долго изворачивался, то родной дочерью прикрывался, то женой-«попаданкой»… Мы его прижали, так он бежал к вам, частично раскрыв себя! Пожалейте, мол, честного ученого! Простите, что шпионил, иначе злобные «шелепинцы» сразу бы впаяли «десять лет без права переписки»!

— Но отражатели по всему вашему Союзу, — вставил я, — они ведь подтверждали его слова. Как бы…

— Именно, что как-бы! — с жаром воскликнул Шелепин. — Вы поймите, никто не вершит политику в белых перчатках. И у нас здесь, уверен, еще хватает нераскрытых агентов вашего КГБ, как и у вас пригрелись наши чекисты! Мы хотим знать, что там и как, в «Альфе», да и вы не прочь иметь понятие о жизни в «Бете»! И это нормально. Если честно, вашего Андропова я уважаю и ценю, в грядущих моих хотелках даже Союз наших Союзов вырисовывается! Меня, Михаил Петрович, по-настоящему беспокоит «Гамма». Вам что-нибудь известно о ситуации в гамма-пространстве?

— Нуль целых, хрен десятых, — покачал я головой. — Из «Альфы» туда не пробиться, энергии не хватит…

Меня не покидало ощущение, что я подхожу к краю пропасти. Александр Николаевич включил большой телевизор, и вставил кассету в «видик».

— Я сам собрал «нарезку» из тамошней хроники, — негромко пробормотал он, — из «гаммовской»…

И здешний «Рекорд» окатил меня давно забытыми телепомоями времен «перестройки» — с экрана вещал «Меченый», толкуя о «новом мышлении» и «гласности». Разудалые «демократы», вроде жабообразной Новодворской, восторженно трясли плакатами, а «Союз нерушимый» корежило и ломало — по границам «братских республик», по семьям и давешнему родству душ.

Шелепин молча убавил звук.

— Когда мне доложили, что вы, Михаил Петрович, еще и предиктор, оказывается, — негромко, даже как будто печально выговорил он, — мое желание встретиться с вами усилилось до предела. Вот это, — ладонь генсека вяло мотнулась к телевизору, — творится там сейчас. Он лайн. А теперь подумайте, и скажите: откуда вы?

— Из «Гаммы», — выдавил я, и мне стало тошно.

Всплыли в памяти все те мелкие различия, на которые я старался не обращать внимания. Мой роковой 2018-й случился явно не в «Бете», где тутошний Хрущев не решился развенчивать «культ личности». Но и «Альфа» — не мой мир.

Достаточно вспомнить ракету Н-1. Когда Брежнев вернул «лунный проект» к жизни и Генеральным конструктором назначил Козлова, Глушко успел бы по всем бюро выветрить сам дух «Раската», а новенькие, не испытанные еще «Царь-ракеты» пустил под ножи бульдозеров. Так было в моей «прошлой жизни», но в «Альфе» заделы сохранились еще до моего «попадоса», до моего «микровоздействия».

И только «Гамма», паршивая «Гамма», в точности совпадала с тем прошлым, будущим и настоящим, в которых я жил, метался и мучался шестьдесят лет с хвостиком.

«Адекватно, Миха, адекватно…»

Глядючи на меня, Шелепин вздохнул и протянул пухлую папку, завязанную тесемками.

— Здесь более-менее полное досье на вас, Михаил Петрович. Наши агенты в «Гамме» постарались собрать как можно больше фактов. Ознакомьтесь на досуге. Возможно, мы не правы, и «Гамма» вовсе не ваш родной мир…

Я лишь уныло кивнул.

— Да, вот еще немного фото… — фактурное лицо Шелепина перетянуло насмешливой улыбочкой.

Я перебрал протянутую пачку. Да-а… Фотограф поработал умелый… На красочных снимках позировали двое — я и Инна.

— Можно, я возьму одно на память? — мой голос звучал ровно, а пальцы вертели бликовавшее фото, где я лежу и мну Инкины груди, а она сидит на мне верхом и счастливо улыбается.

— Берите, — улыбнулся генсек. — Майор Скворцов доложил мне о событиях на даче Щукиных. Вы действовали верно, Михаил Петрович, и грамотно. Кстати, это именно из-за Бубликова ваш дизель-электроход «Бриз» совершил срочную… м-м… эксфильтрацию прямо из одесского порта.

— Вот как? — вздрогнул я.

— Вот так, — улыбнулся Шелепин. — И не волнуйтесь — ваш Бубликов, который из «Альфы», жив и здоров. Он здесь, у нас, в Спецблоке закрытого города Орехова. А тутошний «Буба»… Этот был связным у Браилова, но вел и свою игру.

— И доигрался, — мрачно улыбнулся я.

— Да. Ваши товарищи вычислили его, схватили и заперли в кандейке. Однако в Одессе, перед таможенным досмотром, перевели в другое место, откуда Бубликов бежал — и поднял на ноги пограничников, не знакомых с приказом Семичастного. Ну, и «Бриз» наскоро вернулся домой.

— Ага… Значит, я тут один…

— Не совсем… — тонкая улыбочка растянула губы Шелепина. — Иван Гирин, Арсений Вайткус и Рустам Рахимов уже неделю в Москве. Они сошли на берег в Одессе буквально за пять минут до… хм… эксфильтрации. Не волнуйтесь, они под наблюдением.

— О, я совершенно спокоен!

— Понимаю ваш сарказм, Михаил Петрович, — мягко улыбнулся генсек. — Но, с другой стороны, а что такого произошло? Вы не смогли изменить реальность в родной «Гамме»? Ну и ладно. Зато вы изменили «Альфу»!

— Это просто шок, Александр Николаевич, — я слабо взмахнул рукой. — Пройдет. Знаете… мне лишь в первый год кружило голову, а потом стало доходить — хронокамера или «двигатель времени», над которым мы сейчас бьемся — обычные открытия в технологической череде. Паровая или электронно-вычислительная машины куда фантастичней и значимей. Просто… Ну, раз уж застолбил пространственно-временные структуры, то так и буду в них копаться. Глядишь, и докопаюсь до чего-нибудь воистину важного и полезного… Скажите, Александр Николаевич… Я свободен?

— Безусловно, — отозвался Шелепин, складывая руки на животе.

— А… что я должен сделать?

— В принципе… — генсек неторопливо поднялся, и плеснул вина в бокалы. — В принципе, ничего, что шло бы против вашей совести, Михаил Петрович. Мне хотелось бы видеть в вас… как бы посланника, который донесет до товарища Андропова ваше личное впечатление от товарища Шелепина. Я сделаю широкий жест — отпущу всех «альфовцев». И буду ждать представительную делегацию от вашего Кремля в нашем Кремле. Разумеется, встреча пройдет в секретном режиме. Надо будет договориться о взаимодействии, о связи, о двустороннем информировании… Проблем масса, и все их надо обсудить. Я хочу, чтобы наши миры жили в мире! Это главное. Вот, пожалуй, и все, Михаил Петрович. Майор Скворцов доставит вас на дачу Щукиных. Денька три поживите там, пока мы тут не порешаем все вопросы. Разумеется, дача под охраной, но уж не сочтите это за признак недоверия!

— Не сочту, — улыбнулся я. — До свидания, Александр Николаевич. И большое вам спасибо!

— Не за что, Михаил Петрович, — залучился Шелепин. — Встретимся еще!

…Лифт гудел, спуская меня на первый этаж. Я глубокомысленно смотрел на гаснущие и вспыхивающие красные цифры, а думал… Нет, мои мысли были далеки от идей Союза Союзов. Я мечтал скорее доехать на Лизину дачу — и дочитать Стругацких…

Глава 16

Среда, 17 мая. День по БВ

«Альфа»

Луна, Море Дождей, ДЛБ «Звезда»

Федор Дмитриевич Дворский принадлежал к тем людям, кому было дорого одиночество. Наверное, потому что он любил думать, а сей таинственный процесс требовал тишины и сосредоточения.

Шумная, веселая компания и ретрит несовместимы.

Впрочем, не стоит думать, будто Федор Дмитриевич избегал вечеринок и прочих гулянок, до которых охочи ребята и девчата. Нет, он любил посидеть с друзьями, отметить «днюху» или встретить Новый год. Именно на таких вот «посиделках» Федор встретил Римму, миниатюрную симпатяжку. Понял, что жить без нее не может, и женился.

Ему хватило одного года совместной жизни, чтобы понять: в семье думать некогда. Жена и дети плодили проблемы со страшной силой, и их надо было срочно решать.

Достать удобные туфельки для старшенькой Ларисы… Записать в секцию средненького Володю… Устроить в садик младшенькую Инночку… Купить шубу Римме, которую сами дети называли «заставлятелем»…

Федор Дмитриевич очень любил их всех, даже Римму, но и уставал от них изрядно. Спасение пришло неожиданно, в лице давнего товарища — служили вместе. Однополчанин позвал «сержанта Дворского» на зимовку в Антарктиду.

Самое забавное, что решающий голос в выборе новой жизни принадлежал супруге. «Зимуй, зимуй! — энергично заявила Римма. — Полярникам много платят, а ты еще подарочков нам привезешь из заграницы!»

И отправился Федор Дмитриевич покорять Южный полюс и окрестности — на станцию «Новолазаревская». Поначалу смутно было и непривычно, но ветра ледяного континента живо освежили бытие. Дворский окреп духом, и ему чрезвычайно понравился новый уклад — полгода дома, с семьей; полгода вдалеке.

Можно, конечно, съехидничать, сказать, что Федор сбегал от супружеского долга, зато он перестал хоронить собственные идеи. Теперь времени хватало и на себя, и на родных, а в душе, наконец-то, наступило равновесие.

Всякое, конечно, бывало, вплоть до скандалов и сцен, тем не менее… Пусть у него не все ладилось с женой, но вот у детей он пользовался полным доверием. Даже когда Инночка родила не от мужа, а от любимого, об этом стало известно только Федору Дмитриевичу.

А какие испытания выпадали в обе зимовки на станции «Восток»! Мало того, что там остро не хватает кислорода, как на вершинах Кавказа, а воздух сухой, будто промокашка, так еще и холод почти космический, под минус девяносто! А когда случился пожар, и сгорела ДЭС, полярники грелись у самодельных буржуек… Всё в те невыносимо долгие месяцы колебалось на грани между тем и этим светом.

Но даже та студеная полярная ночь чудилась теперь простым житейским приключением. Дворский усмехнулся, и покачал головой — гермошлем остался недвижим, будучи составной частью скафандра, его жесткой кирасы.

Как он поддался уговорам Бур Бурыча, непонятно. Хотя чего тут неясного? Мальчишество взыграло! Космический полет — это испытание, это вызов! А уж на Луну…

Вздох вышел до того глубок, что отозвался в чутком микрофоне.

— Чего развздыхался? — зазвучал в наушниках бодрый голос Кудряшова.

— Не верю, что взаправду! — признался Федор.

— У-у! Это дело известное. Привыкнешь.

— А ты сам-то как? Привык?

— Честно? — издал смешок Кудряшов. — Привыкаю!

— Внимание, идем на посадку, — вмешался голос пилота.

— А буровая наша? — мигом обеспокоился Борис Борисович.

— На базе уже, местная «элкашка» доставила…

За иллюминатором полыхала Луна — именно так, с большой буквы. Теперь это не размытый кружок в небе, бледно отражающий солнечный свет, а иное небесное тело, почти что планета, целый мир. Хотя и чужим его не назовешь. Луна — она как бы своя, земная…

Внизу, очень близко, проплыли вершины лунных Апеннин — округлые, желтые с коричневым. Извилистой тенью скользнул в сторону каньон Хэдли Рилл, мелкие оспинки разошлись внушительными кратерами…

Посадочный модуль замер, вздрагивая, и медленно осел в редкую тучу пыли.

— Сели! Всё, товарищи, топайте маленькими шагами для всего человечества!

— Спасибо, что подбросили, хе-хе!

Федор сидел ближе к внешнему люку, он и вышел первым. Кое-как обвыкший в невесомости, лунной тяжести он обрадовался — сразу всё стало на свои привычные места. Вот низ, вот верх.

Цилиндры базы, опрятно присыпанные реголитом, узнавались по серебристым округлым тамбурам, а еще по большой решетчатой антенне — ее сверкающая в солнечных лучах тарелка медленно разворачивалась в сторону Земли.

Черное небо будто пригасло — в космосе царила одна-единственная звезда по имени Солнце, все прочие светила утухли. Зато уж родной желтый карлик шпарил всем спектром, сиял прямой наводкой. И никакой акварельной размытости — видимость предельно четкая и резкая, а границы теней словно лезвием вспороты.

— Кажется, нас встречают, — надавил в ухо голос Бур Бурыча.

Федор Дмитриевич неловко покачнулся, и едва не упал, постигая минусы здешней «силы легкости».

От базы катил странный аппарат на сквозистых шаровидных колесах. Больше всего он походил на клетку, в которую заперли аккумуляторы, двигатели, баллоны, а на самом верху каркаса трясся легкий навес на хрупких стойках. Под ним белел человек в толстом скафандре, и мотал рукой в жесте привета.

— Здорово, земляне! — прорвался в наушники незнакомый голос. — Я — Паша, здешний техник. Цепляйтесь, подброшу!

Бурильщики ухватились за раму.

— Это «Муравей»! Немножко экскаватор, немножко бульдозер, тягач, грейдер и так далее. Сейчас мы вон на тот холм заедем, увидите…

«Муравей» с разгону взобрался на пологую возвышенность, и Федору открылся простор Моря Дождей.

— Видите светлый квадрат? Это мы с «Мурашом» буровую площадку готовили, весь реголит сгребли…

— А гравиразведка? — не утерпел Бур Бурыч. — Вели?

— А как же! Обязательно! Всей базой бегали с гравиметром. Здесь, где расчищено — самая аномалия! И тепловой поток пиковый, и магнитометр зашкаливает…

Федор Дмитриевич незаметно успокоился.

На фоне гряды темно-бурых холмов эффектно блестит «элкашка», приседая на суставчатых опорах… В черноте пространства нежно голубеет Земля…

«И всё это — взаправду!»

Там же, позже

Все-таки заниматься любовью на Луне гораздо проще. Килограмм шестьдесят в Анечке было, так то на Земле! А здесь Павел легко поднимал девушку одной рукой, выжимал сей красивый и ценный груз.

— А Яся… Она где?

— Ты такой стеснительный? — хихикнула Аня.

— Да нет… — смешался Почтарь. — Просто…

— Успокойся, Яся в медотсеке.

— Хм…

— С Ромкой.

— А-а…

— Бэ-э… Поцелуй меня…

В отсеке снова завозились, захихикали, заахали, застонали. Полчаса спустя на цыпочках вернулась тишина.

— Паш…

— М-м?

— А новенькие где?

— На буровой.

— Ночь же! Надо Яську на них напустить, чтобы режим дня не нарушали. Спать пора!

— Уложишь их, как же… гвардейцев пятилетки…

Паша улыбнулся, вспоминая стихийный «субботник». Буровой станок на санях отволокли всей базой. Установили вышку, на ее маковке затлел малиновый огонек, и оба «новеньких» запустили самое дорогое геологическое оборудование в мире…

Дрожь передавалась через грунт, а фонтанчики пыли будто салютовали первой скважине на Луне.

— Спи, сокровище! — нежно заворчал Почтарь.

— Не хочу, чудовище! — капризно ответила подруга.

— А по попе?

— Бе-бе-бе!

Пленительные звуки возни, тихие смешки и сладкие стоны заполнили отсек — в шаге от бесконечности.

Суббота, 20 мая. День

«Бета»

Московская область, Можайский район

Утро выдалось распрекрасное, теплое и свежее в меру. Я уже и «Родился завтра» дочитал, а вот «Операцию 'Вирус» берег, обещая себе прочесть дома. Сидел на лавочке, да млел. Единственная тень омрачала мои ясные душевные горизонты — свежая Инкина могила на здешнем кладбище. А что мы можем сделать для тех, кого больше нет? Помнить о них. Вот и весь сказ…

— Миша-а! — Лизин голос звенел серебрено и чисто.

— Дров нарубил! — громко отрапортовал я. — Воды натаскал! Печка топится…

— Да нет!.. — Щукина засмеялась, являясь воочию — в сарафанчике и босоножках. — В магазин надо съездить… Проводишь?

Про Шурика я не спрашивал. Хорошо, хоть не забрали обратно в Спецблок. Пусть лучше дома сидит, «наружку» не напрягает. А мне можно…

Я вывел позвякивавший звоночком «Урал». Ногу на педаль, толчок… Поехали! Лиза догнала меня на «Туристе».

Прикрепленных я не видел. Следовательно, их здесь полно.

— Миш… А ничего, если я с Сашей… в «Альфу»?

— Милости просим… — на лихом вираже я объехал лужу. — Ты у нас кто? Физик или лирик?

— Физик! — задрала нос мадам Щукина. — Младший научный сотрудник.

— О, как… У нас в институте уже работает один сотрудник с твоими роскошными «вайтлс»…

— Да ну тебя… — засмущалась девушка.

—…Ее зовут Лиза Пухова, — хладнокровно договорил я.

— Ой, это моя девичья… Ой… — Лизавета зарделась. — Она что, мой двойник?

— Ну, типа того. Как стану между вами, как стисну обеих… Сразу пойму, в чем диалектика материализма!

Под Лизин колокольчатый смех мы зашли в поселковый продмаг. Как раз свежий хлеб подвезли — непередаваемый дух гулял по торговой точке, возбуждая аппетит.

Мы взяли две булки «Подольского», батон «Салями», пачку «Цейлонского»… А все остальное у нас было.

Пока Лиза пристраивала покупки в корзинку на руле, я расплатился. И снова мерцали спицы, а по сторонам тянулись то глухие крашенные заборы, то монументальные кованые ограды. Скоро тихая дачная улочка оживет — москвичи, отряхивая пыль кабинетов и цехов, потянутся за город. Дышать, в охотку полоть грядки, а вечерком… Почему бы и пульку не расписать на веранде, в подмосковные-то вечера? Слушая кузнечиков и дальние зовы поездов…

Мы с Лизой завернули во двор, и словно окунулись в наэлектризованную атмосферу — на ступеньках крыльца стоял напряженный Щукин, а напротив выстроились Ромуальдыч, Иван и Рустам. Чтобы разрядить обстановку, я ничего лучше не придумал, как дернуть рычажок велосипедного звонка.

Мои вскинулись, как укушенные — и вытаращились.

— Етта… — вытолкнул Вайткус. — Миша?

— Он самый, Ромуальдыч… — я приставил велик к бревенчатой стене. — Небось, «сняли» знак в условном месте «Юго-Запад», и достали закладку?

Иван встрепенулся.

— Так это… не ты… там рисовал?

Я с легким сожалением покачал головой.

— Нет, Вань. Да и не мог я — в тюрьме отдыхал. Рисовали ребятки Семичастного… Кстати, их тут вокруг, как грибов после дождя.

— Значит, провал? — глянул исподлобья Рахимов.

— Нет, Рустам. Помнишь, для чего мы здесь?

— Освободить… этих, которые наши.

— Завтра Шелепин организует Исход. Выпустит всех — и переправит в «Альфу».

— А мы?

— Я ж сказал — всех… Ладно, чего попусту терендеть? Шуруйте в баню, с утра топлю. Лиза вам чистого наготовила. Мойтесь, парьтесь… За обедом всё изложу.

* * *

Вайткус, распаренный, в просторной белой рубахе, сложил по-прежнему могучие руки на столе, и мелко кивал.

— «Железный Шурик», значит… — ворчливо вымолвил он. — Еттот так и остался комсомольцем. Куда вам, говорит, спецбольницы со спецмагазинами? А поживите, как все, как народ, о благе которого вы неустанно печетесь!

— Верите ему? — прищурился Рустам.

— Етта… Я и господу богу не верю!

— Инну жалко… — пробормотала Лиза.

Иван выпрямился, повел широкими плечами.

— А давайте, помянем.

— Етто дело, — махнул Вайткус влажными волосами. — Сань, не сиди, как чужой. Наливай!

Я покачал рюмку коньяка, грея в пальцах тонкий хрусталь.

— Земля ей пухом.

И выпил.

Воскресенье, 21 мая. Позднее утро

«Бета»

Московская область, Орехов

Милиции понаехало… Сержанты и офицеры в стального цвета рубашках стояли в оцеплении, а подальности белела «скорая помощь».

Не знаю, с чего я взял, будто к Центру сойдется жуткая толпа, как на похоронах Высоцкого. «Попаданцев» набралось человек сто от силы — они выстроились в очередь, и мелкими шажками приближались к «сбыче мечт».

Им возвращались старые документы, вещи, полузабытые за давностью лет — и вручалась энная сумма золотом. Кто дольше сидел, тот больше «озолотился». Растерянные люди сжимали маленькие, но увесистые слиточки драгметалла, расписывались в ведомости — и шагали за ограждение. На свободу с чистой совестью.

Эти последние шаги по земле «Беты» замедляли почти все, даже седенький Кузьмичев — Кузьмич, как его представил Щукин. «Попаданцы» оставляли за спиной годы жизни, пускай скучной, монотонной, серой, но и в ней хватало радостей и горестей.

Люди боязливо поднимались по ступенькам, и миновали раскрытые двери Центра специальных исследований. Дальше их ждал полутемный коридор — и «Лаборатория локальных перемещений». Мишка, с-сучонок, даже название у меня спер…

Альфа-ретранслятор гудел без перерыва. Люди входили в кабину по одному, и перед очередным загорался красный свет. Гудок — зеленый. Входи, «попаданец»! По ту сторону — твой дом!

Нету дома? Да ты что⁈ Ничего, твоего золотишка хватит на кооперативную квартиру. Видишь? Даже из безысходного негатива можно получить жизнеутверждающий позитив!

Я стоял у последней загородки. Милиционеры с любопытством поглядывали на меня, но молчали. А ручеек народца, давно растерявшего и веру, и надежду, иссякал.

Вот прошел Щукин с мужественным лицом. Походка у него была деревянной, выдавая сильнейшую зажатость. Под руку он вел Лизу.

Вайткус… Рахимов… Гирин…

Я покинул «Бету» последним.

Тот же день, пару минут спустя

«Альфа»

Московская область, Щелково-40

Красная лампа погасла, засветилась зеленая — и узкие дверцы кабины разъехались. Я сжал кулаки. Неисчислимое количество тахионов пронизывало меня, но ощущения подступавшей жары или покалывания в кончиках пальцев были ложными сигналами…

Проступили буквы табло: «Закройте глаза!»

Я послушно смежил веки. Инверсная вспышка полыхнула тут же, пробившись тусклой краснотой.

Моргнул. Выдохнул. Створки откатились со слабым щелчком, мгновенно подпуская к ушам множественный говор, а глаза просто терялись в знакомых и незнаемых лицах.

Киврин… Ядзя… Аллочка… Корнеев… Иваненко…

Рита.

Я рванулся, обрывая не начатые речи, мимо тянувшихся рук — и засмеялся счастливо, как в детстве, стоило Ритке метнуться навстречу. Мои руки безошибочно подхватили ее, обняли…

— Мишечка… Миленький… — нежный шепот опалял ухо.

— Прости, прости, прости! — заладил я, окуная лицо в гривку густых черных волос, пахнувших крапивой и любистрой. — Я дурак, я козел, я чмошник…

— Ты милый! — парировал родной голос. — Ты хороший…

Я смолк, притиснув Риту еще крепче. Глядел поверх ее плеча, и мало что видел.

Маленькая Марта в перекрашенных кудряшках сердито выговаривает Ромуальдычу, а седой гигант с умилением улыбается ей…

Настя, быстро обмахивая мокрые щеки ладонью, жмется к Ивану, а неутомимый «Иваныч» скачет вокруг…

Понурого Браилова в наручниках уводят двое молчаливых парней. Бледное лицо «Физика» искажено мукой жалости к себе, к человеку, который придуман…

Генерал Иванов жмет руку смущенному Щукину, а Лиза гордо сияет…

— Пошли домой.

Я гляжу в блестящие черные глаза напротив, ловлю тот прекрасный момент, когда в них разгорается темное пламя.

— Побежали!

Не верите? Мы реально бежали по коридорам Института Времени, взявшись за руки, и хохоча! Выдыхая иссушавшую тоску, вязкую печаль, ёдкие обиды…

Зеленого «Москвичонка» даже разогревать не пришлось — машинка трудолюбиво урчала на стоянке, дожидаясь хозяев.

Там же, позже

— А у меня скоро каникулы! — похвалилась Юлька.

Она сидела с нами вместе, и болтала ногами под столом.

— Везет тебе, — улыбнулся я, перехватывая Ритин взгляд — в ее зрачках кипел черный свет.

— О-о-а-ах! — очень артистично зевнула доча, жмуря лукавые глазенки. — Мам, я, наверное, пораньше лягу. Можно?

— Можно, можно, — ласково заворчала мама.

— Спокойной ночи, папуська! — нежные губки чмокнули меня в уголок рта.

— Спокойной, Юлиус.

— Споки ноки, мамочка!

Весьма правдоподобно изображая сонного ребенка, Юля поднялась к себе в спальню. А Рита мигом пересела ко мне на колени.

— Мне показалось… — неуверенно завела она. — Или Юльчонок понимает больше, чем полагается?

— Вошла в положение, — я чувствовал, как сбивается дыхание, а сердце колотится нечасто, но гулко, гоняя горячую кровь, и начал с Ритиных губ, порывисто целуя шею… Плечо… Ниже, еще ниже…

— Мишенька… — сорвалось в жаркой тишине, и камин здесь был ни при чем.

* * *

Мы так и залегли на диване, «слипшись, как пельмени». Девичья головка лежала у меня на плече, а я тискал Риту за «нижние девяносто», чтобы чувствовать тепло ее тела.

С галереи донеслось сдавленное хихиканье, и девушка забормотала, не поднимая головы:

— Нахалка…

— Ну, ей же интересно.

— Защитничек…

Я провел ладонью по изгибу Ритиной спины, и развел пальцы, погружая их в тяжелые, гладкие волосы. Свечи на столе погасли, и лишь огонь камина освещал гостиную — отблески языков пламени качались на стенах и потолке, сливаясь, тая и вспыхивая вновь. Иногда поленья трещали, пуская искры в дымоход, и тогда витавший смолистый дух прибавлял густоты.

— А Инка красивая… была? — прошептала Рита.

— Да такая же, как здесь. Ну… Может быть, чуточку ухоженней.

— Как же ты вытерпел, бедненький? В постели с красивой голой женщиной…

— А я тогда злой был, — усмехнулся я.

— На меня?

— На себя.

После минутного молчания девушка заерзала, будто притираясь, и ее губы защекотали ухо:

— Миш, приходи к нам на съемки. Ладно? Мне хочется, чтобы ты увидел, из какой руды добывают фильм…

— Ладно.

— Правда, придешь? — обрадовалась Рита. — Я скажу, чтобы тебе пропуск выписали! Это на «Мосфильме»… — она смутилась. — Ну, ты знаешь…

— Знаю.

Мой поцелуй можно было перевести примерно так: «Я всё помню, но это не имеет никакого значения — было, да прошло».

— А я тебя всё равно ревную, — девушка с вызовом приподняла голову, и ладонью провела по моему лицу. — Но есть способ унять мой «комплекс Отелло»…

— Какой, донна?

— Любить меня крепче… И чаще! Ай!

Я подхватил хихикающую Риту на руки, сграбастал и понес в спальню.

Всё было хорошо.

И даже лучше.

Глава 17

Суббота, 27 мая. День

Москва, улица Мосфильмовская

Всякой реакции я ожидал от себя, но вовсе не той, с которой приближался к «Мосфильму». Меня накрывало некое доброе спокойствие, полный внутренний отказ от негатива. Даже давний образ Инны, поддавшейся соблазну, приобретал в памяти снисходительно-игривый оттенок.

Вероятно, причиной тому служило «временное трудоустройство» Риты, уже откровенно скучавшей по работе в Госплане, но все еще сохранявшей интерес к кино. Впрочем, покажите мне красивую молодую женщину, которая добровольно откажется от съемок!

Для кого-то кинематограф — способ реализовать свои потенции или заявить о себе, для иных — средство добиться славы и денег. А зрителям — праздник. Хотя всё зависит от режиссера. От сценариста. От композитора. От актеров.

Вспоминаю «Иронию судьбы» — удали из фильма музыку Таривердиева, и шедевр обратится в проходную кинокартину.

А кем заменить Терехову в роли Дианы де Бельфлёр? «Собаку на сене» могла сыграть Чурсина или Мирошниченко — актрисы видные, но напрочь лишенные аристократичности. И тогда Яна Фрида ждала бы неудача…

«Лита Сегаль, расхитительница гробниц».

Удержит ли планку Гайдай? Должен, но… Впереди целое лето. Осенью станет ясно, успех выпал Леониду Иовичу и его разношерстной команде, или провал. Долго ждать.

А как волнуется и переживает исполнительница главной роли!

Наверное, именно поэтому я здесь. У меня полно дел в институте, но как не поддержать Ритку?

…Вахтер на проходной величественно кивнул, пуская меня в пределы «советского Голливуда».

Солнце припекало по-летнему, и я опасался духоты на студии, но под гулкими сводами таилась благословенная прохлада. Даже извечные киношные шумы доносились сдержанным фоном. Вполне возможно, что постановщики, намаявшись за зиму, устремились на природу, где натура цвела и пахла. А мой путь как раз обратный — в павильон за номером восемь.

Это было просторное помещение, задекорированное под колониальный стиль, берущий начало от мавров — арки, тонкие колонны, рельефный орнамент да богатые ковры. Всю эту полувосточную роскошь заливал яркий свет, и толпа народу, набившегося в павильон, четко делилась натрое — в фокусе камеры топтался Харатьян в образе бритого Че Гевары, перед ним выстроилась съемочная группа — осветители, звукооператоры, сам Гайдай, а все остальные почтительно жались к стеночке.

— Миша, я вас приветствую! — узнал меня режиссер, и затряс мою руку обеими своими костлявыми дланями. — Ах, ваша Рита просто чудо какое-то! Она играет с подлинным азартом, с настоящим вдохновением, словно живет в кадре!

— Риточка такая, — довольно улыбнулся я. — Если уж чем-то увлечется, то за край!

— Одно плохо, — приуныл Леонид Иович, — ту самую сцену с Олегом, постельную, вырезали… Уж как я бился за нее, за каждую секунду метража, но вежливые дяди из Госкино лишь стыдили меня, да увещевали — нечего, дескать, тешить, как они выразились, «площадные инстинкты»! Не подменяйте искусство интимом — вот в таком плане, в таком разрезе…

— Ну, с одной стороны, они в чем-то правы, — рассудил я, не слишком огорчаясь цензуре. — Вспомните «Маленькую Веру»! Разве зрители покупали билет на драму, на виртуозное мастерство оператора? Нет, они хотели услышать мат и в деталях рассмотреть бюст Негоды. Но это же не наш метод! Где человек — человеку?

Гайдай захохотал, утешившись, и звонко хлопнул в ладоши.

— Приготовиться!

В этот самый момент на меня налетела Рита, затеребила, радостно мутузя.

— Ты такой молодец, что пришел! Целовать не буду, я в гриме!

И выбежала на ковры. Коротенькие шортики и обтягивающая футболка странно, тревожно сочетались со страхолюдными башмаками — в таких хоть по гвоздям, хоть по битому стеклу. А изящно обвисавший ремень оттягивали две кобуры, из которых торчали потертые рукоятки пистолетов. Сорок пятый калибр, как минимум.

Ко мне, стыдливо покашливая, бочком придвинулся Видов.

— Привет, — вытолкнул он и неуверенно подал руку.

Я крепко пожал ее.

— Не помню, — оживился Олег, — говорил ли я «спасибо» тебе… Мне бы тогда точно каюк был. А тут еще эта дурацкая сцена… Столько вокруг нее накрутилось всего… Знаешь, я бы понял, если бы ты не пришел тогда!

Уголок рта у меня потянуло в кривую усмешку.

— Не поверишь, но Рита сама меня спросила давеча, стал бы я спасать тебя, если бы… Хм… Если бы та постельная сцена была не понарошку.

— И?.. — напрягся Видов.

— Стал бы, — поставил я точку. — Нет, вовсе не потому что свят. Куда мне… Понимаешь, от злой радости никуда бы я не делся, испытал бы в полной мере. «Ага, помирает соперничек! Так ему и надо!» А потом как? Когда уймется сатанинское торжество, а соперника похоронят? И будет капать на мозги мысль: «А ведь ты же мог его спасти…» Не знаю даже, как тут объяснить… Ну, вот, когда рогоносец хватает шпагу и насаживает на нее любовника жены, как канапе на зубочистку — это понятно. Месть, страсть… Но, когда ты хладнокровно позволяешь умереть — это мерзко. Если уж пришла охота расправиться, вылечи сначала, а потом убей! Создай ситуацию, а не воспользуйся подлым шансом. Вот… как-то так.

Олег медленно покивал.

— Признаться, я в те дни боялся, что и вы с Ритой разойдетесь. Мы с Инной… — он покачал головой. — Поверишь ли, но моя обида быстро скисла. Ох, больно было, когда понял, чье у Васьки отчество, но разве не я сам задурил голову девчонке? Школьнице! И сколько потом беды наделал? Так что… Прилетают иногда бумеранги из прошлого… Вразумляют.

— Что делать собираешься? — покивав понимающе, я глянул исподлобья.

— Развод — дело решенное, — пожал Видов плечами. — На той неделе сходим в ЗАГС — и развалим ячейку общества. Нет, я всё понимаю, но жить с Инной не смогу. Одно дело — играть в кино, другое — притворяться дома. Роль верного мужа и доброго папы я просто не вытяну, — он помолчал, задумчиво пожевал губу. — Квартиру я Инне оставлю, а сам… — вздох получился натуральным. — Долго думал, но… Все же подамся в Штаты. Вряд ли мне там что-то светит, но я попробую. Хотя бы сменю обстановку! Ну, ладно, — заторопился Олег, — сниматься скоро. Пойду.

— Удачи, — сказал я серьезно.

Видов кивнул, пригашивая довольно жалкую улыбку, и его тут же окружили гримеры, подмазывая да подкрашивая.

— Приготовиться! Тишина в павильоне! Свет!

— Мотор!

— Есть мотор.

К объективу вышла хрупкая помреж, и зачастила писклявым голосом:

— Сцена двадцать один, «Брошенная вилла»! Кадр один, дубль один!

— Камера!

— Есть…

Дощато щелкнула «хлопушка».

— Съемка пошла!

Харатьян устало сбросил с плеча старенький «Калашников» с запасным «рожком», примотанным к магазину синей изолентой. И тут появилась Лита Сегаль…

Вот честное слово, я не узнал Ритку! По ковру хищной походкой пантеры ступала истинная Лара Крофт — напружиненная, алертная, сексуальная. В любое мгновенье она могла уйти с линии огня невероятным прыжком — и стрелять на поражение с обеих рук. Кинопленка запечатлевала не изнеженную барышню, а закаленную амазонку с твердым сердцем, безжалостную и беспощадную.

— Звал? — коротко обронила Лита.

Герой Харатьяна резко обернулся.

— О, Лита!

Девушка гибко уклонилась от мужских рук…

— Семеныч, — зашептали у меня за спиной.

— Тс-с!

— Да я тихо… Последняя катушка «Кодак истмен» осталась. Двести пятьдесят метров, двести пятьдесят долларов…

— Ну, а что делать? Заряжай…

Прислушиваясь к «текучке», я не расслышал сценической речи, но не расстроился ничуть — лучше увидеть советский суперблокбастер на большом экране сразу и целиком, с объемным звуком, чем собирать мозаику из кадров. У Гайдая впереди — монтаж, озвучка и масса нервов. И — премьера…

— Стоп! Снято!

Вторник, 30 мая. День

Московская область, Щелково-40

Козырев был светел и ясен умом, именно его портрет надо вывешивать первым в череде пап-основателей хронофизики, а мой, так и быть, вторым — скромность украшает человека… И ассиметричная механика — тоже детище Николая Александровича.

Но кое в чем мэтр ошибался. Он верно счел физическое время материальным процессом, несущим определенную энергию, но запутался с «источником питания» звезд. Ну да ладно, это мелочи.

Главное — найти условия освобождения той самой энергии, связанной с ходом времени, и научиться ее добывать.

Под хроногенератор выделили целый блок, размером со спортзал, а за его стенами круглились, наподобие толстых минаретов, четыре башни фазировки. Ровно столько же тахионных излучателей аккуратно проламывало стены блока, смыкая ребристые сопла на корпусе «двигателя времени», как Витька Корнеев упорно звал хронодинамический генератор.

Тяжкий гул качался вокруг, навевая грозовой запах озона. Киврин с девчонками толокся у пультов, Корнеев скакал по трапам, а Ромуальдыч степенно расхаживал по нижней площадке, снимая показания.

— Глуши! — крикнул я, и басистое гудение начало помаленьку стихать.

— Дупель-пусто, — глубокомысленно заявил Корнеев.

— Неразбериха страшная, — пробурчала Наташа Киврина. — Тахионы не фокусируются, вообще, никак!

— Да что — тахионы, — заворчал Володька, — энергии — нуль! Вбухали мегаватты, а на выходе даже паршивого киловатта нет!

— Согласно теории, — заговорила Аллочка Томилина на манер отличницы, — энергия времени должна выделяться в форме материи, только в доатомном состоянии. А уже потом она спонтанно квантуется на частицы и античастицы, на электромагнитные поля. Вопрос: как засечь неквантованную материю? Чем? Какими приборами?

— Ну, это еще разобраться надо, — вздернула нос Лиза, — где кончается материя и начинается энергия.

— Етта… Всё не так плохо, — прокряхтел Вайткус. — Выбросы электронов и позитронов, хоть и слабые, нерегулярные, фиксируются. Правда, толку от еттого мало.

— Может, нужна совсем-совсем другая форма энергонакопителя? — неуверенно предположила Ядзя. — Как тороидальная камера в токамаке?

— Смысл есть, — кивнул я, улыбнувшись обрадованной Корнеевой. — И не расстраивайтесь особо. Сколько десятков лет маются с термоядом?

— Думаешь, — нахмурился Корнеев, — нам столько же мучаться с «двигателем времени»?

— Дольше, Витёк, дольше! — рассмеялся Ромуальдыч.

— Давайте, попробуем накопитель в виде синхротрона, — я потер руки, словно умывая их. — Присобачим сопла тахионников к кольцевой вакуумной камере, обложим ее поворотными магнитами и… И поглядим, что получится!

Уловив значительный взгляд Вайткуса, я покосился на входной тамбур. Там стоял очень гордый Джеральд Фейнберг, он же Герман Берг, и демонстрировал вершины технологий помятому и растерянному Литу Боуэрсу, то есть, Леониду Бауэру.

— Welcome! — громко приветствовал я «перебежчика». — Long live the brain drain[21]!

Среда, 7 июня. Ближе к вечеру

Москва, улица Строителей

Рита с самого утра наводила порядок в квартире. Съемки, назначенные на сегодня, Гайдай перенес на субботу — день рождения Литы Сегаль надо чтить!

Швабра заелозила под столом, наводя окончательный блеск.

«Тридцать один год…»

У нее всё хорошо! И всё, что нужно для счастья, есть, и даже больше — квартира, коттедж в Щелково-40 и дача в Малаховке, две машины… Ах, мертвая материя!

А Мишенька? А Юлечка? А мама с папой, и бабушки с дедушками?

Рита оставила в покое швабру, и сняла фартук. Покрутилась перед зеркалом в новом платье — точно в таком она снялась в кино, где Лита блистает на приеме у Альварадо. Сам Зайцев «сочинил» эту изящную модель, и не устоял под умоляющим взглядом — пошил сразу два платья. Одно висит у костюмеров, а другое…

Именинница довольно огладила тонкую ткань — полное впечатление, что талия стала тоньше, а грудь — выше.

— Мамочка! — донесся заполошный крик, и Юлька вбежала, волоча за собою пылесос. — Всё! Ковер стерильный!

— Молодчинка! — нагнувшись, мама чмокнула дочу в пухлую щечку.

— А я папу видела! И тетя Света с ним! Они сумки тащат!

— Встречай!

— Ага!

«Первая гостья!» — подумала Рита, изображая поцелуй Мерилин, тот самый, с прищуром. Отражение томно потянулось губами, улыбаясь чарующе и нескромно. Молодая женщина весело рассмеялась, радуясь и празднику, и собственной красоте, а, скорее всего, тому, что еще не скоро наступит увядание.

Щелкнув, отворилась входная дверь.

— Тук-тук! — послышалось приятное меццо-сопрано Сосницкой. — Можно?

— Здрасьте, теть Свет! — взвился Юлькин голосок. — Можно! Вы самая первая!

— А я самая хитрая! — засмеялась близняшка. — Отрежу себе кусок торта побольше!

— Не бойся, Юль, — весело отозвался Миша, — тетя на диете!

Затаскивая сумки, он чмокнул Риту в правую щеку, а затем, уложив кладь, поцеловал в левую.

— Для симметрии!

— На балконе приберись, — деловито заговорила оцелованная, пряча улыбку, — стол застели — скатерть там лежит, и открой вино — пусть дышит.

— Слушаюсь!

— Юля, папа скатерть застелет, а ты разложи посуду, ладно?

— Ладно, мамочка!

— Всех припахала, — засмеялась Светлана, входя на кухню. — Как я тебе?

Рита была вынуждена признать, что строгое глухое платье хорошо облегало фигуру подруги.

— Ну, — вздохнула Сосницкая, — если бы я спала с Мишей, то выглядела и вовсе как ты — на десять лет моложе…

— Не преувеличивай! — смущенно зарумянилась Гарина.

— Балбесина, — ласково сказала Света, обнимая одноклассницу, — то, о чем я тебе толкую, всего лишь голый факт — секс с целителем омолаживает женский организм. Уж мне-то можешь верить… — помолчав, она добавила негромко: — Строго между нами… Моя лаборатория — специальная. Я изучала образцы ДНК и самого Миши, и твои, и всех, кто с ним контактировал хотя бы однажды.

Оглянувшись на дверь, Рита шепнула:

— И Марины?

— И ее. Марине Ершовой уже под сорок, а на лице — ни одной морщинки! Хотя ни кремами, ни пудрами она не пользуется из принципа.

— Слушай, Свет… — Гарина нервно-зябко потерла ладони. — Ну, про Инку я в курсе… А Наташка? Наташа Истли? Я видела ее как-то… Выглядит, как второкурсница! А талия… Такие только в мультиках для взрослых рисуют. Будто и не рожала!

Сосницкая остро глянула на подругу.

— На Мишу грешишь? — мурлыкнула она тихонько.

Рита зарделась по новой.

— Н-нет, — промямлила она, — Миша обязательно сказал бы… он никогда не врет девушкам. Тоже… принцип.

— Нет, Ритуля, Мишечка здесь ни при чем, — Светлана тихонько прикрыла дверь кухни. — У Наташи… У нее, у самой особенные гены — и она тоже у меня на учете. А насчет детей… То, что я тебе сейчас расскажу, не должен знать никто, даже Миша. Хорошо?

— Хорошо, — выдохнула Рита, волнуясь.

— Начать с того, что Наташка больше не Истли. Они развелись в прошлом году. Знаешь, почему? Сама Ивернева винит родителей муженька — они какие-то там баптисты или фанатики иного пошиба, но реально подозревали Наташку в связях с нечистой силой! Да-а! А всё потому, что она никак не может родить! У нее с бывшим иммунологическая несовместимость — Наташкин организм упорно отторгал оплодотворенные яйцеклетки на всех стадиях! Пробовали даже экстракорпоральное оплодотворение, кучу денег истратили, «воцерковленные» родители даже на анонимного донора согласились, а всё без толку. Телу Иверневой нужен совершенно иной донор…

— И я даже знаю, какой именно, — пробормотала Рита, бледнея.

— Не всё так просто, — свела бровки Сосницкая. — Наташка носит в себе вторую половинку генома целителей, причем не в латентной форме, как сестры Дворские, а в явной. Но даже ЭКО с Мишей в качестве донора закончится неудачей! Понимаешь? Наташа забеременеет лишь тогда, когда «целитель» оплодотворит яйцеклетку в потоке Силы! Таков защитный механизм, сохраняющий «чистую линию» у вероятных Наташиных детей. И… Ты заметила? Я нарочно опустила имя Миши — Иверневой подойдет любой целитель! Но нету их! Наш Мишка в единственном числе! — Света прерывисто вздохнула. — Я даже допускаю, что Миша подсознательно хочет ребенка от Наташи — тогда дитя на сто процентов воспримет паранормальные способности обоих. Но именно, что подсознательно! А разве ты сама всегда была верна Мише в мыслях, в неосознанных хотениях, которые суть веления природы?

— Природы? — сощурилась Гарина. — А свобода воли?

— Утешительный миф! — фыркнула Светлана. — Мы ставили опыты на мозге… Много было всякого интересного, но что меня по-настоящему потрясло… Понимаешь, нам только кажется, что мы сами принимаем решения, а в реале мозг решает за нас! В среднем за шесть секунд до того, как мы осознаем волю маленьких серых клеточек!

За дверью послышались торопливые шаги, и в дверь заглянула Юля.

— Посуда на столе, мамочка!

— Тогда понесли закуски и салаты! — мигом сориентировалась Светлана. — И скажи папе, чтобы нарезал хлеб!

Там же, позже

…Пришла Маша Зенкова — она снова похудела, вернув прежнее очарование, и уже почти не отличаясь от Светки. А Жека недавно обмыл капитанские звездочки, чем и гордился — вон, как глазки блестят.

Альбина Динавицер приятно округлилась, став терпимей и мягче. Правда, Изю она воспитывала по-прежнему — кандидат исторических наук ничуть не изменился с восьмого класса. Все такой же встрепанный, порывистый и непредсказуемый.

Зиночка, она же Тимоша, родила двоих, но сохранила девичью стройность. А вот Дюха нарастил брюшко. «Точка — и ша! — важно заявлял он. — Начальнику цеха полагается — для солидности!»

Инна поначалу чувствовала себя зажато, но понемногу стесненность улетучилась. И молодец, что пришла с Васенком — Юля тут же взяла шефство над робким братцем.

Но больше всего меня поразила Наташа. Я был в курсе, что она развелась, что работала программистом в Зеленограде и получила служебную «двушку», однако мы ни разу не пересеклись вблизи, даже словом не перекинулись. А Рита ее позвала на день рождения.

Что сказать… Когда-то, в бытность мою начальником Центра НТТМ, я впервые увидел эту «бидструповскую девушку». Кем хотите меня считайте, но прежде всего я замечал в ней не изобретательный ум, а пятый размер, немыслимо тонкую талию и крутые бедра.

И сегодня она вошла точно такая же, как в первую нашу встречу — яркая, улыбчивая и желанная. Я знал, я понимал, что люблю Риту, что не изменю ей, но к Наташе меня влекло до сладкой боли.

Заглянули Аня Самохина, Нонна Терентьева и Лена Проклова — и девчонки взяли перевес. Веселый, бестолковый шум загулял по комнатам. Столько всего надо было срочно обсудить — и моды, и подруг, и мужчин! А сильный пол толковал о своем, молодецком.

Кто-то бубнил:

— Я раньше не понимала Гайдая. Это ж надо — с секундомером считать кадры! Зато ни одной длинноты, сплошное действие, каждый эпизод продуман!

— И чё? Думать-то не о чем!

— Ой, Изя! Ну, ты как скажешь!

— А чё? Не правда, что ли?

— Думать можно над умной книгой, а в кино идут за зрелищем!

— М-м… Какой салатик вкусненький! А что тут?

— Курятина, шампиньоны, кукурузка и ананасы.

— Очень вкусно… А шампиньоны ты покупала консервированные?

— Ага, резаные. Но лучше свежих отварить…

— Миш! Юрику квартиру дают, мы к июлю съедем…

— И мы! И мы! Женечку в Калининград переводят. Я тебе ключи занесу обязательно!

— Опустеет твоя «недвига»!

— Мишка, а ты ее сдавай посуточно!

— Ой, Изя, чтоб ты еще придумал!

— А чё?

— Жека, на Балтике будешь служить?

— Ну! Неделю назад… Ну, да, где-то так. Семь «Русланов» подряд перелетело из Рязани в Балтийск! Представляешь? Учения! Сразу целую дивизию перебросили — оп! — и вот мы! Встречай, НАТО!

— Мальчики, ваше НАТО нам не надо! Музыки хотим!

— Танцуют все!

Дюха, хоть и продвинулся на своем «ЗиЛе», но душою был с нами — и ревниво относился к давней своей должности ди-джея.

— Нарезка молодости нашей! — громко объявил он, и врубил магнитофон. Джо Дассен запел об «Индейском лете».

Я сжал ладонями Ритину талию, девушка положила мне руки на плечи. Затем, подумав будто, нежно обняла за шею.

— Всё хорошо, правда? — пробормотала она.

— Правда, — подтвердил я.

— Иногда мне думается о том, как же всё хрупко и нестойко… Людей связывают настолько эфемерные ниточки, что просто диву даешься. А люди не разбегаются… Они цепляются друг за дружку, хотя жизнь такая короткая… Или именно поэтому и цепляются?

— Философствуем? — ласково улыбнулся я.

— Ага… — светло улыбнулась Рита. — Миш… Помнишь, ты как-то сказал, что боишься меня потерять? Не бойся… Никуда я не денусь. Даже если вздумаешь выгнать, буду цепляться за тебя… Руками и ногами…

— Риточка, ты меня пугаешь, — я внимательно глянул в черные глаза. Веки опустились, пряча зрачки.

Мелодия растаяла, уступая аккордам «Отеля 'Калифорния», медленным и долгим.

— Пригласи Наташу! — шепнула Рита. — Вечно она одна… Кому сказала?

Поцеловав жену, я приблизился к Иверневой, и протянул ей руку. Наташа вздрогнула, заулыбалась, радостно повинуясь моему желанию. А у меня по спине сквозанул холодок услады.

Медленный танец — это плавное верчение партнерши, когда переступаешь с ноги на ногу, покачиваясь и уплывая. А с Наташей выходило приятней вдвойне — обжимаешь талию, чуя, как под ладонями покачиваются бедра, а в грудь ритмично упираются тугие округлости.

— Ты меня избегаешь? — мягко спросил я.

— Нет, нет, что ты! — девушка вскинула синие глаза и похлопала ресницами. — Просто… У тебя работа, у меня работа…

— А помнишь, как ты жила у нас? — моя улыбка вышла немного мечтательной.

— Это было, как испытание… Особенно, когда мы с тобой оставались вдвоем. Знаешь, ты сам виноват, что я вышла замуж за этого мамсика!

— Я⁈

— А кто? — округлился синий взгляд. — Куда мне было деваться? Статус любовницы… Нет, этого было мало для меня, а на большее рассчитывать… Сам понимаешь…

Я погладил Наташу по голове, скользя пальцами по золотистым волосам, и девушка доверчиво прижалась щекой к ладони.

— Всё будет хорошо, — шевельнулись мои губы, — и даже лучше…

* * *

Люблю своих гостей. С ними можно не только выпить-закусить, но и поговорить — по делу или по душам. И они у нас шибко аккуратные (так и тянет выставить две-три «улыбчивых» скобки!).

Я стаскивал грязную посуду, Рита с Юлей ее перемывали, а потом мы дружно подмели да протерли пол, хотя он и без того сверкал. И тишина…

Двое моих женщин уютно засели перед телевизором — шел повтор «Гардемаринов»:

…Но на судьбу не стоит дуться.

Там, у других, вдали — Бог весть,

А здесь у нас враги найдутся —

Была бы честь.

Была бы честь!

И я на цыпочках удалился в кабинет. Включил бра, погрузился в кресло — и достал «Операцию 'Вирус». Обложка потерта касанием многих рук, листы пожелтели… Выдержанная книга.

Правда, майора Скворцова я просил за повесть «Родился завтра», а роман о приключениях Каммерера пошел как бы «в нагрузку»…

Довольно улыбаясь, предвкушая пиршество духа, открыл заложенную страницу:

'…Окна забраны крашеными металлическими решетками. Выходят на проспект Пограничных войск. Второй этаж. Два светлых зала. Шесть сортировок. Четыре довоенных хонтийских мультипляйера, четыре табулятора (огромные черные электрические арифмометры… бегемоты-саркофаги… железное чавканье вращающихся двенадцатиразрядных счетчиков… чвак-чвак-чвак и — гррумдж! — печатающее устройство).

Гррумдж, гррумдж… И пронзительно, словно в истерике, хохочет Мелиза Пину, — смешливая, хорошенькая и глупая, как семейный календарь…

Иллиу Капсук поднимает тяжелую голову, озирается. Ничего не изменилось вокруг. Здесь никогда ничего не меняется. Только день превращается в ночь. А ночь, мучительно переболев темной, влажной жарой и москитами, переходит в день, больной слепящей влажной жарой и гнусом. Маслянисто гладкая жирная вода впереди, насколько хватает глаз, мертвое вонючее марево над болотом позади — двести шагов до края джунглей, до неподвижной пестрой стены, красно-белесо-желтой, как развороченный мозг…

Гнилой Архипелаг. Мертвое, сожранное водорослями море. Мертвая, сожранная, убитая джунглями и соленой трясиной суша…'

Гладкие руки ласково обвили мою шею, а мягкие, словно припухшие губы дотянулись до щеки. Завиток волос щекотал мне ухо, отвлекая от праздника ощущений, зато ноздри лакомо трепетали, улавливая почти истаявший аромат «Шанели».

Тут мне перестало хватать легких, дразнящих касаний, и я облапил Ритины бедра, усадил девушку на колени. Жадные ладони, презрев тонкий халатик, елозили по шелковистому, тугому, теплому…

Забытая книга, укоризненно прошелестев, мягко шлепнулась на ковер.

Глава 18

Суббота, 16 сентября. День

Москва, проспект Калинина

У кинотеатра «Октябрь» простиралась гигантская афиша, настоящее эпическое полотно — на фоне пальм и суровых ступеней пирамид вырисовывался хищный профиль Боярского, простоватое, хоть и жесткое лицо Харатьяна, но в центре композиции пленяла Лита Сегаль. Изящная, прелестная — и опасная.

Наверное, именно сочетание влекущей женственности с холодной решимостью и составляло восхитительный парадокс успеха, что пророчили фильму знатоки.

Во всяком случае, огромная толпа поклонников, колыхавшаяся у кинотеатра, здорово бодрила актеров и актрис. Хорошенькая Наташа Гусева даже заробела, будто стесняясь откровенного выреза на длинном платье — Алисе Селезневой не доставались подобные триумфы. А вот ее товарки красовались вовсю, отрабатывая стандартные голливудские приемы.

Темненькой Ане Самохиной очень шло ее красное макси, а светленькая Нонна Терентьева вырядилась в голубое…

Я обнял за плечи главную героиню, и уловил нервную дрожь.

— Не волнуйся, — ласково шепнул на ушко, — сегодня ты станешь звездой!

— Ага, не волнуйся! — жалобно затянула Рита. — Знаешь, как страшно?

— Это потому, что в первый раз. Потом привыкнешь!

— Нет уж, хватит с меня! — воскликнула «Лита». — Лучше я со своими финансами…

— Трусишка! — нежно обозвал я.

— Ага, боюсь…

Гайдай схитрил, представив киноартистов и киноартисток в коротком парад-алле. Мол, сначала узрите фильм, а интервью дадим потом.

Впрочем, в кинозал мы прошли под звуки аплодисментов — зрители, разогретые за лето рекламой, выдавали аванс.

— Давайте посередке! — громко и уверенно сказала Проклова. — На первом ряду слишком близко.

— Давайте! — благодушно хохотнул Смирнов, раскланиваясь с незнакомыми людьми.

Приглашенные «самой Сегаль» Маша со Светой, Аля, Наташа, Тимоша, Лена, моя мамуля с Филом — все улыбались молча и загадочно, будто посвященные в тайну.

Стоило свету пригаснуть — и людской гомон утих, лишь шепотки таяли в гигантском объеме зала. В темноте заиграла музыка Зацепина, хотя мотивы звучали неузнаваемые — барабаны, индейские флейты и маракасы уводили мелодию в дальнюю южную страну Халигалию…

…Забивая инструменты свистящим гулом, садится громадный «Ил-86». Смешная перебранка в салоне показана скользом, как отсылка к французским комедиям, и вот подан трап. Смена кадра — с визгом тормозов и переливчатым кваканьем клаксонов, на бетонное поле прорываются две машины. Из роскошного «Кадиллака» выскакивает чернявый, зубастый, усатый-волосатый Боярский, он же Мигель Альварадо де Фуэго-и-Риоль, главный конкурент аргентинского скотопромышленника Адольфуса Селестины Сиракузерса. Победительно улыбаясь, богатенький Буратинка несет здоровенный букет алых роз, целый розовый куст…

Неподалеку, мощно взревывая, притормаживает облупленный «Форд-Мустанг», и выпускает Харатьяна — местного партизана Санчо с позывным «Идальго», главного врага империалистов и наркобаронов. Мелкий, подвижный, с дутой харизмой, но и с позывами к справедливости, команданте вытягивается на высоких каблуках…

Два полюса крошечной Халигалии. Два соперника.

Оба встречают начальницу советской археологической экспедиции Литу Сегаль. «Донде эста, донде дьяблос эста?» — рычит дон Альварадо (жеманный голосок переводчицы за кадром: «Где же она, где, черт побери?»).

По трапу, обворожительно улыбаясь, сходят красотки-коллекторши, вперемежку с работягами-копателями, чьими орудиями труда станут не кисточки, а лопаты и ломы.

И вот она, прекрасная и недоступная археологиня! Лицо — крупным планом…

Наклонясь к Рите, я шепнул:

— Надурил всех Леонид Иович!

— Разве? — удивилась жена моя. — Почему-у?

— Да не бывает таких красивых девушек!

И я тут же заработал мимолетный поцелуй от живой Литы. А та Лита, что дефилировала по бетону аэропорта, гордо миновала обоих Ромео, и запрыгнула в кабину третьего авто — звероподобного «газона», выкрашенного в армейский болотный цвет, да еще и в полоску. ГАЗ-97 «Тигр».

Сегаль ловко крутанула руль, и суперджип, низко рыча, пронесся мимо незадачливых женихов. Вновь грянула музыка, пошли титры. На заднем плане мчалась Лита, наслаждаясь скоростью — мимо строя королевских пальм, по окоему голубой лагуны, вдоль сонной авениды Флорида-ди-Маэстра, — а за кадром выпевала Аида Ведищева:

Нет Халигалии на свете,

Нет ее гор и пирамид,

И черноглазых сеньорит,

Что переменчивы, как ветер…

Фильм увлек меня, как геймера — новая игрушка. Гайдай будто доказывал — есть страна Халигалия, есть… Ну вот же ее дикие горы, и зеленый ад сельвы, а вот белоснежные пляжи у самого синего моря! Таинственные гробницы позабытых цивилизаций, индейские пляски, коварные засады, неистовая герилья, бескрайние плантации и безудержная любовь! Где ж всему этому быть, как не в Халигалии, маленькой, но гордой «банановой республике»?

Леонид Иович по всей картине рассыпал массу смешных эпизодов; герои Видова, Инки, Смирнова с Крамаровым, даже Гусевой и Прокловой вечно попадали в нелепые или пикантные ситуации, а уж выходили из сложных положений настолько неожиданно… Зал то замирал, следя за головокружительными трюками Литы, то хохотал над Альварадо, принявшим пятнистую чушку за свирепого ягуара…

А какая тишина стояла, когда Сегаль выбиралась из зловещего подземелья — было слышно ее дыхание, и как плюхают капли в мрачный колодец-сенот. И снова тандем Смирнова-Крамарова по глупости устраивает перестрелку, обращая в бегство целую банду!

Не скрою, я с нетерпением дожидался той самой сцены, но любителям сочной клубнички не обломилось — глазки особо не бегали, чтобы глянуть со вкусом. Ушки, правда, пошевеливались, но стоны и ритмичный скрип кровати смазались пыхтением «Идальго» с Альварадо, вдвоем уползавшим из будуара и шепотом клявших третьего лишнего.

Только и видать было, что Видова, лучащегося в лунном свете, а на другом краю ложа — плечико мирно спящей Литы. Впрочем, и Владлену-Олегу не давалось укротить своенравную «расхитительницу гробниц». Даже в финале, на фоне потрясающего, фантастического заката, темные силуэты Сегаль и Тимошкина не слились в поцелуе, а тихо-мирно разошлись, как бы обещая продолжение — и романа, и фильма.

Зажегся свет, Гайдай повел свою команду на сцену, а зрители молчали. Но вот раздались отдельные хлопки, они множились, расходясь по рядам, пока весь зал не взорвался овациями и криками «Браво!» — кинотеатр заходил ходуном.

Наташка Ивернева, сидевшая у меня за спиной, крикнула, отбивая ладони:

— Получилось! У них получилось!

— Пошли поближе!

Чинного соответствия ряду и месту больше не существовало — народ вставал, протискивался поближе, толокся у сцены. Откуда-то из-за кулис набежали телевизионщики, подтянулась пишущая братия…

— Милицию надо! — встревожилась Наташа.

— А вон!

Строгие блюстители порядка живенько оцепили сцену — и сами очутились в первом ряду. Натолкнувшись на монолитную стену из человеческих тел, я сказал подруге на ухо:

— Бесполезно! Не пробиться. Пошли на улицу!

— Мишенька! — Ивернева сложила ладони. — Мне очень надо Риту увидеть! Такая идея пришла в голову… Прямо посреди фильма!

— На банкете увидишь! Пошли.

— А меня пустят?

— Со мной пройдешь!

Наташа решила отделаться благодарным поцелуем, вот только промахнулась — угодила не в щечку, а в мои губы. И задержала свои — на долгую, долгую секунду… На две… Две с половиной…

Задохнувшись, девушка покраснела, и опускала ресницы всю дорогу до ресторана в Доме кино, стоило мне глянуть в ее сторону. Приятно было. Очень. И грустно.

Тот же день, позже

Москва, улица Вторая Брестская

Наташе чудилось раньше, что ее влюбленность истощилась и отлетела. Нет. Просто свадьба, Америка, Израиль, бедуинские пустыни и стерильные лаборатории — всё это заслонило от нее Мишу. Временно.

Десять лет они не виделись, с самой ее свадьбы — и до Ритиной «днюхи». И разве не прав был Миша в своих упреках? Разве не избегала она встреч? Пусть неосознанно, но обходила — единственного мужчину, к кому ее влекло.

«И чё?», — как выражается смешной Изя. А ничё… Вот, Миша рядом — и тянет к нему по-прежнему. Нет, еще сильнее…

«Я справлюсь!» — пообещала Наташа себе, осторожно, чуть ли не опасливо беря мужчину под руку.

— Нам сюда, — бархатисто сказал Миша.

— Это… Дом кино? — блестя глазами, спросила Наташа, оглядывая громадный, облицованный светлым камнем параллелепипед.

— Угу… Ну, пользоваться родственными связями не буду, — со скользящей улыбкой Гарин выудил из кармана пригласительный.

Девушка с любопытством осмотрелась. Просторное фойе, отделанное каелгой и травертином, было до краев залито светом и воздухом. Потасканные старички из кругов, близких к «важнейшему из искусств», плотоядно взглядывали на Иверневу, и та нарочно придала походке характер эротического танца.

Подействовало.

— Нам сюда, — лукаво улыбнулся Миша. — Хулиганишь?

— Чуть-чуть, — порозовела Наташа.

Гарин провел свою спутницу узким коридором, мимо гардероба, вышел на территорию Союза кинематографистов и поднялся на четвертый этаж, к ресторану.

Приглашенных хватало — почти вся съемочная группа уже вила круги, голодными глазами смакуя явленное меню. Копченый угорь с картофелем пайль, сельдь по-бородински, тарталетки с паштетом из куриной печени, шашлыки по-карски, бутерброды с севрюжкой, котлеты по-киевски на крутоне…

— Идут! Идут! — разнеслись голоса, и тут же с лестницы повалил смех, топот лакированных полуботинок и стаккато женских каблучков.

Первыми в высокие двери вошли Рита и Гайдай — мэтр сиял, как солнышко с утра, а девушка скромно улыбалась, будто луна, отразившая дневную ясность.

— Три-четыре! — трубно взревел сценарист Костюковский, и первым начал скандировать: — По-здрав-ля-ем! По-здрав-ля-ем!

Секунду спустя пышный зал ресторана гремел:

— По-здрав-ля-ем! Ур-ра-а!

— Риточка! — воскликнула Ивернева мажорно. — У вас получилось! Получилось!

Смеющаяся Лита Сегаль грациозно подбежала на каблучках, приобняла Наташу, чмокая в щечку, и повисла на шее у Миши, пища от счастья и болтая ногами. Все мужчины умилились.

— Товарищи! — победно возгласил Леонид Иович, срываясь в фальцет. — Друзья! Получилось у всех нас, и спасибо вам всем — за ваш талант, за ваши умения, за терпение и труд! И давайте уже, наконец, выпьем!

Одобрительный хохот разошелся по залу. Плеск вина и чего покрепче заполнил паузу. Миша протянул Наташе и Рите по бокалу шампанского. Сомкнулись хрустальные края — и зазвенели медовые пузырьки.

— За тебя, Риточка!

— За тебя! — ослепительно улыбнулась Ивернева.

Черные глаза Гариной заискрились, словно отражая игристый хмель.

Наташа быстренько поделилась с подругой тарталеткой, и поволокла Риту в уголок, как паучок Муху-Цокотуху.

— Миша тебе рассказывал, — затараторила она, — что я немного в программировании соображаю?

— «АмРис»? — понятливо улыбнулась Гарина. — Я этой программой на работе пользуюсь — таблицы составляю, графики… У меня на эвээмке восьмая версия стоит, кажется.

— А, эта! — небрежно отмахнулась Наташа. — Вчерашний день! Я еще в Штатах начала сетевые видеоигры ваять, типа «Морского боя». Многопользовательские — это когда рубиться могут сразу тысячи юзеров. А сегодня… О-о! — она затанцевала на месте от возбуждения. — Я еле досмотрела твой фильм! Мне в голову пришла идея… сваять игру «Расхитительница гробниц»! Только, знаешь, с нормальной, такой, трехмерной графикой, чтобы персы… ну, персонажи были не «палка-палка-огуречик», а прорисованы на уровне хорошего мультика! М-м… Как ты относишься к идее сваять твою ма-аленькую цифровую копию?

В темени Ритиных глаз вспыхнули, стали разгораться огоньки азарта.

— Маленькая аналоговая копия у меня уже есть, — сказала она со смешком, оглядываясь. — Я тебе рассказывала про Марину Сильву? Во-он Вера Сетта, это ее мама, а малышка сейчас у Инки дома, строит глазки Васёнку! Тот так мило смущается — уже влюбился в это диво по уши… Слу-ушай… — Рита задумчиво покусала губку. — Идея, конечно, классная! Вон… Ага! Бабу Лиду похитили на танец. Пошли, с дедом Филей посоветуемся!

— Вообще-то… — промямлила Наташа, струхнув. — Старос — мой шеф, я же в «Совинтеле» работаю…

— Называй его по имени, — проинструктировала ее Рита, — и не упоминай отчества. Тогда он к тебе сразу расположится! Пошли! Филипп!

Старос мигом обернулся, расслышав девичий зов, и расплылся в своей фирменной, немного злодейской ухмылке.

— Wow! Рита! Ты была бесподобна, детка! — взгляд генерального директора мигом скользнул по Наташиному платью, туго обтянувшему не по росту большую грудь, а Ивернева вымахала под сто восемьдесят.

— Филипп! — строго сказала Гарина, возвращая мужчину из мира иллюзий. — Нужны ваши помощь и совет. Наташка, излагай!

Волнуясь, Ивернева выложила свой проект, как на презентации.

— Оч-чень, очень интересно… — потянул Старос, загораясь. — Really! — он призадумался. — Мелькала у меня идея… Хм… Понимаете, Наташа, для такой игрушки простой графической карты будет недостаточно. Тут даже проц «Коминтерна-7» не потянет, там уровень «Интел-486», шестьсот-восемьсот нанометров. А нужен мощный процессор на техпроцессе триста пятьдесят нано, и он у нас в разработке, мы его назвали «Байкал»… Идея же в том, чтобы создать отдельный видеопроцессор такой же мощности! — Фил прищелкнул пальцами и «по-пиратски» улыбнулся: — Назовем наш проект «Вёрдж»! Virtual Reality Graphics Engine — ViRGE!

— Тогда карта расширения с ViRGE, — подхватила Наташа голосом, звеневшим от волнения, — пусть будет SELENGA — Single ELemENts Graphics Adapter!

— O’кей! — торжественно рокотнул Филипп Георгиевич, и сильная мужская ладонь бережно пожала обе нежные девичьи ладоши, заключая тройственный союз.

Воскресенье, 22 октября. День

Зеленоград, площадь Юности

Слава к Рите подкралась незаметно — и обрушилась, лишая покоя и уединения. Зрители по всему Союзу штурмом брали кинотеатры, и прокат буквально молился на Гайдая — показ «Расхитительницы гробниц» выдавал сумасшедшие проценты сверх плана.

На «Мосфильме» тоже не зевали — дублировали фильм в английской, французской, немецкой версии, а прежде всего — в испанской и португальской.

Воротилы Голливуда нервно курили в сторонке. «Lita Seagal: Tomb Raider» захватила широкие экраны по обеим Америкам, по Европе Западной и Восточной. «Soviet super-blockbuster» хотели видеть все.

Радовался советский Госбанк, радовалось Госкино, а вот Госплан — не очень. Поклонники живо вычислили адрес нашей квартиры в «красном доме», и устроили настоящую осаду. Ни войти, ни выйти — жаждущие лицезреть живую Литу Сегаль толклись на лестнице с утра до вечера, заваливали подъезд букетами, не боясь мести дворничихи бабы Таси. А уж письма приходили буквально мешками — мы с Ритой делили почту пополам, отвечая на каждое десятое, позже — на каждое двадцатое послание.

Нас здорово спасал служебный коттедж — мы прятались в Щелково-40, как в убежище, хотя и по научному городку страсти разгорались нешуточные, здесь же тоже имелся кинотеатр «Тахион»…

Однако у фанатов изворотливые умы — почитатели Ритиного таланта быстро смекнули, где устраивать засаду. На работе! И обложили Госплан…

Впрочем, недовольство Ритиных коллег было мнимым. Кто первым урвал автограф «самой Гариной» на обложке «Советского экрана»? Сотрудницы Сводного отдела финансов и цен!

А я тихо гордился и млел. Тем более что фото на обложках журналов у Риты выходили великолепными — с ней работали настоящие мастера, умевшие передать не только красоту, но и обаяние, и острый ум, и то невыразимое, что всеми зовется милотой.

Надо отдать должное Ритульке — «звездную болезнь» она не подцепила, по-прежнему стесняясь славы. По-моему, «Лита Сегаль» так и не поняла толком, откуда вдруг на нее свалилось столько обожания. Мне удалось объяснить ей, что поклонение свойственно человечеству, просто всякий раз оно обожествляет нового идола…

Ну, а я продолжал скромно копаться в тайнах пространства и времени, кроясь в тени нашей «super-star». И мой день рождения прошел чисто по-семейному, мы его отпраздновали вчетвером — я, Рита, Юля и Коша. Бедная зверюга еле уползла после ужина, устав подъедать за нами, затворниками.

Юля подарила мне мой портрет в стиле «гёрлз» — ну, о-очень похож! А Рита, через Лену фон Ливен, преподнесла старинную жалованную грамоту в красивой рамочке:

«Се аз царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии, преж сего в лете 7000 в шестьдесят шестом году, в априле в четвертом числе всемилостивейшее пожаловал есми Олександра Николаева сына Гарина с законными от сего числа рожденными и впредь рожденными детьми и потомством их в дворянское достоинство».

«Можете обращаться ко мне „мессир“, донна Фальер», — молвил я церемонно, за что был тут же притянут и зацелован обеими молодыми особами…

* * *

…Я шагал, не торопясь, обходя площадь Юности, когда услышал за спиной быстрый топоток.

— Миша! — позвал меня запыхавшийся голос.

— Привет, Наташка! — обернулся я, реально радуясь встрече.

Длинному пальто не удалось испортить фигуру Иверневой, даже тяжелая ткань приятно облегала талию и бедра, а верхняя пуговка упорно не застегивалась — грудям было тесно под кашемиром.

— Привет! — выдохнула девушка, неуверенно беря меня под руку. — Фу-у… Еле догнала! Смотрю: ты или не ты? К маме заезжал?

— К деду Филе, — улыбнулся я. — Убедительно рекомендовал ему сманить к нам одного дьявольски способного финского студента.

— И кого?

— Линуса Торвальдса.

Наташа попробовала наморщить лоб, но у нее это не получилось.

— М-м… Не знаю такого. А Рита тоже здесь?

— У мамы. Там Настя приехала, «Иваныча» привезла — по всей квартире мощное сюсюканье!

— Всё с вами ясно! — коротко рассмеялась моя спутница. — А сейчас ты куда?

— Да никуда, в общем, — пожал я плечами. — Так, гуляю.

— Тогда пойдем ко мне? — предложила девушка обычным голосом. — Я тут недалеко живу. Угощу тебя настоящим кофе по-бедуински! Да, и покажу, что у меня получилось с «Расхитительницей гробниц»! Ну, там еще не игра. Так только — персонажи, то, сё…

— Пошли, — кивнул я.

Натура, само собой, растревожилась, но целителю надлежит быть «спокойну, выдержану и всегда готову».

— Миш, — спросила вполголоса Наташа, — а ты не обиделся, что мы с Ритой сами взялись за игру, без тебя? А я еще и Дворскую подтянула, и Лену Браилову…

— Нет-нет, — наметил я улыбку. — Понимаешь… В программировании я — обычный спец, а вот у тебя — настоящий талант. Там, где я вязну в софте, ты совершаешь настоящий прорыв!

— Ну уж, и прорыв… — забормотала Ивернева, польщенно розовея.

— Поверь, — в моем голосе зазвучал мягкий напор, — я знаю, о чем говорю.

Помолчав, Наташа диковато покосилась на меня, и спросила:

— А этот финн… Линус… что такого он совершит в будущем?

Я похолодел. Шел, как прежде, и молчал. А что сказать?

Девушка прижалась теснее, и выдохнула:

— Кто ты?

— Миша Гарин, — обреченно вытолкнул я.

— Может, и Миша, — возразила Наташа, — но не из мира сего… Я тебя долго разгадывала, все эти годы. Знаешь, что такое паззл?

— В курсе.

— Ну, вот… Самый первый паззлик — твой возраст. То, что ты гораздо старше, чем кажешься, выдают глаза — у тебя взгляд человека, прожившего долгую жизнь. Я же работала на «скорой», и насмотрелась в «зеркала души» пожилых. А вторым паззликом стала повесть Аркадия Стругацкого…

— «Подробности жизни Никиты Воронцова»? — криво усмехнулся я.

— Да! Ее опубликовали в «Знание — сила». Кажется, в восемьдесят пятом. Третий паззлик… М-м… — девушка неопределенно покрутила изящной кистью. — У тебя в речи иногда проскальзывали словечки, которые не бытуют в настоящем. Ты как-то одного отморозка назвал «ксеноморфом», а в восемьдесят шестом я смотрела «Чужого».

— Раскрыт, — притворно вздохнул я. — Наконец-то…

— Ты… из будущего? — шепнула Наташа, замирая.

— Из две тыщи восемнадцатого, — у меня начало портиться настроение. — Только не расспрашивай! Ладно? Не хочу вспоминать. В две тысячи семнадцатом никто не отмечал столетнюю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции… И помнить не хочу!

— Понимаю… — тихо выдохнула Ивернева, и сжала мой локоть, заворачивая к подъезду высотки. — Нам сюда!

— А насчет бедуинов — это что? — сменил я тему, войдя в гулкую кабину лифта.

— О, это давнее увлечение! — оживилась Наташа, нажимая кнопку. — «Молодильное зелье»! Я долго искала его утраченную основу, пыталась выйти на самые древние библейские тексты. Весь Израиль исколесила, а по Синаю меня водили бедуины… Знаешь, что самое интересное? Я нашла то, что искала, но вовсе не в ветхозаветной пустыне, а в Колумбийском университете! Я там случайно пересеклась с одним стареньким рабби, его зовут Рехавам Алон. Алону очень польстило, что девушка, не имеющая никакого отношения к евреям, интересуется иудейскими древностями. А стоило ему узнать, что я работала с тобой, как он выбил мне допуск в лаборатории, где изучали кумранские свитки. Иначе я бы в жизни туда не попала…

Лифт замер, и погромыхивавшие дверцы разъехались.

— Непередаваемое ощущение! — всплеснула девушка, проводя меня к себе. — Когда из запечатанного древнего кувшина достают древний текст, выбитый на медном листе и свернутый в трубочку за пятьсот лет до нашей эры… Он до того хрупкий, что прикоснуться страшно — рассыплется! Я тогда так вдохновилась… За месяц наваяла софт, чтобы послойно развертывать рентгеновскую нарезку медных «рулек»!

— Молодчинка какая! — подивился я. — Нет, правда!

Наташка залучилась, быстренько расстегивая пуговицы.

— Сейчас включу… — пропыхтела она, пылая румянцем на скулах.

Я принял ее пальто, и повесил на крючок. Рядом устроилась моя куртка.

— Иди сюда! — позвала Наташа из комнаты. — Покажу…

Чуть слышно загудел системник.

— А тапки где?

— Здесь! — рассмеялась девушка. — Они все здесь, под столом! Сползлись…

Я прошел в тесную спальню, где, кроме по-солдатски застеленной кровати и шкафа, наличествовал стол, который позже назовут компьютерным.

— Это уже не «Коминтерн-7», — проговаривала Ивернева, чьи пальцы порхали над клавиатурой. — Тут стоит прототип «Байкала»… Вот, смотри! Я назвала программу «Исидис»… «Исидой». Она по рисункам или фото создает трехмерные реалистичные модели людей, животных, да чего угодно… Может дорисовывать части тела или, там, предметы, не попавшие в кадр на снимке, изменять одежду или вовсе удалять ее…

Я смотрел, и обалдевал. Наташка, вот так вот, запросто, опередила время лет на двадцать! Никто в мире даже близко не подошел к тому, что творилось на экране ее монитора.

— Ну, вот… — раздельно выговаривала девушка. — Откроем фотку из этой… Нет, лучше из этой папки — тут сканы Инны Видовой… Дворской, то есть. Замажем одежду «ластиком», и… — она нажала на «Create».

А я, хоть и про себя, но охнул — на меня смотрела Инна Гарина, нагая и прекрасная. Слегка изогнув бедро, она стояла, заложив руки за голову — яркие губы кривились в недоброй усмешке.

— Златовласка, — вырвалось у меня, — ты истинная ведьма!

Наташа радостно засмеялась.

— Ну, что? Похоже на то, что будет в две тыщи восемнадцатом?

— Честно?

— Честно… — заробела девушка.

— До таких чудес тогда еще не додумались!

— Правда⁈

Глаза напротив брызнули небесно-голубым светом. Наташа пыталась унять счастливую улыбку, но у нее плохо получалось.

— Пошли! — воскликнула она. — Напою тебя кофием!

— По-бедуински! — напомнил я.

— Ага!

Девичий смех разнесся по квартире, а следом поплыл знойный запах духов — реально потянуло горячим ветром пустыни и сладковато-тягучими восточными благовониями.

Кухонный интерьер умилял своей типичностью — маленький пузатый холодильничек в углу, столик, стулья, буфет да настенные шкафчики. Зато дух стоял весьма экзотический — пучки неведомых трав сохли под заботливо наброшенными марлевками.

— «Ведьминские штучки»? — ухмыльнулся я.

— Ага! — жизнерадостно согласилась Наташа. — Всё хочу купить в букинистическом словарь Даля на букву «П» — старый, еще с «ятями». Главное, он огромный и тяжелый, как талмуд. Положу на холодильник — будет изображать инкунабулу с заклинаниями!

Я расплылся в улыбке — девушка и без того колдовала и ворожила, бормоча про себя:

— Четыре ложки арабики, не сильно прожаренной — зерна должны быть темно-оливковые, а не бурые… Одна ложка робусты темно-бордовой прожарки — это обязательно, иначе горчить будет… И шесть капель моего зелья… Нет, лучше прямо в джезву.

— Так ты нашла, что искала? — нетерпеливо вопросил я.

— Да! Да! — резво обернулась Наташа, из-за чего груди колыхнулись под блузкой. — Текст Исхода, который был мне нужен, нашелся среди пергаментных свитков времен… Ну, их писали еще до походов Александра Македонского!

— О, как… И что там было? — съехидничал я, чувствуя, что давняя сладкая боль не отпускает меня, становясь всё менее и менее контролируемой. — Указание, где зарыт Ковчег Завета?

Наташины глаза из лавандовых сделались густо-синими, и снова посветлели.

— Прикалываешься? — сощурилась девушка, и насмешливо фыркнула: — Нет, всего лишь заначка с сокровищами царя Соломона! — она помолчала, медленно перемешивая зерна. — Там нашлось самое старое из известных изложений книги Экклезиаста, причем сильно отличное от канонического текста. По мне, так гораздо большая ценность, чем деревянный ящик с двумя каменюками, надписи на которых остались неизменны последние пять тысяч лет!

— Надеюсь, — неловко улыбнулся я, — этим суждением ты с рабби Рехавамом не поделилась?

— А вот и поделилась! — парировала златовласка. — И он, представь себе, со мною согласился! Что апокриф, а что нет, решали не бог и не пророки, а рядовые служители культа, простые смертные. Так что святые тексты не догма, а руководство к действию!

— Что, так и сказал? — ухмыльнулся я. — Молодец, старикан!

Хихикнув, Наташа достала флакончик с золотисто-зеленой, слегка маслянистой жидкостью.

— Само по себе зелье, даже по моему рецепту, никого не молодит, хотя пахнет приятно, — аккуратно свинтив крышечку изящного сосуда, она слегка мазнула запястье содержимым, и поднесла тыльную сторону ладони к моему лицу.

Я вдохнул реально приятный аромат, ненавязчивый и как бы древний, одновременно сочетавший сладкие, пряные и терпкие нотки.

— Чтобы ощутить силу эликсира, его нужно заряжать пару раз в сутки, вот так, — девушка зажала изящный флакон между ладоней. Через несколько секунд жидкость вскипела жемчужными пузырьками. — Его можно добавлять в кофе или чай по каплям, а можно намазать ладони, и приложить к телу… целителя. Это вызовет выброс энергии, причем на порядок сильней, чем заряженная вода.

Не глядя на меня, Наташа засыпала зерносмесь в бункерок хромированного комбайна «Страуме», и ткнула пальцем круглую стальную кнопку, подсвеченную зеленым. «Страуме» весело захрюкала, пережевывая керамическими челюстями кофейные зерна — и ссыпая пахучий порошок в медную джезву, потемневшую от частых заварок.

— Слушай, Миша… — между девичьих бровок залегла складочка. — В Нью-Йорке, перед самым моим отлетом в Москву, на меня вышла одна женщина-израильтянка, вроде как адвокат. Представилась Сесилией. Сказала, мол, я по поручению… и предложила хоть завтра гражданство и… — она передразнила манерную адвокатессу: —…«Работу в государственной структуре, интересную для вас, с хорошей зарплатой и перспективой роста!»

— Сесилия, говоришь? — я внимательно посмотрел на Иверневу. — А фамилию она называла?

— Да вроде нет, — пожала плечами златовласка, качнув грудями, — но визитку с телефоном и электронкой дала. Да, и она очень похожа на эту немецкую теннисистку… Штеффи Граф! Прямо, как Маша на Свету!

— Ах, вон оно что… — затянул я, и щелкнул пальцами. — Сесилию зовут Ципора Ливни, она офицер Моссада и будущий министр иностранных дел. В отличие от меня, дурака, рабби Рехавам не только взор услаждал твоими неповторимыми «вайтлс», но сделал выводы и доложил, кому надо. И что ты этой «Сесилии» ответила?

— Ну-у, поблагодарила, сказала, что ценю их доверие, но приняла твердое решение вернуться в Москву. А эта Ципора ответила, что они, разумеется, уважают мое решение, и что их предложение бессрочное, всегда добро пожаловать… Думаешь, она хотела завербовать меня в Моссад?

— Уверен, — обронил я.

Думая о своем, о девичьем, Наташа бросила в джезву стручок кардамона, затем осторожно накапала зелье. Подумала, и добавила щепотку мускатного ореха и пару цветочков гвоздики.

— Это, как говорит рабби Рехавам, для усиления эмоциональной составляющей! — ответила девушка на мой вопросительный взгляд. — Теперь… доливаем холодной воды, ниже двух пальцев от горлышка… И на огонь. Лучше всего на спиртовке, конечно, но и газ сойдет… — она опустила турку на голубой трепещущий венчик. — Стережем…

Дождавшись, пока шоколадная пенка набухнет шляпкой гриба-боровика, златовласка ловко сняла сосуд с конфорки, постучала донышком по войлочной ухватке — и снова поставила на огонь. Повторив сей пассаж четырежды, Наташа вдохнула исходящий аромат — ее довольное личико изобразило высшую степень блаженства — и отставила парящую джезву на суконку.

— Это не кофе, — с чувством изрекла она, — а мечта истинных ценителей!

Я смутно улыбнулся — не до того было. Наташа услаждала мое зрение. Ей сейчас, как в сказке — тридцать лет и три года, но я вижу двадцатилетнюю девчонку. И всё в ней будоражит воображение точеным великолепием, той самой высшей биологической целесообразностью — стройная «лебединая» шея, дивные покатые плечи и тугие шары грудей, прикрытые слегка тесноватой блузкой, амфорная линия бедер и длинные ноги — они выгодно обтянуты слегка потертыми джинсами… Вот только всё это нудное перечисление — бледный оттиск реальной красы!

Огромные, с легкой раскосинкой глаза Иверневой, как и ее грудь, полностью завладели моим вниманием. В зависимости от освещения или текущей эмоции, Наташин взгляд менял цвет от небесно-голубого до густо-сапфирового.

«Надо же… — подумал я. — Прямо „Сердце океана“!»

Не совладав с собой, я произнес последние слова вслух. Наташка быстро разлила бедуинское варево по чашкам и, по-балетному присев, уперла в подбородок кулачки:

— Что еще за сердце океана?

— Это самоцвет такой — дорогой, редкий и очень красивый. Вообще-то он называется танзанит, но лет через восемь ему дадут именно такое название: «Сердце океана», — подумав, я малость приоткрыл будущее. — В девяносто седьмом Джеймс Кэмерон снимет эпическую драму «Титаник». Сюжет пересказывать не стану, а то тебе потом неинтересно смотреть будет. В общем, там фигурировала драгоценная подвеска с синим бриллиантом в виде сердечка — тем самым «Сердцем океана». Но оказалось, что синие алмазы — редкость несусветная, а сапфир не давал нужной игры света. И тогда Генри Платт, президент «Тиффани», предложил Кэмерону сделать вставку из недавно открытого танзанита — все просто ахнули! Куда тому бриллианту! Смотря, как падает свет, танзанит может быть и голубым, как незабудка, и густо-синим, как вечерний сумрак, а в лучах заката отливает сине-фиолетовым аметистом. Вот такой самоцвет, прямо как твои глаза. Смотрю — не оторваться! — заключил я, ложечкой выковыривая мармелад из курабьешек.

— Да-да… — пропела Наташа с ласковой насмешкой. — Это все здорово, только ты никак не можешь решить, от чего же тебе не оторваться! Вон, правым глазом мне в зрачки целишься, а левым — гораздо, гора-аздо ниже! Хочешь вертикальное косоглазие заработать?

— Ну, а что я могу поделать? — вздохнул я с притворной грустью. — Грудь-то у тебя тоже бесподобная…

Девушка заметно смутилась, отвела взгляд — и обрадованно встрепенулась.

— Ой, кофе-то стынет! Вот, балда… Пей скорее!

Я сделал большой глоток — и удивленно задрал бровь.

— Ничего себе… Никогда такого не пил!

Наташа залучилась, поглядывая из-за синей чашки. Допив свой кофий, она провела кончиком пальца по фаянсовой кромке.

— Миш, скажи… «Бесподобная» — это комплимент?

Я отрицательно покачал головой.

— Нет. Комплимент — это, когда толстушке говоришь, что она стройняшка. А у меня принцип — никогда не обманывать девушек…

Допивая «бедуинский» настой, я почувствовал легкое головокружение, а затем накатила блаженная раскованность.

«Ого, крепкий какой!»

Наташа сильно наклонила голову, руками приподнимая груди — видать, тоже кофий подействовал. Или зелье?

— Да неужели они лучше, чем у твоей? — задумалась девушка, уже почему-то не стыдясь. — Рита ведь гораздо красивей меня!

— Вас нельзя сравнивать, — мотнул я головой, и отставил пустую чашку. — Ты, Наташ, совсем другая.

— А как же Инна? — Ивернева поймала мой взгляд. — У тебя ведь и с ней отношения были? Она тоже блондинка и… и голубоглазая!

— Инна хороша по-своему, у ней своё, нордическое очарование, и глаза, бывает, искрятся голубыми всполохами, — рассудил я. — Но красота твоя иной природы. Ты берёшь некоей первозданностью, что ли. В тебе видны черты женщин народа, жившего на Русской равнине, еще когда Париж звался Лютецией, а на месте Лондона и Берлина лягухи квакали…

Наташа смотрела на меня, глаза в глаза, замирая и чаруя.

— А кто тут вообще тогда жил? Эрзя? Или чудь белоглазая?

— Не знаю, — мои губы повело в дремотную улыбку. — Наверное, чудь, только не белоглазая, а синеглазая. И златовласая.

Ивернева зарделась, как прежде.

— Вот и ты туда же! — забормотала она смущенно. — Рабби Рехавам тоже всё меня разглядывал и пытался угадать, чьих я кровей. Ну он-то старый… наверное, восемьдесят с хвостиком, так что ему простительно…

— Наташка, не забывай — моему сознанию тоже девяносто лет!

— Миша, да быть такого не может! — по-дружески возмутилась девушка. — Ты пятьдесят восьмого года рождения, в две тыщи восемнадцатом тебе было шестьдесят лет. Так ведь? В этом возрасте твоё сознание перенесли в семьдесят четвертый год. Прошло ещё пятнадцать лет, и сейчас твоей личности, твоей душе должно быть семьдесят пять, а никак не девяносто! Правильно?

— Ну-у, вроде да… Просто я суммировал свой нынешний возраст с прошлым.

— А зачем суммировать-то? — озадачилась Наташа. — Твоему телу тридцать один год, а сознанию — семьдесят пять, ты ещё вполне крепкий старик, Розенбом! И перестань выковыривать мармелад из курабье! — заворчала она. — Вон уже четвёртую печенюшку испортил…

Ивернева снова подлила мне кофе, и хихикнула, наблюдая за моим шаловливым взглядом.

— А ещё… М-м… Что я хотела спросить? А! Ты так и не ответил мне, что тебя реально заставило согласиться на… э-э… «ауто-транс-плантацию сознания», — высказалась она, сцеживая себе остаток кофе. — Подогреть?

— Не надо, — мотнул я головой, — микроволновка вкус крадет.

— Ты прав… — девушка сделала большой глоток, и повела чашкой. — В общем, складывается впечатление, что желание спасти Марину Исаеву для тебя было решающим.

Я задумался.

— Знаешь, Наташа, через четыре года Спилберг снимет кино про немца, который выкупал пленных… Так он спас жизни тысячи двухсот человек. Не скажу, что фильм потряс меня, но в нем прозвучала фраза, которую я запомнил: «Спасший одну жизнь, спасает весь мир». Так вот, спасти СССР и спасти Марину для меня было как бы одним и тем же.

— Коль ха-мекайем нефеш ахат кеилю кайям олам кулё, — проговорила Наташа нараспев.

— М-м… — завис я. — Что ты сказала?

— То же, что и ты, — расплылась девушка в улыбку, — только на иврите. Перевод не совсем дословный, но смысл — тот. Рабби как-то рассказывал мне эту историю… Звали немца Оскар Шиндлер, а эта фраза выбита на вратах Яд Вашема в Иерусалиме.

— Так ты выучила иврит, чтобы читать кумранские свитки⁈ — изумился я. — Ну ты даёшь, мне бы точно не смочь!

— Ой, да что тут такого, — отмахнулась девушка, — иврит совсем не сложный, просто необычный.

— А скажи ещё что-нибудь!

Наташа сладко улыбнулась.

— Анú охэвет отхá.

— А что это значит?

— Я тебя люблю.

— Анú охэвет отхá… Я правильно сказал?

— Произношение верное, но так говорит женщина мужчине, а тебе надо сказать: «Анú охэв отáх!»

— А-а… Кажется, понял… В иврите окончания личных местоимений… второго лица… зависят от рода?

— И это тоже…

— А что ещё?

— Женщины и мужчины любят по-разному…

Наталья гибко встала. Поднялся и я, ощущая странное напряжение в мышцах, что прорывалось слабой дрожью. Было такое ощущение, что сознание мало-помалу уступает чему-то иному — властному и совершенному, высшему и светлому… Или это подавленный разум сам себя утешал?

— Мне никто больше не нужен, только ты один… — еле вымолвила девушка. — Я не могу без тебя… Миша, ты же сам говорил мне, что нас очень мало, человек пятнадцать на шесть миллиардов. Это ничто, да и то половина не подозревает даже о своих реальных способностях. Чем больше нас будет, тем больше людей мы сможем исцелить…

— Наш дар, Наташенька, еще и проклятие наше, — язык плохо слушался меня, иные слова надо было угадывать. — Особенно для женщин. В средние века попы жгли на кострах таких, как ты, именно потому, что они исцеляли близких и дальних, истощая свои жизненные силы, настраивая против себя толпу и церковь. Мужчины-то более эгоистичны, они расходовали свою Силу очень скупо, с оглядкой на будущее. И они выживали, вот только дети их не наследовали отцовского дара — этот признак рецессивный, а комплиментарных женщин извели…

Все эти лишние словеса мерещились мне последним усилием холодного разума, но горячая душа затапливала его, одерживая победу.

— Я — твоя женщина! — вытолкнула девушка, делая шажок навстречу.

А я будто опростился, начав жить ощущениями, зато ярчайшими. Но сознание тоже не покидало меня, бездумно свидетельствуя.

Мой взгляд жадно следил за тем, как Наташкины соски набухают, буравя ткань, вот и ручки мои шаловливые потянулись — девушка поспешно расстегнула блузку…

А дальше великий, могучий русский язык утратил всякое значение. Как, какими словами описать то, что было между мной и Наташей? С чем сравнить сверхоргастическое наслаждение, длившееся долгие, нескончаемые минуты? Словно прибой, когда накатывает волна, как у всех людей, только выше и мощней, а затем обрушивается снова и снова, и ты изнемогаешь от сладострастия, ты выгибаешь спину, задираешь голову, словно для истошного крика, но лишь хриплый шепот срывается с губ…

«Das ewig weibliche zieht uns hinan… Вечная женственность влечет нас ввысь».

Квинтэссенция любви…

Там же, позже

Лидия Васильевна с Настей ушли «выгуливать» Максима Ивановича, а Рита с облегчением осталась дома, в тишине и покое.

«Иваныч» — очень милый, симпатичный малыш, но в нем столько жизненных сил, что выматываешься за полчаса «активного общения».

«Вампиреныш! — улыбнулась девушка. — Всю энергию выпил!»

На квартире у Мишиной мамы ей было спокойно — поклонники пока не прознали об этом адресе. Правда, за порог лучше не выходить…

Словно уловив ее мысли, вяло тренькнул дверной звонок.

Как всякий опытный борец с известностью, Рита прокралась в прихожку, и осторожно глянула в «глазок». Перед дверью стояла Наташа, зареванная и несчастная.

— Что случилось? — тревожно спросила Гарина, затаскивая гостью в дом. — Что… Что-то с Мишей⁈

— Нет-нет! — замотала головой Ивернева, и слезы снова полились из горестных синих глаз. — Мы не хотели, честное слово! — запричитала она, давя рыдания. — Это я, я во всем виновата! Я догадалась, что так нельзя, а уже поздно! Пригласила Мишу, хотела показать, как программа «Исидис» работает… И кофием угостить, по-бедуински! А я туда зелья положила…

— Зелья? — насторожилась Рита.

— Нет, нет! Молодильного! Вот! — нервно порывшись по карманам пальто, Наташа достала пробирку, заткнутую пробкой, и до половины полную тягучей золотисто-перламутровой жидкости. — От него только польза, и реальное омоложение — «зелье» подстегивает регенерацию тканей, синтез коллагена… А я, дура, взяла и добавила в кофе мускат и гвоздику! Нельзя же было! Ибо сказано: кто вложит в состав иное, или кто помажет им постороннего, тот истребится из народа своего. Так я ж дура! Вложила! А гвоздичное масло в комбинации с моим дурацким зельем сковывает разум и волю! Миша не мог противиться, просто не мог!

— Раздевайся — и успокойся! — велела Рита. — С Мишей точно все в порядке?

— Да-да! Просто он очень устал! Мужчины слабее женщин…

— Пошли на кухню, расскажешь всё с самого начала.

Полчаса и две чашки обычного кофе спустя Наташа затихла, облегчив душу. Вялая, она поникла, и лишь вздыхала прерывисто, да всхлипывала.

Гарина, стоя у окна, нежно улыбнулась, вторя своим мыслям.

«Мишечка ты мой, Мишечка! Испереживался, небось, родненький ты мой… А Наташка боится, наверное, глупенькая…»

Обернувшись, она перехватила испуганный взгляд Иверневой.

— Пошли, поможем Мише… — мягко молвила Рита, словно воротясь в недавнюю роль.

Наташа с готовностью вскочила.

— Но сначала… — затянула «Лита Сегаль», ловя в темно-синих глазах напротив мгновенную тревогу. — Но сначала ты мне продиктуешь, как готовить этот кофе… по-бедуински.

— Да-да-да! — выдохнула Ивернева, и резво протянула пробирку с зельем. — Шесть капель на двоих…

Записав рецепт, Рита накинула куртку с капюшоном, и спросила гостью, поспешно застегивавшую пуговицы на пальто:

— И… как у вас? Получилось?

Наташа страшно покраснела, и накрыла ладонями пылающее лицо. Мелко-мелко закивала, а в небесно-голубых глазах разливалось ликующее сияние.

Глава 19

Пятница, 10 ноября. Раннее утро

Московская область, Щелково-40

Я встал пораньше, минут за пять до звонка, и мстительно шлепнул по кнопке будильника. Будет тут мне всякий механизм «подъем» командовать…

Быстро натянув пижамные штаны и футболку, я спустился вниз — мои женщины разводили кофейную церемонию. Сидели чинно, и дули из чашек. Только Рита пила черный, а Юлька прихлебывала кофий «по-вьетнамски» — щедро забелив сгущенкой.

— Доброе утро, папусечка!

— Доброе, киска моя маленькая.

Я нагнулся чмокнуть первоклашку под улыбчивым Ритиным взглядом. Юлиус подставил щечку, и тут же уличил папу в неверной идентификации:

— Это наш Коша — киска, а я не киска! Я — людь!

Мама звонко рассмеялась.

— Собирайся, людь, а то в школу опоздаем.

— Мам, а можно я сама? — просительная гримаска на Юлином личике растрогала бы даже людоеда. — Нет-нет, не одна, я с Галей и Витой буду! Можно? Ну, ма-ам!

— А успеете? — дрогнуло родительское сердце.

— Успеем! — возликовала доча. — Мы бегом!

— Ну, давай… Сама.

— Ага!

Юльку как ветром сдуло. Только и слышно было, как девочка топочет, собираясь в «автономку». Вот и громкий возмущенный мяв донесся, и сразу — недовольный Юлин голос: «Разлегся тут…»

— Папусечка, мамусечка, чава-какава!

Рита не удержалась, вышла проводить, но дитё уже неслось к калитке — за оградой, как разноцветные поплавки, качались шапочки Юлиных подружек. Щебет, смех — и побежали ножки по дорожке…

Глядя в окно, мне даже взгрустнулось. Наблюдаешь, как растут дети, и поневоле разумеешь, что сам в это текучее время близишь старость…

Рита прижалась к моей спине, и я мигом смахнул печаль. Погладил руки, что меня обнимали.

— А я так и не пила кофе… — неожиданно созналась девушка. — Приготовила только. По-бедуински. Будешь?

Я развернулся, и притиснул Риту, засматриваясь на броское и нежное лицо, такое знакомое, родное, со вчерашнего дня не целованное…

— Чем дольше живу, тем лучше понимаю, какой же мне клад достался…

— Это ты мой клад… Будешь?

— Наливай!

Честно говоря, я не ожидал, что с нами повторится то, что творилось у Наташи. После той любовной феерии, что кружила нас в вихревом разноцветье эмоций, секс с обычной женщиной уже не слишком-то и влёк. Но разве суть в блаженном исступлении? Лично я обожаю прелюдию…

— Держи, — сладко улыбаясь, Рита протянула мне чашку жестом Евы, искушавшей Адама.

Я отпил. Почмокал, изображая знатока…

— Тот самый вкус, — сказал с запинкой.

Девушка тут же шагнула ко мне, прижимаясь.

— Тебе все еще неспокойно? Мишенька, поверь мне, пожалуйста! Я не притворяюсь, когда говорю, что у нас всё хорошо. Я нисколечки не унижена и, тем более, не оскорблена! Никакого смирения, горечи и прочих страстей со знаком «минус»! Я просто люблю тебя. Конечно же, ревность присутствует, но это же нормально! Да и сла-абенькая она у меня, до мотива преступления точно не дотягивает… — Рита тихонько рассмеялась, и заговорила, унимая улыбку. — Наташка нам даже звонить боится, стесняется… А я ей сама позвонила вчера… Она беременна!

Я поежился.

— Получилось все-таки…

— А ты будто и не рад… — девушка ласково провела ладонью по моей щеке.

— Я рад — за Наташу, — вытолкнулось у меня. — А вот за себя… Понимаешь, это тягостно — раздваиваться между женщинами…

— Раздваиваться? — Рита прыснула в ладошку, и рассмеялась вольно, запрокидывая голову. — Я тебе не рассказывала… В общем, там еще, в Гаване, когда мы помирились с Инкой, она сказала… Вот, говорит, как повезло Мише — сразу две жены! А потом притворилась серьезной, и добавила: «Лучше, конечно, три!» Ну, признайся — три же лучше одной? М-м? А я у тебя буду главной женой, хи-хи…

Мне стало понятно, что кофий подействовал, когда Рита со смехом сдернула с меня штаны, а затем, извиваясь, стянула свое платье.

С утра она гладила всякие галантерейные изделия, и постелила на буфете шерстяное одеяло, сложенное вчетверо. Вот на него я Риту и усадил — дыхание ее стало прерывистым, соски отвердели — стали будто незрелые виноградины, в глазах вращается горячая тьма…

Девушка тянулась ко мне, выгибаясь со стоном, а тут и меня накрыло…

…Час минул или больше, не знаю. Я ощутил себя лежащим на нашем любимом диване, а затем память вернулась полностью. Того экстаза, что выворачивал меня наизнанку у Иверневой, я не испытал, зато с Ритой мы занимались любовью очень-очень долго, в режиме нон-стоп. На кухне… почему-то в ванной… в спальне… и в гостиной. Вечный наш диван…

Я не обессилел, как давеча, хотя амурные подвиги здорово меня вымотали. Да и Риточку утомил… Хм… А веки у нее вздрагивают… Как и губы. Вот-вот улыбнется…

— Ты уже здесь? — спросила девушка тонким голоском.

— Туточки… Устала?

— Устала? Помнишь, ты когда-то писал стих, да так и не дописал?

— «Распустила чёрны волосы, да по белым плечам…» — продекламировал я, задирая палец: — В слове «белым» ударение на «Ы».

— Точно, это в начале! А в конце: «Изнемогла. Из жара страсти вернулась вновь во хлад и явь…» Вот это про меня! — Рита вздохнула, отчего ее груди плавно поднялись и опустились. — Мишечка, мне еще никогда не было так хорошо с тобой, как сегодня! Ну, думаю, пора уже, давно пора, финита! А оно все длится и длится, а Мишечка никак не уймется… — интимно поцеловав меня, девушка села и потянулась, закинув руки за шею. — И не смотри так! Не вздумай даже! — она звонко шлепнула меня по голой попе, и задумчиво проворковала: — Надо будет повторить на выходных… Только Юлиуса отошлем к бабе Лиде, а то перепугаем ребенка! Я помню, как кричала! Ох, Мишечка, как же мне повезло с тобой… Хи-хи! Как же нам всем троим повезло!

— Опять дразнишься? — насупился я. — Отшлепаю.

— Не-а! — беспечно ответила Рита, тут же изобразив озабоченность. — Придется отгул брать… Нет, схожу! Придумаю что-нибудь… Только водолазку надену — у меня вся шея в засосах!

— И не только, — довольно ухмыльнулся я.

— А ниже не видно… Одеваемся?

— Ага…

— Приставать не будешь? Ну, Ми-ишка!

— Всё-всё, это я чисто платонически…

Часам к десяти мы с Ритой, наконец, разъехались. Она — в Госплан, я — в Институт Времени.

Тот же день, позже

Щелково-40, проспект Козырева

На работу я безбожно опаздывал, а потому и не спешил. Даже машину не взял, пошел пешком. Иду себе, словно на прогулке, и мысли, как бусины четок, перебираю.

Меня радовало сегодняшнее утро. Не одними лишь утехами молодецкими, а и теми переменами, которые, незаметно для меня, произошли в Рите. Они с Наташей второй месяц подряд видятся каждый божий день, то в Москве пропадают, то в Зеленограде — «Исида» здорово «распустилась», эволюционируя от идеи, скромного бутончика, до роскошного цветка, а РПГ-игра «Расхитительница гробниц» потихоньку обрастает великолепным софтом. Ну, за этим-то я слежу, присматриваю незаметно, а вот о чем Ритка с Наташкой все это время говорили тет-а-тет? Что или кого обсуждали?

Ведь и златовласка успокоилась, и черноглазка моя. Вон, Рита на днях, тоже утром за кофе, задумчиво так: «Ты был прав, Мишечка, любовь — это главное, основа основ. Вся культура выстроена на отношениях Его и Ее, весь Дворец Мысли и Духа! Разве первобытный Адам ради прогресса огонь добыл? Нет, это он для своей подруги старался, чтобы грудастой и малость лохматой Еве было тепло в пещере! Да и чем еще заниматься мужчине и женщине, если не любовью?»

«Науку пусть двигают! — строптиво возразил я. — И добиваются повышения производительности труда!»

«Пусть! — рассмеялась девушка. — Пусть двигают и добиваются — в светлое время суток! А вот ночью… Да и днем время зачем терять?»

И разве она не права?

Рассмеявшись, я прикрыл рот рукой, чтобы прохожих не пугать. Спорьте с нами те, кто утратил интерес и волю к жизни! Всё равно проспорите.

И на этой оптимистичной ноте я взбежал по ступеням НИИВ, толкнул стеклянную дверь под бетонным козырьком.

— Михаил Петрович! — изящно отмахивая рукой, ко мне тут же подбежала Аллочка, и затараторила: — Приходил товарищ Иваненко, просил вас зайти к нему!

— Удовлетворим просьбу непосредственного начальства, — улыбнулся я и, словно кофий по-бедуински все еще подмывал натуру, ущипнул стажерку за тугую щечку. Стажёрка податливо заулыбалась, а в ее глазах началась кристаллизация надежд.

«Не-ет, Аллочка, — подумал я, бодро взбираясь на этаж, — четвертая лишняя!»

Директор нашелся в своем кабинете. Он сидел за столом, откинувшись в кресле, и мечтательно глядел за окно.

— Дим Димыч, — ввалился я, — здрасьте! Вызывали?

— Скорее, звал, — тонко улыбнулся Иваненко. — Я в МГУ пересекся с Колмогоровым, академик просил передать вам свои расчеты, как он выразился… Держите.

Я принял довольно пухлую картонную папку, набитую распечатками со множеством чернильных вставок — формулы так и рябили.

— Оч-чень интересные выводы! — заценил директор. — Тянут на постулаты. В чем-то они пересекаются с эйнштейновскими, а где-то противоречат… Ассиметричная теория относительности! Каково?

— Да-а… Не сдает Андрей Николаевич! — выговорил я, бегло просматривая чистовик — ровно четыре страницы.

— Мне бы ясность его ума, — вздохнул Иваненко завистливо.

— Да перестаньте! — фыркнул я. — Вы сами еще далеко не иссякли!

— Может, и не иссяк, — довольная улыбочка коснулась старческих губ. — Но тянуть возы и вести за собой — увольте! Это не образное выражение, Миша. Я подписал приказ — с завтрашнего дня занимаете этот кабинет.

— Здрасьте! — сказал я растерянно.

Нет, мне было понятно, что должность зама — временная, что рано или поздно займу нагретое кресло. Но все же я консерватор — привыкаю к месту, к людям, к чину и званию, а вот менять привычное и обжитое мне не комфортно.

— Всё нормально, Миша! — тихонько рассмеялся Иваненко, уловив мои огорчения. — Не бог весть какие перемены. Коллектив вы знаете, по всем работам — в теме. Справитесь! А я — извините. Восемьдесят пять годиков зовут меня на дачу, на рыбалку, на прогулку по лесу! — он прижмурил глаза. — Засяду под торшером… А рядом целая стопка книг! Некогда было читать, но уж теперь… Вдруг до девяноста дотяну[22]? Мне хватит! Ну, пойду, пожалуй… — кряхтя, академик встал и крепко пожал мне руку. — Мужайтесь, хе-хе… А я уже ощущаю вольный воздух — и свободу! Никаких дел, никаких обязанностей… Красота! До свиданья, Миша!

— До свиданья, Дим Димыч, — поклонился я, отчего-то вспоминая мультяшного Волка: — Ну, вы заходите, если шо!

Суббота, 11 ноября. День

Луна, Море Дождей, ДЛБ «Звезда»

Федор Дворский не помнил точно, какая по счету скважина пробурена — в череде смен цифры смешались. Но это ничуть не мешало ему наслаждаться жизнью.

Он буквально упивался необыкновенностью. Любоваться земным шаром, светящим ему с черных небес — разве не чудо? А суровые лунные пейзажи? Именно здесь, на «берегу» Моря Дождей, понятие вселенной из надуманных образов переходило в простые житейские истины.

Здесь повсюду — космос. Вакуум, холод, бесконечность — вокруг и рядом. Слабая человеческая плоть прячется в оболочку отсеков, закукливается в скафандры, и все-таки постигает чужой и чуждый мир.

— Керн очень теплый, — толкнулся в наушниках голос Бур Бурыча, — прямо горячий…

— Вы там осторожно, — с беспокойством отозвался Дворский, — образцы сильно фонят!

— Да я осторожно… Уран, плутоний… Хоть лопатой черпай! Экскаватора, хе-хе… Знаешь, как на Земле? Тонны руды перемалываешь ради несчастных грамм! А тут почти наоборот: выбрось граммы пустой породы — и греби чистый металл! С ума сойти…

— Борисыч! — послышался голос Леонова. — Так что делать будем? Добывать как?

— По-хорошему если, — отозвался Кудряшов, — надо рвать лавовые пласты атомными минами, но уж очень глубокий карьер выйдет! Да и как вскрышу вывозить? На чем? Один Пашкин «Мураш» — это несерьезно!

— Все-таки, шахта?

— Да, Архипыч! Хотя бы в три моих шага ствол — и на четыреста метров вглубь! Спецы нужны, чтобы и в проходке соображали, и взрывниками сработать могли…

— Ручные буры, — подсказал Федор Дмитриевич, — взрывчатка…

— Дорого, очень всё дорого! — быстро заговорил Бур Бурыч, — но всё окупится! Здесь, под лавою — миллионы тонн трансуранидов и прочего добра! Да мы чуть ли не в каждом колхозе сможем атомную станцию выставить, энергии будет — ну, просто завались!

— Ладно! — хмыкнул Леонов. — Двигайте к нам. Ужин скоро! Обсудим всё за столом…

* * *

Исполнилась давняя мечта Королева — луноходы второго поколения сцепили в поезд из четырех модулей, двадцать два колеса на всех. Тягач впереди соединялся с жилым вагончиком гибким переходником, третьим модулем была буровая, а за нею тащился передвижной энергомодуль.

Поезд мог отправляться в экспедицию на два месяца, но какой нормальный селенолог покинет месторождение трансуранидов? И состав луноходов застывал на недели, пока шло бурение, пока настырные человеки доколупывались до лунных тайн.

Жилой вагончик-модуль был рассчитан на четверых. Дворский с Кудряшовым бурили, Ксанфомалити восторгался и строил планы, а Почтарь невыносимо скучал.

Вдалеке от базы, от Ани, Паха изнывал от безделья. Что делать водителю тягача, который стоит колом вторую неделю подряд?

Но сегодня Павел отмечал праздник — скоро все придет в движение! Вагончики-модули тронутся, а пробуренная скважина останется.

Бодро подняв верхние и нижние спальные полки, Почтарь закрепил их, и выглянул в задний иллюминатор — бурильщики крепили вышку растяжками.

«Скоро поедем!» — он хлопнул руками в перчатках, и опустил лицевой щиток.

— Скоро пое-едем, — тихонько пропевал Павел, — скоро поедем…

Отшлюзовавшись, он попал в тень, отброшенную тягачом, и зашагал к энергомодулю, выходя на свет.

— Закругляйтесь! — бодро прикрикнул Почтарь. — Поезд отправляется по расписанию!

— А у нас билетов нема! — хохотнул Федор Дмитриевич.

— С «зайцев» штраф!

Прогнав тесты радиоизотопной установке, Павел включил подачу. Рядом из реголита ударил фонтанчик пыли.

«Метеорит? Вот только этого мне и не хватало…»

Зачем-то глянув вверх, Почтарь ничего не увидал, кроме угольно-черного неба и блеклого подвижного светлячка — какой-то спутник крутился по селеноцентрической.

Вернувшись в вагон-модуль, Паха не удержался, и подал сигнал — помигал красным маячком.

— Идем уже! — донесли наушники добродушное ворчание селенолога.

— Леонид Васильевич, там метеорит шваркнул!

— О, это редкость, Паша! Вероятность угодить под космическую щебенку исчезающе мала. Сейчас мы…

По очереди отшлюзовавшись, ученые набились в модуль.

— Поехали!

Двадцать два мотор-колеса ворохнулись — и покатились, неся свой ценный живой груз и слегка покачивая буровой вышкой, как мачтой.

— Бом-пам-м! — звонко ударило в покатую крышу, и воздух зашипел, вырываясь наружу. — Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш!

— Разгерметизация! — рявкнул Почтарь. — Щитки!

Ученые поспешно опустили лицевые забрала, отступая к шатким стенам, как будто они могли уберечь.

— Бом-пам-м! Бом-пам-м! Бом-пам-м-м!

— Метеорный поток? — пролепетал Ксанфомалити, бледнея.

— Бом-пам-м-м! — выбив искры, метеорит впился в дугу каркаса.

— Паха! — гаркнул Бур Бурыч. — Гони!

— Не могу! — обронил Почтарь, добавив пару непечатных. — Кабель перебило! Иду на половине мощности!

Кудряшов стащил перчатки, и подсел к рации.

— Сообщу на базу!

— Во-во! — поддержал Паша. — Пусть хоть «Муравья» вышлют! На всякий случай!

В наушниках щелкнуло, и тут же зазвучал встревоженный голос Леонова:

— Что случилось?

— Метеоритная атака! — зачем-то крикнул селенолог.

— Жилой вагончик разгерметизирован, — доложил Кудряшов, — перебит дублирующий кабель, движемся со скоростью… километров десять в час!

— Никто не ранен? — донесся Ясин зов.

— Все целы, Ясенька!

Глухая тревога бродила в Почтаре. Глянув в верхний иллюминатор, он осторожно сказал:

— Алексей Архипович… Может, я параноик, и пусть Яся выпишет мне успокаивающее, но… В тот самый момент, когда ударил первый метеорит… Первый, который я заметил! Буквально в шаге от меня — я стоял возле энергомодуля… В общем, над нами пролетел спутник.

— Та-ак… — в глухом голосе начальника базы рокотнула угроза. — Минутку, Паша.

— Вы что? — надменно фыркнул Ксанфомалити. — Полагаете, в нас стреляли? Что за чушь!

— А вы думаете, пулемет трудно зарядить метеоритами крупного калибра? — огрызнулся Павел.

— Ну, знаете! Теория лунного заговора, ага…

— А я бы не удивился, — спокойно молвил Дворский. — Американцы с лета визжат и трясут плакатами: «Russkys, get off the Moon!»

— Не нравится им, что мы первыми добрались до здешней «Урановой Голконды»! — поддержал товарища Бур Бурыч.

— Да кто им мешает⁈ — воскликнул селенолог. — Моря Дождей хватит на всех!

— А на чём им добираться? — вступил Почтарь, выруливая между двух остроконечных скал. — Для «шаттлов» тут погода нелётная, а супертяжа у них больше нет!

— Называется «Ни себе, ни людям!»…

— Ага! «Так не достанься же ты никому!» — и огонь на поражение!

— Товарищи, товарищи… — слабо воспротивился Ксанфомалити. — Это только версия…

— Все в порядке? — наушники донесли начальственный глас.

— Обстрел прекратился, Алексей Архипыч! — доложил, кривя лицо, Почтарь.

— К-хм… Над вами пролетал американский спутник «Сентинел-1». Официально — разведывательный. А что у него на борту, кроме фотокамер, неясно…

— Алексей Архипыч, — сдержанно заговорил Павел. — Позвольте мне на «элкашке»! Я бы к этому «Сентинелу» подлетел… с «визитом вежливости»!

— Ага, чтобы тебя сбили?

— Так я бы на обратной стороне, там у них связь со спутником прерывается!

— Нет уж, Паша. Давай, не будем. Завтра прилетит «Заря», обговорим все с Кубасовым.

— А если они базу обстреляют? — сдержанно выговорил Павел.

— Не обстреляют! — резко сказал Дворский, и постучал по раме, в которую вонзился метеорит. — Обычный «небесный камушек» летит со скоростью пятьдесят, а то и сто километров в секунду, а этот… Два-три километра, от силы. Смотрите! Остальные тоже в полу застряли! Это пули, понимаете? А база прикрыта метровым слоем реголита — не пробьют!

— Вот что, селенологи… — заворчал Леонов в эфире. — Осторожненько выковыряйте эти… улики. О, вас уже видно на горизонте! Давайте, поживей…

— Мчимся изо всех сил! — бодро откликнулся Бур Бурыч.

Почтарь усмехнулся, но кривой изгиб его губ тут же смягчился. Он представил Анечку, как она нервно сплетает и расплетает пальцы, со страхом поглядывая на монитор: до чего же медленно, невыносимо медленно приближается «поезд»!

«Ничего, Анютка! — подумал Павел, чуя, как теплеет на душе. — Всё будет хорошо, и даже лучше! Правильно Мишка говаривал…»

Тот же день, позже

Щелково-40, проспект Козырева

Разумеется, зайти в кабинет директора — в мой кабинет! — я бы смог и в понедельник, но ведь он, как известно, начинается в субботу…

Одно плохо — длинноногая секретарша не украшала приемную… Шучу. И без того хватает пикантных подробностей в моей далеко не святой жизни.

На всем этаже стояла тишина, а редкие голоса, если и доносились, то снизу, из лабораторий. Я с утра приметил Киврина и Томилину. Ну, Аллочка наверняка не даст Володьке спокойно поработать — станет смущать да испытывать на стойкость дух женатого человека. Может, ее на Алехина напустить? Юный практикант точно не устоит…

Я прошел в кабинет — в свой кабинет, прошу заметить, — и первым делом открыл окно. Пускай выветрится стариковский запах, а то посетительницы подумают еще, что от меня…

Меня передернуло — чего это ты такой игривый с утра? А, пан директор?

Прикрыв дверь, я принюхался — сквознячок донес морозный запах выпавшего снега. Приблизился к окну, глянул вдоль проспекта — да нет, асфальт по-прежнему черен, лишь в воздухе вьются редкие снежинки. А вот тучи набухли конкретные, может и повалить. То-то радости будет моим лыжницам!

Рита уже и с горки съезжает весьма лихо, правда, крутых спусков избегает. Юлька и вовсе в начинающих, но энтузиазма у малышки на троих.

«А себя-то ты чего минусуешь, товарищ директор? — пригвоздил я ленивую натуру. — Нет уж, дружочек! Выпадет снег — и путь твой ляжет в Комаровку! Не то раздобреешь, сидючи, а кубики пресса трансформируются в складки…»

Зазвонил телефон — солидный винтажный аппарат из потертого бакелита.

— Алё?

— Привет… — робко выдохнула трубка.

— Привет, Наташка! — обрадовался я. — Как жизнь?

— Да ничего так, — чувствовалось, что на том конце провода заулыбались. — Рита меня отругала, сказала, чтоб звонила чаще, и ей, и тебе!

— Вот-вот, — притворно вздохнул я. — Пока не обматеришь некоторых, фиг дождешься звонка!

Трубка переливчато засмеялась.

— Да нет, Рита не бранилась! Она меня вежливо пошпыняла… Миш… Я чувствую — у нас… м-м… у меня будет девочка…

— Если ты хотела меня обидеть, то попытка не засчитана, — усмехнулся я.

— Да нет, ты что? — перепугалась Наташа. — Я даже не думала, я…

— Тогда не поправляй себя больше! Ребенок не только твой. Ясненько? Так и говори: у нас с тобой!

— Ясненько… У нас с тобой будет девочка!

— Во-от! Ну, УЗИ еще не сказала своего веского слова… М-м? Даже ведьмочки, бывает, ошибаются!

Тихий смех был мне ответом.

— Миш… Скажи, а Рита… Она точно не держит на меня зла? Ну, не зла, конечно… Не знаю… Ревнивой обиды, быть может?

— Наташ, — мягко вымолвил я, — Рита не просто умница, она мудрее и тебя, и меня. Разве я со зла когда-то уступил Инне? Ну, так вышло!

— Ой, Васёнок такой милый!

— Во-от! И мы с тобой…

— Миш, — решительно перебила меня трубка, — я одна виновата!

— Опять обижаешь? — вздохнулось мне. — Наташ, я очень рад, что у нас с тобой… получилось.

— А я… А я очень и очень счастлива!

Ивернева смолкла, задышав в микрофон, и выдохнула:

— Пока!

— Пока. Звони!

— Ага!

С улыбкой слушая короткие гудки, я положил трубку, и развалился в кресле. Хмыкнув, вспомнил деда Семена. У старого было четверо или пятеро «полюбовниц», как их звала баба Клава. И, что самое интересное, все его женщины хорошо ладили между собой, дружили даже! Хотя, ну его, этакий размах…

Телефон затрезвонил снова. Я поднял бакелитовую, еще не остывшую трубку.

— Алё?

— Привет, товарищ директор! — жизнерадостный голос Инны поневоле заряжал оптимизмом. — Так я и думала, что ты выйдешь на работу! Ну, как впечатления?

— Сижу, и дую щеки от важности, — фыркнул я.

— Ты хоть в костюмчике?

— И при галстуке. Рита полчаса подыскивала, чтобы в масть!

— А как же! Не человек красит пиджак, а пиджак — человека! Слушай, — Дворская заговорила тоном ниже, — Васёнок реально влюбился в Марину Сильву! Представляешь? И… я не знаю теперь. Он просит, чтобы мы пригласили ее к нам на Новый год! Как ты мыслишь?

— А ты позови малышку вместе с ее папой. Можешь намекнуть в письме, что у него появится необыкновенная возможность лично встретиться с «Литой Сегаль»! Причем, она же — донна Фальер…

— Точно! — загорелась Инна. — Прямо сейчас и напишу! Ну, пока, пока… — трубка донесла звук поцелуя и утихающий смех.

Я покрутился в кресле, думая… Нет, не об Инне. И даже Наташу мои мысли не задевали…

Трель телефонного звонка прозвучала и к месту, и ко времени.

— Алё? — сказал я, улыбаясь, и надеясь, что не ошибся.

— Мишечка, приве-ет! — Ритин голос мигом поднял либидо.

— Буон джорно, донна Фальер! — пылко поздоровался я. — Буон помериджо, беллиссима!

— О, Микеллино, чао! — томно выдохнула трубка, и передала ласковый смех. — А между прочим, дочь ваша, Джульетта, умотала к бабе Лиде с ночевкой… И я тут подумала: а не угостить ли мне благородного дона, особым кофейком… капнув шесть молодильных капель?

— Угостить! — моментом согласился я. — И обязательно капнуть! И, вообще, благородному дону пора домой!

— А как же ваше высокое руководящее кресло? — заворковали на том конце провода.

— Неужели вы думаете, о, донна, что я променяю наш любимый диван на какое-то креслице? Жди меня!

— Буду ждать… — нежно выдохнула трубка. — Всегда!

Наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/308794

Примечания

1

Всего существовало три орбитальных корабля — «Буран», «Буря» и «Байкал». Еще два так и не были достроены.

2

Ракета Н-1 проходила под шифром «Раскат». «Рассвет» — это первоначальное название ракеты «Энергия». В. П. Глушко льстиво переименовал «изделие» в честь «энергии Перестройки».

3

Орбитальный док весом в 90 тонн планировался для станции «Мир-2».

4

В РИ долговременную лунную базу «Звезда» планировалось развернуть в течение 80-х годов.

5

Нифе — как бы природный сплав железа с никелем, из которого состоят железные метеориты. На Луне их предостаточно.

6

«В аэропорт „Антонио Масео“, пожалуйста» — «Да, товарищ!»

7

[1] «В аэропорт „Антонио Масео“, пожалуйста» — «Да, товарищ!»

8

«К отелю „Насьональ де Куба“, пожалуйста» — «Да, сеньор».

9

«Звездные» сценаристы Гайдая — Я. А. Костюковский и М. Р. Слободской.

10

Как тебя зовут, девочка? (порт.)

11

(С англ.) «Да, мэм!» — «Когда я была маленькой, то выглядела точь-в-точь, как ты!» — «Вы и сейчас очень красивая! Вот, посмотри, что мне папа подарил! Он сказал, что это память о моем пра-пра-пра-пра… дедушке».

12

«На монете — мой пра-пра-пра… Мой дед!»

13

«Привет!» (порт. разг.)

14

Напомним, что ночь на Луне длится 14 земных суток и 18 часов.

15

Многофункциональная машина, которую разрабатывали для работы на Луне специалисты ВНИИТрансМаш.

16

Звукооператор Е. А. Индлина

17

Оператор И. А. Черных

18

Ну что, прогуляемся, Олаф? (нем.)

19

Да, осмотримся хоть. (норв.)

20

Что стоим? Кого ждем? Пошли! (турецк.)

21

«Добро пожаловать! Да здравствует утечка мозгов!» (англ.)

22

В реале Д. Д. Иваненко дотянул.

Content

Целитель-12

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания