Целитель. Кровавое Благодаренье

Глава 1

Вторник, 7 ноября 1995 года. Вечер

Щелково-40, улица Колмогорова

Губы уже припухли целовать вертлявую, хихикающую Ритку, но я с наслаждением отдавался этому восхитительному занятию.

Прерывисто дыша, донна резво елозила подо мной. Черноволосая головка запрокинулась, напрягая беззащитную шею… И как не приложиться к трепетной, пульсирующей жилке?

Бывало, в минуты любовных бдений мое чутье рывком обострялось — в точности, как сейчас. Я с удовольствием повел носом, жадно вбирая нежный запах женщины — и свой, сухой и терпкий дух, отдающий каштановым цветеньем.

— Намажься! — жарко выдохнула Рита. — Или, давай, я…

— Хитренькая! — оспорил я ее желание, дрогнув улыбкой. — Ты и вчера мазалась, и позавчера. В очередь, в очередь!

Выслушивая грудной смешок, привстал, опираясь на руку, и дотянулся до заветного флакончика — Наташа передала его мне в последний день октября, а пузырек уже наполовину пуст…

Я осторожно сел, тиская коленями женские бедра, и зажал сосудец между ладоней. Хватило пары секунд, чтобы «молодильное зелье» вспухло перламутровой шапочкой, будто сбегающее молоко. Три капли на ладонь… Ладно, четыре.

Потерев руки, раскатав по пальцам холодные росинки, я вжал обе пятерни в тугой Ритин живот. На мгновенье замер в нетерпеливом предвкушеньи, и…

Донна сладко застонала, выгибаясь, подаваясь ко мне, разевая дивный рот, словно для долгого крика. Но тут нахлынула прибойная волна Силы…

Она стерла меня, словно имя, начерченное на прибрежном песке — и растворила в Рите, сливая тела и души.

Там же, позже

Под утро я проснулся с часто бьющимся сердцем. Осторожно, чтобы не разбудить жену, расплел наши руки и ноги — мы так и спали, обнявшись.

Вот за что еще люблю диван в гостиной — крепкий он. Когда я сел с краю, и вмял босые ступни в пушистый ковер, наш «сексодром» даже не скрипнул.

Мельком глянув на галерею, чьи перила скалились в лунном свете, я встал. Юлька вчера легла поздно, мешая родителям в их амурных трудах, и будет дрыхнуть до десяти. Завтра не вставать — «ноябрьские» длятся целых два дня…

Мои губы повело в кривую. Рассказать бы нонешнему люду, как я в будущем отдыхал на «новогодних каникулах» — восемь выходных без перерыва!

Не поверят. Затянут: «Ну-у, ты как скажешь… А работать когда?» С девятого, когда ж еще… А там, глядишь, и старый Новый год!

Хотя… Стоит ли хвалиться узаконенным тунеядством, смущать весь наш советский трудовой народ? «Каникулы», дурацкое наследие «перестройки», остались в малодоступной «Гамме»… Мой рот скривился в брезгливой гримасе.

На «родину» меня точно не тянуло.

Сейчас там Чубайс с Кохом «чисто конкретно» разворовывают народное хозяйство СССР. Чиновные рыла братаются с криминалом, жабообразная Новодворская поносит «коммуняк», а бывший персек Свердловского обкома думу думает — как бы ему смухлевать на «демократических» выборах…

Да и черт с ними, со всеми! У нашей «Альфы» иное «прекрасное далёко». Знать бы еще, какое…

Неуверенно шагнув к камину, я замер. В выложенном камнем зеве очага дотлевали уголья, подернутые серым пеплом. Разжечь огонь? Голому телу зябко…

«Перебьешься, — решил я, направляясь к кухне. — Ритке под одеялом тепло, вот и пусть спит. Предрассветный сон сладок…»

Поднеся ладони к лицу, нюхнул. Слабые нотки зелья едва угадывались, навевая пленительные тени Слияния. Я с усилием отер щеки, словно удаляя истомные грёзы, и налил себе полстакана холодной, вкрадчиво шипящей минералки.

Игристая вода защипала горло, шибая в нос, даже слезы выступили.

«Крепка, зараза…»

Покачав стакан в руке, я бесшумно поставил его на салфетку, и глянул в окно. За стеклами стыла ночь.

В вязкой черноте тонули сосны, заборы, соседние коттеджи. Лишь издалека, путаясь в голых ветвях, протискивался свет фонарей и редких фар. Я потер плечи, прислушиваясь к тихому щелканью батарей.

«Мерзляка…»

Докуда опустился красный капилляр градусника за форточкой, не видать, но холода особые не донимали. Не задували ветра, кружа редкие снежинки. Жить можно. На парад в честь 78-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции москвичи вышли в куртках и пальто, готовясь к скорому предзимью.

Мурлыкнув, о босые ноги потерся Коша.

— Спи, кот, — шепнул я. — Рано еще…

Зверек, по-моему, завис. Как это — рано? Нормальные коты едят в любое время дня и ночи! Лишь бы хозяин совесть имел…

…Присутствие Риты я уловил, почувствовав близкое, живое тепло. «Спутница осени серой» прижалась к спине, и обняла меня.

— Ты чего не спишь? — спросила она невнятно, уложив подбородок на мое плечо.

— Да так… Сон дурацкий устроил подъем…

Градус настроения явственно пополз в минус.

Это еще на прошлой неделе началось. Раза два по ночам меня посещали тревожные видения — рушившиеся небоскребы Нью-Йорка, бестолково метавшиеся толпы…

— Кошмар? — сочувствующе молвила Рита.

— Вещий кошмар… — вздохнул я.

Молоденькая женщина мигом насторожилась, и велела:

— Рассказывай!

Исповедаться — это даже приятно. Поделившись с «половинкой» беспокойствами, что мучали меня, я облегчил душу.

— Вон оно что… — затянула Рита. — А я-то думала… Нет, Мишечка, небоскребы Международного торгового центра здесь ни при чем…

— Рассказывай, — скупо улыбнулся я.

— Понимаешь… — донна Фальер задумчиво гладила мне живот. Животу было щекотно, и он вздрагивал. — Мой рабочий день начинается с просмотра финансовых новостей. И вот, где-то неделю назад, я обратила внимание, что известная компания, «Гиндельстерн Пропертиз», владеющая недвигой в Нью-Йорке, оформила очень уж странную страховку. Некий Терри Гиндельстерн брал в аренду Джей-Эф-Кей… э-э… международный аэропорт имени Кеннеди за три с половиной миллиарда долларов! Нет, сама по себе покупка удивления не вызывает, если не знать подробностей. Понимаешь, Джей-Эф-Кей — очень и очень проблемный объект, он приносит колоссальные убытки, и щедрая выплата Гиндельстерна просто сказочная удача для Портового управления штата Нью-Йорк — именно ему принадлежит аэропорт. Вот только хитроумный Терри не выложил все денежки разом, а разбил сумму на ежемесячные платежи. За ноябрь он внес в кассу «Порт-Аторити» всего несколько миллионов долларов. Но! Гиндельстерн тут же застраховал свою покупку почти на четыре миллиарда. Отдельный пункт — страховка на случай теракта!

— Вот сволочь… — вытолкнул я. — И все же Терри прокололся — инфа о сделке попала в верхнюю строчку новостей финансов и бизнеса.

— Верно, но ничего же не докажешь!

— Не докажешь… — медленно покивал я. — И, скорее всего, не предотвратишь… Но надо попробовать!

Подтянув радиофон, я твердой рукой набрал номер Елены фон Ливен, даруя ее супругу шанс досмотреть сновидение.

— Алло! — рассерженно прошипел радик. — Миша! Ты в курсе, сколько сейчас времени⁈

— Извините, Елена, — хладнокровно сказал я. — Чрезвычайно важное дело. Мне необходимо срочно поговорить с Борисом Семеновичем. Вы в Баковке?

— Да, — буркнул радиофон. Посопел, и добавил: — Подъезжайте к десяти… Нет, лучше к одиннадцати. Мы ждем важного гостя, и… В общем, в одиннадцать!

— Буду, как штык, — заверил я недовольную хозяйку госдачи.

Из холла донесся легкий шорох.

— Вы чего не спите? — сонно выговорила Юля, бредя в ночнушке, как симпатичное привидение.

— Мы… это… водички попить… — залепетала мама, прикрывая папу своим телом. — Ложимся уже!

Холл ответил тишиной, а затем с лестницы донеслось ворчание:

— Прячутся, как маленькие… Думают, я не понимаю ничего…

Среда, 8 ноября. Утро

Московская область, Баковка

Елена фон Ливен налила стакан густого клюквенного морса дорогому гостю, и Андропов благодарно кивнул. Отпил, почмокал, словно ловя послевкусие.

— Следовательно… э-э… мегатеракт, как вы его называете, событие безальтернативное? — в некогда твердом голосе Ю Вэ угадывалось старческое дребезжание.

Я с тревогой глянул на президента — он был здоров, насколько это вообще возможно на девятом десятке, а возраст… Возраст не лечится.

— Да, Юрий Владимирович, — моя голова утвердительно склонилась. — Только, это вовсе не варварский способ отъема денег. Проныра Гиндельстерн всего лишь воспользовался ситуацией, а вот те, кто задумал мегатеракт, ситуацию создают! Сгинут тысячи — и падальщики-медийщики заголосят хором о сплочении нации, будут звать на борьбу с международным терроризмом, на защиту свободы и демократии. А под этим соусом…

— А под этим соусом? — с интересом спросил Иванов, скромно присевший на валик дивана.

— А под этим соусом, американцев лишат даже тех мнимых свобод, которыми они хвалятся перед всем миром. Прослушка будет тотальной! Подглядывать станут за всеми! Куда там Маккарти… Былая «охота на ведьм» покажется милой забавой! АНБ запишет каждый телефонный разговор, спутники-шпионы отследят любого, назначенного «врагом государства», а одураченные толпы пускай зигуют в упоеньи… Помните, как Геббельс выразился? «Дайте мне средства массовой информации, и я из любого народа сделаю стадо свиней!» Ну, с американцами у них получилось…

— У кого — у них? — президент СССР блеснул очками в тонкой золотой оправе.

— Всё утро думал, — криво усмехнулся я. — Администрация Картера здесь точно ни при чем. Джимми — слабак, и на массовое убийство не решится. Вот, скажем, сенатор Маккейн — тот самый, кстати, что метит в президенты — вполне годится на роль заказчика мегатеракта, но он не обладает нужным уровнем власти и финансов. Думаю, побоище в аэропорту Кеннеди устроят олигархи из deep state, «глубинного государства».

— А этот пройдоха… как бишь его… — Андропов потер ладонями столешницу. — Гиндельстерн?

— Терри — мелкая шпана, — пренебрежительно фыркнул я. — Скорее всего, он случайно узнал секрет заговорщиков, и задумал нажиться на трагедии. Капиталист — всегда капиталист…

Сдержанно кряхтя, Ю Вэ поднялся и прошаркал к окну. За стеклами качали хвоей кряжистые сосны, а плети разросшейся малины скреблись о жестяной отлив.

— И когда, по-вашему, грянет гром? — спросил президент, не оборачиваясь. Он сложил руки за спиной, и еще сильней ссутулился.

Я подумал.

— Могу судить лишь по делишкам Гиндельстерна. Мегатеракт, подобный «нашему», случился… то есть случится в «Гамме» в две тысячи первом. Тогда Терри провернул… тьфу, ты… провернет сделку с покупкой небоскребов Международного торгового центра. И это… произойдет за месяц-полтора до. Думаю, в нашей ситуации гром грянет… где-то между Днем благодарения и Рождеством. Скорее всего, в ноябре.

— Для зачина годится, — кивнул Андропов, разворачиваясь, и прислоняясь к подоконнику. — Разумеется, мы используем вероятную ситуацию… э-э… с мегатерактом. Но по-человечески жаль людей, пусть даже из лагеря вероятного противника. Миша… — он сцепил ладони и прижал кончики пальцев к синеватым губам. — Вы встречались с Джеком Даунингом, и не однажды. Нынче он вице-президент, и полон решимости занять Овальный кабинет. Как вы думаете… Если слить информацию о теракте Даунингу, это поможет предотвратить бойню?

— Вполне возможно, — твердо сказал я. — Джек не любит русских, да и с чего бы ему пылать к нам любовью? Он — чистокровный американец, США — его родина, и он реально переживает за все победы и потери своей страны. Если Даунинг выйдет в президенты, то будет вести разумную, взвешенную политику, без истеричных воплей: «Русские идут!», — вспомнив Путина, я тонко улыбнулся: — Вероятно, это общее свойство людей, пришедших в политику из разведки… Да, Джек — мастер интриг, любит многоходовочки, но он честен, вот что главное. В отличие от основной массы истеблишмента, Даунинг чтит договоренности и держит слово. Не знаю, поможет ли его избранию инфа о мегатеракте, но Джек обязательно попытается предотвратить злодеяние. Ну, или хотя бы поднимет шум!

Я с удовольствием допил душистый морс «Елены Искусницы», смачивая пересохшее горло. Юрий Владимирович многозначительно переглянулся с Борисом Семеновичем, и тот сказал очень проникновенно, с чувством:

— Миша, вы уж простите, но придется вам задержаться до обеда…

Фон Ливен жизнерадостно фыркнула.

— Выложишь всё, что знаешь, что помнишь о мегатеракте в «Гамме», в мельчайших деталях и во всех версиях!

Иванов укоризненно покачал головой, а Ю Вэ рассмеялся, и поманил меня за собой.

— Боря, уведу вашего гостя… — сказал он, извиняясь, и вышел на гулкую веранду. — С возвратом!

За окном в мелкую расстекловку были видны прикрепленные, бдевшие под дымки сигарет, и черный, распластанный «ЗиЛ» — прочие машины кортежа не вписались в тесный зеленый дворик.

Я прикрыл дверь за собой, и Андропов улыбнулся мне — тонко и немного печально.

— Знаешь, Миша, — заговорил он, неожиданно переходя на дружеское «ты», — я всегда во всех наших бедах винил не экономику, а разложение партии. И тут одними чистками не обойтись. Ладно, там, взяточник — сняли, да посадили! А с несменяемостью руководителей как быть? А с самим номенклатурным принципом их назначения? Вот, что надо было «чистить», Миша!

— У вас получилось, Юрий Владимирович, — сказал я вполголоса.

— Не совсем, — хмыкнул президент. — У меня вообще в планах было сделать возраст шестьдесят пять лет предельным для членов Политбюро! Не вышло! — развел он руками. — Романову — семьдесят два уже, Шелепину и Машерову — семьдесят семь, мне и вовсе восемьдесят второй пошел…

— Но это оправданно! — заспорил я.

— Возможно, возможно… — мелко покивал Юрий Владимирович. — А, впрочем, главная моя идея, так сказать, основополагающая, заключалась совсем в ином… Я хотел вырастить новое, «социалистическое дворянство»! Уверен, Миша, страну на первое место в мире выведут не «бойцы идеологического фронта», а «технари-головастики», романтически настроенные, внутренне свободные, а потому фрондерствующие… конечно, без покушения на основы социализма, хе-хе… Что-то типа героев фильма «Девять дней одного года»! А что, думаю? Создам соответствующие элитные вузы, подниму респект отдельных действующих… Логика была в том, чтобы выпускники этих вузов получали престижные рабочие места с относительно высокой зарплатой — и становились кадровым резервом партии. А в итоге эти люди и составят элиту власти, в первую очередь — элиту КПСС! И ты — один из них, Миша. Директор института, доктор наук, лауреат Нобелевской и Ленинской премий… Не пора ли к этим регалиям прибавить должность… ну, для зачина — заместителя секретаря ЦК КПСС? В отделе науки и учебных заведений? М-м? Причем, — заторопился он, — сектор науки будет полностью на тебе!

— Эх, Юрий Владимирович! — вздохнул я с отчетливым укором. — Умеете же вы вербовать… Согласен!

— Вот и хорошо! — довольно заулыбался Андропов. — Вот и славно. Встретимся на Старой площади!

Президент шагнул на крыльцо, а я в другую сторону — пред ясны очи Бориса Семеновича.

— Ладно, гражданин начальник, пишите, — меня так и тянуло ухмыльнуться, — только морсику подлейте. Очень уж он у вас вкусный!

Гордая Елена подала мне полную кружку холодного и пахучего малинового настоя.

Воскресенье, 19 ноября. День

Щелково-40, улица Колмогорова

Всю субботу, на радость лыжникам и лыжницам, валил снег. Падал лохматыми перистыми хлопьями, заглушая звуки, покрывая белым мерзлым пухом и двор, и улицу, и всю Московскую область. Запорошенные сосны и ели вдоль по улице выглядели сказочно, а по дворам висел счастливый детский гомон. Зима! Ура!

Разумеется, Рита с Юлькой тут же засуетились, забегали в поисках лыж и ботинок. Пока мама лила чай в термос, доча трудолюбиво рылась на чердаке, и отыскала-таки лыжные палки, утерянные и оплаканные.

А мой удел — лопату в руки, и греби, папусечка…

Снег с дорожки я перекидал вовремя. Погрузчик «Кировец», свистя и клекоча, расчистил улицу до асфальта, а за ним, весело сигналя, подкатила здоровенная «Нива» со строгим листочком пропуска на ветровом стекле. Риткин «Москвич» на фоне джипа выглядел, как котенок рядом с матерым Кошей.

— Приве-ет! — воскликнула Наташка, выпархивая из-за руля. — И-и-и!

Восторженно пища, она облапила меня, и одарила долгим поцелуем.

— На лыжню, небось? — заворчал я по-стариковски, глядя в любящие глаза, светло-синие, как летнее небо.

— Ага! — радостно засмеялась Ивернева, и закружилась, расставляя руки. — Как тебе мой новый костюмчик?

Эффектный лыжный прикид, белый с серебряной вышивкой, сидел на ней очень обтекаемо.

— Как всегда, очень даже, — вздохнул я. — Но тебе куда лучше совсем без костюмчика…

Довольно хихикая, Ивернева чмокнула меня в уголок губ, и запрыгала, замахала руками:

— Ритка! Юлька! Давайте, скорей!

— Бежим уже! — откликнулся Юлиус, волоча свои и мамины лыжи. — Пока, папусечка!

— Пока, Мишечка! — Рита мимоходом поцеловала меня куда-то в нос, и захихикала: — Да ты не бойся, не соскучишься! Встречай гостью!

Ко мне бежала, расплывшись в счастливой улыбке, маленькая Лея. В пухлом комбинезончике она выглядела неуклюжим медвежонком. Я присел на корточки, и поймал заливисто смеющуюся девочку.

— Привет, Лея!

— Пр-ривет, папа! Я соскучилась уже!

— Я тоже! Будем лепить снежную бабу?

— Будем! Будем!

Отъезжающие, мощно сюсюкая, усиленно махали нам с Леей, но мы не обращали внимания на подлиз. Нам надо было скатать большой снежный шар — капитальное тулово снеговика…

Посигналив напоследок, джип убыл в край белых просторов, где вьются синие лыжные колеи, а простенький, слипшийся бутерброд с сыром, да под горячий чаек, чудится изысканным лакомством.

— Ну, что, моя блондиночка? — я подхватил на руки Лею. — Пошли искать морковку?

— И уголечки, — деловито сказала малышка. — Для глазок!

* * *

Снежная баба вышла на славу — роскошной, как кроманьонская Венера. Мы ей и черны очи вставили, подобрав головешки в камине, и морковный нос воткнули, и ведро нахлобучили… Ну, и похулиганили маленько — прилепили спереди два здоровенных снежных кома, изобразивших пышный бюст.

— Так, пр-равильно же! — Лея налегала на разученную «Р». — А то иначе какой-то снежный дед получится!

Подтерев нос варежкой, она окинула изваяние взглядом ценителя.

— На маму похожа, — молвила девочка задумчиво, — только какая-то толстая… А мама кр-расивая. Да, пап?

Я согласно кивнул.

— Очень!

И маленькая ладошка шлепнула в папину пятерню.

Там же, позже

Лыжницы вломились в дом после трех, раскрасневшиеся и чрезвычайно довольные.

— Тихо! — свирепо шикнул я. — Лея спит!

— Ты смог ее уложить⁈ — шепотом воскликнула Наташа.

— Он и Юльку укладывал, вредину, — похвасталась мать, разоблачаясь.

— Клевета! — возмутилась дочь, стянув лыжный костюм. — Не слушайте ее, тетя Наташа! Я была идеальным ребенком, ангелочком просто!

— Херувимчиком! — фыркнула Рита.

— Обижают? — улыбнувшись, я приобнял Юлю.

— Да вообще! — горестно вытолкнула девушка.

— А что это за произведение искусства во дворе? — поинтересовалась Наташа, собирая в охапку сброшенную амуницию.

— Соцреализм, — просветил я ее. — Ладно, товарищи женщины, идите, мойтесь… переодевайтесь… И буду вас кормить.

— О-о-о! — разошелся общий стон.

* * *

Пронзительно-синие сумерки темнели с недостойной быстротой, словно сдаваясь наступающей ночи. Вся наша улица затихла, пригашая огни, лишь проспект вдалеке, за парком, мельтешил фарами и бликами, да высотки осыпались светлячками желтых окон.

Благодушествуя, я восседал в позе Пилата у камина.

Огонь суетливо подъедал поленья, а я даже глазами не водил, дремотно вслушиваясь в милые домашние шумы.

Лея охотилась за котом, ласково уговаривая зверя примерить кукольное платье, но Коша трусливо сбегал. Рита с Наташей в меховых тапках, затянутые в длинные мохеровые халаты, долго сушили волосы одним феном на двоих, а затем церемонно продефилировали на кухню — дуть чай с пирогом и шушукаться.

— Иди сюда, котик… — запыхтела Лея, выволакивая Кошу из-под дивана. — Хор-рошая киса… Ну, куда ты опять убегаешь? Ну, ко-отик…

Повеяло запахом крапивы и чистоты, и ко мне на колени уселась Юля, прижалась доверчиво. Я огладил ее влажные волосы, и девушка склонила голову на мое плечо.

— Ты чего такой грустный, Юлиус? М-м?

— Да так… — вздохнула доча. Помолчав, подышав мне в ухо, она заговорила, испытывая некое внутреннее напряжение: — Лея — такая лапочка… Прехорошенькая, и умничка. Правда?

— Угу… — вытолкнул я, гадая, к чему эта прелюдия.

— Тетя Наташа жаловалась, что Лея постоянно с ней спорит… Не ругается, а доказывает, да логично так! Она одного тебя слушается… Вообще, с тобой, как шелковая! А на тех выходных Лея меня лечила…

— Лечила? — нахмурился я.

— Да ничего серьезного, папусечка! — заспешила Юля. — Порезалась просто, когда лук чистила. А с Леечкой всё моментом затянуло! Вон, только шрамик розовый. Пап…

Почувствовав глухое волнение в голосе девушки, я притиснул ее покрепче.

— Что, Юльчик?

— Ты будешь любить ее больше, чем меня?

«Бюстгальтер второго размера уже тесен, — подумал я с нежным умилением, — а совсем еще ребенок…»

— Нет, Юлечка, — мягко ответил вслух. — Не знаю уж, где в нас припасено местечко для родных и близких. Говорят, что в сердце, только это ерунда. Скорее, где-нибудь в коре или в подкорке… Да, вот здесь, — пальцами, оглаживавшими дочкины плечи, я дотронулся до лба, — нашелся уголок для Леи, но место Юлии Михайловны не займет никто. Я люблю тебя по-прежнему, и даже сильнее!

Всхлипнув, девушка обняла меня, и сбивчиво зашептала, щекоча ухо:

— Я тоже тебя люблю, папусечка! Сильно-пресильно!

Гладкие Юлины руки сдавили мне шею, затрудняя дыхание, но я улыбался, продлевая драгоценные минуты. Для любви времени не жалко.

Понедельник, 20 ноября. День

Вашингтон, Массачусетс-авеню

Угольно-черный «Линкольн континентэл» мчался по широкой авеню, облюбованной посольствами и застроенной прочими достопримечательностями.

Синти мышкой сидела в уголке, внимательно слушая Вудроффа. Порой она искоса поглядывала на бывшего своего шефа, не позволяя себе даже намечать улыбку.

Фред — мужлан и шовинист, для него признать женское превосходство — нечто немыслимое и позорное. Да и в чем, собственно, ей удалось обойти бывшего резидента из ленинградского консульства? Тем, что вышла замуж за Даунинга? Не смешно.

Вудроффу просто неловко быть рядом с нею в образе подчиненного. О, разумеется, если год спустя Джека выберут, то Фреду уготовано кресло директора ЦРУ. Но ведь и она станет Первой Леди…

Синтия встрепенулась, отмахиваясь от волнующих мечтаний, и напрягла слух.

— … Информация о Гиндельстерне подтвердилась, — негромко и на пределе серьеза докладывал Вудрофф, примостившись на откидном сиденье. — Похоже, этот прохиндей пересекся с кем-то на званом вечере в «Трамп-тауэр». Сам Трамп вне подозрений — они с Мелани находились в Европе, а прием устраивал кто-то из богатеньких жильцов…

— А чуйка твоя? — Даунинг пристально посмотрел на Фреда. — Подсказывает чего?

Вудрофф хищно прищурился, топорща рыжие усы.

— Я верю русским! — резко сказал он. — Чекисты умеют плести настолько замысловатую ложь, что даже наши финансисты верят им! Всё так, но подставлять своего резидента, чтобы передать сведения о… хм… мегатеракте? — Фред затряс головой. — Нет, сэр! Это уже за гранью!

Даунинг задумчиво покивал.

— Тоже, вот, зондировал по своим каналам… — Он обреченно вздохнул. — К сожалению, всё сходится. Э-хе-хе… Я давно догадывался, что наши «жирные коты» утратили и стыд, и совесть, а теперь выясняется, что они лишились даже остатков ума!

— Джек, — подала голос Синти, — если это правда… свободе и демократии конец. Неоконы, да в связке с олигархами, установят настоящую диктатуру! Да такую, что… — она вяло махнула кистью. — Куда там наци!

Вице-президент ответил не сразу.

— Фред, продолжай рыть, только будь крайне осторожен! — тихо и жестко заговорил он. — Моим людям удалось кое-что выяснить. Мегатеракт запланирован на День благодарения — аэропорт Кеннеди будет забит до отказа, и прервутся тысячи жизней! Но! Троих из моей четверки сегодня застрелили. Кого ночью, кого утром. Уцелел только Чак Призрак Медведя…

— Этого трудно убить, — выдавил Вудрофф, отчетливо бледнея.

Нетерпеливо кивнув, Даунинг оборотился к жене.

— Синти, я составил список более-менее надежных журналистов. Свяжешься с ними сегодня вечером, пригласишь… м-м… на экстренный брифинг. Да! — раздраженно скривился он. — Меня могут счесть клоуном! Ничего, как-нибудь переживу…

«Линкольн» резко затормозил — наперерез вымахнул громадный грузовик с фурой-вагоном, сбивая лидирующий «Кадиллак».

— Джек! — вскрикнула Синти.

Завизжали тормоза — и толстое лобовое стекло прободала крупнокалиберная пуля. Сплющенный, горячий, увесистый кусочек металла вонзился Даунингу в живот. Мгновенье спустя в пробоину влетели вторая и третья пули, разворотив грудь вице-президента.

— Дже-е-ек! О, нет! Не-ет…

Рыча от бешенства, Фред выскочил из машины, выхватывая табельный «Кольт». Агенты Секретной службы уже чернели повсюду — перебегая, клонясь, они вели огонь по фуре, по распахнутому окну особняка напротив, из которого свешивался труп, не выпускавший из мертвых пальцев скорострельный «Ингрэм».

Поздно.

— Дже-е-ек… — заскулила Синти, дрожащей ладонью закрывая мужнины синие глаза.

Она вяло отмахнулась от суетливого врача, что просунулся в салон, от бледного водителя, чье лицо было изранено осколками стекла. Поздно! Поздно…

Глава 2

Четверг, 23 ноября. День

Нью-Йорк, аэропорт им. Кеннеди

Синти подъехала к Джей-Эф-Кей на облупленной «Тойоте». За рулем сидел нахохлившийся Фред, рядом с ним развалился Чарли Гоустбир. Смуглое лицо индейца каменело в холодной бесстрастности.

Синти усмехнулась мельком. На себя посмотри — безутешная вдова…

Даже покойного мужа оплакать некогда. Да и не дадут.

Повторяется гадкая история с убийством Кеннеди. Ангажированная комиссия Уоррена исписала неисчислимое количество томов, и в этой бумажной массе незаметно утонул один паршивенький фактик, колющий глаз любому непредвзятому спецу — в течение года киллеры убрали больше полусотни свидетелей покушения на президента — копов, медиков, случайных зевак…

Вот и сейчас идет зачистка. И она, и Фред, и Чак — все под прицелом. Окривевшего водителя нашли вчера утром — выпал с четырнадцатого этажа. Несчастный случай…

Женщина с беззвучным вздохом откинулась на спинку. Поймала в зеркальце напряженный взгляд Вудроффа, и отвела глаза. Еще в тот самый клятый понедельник она попыталась, хотя и довольно неуклюже, отговорить Фреда — мол, оставаться с нею опасно, а тот ее грубо послал.

«Синти, золотце, нас и без того приговорили, — сказал он, скаля желтые зубы. — Так уж лучше „спиной к спине у мачты, против тысячи… втроем!“ Ты, главное, помни свою фамилию! Собирай людей под знамена, переводи брехливые статейки из газет на язык правды! Против нас — Система? Отлично! Значит, надо создать свою Систему! Я выше Лэнгли не прыгну, но почему бы тебе самой не подписать приказ о моем назначении директором ЦРУ? Тебе, первой женщине-президенту этих долбанных Штатов! Мистер Даунинг умер. Да здравствует миссис Даунинг!»

Синти скупо улыбнулась — тогда Чак впервые пожал руку Фреду. А она? Если вытереть все сопли, слюни, слезы…

Слова Вудроффа не просто запали ей в душу, они будто выжгли на сердце саднящее клеймо. Ничего, боль пройдет… когда она исполнит свое предназначение!

— Долго торчать на одном месте не стоит, — пробурчал Фред, — вызовем подозрения.

— Может, и не случится ничего, — голос миссис Даунинг дрогнул.

— Случится, — разлепил губы Призрак Медведя. — «Те-Кто-Велят» убрали опасного свидетеля. Журналюги перепугались. Место преступления — вот, — кивнул он за окно. — Осталось его совершить.

— Я перееду на стоянку, — решительно заявил Вудрофф.

— Сзади! — каркнул индеец, резко выворачивая голову.

Синти обернулась, глядя сквозь блики заднего стекла, и ужас сковал горло. Со стороны Куинса налетал громадный «Боинг-747», идя на бреющем — пыль, мусор, листы фанеры — всё бешено крутилось в турбулентных вихрях.

Необъятное круглящееся брюхо самолета пронеслось над «Тойотой», и машину подбросило, сотрясая в грохоте и реве.

«Случилось…» — обреченно подумала миссис Даунинг.

Авиалайнер врезался в пятый терминал, похожий то ли на сросток ракушек, то ли на крылья чайки. «Боинг» мгновенно погрузился в диковинное здание, как ложка в бататовое пюре — распадаясь, мешая шипастые обломки с сотнями человеческих тел — и заливая пугающее месиво многими, многими тоннами керосина. Облака копотного пламени рванулись из-под рушащихся сводов, закручиваясь и клубясь. В инфернальном жаре сгорала живая плоть — и возносилась смердящим чадом.

— Там… — сипло выдохнула Синти. — Еще…

С востока, со стороны океана, налетали два самолета, «Боинг» и «Эрбас», словно ведущий и ведомый. Оба протаранили терминал номер три, снося крышу в форме «летающей тарелки». Обкорнанный фюзеляж «ведущего» с жалкими огрызками крыльев ударил по лайнерам, поданным к телетрапам, словно бейсбольная бита, корежа и переламывая среднемагистральные «Боинги» — авиапассажиры, довольно ерзавшие какую-то секунду назад, предвкушавшие встречу с родней, да индейку в клюквенном соусе, сгорали заживо. Целые озера горящего керосина плескали и разливались, окатывая соседние самолеты.

Пилоты серебристого «Макдонелл-Дугласа» со значком «Эмерикен эрлайнз» на киле, попытались увести машину, набитую орущими и плачущими людьми — двигуны загремели на форсаже, лайнер потихоньку выруливал, но потоки горючего нахлынули быстрее. Самолет замер, поджариваясь в адском пламени, пока не рванули собственные баки.

— Еще два! — заорал Фред, колотя кулаком по баранке. — Fucking cunt!

Пара «семьсот сорок седьмых», налетавших с запада, не стелилась над землей — огромные лайнеры падали с высоты, входя в крутое пике. Первый поразил восьмой терминал — и расписанный фасад в виде забрызганного стакана мгновенно вспучился, разлетаясь осколками и останками. Куда рухнул второй самолет, Синти не разглядела — пылающие облака бушевали и корчились надо всем аэропортом-крематорием, а черные жирные шлейфы дыма уносились в безразличное небо, сливаясь в тошнотворную грязную тучу.

Ветер изменился, натягивая жар и вонь, и Синти закричала:

— Едем, Фред! Едем! Прочь отсюда!

Мотор взревел, покрышки взвизгнули, и «Тойота» понеслась к городу — в авангарде полчища желтых такси, сбегавших с чудовищного аутодафе.

Воскресенье, 26 ноября. День

Щелково-40, улица Колмогорова

— О, темпора, — пробубнил я себе под нос, — о, морес…

Да-а… «Deep state» превзошло себя по части «особой жестокости и цинизма» — устроило «Кровавое Благодарение».

Под таким заголовком вышла статья в «Комсомолке» — чувствовалось, даже сам автор, матерый международник, был потрясен варварскими повадками устроителей «мегатеракта». Откровенно людоедский выбор — затеять массовое истребление в праздничный день, в момент наибольшего наплыва народа! Хотя чего еще ждать от «глубинного государства»? Сказал же кто-то из американцев, что, стоит только арестовать четыреста богатейших людей Штатов, как все войны в мире сразу прекратятся.

Агрессия ради наживы, теракт ради наживы — олигархи себе не изменяют. Но меня, если честно, сразила иная весть — об убийстве Даунинга. Кто мне все те тысячи раздавленных, сгоревших или умерших от ожогов? Да никто! И, когда люди утверждают, будто им жалко эту безликую, безымянную массу, они притворяются. Надо быть Христом, чтобы возлюбить дальнего! А мы, смертные, горюем по тем, кого знаем, о ком помним.

Джек Даунинг… Он мне не друг, не товарищ даже. Строго говоря, мы с ним находились по разные стороны баррикад. И все же я помогал ему, а он — мне. Наверное, потому что малость игривое определение «рыцарь плаща и кинжала» подходило Даунингу с акцентом на слове «рыцарь». Даже воюя с СССР, он оставался джентльменом. Честь и сгубила его…

А самое поганое заключалось в том, что я стал косвенным виновником смерти вице-президента. Ведь, по сути, сведения о мегатеракте Джеку передали от меня. А «предиктору Михе» он доверял…

…Угрюм и скован, я поглядывал на экран новенького «Горизонта». Шла «Международная панорама», и плазменная панель раздувала пожарище в аэропорту Кеннеди. Падали самолеты, обрушивались терминалы, протуберанцами закручивался огонь — и ни звука. Только и слышно, как за кадром причитают дрожащие голоса: «Ohmy God! Oh my God!»

Экран мигнул, и пошла профессиональная картинка — мрачные, закопченные развалины, пелена сизого дыма, стреловидные силуэты обугленных авиалайнеров на траурно-черных гарях… Пожарные и агенты ФБР беспомощно и потерянно толклись, боязливо ступая по жирной саже — подошвы их ботинок уминали не только бетонное крошево, но и человечий пепел.

— Воистину бесовское, нечеловеческое злодеяние… — вытолкнул голос Овчинникова. — Власти пока хранят молчание, хотя уже мелькнули вбросы в Интерсеть, винящие то исламских террористов, то маоистов, то и вовсе администрацию Картера. Пожалуй, самым ярким и аргументированным стало вчерашнее интервью Синтии Даунинг, бывшей супруги вице-президента Соединенных Штатов, убитого накануне мегатеракта. В обоих преступлениях она обвинила анонимную группу американских миллиардеров и политиков, задумавших «Кровавое Благодарение», и приведших его в исполнение. Действительно, за сутки до своего убийства Джек Даунинг направил письма с предупреждением о готовящейся изуверской гекатомбе в ФБР, ЦРУ, в редакции крупнейших газет, в адрес Си-Эн-Эн и Эй-Би-Си. По словам его вдовы, Даунинг располагал доказательствами вины нескольких богатейших и влиятельнейших господ, реально правящих Америкой, только действующих через посредников, исподтишка. Спрашивается, понесут ли они наказание за мучительную смерть тысяч ни в чем неповинных людей? Ответ отрицательный…

Резко оттолкнувшись плечом от притолоки, я покинул гостиную — и сразу нацепил добрую улыбку Деда Мороза. Мне навстречу шагала Лея, любовно тиская Кошу. Взгляд у животного был загнанный и обреченный.

— Хор-рошая киса… — нежно ворковала малышка. — Хор-рошая… Пап, смотр-ри, поймала!

— Только ты с ним поласковей, ладно? А то Коша уже старенький…

— Стар-ренький⁈ — изумилась девочка, и призадумалась. — Ну, ладно тогда… Не буду ему платья мер-рять. Поглажу немножко, и отпущу!

— Молодчинка, — моя ладонь скользнула беглой лаской по золотистым локонам Леи.

Заходить на кухню я не стал, там собрались все три грации — Рита, Инна, Наташа, — и вели светскую беседу. О модных трендах, о мужчинах и детях, о киношных нравах и о массовых многопользовательских ролевых онлайн-играх. Куда мне, нубу…

Ритин голос выплыл из общего щебета, делаясь громче и ближе. Вот она, моя красавица…

Женушка явилась, как мимолетное виденье, в модных шароварах и толстовке. Она была старше меня на четыре месяца, но называть Риту дамой бальзаковского возраста язык отказывался — донна выглядела, как третьекурсница. Ни одной морщинки, ни единой седой нити в радикально-черной гриве!

Дошло до того, что красотка начала стесняться юного овала лица и гладкой кожи. Она перестала краситься, завязала с помадой и тушью для век, но выглядеть худосочной и блеклой все равно не выходило…

Засмотревшись, я подзабыл держать покер-фейс, и чуткая Рита моментально уловила мужнино состояние. Обняв меня за руку, она нежно потерлась носом о мою щеку.

— Мишечка, ты ни в чем — слышишь? — ни в чем не виноват! Наоборот, еще и поделился подозрениями об этом мерзком мегатеракте. А уж за то, что Даунинг пренебрег безопасностью, ты точно не в ответе! Нет, мне очень жалко Джека, но надо ж было думать! Он же знал, с какими страшными людьми связывается! Так что… Судьба!

— Судьба… — механически повторил я, и встрепенулся. — Да ладно, Рит, не обращай внимания. Пройдет.

— Все-е пройде-ет, и печаль и ра-адость… — пропела Инна, пританцовывая и улыбаясь, как только она одна могла — с лукавым весельем. Мгновенно оценив диспозицию, «Хорошистка» тут же обняла меня за другую руку, подлащиваясь. — Мишенька… Ты обещал кое о чем поговорить с Васёнком…

— Ох, и точно! Забыл совсем. Пустите-ка…

— А мы тебя не держим, — ласково промурлыкала Рита.

— И не думали даже, — поддакнула Инна.

— Ну, я же сам не вырвусь!

Рассмеявшись, парочка ослабила женское притяжение, а тут и Наташа выглянула, улыбаясь ясно и мило.

«Как быть нам, султана́м…» — мелькало в голове, пока взбегал по лестнице, не оглядываясь на «гарем». А то я не знаю, о чем судачат мои «жёны»…

— «Ясность тут нужна», — пропыхтел я, взобравшись на галерею.

Дверь в Юлину комнату стояла распахнутой — доча обличала высоким звонким голосом, а сына уныло гудел баритоном в свое оправдание.

— Васёнок, ты хоть понимаешь, что Марина Сильва еще маленькая совсем? — нападал Юлиус.

— Ничего не маленькая… — мямлил Вася. — Между прочим, она старше тебя, ей шестнадцать уже… С половиной.

— Подумаешь, старше! — пренебрежительно фыркнула девушка. — Не умней же!

— Да не было у меня с ней ничего! Мы… целовались только…

— И щупались, небось?

— Ну-у… так, немножко…

Подслушивать нехорошо, решил я, и постучал в открытую дверь.

— Можно?

— Конечно, папусечка! — вскочила Юля. — Тебе всегда можно!

Глянув на рдеющего Василия Михайловича, я подумал, что рослого, широкоплечего детину смешно звать Васёнком, но Юлия Михайловна всегда, всю жизнь будет держать его за младшего непутевого братца.

— Мне… выйти? — неуверенно затянула красна девица.

— Нет-нет! — замотал головой добер молодец.

Я устроился с краю девичьей кровати, Юля чинно присела рядом, а Васёнок, потоптавшись, оседлал жалобно скрипнувшую табуретку, обитую ковровой тканью.

— Этот верзила мне всю мебель переломает… — забурчала девушка, но не выдержала, хихикнула.

Парень облегченно расплылся, а я гордо отзеркалил его улыбку — красавец! Весь в меня!

— Для зачина сообщу наиприятнейшее известие: Марина Сильва де Ваз Сетта Баккарин прибудет к нам на Новый год. Вместе со своим папой.

Васёнок засиял до того явно, что Юлиус негодующе фыркнула.

Ухмыльнувшись, я зашел издалека:

— Я понимаю и вполне разделяю твое желание, Вась — чтобы возлюбленная сменила фамилию, и стала Мариной Гариной…

Добер молодец растерянно заморгал, вылупливая синие глаза и распуская пухлые — папины! — губы.

— Я-я… — проблеял он. — Я не…

— Но ты хочешь, чтобы у тебя в паспорте стояла фамилия не «Дворский», а «Гарин»? — серьезно спросил я, как строгая тетя из ЗАГСа.

— Да! — воскликнул Васёнок, вскакивая и роняя табурет. — Да! Да! Да! — горячо твердил он, суетливо поднимая банкетку. — А маме можно сказать?

Я кивнул, и сына вынесло в коридор.

— Папусечка, ты такой молодец! — Юля шутливо помутузила меня.

— А как же! — притиснув девушку, спросил ее в том же тоне: — Не ревнуешь?

— Кого? — фыркнула доча. — Васёнка? Вот еще! Это тете Насте с тобой повезло, а я это двухметровое чучело даже не чмокала ни разу. Восемнадцать лет, а ни ума, ни фантазии!

— Ты слишком критична, дщерь моя, — улыбнулся я.

— Парней надо держать в строгости, — сурово отрезала Юля, — а не то распустятся! Как нарциссы!

— А девчонок?

— И девчонок… Кроме меня!

Мы рассмеялись, и с минуту сидели молча, обнявшись и думая о своем.

— Пап… — задумчиво протянула девушка. — Как ты думаешь, у него с Мариной получится?

— Не знаю, Юльчик… — вздохнул я. — Свидания — это одно, а совместная жизнь… Хм… Это немножечко другое.

— Ну, у тебя же с мамой получилось… — доча коварно заулыбалась. — И с тетей Инной… И с тетей Наташей… И все трое любят тебя одного!

Я смущенно закряхтел.

— К-хм… За то, что мы дружим, надо твоей маме «спасибо» сказать…

— Папусечка, ты не совсем прав, — парировала девушка. — Просто… Сам же любишь их, только по-разному. Маму — сильнее, чем тетю Наташу, а тетю Инну — меньше всех. Она… Не знаю даже… Иногда теть Инна кажется очень хитрой, а иногда — очень несчастной… Может, она потому и держится так за тебя, что ей не хватило счастья?

— Может, — согласился я, с интересом глядя на Юлю.

— С другой стороны… — затянула доча. — А кто ей виноват? Мне тетя Лариса столько всего порассказала… По секрету!

— Дворская? — приподнял я бровь. — А где это ты ее видела?

— А в Первомайске, летом еще! Помнишь, мы ездили к деду Коле?

— А, ну да… А про Наташу тебе никто ничего не порассказал?

— Зачем? — пожала Юля плечиками. — Я и так вижу. Тетя Наташа — очень добрая и… Очень чистая, что ли. Вон, какая у вас с ней Леечка родилась! Херувимчик! Светленький, такой…

Я быстренько перевел стрелки, пуская мысли по новому пути:

— Юль, а тебе самой нравится кто-нибудь? Из мальчиков?

— Пф-ф! — пренебрежительно фыркнула девушка. — Детьми не интересуюсь! Ну-у… Если хочешь знать, мне ваш Антон симпатичен.

— Антон? — удивился я. — Какой Антон?

— Ну, Антон! Алехин! Младший научный сотрудник!

— А-а… Так он на шесть лет тебя старше!

— Вот и хорошо, — сладко улыбнулась Юля, — уравняем способности! По крайней мере, умственные.

Что мне оставалось? Прижать девушку к груди, да погладить ее по густым черным — «Ритиным» — волосам.

— Вот какая у нас мамой Юлечка родилась, — зажурчал я. — Херувимчик! Темненький, такой…

Там же, позже

Похоже, Лея с Кошей заключили перемирие — оба оккупировали наш с Ритой диван. Девочка трудолюбиво гладила кота, а тот басисто мурлыкал. Идиллия.

Я разжег камин, подбросил дровишек, и устроился в кресле напротив, спиной ко всем домашним радостям и горестям.

Первой подсела Наташа. Изящно опустившись на мягкий подлокотник, она положила мне руку на шею, и ласково-ласково заговорила, а мое имя и вовсе интимно выдохнула:

— Мишечка… Третьего декабря в Берлине, в университете Гумбольдта, будет 3-D форум…

— Третьего? — глубокомысленно выразился я. — И декабрь — Д… Нормально подгадали!

— Ага! — вдохновилась Наташа. — Это будет форум компьютерных дизайнеров, с привязкой к нашей игре и софту «Исида». Мне очень, очень хочется там побывать, Мишечка!

Девичьи пальчики нежно пощекотали мою шею, аж мурашки забегали.

— А Лею деть некуда… — понятливо вздохнул я.

— На три денечка! — Ивернева молитвенно сложила ладони. — Максимум, на четыре! Мишечка…

Тугая грудь ощутимо вдавилась мне в плечо, комкая слабую волю.

— Четыре дня! — императивно заявил я.

Наташа радостно взвизгнула, и закалачила руки вокруг моей шеи, притиснув к лицу свои приятные округлости, да так, что и чмокнуть некуда, только в лоб. Контрольный поцелуй…

— Пойду, девчонкам скажу!

Вздохнув о несбывшемся, я скинул тапки и вытянул босые ноги поближе к огню. Придется отгулы брать, переработки у меня — вагон и маленькая тележка… Да и Лея — девочка не капризная. Она даже не плачет почти, только, если ушибется или ей Овода станет жалко… И есть же баба Лида! Правда, «неожиданная» внучка из нее веревочки вьет и макраме заплетает… Я нежно улыбнулся.

До сих пор благодарен маме за чуткость — она мне даже слова не сказала, узнав, что Лея от другой женщины. Просто взяла дитя на руки, да и стала тетешкать, воркуя: «А кто это у нас такой ма-аленький? А кто это такой пу-ухленький?»

Я пошевелил пальцами ног. Хорошо…

Второй примостилась Инна — навалилась сбоку, обняла, зашептала, опаляя ухо:

— Мой папа скоро вернется с Луны! Он и этот… как его… Бур Бурыч. А первого декабря в Берлине откроется всемирный конгресс селенологов — там они с Бур Бурычем выступят… ну, просто с сенсационным докладом! И папа очень хочет, чтобы я при этом присутствовала. Он специально выбил два приглашения — для меня и моей подруги… Риты Гариной. Отпустишь свою главную жену? Хи-хи…

— Дождетесь, — насупился я. — Выдам каждой спецовку — паранджа называется…

— Чур, я буду Гюльчатай! — захихикала Инна, и прижалась, мурлыкнув: — Отпускаешь?

— Да куда ж я денусь…

Горячий поцелуй скрасил мою капитуляцию. Я задумчиво посмотрел вслед уходящей Дворской, и та оглянулась, чтобы убедиться, туда ли смотрит Миша. Убедилась, и усиленно завертела попой. Я усмехнулся.

Юля в чем-то права, выделив Риту и умаляя Инну. Но я же старый скучный реалист и не верю во взаимную любовь. Обычно кто-то один из пары позволяет любить себя другому или другой.

В нашей конфигурации трое женщин любят меня одного, а я даже себя самого не люблю… Не то, что не люблю — терпеть не могу. Или мое мироощущение чересчур западает в пессимизм?

«Трое на одного…» — мелькнуло шутейно и беспутно.

Крайней присоседилась Рита. Поерзав на подлокотнике, она слезла на мои колени.

— Тебе Берлина мало? — улыбнулся я, обнимая донну Фальер. — Еще куда-то надо?

— Ага! — радостно согласилась донна. — В Потсдам! Мы там будем третьего-четвертого декабря…

— Мы?

— Гайдай, Харатьян, Боярский, Самохина… Ну, я, конечно… Костюковский и Слободской — наши сценаристы… Да там целая делегация припожалует — на киностудию «ДЕФА», в гости. Отпустишь?

— С одним условием.

— С каким? — «Лита Сегаль» кокетливо подняла бровки.

— Как приедешь — запремся в спальне на сутки!

— Вчетвером? — донна закатила глаза, изображая немой восторг. — О-о… Лямур а труа… Нет-нет! Лямур а катр!

— Чучелко ты мое… — я стиснул подругу дней и ночей.

— Любименькое! — уточнила Рита с хулиганистой улыбочкой.

Четверг, 30 ноября. Утро

Московская область, Шереметьево

Рита благоразумно обошлась всего одним чемоданом, и катила его по гулким залам аэропорта. Тем более что таскать багаж некому — Миша принял дежурство на вверенном ему объекте.

Юля торжественно пообещала заведовать кухней и не забывать кормить папу, а папа будет носиться с Леей — у него два отгула, а затем выходные… Неясно, правда, как быть на той неделе — директору института и заму секретаря ЦК прогуливать не по чину. Вся надежда на бабу Лиду — та пламенно обещала окружить внучку заботой и вниманием…

Рита нетерпеливо оглянулась. Инна — весьма несерьезная личность, и понятие орднунга не для нее. Дефилирует, краля…

Дворская шагала рядом с отцом, моложавым мужчиной за шестьдесят, и все еще симпатичным. Аккуратная бородка ему шла, выдавая бывалого полярника. Хотя, говорят, космонавты обязаны бриться, как и «селениты» — при аварийной разгерметизации следует быстренько цеплять кислородную маску, а борода мешает.

Инна что-то оживленно рассказывала своему «селениту», помогая руками, а тот лишь кивал и ласково улыбался.

— Здравствуйте, Рита, — поклонился он, лучась.

— Здравствуйте, Федор Дмитрич!

— Давненько я вас не видел, а вы все такая же, даже краше стали!

— Ну, еще бы! — надула губы Инна. — Она же с Мишей живет…

Девушка прикусила язык, но Рита ничего ей не сказала, хотя ответ так и вертелся за губами, а в следующую минуту всем вниманием подруг завладела совсем иная особь мужеска полу.

— Ой! — расширила глаза Дворская. — Пашка, что ли?

— Н-ну… да, — Федор Дмитриевич слегка подивился этакой фамильярности, — Павел Почтарь, командир корабля…

Но дочь его не слушала. С криком: «Паха!», она ринулась к космонавту. Рита бросила чемодан, и быстренько догнала Инну — короткая шубка в комплекте с уггами не сковывала движений.

— Привет героям космоса!

Рита видала одноклассника мельком в Байконуре, но когда это было! А Инна и вовсе не встречалась с Почтарем со школы.

— Совсем взрослый дядька стал! — восторгалась Дворская, теребя космонавта. — Еле узнала!

Павел смеялся, а когда улыбчивая Рита подставила ему щечку, заробел — не каждый же день целуешь кинозвезд.

— Привет, — Паха справился с собой, и лишь розовые пятна на скулах выдавали остаточное смущение. — Тоже в Берлин?

— Ага! — сверкнула зубками «Лита Сегаль». — Вернее, мне в Потсдам, на киностудию «ДЕФА», но сначала — конгресс.

— И правильно! — преувеличенно бойко поддержал Почтарь, и встрепенулся вдруг. Совершенно ребячья улыбка перекроила его мужественное лицо. — Анечка!

Хорошенькая, большеглазая женщина, выделявшаяся в толпе встречающих, громко ойкнула — и часто-часто зацокала каблучками сапожек, торопясь к Паше. Они встретились посередине зала — озабоченные пассажиры обтекали их, а счастливая чета никак не могла наговориться, целуясь в кратких перерывах.

— Жена? — обернулась Рита к Дворскому.

— А кто же еще? — буркнула Инна.

— Жена, — кивнул Федор Дмитриевич, приобнимая увянувшую дочь. — Они познакомились на лунной базе, полюбили друг друга, и… вот! — он махнул «дипломатом» в сторону абсолютно счастливого мальчугана, утвердившегося на крепких папиных плечах.

— Ну, и правильно! — ободрилась Дворская. — У меня тоже сын есть, и куда выше тебя, лунный коротышка! Ой, пап, совсем забыла тебе рассказать — Васёнок скоро новый паспорт получит, и будет Василием Михайловичем Гариным!

— Молодцы какие! — растрогался «селенит». — Вот это — правильно! Так… — он глянул на электронное табло. — Быстренько на регистрацию! В самолете наговоримся… вылет через час!

Разумеется, Инна столько ждать не могла, и продолжила грузить отца массой информации, прижимаясь на секундочку — и снова продолжая болтать. Папа даже потискать не успевал юркую доченьку.

Рита шагала, отставая от парочки, и улыбалась.

«Всё правильно у нас, всё хорошо… И даже лучше».

Пятница, 1 декабря. Позднее утро

Берлин, площадь Маркса и Энгельса

Роскошный Дворец Республики, хоть и считался правительственным, но был открыт для всех. Его воздвигли на острове Шпрееинзель, на том самом месте, где раньше стояла помпезная и безвкусная резиденция Гогенцоллернов.

А теперь, сидя в одном из «дворцовых» ресторанов, можно было вволю любоваться видом Берлина — за огромной стеклянной стеной красовалась знаменитая телебашня с сегментированным стальным шаром, смахивавшим на те, что крутятся под потолком на дискотеках…

— Ритка, мы здесь! — завопила Инна на весь зал, привставая, маша рукой и сбивая с мысли.

Гарина бочком прошла вдоль ряда, дежурно улыбаясь мужчинам, галантно встававшим, чтобы пропустить красотку. Ее узнавали, ее обожали, бывало, что и раздевали взглядом, но Рита давно уж свыклась с публичной участью.

Она гибко присела на свое место, по правую руку от Федора Дмитриевича, и удивилась:

— А вы почему не в президиуме?

— Бур Бурыч вызовет! — ухмыльнулся Дворский.

— Бур Бурыч? Как это?

Отец Инны тихонько рассмеялся.

— Ну, во-первых, профессор Кудряшов с рожденья — Борис Борисыч, а во-вторых, он лучший бурильщик в мире! Это Бур Бурыч пробился к подледному озеру Восток…

— И не он, — ревниво вступила Инна, — а вы с ним!

— Мы с ним, — мирно улыбнулся Дворский. — А, вообще, интереснейший человек! Человечище! Сам себя он идентифицирует, как «инженера с гуманитарными корнями». И это правда — его мать была учительницей в школе, преподавала литературу, а отец служил в ленинградском Драмтеатре — это, который на Литейном. Борис Сергеевич прославился тем, что сыграл в фильме «Золушка» главную роль в своей жизни — толстого кучера-крысу! Помните такого?

— С детства! — рассмеялась Инна.

— И вот, какая эволюция, — по-доброму усмехнулся Федор Дмитриевич, — сын кучера-крысы обессмертил себя дважды! Один раз — скважиной к субглетчерному озеру, а теперь объявит на весь мир об открытии первого внеземного месторождения актиноидов… Мы его назвали «Урановая Голконда», как у Стругацких в «Стране багровых туч».

— Я читала! — дисциплинированно подняла руку Инна, и хихикнула в ладонь. — Подумала сейчас, что Пашка похож на Алексея Быкова!

— Тогда Бур Бурыч — вылитый Краюхин! — Рита кивнула на сцену, где, в манере любимца публики, раскланивался Кудряшов.

Они вместе летели в Берлин, и узнали кучу интереснейших вещей еще вчера. По сути, Инна находилась на конгрессе лишь для того, чтобы разделить заслуженный триумф со своим папой. На пару с Ритой.

Аплодисменты разошлись волнами, загуляли между высоченных стен, а на огромных телеэкранах, фланкировавших сцену, простерлись лунные просторы, выжженные нещадным Солнцем.

…Под кинжальными лучами катится «поезд» из луноходов, грузно покачивая буровой вышкой. А вот трое космонавтов, двигаясь припрыжкой, несут на вытянутых руках драгоценные керны.

…Видео с «элкашки» — база «Звезда» выросла вчетверо. Тридцать два цилиндрических блока завязаны галереями переходников — новенькие модули, сверкающие на свету, трудолюбиво засыпают реголитом. И это уже не только база, а еще и международная фабрика по добыче и переработке трансуранитового сырья в системе «Интеркосмоса» — вон ее пологие купола и белые параллелепипеды.

…Вид сверху — узкое черное жерло шахты, перекрытое блестящим каркасом подъемника. Шатко переваливаясь, отъезжает пятиосный грузовик, тут же подставляет кузов следующий вездеход, и угловатый экскаватор-универсал, блестя сочленениями и гигантским, невозможным на Земле ковшом, грузит «вскрышу», серую и черную — древнюю лаву.

…Смена кадра. Встрепанный Кудряшов в своем «кабинете» — маленькой низкой комнатке без окон, со стенами из гофрированной пластмассы.

…Наплыв. Веселые молодые ребята в кают-компании, или как этот отсек называется…

Рита ощупью, не отрывая глаз от экрана, нацепила легкие наушники — монотонно зазвучал перевод на русский.

— Федор Дмитриевич, а это очень опасно — трансураниты добывать?

— Как говорит Бур Бурыч, — усмехнулся Дворский, — «Можно, если осторожно». Работаем вахтами по два месяца, в двенадцать смен. То есть, отработал два часа — сменяешься. Дезактивация… Тишина… Борщик или супчик «фо»…

К микрофону у трибуны подошел президент Академии наук ГДР Герман Кларе, и в громадном объеме конгресс-холла загуляло:

— Wir laden Genosse Fjodor Dvorsky auf die Bühne ein!

— Папочка, папочка! — затормошила Инна «геноссе Дворского». — Тебя!

Федор Дмитриевич поспешно выбрался к проходу, и зашагал к сцене. Близился его звездный час…

Тот же день, позже

Берлин, Карл-Либкнехт-штрассе

Искусники ЦРУ вновь блеснули мастерством — Синти, Фред и Чак въехали в пределы ГДР по здешним синим паспортам, и вежливые пограничники пропустили троицу без разговоров. Возбужденные и помятые, экс-разведчики заселились в «Паласт-отель».

— Давайте, лучше по лестнице, там не должно быть прослушки, — заворчал Вудрофф. — Думаешь, эта… Марго в курсе дел предиктора?

Даунинг усмехнулась — видать, сегодня пришла очередь Фреда изображать скептика и всё подвергать сомнению. Вчера на эту роль пробовался Призрак Медведя…

— Думаю, Миха рассказывал жене гораздо больше, чем партии и правительству, — негромко сказала женщина, устало взбираясь на этаж. — Мэрилин убили не зря — она слишком много знала…

— Все равно… — покачал головой Вудрофф. — Говорить нужно с самим Михой.

— Согласна, — терпеливо сказала Синти. — Я и хочу выйти на него — через Риту. Уф-ф! Мой номер, — она открыла дверь, блестевшую полировкой. — Ваш — напротив, но вы заходите, позвоним от меня…

Даунинг переступила порог, раздраженно подумав, что зря они шарахались от лифта, только сильней утомились. Уж телефоны-то «Штази» слушает обязательно!

Кривя губы, Синти набрала номер из справочника.

— «Интерхотель Штадт Берлин»?

— Йа-а… — затянули на том конце провода.

— Вы не могли бы соединить меня с Маргаритой Гариной? Триста девяносто седьмой номер.

— Йа! Соединяю.

В ухо тихо щелкнуло, затем пролился гудок, и тут же зазвучал приятный женский голос:

— Алло?

— Маргарита Гарина? — в русской речи Даунинг почти не чувствовался акцент, лишь отдаленные отголоски напоминали о чуждости.

— Да, это я. А…

— Меня зовут Синтия Даунинг. Просто Синти.

— О-о… — выдохнула трубка. — А Джек Даунинг…

— Мой муж. Был… — горло Синтиции сжало. Полное впечатление, что грубый, но слабосильный невидимка пытается ее задушить.

— О, Синти… М-м… — Рита справилась с собой. — Слушаю вас.

— Скажите, Маргарита…

— Просто Рита.

— Скажите, Рита, а мы могли бы встретиться? Мне очень нужно кое-что выяснить…

— Фойе «Интерхотеля» вас устроит? — осторожно спросила трубка.

Даунинг грустно улыбнулась.

— Вполне. Я приду одна. Минут… через пятнадцать.

— Всё, одеваюсь и спускаюсь!

Трубка довольно клацнула, улегшись на рычажки.

Тот же день, позже

Берлин, Рушештрассе

У Маркуса Вольфа было хорошее настроение. Прямо с утра. В кои-то веки выспался, а не ворочался с четырех — и до подъема. И за завтраком аппетит не пропал, не одолевали болячки, накопленные за долгие годы. Так и день минул, под значком «Vivo moderato».

Маркус выглянул в окно — это было для него, как некий барометр окружающей жизни. Внизу, огибая здание «Штази», ползли автомобили-жучки, отливая лаком в закатных лучах.

Машин заметно больше, чем даже в восьмидесятых. Хорошо это или плохо? Хорошо — растет благосостояние трудящихся! Плохо — все чаще движение смыкается в пробках. Даже присоединение Западного Берлина не решило проблему, лишь сдвинуло ее в будущее. А кольцевой автобан когда еще построят…

Вольф самодовольно усмехнулся, вспомнив давешнюю суматоху за Берлинской стеной. Сколько же страху отложилось в тамошних лавочниках, сколько вранья впихала в их жирные мозги дурно пахнущая пресса!

За авиабилеты платили бешеные деньги, а когда все самолеты улетели, толпы в Тегеле и Темпельхофе с ужасом ожидали «пролетарской мести»… Хоть картину с них пиши: «Падение Рима: патриции встречают варваров».

А варвары их даже не заметили! Подъехали машины Народной полиции, взяли аэропорты под охрану. Прибыли спецы, вроде авиадиспетчеров или техников, стали наводить «орднунг унд дисциплин»…

А опозоренные толпы стыдливо рассеялись.

Как щелкнула дверь, Маркус не расслышал, зато бодрый монотонный голос распознал сразу.

— Шеф! Есть интересные новости!

Глава Главного управления разведки с усмешкой развернулся. Райнер Кёнен в своем репертуаре! Ни «здрасьте», ни «до свиданья» — уткнется в свою папку, и света белого не видит…

Маркус покачал головой, будто впервые углядев Кёнена.

«А ведь совсем седой стал…»

— Слушаю.

— Опергруппа, взявшая под наблюдение Синтию Даунинг, докладывает: та только что звонила Маргарите Гариной…

— Маргарита в Берлине? — удивился Вольф.

— Да. Завтра прибудет большая группа от «Мосфильма», а Гарина прилетела первой. У нее пригласительный на международный конгресс селенологов…

— Дальше! — отмахнулся шеф от подробностей.

— Даунинг договорилась о встрече с Гариной в фойе «Интерхотеля» на Александерплатц через… м-м… — Райнер закатал рукав, чтобы глянуть на часы. — Через десять минут.

— Синтиция придет одна?

— Да, но ее сопровождают остальные двое — Фред Вудрофф и Чарли Гоустбир.

— Старые знакомцы… — усмехнулся Маркус. — Значит, так… Не думаю, что Гариной грозит опасность, расправиться хотят с самой Синтией… Приказываю не вмешиваться! Только наблюдать!

— Яволь!

Вечер того же дня

Берлин, Александерплатц

Сорокаэтажная громада «Интерхотеля» светилась окнами вразнобой, понемногу теряя четкость, будто растворяясь в сумерках. Поток машин, казалось, усилил свое разноцветное течение, бликуя лаком, лучась фарами, накаляясь «стопами».

Рита, зябко кутаясь в шубку, прошлась перед входом в гостиницу, и вернулась в фойе. Едва она успела присесть на диванчик и поддернуть утепленные джинсы, как в дверях показалась Синти Даунинг.

От нее исходило впечатление щуплости, но резкие, отточенные движения этой невысокой метиски выдавали скрытую жесткую силу. Длинные волосы Синти не поражали густотой и пышностью, поэтому добавить объема узкому, скуластому лицу не могли, свисая умилительными прядями. Сяо шэ…

Гарина посмотрела в раскосые глаза, отсылавшие к китайским корням, и содрогнулась — столько ярости и боли плескалось в них, не выдавливаясь даже единой слезинкой.

— Здравствуйте, Рита, — Синти села напротив, спиною к огромным окнам, за которыми маячили две мужские фигуры.

— Здравствуйте, Синти.

— У меня еще остались верные друзья в ЦРУ, они и подсказали, что вы будете в Берлине. И… вот.

Даунинг в затруднении сплела тонкие пальцы.

— Не знаю, с чего начать… Понимаете… Я очень любила Джека, а он любил меня — вот такую, какая я есть. Не красавица, да и особым умом не блистаю… Вы не поверите, но мы сошлись на искусстве каллиграфии. Джек долго работал к Китае, язык он знает в совершенстве, но, чтобы выписать иероглиф на свитке, китайскую речь нужно чувствовать! И мой муж вникал в суть, пользуясь тушью, как красками… — она смолкла, а когда заговорила вновь, ее голос позванивал от напряжения. — Донна Фальер, я знаю, кто ваш Михаил на самом деле… И он совершенно зря подставил Джека! Мой муж не имел никакого отношения к инциденту на яхте «Зоар»!

— Стоп-стоп-стоп! — Рита подняла руки. — Синти, я знаю Мишу лучше, чем кто-либо на этом свете. И он мстил лишь однажды — убийцам своего отца! А уж решение, кому передать информацию о мегатеракте, принимали совсем другие люди, и совсем на ином уровне.

— Это всё… правда? — вытолкнула Даунинг.

— Да, — твердо ответила Рита. — После обстрела яхты покалеченного Мишу отправили спецбортом в Москву… Я смогла поговорить с ним только через месяц с лишним, когда Миша вышел из комы. Он гладил пальцами мою ладонь, и шепотом клял тех, кто наслал «Фантомы». Я его тогда спросила: «Так это не Даунинг?», а он покачал головой… слабенько так покатал ее по подушке… и сказал: «Даунинг тут ни при чем. Джек — враг, но не мерзавец, он умудрился сберечь честь!»

Синти прерывисто вздохнула.

— Джек очень ценил вас, Рита… — в ее голосе дрожали слезы. — И был категорически против идиотских предложений коллег надавить через вас на Миху. Он мотивировал свой запрет воздействия тем, что вы очень благотворно влияете на Михаила, как «замедлитель в ядерном реакторе», что вы… как бы направляете его энергию в мирное русло… А если с возлюбленной что-нибудь случится, то Миха пойдет вразнос, и тогда многие узрят Азраила… Я знаю, что это Михаил заказал Бжезинского израильтянам, но не догадывалась, почему, какие мотивы им двигали? Но именно этот факт навел меня на мысль, что Миха подставил Джека из мести. Ох… Маргарита, ваш муж наверняка рассказывал вам, почему он так ненавидит мою страну и мой народ? Расскажите, мне важно это знать, я хочу лучшего будущего!

Рита помолчала, задумчиво водя пальцами по губам.

— Будущее… — медленно выговорила она. — Миша рассказал мне однажды, давно уже, что случится после мегатеракта… Не всё, а лишь один-единственный случай, когда предателей в Ливии поддержало НАТО, начало бомбить страну — и режим Каддафи, этого «Бешеного пса пустыни», пал. Стабильность и благополучие оказались вычеркнуты из жизни, страну ввергли в хаос; единая при полковнике Каддафи Ливия развалилась, начались остервенелые междоусобицы, но вся мерзость тех событий сфокусировалась для меня в смерти вождя… По дороге из Сирта натовцы расстреляли машину Каддафи, а самого Муамара, раненого, оттащили в пересохший арык. Там его и забили до смерти — ногами, палками, арматуринами… А Хиллари Клинтон, госсекретарь США, смотрела на видео, как мятежники убивают полуживого старика — и визжала от удовольствия, бурно хлопая в ладоши… Вот, скажите мне честно, Синти, как после этого относиться к вашей стране, к вашему народу?

Излагая Мишин рассказ о грядущем беспределе, Рита следила за реакцией Даунинг. Вдова, похоже, испытывала мучительный стыд и беспомощный гнев. Опустив глаза, Синти кусала губы.

— Простите… — забормотала она. — Я тут… наговорила лишнего о Михе и… Я… Я планировала через вас выйти на Михаила, но… Узнала всё, что хотела. Последний вопрос. Скажите, у вашего мужа не простой радиофон? — Рита покачала головой. — Ага, я так и думала… Тогда… Передайте ему мою маленькую просьбу. Пусть он позвонит мне, когда сможет. Ладно?

— Ладно, передам, — Рита утвердительно склонила голову. — Шифр вашего радиофона?

— Нуль-один-семь-два.

— Шифр Миши — три нуля-три.

— Спасибо за доверие… — прошелестела Синти, благодарно складывая ладони.

Глава 3

Воскресенье, 3 декабря. День

Щелково-40, улица Колмогорова

Откровенно говоря, я замаялся! Юля вдохновенно гремела посудой на кухне, сочиняя сборную солянку, а мне достался пылесос — и все ковры. Ладно, согласен — сам же подписался, но рука просто чесалась, прося обычный веник, чтобы хоть раз наподдать Коше. Нашел время линять!

Новая шерстка, густая, шелковистая, прямо лоснится, зато старая, тусклая и нездоровая, лезла со зверя неопрятными клочьями, хоть валенки валяй. Было у меня страстное желание выгнать этого мерзкого старикашку за дверь, пусть там с него сыпятся песок и шерсть, да куда там! Лея грудью встала на защиту чести и достоинства «котика»…

«Ладно, — смирился я, — тогда вот тебе гребешок — вычесывай своего любимчика!»

Худого слова не скажу — малышка взялась за порученное дело весьма рьяно, но кот все равно носился по всему дому. Именно носился — с гулким топотом и громким мявом, и вид у животного был малость ошалелый.

А ведь какую-то неделю назад еле таскался из гостиной на кухню и обратно, на диван не запрыгивал, как в разгульной молодости — с трудом влезал, только что не кряхтел с натуги!

Некие смутные подозрения зареяли у меня, когда Коша завел себе любовницу. Сперва зверюга отметелил соперника, толстого соседского Барсика, а затем долго гонял строптивую Мурку, пока не зажал кисулю под сосной…

Брезгливо кривясь, я поснимал со щетки пылесоса клочья пуха, и критически осмотрел ковровую дорожку. Вроде, чисто…

— Па-ап… — Юля поманила меня пальцем. — Пойдем, что-то покажу… Только — тс-с!

Мы подкрались к дверям детской, и заглянули внутрь. Коша лежал пластом на кроватке Леи, жмурясь и мурча, а девочка гладила его… Э, нет, это вовсе не ласки!

— Спокойно! — шепнул я Юлиусу, и храбро зашел в гости. — Привет, Лея! Лечишь, как доктор Айболит?

— Ага! — мажорно заулыбалась дочечка. — Котику больно было — вот тут, под спинкой! Там такие две дольки, как в мандаринке, а внутри у них камешки…

«Мочекаменная болезнь! — дошло до меня. — Старые коты часто от нее страдают. Мог бы и сам догадаться!»

— А что ты сделала с камешками? — я сел рядом с Кошей. Тот и вовсе замлел — в две руки гладят, мур-мур-мур…

— А я их растерла! — с милой улыбкой сообщила Лея.

— Молодчинка! — похвалил я. — Вон, как забегал, старый хрыч!

— Котик уже не такой старенький, папочка!

— И доктора своего любит сильно-пресильно, — бархатисто сказала Юля, изгибая бедро и плечом упираясь в притолоку. — Бегает везде за тобой, как цыпленок за курицей!

— Ага! — радостно согласилась Лея. — И спит у меня под кроватью! Мне теперь ночью не так страшно…

— Ты боялась спать одна? — огорчился я.

— Нет-нет, папочка! — девочка подползла ко мне на коленках, и обняла со спины. — Я же знаю, что бабаек не бывает…

— Ладно, бабайки, — мягко улыбнулась старшенькая, будя первые материнские позывы, — пойдемте кушать!

— А котик тоже с нами будет? — поинтересовалась младшенькая.

— А как же! Выделим этому обжоре целую сарделину!

Лея заливисто рассмеялась, соскочила с кровати и затопала в коридор, весело крича:

— Кошечка, пошли обедать!

Кот выбежал следом, задирая хвост — дескать, всегда готов. Юля проводила парочку взглядом, и сказала громким шепотом:

— Пусть бабу Лиду омолодит!

— А вдруг линять начнет?

Хихикая, мы зашагали к кухне, откуда доносилось требовательное мяуканье и строгий голос Леи, увещевавшей Кошу:

— Ты же хоро-оший котик? Чего ж ты такой прогло-отик?

— Па-ап… — негромко вытолкнула Юля, тискаясь ко мне. — Хорошо, правда?

— Очень! — чистосердечно признался я.

Понедельник, 4 декабря. Утро

Москва, Старая площадь

Наспех разобравшись с делами в институте, я помчался на Старую площадь. Терпеть не могу суеты — она родительница неразберихи, но прогуливать полдня мне тоже не было позволено. Пока.

Марчук, секретарь ЦК КПСС, у которого я в замах, деликатно намекнул: «Вы, Михаил Петрович, можете и вовсе не являться в отдел — сам, знаете, мечусь между Институтом вычислительной математики и ЦК! Просто работа должна быть сделана. Вы только обождите немного, месяцок или два, обвыкните, станьте своим…»

И я торжественно обещал Гурию Ивановичу не наглеть. По крайней мере, первые месяцы…

…Скользнув глазами по бронзовым буквам «Центральный Комитет КПСС», тускло блестевшим над массивными дверями, я зашагал дальше. Парадный вход только для секретарей ЦК, а простым членам положено топать к другому подъезду.

Впрочем, и там за порогом меня встречали два вежливых охранника из «девятки». Внимательно изучив мое удостоверение, они молча кивнули, причем, в унисон. Наверное, их специально учат быть, как все. Зря, что ли, похожи, как клоны?

Я непринужденно пересек гулкий холл, нашаривая в кармане маленький ключик — лифты в ЦК с подвохом… Можешь до посинения давить кнопку вызова — бесполезно. Зато…

Я вставил ключ в щелочку и повернул. Лифт то ли спустился с верхних этажей, то ли поднялся с подземных, сугубо засекреченных, и — вуаля. Вам на третий? Извольте!

Покинув кабину, я зашагал по тихому коридору, бесшумно уминая красную ковровую дорожку-«кремлевку» (и вспоминая Кошу). Мой статус заместителя секретаря ЦК КПСС и заведующего сектором отдела науки и учебных заведений был по доходу и почету близок к рангу министра, но этаж-то всего лишь третий…

Истинные вершители судеб обитали на пятом, но, чтобы попасть туда, рядовому «цекисту» необходима особая отметка в удостоверении. Не дорос пока.

Хотя, как ворчали некоторые ревнители старины, ЦК уже не тот. Промышленные отделы потерпели «усушку и утруску». Это культурой до сих пор ведают, а как рулить тяжпромом или сельхозом? Предприятия, даже колхозы, стали «шибко самостоятельными», и как-то обходятся без партийного пригляда…

А, вообще, мне здесь нравилось! Вопреки всем новым веяниям, в аппарате ЦК сохранялась давняя атмосфера, спокойная и деловая. Даже не атмосфера, а самобытная культура, строго иерархизированная и наполненная канонами. Они, эти каноны, касались всего — манеры приветствий и разговоров, правил поведения людей, находящихся на разных уровнях (этажах!), и характера отношений.

Идеально чистые коридоры, стандартно-элегантные костюмы и обязательные галстуки… Во всем этом крылось нечто завораживающе-притягательное.

Нацепив нейтральную полуулыбку, я вошел в отдел.

Тишина. Никого.

«Ну, тем лучше…»

«Для зачина» я тщательно просканировал кабинет. Понимаю, что внутренняя служба ЦК больше не занимается прослушкой, но мало ли желающих… Нет, приборы дружно отрицали наличие электронных устройств. А что-нибудь, вроде аудиотранспондеров, неоткуда облучать.

Небрежно разворошив бумаги, чтобы придать столу вид погруженности в работу, я достал радиофон. Набрал номер и сразу — шифр.

Нуль-один-семь-два.

Приложив радик к уху, услыхал шорохи мирового эфира. Вслед за этим что-то щелкнуло, немного погудело, затараторило на ста языках сразу, а затем в тишине женский голос сказал:

— Мистер Га-арин? Джаст уан момент, пли-из!

И тут же подводные кабели со дна Атлантики или ушастые антенны спутников донесли теплый, тревожный выдох:

— Алло?

— Миссис Даунинг? Это Гарин.

— О, Майкл! М-м… Михаил! Очень рада вас слышать. Really! Рита передала вам наш с нею разговор?

— Вкратце, миссис Даунинг.

— Просто Синти!

— Я весьма сожалею, Синти…

— Нет, нет, Михаил! Вы здесь ни при чем. Как не тяжело это признавать, но Джек сам виноват, сочтя, что стандартной схемы безопасности будет достаточно. Увы, Джона Фицджеральда это не уберегло от расправы… Как и Джека Грегори.

Мне удалось подавить лицемерный вздох.

— Где вы, Синти? Я не имею в виду точную локацию!

— Я поняла, Михаил, — ответила Даунинг с нервным смешком. — Мы на Западе, в горах. У нас тут что-то вроде убежища — с выходом на Telesat и в «Интерсеть». Записываем видео, скидываем, передаем…

— Пропаганда и агитация.

— Да! — с вызовом откликнулась Синтия. — Разве ваши большевики не с этого начинали? С газет и… с «эксов». Нам, чувствую, тоже придется учинить «экспроприацию экспроприаторов»! Я сняла всё, что у нас с Джеком было — несколько миллионов долларов, а сейчас в кассе всего двенадцать тысяч… Знаете, Михаил…

— Раз уж я обращаюсь к Синти, давайте опростимся в обе стороны! Миша. Этого достаточно.

Радиофон смолк на секунду — и речь потекла снова.

— Знаете, Миша… Мы давали взятки, закупали оружие и патроны, всякую электронику, просто чтобы спастись. На меня и моих друзей открыли настоящую охоту! Но теперь у нас в боевой группе — сто пятьдесят парней, прошедших Вьетнам, Эфиопию, Аравию… Так что… Задачу-минимум я решила. Теперь решаю задачу-максимум! Я хочу расколоть эти долбанные Штаты! Взорвать старый мир к такой-то матери, а потом разгрести завалы — и выстроить новый мир! Безопасный и… Ну, пускай не чистый, так хоть умытый!

— Понимаю вас, Синти… — выговорил я вполголоса. — И поддерживаю. Добиться справедливости вам не дадут, пока вы не вернетесь в Белый дом — по праву избранной… Хм… Если к тому времени президентская резиденция вообще уцелеет!

В ухо забился кашляющий смех.

— Да! Да! Это и есть моя цель, но обычным, мирным путем ее не достичь. Ну, что ж… Не хотели по-хорошему, буду действовать по-плохому! И… Спасибо, Миша, что позвонили.

— Не за что, Синти, — сказал я серьезно. — Звоните. Помогу, чем могу. До свиданья и — удачи!

— Bye-bye!

Воскресенье, 31 декабря. День

Москва, улица Малая Бронная

Собрать всех гостей в «красном доме» было бы не лучшей идеей, а пригласить к себе, в закрытый научный городок… Как минимум, неумно. Особенно, если учесть, что Марина и Фернандо — граждане Бразилии. КГБ меня просто не поймет.

Оставалась «недвига» вблизи Пионерских прудов. Все равно тесновато, да хоть пять комнат, на двух уровнях — Иверневой по жребию выпал верхний, а Дворской — нижний. Гостиная и кухня — общие. Васёнок занимается в кабинете, Лея играется в своей комнате наверху. Квартирный ответ!

Правда, я был коварен — минут пять изображал тяжкие раздумья, пока Наташа не воскликнула: «А давайте у нас!»

«А что? — мигом просветлел я. — Это мысль! Марину подселим к Лее, а Фернандо пускай ночует у Васёнка, там, помню, стоит здоровенный, монументальный диван!»

И контрабандная елка, пушистая лесная красавица из заповедника, украсила просторную гостиную. Свежее, с морозца, деревце оттаивало — и распускало восхитительный хвойный дух.

Не скрою, добрых полчаса сидел на старой тахте в стиле кого-то из Людовиков, и любовался. Ель, как будто вписанная в строгий конус, была математически великолепна, до того равномерно, идеально густела хвоя. Но вниманием моим владела не елочка, а те, кто ее наряжал.

Инна и Наташа вешали игрушки на верхние ветки, порой привставая на носочки. Понизу, непринужденно присев на корточки, цепляла шары Лея, а средний уровень украшали Юля и Марина Сильва де Ваз Сетта Баккарин.

Моя старшенькая действительно была похожа на бразильяночку, разве что женское начало лишь пробуждалось у Юлиуса, хоть и весьма явственно, а Марина уже расцвела. Она не поражала мужское воображение роскошеством форм — грудь небольшая, но высокая, похожая на две опрокинутые чаши, а узкая талия не круто, а плавно переливалась в округлость бедер…

— Любуешься? — Рита присела мне под бочок.

— Угу… — отозвался я рассеянно. — Изучаю… Слушай, а тебе не кажется, что вы с Баккарин слишком похожи, чтобы это было случайностью? Причудливо тасуются крови… Нет, вы с ней родня, конечно, еще от мятежного дожа, но вдруг, в каком-то из веков, твой дальний предок влюбился в ведьму? Не сжег на костре, очищая от сил диавольских, а сделал тайной женой?

— … И его дитя понесло в себе половинку генома целителей! — азартно подхватила Рита. — Только в скрытой форме, как у Инки! Да… — она сощурилась, глядя на Марину-Сильву. — Надо на эту красотку Светлану напустить, пусть сравнит ДНК! Ведь и вы с Наташей не просто так нашли друг друга…

— Рит… — вытолкнул я, чуть ежась в душе.

— Нет-нет, Мишечка! — подруга жизни тихонько засмеялась, притискивая меня. — Было время, когда я просто смирилась с вашей… м-м… нежной дружбой. Зато после находила… скажем, весьма приятные бонусы — одно Слияние чего стоит! А сейчас я просто рада. Да ты глянь только, какая прелесть наша Лея!

Теплое слово «наша» сразу на ум пошло…

— Ну-у… — затянул я, благодушествуя. — Даже если всё сложится у Василия Михайловича и Марины Фернандовны… Хм… А если у их ребенка… та самая латентная форма перейдет в явную, как у Наташи? — и воскликнул тихонько, приглушая голос: — Ой, давай не будем гадать! А то зарядимся беспокойством на годы вперед!

— Давай! — со смешком согласилась Рита.

Тут Марина Сильва рывком обернулась, словно почуяв, о ком мы судачим, и обворожительно улыбнулась.

— Мигел! — воззвала она, протягивая мне красную пластмассовую звезду. — Нат-цепите, пор фавор! Поз-залуста!

Лея захихикала.

— Надо говор-рить: «Пожалуйста!»

— Пож-жалуста! — старательно выговорила Баккарин.

Я улыбнулся обеим сеньоритам, и полез на стул — иначе мне до верхушки елки не дотянуться…

* * *

Марина Сильва, вообще-то, звалась Мореной, но все наши, включая саму бразильяночку, привыкли звать ее «с русским уклоном». Вообще, красотка оказалась и умницей, к тому же упорной — пока Васёнок зубрил португальский, она постигала русскую речь. Девушка шесть лет подряд приезжала в Советский Союз встречать Новый год. Пока ее сверстницы томились в ожидании карнавала, Марина торопила время, мечтая снова увидеть заснеженную Москву, и Деда Мороза со Снегурочкой, и «Базилиу».

И во все эти зимы она прилетала либо с матерью, либо с дядей, Иваном Сетта, тоже артистом, как и его сестра. А когда я вчера встречал Марину в Шереметьево, у меня — Рита не даст соврать — вырвалось: «Ну, наконец-то!»

Юная красавица из страны, где много-много диких обезьян, прибыла с отцом — мелковатым, черным и очень подвижным.

Баккарин-старший выглядел настолько по-домашнему, по-свойски, что я поневоле расположился к нему. А когда обратился, как к дону Фернандо, он засмеялся, и живо, совершенно в итальянской манере, воскликнул: «О, этто излишком напищенно, лючше пер номе… по имени!»

Выпив за знакомство, мы обсудили лингвистические проблемы, и перешли на инглиш, чтобы не спотыкаться на каждом слове. «Папская» встреча проходила «в теплой, дружеской обстановке» — мы уединились в кабинете, и я торжественно раскупорил заветную бутылочку с коньяком, дожидавшегося распития долгие полвека.

— Морена… э-э… Марина, — по губам Фернандо скользнула хмельная улыбочка, — вся в мать, да и в дядю — бредит театром и кино. Девочка хочет поступать в московский ГИТИС… — он глянул на меня неожиданно трезвым взглядом.

— Никаких проблем! — твердо заявил я.

— Марину беспокоит выговор…

— Пустяки! В Союзе полно актеров с акцентом — прибалтийским, молдавским, грузинским, украинским… Народов в стране хватает! Главное — талант, а он в сеньорите Баккарин чувствуется. Пусть заканчивает школу — и летит к нам. Устроим, как принцессу!

— Не сомневаюсь, Мигел… — дон Фернандо уважительно покивал, оглядывая высоченные потолки, а затем фыркнул, и расплылся. — Вот только дуэнью к bambina mia не приставить! Марина обязательно будет встречаться со своим Базилиу… Нет-нет, — заспешил он, — я вовсе не против, Базилиу хороший парень, нормальный, без червоточин. Тем более, студент престижной «Бауманки». Веру он очаровал, да я и сам всё вижу! У Vasyonka горячее сердце и холодная голова; верю, что он будет беречь мою девочку… Вера родила в двадцать девять. Да, возможно, поздновато…

— Юля родилась, когда Рите было двадцать три.

— Лишь бы не в семнадцать! — пылко воскликнул Баккарин.

— Лично прослежу! — заверил я его, хмуря брови в неприступной суровости.

Хрустальные рюмки сошлись торжественно и звонко…

* * *

Чтобы не запариться, я натянул шубу Деда Мороза, оставшись в одних трусах. Босые ноги болтались в мягких белых валенках, как ботала в колоколах… Ну, лишь бы длинный красный подол прикрыл голые коленки!

Седовласым париком и окладистой бородой меня обеспечила Инна, она же налепила мохнатые белые брови. Шапка… Посох… Мешок с подарками… А где, кстати, мешок? А, вот он…

— Готова, Снегурка? — прогудел я.

— И-ису, Мигел! — восторженно крутанулась Марина Сильва, отрываясь от зеркала.

В голубенькой шубке и серебристом кокошнике, она выглядела до боли очаровательно — сладкоголосая птица юности лишь начинала петь для нее. Правда, золотистая коса не слишком сочеталась с загорелым личиком и жгучими черными глазками, зато контраст придавал внучке Деда Мороза пущую яркость.

«Бедный Базилиу…»

Величаво ступая, я вошел в шумную гостиную, пропахшую хвоей да мандаринами, и сказал гулким басом:

— С Новым годом!

— С Новим годом! — радостно зазвенела сеньорита Снегурочка.

— Здр-равствуй, Дедушка Мор-роз! — лучась, Лея захлопала в ладоши.

— Здравствуй, Лея! — важно пробасил я. — Не баловалась ли ты в уходящем году? Не обижала ли маму с папой?

— Не-а! — воскликнула малышка, и погордилась: — Я котика вылечила! И бабу Лиду!

Наташа засияла не тусклее дочери, а я загудел довольно:

— Ну, молодец! Держи тогда…

Онемевшей от восторга Лее досталась кукла Алёнка, советский аналог заокеанской Барби, да не одна, а с приданым — тючком игрушечных нарядов, и местом жительства — разобранным домиком в яркой коробке.

— Спасибо, спасибо!

— Оставайся такой же хорошенькой и хорошей, Лея!

— Останусь, — рассеянно ответил ребенок, не зная с чего начать: нарядить ли куклу? Или выстроить той жилплощадь?

— Дон Базилиу, я полагаю? — рокотнул я.

Здоровенный Васёнок хотел было спрятаться за спинами Наташи и Риты, но те со смехом вытолкнули его в первый ряд.

— Ну, здравствуй, Вася.

— Здрасьте… — несмело вытолкнул сын.

А я даже загордился — он меня не узнал!

«Талант не пропьешь!»

— Хм… — нахмурились приклеенные брови. — Поставить тебя на стульчик, чтобы ты стишки прочитал? Пожалуй, нет… Стул жалко. Но подарок я тебе припас! Снегурочка, а поцелуй-ка благородного дона! Крепко, но недолго!

Марина засмущалась, мелко просеменила к одеревеневшему Васёнку, привстала на цыпочки, и поцеловала. Парень совершенно обалдел, взгляд у него расфокусировался, а лицо сравнялось цветом с моей шубой.

Снегурочка засмеялась, отступая, и прижалась ко мне. Дед Мороз платонически обнял «внучку», и пошевелил бровями — они зверски чесались.

— Юля, а ты почему второй год не пишешь мне письма?

Старшенькая кокетливо улыбнулась.

— Выросла я, дедушка!

— Да-а, это правда… Ну, тогда вот тебе подарочек!

Ах, с каким удовольствием я следил, как по-детски округлялись Юлькины глаза!

— Ух, ты-ы… — выдохнула девушка. — Сережки! Золотые! С изумрудиками… Ой, спасибо, спасибо!

— Тебе спасибо, красна девица! — ухмыльнулся я.

— А мне за что?

— А вот, смотрю на красоту твою, и радуюсь!

Юля засмущалась, и юркнула за Наташу.

— А ну, — властно затянул я, — подать сюда Маргариту свет Николаевну!

— Здесь я, батюшка, — кротко ответила Рита. Инна, стоявшая рядом, задорно мне подмигнула.

— Ну, что ж тебе подарить? — призадумался Дед Мороз. — Каменьев дорогих, да злата-серебра тебе уже надарено, и мехов, и повозки самобеглой… А-а… — оживился старый, лукаво щурясь. — Знаю! Вот, держи! — я потряс длинным конвертом, и возгремел: — Приглашение для номинантки на церемонию вручения «Оскара»!

И моя женщина, умная, мудрая, ироничная, запищала и запрыгала, как девчонка, хлопая в ладоши. Хотя аплодировали все, а пуще других Инна, как актриса состоявшаяся, и Марина Сильва, как будущая старлетка.

— Спасибо, спасибо! — Рита с силой обняла меня, вытянулась, приникая к уху, и сбивчиво зашептала: — Но… Это же по-настоящему⁈ В Лос-Анжелесе?

— Ну, да, — улыбка расщепила белую бороду.

— А когда? Скоро?

— Где-то в середине марта.

— Дедушка Мороз, я тебя люблю!

— Эх! — крякнул дед. — Кабы не мои годы…

Ритин смех слился с Маринкиным хихиканьем, а часы всё стремительней докручивали стрелки, близя полночь.

Дед Мороз одарил каждого, опосля чего вынул две запотевшие бутылки шампанского, и велел Васёнку:

— Откупоривай, чадо, а мне пора!

Ухода Деда Мороза, похоже, никто не заметил. Дон Фернандо любовался новеньким «Ролексом», Инна и Наташа примеряли новые платья от Алика Зингера, а Лея была поглощена жилищным строительством…

…Мы со Снегуркой живо переоделись, вновь обращаясь в скучных смертных, и Баккарин-младшая спросила, смущенно запинаясь:

— А мне Дьед Мороз подарит что?

— На той неделе, Мариночка, — заговорил я с таинственным видом, — мы сходим в лыжный поход…

— О, в настоящих лижах⁈

— Ага, а потом…

— Прямо на снегу⁈ — не унималась Марина Сильва де Ваз Сетта.

— И прямо, и вдоль, и поперек! А потом я отведу тебя в одно место…

— В какое?

— В Институт театрального искусства!

— О-о… — черные глаза округлились, равно как и дивный ротик.

— Официальные прослушивания и просмотры — в мае, ну, а я неофициально. Покажу тебя Марку Анатольевичу!

— О, Мигел…

— Пошли, Марик, а то без нас отметят, — проворчал я, застеснявшись черного прилива обожания во влажном взгляде.

А из гостиной несся перезвон курантов!

Поплыл, остывая, набат, и гулко ударил колокол.

— Один! — хором закричали женщины. — Два-а! Три-и!

Дон Фернандо плеснул мне с Мариной, и протянул два шипящих бокала.

— Четыре! Пять! Ше-есть!

Хозяева и гости незаметно перетасовались. Донельзя счастливый Васёнок держал за руку Марину, ко мне тискались Юля и Рита, легкими касаниями напоминали о себе Инна с Наташей. Одна Лея сосредоточенно возводила второй этаж.

— Се-емь! Во-осемь! Де-евять!

— Миш! — моего уха коснулись теплые губы Риты. — А приглашение не на одну меня… Там еще и на сопровождающего! Поедем? М-м? А то я одна боюсь!

— Надо подумать, — улыбка оттянула мои щеки к скулам.

— Одиннадцать! Двена-адцать! Ур-ра!

Васёнок с Мариной увлеченно целовались, забыв о шампанском, а мы с Ритой сначала выпили. И этим тотчас же воспользовались Инна с Наташей — они присосались к моим щекам, зажимая в амурных тисках.

— С Новым годом, Мишечка!

Влажные Ритины губы, пахнувшие игристым вином, решительно прижались, закрывая мне рот.

— С новым счастьем!

Среда, 3 января 1996 года. День

США, Аризона, Коронадо

— Сейчас налево, Доби, — голос Синти звучал напряженно, но страха в нем не чувствовалось.

Добан Руни, сидевший за рулем здоровенного армейского грузовика, уважительно кивнул. Валко шатаясь, старенький, но крепенький РЕО М-35 съехал с трассы на узкое запущенное шоссе, уводившее в заросли колючего чаппараля.

Зимой темнело рано, и желтые овалы фар скакали по разбитому асфальту, как будто притягивая тьму со всех сторон. Самым светлым было густо-фиолетовое небо, где догорали последние отблески заката.

— Доби, можно спросить? — кутаясь в теплую куртку, Даунинг нахохлилась, глядя на дорогу.

— Конечно, мэм, — Руни покосился на «командиршу». Синтия не болтлива, зато знает цену справедливости — и ничего не боится. Даже бывалые вояки, обсуждая приказы Даунинг, сначала четко и быстро исполняют их. Потому как убедились — эта леди умна, толкова и смыслит в тактике «герильи».

— Доби… Бывает у тебя так, что ты морщишься, кривишься и думаешь: «Эх, зря я пошел в это ополчение!»

Водитель хохотнул, и задумался.

— Нет, мэм, — серьезно сказал он. — Мысли, конечно, всякие в голову лезут. Разве за ними уследишь? А только мой па всегда учил: «Держись, сын, той стороны, где правда!» Вот я и держусь.

— А то, что нас повсюду Нацгвардия гоняет? — Синти с интересом глянула на Руни.

— Мэм, — Добан снисходительно улыбнулся, — я, конечно, университетов не кончал, но карты знаю не только в покере. Гоняет! — фыркнул он с великолепной небрежностью. — А вы вспомните, где нас гоняли месяц назад — по югу Нью-Мексико! А теперь и в Западном Техасе гоняют, и в Аризоне, и в Калифорнии! И я… Только вы никому!

— Ну, ты же меня знаешь, — бегло улыбнулась Синти.

— Ну, да… — смутился Руни. — Я просто думаю иногда о будущем, и… Ну, представляю себя старым дедом, и как я буду внукам рассказывать про то, как от нас драпали нацгвардейцы… И как ополченцы вступали в Вашингтон! Пустой, брошенный, разграбленный… Зато всех гоняли уже мы, и власть была наша!

— Спасибо, Доби, — пробормотала леди Даунинг. — Знаешь, я долго работала в России, а русские говорят так: «Сила — в правде!»

— О! — воздел палец Руни, и вздрогнул, уловив впереди тусклый свет фар. Они мигнули и погасли, затем мигнули дважды.

— Это Меските, мэм!

— Тормози, и на обочину.

— Да, мэм…

М-35 съехал с шоссе, хрустя гравием, и весь караван из шести машин тоже подался на широкую полосу между асфальтом и шипастыми зарослями.

Синти спрыгнула с высокой подножки. Жмурясь, зашагала навстречу широкоплечему, бритоголовому человеку — слепящий свет фар бил ему в спину, смутно обрисовывая широкое плоское лицо с непременной сигарой, закушенной в уголку тонкогубого рта.

Меските Гомес. Отловить эту лысую бестию мечтает даже Интерпол, да все без толку — знаменитый контрабандист щедр, а вот предателей не прощает. Правда, как шепнули Синтиции друзья в ЦРУ, у Гомеса тоже есть свои принципы. Например, он никогда не тащит через границу мигрантов или наркотики. Брезгует.

— Буэнос ночес, амиго, — негромко сказала Даунинг.

— Буэнос! — ухмыльнулся Меските, выплевывая окурок. — Весь товар со мной.

— Оплата после погрузки.

— Хитра ты, сеньора! — захохотал бандит. — Ладно уж, пособим… Мучачос!

Минуты не прошло, а на пустынной ночной дороге, залитой светом фар и фонарей, засновали десятки крепких парней.

— Винтовки «Галиль», автоматы «Калашникова», — комментировал Гомес, — гранаты, мины, патроны… Китайские ДШК — любой грузовик продолбят насквозь! Танк не возьмут, но гусеницу перебьют в момент. О! А вот от-тличные штучки — русские гранатометы. Вот эти с танком справятся запросто!

— Годится, — кивнула Синти. Вернувшись в кабину, она достала припасенный чемоданчик, набитый долларами, и передала Меските.

— Грасиас! — осклабился контрабандист, и пошагал к своим, небрежно помахивая «дипломатом». Он даже не открывал его — зачем обижать недоверием?

Мигнув фарами, конвой Меските, взревывая дизелями, сгинул за поворотом.

— Прямо, Доби, — велела Синти, усаживаясь на свое место. — Миль через десять вывернем на автостраду.

— Да, мэм!

Грузовик заворчал, трогаясь, и повел караван в ночь.

Вторник, 23 января. День

Аризона, резервация Хопи

Громадные, крутые скалы угрюмо чернели по вечерам, а с утра хранили глубокую красноту, словно напитавшись закатным цветом. И на этом фоне эффектно смотрелась посеребренная зелень полыни — кусты росли клочками, раскиданные по склонам, по наметам песка. Пустыня, а сколько в ней таится красоты!

И тишины… Благословенной тишины…

Синти неторопливо прошлась, отчетливо слыша шорох своих шагов. Ощетиненная опунция и окотилло прятались в междурядьях дюн, а вот заросли чоллы, отливавшие на солнце бледно-желтым, лезли на самые гребни.

Чолла, вся покрытая выростами с короткий банан, усеянными лимонно-желтыми шипами сверху и темно-коричневыми, отмершими колючками снизу, была самым коварным растением пустыни. Недаром ее прозвали «прыгающим кактусом» — сам не заметишь, как подлые зазубренные иглы вопьются в тебя, и обломятся в ранках. Замучаешься вытаскивать!

Синтия глянула в сторону блокпоста. Бурые мешки с песком, припорошенные красноватой «марсианской» пылью, сливались с вершиной холма. Два крупнокалиберных «Браунинга» держали под обстрелом всю долину. No pasaran!

— Баф! — крикнула Даунинг. — Разведи костер, будь другом!

— Да, мэм! — отозвался Баффало Шэд.

Наломав сучьев кряжистого паловерде, он уложил их на изрядную охапку сухой ослиной колючки, и чиркнул спичкой. Огонь занялся, разгорелся, почти не давая дыма. Эгген Харт, хлябая в не застегнутых кроссовках, ловко подвесил начищенный котелок — воду он нацедил в хилом родничке, едва сочившемся из трещины в скале. У походной жизни свои радости.

Оборачиваясь, словно не доверяя дозорным, Синти оглядела далекое устье долинки. Если что, можно уйти Ленточным каньоном, вот только грузовики там не пройдут. Бросить целый фургон, забитый электроникой? Генераторы? Антенное хозяйство? Передвижную телестудию? Ага… «Щаз-з!», как русские говаривают…

Лагерь «боевики», как их обзывали в «Вашингтон пост», устроили впритык к нависшей скале — ряд утепленных палаток под масксетью. Ну, это передовой лагерь, номер один, а в миле отсюда схоронился лагерь номер два, как у альпинистов. А дальше — номер три, номер четыре…

Явится по их душу бригада Национальной гвардии — устанет догонять. Боевики отступят в лагерь номер два, на готовые позиции, и сколько нацгвардейцев уцелеет, пока они доберутся до лагеря номер четыре? Пусть даже в ход пойдут геликоптеры — парни со «Стингерами» приласкают «вертушки». Как тогда, в Дюранго… Два винтокрылых «Блэк хоука» атаковали колонну фур группы «Запад». Они успели выпустить по «Хеллфайру» каждый, разворотив один из фургонов, а вот второй заход не задался — «Стингеры» сбросили с неба обе «вертушки». Они красиво падали — с оторванными хвостовыми балками. Вращались бестолково, чертя в воздухе чадные спирали, пока не грохнулись, распадаясь в клубах огня и дыма — Синти моментально вспомнила «геенну огненную» в аэропорту Кеннеди…

— Мэ-эм! — заполошно крикнул Табат Чанг. — Там шериф! Говорит, важное дело!

— Иду! — откликнулась Даунинг, и заворчала: — Вот, не мог раньше…

Она быстренько накинула куртку — «на улице» плюс пятнадцать, не душно, и поспешила за Тэбби. Следом увязались двое — Меррием Хадди и Добан Руни, оба огромные и молчаливые, надежные, как валуны. Винтовки М-16 казались в их лапищах игрушечными.

Запыленный «Додж» со звездой на дверце стоял поперек дороги, словно передумав разворачиваться. Смуглый шериф в широкополой шляпе и меховой куртке, наброшенной на плечи, сидел на теплом капоте, а его помощники торчали позади, настороженные и неуверенные.

— День добрый, Хесус, — поздоровалась Синти.

Шериф улыбнулся, и спрыгнул, отряхивая штаны.

— Добрый, миссис Даунинг, — он посерьезнел. — Я был в Тусоне и разговаривал с Вудроффом. Знавал этого рыжего прохиндея еще по Форту-Брегг. Я убедился, мэм, что у вас все серьезно, и никто за вами не стоит — для меня это важно. Знаете, если бы вы просто мстили за мужа, я бы понял, и не стал бы мешать, как человек закона. Для меня все эти политиканы с богатеями — паршивые аутло! Но вы бьетесь за справедливость для всех, и… Короче! — резко сказал Хесус Бердуго, морщась от собственной болтовни. — Я на вашей стороне, мэм. Полиция Финикса, Тумстона, Сьерра-Висты, Соноиты, Грин-Велли тоже с вами. И мы не будем держать нейтралитет! Поможем, если надо, — он протянул сложенный вчетверо листок. — Вот, тут номера надежных людей, кому можно доверять.

— Спасибо, Хесус, — Синти ощутила приятное волнение.

— Да ладно… — буркнул шериф. — И вот еще что… Мне тут шепнули, что полковник Роуэлл Сабри, командир 158-й бригады Нацгвардии, в контрах со своим начальством. Так что… Имейте в виду, мэм.

Козырнув, он запрыгнул в джип, а тот будто ждал — мигом развернулся, швыряясь песком, и потянул вдоль красных скал.

И тишина…

Чак Призрак Медведя приблизился бесшумно, как и полагалось индейцу, ставшему на тропу войны.

— Самая лучшая победа та, которая одержана без крови, — негромко выразился он.

— Мэ-эм! — крикнул Баффало. — Кофе готов! И яишенка с беконом!

— Иду, Баф!

Синти шагала, и щурила без того узкие глаза. Она вспоминала слова Сталина. И будто услыхала глуховатый голос советского вождя: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!»

Глава 4

Суббота, 24 февраля. Утро

Карибское море, борт АТАВКР «Ульяновск»

К погонам капитана 2-го ранга Гирин привык еще на «Риге». Там же и звездочки обмыл — всё, как полагается. А потом еще и с Настей отмечал — приятным вечерком, вдвоем, под негромкую музыку Таривердиева… Непоседа «Иваныч» лопал «деньрожденный» торт у одноклассника — какая удача…

Иван встряхнулся, поправляя китель перед зеркалом, но рассудок опять увело. Ах, женщины, женщины… Такие капризные, такие вредные, такие милые и желанные!

Иногда, в минуты «депрессухи», кап-два представлял себя одиноким. Ну, скажем, разведенным… И что хорошего?

Крикнешь в пустые комнаты: «Свободен!» А дальше? А дальше в твою умную голову вползет холодное, морозящее осознание — отныне тобою утрачен смысл жизни…

Да стань ты хоть адмиралом флота Советского Союза! Кто будет гордиться тобой? Кому пищать от восторга?

А ссоры…

Они как гроза — молнии сверкают, ливень хлещет, гром гремит! Зато, стоит прояснеть небу — вся зелень умыта и сверкает росистыми стразами, а воздух со свежим, озоновым привкусом так и льется в грудь… Хорошо!

Гирин ласково усмехнулся, глядя на фото, украсившее каюту — счастливая Настя в красном бикини, в белой офицерской рубашке, накинутой на плечи, чтобы не сгорели, бежит по пляжному песку и хохочет — сверкая зубками, распустив волосы по ветру… А за нею скачет «Иваныч» в великоватых «боксерах» — вихрастый, загорелый… Одной рукой схватился за трусы, чтоб окончательно не слетели, другую тянет к маме, которую никак не догнать…

Это они в Юрмале, в позапрошлом году. Целых три недели только море и сосны…

«Всяко бывает в жизни, — философически подумалось военмору, — но расстаться… Нет, Настенька! Да и что за пораженческие думки⁈ Развод… Расставание… С чего вдруг?»

Нет, ну бывает, что настроение падает в минус! Так, мало ли… И Настеньку можно понять. Месяцами жить в одиночестве, да еще и тревожиться вдобавок — как он там, всё ли ладно?

Муж в море, жена на берегу… Какая уж тут семейная жизнь…

Но ведь за расставанием следует встреча — и сколько любви, сколько чистой, незамутненной радости окатывает обоих, когда он возвращается из похода! Не расстаются ни на свету, ни в темноте, ходят везде, как школьники, взявшись за руки…

Гирин длинно вздохнул. Ничего… Вот выйдет он в адмиралы…

«Ага! — горькая усмешка скривила губы. — А молодость свою куда адмиральша денет? В камеру хранения сдаст?»

Зычный командный голос, донесшийся из коридора, задул мреющие огоньки воспоминаний.

Иван нацепил фуражку, и покинул каюту. Старшинское рыканье, круто замешанное на отборных матах, долетало отгулами. А матросики-то не шибко и напуганы — отвечают бойко…

Гирин усмехнулся вдогонку своим рефлексиям. Дорожку по жизни он одолел трудную, но прямую — от матроса до капитана 2-го ранга. И так ли уж важен пункт назначения? Суть в самом пути.

Уж такое выпало «дао» — нельзя ему без бурь и штилей, роскошных тропических закатов и суровой заполярной хмари, без этой стальной «коробки» — грозной плавучей крепости!

Настенька это понимает и чувствует. Любит. Терпит. Ждет.

Иван раздумчиво провел ладонью по переборке — сбылось загаданное…

Он внимательно следил за флотскими новостями — как спускали на воду атомный авианосец «Ульяновск», как достраивали, испытывали могучий корабль, как перетряхивали весь Северный флот, формируя экипаж.

Вот тогда-то и встала проблема выбора — Гирина поманили должностью командира БЧ-7, но… как бросить ребят с «Риги»? Да и налаженное хозяйство на кого оставишь?

Всё решил один звонок. Ранний, разбудивший Макса и Настю. Иван прошлепал босиком в прихожку, и телефонная трубка заговорила глуховатым голосом контр-адмирала Мехти, командира АТАВКРа.

«Это я тебя искал, Иван, — пробурчал Тахмасиб Гасанович, подпуская в речь легкий акцент. — Мне нужен „бычок“ к эртээсникам. Пойдешь?»

Ну, как тут откажешь?

И кап-два с чистой совестью поднялся на борт «Ульяновска»…

Ох, и громадина! А еще николаевские корабелы «подправили» проект АТАВКРа — убрали носовой трамплин, наподобие того, что выгибал палубу на «Риге». Да и к чему он, если обе катапульты «Маяк» работают исправно и без нареканий?

А курносый трамплин — тот еще гемор. Бедным пилотам приходилось взлетать в режиме «чрезвычайный форсаж», и двигуны работали на износ.

Но для военмора, ухмыльнулся Гирин, это вторично. Главное, что авианосец разом «постройнел»…

Потом подумали спецы, подумали — и добавили четвертый самолетоподъемник. Чуть позже решили истребители разбавить штурмовиками… Так, «рацуха» за «рацухой», строили, строили, и наконец построили! Заскользил по черноморским волнам новый флагман ВМФ СССР…

Тахмасиб Гасанович рассказывал, похохатывая, как корабль миновал Проливы: на Босфорском мосту столпотворение, машины в кучу, а турки пялятся на диво — гигантский авианосный крейсер плавно скользит внизу, и никак не кончится!

Иван усмехнулся, выходя на необъятную палубу. Сам он спокойно относился к той сдержанной мощи, что скрывалась под броней корабля… ну, или выставлялась напоказ, как вот этот строй Су-30К. Привык.

Со сдержанным гулом раскручивал винты, похожие на ятаганы, «Як-44» с «грибом» антенны наверху. Складывающиеся крылья переведены в режим «Поднято и заблокировано», носовое шасси сцеплено с бегунком паровой катапульты…

Гирин невольно покивал: всё же молодцы — работяги с Пролетарского! Поднатужились, сладили свое «разгонное устройство», довели до ума.

Американцам-то что, у них везде юг, а на Северном флоте ох какой минус! Пар замерзал, покрывая наледью и «взлетку», и цилиндры «Маяков», мешая смазку со снегом…

Отмашка — и самолетик ДРЛО пронесся по угловой палубе, комкая воздух под крыльями. Стал набирать высоту, заскользил в вираже…

— Иван!

Гирин четко развернулся кругом, узнавая голос «контрика», как все ласково величали контр-адмирала, и лихо бросил ладонь к фуражке.

— Вот попробуй только! — пригрозил Мехти, щуря глаза и собирая лучики морщинок у век. — Еще раз назовешь по званию — сядешь на «губу».

— Так точно, Тахмасиб Гасанович! — вывернулся Иван.

— Никто ж не видит, не слышит… — заворчал контр-адмирал, складывая руки за спиной, и неторопливо зашагал вдоль линейки «Су-25К». — Говорил с командиром «Атлантической»… 7-я ОпЭск держится подальше от берегов США, чтобы зря не нервировать «вероятного противника». Там сейчас не хилая заварушка, не будем лишний раз провоцировать, ну их…

— А мы, значит, в Никарагуа, Тахмасиб Гасанович? — подластился Гирин.

— Туда, — хмыкнул контр-адмирал. — Будем помогать товарищу Ортеге охранять… этот его… «Большой трансокеанский канал»! Скромники, чалям пох… Для начала пройдем всю «копанку» до Тихого, там покрутимся, и вернемся в Пунта-Агила. Или в Пунта-Агилу? Ну, не важно… Там сейчас пара тысяч наших из «Зарубежстроя» вкалывают, а местных еще больше. Ну, ты же понимаешь — Штатам этот «Большой трансокеанский», как кость в горле! Они же столько «зелени» вложили в Панаму, всю Зону канала оккупировали, даже тамошнего президента посадили, чтобы не мешал, и нате вам! — он поправил фуражку и оглядел горизонты. — Вот же ж… Сказал бы мне кто, лет…надцать назад, что буду с палубы авианосца Карибским морем любоваться — не поверил бы! М-да… В общем, Америка, как в «Известиях» выражаются, нагнетает обстановку — страшно переживает за бедноту, пугает, что у тех последний клочок земли отберут, а цэрэушники под видом «студентов-экологов» учат индейцев, как самодельные бомбы мастерить… Да еще эти «контрас»… Гиждыллах! Сандинисты, вроде, отогнали банды от трассы, но за всеми диверсантами, да провокаторами не уследишь, сам понимаешь… И приказ такой — отвечать жестко!

— Вот это по-нашему! — довольно крякнул Гирин.

Кривоватая улыбочка изогнула скобку седых усов Мехти. Видно, командир корабля хотел что-то добавить, да рукой махнул.

— Ну-у… — затянул он. — Тебя, Иван Родионович, учить — только портить. Вслушивайтесь, всматривайтесь… Бдите!

— Есть! — отчеканил кап-два, благоразумно не упоминая званий.

Сверкая пропеллерами, описал круг в небе «Як-44». В полумиле за кормой разваливали синие волны два крейсера — тяжелый «Дзержинский» — пятый ТАКР типа «Орлан», и ракетный «Комсомолец» — четвертый из «Атлантов», самых мощных неатомных «коробок» советского флота.

Отряд боевых кораблей. ОБК 7-й ОпЭск.

Гирин наметил улыбку. Когда-то он сильно переживал за состав ВМФ, всё ему казалось, что мало у нас боевых единиц. Всё хотелось, чтоб побольше, посильней! А вот сейчас угомонился.

И не в возрасте дело. Просто он рос вместе с флотом СССР. И вот, вырос.

В Николаеве еще два АТАВКРа заложили, однотипных с «Ульяновском» — «Свердловск» и «Харьков». Четвертый, «Тбилиси», строится в Северодвинске.

Спустили на воду последние два «Орлана» — «Жданов» и «Молотов». Уже какая-то основа есть! Могучая основа. Вот, как дослужится до главкома флота, будет ему, чем заняться…

* * *

Сам по себе городок Пунта-Агила размерами не впечатлял, и казался с боку припёкой. Стандартные кубики домов в три-четыре этажа не смотрелись рядом с фундаментальными Восточными Воротами — именно между их циклопических открылков, отлитых в бетоне, заходили в канал суда. А терминалы, пирсы, молы глубоководного порта и вовсе отодвигали жилые районы вглубь суши — пляжи стелились либо к северу, либо к югу от Пунта-Агилы.

В ПМТО, где болталась пара миноносцев проекта «Сарыч», ОБК даже не заглядывал. «Дзержинский» с «Комсомольцем» двинулись к Юкатанскому проливу, а «Ульяновск» терпеливо дожидался своей очереди — в Большой трансокеанский канал плавно заходили гигантские контейнеровозы типа «кейпсайз» или «гранмакс», а за ними тихонько подбирался исполинский балкер, до краев загруженный бразильской рудой. Он сидел в воде так низко, что, чудилось, вот-вот пойдет ко дну.

Пропустив рудовоз, авианосец медленно тронулся следом. Если мерить по ватерлинии, то АТАВКР выбухал в ширину менее, чем на сорок метров, зато палуба раздавалась на все семьдесят пять. Оттого корабль осторожно вписался в канал — с каждого борта до серых бетонных стен оставалось метров семь-восемь.

«Размер шоссе!» — успокоил себя Гирин.

Тем более что «Ульяновск» не продвигался в гордом одиночестве. Впереди распускал буруны чуть ли не весь флот Никарагуа — два стареньких «Корунда» — из советских речных тральщиков, и три сторожевых катера «Дабур».

Ближе к озеру Атланта бетонные стены Большого канала стали опадать, распахивая для глаз не шибко живописные виды — голые пространства красного латерита, перепаханные бульдозерами, да изъезженные «БелАЗами». Опушки тропической сельвы отстояли в полукилометре от «копанки», а то и дальше.

Обочина трансокеанского чуда.

Изредка глинистые пустоши оживляли серые башни и конвейеры цементных заводов, трубы и градирни электростанций, или домики маленьких поселков, где жили смотрители шлюзов и железнодорожники — озеро Никарагуа плескалось выше уровня океана, вот и пришлось строить громады ступенчатых шлюзовых узлов. А проводкой судов занимались электровозы…

Злобным контрапунктом к гудкам и гулам новостройки прозвучал грохот взрыва. В какой-то сотне метров от «Ульяновска» вздыбился красный грунт, мешаясь с курчавым едким дымом. Почти тут же гейзер пенной воды вырос в канале, едва не опрокидывая «Дабур». Взвыла сирена.

— Т-твою ж мать! — прорычал Гирин, рванув с места к надстройке.

Летуны и техники выбегали из недр «острова», перескакивая высокий комингс, и кавторанг едва не врезался в молоденького лейтенанта Пухова из родимой БЧ — русый чуб на голове «лея» трепетал флажком, не упрятанный под пилотку, зато дуга наушников с усиком микрофона болталась, слегка обжимая волосы.

— Товарищ командир! — взвыл Пухов. — Они из гаубиц бьют! И где-то в поселке засел их корректировщик! По нам лупят! Это засада, тащ командир!

— РЭБ! — рявкнул Гирин. — Врубай РЭБ! Чтоб ни один радик не пискнул!

— Есть!

«Як-44» потянул к северу, нащупывая невидимую батарею, а звено «Грачей» уже прогревало турбины, ревя и свистя. Третий снаряд разорвался прямо на палубе, покоцав осколками истребитель, стоявший с краю, а четвертый «подарочек» угодил в бетонную стену шлюза.

Свиристя лопастями, поднялась пара хищных «Катранов» — оба вертолета шли низко, выстригая из воздуха клекочущий рокот.

Иван глубоко дышал, сопя, оглядываясь, ожидая прилетов, но РЭБ сделала свое дело — связь заглохла, и неведомый корректировщик огня безуспешно дозванивался до артиллеристов.

Те продолжали лупить вслепую — вот фугас снес секцию изгороди на задах цементного завода, еще один разворотил пути перед электровозом, загибая рельсы бивнями мамонта…

Гремя и воя, промчался «Су-25К». Взлетел, и тут же заложил вираж, словно догоняя «вертушки».

Выдохнув, Гирин ссыпался по трапу к своим. Он еле удерживал себя несколько последних минут — пускай ребята покажут, на что способны, без его пригляда! И матросы, и старшины, и лейтенант с младлеем… Не девушки, чай, чтоб за ручку водить! И нечего было орать насчет РЭБ, пусть бы сами догадались…

— Товарищ командир! — вскочил старшина Метелин.

Кап-два жестом усадил его обратно.

— Известно хоть что-нибудь?

— Три гаубицы, тащ командир! 155 миллиметров! Похоже, американские, М-198. Палят километров за пятнадцать-двадцать от нас!

— Товарищ командир! — привстал давешний лейтенант, сдвигая наушники. — «Вертушки» вышли первыми! Те сворачивались уже, цепляли орудия на буксир, а их — НУРСами!

— «Грачи» на подлете! — громко сказал кто-то. — Снесут яички!

— Га-га-га! — разошлось, раскрутилось веселое шумство, изгоняя страхи.

Смутно улыбаясь, Иван вернулся на палубу. Вывороченные взрывом термостойкие плиты уже растаскивали, подтягивали запасные. Летуны хором материли «контру», изрешетивших фюзеляж «сушки». А в дымке, стелившейся над дальним лесом, всё лучше, всё четче узнавались штурмовики. Изничтожив противника, «Грачи» возвращались к родному «гнезду».

Гирин хмыкнул: корабль принял бой на суше — и победил.

«Да кто бы сомневался…» — проворчал Иван про себя.

Вздернув руку, он глянул на «Командирские» — час до вахты. Как раз успеет подкрепиться…

«Война войной, а обед — по расписанию!»

Суббота, 23 марта. День

США, Нью-Йорк, аэропорт Кеннеди

«Ил-96» плавно снижался, уминая крыльями плотные слои. Уже и ватное одеяло облаков умахнуло вверх, пряча слепящее солнце. Внизу проплывала Новая Англия, будто подставляясь — самолет «Аэрофлота» шел на посадку.

Место у окна я уступил Рите, а сам подремывал рядом, дисциплинированно пристегнув ремень. По салону гуляли голоса, взбудораженные и беспокойные. Шумели, в основном, наши — группа студентов по обмену; дипломаты, замкнутые, как их чемоданчики «Самсонайт»; важная делегация с «Уралмаша» — и киношники.

Седые лохмы Гайдая маячили над спинкой сиденья впереди, с краю потряхивала крашенными кудряшками Гребешкова — могла ли Нина Павловна отпустить непутевого супруга одного в Америку, в это зловещее логово империалистов⁈

Напротив скучали Боярский, Смирнов с Крамаровым… Проклова, Самохина, Инка… Терентьева сидела отдельно. Словно почувствовав мой взгляд, она изящно повернула голову, и улыбнулась. Я отзеркалил ее улыбку.

Этой зимой мне довелось лечить Нонну — поганый рак груди едва не увел ее без возврата.

«Красивая грудь… — вспомнилось мне. — Упругая, как у девушки…»

Прямо перед нами шушукались Наташа Гусева и Харатьян, а сзади мирно посапывал Синицын, приставленный чекистами — во избежание.

Игорь Елисеевич звания не имел, в отличие от опыта — он и в АПН потрудился, и помощником Андропова, когда тот числился секретарем ЦК. И, как мне нашептала Марина Ершова, успел на меня поохотиться, когда я бегал по Первомайску…

— Небоскребы какие-то несерьезные… — пробормотала Рита.

— Ja, das stimmt, — дремотно промямлил я.

— Немчура! — хихикнула «Лита Сегаль».

— Ja-а!

Да, мне пришлось вылететь в Штаты по гэдээровскому паспорту, как Михаэлю Шлаку.

«Мера безопасности лишней не бывает!» — внушительно сказал генерал армии Иванов, а подполковник фон Ливен ехидно хихикнула, смазав серьезность момента…

Если честно, агенты ФБР меня не пугали. В списке разыскиваемых я не числился, а мои похождения двадцатилетней давности касались лишь местного олигаршонка. Следов нет. Свидетелей не осталось. «Никакого бизнеса, только личное».

По-настоящему тревожила «революция», затеянная вдовой Даунинга. Синти разбушевалась не по-детски — «волнения и массовые беспорядки», как выражались репортеры ТАСС, охватили половину Соединенных Штатов.

Меня здорово заинтересовало наблюдение, высказанное в одном из последних выпусков моей любимой «Международной панорамы» — ополченцы совершали налеты на банки, но жестко противостояли чернокожим мародерам и всякому цветному хулиганью, частенько плечом к плечу с полицией. И рейтинг Синти среди добропорядочного белого населения ракетировал к небу. А, стоило только Си-Эн-Эн вякнуть, обвинив Даунинг в расизме, как половина зрителей отключили канал. Конгениально!

Синтия, заварив всю кашу, поставив Америку на уши, выглядела в глазах обывателя святой и непорочной защитницей, этакой Жанной д’Арк, спасающей нацию от произвола зловещего deep state! Молодчина, сказать нечего. Но нам-то как быть?

Джимми Картер изворачивался, как только мог, лишь бы представить США неколебимой вотчиной свобод, царством стабильности и благополучия. Дескать, всё под контролем, полиция и ФБР бдят, Национальная гвардия отмобилизована и уже подавила мятеж.

Ну, почти подавила… Ну-у, да, в некоторые штаты въезд запрещен… Ну, хорошо, хорошо — в каждом втором штате введено военное положение! Но исключительно для того, чтобы положить конец насилию! А так — всё спокойно, мир и благоволение во целовецех… Не извольте беспокоиться.

Премию «Золотой глобус» вручали? Вручали. Премию «Грэмми» присуждали? Присуждали. Так как же не раздать «Оскаров»⁈

Нет, если серьезно, то прок от метаний и ерзаний Джимми был — американские визы мы получили моментально…

— Уважаемые пассажиры! — защебетала стюардесса, метко стрелявшая глазками. — Наш самолет совершает посадку в международном аэропорту имени Кеннеди!

* * *

Надо отдать должное американцам — они буквально вылизали аэропорт. Убрали все обломки, вывезли тысячи тонн битого стекла, скрученного от жара металла, закопченного бетона. Ударными темпами строились новые терминалы, а на огромной стеле из полированного гранита были выложены имена погибших в страшный день «Кровавого Благодарения» — три с лишним тысячи сгоревших, задохнувшихся в ядовитом дыму, распыленных в губительных пике.

— Все равно, — негромко пробурчал Гайдай, — такое ощущение, что пахнет гарью.

— Ой, лучше не напоминай! — Нина Павловна нервно передернула плечами.

Я обнял затихшую Риту, Инна прижалась сама.

— Тяжело здесь, — вытолкнула Дворская.

— Товарищи! — бодрый голос торопливо шагавшего Синицына словно развеял морок. — Самолет в Лос-Анджелес вылетает или вечером, или утром! Есть предложение переночевать в отеле «Хилтон», а завтра, на свежую голову…

— А лететь долго? — перебил его голос из толпы.

— Пять с половиной часов.

— Ну, тогда конечно…

— Остаемся! Остаемся!

— И правильно! — оживилась Рита. — Летели столько… У меня уже голова раскалывается! А тут еще пять часов лёту…

— А давайте, когда обратно соберемся, в Хабаровск вылетим? — загорелась Аня Самохина. — Потом до Москвы… И выйдет у нас кругосветное путешествие!

— Нет уж! — решительно отрезала Проклова, еще не злоупотреблявшая пластикой. — Хочешь, чтобы я чокнулась в этих самолетах? Меня до сих пор мутит…

— Товарищи, не отстаем! — донесся зовущий голос Синицына.

— Игорь Елисеевич в своем репертуаре! — хихикнула Терентьева, явно злоупотребившая. А то уж больно шикарна…

— Он как экскурсовод! — жизнерадостно подхватила Гусева. — Или старший пионервожатый!

Харатьян глянул на нее с умиленной улыбкой.

— Заметил, — шепнула Рита, — как Димка на «Алису» смотрит?

— Как сладкоежка на пирожное, — ответил я с серьезным лицом.

Инна прыснула в ладошку, а моя «главная жена» рассеянно улыбнулась.

— Пусть у них всё получится, — загадала она желание. — Оба такие романтики…

— Пусть! — согласился я.

Режим «Чего изволите?» продолжал действовать — границу мы пересекли так же, как консульский отдел — мимоходом. Поволокли ручную кладь под новеньким стеклянным куполом, отражавшим и множившим голоса, шаги, дробный шорох чемоданных колесиков.

На стоянке нас ждал трехосный автобус «Пульман» с длиннущим салоном — киношники не заполнили его и на треть. Толстый негр за рулем выпучил глаза, повращал белками, пугая иностранок, передернул рычаг…

Автобус тронулся, и величественно, будто отплывающий корабль, покинул аэропорт. Я, как все, глядел в окно, но словно через некие скептические фильтры. Нью-Йорк оставил по себе недобрую память, так что мне было интересней не глазеть, а высматривать «революционные» приметы.

Целые толпы копов на улицах, причем в «брониках», касках и с карабинами «Кольт М4», были ожидаемы. Однако мне стал любопытен странный маршрут, по которому наш веселый шофер вел громадный «Пульман». Будь он таксистом, я бы заподозрил, что «кэбмен» накручивает километры, дабы вытрясти из пассажира лишнюю десятку. Только все же оплачено!

Чего же черный клоун петли вьет? То на улочки Куинса заедет, то обратно на Бруклин возвращается, удлиняя прямой путь втрое?

Делиться своими подозрениями с Ритой я не стал, но решил, что дело, скорее всего, в закрытых, блокированных районах, где у нацгвардейцев очередная акция. Или, быть может, автобусникам запретили проезд по местам пожарищ, по разграбленным кварталам? Видывал я такие в Интерсети, видывал…

Витрины разбиты, из окон дым, догорают перевернутые автомобили, вся улица завалена битыми телевизорами, разорванными пачками чипсов, россыпями банок с колой… Ветер гоняет мусор, надувает пластиковые пакеты, а черномазые личности, натянув капюшоны, снуют туда-сюда, растаскивают то, что не стяжали раньше, и гадят там, где еще не навалено.

Деволюция.

— Машин мало, — решился сказать я.

— Боятся, наверное, — Рита на секундочку отвернулась от окна, и сказала ласково: — А ты чего, боягуз? Всё будет хорошо, вот увидишь!

— Аллес капут… — пробурчал я.

Автобус пересек Ист-Ривер по Бруклинскому мосту, и выехал на Манхэттен. Ни единой пробки…

Полицейские машины сновали во всех направлениях, иногда под цветомузыку мигалок и вой сирен, а порой в компании «Хаммеров» Национальной гвардии — из верхних лючков широченных джипов выглядывали бойцы, цеплявшиеся за пулеметы.

Легковушки появлялись редко — они или мчались, как перепуганные тараканы, или еле тащились. Огромный мегаполис замер в страхе, выжидая.

Тротуары тоже напрягали — пустынные, не запруженные толпами народу. Стеклянные стены небоскребов рябили листами фанеры, стыдливо прикрывавшими зияния, а в узких переулках-ущельях копились безобразные свалки. Витрины кое-где уцелели — их прикрыли мешками с песком или дощатыми щитами. Говорят, торгаши сами рядились в ополченцев, сбивались в отряды самозащиты, лишь бы уберечь свои лавки от грабителей и вандалов.

Подгнило «Большое яблоко»…

А «Пульман» грузно вывернул на Авеню Америк, и подкатил к огромному «Хилтону Мидтаун». Вход в отель был оцеплен полицией — копы толклись, покачивая черными щитами с белыми трафаретами «SHERIFF».

— Весело у них тут! — оскалился Боярский.

— Леня… — Нина Павловна тревожно заозиралась. — А, может… ну ее, эту Америку? Может, до дому? А?

— Ни. За. Что! — раздельно и яростно выразился Гайдай. — Без «Оскара» я не вернусь!

И гордо удалился к ресепшену, вышагивая, как оживший циркуль. А в гулком фойе гремел голос Элвиса Пресли, звуча проникновенной издевкой:

America!… America!…

God shed His grace on thee…

And crowned thy good with brotherhood

From sea to shining sea…

Тот же день, позже

США, Аризона, окрестности Юмы

Захолустье… Анус мира…

Здесь всегда палит солнце, а о дожде местные чахлые злаки даже не мечтают. Вокруг Юмы песка, и того мало — тутошняя пустыня вздыблена скалами, но не теми, что привыкла видеть Синти — величественными останцами, памятникам самим себе, а несуразными наплывами причудливых форм и расцветок — от грязной охры до бурых и серовато-лиловых тонов.

За бессмысленными нагромождениями древней лавы сверкала вода — это Колорадо проточила себе узкое русло, забывая напоить округу. Ближе к берегу в неласковый грунт вцепилась бледно-зеленая поросль меските, а там, за бурливой пограничной рекой, холмилась Калифорния.

Даунинг ловила зрачками влажный блеск из-под натянутой маскировочной сети. В ее зыбкой тени не убережёшься от жестких лучей, зато и спутники-шпионы не разглядят «инсургентов», даже в инфракрасном свете — теплые человеческие тела словно растворятся среди нагретых камней.

— Борден! — позвала Синти. — Борд! Как там небо?

— Все чисто, мэм! — поспешно откликнулся бородатый «хиппи», стянувший длинные волосы в хвост. — Парни со «Стингерами» дежурят в пяти точках.

— О’кей… — проворчала «стратегиня», взглядывая на мужчин. Редко, когда командиры боевых групп собираются не он-лайн, а вот так, запросто, по-человечьи. — Эгген!

Небритый Харт поднялся с теплой обкатанной глыбы.

— Кто-то платит тысячам негров, — доложил он с отвращением, и его лицо перетянуло косой ухмылочкой, — вооружает весь этот сброд — и науськивает на белых демонстрантов. У тех на плакатах — «Синти в президенты!», у этих — «Власть черным!» Драка плавно переходит в перестрелку, достается и полиции, и мирнякам, а следующим номером программы — поджоги и погромы…

— Как тебе это, Боз? — тряхнула волосами Даунинг.

— Черные прокси олигархов! — зарокотал огромный темнокожий Нигер Боз, брезгливо кривя толстые, вывернутые губы.

Кивнув, Даунинг покусала губу, и легонько шлепнула по раскладному походному столику.

— Предлагаю… как бы перейти в наступление, и сразу по трем направлениям. Группа «Запад» действует в Калифорнии. Сан-Диего, Лос-Анджелес, Сан-Франциско. Группа «Север» активизируется в Лас-Вегасе…

— Ставок больше нет! — хохотнул лысый бородач в косухе, выглядевший хрестоматийным байкером, и тут же побагровел, смутясь.

— … Группе «Восток» поручается Техас. Только помните, что бить надо не по площадям, а по целям. За мерзавцев, творящих беспредел, голосовать не пойдет никто!

— Людей мало в командах, — нахмурился Лонг Коннор. — Симпатизируют-то миллионы, а вот оружие в руки брать не спешат. Дожидаются, пока всё сделают за них!

— Пускай! — холодно усмехнулась Синти. — Пассиву не одержать побед, а победители получат всё!

С громким топотом, скрипя гравием, прибежал Добан.

— Нацгвардейцы! — выдохнул он, запыхавшись. — К востоку от Юмы! Бронетранспортеры, «Хамви», грузовики! Но не двигаются, стоят…

— Ждут? — резко спросила Даунинг. — Готовятся?

— Курят… — растерянно вытолкнул Руни.

Командиры групп переглянулись, а Синтия быстро разложила ящик старого проводного телефона.

— Алло! НП-один?

— Да, мэм! — толкнулось в ухо.

— Нацгвардейцев видишь?

— В километре стоят! Э-э… Вижу «Хаммер»! Два 'Хаммера! На переднем — белый флаг!

— Не стрелять! Парламентеров проводить ко мне!

— Да, мэм!

Синти изо всех сил сжала трубку, чтобы никто не заметил, как дрожат ее пальцы. Если это ловушка, то они дадут бой, но он, скорее всего, станет последним. Перед целой бригадой бывшим фермерам, студентам, докерам не устоять, а отступать некуда…

…Хладнокровно откинув край масксети, в пределы импровизированного штаба шагнул крепко сбитый, кряжистый офицер в камуфляже и черном берете, лихо сдвинутом набекрень. Его загорелое, обветренное лицо свидетельствовало — Даунинг видит перед собой явно не штабиста, погрязшего в тоннах пентагоновских бумаг.

Кряжистый четко козырнул, и отрекомендовался густым, сочным баритоном:

— Полковник Роуэлл Сабри, командир 158-й бригады усиления. Миссис Даунинг, офицеры, сержанты и рядовые бригады выразили общее желание… Мы хотим перейти на сторону Ополчения.

Странно, но слова полковника не взволновали Синтию, хотя даже полевые командиры замерли. Она безмятежно глядела на сверкание Колорадо, и чувствовала, что поднялась еще на один уровень, одолела еще один рубеж в противостоянии с олигархатом.

— Добро пожаловать, полковник, — мягко проговорила Даунинг, оборачиваясь. — Вы очень вовремя. Усилите наши группы в Калифорнии, Неваде и Восточном Техасе!

Глава 5

Понедельник, 25 марта. День

Лос-Анджелес, бульвар Вест-Джефферсон

Вчерашние хлопоты и суета продлились с раннего утра. Актрисы бегали из номера в номер, не доверяя прислуге отеля — сами гладили платья, поправляли прически и красились.

Риту увлекло, закрутило и завертело общее поветрие. Пару раз она мимоходом прижималась ко мне, то ли извиняясь, то ли благодаря, а затем опять спешила улучшить наилучшее и стать красивее себя.

Натурально, мне даже в голову не приходило вмешиваться, ибо угомонить женское естество никому не дано. Еще и Харатьяна удерживал.

«Дима, — внушал я с чувством, — сопротивление бесполезно! Наташа сама успокоится — это в них природа буянит…»

Все наши женщины хорошо подумали еще в Москве, и отказались от вечерних платьев в пол, обошлись стилем макси — на бретельках и с эффектным разрезом.

Рита выбрала черное с блеском и довольно скромным декольте, а туфли на шпильке зрительно удлиняли стройные ножки, хотя они и так стремились в бесконечность…

— Слышали? — голос Боярского с неподражаемой вибрирующей хрипотцей нервно «гулял». — Консульство перегнало новые «Чайки» для нас! Так что, товарищи номинанты…

— Ну, и нормально! — благодушно прогудел Смирнов. В элегантной паре он выглядел партийным функционером. — Советские в советском!

Я молча согласился с ним. Лимузины «ГАЗ-15» получились высокими, как «Роллс-Ройсы» — тоже можно было садиться, не снимая цилиндров — и по-настоящему шикарными.

— Рит, — мой голос прозвучал неуверенно, — а мне с тобой ехать, или…

— Со мной, конечно! — красотка распахнула черные глазищи. — А как еще?

— Ну, я… м-м… не совсем актер…

— Я тоже, Миша! — хохотнул Гайдай, подкравшись. — Но вас стоило бы указать в титрах, хе-хе…

— Приветствую всех! — раздался вдруг еще один знакомый голос, и киношники живо обернулись, узнавая Видова, победительного снаружи, напряженного внутри.

— Олежа! — радостно взвизгнула Проклова, кидаясь навстречу.

Нонна подставила воспрявшему актеру щечку, а Инна благосклонно покивала издали.

— Милостивые судари и сударыни! — по-светски возгласил Олег, храня голливудский лоск. — Кареты поданы!

* * *

Церемония разворачивалась в вычурном концертном зале «Шрайн-Аудиториум», возведенном в мавританском стиле. Архитектурную знойность подчеркивали высокие купола и шеренги пальм, но огромная толпа, теснившаяся с обеих сторон красной дорожки, не обращала ровно никакого внимания на изыски зодчих.

Поклонники, вперемежку с зеваками, вопили, свистели, хлопали в ладоши, встречая звезд, звездушек и звездунчиков.

— Ты у нас похож на Джеймса Бонда, — томно проворковала Рита, суя узкую ладонь под мою пятерню.

— Шон Коннери отдыхает! — поддакнула Дворская.

Я улыбнулся с холодком, вживаясь в роль агента 007. Наша черная, антрацитово-блестящая «Чайка» плавно подкатила к тротуару…

— Приехали! — сипло вытолкнула Инна.

— Все будет хорошо! — подбодрил я девчонок. — Пошли!

И мы пошли…

Говорят, чтобы перевезти знаменитую «красную дорожку», нужно загрузить два грузовика, а целая бригада расстилает ее за пару дней.

Я почему-то думал, что она узкая. Ага… Метров десять в ширину!

Ступаешь по сцепленным коврам темно-алого цвета, и ощущаешь приятство, только надо было постоянно держать в уме, что я чужой на этом празднике жизни.

Не знаю, правда, отчего же так оглушительно взревели фанаты… Потому что узнали «расхитительницу гробниц»? Или оттого, что под ручку со мной дефилировали обе — и «Лита», и «Джейн»?

Знать, и по моей персоне мазнуло светом superstar…

Так я и шагал нескончаемые полтораста метров — под крики, хлопки, треск фотокамер… Почтенная публика сливалась в тысячеглазое «чудище обло», готовое боготворить кумиров — или растерзать их. Sic!

Вдоль красной дорожки торчали, как идолы, статуи «Оскаров» в два человеческих роста, но еще выше задирались операторские краны — церемония шла в прямом эфире.

Войдя в зал на шесть тысяч мест, я облегченно вздохнул, и провел дам на отведенные места в партере — огромная, глубокая сцена простиралась перед нами, пугая и маня.

— Миш! — Рита тревожно затеребила рукав моего пиджака. — Глянь, прическа не растрепалась?

— Волосок к волоску! — успокоил я номинантку.

Если честно, то лишь сейчас, глядя на декорацию с выложенными золотом буквами «OSCARS», я полностью ощутил и размах действа, и его значимость для Риты.

Золотую медаль нобелевского лауреата мне вручали тоже в концертном зале, только в Стокгольме. Разумеется, тогда я воспринимал происходящее сквозь призму иронии, и все же волнение, помню, потряхивало — стать в один ряд с Эйнштейном, Планком, Капицей или Ландау… Тут у кого угодно бабочки в животе запорхают!

Они и сейчас вовсю щекотали меня своими крылышками, до того приятно было, и радостно за Риту. Правда, я виду не подавал, и губы сжимал покрепче, чтобы не разошлись в глуповатой «голливудской» ухмылке — боялся допустить оплошность, и помешать судьбе.

Хотя Ритульке мало что достанется. Даже если кинокартина «Лита Сегаль. Расхитительница гробниц 2 — Священные высоты» победит, обойдя конкурирующие ленты из Франции, Италии, Японии, то Гайдай увезет в Москву лишь единственный «Оскар» — за «Лучший фильм на иностранном языке». Один на всех, как тот, что урвал Меньшов за «Moscow does notbelieve in tears».

И еще не факт, что янки будут честны, и не станут подсуживать «своим», из капстран. «Будут — не будут, плюнут — поцелуют, любят…» Не, не любят в Голливуде награждать «комедийные боевики с элементами эротики», им бы только слезливые драмы хвалить…

— Ladies andgentlemen! — загремел голос Билли Кристалла, здешнего комика и ведущего. — Weare starting!

Из-за его спины выпорхнула напарница, юморная Голди Хоун, и вскинула руки — по залу пронесся шквал аплодисментов…

…Накрутил я себя изрядно, поэтому шуточки Билли меня раздражали. Даже блистательные выступления Майкла Джексона или Уитни Хьюстон «не зашли» — их портило неприятное чувство изнуряющего ожидания. И вот…

— So… Recognized as the Best Foreign Language Film… — ведущий взял паузу, и загремел: — «Lita Seagal Tomb Rider: Sacred Heights»!

Зал взорвался ликованьем, а Рита с Инной набросились на меня, пища и мутузя. Концентрированное счастье в чистом виде!

Я едва углядел Гайдая, ошеломленного и растерянного, взобравшегося на сцену. Из-за кулис, переливаясь в длинном платье, как в серебристой чешуе, вышла Сигурни Уивер. Расточая улыбки, она вручила Леониду Иовичу золоченую статуэтку — тот сразу закогтил взлелеянную добычу. Актриса трясла свободную руку режиссера, глаголила нечто духоподъемное, а премированного хватило лишь на сиплое: «Thank youvery much!»

Гайдай, неуклюже прижимая «Оскара», направился было в зал, но тут Голди Хоун шутливо преградила ему путь, и высоко зазвенела в микрофон:

— For the first time in the history of the Academy Award, Soviet actress Rita Garina wins the Oscar for the Best Actress in a Leading Role!

Зал застонал — и неистово захлопал, затопал, загремел! Многие вставали, аплодируя стоя. Феерия!

Рита сначала не поверила. Бледнея, глянула на меня.

— Это… они о ком?

— О тебе, чучелко! — рассмеялся я, отбивая ладони.

— Иди, иди скорее! — заторопила Инка подругу.

«Лита Сегаль» встала и обворожительно улыбнулась залу. А как она гибко двигалась, как поднималась — нет, восходила! — на сцену…

Я сидел и тихо гордился.

Награду Рите вынес Харрисон Форд — малость растрепанный, с вечной своей лукавой улыбочкой. Разумеется, «Индиана Джонс» не удержался и чмокнул в щечку мою красавицу. А та была как в тумане, розовом с голубым!

Но все же набралась сил для ответного слова.

— Thanks to everyone who was worried about my character, — приятный голос сеялся по всему залу. — Thank you all!

Надо ли говорить, что третий, последний час киношного торжества прошел мимо нас? Нам было не до реала!

«Оскар» гулял по всему ряду, занятом нашей делегацией. Каждый любовно разглядывал и ощупывал статуэтку, а товарищ Синицын горделиво сиял. Обеспечил-таки признание советского шедевра!

Там же, позже

Раздав массу автографов, советские киношники вырвались на свежий воздух. Нас ждал губернаторский бал — и трюфельные кесадильи на дорогущем афтепати Vanity Fair… Но не дождались.

По всему Вест-Джефферсон гульванила и бесновалась черно-белая толпа, шла стенка на стенку. Дергались и рвались из рук плакаты «Sinti — for president!», а затем в демонстрантов на всей скорости врезался пикап «Додж».

Душераздирающие крики покалеченных белых едва прорезали торжествующий рев черных, а толстенный негр в кузове «Доджа» приплясывал, ухватившись пальцами-сардельками за пулемет на треноге, и весело гоготал — его лоснящееся голое пузо тряслось, выпадая из необъятных джинсов.

Углядев киношников, пулеметчик выпучил глаза, и дал длинную очередь — пули срезали листья пальм, расколачивали окна «Шрайн-Аудиториума», а кинозвезды с воплями ужаса разбегались.

Негр просто скисал от смеха, пока телохранители не открыли ответный огонь.

— Ходу! — крикнул я, цепляя Риту с Инной.

С нами бежала Наташа Гусева, ее прикрывал Харатьян. И как же к месту оказались платья-макси! Попробуйте-ка гнать, придерживая руками пышный наряд!

Бледный, растрепанный Гайдай мчался ходульно, одной рукой прижимая к себе «Оскара», а другой таща на буксире Нину Павловну.

Смирнов, пробегая мимо пальм, живо вспомнил военную молодость — вырвал «Глок» из руки убитого полицейского, и открыл огонь. Я не успел разглядеть, удалось ли пристрелить жирного пулеметчика, но пару пуль тому в брюхо «Верзила» таки всадил.

Понимания, куда бежать и как спасаться, у меня не было. От слова совсем. Я просто волок своих женщин подальше от перекрестной пальбы, а войнушка за спиной разгоралась, возводя смерти в степень. Уже и автоматы затрещали, глухо забухали ружья… А нам навстречу, с Саут-Фигероа, неслась другая толпа, угрожающе помахивая стволами и битами!

— Стойте! — испуганно завизжала Самохина. — Туда нельзя!

— А куда можно⁈ — неожиданно грубо заорала Гребешкова.

И тут, как во всяком приличном боевике, жутко заскрежетали тормоза. Рядом, блестя лаком, замерли три «Чайки». Дверца передней распахнулась, и из нее выглянул Рустам Рахимов, как всегда, бритоголовый и смуглый.

— Миха-а! — заорал он. — Эй! Сюда все! Быстро, быстро!

Из второй машины показался Иван Третий, добрый молодец из «Царевичей». Тряхнув соломенным чубом, он выпустил очередь из «калаша» — биты попадали, цокая, а отморозки рванули прочь.

— Ритка! Инка! Садитесь!

Мои запрыгнули в салон, следом юркнули Наташа с Димоном. Вокруг забегал Синицын, истошно крича:

— Леонид Иович! Сюда, сюда! Скорее! Нонна! Елена! Аня!

Обернувшись, я увидел, как к нам несется телохранитель, гоня перед собою Майкла Дугласа и удерживая пистолет в левой руке — правая висела плетью. Исполняя оплаченный долг, он с силой пихнул актера — тот рыбкой сиганул за распахнутую дверцу «Кадиллака». Лимузин с ревом взял с места, а пуля досталась телохрану. Крупный калибр отбросил его, едва не разрывая, и по асфальту заскользил оброненный «ЗИГ-Зауэр».

Я вооружился, не думая. Вскинул пистолет, опуская пальцем рычажок слева, чтобы освободить спуск, и закричал отстающему Боярскому:

— Беги! Прикрою!

Тезка почесал, сгибаясь в три погибели, а я выстрелил навскидку, снимая чернокожего боевика с парой «Узи» — тот аж юлой завертелся, пока не выстелился прямо на красной дорожке.

— Миха-а! — заорал «Царевич». — Все в сборе!

Не отвечая, я нырнул в машину, толкая облегченно пискнувшую Риту.

— Гони!

Умар Юсупов, сидевший за рулем, осклабился — и дал газу. Дрифтуя, «Чайка» понеслась.

— Нас Иванов послал! — радостно проинформировал Умар. — Сказал, чтоб приглядывали потихоньку… Пригодились, скажи?

— Еще как! — ухмыльнулся я.

Запыхавшийся Синицын, ерзавший на переднем сиденье, врубил рацию.

— Я — Первый! — неинтеллигентно рявкнул он. — Громкую связь!

— Второй — Первому, — отозвалась чуток шипящая рация голосом Рахимова. — Все живы, раненых нет.

— Третий — Первому, — быстро ответил Иван. — Все в норме!

— Говорит Первый! Двигаем по Фигероа в Пасадену! Поступили пренеприятнейшие известия… С утра все морские порты и аэропорты по всей территории Штатов закрыты. Дипломатические представительства срочно эвакуируются. Наши дипломаты из консульства в Сан-Франциско едва поспели на судно «Космонавт Юрий Гагарин». США полностью блокированы по приказу из Белого Дома — Береговой Охране придали флотские эсминцы, а сухопутные границы охраняет армия…

Юсупов резко взял влево, и объехал по тротуару автобус, набитый пьяными «потомками рабов», трубно мычавших:

— Black power! Black power!

— Кечирасиз… — обронил спецназовец, валко выезжая на проезжую часть.

— … Радиофонная связь не действует, — одышливо продолжил Игорь Елисеевич, правой рукой застегивая ремень, а в левой удерживая рацию. — Телефонная тоже. Банкоматы кое-где еще работают, но на выдачу строгий лимит. Везде страшные очереди, драки на заправках, толпы грабят супермаркеты… Короче, хаос! Возможно, президент Картер мнит, что тот управляем, но это его особое мнение…

— Съездили, называется! — по рации глухо донесся истеричный голос Гребешковой. Слышно было, как на нее зашикали, однако Нина Павловна не унималась: — А что, неправда? Вот как теперь вернуться? Кто нам поможет?

— Синти! — громко сказал я. — Синти Даунинг! Нам надо срочно ее найти, или как-то связаться!

— Третий говорит, — моментально откликнулся «Царевич». — Насчет самой Синти не скажу, но ополченцы сейчас в Лас-Вегасе!

— Курс всем ясен? — взбодрился Синицын.

— Так точно, — отозвался Рустам, наверняка ехидно усмехаясь.

Умар кивнул лишь, напряженно следя за дорогой — то там, то сям горели опрокинутые фургоны, попадались легковушки с расстрелянными в упор — яркие, сверкающие кузова сквозили пулевыми дырами, а между пробитых шин вытекало черное масло, мешаясь с лужицами крови.

— Через Пасадену — и на Лас-Вегас!

Вторник, 26 марта. Утро

Тихий океан, борт АТАВКР «Ульяновск»

Корабль мирно крейсировал в терводах Никарагуа. Океанские волны благодушно плескали в борт, солнце бликовало, рассыпаясь блестками, а ветер навевал ароматы дальних стран.

Что угодно можно было угадать в теплых порывах — влажную жару сельвы, обволакивающий запах орхидей, или простой и понятный йодистый дух.

Гирин любил, отстояв вахту, выйти на крыло мостика. Просто так — постоять, облокотившись на планшир, лениво глянуть на бирюзовую гладь.

Вахтенному офицеру БИЦ требуется сосредоточение без перерывов, и четыре часа напряга выматывают, как копка огорода на даче у тещи. А тут стоишь себе, бездумно отмякаешь…

На мостике вахтенные, дежурный по кораблю… У руля главный старшина, а Кузьмич дело знает туго…

— Отходняк? — хмыкнул Мехти, закуривая. По терпкой горечи Иван опознал крепкие «Кара-Дениз».

— Вроде того! — хмыкнул кап-два.

— А я всё думаю… — контр-адмирал затянулся, и его гладко выбритые щеки запали, придавая лицу выражение отшельнической худобы. — Не зря ли мы отпустили «Комсомольца»? Американе думают по-своему, для них одинокий авианосец всё равно, что беззащитный сухогруз — подходи, да бери. Или топи… У них тяму не хватает понять, что такое АТАВКР! Полезут сдуру…

— Как полезут, так и слезут, Тахмасиб Гасанович, — прищурился Гирин. — Лично я никак в толк не возьму, зачем они вообще эту блокаду устроили? Как там, по «Маяку», ехидничали: «Задернули „железный занавес“!» Режим «никого не впускать, никого не выпускать»! А смысл?

— Вот-вот… — проворчал Мехти, стряхивая пепел. — Мы их не понимаем, они — нас… Если по логике думать, то Картер, скорее всего, отрезает бунтовщиков от внешней помощи. И, одновременно, не позволяет им уйти «по-английски». И тут главный вопрос даже не о помощи со стороны, а о целеполагании. Кого именно Джимми считает мятежниками? Ополчение Даунинг или «Черную гвардию»? С кем он, собственно, собирается биться? Кому противостоять?

— А вам не кажется, что Картер в панике? Что у него истерика? Да и… Разве там президент что-то решает? Им правит элита!

— А элитой правит «глубинное государство», — подхватил контр-адмирал, и задумался. — Хаос не терпит порядка, и управлять им практически невозможно. Хорошо еще, если Пентагон крепко держит поводья! А если отпустит?

— Тогда пипец, — хладнокровно обронил Иван. — Но… Нет, Тахмасиб Гасанович, хаос не наступает за день. Чтобы стихия смела цивилизацию в огромной стране, нужен хотя бы год. Вспомните семнадцатый! Да и та же Даунинг не допустит развала, а за ней идут миллионы! Хотя… Не знаю.

— Вот-вот…

— Тащ командир! — донеслось из рубки. — Докладывают! Слышат шумы винтов ПЛ! Классифицируют — атомная! Акустик явно слышал шум реактора!

Мехти резво метнулся на голос, следом шагнул Гирин.

— Ак-кустическая обстановка… — вытолкнул вахтенный.

— Акустики! — гаркнул контр-адмирал.

Оператор ГАК «Звезда» затараторил:

— Пеленгую цели! Дальность двадцать пять миль. Дистанция быстро сокращается. Предполагаю торпеды!

Взвыла боевая тревога.

— Внимание! Отражение торпедной атаки! — Гирин оттолкнул вахтенного. — БИЦ — целеуказание на носовые РБУ! Залп по готовности!

— Внимание по кораблю! — рявкнул в микрофон Мехти. — Атака! Доклад акустиков!

— Контакт с подлодкой! — срываясь на крик, доложил «куст». — Предполагаю класс «Лос-Анджелес»!

— С носовых углов! Эхо четкое! Предполагаю шумы двух торпед! Пеленг 80. Дистанция двенадцать кабельтовых!

— На руле — маневр уклонения, право на борт!

Залпово отработали носовые РБУ, засвистев, заревев реактивными факелами. Хищные химеры — помесь ракет с глубинными бомбами — накрыли площадь по указке «Звезды».

Первыми рванули снаряды-отводители — океан вспух пенными выбросами. Есть! Одна из торпед ушла на дно.

Бомбометы отстреляли вторую порцию, и череда подрывов на глубине сделали свое «мокрое» дело — вторая торпеда детонировала.

— БЧ-3! Атака!

С правого борта отворился лацпорт комплекса «Водопад» — шипя рассерженными кошками, в волны плюхнулись ракето-торпеды, и тут же с ревом стартовали, распуская гарь выхлопов.

Унеслись ракеты… «Спрыгнули» на парашютах торпеды…

— Малый ход! Акустикам внимание!

Гирин замер, напряженно ожидая доклада. Рыщут торпеды, рыщут… Кружат акулами на циркуляции…

— Есть поражение! Слышу характерные звуки лопающейся стали… Бурно травит воздух из отсеков…

— Так им и надо, — невозмутимо пробубнил Кузьмич.

Тот же день, позже

Вашингтон, Капитолий

Джон Маккейн всегда считал себя везунчиком, вплоть до вьетнамского плена. Его сбили над Ханоем, и выловили в центре города из озера, чтобы пять лет измываться над гражданином США…

Он теперь не способен руки вытянуть вверх из-за переломов!

Когда русский военспец навестил его в тюрьме «Хоало», то в ответ на яростные проклятья холодно сказал на хорошем, даже изысканном английском: «А чего ты хотел, драный америкашка? Тебя сюда никто не звал! Что, не сработали ваши „три без“? Не вышло безнаказанно бомбить безоружных с безопасной высоты? Ну, так сиди и не вякай! И не мешай местным козлодерам путать тебя с рогатенькими…»

Или это врожденная строптивость помешала вырваться из застенков? Ведь мог же, мог освободиться чуть ли не сразу! Так нет же… «Пусть сначала выйдут те, кто сел раньше!»

Гордо так сказал, благородно… Обрекая себя на годы унижений и мук!

Чуть больше двадцати лет минуло с тех давних и стыдных пор, но тяжкая, жгучая ненависть к поганым «комми» не покидала Джона, засев в нем, как ком не остывающего свинца.

И вроде всё хорошо заладилось на родной земле — тут его и славили, как героя, и орденов с медалями навешали, но стоило вспомнить Ханой — и корчишься в душе… Зато вернулось утерянное везение.

Маккейн легко избрался конгрессменом, а затем и в Сенат пролез, заняв место Барри Голдуотера, такого же ярого антикоммуниста. Но давние обиды требовали большего удовлетворения. Сволочная мотивация…

Как будто пост президента что-то изменит. Хотя… Можно же отыграться на обидчиках, когда твоя работа — Realpolitik!

Джон хмуро спустился на цокольный этаж Капитолия, где ютилась сенатская столовая. Не бог весь что, но гвалт, создаваемый туристами, гарантировал приватность — такой вот парадокс публичной жизни.

Болтон уже ждал его, заняв столик за квадратной колонной, и неторопливо смаковал кофе, поданное в огромной чашке.

— И куда в тебя столько влезает? — забурчал Маккейн, подсаживаясь.

Дипломат самодовольно улыбнулся, поведя усами.

— Тренировка, Джон! Ну, что скажешь?

Сенатор раздраженно заерзал.

— С людьми повстречался, поговорил. Даже демократы вроде бы не против, чтобы я занял место спикера… — он сердито засопел. — Но это ничего не даст! Знаешь, как я хотел? Джимми назначил на место Даунинга… этого…

— Билла Клинтона, — кивнул визави, поправляя круглые очки.

— Его, его… Ну, думаю, хорошее дело — преемственность! Задачка-то простенькая, и решается в два действия. Сначала надо прибавить себе пост спикера Сената, а затем вычесть Билла! Сам же видишь, время какое. Мало ли несчастий случается…

Болтон затряс головой.

— Идея, согласен, неплохая. Но реализовать ее невозможно! Картер никогда не подпишет указ о твоем назначении вице-президентом!

— Так в том-то и дело! — Маккейн шлепнул ладонью по столу. Помолчав, он глянул исподлобья. — Джон… Ты по-прежнему не против стать моим вице-президентом?

— А я не меняю свои предпочтенья, — ровным голосом сказал дипломат. — Знаю, что ты доверяешь мне, и правильно делаешь. Я же все понимаю, Джон! — в его тоне прибавилось горячности. — Самому мне никогда не занять Белый дом, не тот я человек, не гожусь в Первые Джентльмены. Но вот пролезть туда в паре с тобой — совсем иное дело! Так сказать, в одном звене! Ты — ведущий, я — ведомый!

— Наименьшая тактическая единица в наших ВВС, которая из двух самолетов, — добродушно проворчал сенатор, — называется секцией. — Он откинулся на спинку стула, и ухватился за подбородок. — А тебе не кажется, что надо прощупать тех, кто рекрутирует негров в «Черную гвардию»?

— Это опасные люди, Джон, — сверкнул очками Болтон.

— Знаю! — резко сказал Маккейн. — «Черногвардейцы» всего лишь противовес Ополчению Даунинг. Эти твои «опасные люди» боятся победы желтопузой стервы, и тут мы с ними сходимся. Так почему бы мне не стать противовесом самой Синтии?

— Хороший ход… — затянул дипломат, медленно опуская чашку с остывшим кофе. — Хм…

Подумав, Болтон молча протянул руку, и Маккейн крепко пожал ее.

Глава 6

Вторник, 26 марта. Ночь

Калифорния, пустыня Мохаве

«Жильем» нас обеспечил Видов — уже в потемках урчащие «Чайки» съехали с шоссе на ямистую грунтовку, и километров через пять выбрались к городу-призраку, чьи кривые улочки тихо-тихо, будто вечным снегом, заносил песок.

По советским меркам, городок не вытягивал даже на звание поселка — так, десяток строений вразброс. Дома без окон, без дверей — и тишина…

— Тут один эпизод снимали, — повел рукою Олег. — Из жизни Дикого Запада.

«Унылая жизнь, однако, — подумалось мне. — Шибко унылая…»

И местность безрадостная — невысокие голые холмы, плавно переходящие в скучную, плоскую равнину. Птиц не слыхать, живности не видать, только упрямая юкка растопыривала жесткие листья, где не попадя.

Когда-то железные дороги и автострады прошли в стороне от Дизерт-Пасс, и бестолковое селение стало выморочным. Но именно его затерянность и запустение обещали нам спокойствие — уж куда, куда, а в пустыню «Черная гвардия» точно не сунется.

Синицын закрутился, хлопоча.

— Товарищи, документы у всех с собой? — беспокоился он, суетливо, по-птичьи оглядываясь.

— С собой, — проворчала Гребешкова, щелкая замочком сумки. — А переодеться, значит, никак…

Игорь Елисеевич виновато развел руками.

— Никак, товарищи! Возвращаться в гостиницу было просто опасно. Да и… Сгорел отель!

— Холодно! — пожаловалась Нонна, обнимая себя за плечи.

— Костер разводить нельзя! — мигом встревожился чекист. — Ночью огонь далеко видать. Наверное, женщин мы устроим в машинах, там теплее!

— Занимайте места, товарищи женщины, — пошутил Крамаров. — В плацкарте!

— Есть три пледа, — спокойно сообщил Иван Третий. — Один выделим дозорному, и будем дежурить по очереди. Рустам! — окликнул он. — Нашел чего?

— Да так… — откликнулся Рахимов. Его голос глухо доносился из дверей брошенного дома, сколоченного из щелястых досок — как раз сквозь щели просвечивал голубоватый луч фонаря. — Тут что-то типа буржуйки, можно протопить… Но ни одной кровати с пуховыми перинами! Только пол деревянный… Трещит, но держит.

Я поежился — легкий пиджак грел плоховато. Днем-то здесь жарко, а к вечеру пустыня остужается.

— Ми-иш… — растянулся Ритин голос, и я пошел баюкать мою ненаглядную.

— Тепло ль тебе, девица? — заворковал, скрипя туфлями по песку. — Тепло ль тебе, красная?

— Тепло, батюшка, — хихикнула Рита, — тепло, родимый!

Мне удалось присесть на жесткий порожек, и прижаться к ладным коленкам.

— Укладывайтесь, давайте… И запритесь, чтоб не дуло…

— И не тревожьтесь, — в тон мне проговорила Инна, — приключения только начинаются!

— Да ладно, — невесело хмыкнул я, — выберемся как-нибудь.

— Всё будет хорошо, — с чувством молвила «Лита Сегаль», — и даже лучше!

— А иначе просто свинство какое-то получается! — забурчала Аня Самохина, устраиваясь на переднем сиденье.

— «Оскара» не потеряла? — улыбнулся я.

— Ты что! — отзеркалила Рита мою улыбку. — Еле в сумочку запихала…

— Спокойной ночи, девчонки! — пожелал я, вставая, и девчонки ответили квартетом — на месте водителя вертелась Наташа Гусева.

— Споки ноки!

Клацнули, затворяясь, дверцы, и восходящая луна облила их холодным ртутным блеском.

* * *

Огонь гудел и выл, метался в литой печурке, словно пытаясь вырваться. Ржавая «чугунка» исправно нагоняла жар, но стоило отойти на пару шагов, как делалось зябко. Дуло отовсюду — из оконных проемов, из дыр в потолке, из трещин в полу.

Даже охапка сухих кукурузных листьев не спасала — жмешься, пыхтишь, только вот без одеяла, с локтем вместо подушки, не сон наваливался, а тяжкая дрёма.

Поворочавшись без толку, я сменил «Царевича», и закутался в «переходящее» покрывало, брюзжа:

— Всё у нас наполовину… Ляжешь покемарить — укрыться нечем! А укрылся — не ляжешь уже…

— Да хоть не зима! — хохотнул спецназовец. — Бди!

— Есть… — вздохнул я по уставу.

Неяркий лунный свет будто синим инеем покрывал холмы, бликовал на черном лаке лимузинов, и еле выделял из тьмы полуразваленные каркасные домишки.

Я медленно прошелся, чтобы сбросить сонливое оцепенение. Сейчас, когда забрезжила хоть какая-то цель, стало поспокойней.

Определённей.

Влипли мы, конечно, порядком, но ничего, прорвемся…

А случись такое в Африке? Вот где было б нам! Трабл на трабле! Полудикие негры с «калашами», змеи, гиены, мухи цеце…

Америка, конечно, место беспокойное, но разгул анархии еще не вывел цивилизацию окончательно за скобки, да и варварству тут оказывают сопротивление…

А до меня только сейчас дошло, почему именно перед Новым годом, или чуть раньше, «на ихнее Рождество», Синти перешла к «прямым действиям». Мирные обращения к нации, пропаганда и агитация резко сменились «эксами» и боестолкновениями.

Вдова Даунинга со товарищи спасали свои жизни, огрызаясь и отстреливаясь — всё верно, но был еще один момент, который я упускал в своих размышлизмах.

Картер назначил вице-презиком Клинтона, а Рита мне рассказывала, что за эмоции бушевали в Синти, стоило ей услышать, как расправились с Каддафи — и с какой иступленной, злобной радостью визжала Хиллари.

Да тут любой нормальный человек остервенится, а у Синтии хватало причин для жестокой ярости — веских, и более чем уважительных…

Обойдя покосившийся салун, я обнаружил подходящее местечко, вроде завалинки. Двухдюймовые лесины, из-под которых давно выдуло опилки, угрожающе прогнулись под моим весом, но выдержали. Ощутив спиной стену, я потихоньку расслабился, и откинул голову на податливые доски.

Отсюда мне видна дорога, а вон там, к северу, меж двух округлых холмов, растворенных в ночи, проглядывала автострада. Интерстейт-15. Ежели кому придет в голову заглянуть к нам, гостей я увижу издали…

С этой правильной мыслью я опустил веки, да и задремал. Мне даже какой-то сон завиднелся, но его перебил тоскливый вой койота.

— Чтоб ты сдох! — пожелал я лохматому будильнику, и с неохотой поднялся. Часовые не спят…

Утро того же дня

Невада, Лас-Вегас

Блудливый Вавилон ХХ века мы углядели издали — над пологими холмами, над какими-то невзрачными постройками индустриального вида, над зарослями юкки портили воздух грязно-серые и черные шлейфы дыма.

Это медленное, неторопливое восставание клубов гари к блеклым небесам поневоле напрягало, как явный знак большой беды.

Наверное, ночная темнота прикрыла бы закопченные стены высоток, но позднее утро бесстыдно выпячивало отвратное зрелище.

«Чайки», двигаясь с малой скоростью, въехали в Парадайс, пригород Лас-Вегаса, и вывернули на некогда шикарный Стрип.

Пальмовые аллеи шелестели по-прежнему, но казино, кабаре, отели были разгромлены с неистовым пристрастием вандалов и неразборчивостью краснозадых павианов. Словно орда христиан-фанатиков из Средних веков дорвалась, чтобы вволю посокрушать здешние вертепы и капища порока.

Черную пирамиду «Луксор Лас-Вегас» обезобразили, осыпав стеклянные грани, а по двум многоэтажным башням в форме зиккуратов, похоже, стреляли прямой наводкой. Да не похоже, а так и есть — вон, рядом со сфинксом, дымит подбитый «Абрамс».

— Господи! — выдохнула Аня Самохина. — Там мертвые! Много!

Я хмуро оглядел Лас-Вегас-Стрип. Десятки и десятки людей валялись прямо на улице, под пальмами или между столкнувшихся машин. Громадные «Кадиллаки» и «Линкольны» весело блестели исковерканными боками и задранными капотами. Постап.

«Мандалай-Бэй», «Экскалибур», «Тропикана»…

Везде одно и то же — погромы, погромы, погромы… И мертвые тела.

У полицейской машины, рябившей от пулевых отверстий, Умар затормозил, и кивнул за окно:

— Пригодится в хозяйстве…

Он вышел, зорко поглядывая по сторонам, и я тоже выбрался на свежий воздух — сладковатый дух мертвечины пока относило ветерком.

Меня поразила тишина. Мрачная тишина, пугающая и взводящая нервы. Лишь иногда в зданиях напротив что-то грюкало. Выпадало стекло, расколачиваясь о бетон, или шарахалась очумелая кошка.

— Постапокалипсис… — вытолкнул Юсупов.

— Молчи, — буркнул я, — мне первому такая мысль пришла.

Спецназовец улыбнулся мельком, и упруго зашагал к трехосному «Шевроле-Кодьяк», стоявшему поперек Стрипа.

Сразу было видно, кто так усердно перфорировал полицейский «Ниссан» — через борт перевесился белокожий «черногвардеец», а еще четверо его соратников полегли рядом с грузовиком.

Проходя мимо убитых, я позаимствовал пару «Узи». В кузове «Шевроле» обнаружились тугие пакеты одеял, двухведерные бутыли с водой и армейские пищевые рационы.

— Тащим? — обернулся я к Умару, но сзади стоял Рустам.

— Затариваемся, — на удивление серьезно кивнул он.

Мы забили полезным грузом багажники «Чаек», я завернул за грузовик — и услышал негромкий голос:

— Ручки вверьх!

Я резко присел, нашаривая «ЗИГ-Зауэр» под пиджаком.

— Ополченец? — громко спросил я, замечая, что шумок позади стих.

— А тебе какое дельце? — строго спросил голос, пришепетывая.

— Hикакого! Я ищу Синти Даунинг. Мы русские и…

— Русские⁈ — изумился пришепетывающий. — А ну, скажи чего-нибудь по-своему!

— Da poshelti v zadnitsu! — изысканно выразился я, и за купой пальм гулко захохотали.

— Надо же! Первый раз слышу русского! Но не вижу. Да выходь! Меня твои уже на прицеле держат…

— Всё под контролем! — донесся голос Умара.

— Надо же! И впрямь, русские!

Из-за кольчатых стволов пальм вышли двое — медлительный парубок с черной М16 на плече, обряженный в широченные штаны да большеватую куртку, явно с чужого плеча, а за ним — приземистый, кряжистый дед с кудлатой рыжей бородищей.

Правой рукой он почесывал блестящую плешь в венчике спутанных прядей все того же огненного цвета, а в левой сжимал самый настоящий обрез. Дуло смотрело вниз, но на вскидку хватит доли секунды.

— Зачем тебе Синти, русский? — вопросил рыжий, щуря колючие голубые глазки.

— Поговорить.

— Ишь ты…

Той же правой дедуля выудил увесистый радиофон «Моторола» и, вытянув губы, наклацал номер.

— Тут что, связь есть? — вздернул я брови.

— А то… — буркнул рыжий. — У хороших людей всё есть… Алё! Доби? Слышь, тут какие-то русские нарисовались… Где-где… В Парадайсе! Сам же послал…

— Скажите Синти, что здесь Миха! — повысил я голос, и обрез мигом уставился на меня темным убийственным зрачком.

— Ага… Говорит, что он… этот… Мика! Да, мэм, — дед неожиданно вытянулся во фрунт. — Да, мэм, будет исполнено! — и сунул радик мне. — На!

Я нетерпеливо выхватил «мобилу».

— Алло! Синти?

— Майкл! — обрадовались на том конце волны. — Ты в Вегасе?

— И не один! — выдохнул я, ощущая громадное облегчение. — Тут целая группа советских киношников, и моя Рита тут. Они взяли двух «Оскаров», а как эти долбанные статуэтки довезти домой — не ясно!

Радиофон рассмеялся.

— Очень рада тебя слышать, Михаил, и буду рада помочь! Вы на колесах?

— Да!

— Езжайте в даунтаун, на Фримонт-стрит, мы здесь!

— Всё, едем!

Передав деду его «Моторолу», я потрусил к «Чайкам».

— Умар! Игорь Елисеевич! В даунтаун, на Фримонт-стрит!

— По машинам! — мигом повеселел Синицын.

Мне оставалось плюхнуться на сиденье, и крепко поцеловать Риту.

— А меня? — надула губы Инна.

— И тебя…

— И меня! — потянулась Самохина.

Мне пришлось встать, чтобы приложиться к пухлым губкам Анечки. Тут-то и последовала расплата — Рита с Инной больно меня ущипнули.

Глядя в смеющиеся Анины глаза, я скорбно спросил:

— Вот за что, а?

— За попу! — мило улыбнулась Дворская.

— В целях профилактики любви и… — назидательно изрекла Рита. — И чего там еще?

— И верности! — подсказала Инна с самым невинным видом.

* * *

Даунтаун не сильно пострадал, в отличие от увеселительных заведений. Здесь было чисто — ни трупов, ни битых машин…

А потом нам стало ясно, откуда такой «орднунг» — мимо провели колонну пленных «черногвардейцев», скованных тюремными цепями. Побледнев по-негритянски, то есть, посерев, беспредельщики неуклюже брели, волоча носилки, таща лопаты…

Конвойные из ополченцев вели их, держа автоматы на груди, и бдели.

— Вот это я понимаю! — довольно крякнул Синицын, ерзая на откидном сиденье. — Нагадили? Убирайте! Норма-ально…

А в начале Фримонт-стрит и вовсе картина маслом — там на бойцов «Черной гвардии» даже оранжевые комбезы напялили, как полагается опасных преступников обряжать. И «хулиганы, алкоголики, тунеядцы» весьма бойко разгребали завалы мусора и груды битого стекла. Мертвяков, надо полагать, унесли первыми…

Штаб ополчения разместили в отеле «Эль Кортес». На стоянках, бампер к бамперу, почивали армейские джипы и прожорливые, квадратные «Хамви», увенчанные воронеными пулеметами «Браунинг».

Здесь же сновал личный состав — спокойные парни с автоматами за плечом, волосатики и бритые, белые и черные. Единой формы у ополченцев не было, но чаще всего попадались мешковатые «камки» горных и пустынных цветов.

Нас задержали на дальних подступах. Патрульные, малость красуясь по молодости лет, заглянули в салоны «Чаек», весело осклабились, увидав девушек, и выделили место на паркинге.

— Welcome, Russiangirls! — улыбки так и сверкали, будто фотовспышки.

— Many thanks, — чопорно отвечали русские красавицы, выходя с легкой истомой, небрежно поправляя волосы и тайком оглядывая платья — не замарались ли?

Я немножко ревниво приобнял Риту, Инка прижалась сама. Сощурившись, осмотрелся с небрежностью истинного альфы.

— Всё продумано, — негромко сказал Рахимов за спиной, угадав течение моих мыслей.

— Снайперы в соседней высотке… А на крыше наверняка местная ПВО — парнишки со «Стингерами».

— Позиция — так себе, — снисходительно обронил Иван Третий, — но врасплох не возьмешь.

— Что и требовалось доказать, — заключил я.

Миновав внешние посты, мы всей толпой ввалились в обширное прохладное фойе. По всему объему — уставные порядки. Вдоль стеклянных стен уложены мешки с песком, поодаль — пулеметы на треногах…

— Хэлло, Миша! — послышался оживленный голос Синти. — Рита, привет!

Миссис Даунинг вышагнула из лифта, и легко подбежала. Затянутая в камуфляж, обутая в высокие шнурованные ботинки песчаного цвета, с длинными черными волосами, собранными в хвост, она напоминала мне студентку-израильтянку на военных сборах. Правда, узковатый разрез глаз выбивался из знойного семитского образа.

— Привет всем! — Синти вскинула руку, и киношники, растерянные и смущенные, ответили вразнобой. — Не волнуйтесь, все будет хорошо!

— И даже лучше! — поддакнула Инна.

У моих в этот момент произошел некий момент включения, словно невидимый, но неодолимый пузырь, запиравший нас в себе, лопнул, и все барьеры с препонами улетучились. Жизнерадостный смех сотряс фойе, а Инка до того застеснялась, что спрятала лицо у меня на груди, на мятом и грязном пиджаке с подпалинами от искр.

— Пройдемте в наш генштаб! — сделала Даунинг широкий жест. — Есть новости!

Все гурьбой затопали, а Рита, хватая меня за руку, прошептала на ухо:

— Видел, какое у Олега лицо было, пока ты Инку тискал?

— Да не тискал я…

— Да ладно! Его аж перекосило! Хи-хи…

Чертыхаясь в уме и поминая арию Балбеса про султана и трех жен, я первым шагнул в «генштаб» — огромный «Королевский люкс», где, впрочем, ничего в стиле «лакшери» не осталось. Просторные комнаты по-солдатски заставили столами, компьютерами и дисплеями — здесь царствовали худосочные очкарики, мониторившие половину Лас-Вегаса, особенно подступы к городу.

— Прошу!

В «кабинете» у Синти наличествовал стол — одна штука, стул — одна штука, и диваны — четыре штуки в ряд. Их мы и заняли, а Даунинг расселась, забросив ноги на стол.

— Значит, так, — посерьезнев, она перешла на русский. — Ночью нам удалось связаться с Москвой… Как — не спрашивайте, сама не знаю! Дипломатические каналы мы отвергли сразу — болтовня на высшем уровне ничего не даст. Зато в Карибском море, у берегов Никарагуа, плавает… то есть… Ну, в общем, там целая советская эскадра — все газеты ею пугали! И к утру мы вышли на самого Чернавина, главкома ВМФ. Владимир Николаевич обещал помочь. Вот… — Даунинг развела руками. — Ждем!

— Главное, что о нас знают, — внушительно напомнил Синицын.

Синти даже не наметила улыбки, кивнула с серьезным выражением лица, и быстро сменила тему:

— В общем, пока все хорошо! Проблемы будут — ничего, справимся. Поэтому, давайте займемся более насущными делами. Мне очень жаль ваши платья, — лицо миссис Даунинг улыбчиво дрогнуло, — но они совершенно не годятся для «большой прогулки». Впрочем, как и костюмы со смокингами. Мы вас экипируем! И накормим, конечно! Занимайте любые номера, тут по всему зданию и горячая вода, и свет, а я напрягу девчонок, чтобы подобрали по размеру белье, одежду и обувь. И не ждите зря — отдыхайте! Вестей из Москвы может не быть до вечера. Если что, сообщим сразу.

Все настолько устали, да и перенервничали изрядно, что вставать, да еще идти куда-то были не в силах. Синти понятливо кивнула.

— Мы первые дни вообще не спали, — негромко вымолвила она. — Нас гоняли, как зомби в боевиках! Ничего… — усмешка дернула уголок ее тонких губ. — Настоящий боец не тот, кто прет от победы к победе, а тот, кого бьют нещадно, а он встает — и снова бросается в драку!

Я молча вскинул сжатый кулак. Мой жест тут же повторили спецназовцы, Смирнов и Синицын, а за ними и остальные.

Может, кому-то со стороны могла показаться смешной Наташка Гусева, что гордо и смело, закусив губу, поднимала свой кулачок, но не нас. И не ополченцев. Пускай мы и прошли чужую беду по касательной, этого хватило, чтобы не путать пустопорожний пафос с суровой прозой жизни.

— Our cause is right, — вытолкнула Синти, — victory will be ours!

* * *

Мы с Ритой заняли номер для новобрачных, и дрыхли до самого вечера. Проснемся, займемся любовью — и снова погружаемся в глубины сна. Выспались, когда начало темнеть.

Рита притиснулась поближе, и я невольно улыбнулся, чувствуя плечом движение ресниц.

— Моргаешь?

— Угу… Дурные эти американцы… Выстроить город в пустыне, чтобы просаживать здесь доллары!

— Это еще что… Знаешь, чем сюда завлекали в пятидесятых? Тут, километрах в ста на север, находится полигон Меркури. И туристы, прямо из окон гостиниц, могли любоваться «грибами» ядерных взрывов.

— Ну, тупы-ые… Не-е… Задорнов был прав! Ох… — Ритин голос принял несчастный оттенок. — Встаем?

— Ага… — вздохнул я.

— А давай, не сразу… — женские пальчики игриво «зашагали» у меня по животу, щекоча и спирая дыхание…

…Полчаса спустя мы угомонились, сели и потяну-улись… Хорошо!

— Жа-а-аль… — сладко зевнула Рита. — Что нету «молодильного зелья»…

— Да… — согласился я, садясь и распарывая хрустящий целлофановый пакет с серой футболкой. — Нету…

— И Наташки с Инкой не хватает… — затянула миссис Гарина все тем же задумчивым тоном.

— Не хватает… — повторил я, не думая, а затем извернулся, и шлепнул свою спутницу по голой попе. Звонко получилось.

— Ай! — взвизгнула Ритка. — Больно же, наверное!

— Это я любя!

— Ну, всё! Сейчас ты у меня получишь!

Краем глаза я заметил розовую тень. Гладкие сильные руки опрокинули меня на спину, а стройные ноги стиснули бока.

— Сдаешься? — грозно нахмурила бровки Рита, неласковая в позе всадницы.

— Сдаюсь! — кротко выдохнул я, тая коварство, и мгновенно перевернулся, поменявшись местами с «расхитительницей гробниц». — Мне больше нравится сверху!

Побежденная «Лита» сладко улыбнулась, и мы выпали из реала еще на полчасика…

* * *

Уже стемнело, когда нам удалось-таки вылезти из постели. Рита сушила волосы перед зеркалом, а я, на всякий случай выключив свет, приблизился к окну.

Море огней, полыхающее зарево реклам, извергающих неоновый спектр — всё это осталось в прошлом. Нынче Лас-Вегас тонул во тьме.

Лишь несколько отелей на Стрипе переливались, как прежде, и выглядело это жалко и даже пугающе, как безмолвный призыв о помощи.

Жужжание фена стихло, зашлепали одноразовые тапки.

«Сейчас прильнет, — улыбнулся я, — обнимет…»

Рита крепко прижалась к моей спине, сложив руки у меня на животе.

— Это я от страха такая приставучка, — вздохнула она, словно оправдываясь. — Ты рядом, совсем-совсем рядом, и мне спокойно… Нет, не то слово. Не спокойно, а… Да просто хорошо!

— Когда вернемся домой, придется тебя пугать почаще, чтобы не забывала приставать.

— Не надо пугать… Я и так… Пошли?

— Пошли.

Я уже был в комбезе, размалеванном «под пустыню», а «ЗИГ-Зауэру» досталась кобура в цвет песка. Осталось только в ботинки влезть, да затянуть шнурки. Терпеть не могу шнуровку, но «кроссов» на липучках нема. Как говорится, «бери, что дают».

Рита управилась быстрее, и занималась чрезвычайно ответственным делом — осторожно перекладывала «Оскара» в рюкзачок.

— Ты что туда напихала? — фыркнул я. — Платье, небось?

— Ну, не выбрасывать же, — невозмутимо отозвалась кинозвезда. — Дома постираю, и будет как новое. И туфли запихала! Да! Домовитая я…

— Пойдем, домовитая.

Мы вышли в пустынный коридор, и спустились по лестнице. Лифтам я не доверял, электричество могло пропасть в любой момент.

— А Инка одна спала, бедная… — выговорила Рита, ничуть не поддразнивая.

— Думаешь? — обронил я.

— Уверена. А-а, ты про Олега? Нет-нет, Мишенька, они и раньше не спали вместе! Инка к тебе липнет, а с Видовым у нее всё…

Я вытолкнул глубокомысленное: «Хм…»

В фойе тщательно соблюдалась светомаскировка — окна выше уложенных мешков заделаны плотным брезентом, лампы горят через одну.

Наши скучились в сторонке, снова растревоженные. В камуфляже они выглядели непривычно. На спецназе «камки» сидели, как влитые, даже Прокловой, да и Терентьевой комбезы шли, а вот Гайдай смотрелся малость нелепо, да и Гребешкова превратилась в кубышку.

— Как спалось? — стрельнула глазками Дворская.

— Вашими молитвами, — выразился я.

— Не-е! — со смешком протянула Инна. — Уж точно не моими!

— Добрый вечер! — голос Синти перебил болтовню. — Все в порядке, товарищи! Мы приняли через спутник шифровку с авианосца «Ульяновск» — они вышлют за вами два вертолета и дроны… э-э… беспилотники «Симург». Смотрите… — миссис Даунинг раскатала по столу большую карту Техаса. — Отправитесь сегодня же. Обменяем три ваших «Чайки» на четыре наших «Хамви»! Без пулеметов, но с запасом бензина в канистрах. Автострад избегать, насколько это возможно. Через Аризону, вот так… — она провела пальцами по карте. — До Альбукерке, и на юг, по берегу реки Пекос. Дорог там нет… Пробираетесь на юг Техаса, вот сюда — к востоку от Ларедо, на высоты Джеронимо. Геликоптеру лететь дотуда часа полтора, если «Ульяновск» подойдет максимально близко к лагуне Мадре. Но не забывайте о блокаде! Побережье Техаса охраняют эсминцы «Арли Бёрк», так что… Лучше рассчитывайте на два часа полета в одну сторону, а в общем… на дорогу уйдет не меньше недели. Мы вам дадим несколько адресов, где можно будет переночевать, а джипы набили всем, чем можно. В том числе, и армейскими палатками… Ну… Что? Всё, пожалуй.

Даунинг выпрямилась, и неуверенно улыбнулась.

— Спасибо! — с чувством сказал я, и наши женщины принялись тискать главу Ополчения всей стайкой.

— Забыла сказать, — затрепыхалась Синти в их благодарных объятиях, — с вами поедет проводник из моих людей, он хорошо знает дорогу!

Смуглый человек с длинными иссиня-черными волосами, в таком же комбезе, как у всех, приблизился скользящим шагом.

— Призрак Медведя! — узнал я его.

— Хау, — бесстрастно заключил Чак, но обсидиановые глаза отдавали улыбкой. — Poehali, tovarishchi!

Тот же день, раньше

Тихий океан, борт АТАВКР «Ульяновск»

Закат над волновавшейся безбрежностью распалялся все пуще. Огненно-алые полотнища прорывались насыщенной лиловостью, оплывали прозрачными вишневыми потёками, а вот и густые апельсинные цвета засияли кисеей, да с лимонной опушью…

Картинка!

Океан потемнел, гоняя пологие обливные валы, отражавшие всю небесную палитру, но махина авианосца не реагировала на качку. Гирин медленно вдохнул вечерний воздух.

Да, керосинная нотка придала фальши вечернему очарованию.

Вдоль освещенной палубы пробежался «Су-25К». Крепко сбитый «Грач» даже не просел за кромкой взлетки, а уверенно заскользил по воздуху, набирая высоту.

На это крыло мостика, обращенное к «плавучему аэродрому», Иван выходить не любил. Открытое море по правому борту — другое дело, но АТАВКР держал курс на север, и как тогда любоваться буйством красок, что расцвечивают заход солнца?

С глухим, рокочущим свистом зашел на посадку «МиГ-31К» — дальний истребитель-перехватчик. Перемахнув корму, он уцепился в аэрофинишер, и плавно затормозил, прокатываясь, гася инерцию.

— Тащ командир! — донеслось из рубки. — Тут по «Кактусу» перекинули. Получено в семнадцать тридцать по СЕВ![1]

— Ну-ка, ну-ка… — кап-два стремительно покинул крыло мостика.

Молоденький офицер связи протянул ему распечатку.

— Что там? — ворчливо поинтересовался Мехти, появляясь, как привидение, неслышно и незаметно.

— Главком просит оказать содействие — забрать нашу киногруппу на юге Техаса. Приблизительно через неделю.

Контр-адмирал вчитался.

— Ого! — хмыкнул он. — Сам Гайдай! Таких людей, да не забрать… Преступление! О, и Гарина тут… Проклова… Самохина! Ну-у, вообще!

— Ох, и влипли наши «звезды», — пробормотал кап-два, со стыдом задавливая желание похвалиться родством с «самой» Гариной, а потому жестко, злясь на себя, припечатал: — Выручим!

[1] «Кактус» — приемный центр дальней оперативной связи. Входил в узел связи ВМФ «Марево». Возможности центра позволяли связываться с кораблями ВМФ и авиацией в любой точке земного шара.

СЕВ — система единого времени для ВМФ СССР. Обеспечивалась аппаратурой «Сандал».

Глава 7

Среда, 3 апреля. День

Техас, окрестности реки Пекос

Как мы не спешили, а в график не вписывались. Двигаться по широким автострадам было реально опасно — хайвеи тянулись через множество городов и одноуличных городишек, а власть шла чересполосицей. В каком-нибудь занюханном Медоуз-Крик за порядком следил шериф из ополчения, и чужаков привечал сурово — через прицел. Приходилось искать объезд.

Объехали. На горизонте вырисовывается городище с домами выше двух этажей. А там орудуют «черногвардейцы» — тащат всё, что плохо лежит, а хорошо уложенное отбирают силой.

Объезжаем, отстреливаясь. Благо, броня «Хамви» спасала.

Кружили по грунтовкам, а то и вовсе по пустыне.

Дорогу на Альбукерке перегородила баррикада из старых автобусов и сорокафутовых контейнеров, а воинственные граждане сразу, не тратя время, открыли огонь на поражение.

Мы поспешно отступили. Глухими окольными тропами выбрались к Санта-Фе, а уже оттуда двинули к Пекосу.

Трижды нам удавалось переночевать у верных людей — на ферме или в обшарпанных мотелях, а чаще всего искали подходящее место для ночлега — где и оборону можно крепить, и чтобы вода рядом. Там и ставили палатки.

Разводили в яме костры, дабы не выдавать себя, готовили простенький ужин, и ложились баиньки, выставляя дозорных. Тревожные были ночи.

Впрочем, и на ферме старого Сайласа Хатча покой нам только снился. Я с Риткой, Инкой, Наташкой и Аней устроился в дощатом амбаре — на сеновале, куда вела приставная лестница. Девчонки больше всего боялись мышей, но никто не шуршал рядом, а я все прислушивался к ночной тишине, складывая из шума ветра и шелеста листьев звуки подкрадывающихся шагов. Заснул под утро, одолеваемый запахом увядшей травы.

А вот Пекос дал мне выспаться — в здешнюю глушь не совался никто. Стародавние ковбои поминали реку нехорошими словами. Тут никто не жил, даже апачи и кайова не селились на пустынных берегах. Охотой явно не проживешь, если только не считать добычей гремучек — этих ползуче-шипучих гадов было полно, целые ансамбли змеиных побрякушек.

Солнце палило нещадно, а дорога… А дороги не было. Джипы прокатывались по плотному песку, по гравию, порой сворачивая на мелководье, а иногда шмыгали через шоссе — там, где Пекос перекрывали мосты — к западу от Монаханс, или к востоку от Форт-Стоктона.

Останавливались часто. Например, чтобы заготовить дров для вечернего костра. Набирали выбеленный течением плавник, твердый, как кость; ломали сухую поросль меските… И глядели в оба — не извивается ли поблизости мерзкая рептилия?

Крайний лагерь разбили по-над берегом, на песчаном пятачке между скал. Турнули гадов, расставили палатки. Нагрели воды и запарили концентраты, изображавшие суп.

Заснули с мечтой о том, что это наша последняя ночевка на территории «Разъединенных Штатов»…

* * *

Объехав Ювалде, мы погнали по шоссе на юг, чтобы сэкономить время. Вероятно, это было нашей ошибкой, большой ошибкой.

Да, мы свернули с гладкой трассы, не доезжая Ларедо, но по пути нам встретилась колонна точно таких же «Хаммеров», как и у нас, только с пулеметами на крышах — и с четкими надписями по бортам: «Texas Rangers».

Нам очень не хотелось связываться с превосходящими силами противника. Да, именно противника — техасские рейнджеры напрочь отказывались признавать Ополчение, храня верность администрации Картера.

Вроде бы, законная власть, чего нам бояться? Только кто станет разбираться с «русскими шпионами и диверсантами»? Наверняка же Москва поддерживает инсургентов, в смысле, ополченцев!

А «Черную гвардию» Джимми в упор не видит — не с руки ему ссориться с deep state…

— Умар, — вытолкнул я, хватаясь за ручку, — выжми еще.

— Дорожка, блин… — напряженным голосом молвил Юсупов. Левое колесо приняло удар о бугор, и машина подскочила, скрипя и содрогаясь всеми своими стальными членами. — Видишь?

— Вижу, — буркнул я. — А еще мне видать облако пыли сзади. И что-то мне подсказывает, что это не школьные автобусы пылят…

— Онасыны секай! — прорычал спецназовец.

Держась одной рукой за поручень, другой я ухватил рацию.

— Первому! За нами погоня. Предполагаю, рейнджеры.

— Твою ж ма-ать… — интеллигентно выразился Синицын.

— Газу! Газу! Жмем! Девчонки, держитесь!

И началось ралли. Джипы дрифтовали на поворотах… не дороги даже, а колеи, заросшей прошлогодней бурой травой, частенько срезая петли, и ломясь через колючие кусты. Пару раз «Хамви» отрывал от земли все четыре колеса, и ухал обратно, а уж как мы не перевернулись на каменистой осыпи, понятия не имею.

— Вроде в отрыв ушли! — еле выговорил Юсупов.

— И не надейся, — мрачно сказал я, поглядывая в боковое зеркальце.

Клубы пыли все так же клубились за нами, хоть и вдалеке, а стоило догоняющим одолеть скалистый участок и вырваться из душного облака, как проступили те самые буквы.

— Рейнджеры!

Словно подтверждая сей факт, застрекотал пулемет. Очередь прошла стороной, срезая ветки антилопьего куста, да в нас и не целились, просто предупреждали — с развязной куртуазностью гопников.

— Жми!

— Жму! О, те самые места, вроде! Высоты Джеронимо!

Высоты представляли из себя цепочку огромных холмов с голыми плоскими вершинами. Их пологие склоны, заросшие травой и кустарником, порой обрывались неподъемными кручами.

— Говорит Чак! — зашипела рация. — С ходу забираемся на первую высоту! Вторую минуем по левому скату, там есть тропа, и выезжаем на третью! Хау!

— Хау, хау… — бурчал Умар, резко ворочая рулем.

Мотор взревел, заталкивая джип на возвышенность — по бокам с визгами скреблись ветки. Перевал. Глинистая плешь с промоинами.

Скатившись с холма, Юсупов бросил машину к той самой тропе. Тропинке! На ней умещались лишь левые колеса, а правые катили по косогору — возьмешь чуть левее, и загремишь с ускорением…

Девчонки визжали, я и сам замертвел, почти не дыша, боясь даже глянуть на водителя, чтобы не отвлечь ненароком. Опасно подпрыгивая и скрипя, «Хамви» объехал холм, и с ходу, рявкая движком, закатился на третью, самую высокую сопку.

— Тормози!

Внедорожник встал, копотя пылью, а я выскочил из кабины.

— Чак!

— Машины — бампер к бамперу! — отозвался индеец. — Здесь мертвая зона! К северу и к востоку — обрывы, рейнджеры станут атаковать с запада, где мы проезжали, там густой кустарник, и с юга, там кое-где деревья!

— Может, не будут? — с надеждой выдавил Синицын.

— Будут, Игорь Елисеевич, — вздохнул я. — Будут.

— Он уже здесь! — заорал обычно сдержанный Иван Третий.

— Кто? — испуганно заголосила Проклова.

— «Симург»! Беспилотник!

— Помнишь инструкцию? — гаркнул Рахимов, веселея.

— Отправляю «SOS»!

— С дороги! С дороги уйди!

Трусцой я обогнул крайний джип, и выбежал на простор — плоская вершина холма, ровная как стол, охватывала пространство больше стадиона. А среди бурых пучков отзимовавшей травы и свежих зеленых побегов пластал крылья серо-синий «Симург», размерами чуть больше штатовского «Предатора».

— Коды ввел!

— От винта!

В утробе беспилотника родилось басистое дрожание. Хвостовой пропеллер плавно крутнулся, замелькал лопастями и слился в блистающий круг. «Симург» пошевелил элеронами, словно разминаясь, и гул мотора поднялся на октаву. Неожиданно сорвавшись с места, дрон прокатился, разгоняясь, и взлетел, выбив пыль с травы на краю.

Беспилотник не сразу ушел в набор высоты, сначала он отлетел подальше, скользя над зарослями чаппараля, а затем потянул вверх, пока не растворился в жарком небесном мареве.

— У крутых рейнджеров «Хаммер» ушел в кувырок! Ха-ха-ха!

Рейнджеры словно услыхали издевку, и выдали очередь — песок на краю вынесло фонтанчиками.

— Скво — сюда! — ухмыльнулся Призрак Медведя, поводя рукой.

Наши джипы замерли в два ряда, и перед крайней парой Рахимов с Харатьяном живо расстилали палатки и накачивали надувные матрасы. Военно-полевые удобства.

— Мертвая зона? — нервно ухмыльнулась Терентьева, но голос подвел красавицу.

— Да, — серьезно кивнул индеец. — Отсюда — никуда.

Я уже и сам хотел покомандовать, но Смирнов меня опередил. Гвардии старший сержант живо организовал мужиков.

— Видов! Боярский! Крамаров! Арнаутов! Вы со мной, держим подъем!

«Арнаутов? — удивился я. — А-а… Иван Третий! Стыдоба — не знаешь своего же прикрепленного!»

— Миша! — рявкнул Алексей Макарович. — Гарин!

— Я!

— Удерживаешь южный склон! Ты и… Синицын! Гоустбир! Юсупов! Рахимов! Харатьян! Старшим назначаю Рахимова!

— Есть! — откликнулся Рустам без тени улыбки.

— А я? — обиделся Гайдай.

— А вы в резерве! — отрезал Смирнов.

Рустам быстро раздал карабины «Кольт» М4 — укороченную версию штурмовой М16. Стреляет одиночными и очередями.

— Миша! — Рита подбежала, бледная и перепуганная.

— Ты похожа на Вампиреллу, — старательно заулыбался я. — Да все в порядке, Рит! Нам бы час простоять, да час продержаться. Наши помогут…

— Мишенька…

— Лита Сега-аль… На вот, лучше! Это «Узи». С ним спокойнее…

Чмокнув «Литу» в щечку, я почувствовал вкус соли, но увещевать не стал. Пусть поплачет, может, легче станет. Вон, Инка уже ладонями утирается.

Зато потом девчонки соберутся. Они же русские…

— Не высовываться! — яростно крикнул Рахимов, ловя вскрик Видова.

Олег откатился от края, зажимая левое плечо — сквозь пальцы протекла кровь. Проклова кинулась первой — пригибаясь, сжимая в руках полевую аптечку.

— Ну, хоть левая! — бодрился Видов, кряхтя.

Подбежав к обрыву, я мельком оглядел склон, и упал, подполз к каменной, ноздреватой глыбе на кромке. Пуля ударилась с тупым щелчком, и отлетела рикошетом, издавая поганый звон.

— Рустам! — окликнул я, глядючи, как наши бойцы опасливо ползут к «последнему рубежу атаки». — Тут тропка, от валуна наискосок по склону! Вроде пятерых засек… Внизу деревья, выше одна трава, не укрыться!

— Им же хуже! — осклабился Рахимов. Вскочив на колено, он выпустил короткую очередь, и тут же отпрянул. Ответный залп прозудел, швыряясь песком с кручи.

— Бережем патроны! — пробасил Смирнов, экономно пуская короткие очереди.

— Игорь Елисеич! Сколько времени?

Синицын оттянул манжет.

— Без десяти час!

«Время пошло…»

Тот же день, чуть раньше

Мексиканский залив, борт АТАВКР «Ульяновск»

— Товарищ капитан 2-го ранга! — отчеканил лейтенант. — Оператор «Симурга» доложил о прибытии группы на высоту Джеронимо!

Лей был невысокого роста, поэтому изо всех сил прямил спину, и чуть ли не вставал на пуанты.

«Зря он усики отпустил, — подумал Гирин мельком, — они его не взрослят…»

— Всё? — бросил он отрывисто.

— Оператор докладывает об активности техасских рейнджеров! Предполагает штурм!

— Так пусть поможет нашим! — рассердился кап-два.

— Есть!

«Семь бед — один обед! — крутилось у Ивана в голове, пока он одолевал трап. — Семь бед — один обед! Что за дурость?»

Прогрохотала задраиваемая комингсовая дверь, мягко хрумкая смазанными шестернями кремальер. Со света кап-два сунулся в полутемную ходовую рубку. Тревожно подмигивают красные, желтые, зеленые лампочки на пультах. Тихо жужжат приборы, пощелкивает автопрокладчик, бубнят операторы и вахтенные офицеры.

Контр-адмирал гнулся в сторонке, нахохлен и хмур.

— Товарищ командир, киношники на месте! Только там… эти… рейнджеры. Я приказал оператору «Симурга» помочь нашим…

— И правильно сделал! — отрезал Мехти на ходу. Ухватив микрофон, он зачеканил: — Вертолетной группе — взлет! Машины не жалеть!

Первым поднялся в небо ударный «Катран» Ка-52К. Он сделал круг, облетая авианосец, словно красуясь хищными обводами. Следом раскрутилась «Касатка». Ка-60К выбивался из ряда камовских моделей — его поднимали не два соосных винта, а всего один несущий. «Касатка» могла высадить на берег полвзвода морпехов или эвакуировать шестерых раненых на носилках. В общем, киногруппа уместится. Гирин прерывисто выдохнул.

«Рита, Рита, Рита… — колотилось в голове. — Только бы… Разговорчики в строю! Отставить негатив!»

Две винтокрылых машины потянули к недалекому берегу. Следом, прошуршав по взлетке, вспорхнуло звено «Симургов». А «Як-44» уже вился в небе.

— Полный вперед! — лязгал голос Мехти. — Поддерживать оперативный режим ПВО, наблюдать, держать в режиме кругового обзора! Палубные «сушки» — в готовности номер два. Дежурная пара — в режиме ожидания…

«Всё должно быть хорошо! — дал Иван установку судьбе. — Строго обязательно!»

Тот же день, позже

Техас, высоты Джеронимо

Солнце пекло не по-летнему. Я отер потное лицо о сгиб локтя, и не удержался, уложил голову на руку, сбрасывая напряг со спины и шеи. Полегчало.

Стрельба колотила по ушам, приглушая урезанные команды: «Слева!», «Назад!», «Ложись!»

Запекшиеся губы изломились в усмешке, треснув. Я поморщился, слизывая капельку крови. Просто вспомнил команду «Разом!»

Рейнджеры круты лишь в боевиках, а вот с русскими они точно дела не имели. Мы стреляли экономно, пускали короткие очереди по одиночке — то Дима Харатьян вскинется на колено, выстрелит — и ничком в траву, то Рахимов пробежит, паля веером, и падает на третьем шажке. Приучали рейнджеров.

А потом как подскочим все, разом, да по нескольку очередей! Американцы падали на землю, между корявыми стволами гинкго. Страйк!

Рахимов до того вдохновился — ну, или обнаглел, — что ссыпался по тропке вниз, на пару с Юсуповым, а мы их прикрывали сверху. Два или три контрольных — и спецназовцы бегом вернулись обратно, нагруженные трофейным оружием и бронежилетами.

Я не побрезговал, натянул кевларовый доспех. И парой магазинов к карабину разжился. Но это был наш единственный успех.

Синицына тяжело ранило, в живот и в грудь, он лежал без сознания на туго надутом матрасе, а девчонки молились о вертолете.

И тот прилетел. S-70 «Блэк хоук». Проклекотал лопастями, и открыл огонь из 30-мм пушки, прорыл борозду в песке и глине, расчленив крайний «Хамви».

Куда только подевалась моя усталость! Не дай бог эта летучая сволочь задела Риту или… О том, что может быть «или», даже думать не хотелось!

Рейнджеры внизу орали, прыгали, потрясая автоматами, а я вскочил, и выпустил по ним очередь в упор — по прямой, если вниз по склону, до них было метров десять.

«Вот теперь можете радоваться!» — мелькнула мысль.

— Они Ваню уби-или! — донесся крик Самохиной.

Я обернулся, кривясь в беспомощной ярости. «Сикорский», гад, разворачивается…

И тут из-за северного склона вымахнула гигантская серо-синяя птица. «Симург»!

Беспилотник сделал «горку», выжимая из мотора звенящий вой, и спикировал. Ракетка «воздух-воздух» с земли казалась чуть ли не игрушечной, но стоило ей попасть в грузовой отсек «Блэк хоука», рванула не по-детски. Остекленная кабина улетела вперед, толкаемая бурлящим облаком огня и дыма, а все остальное грохнулось на склон.

— Ур-ра-а! — разнеслось над высотой.

«Симург», красуясь будто, заложил вираж. У него из-под крыльев вырвались еще две ракеты — распустив дымные шлейфы, они ударили по штурмующим, подрывая пару «Хаммеров». Задолбила «гэша» — авиапушка ГШ-23БП… И рейнджеры вновь сделали ответный ход.

Я мало что видел со своей позиции. Углядел только, как «Симург» выворачивается в «полубочке», уходя от ракетёшки «Стингер». Не ушел…

— Миша! — крикнул Рахимов. — Помоги!

Рустам оттаскивал раненого Юсупова. Я резво подбежал на карачках, осторожно подхватывая «трехсотого» под колени.

— Бедро, бочина, плечо… — кряхтел спецназовец. — Как бы сустав не перебило… А Макарычу опять в голову прилетело, как в войну. Крамарова в обе ноги ранило, но, вроде, кость не задета. Даже Гайдая посекло… Нина Павловна кудахчет, но ни слезинки. Кремень-баба!

— Девчонки! — пропыхтел я. — Принимайте…

— Умарчик! Умарчик! — запричитала Проклова. — Сейчас мы его… Наташ, бинты!

— Несу!

Отдышавшись, я нашел глазами Риту. Она с Инной рвала на ленты фланелевую рубашку Синицына — бинты кончались.

Сосредоточенные и очень серьезные, «мои женщины» не навевали в этот момент ничего романтического, а их красота воспринималась мною спокойно, даже безучастно.

Не время любоваться.

Заметив меня, Рита на секундочку просияла.

— Миш! Попей водички! Вон, мы последний бутыль открыли… Нет, нет, который рядом! Ага… А той водой мы раны промываем…

Инна подняла голову, смутно улыбнулась мне, обратной стороной ладони отмахивая челку, и вдруг широко распахнула глаза.

— Вертолет! — тонко закричала она. — Наш! Там красная звезда нарисована!

Я стремительно оглянулся. Вдали, над высотами Джеронимо, стрекотала «Касатка», сдувая пыль со столовых вершин.

— Ми-ша-а! — заорал Рустам. — Покажи ему, где садиться! А то собьют!

Взяв с места, я понесся, одолевая стометровку. Восточный край высоты был сравнительно безопасен, сюда ни «Браунинги», ни «Стингеры» не достанут.

Я замахал руками, указывая пилотягам место посадки, а после дулом карабина начертил букву «Н». «Касатка» зависла, руша на меня тугой воздух, и начала опускаться.

Отбежав шагов на десять, я замер с гулко колотящимся сердцем — вертолет был нашим последним и единственным спасением.

«Ка-60К» села, качнувшись, но летчики не глушили турбину. Один из пилотов выскочил, и подбежал ко мне, сгибаясь и придерживая рукою шлем.

— Извиняйте! — прокричал он. — «Катрана» сбили, пришлось подбирать наших!

— Понял! Рейнджеры с той стороны, и у них «Стингеры»! А у нас раненые!

— Побежали! Помогу!

Мы затрусили обратно на позиции, а навстречу уже спешили Рахимов и Харатьян, тащившие Синицына. Следом хромал Гайдай, в обнимку с Гребешковой.

Мы с пилотом отнесли Юсупова, потом отволокли Смирнова — бледный Макарыч был без сознания. Я на ходу, одной рукой, подлечил, кого смог. Усадил в вертолет Риту с Инной, Аню, Наташу, Нонну — и отошел. Пусть Рахимов сам объясняет…

Рустам орал, Рита порывалась сойти под рев падающего воздуха, и я не выдержал. Подбежал, обнял свою, стал кричать на ухо:

— Там сейчас Боярский с Видовым удерживают плацдарм, Харатьян и Чак! А юг оголен! Если мы бросим позиции и полезем в вертолет, то он даже взлететь, как следует, не успеет! Собьют! Улетайте! А мы по-тихому смотаемся!

— Ми-иша! — кричала зареванная Рита. — Я не хочу одна! Я боюсь! Я…

Тут в меня Инка вцепилась… Аня притиснула… Я еле освободился, чтобы обнять «главную жену», поцеловать — и отступить.

— Все будет хорошо, — пробормотал. Слова сдувало ревом.

Рахимов показал пилоту большой палец, тыча им вверх — взлетай, мол, — а я из крайних сил улыбался, глядя на плачущих девчонок, шлепавших ладошами по стеклу.

Изнутри. Вот и славно… Прикроем!

«Касатка» заскользила над вершинами холмов, и даже снизилась — понеслась на юг, к Мексиканскому заливу, забирая к востоку, чтобы не подставлять борт.

А я почесал на запад, где гоготали пулеметы и сухо трещали автоматы.

Боялся ли я? О, еще как! Пуля, она же дура, ей все равно, чью голову дырявить — последней сволочи или доктора наук. Тягостно было на душе, паршиво, но в то же время как-то спокойно и легко.

Я всё сделал правильно! Лишь бы «Касатка» долетела…

Тот же день, позже

Мексиканский залив, борт АТАВКР «Ульяновск»

Залив расстилался между двумя полуостровами-близнецами, Юкатаном и Флоридой, вполне заслуживая звания моря. И оно не пустовало.

Гирин криво усмехнулся — ему было не по себе. Авианосец приближался к берегам США… Советский ОБК вот-вот порвет ленточку нейтральных вод…

— Товарищ командир! «Радио» с «Касатки»! Они забрали наших!

— Слава те!.. — выдохнул Иван.

— Но… не всех, — голос лея упал. — Шестеро мужиков осталось прикрывать отлет… Один «двухсотый»… похоронили. Шестеро «трехсотых», трое тяжелых…

— Понятно, — насупился кап-два. — Докладывать по воздушной и подводной обстановке каждые две минуты.

— Есть! Тащ командир… С «камова» дальнего курсового ПЛ-дозора сообщают… Воздушная цель — пеленг 45, высота пять тысяч, удаление 50! Это Е-2 «Хокай»! Активно фонит. Предполагаю, наводит ударные группы! М-м… Тащ командир! Надводная цель! УДК «Эссекс»!

— Он-то здесь откуда? — удивился Гирин.

— Протиснулся через Панамский, — проворчал Мехти, неслышно возникая за спинами офицеров. — Определить элементы движения цели!

— Начал новый галс! Пересекает наш курс, переходит на правый крамбол ордера…

— Цель воздушная, групповая, высотная, скоростная, пеленг 37, дистанция 80. Скорость восемьсот, подлетное время пять минут. На запрос не отвечает!

— Классифицировать цели! Взять на сопровождение!

— Это «Харриеры» с «Эссекса»! Тащ командир, они резко сменили курс! Фиксируем интенсивный радиообмен…

— На руле — лево два румба! Приготовиться к отражению воздушной атаки. Ракетным и артиллерийским комплексам произвести целераспределение. Готовность к открытию огня — немедленная!

— Тащ командир! «Камов» возвращается! «Касатка»! «Харриеры» идут курсом на «Камова»!

— Цель номер два! — подскочил молодой оператор. — Групповая! Низколетящая! Пеленг 40! Курсом на корабль. Скорость — тысяча двадцать! Расчетное подлетное — пять минут! Классифицирую, как ракеты «Гарпун»!

— Определить порядок и приоритет огневого поражения, — жестко тараторил Мехти. — Провести целераспределение между кораблями в ордере! При входе в зону поражения цели уничтожить!

Гирин вспотел, чувствуя себя человеком-оркестром. Надо было одновременно смахнуть с неба «Харриеры» и отбиться от клятых «Гарпунов». Но, напрягая свою группу РТР, он как будто расслаблялся душой.

А корабль почти незаметно вздрагивал и приседал, выбрасывая из носовых шахт стремительные двухтонки «фортовских» ракет-перехватчиков. Палуба будто взрывалась чадными клубами, просвеченными оранжевым цветом стартовиков С-300. Громыхнули маршевыми струями, унеслись, вытягивая и загибая дымные выхлопы…

— По пеленгу 40 осталось только три цели!

— БЧ-2! Произвести селекцию. Взять на контроль АК-130 и ЗРК «Кинжал»!

— Низколетящие с пеленга 45 входят в ближнюю зону ПВО!

— АК! Стволы на пеленг! Расчеты ЗРК — готовность!

Отработал «Кинжал» — «зарезал» противокорабелку. Заколотились скорострельные орудия, свивая трассирующие плети.

— Цель входит в мертвую зону!

— Поставить ложную! Снаряды залпом в точку!

Лопнул последний «Гарпун», распадаясь излетными ошметками, вспенивавшими фонтанчики на волнах.

— Цель номер один… Поражена!

— Тащ командир! «Радио» с «камова»! Просят посадки!

— Посадка по системе «Привод-В»!

Авианосец усмирял клокочущую мощь, описывая циркуляцию, лишь чиркнув краем границу США. «Дзержинский» с «Комсомольцем» повторяли маневр флагмана.

«Хокаи», «Орионы», «Проулеры», роившиеся на горизонте, как мушня над вареньем, медленно успокаивались.

Пронесло…

«Отогнали» русских…

Тот же день, чуть раньше

Техас, высоты Джеронимо

Я вставил последний магазин, и обессиленно привалился к сдувшемуся колесу «Хамви». Странная закономерность войны: чем сильнее усталость, тем выше ожесточение.

Самое удивительное, что никого из нас не ранили, по крайней мере, серьезно. Боярского чиркнуло по плечу рикошетом — пуля щелкнула по «моему» валуну, расплющилась в злобного металлического «паучка», и разодрала тезке кожу до крови.

Видову опять «прилетело», царапнуло ту же левую, а Рахимова я сам перевязывал остатком бинта — Рустам заработал сквозное в предплечье.

«Фигня! — морщился он. — Я с обеих рук стреляю!»

Минут двадцать прошло, как улетела «Касатка», и тут рейнджеры решили сменить позицию — их джип въехал на соседний холм, чтобы садить по нам из пулемета.

Наверное, эти крутые ребята подзабыли, что мы-то на горе. И вообще — русские. А, значит, дожидаться, пока они гальмуют на склоне, не станем.

По «Хаммеру» мы ударили из шести стволов. Джип заглох, и скатился вниз, пару раз перекувыркнувшись. Если бы эту сцену снимали в Голливуде, то должен был грохнуть бензобак, плюс огненная туча восклубиться, да так, будто рванула цистерна с горючим…

Победа! Маленькая победка, но для меня — неприятная. Пока я помогал своим дырявить «Хамви», к моим позициям у южного склона подобрался чужой.

Это был пожилой, но крепкий мужчина с коротко стриженными седыми волосами и спокойным взглядом синих глаз. Аккуратно подстриженные усики придавали его лицу изысканность идальго. Было похоже, что этот моложавый тип работает на правительство — комплект из ладно сидевших, основательно потертых джинсов и довольно свежей голубой рубашки дополнял бронежилет, похожий на толстую жилетку-безрукавку.

Тип поднял руки и негромко сказал:

— Меня зовут Хартнелл, Пегготи Хартнелл. Спецназ ЦРУ. Но вам, Майкл, беспокоиться не о чем — наша группа работает на Синтию Даунинг. Позовите Чака, он должен помнить меня.

Призрак Медведя явился сам — вышагнул из-за гнусно чадящего джипа, и замер.

— Пег? — вытолкнул он. — Это ты, капитан?

— Полковник, Чак! — ухмыльнулся Хартнелл. — Я опущу руки?

Индеец махнул стволом «Узи» — опускай, мол.

— Внизу — Рейф Фолви и Текс Уорд, — быстро заговорил полковник. — Если что, они придержат рейнджеров. Спускайтесь вниз, и дуйте до пекановой рощи, а я отвлеку техасцев. За рощей, в низине между крайних высот Джеронимо, стоит черный «Шевроле-Тахо». Вот ключи, — он качнул брелоком, и перебросил его на травку, поближе ко мне — учел, что я не стану ловить незнакомый предмет, вдруг он взрывоопасный. — А дальше… Как карты лягут.

Призрак Медведя колебался секунды две. Кивнул, и свистом подозвал остальных. Все были только рады уйти, а нахмурившемуся Рахимову Чак сказал спокойно и серьезно:

— Этому бледнолицему я обязан жизнью и свободой.

— Ну, тогда… — затянул Рустам. — Ходу!

Полковник Хартнелл перехватил «лишний» автомат Гоустбира, и бегом скрылся за джипами. Вскоре продолбила короткая очередь. В ответ ударили сразу два или пулемета — достали мы рейнджеров!

— За мной! — обронил Чак, ступая за край.

Я сбежал следом, поглядывая под ноги. Меня напрягли смутные фигуры среди стволов, изрядно подранных пулями, но индеец лишь мимоходом шлепнул пятерней в подставленные ладони незнакомцев. Будем считать своими…

Как мы сбегали по крутому склону и неслись к роще — это отдельная тема. До сих пор понять не могу, как мы с этакой кручи не навернулись!

Помню, скачу и думаю — это всё правда? Или мы бегом окажемся в заднице еще большей глубины и вони? Даже когда плюхнулся на переднее сиденье «Шевроле», а Призрак Медведя юркнул за руль, меня не покидало боязливое: «Ща как подзорвется…»

Однако мотор крутнулся, и заработал, заурчал басом. Рыкнул — и понес джип… Куда? Знать бы… Как карты лягут.

Глава 8

Четверг, 11 апреля. Утро

Зеленоград, Южная промзона

За тридцать лет Научный центр вымахал вширь и ввысь — прирос стеклянным кубом штаб-квартиры «Совинтель», да точеной призмой филиала «Центрпрограммсистем», любовно прозванной «доминошкой». Отсюда шла «советская экспансия», захватывая рынки микроэлектроники не только по всему «глобальному Югу», но и конкурируя с «цивилизованным Западом». Тут, в современных архитектурных объемах, реализовывались воистину безумные идеи и верстались самые фантастические планы.

Наташа Ивернева бывала здесь редко, а на совещание у генерального директора и вовсе попала впервые.

— Новый проц «Байкал-3» выполнен по 280-нанометровой технологии и состоит из четырех с половиной миллионов транзисторов, — гордо вещал Старос. — Разумеется, наша SELENGA… м-м… карта расширения с VIRGE… стала еще шире и течение ее, хе-хе, убыстрилось. Наташа?

Ивернева вздрогнула, выплывая из тяжких дум. Она глянула за огромное окно, где печально качались под ветром тонкие голые березки, обвела глазами собравшихся на совещание мужчин, молодых и постарше, местных «старосят» и пришлых. Все смотрели на нее с доброжелательным вниманием — и с немалым удовольствием.

Сознавать себя красивой — приятство само по себе, а когда на тебя глазеют… Это как безмолвное подтверждение — твои внешние данные выше всех похвал!

— Да, Филипп Георгиевич, — покладисто сказала Наташа, кончиками пальцев поправляя челку, и сладко улыбнулась. — Я сейчас вспомнила 3-D форум в Берлине… Зацепилась языком с коллегами из «Индастриал Лайт энд Мэйджик». Они делали компьютерные анимации Спилбергу для фильма «Парк Юрского периода», и я, как говорится, с глубоким удовлетворением узнала, что велоцирапторов и птиц-птеродактилиц американцы рисовали на рабочих станциях «Байкал»!

Совещание озвучилось довольным ропотом.

— Штатовская «Силикон Грэфикс» пыталась им втюхать свои «ириски», да еще впятеро дороже, хотя наши «Байкалы» превосходят хваленые «ИРИС Индиго» по целому ряду показателей. И тут надо сказать большое спасибо Линусу — его операционка «Ампарикс» буквально одушевила «Байкал»!

Линус Торвальдс с детским изумлением вытаращился на Иверневу, рдея, как маков цвет. Ведь он с Наташкой и прочими «томб-райдершами» регулярно лаялся — те совершенно измучили его своими «мелочными придирками» к дизайну операционки! Особенно лютовала Наталья — по ее мнению, представленный прототип ОС был чересчур топорным, прямо «мечта Собакевича».

Линус Гоголя не читал, поэтому переписывал графическую оболочку несметное количество раз, пока капризная троица НИР — Наташа, Инна, Рита — не вынесла вердикт: «Ну, вот, можешь же, когда захочешь!». В итоге «Ампарикс» вышла не только функциональной, но и действительно красивой.

— И я даже подумываю, — Ивернева небрежно отмахнула косу за плечо, отчего груди заметно качнулись, — как бы вставить в полнометражный художественный фильм сцены, не отличимые от реальных съемок, сгенерированные на «Isidis» по моделям «живых» актеров.

— Хм… — задумался Старос. — Это было бы круто! Really!

— Todella! — энергично кивнул Торвальдс.

А сумрачная тень за окном истаяла под солнечными лучами. Березки больше не тряслись под ветром — замерев, они будто нежились на свету, готовясь зеленеть.

— Юрий Иваныч, — гендир по-медвежьи повернулся к Манину. — Чем порадуете? Как поживает ваше квантовое чудо-юдо?

— Филипп Георгиевич, — тонко улыбнулся профессор, — я математик, и для меня квантовый компьютер — абстракция. Даже та его математическая модель, которую я разработал, использует лишь самые общие квантовые принципы, вроде параллелизма или запутанности, не предрешая физических реализаций. Тогда, скажем, модель эволюции есть унитарное вращение в конечномерном гильбертовом пространстве, а модель виртуального разделения на подсистемы отвечает разложению пространства в тензорное произведение… — он смешался, и прочистил горло. — К-хм… Если в двух словах, то роль проводов обычной ЭВМ в квантовом компе играют кубиты — квантовые биты, а роль логических блоков исполняют унитарные преобразования. Что же до физических систем, реализующих кубиты, то ими могут быть любые объекты, имеющие два квантовых состояния: поляризационные у фотонов, или электронные у изолированных ионов… Кстати, наша группа использует как раз ионы в вакуумных ловушках Пауля, и… — профессор замялся. — Пока что нами создан двухкубитовый квантовый процессор…

— Пока! — насмешливо фыркнул Старос. — Поздравляю вас, Юрий Иваныч, с победой! Really!

Присутствующие задвигались, захлопали, а Наташа притихла, остро сознавая собственную малость. Хотя…

Вон, даже Марк Петрович, доктор технаук… Заметно, с каким трудом Гальперин продирается сквозь «квантовые суперпозиции»!

«А у меня есть моя „Исидочка“!» — взбодрилась Ивернева.

И ей этого вполне… как там… quantum satis!

Тот же день, позже

Зеленоград, площадь Юности

Наташа неторопливо шагала мимо расплывшегося супермаркета «Универсам», пристроенного к кирпичной высотке. Старожилы Зелика прозывали ее «профессорской башней», а то и вовсе «дворянским гнездом». Их тут было несколько, возведенных у самой площади. В стороне, за парком, поднимались белые трапеции сорокаэтажников, но, некогда элитарные, «башни» все еще не утратили своей статусности — многих привлекала удобная, продуманная планировка. Вон в той живет Мишина мама…

Ивернева грустно вздохнула.

«Мишенька…»

Последние годы стали самыми-самыми счастливыми! И пусть ее встречи с Мишей редки, но тем они ценнее, тем ярче — и выше серой плоскости буден. А любовь не кончается…

— Наташенька, здравствуй!

Девушка узнала радостный голос, и смущенно обернулась. Даже в пятьдесят с хвостиком Мишина мама сохраняла изящество фигуры — и талии, и высокой груди, а модный плащик не прятал стройных ног. И вряд ли так уж сильно повлияла на бабушку любимая внучка! Скорее, у Лидии Старос сработал тот же молодильный эффект, что и у Инны Дворской — обе девять месяцев вынашивали маленьких целителей…

— Здравствуйте!

Лидия Васильевна ласково обняла мамочку Леи.

— Покрасне-ела! — шутливо сказала она. — Чуешь вину! Ты почему не заходишь? А Леечка где?

— Лея в садике, — заулыбалась Наташа, — она мне строго-настрого запретила забирать ее раньше полшестого.

Мама Миши рассмеялась.

— Да-а, эта крохотуля всех школит и строит! «Деда Филя» уже сам подлизывается — станет на четвереньки, изображая коняшку, и кругами по всей гостиной! Лея кричит: «Но! Но-о!», а Фил: «И-го-го!» Сфотографировать бы, и всему вашему «Совинтелю» показать гендира!

— Не надо! — хихикнула Ивернева. — А то загордится еще!

— Лея?

— Филипп Георгиевич!

Отсмеявшись, Лидия Васильевна решительно взяла под руку Наташу, и повела к себе.

— Пошли, пошли! Признаюсь по секрету — из Мишиных женщин я больше всего тебя люблю! И не красней! Понимаешь… Инна хорошая, да и хороша, но я чувствую в ней нечто скрытое… Ну и, поневоле, испытываю недоверие. Пускай и легкое, но все равно же — тень! Вечно в Инне какая-то недосказанность…

— А Рита? — пробормотала Ивернева, семеня рядом. — Разве…

— Рита — очень умная девочка, — задумалась Лидия Старос, пружинисто шагая к подъезду. — И очень красивая. И ведь настоящая звезда! С годами она не растеряла, а накопила женскую силу… М-м… Как тут сказать, не знаю… Понимаешь, есть девушки простые, как бы открытые настежь, а вот, чтобы сблизиться с Ритой, нужно преодолеть определенную черту. Сама видела какую-то хронику с кинофестиваля в Париже… Риточка блистает, и тут — Ален Делон! Шестьдесят лет, но все еще красавец-мужчина. Хотел «Литу Сегаль» в губы чмокнуть — и заробел, только ручку поцеловал!

Женщины вошли в лифт, и дверцы плавно сомкнулись.

— Знаешь, мне кажется, что только перед Мишей Рита способна раскрыться полностью, отдаться ему вся… Как и ты, Наташенька. Правда, — Лидия Васильевна лукаво улыбнулась, — не знаю уж, как вы делите Мишу на троих… Молчу, молчу! — рассмеялась она, поднимая руки. — Ты так мило краснеешь! Сто-оп… А чего это у тебя глазки красные? Ты что, плакала?

— Я… Да нет… — замямлила Ивернева, вышагивая на этаж.

— Ой-ё-ё, ёжечки ёё! Ната-ашечка… — пришел черед румянится самой Лидии. — Ну, что я за дура такая! Памяти совсем нет! Миша же звонил сегодня ночью!

— Правда⁈ — сильно вздрогнула Наташа, чуя, как разворачивается в ней горячее счастье. — Он живой, живой!

У Мишиной мамы, у самой слезы навернулись на глаза.

— Живой, Наташенька, живой… — заворковала она, и всхлипнула. — Ох, а я иду, главное, смеюсь, радуюсь… Нет, чтобы сразу сказать… Заходи! Хоть чайку с тобой выпьем!

Ивернева переступила порог следом за хозяйкой.

— И ты не переживай, что Миша не тебе звонил, — донесся голос Лидии Васильевны из кухни. — Я и сама его не слышала! Просто он передал весточку на какой-то, там, наш авианосец, откуда-то из Техаса… А мне дозвонились из КГБ.

— Всё равно, хорошо… — выдохнула Наташа, цепляя тапки.

— Ну, конечно! — бравурно подхватила Мишина мама, споро накрывая стол. И коробку с конфетами выставила, и пирожные из холодильника. Ну, и колбаску заодно. — А с Юлечкой справляешься?

— Юля — девочка очень ответственная и самостоятельная, — тепло улыбнулась Ивернева. — Она сейчас на продленку ходит. Заберу Лею, и поеду — у меня пропуск в «сороковник»…

Загудел электрочайник, звонко щелкнул тостер, высунув поджаренные хлебцы.

— А ты телик смотрела? — оживленно говорила Лидия Старос, вылавливая корнишоны из баночки. — Вчера Риту с Инкой показывали!

— Да вы что⁈ И где они?

— В Гаване! Кадр такой получился… немножечко державный! Тут набережная, — руками показала мама Миши, — а в море — огромный авианосец! Вспомнила! «Ульяновск»! И там киношники дружно ругали Картера. Что это за безобразие, да что за бездарный режим… Я так поняла, что наши не зря шумят. Все-таки, мы там и самолеты сбивали, и границу нарушили…

— Ага! А как они Байконур бомбили⁈ — возмутилась гостья. — Это ничего?

— Фил вчера тоже бухтел на эту тему… — посмеиваясь, Лидия Васильевна навела пульт на телевизор, и тот расцвел картинкой, неожиданно траурной.

— … Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, — сдержанным «левитановским» голосом говорил диктор, — Президиум Верховного Совета СССР и Совет Министров СССР с глубокой скорбью извещают партию, весь советский народ, что восьмого апреля тысяча девятьсот девяносто шестого года, в семь часов вечера скоропостижно скончался Президент СССР Юрий Владимирович Андропов…

— Ох… — Мишина мама без сил рухнула на стул.

Наташа замерла, глядя на постные или сосредоточенные лица членов и кандидатов в члены Политбюро. Заиграла печальная музыка.

— … На церемонии прощания присутствовали товарищи Романов, Квицинский, Талызин, Примаков, Соломенцев, Воротников, Чебриков, Долгих, Язов, Пуго…

Ивернева прерывисто вздохнула. Уходит старая гвардия…

— … Обязанности Президента СССР вплоть до всенародных выборов, назначенных на двадцать пятое октября, будет исполнять Председатель Совета Министров СССР Николай Владимирович Талызин. В своем прощальном слове он сказал… — камера наехала на крепкого, плотного мужчину, налитого здоровьем. Тот заговорил глуховатым голосом, поглядывая на бумажку: — Товарищи! Юрия Владимировича мы запомним, как настоящего вождя, сплотившего весь советский народ! В тревожное, смутное время он вывел наше государство из тяжелейших кризисов, укрепил союз стран СЭВ, создал условия для нынешних стабильности и благополучия…

Наташа пригорюнилась. Она не раз видела Андропова — вот, как сейчас Мишину маму — и он не представлялся ей незримым, недосягаемым небожителем. Обычный дядька, умный, хитрый, жесткий, желающий странного…

— … Имя Юрия Владимировича Андропова — верного продолжателя великого ленинского дела, пламенного борца за мир и коммунизм — будет всегда жить в сердцах советских людей и всего прогрессивного человечества!

— Давай выпьем, Наташенька, — тихо сказала Лидия Васильевна. — Помянем хоть… не чужой же человек.

Цвета крепкого чая коньячок наполнил рюмки, блеснул колкий хрустальный узор. Ивернева сделала глоток, согреваясь и оттаивая.

«От чистого истока…» — мелькнул в памяти любимый Мишин напев.

…Будущее накатывало властно и бесцеремонно, неся с собой новые печали и горести, но там, впереди, сквозь туман и мрак вечности, всё жарче, всё ясней просвечивало прекрасное далёко.

Пятница, 12 апреля. День

Московская область, Баковка

«Нива» тихонько проурчала, едва не уткнувшись бампером в крашеный забор. Ивернева отстегнула ремень, и вышла, стараясь не хлопать дверцей.

Над дачным поселком висела тишина. Даже листва не шелестела — зеленые клейкие листочки лишь набухали в почках, а самые смелые начинали разворачиваться, жадно вбирая свет.

Вдалеке заголосил петух, колко ударил топор, разрубая полешко. Загремела цепь, гулко плеснуло ведро, достигая колодезной воды — и трудолюбиво заскрипел ворот.

Вдохнув, набрав в грудь запахи разбуженной земли, Наташа отворила калитку в монументальных воротах, и вошла во двор. Звякнул крюк, будто сигналя, и за стеклами веранды метнулась занавеска. С долгим скрипом распахнулась дверь.

На пороге встала Елена фон Ливен, одетая в привычной ей манере — будто в турпоход собралась. Застиранные джинсы «Che Guevara», белая футболка, кроссовки и блекло-красная толстовка с вышитым черными нитками двухглавым орлом, тискавшим в лапах серп и молот.

— Привет! — воскликнула княгиня, смешно копируя кавказцев: — Заходы, дарагая, гостьей будэш!

— А Борис Семеныч? — заулыбалась Ивернева.

— Чай дует с баранками!

Председатель КГБ обнаружился в гостиной. Обложившись газетами, он тонул в мякоти кожаного кресла.

— А-а, Наташенька пожаловала!

Гостья испытала неловкость из-за своих «ведьминских» генов. Княгиня фон Ливен выглядела неплохо, хотя следы борьбы со временем были заметны, а вот Иванов явно сдал — совершенно седой, он будто усох. Бодрился, конечно, и плечи прямил, и глаза не потухли, однако восемьдесят лет — это срок.

— Я… Вы извините, что врываюсь, мешаю…

— Не ерунди, Наташ, ладно? — благодушно улыбнулась Елена. — Выкладывай.

Ивернева коротко вздохнула.

— Это… касается Миши, — выдавила она. — Я не умею просить, но… Мне очень плохо без него, а где он, как он — не знаю! Мишина мама говорит, что вроде бы был звонок, или что там…

— Была шифрованная радиограмма из мобильного штаба Синти Даунинг, — негромко сказал Иванов. — И в ней — словосочетание, присвоенное лично Мише. Если он вставляет его в разговор по телефону или упоминает в письме, то это означает, что с ним все в порядке. Ну, по крайней мере, Миша жив и на свободе.

— Ну, хоть так… — пробормотала Наташа, волнуясь. — А… Можно его как-нибудь вытащить оттуда? Послать… не знаю… группу спецназа?

— Трое спецназовцев сопровождали Мишу от самого Лос-Анджелеса, — негромко заговорила Фон Ливен. — Один из них ранен, сейчас он в Гаване, другой убит, а третий находится с Мишей. Надеюсь!

— Вы уж извините, Наташа… — горестно вздохнул Борис Семенович. — Я бы лично, своим приказом, послал бы людей в Штаты! Но… — он развел руками, и в досаде хлопнул ладонями по острым коленкам.

— Вот, — Елена вытащила из ящика письменного стола несколько хрустящих листов. — Это ксерокопия ноты протеста. Ее на той неделе вручили нашему послу в Вашингтоне. Причем, вручал лично госсекретарь Штатов — трясясь от ярости и плюясь ядовитой слюной… — она развернула листки. — Тут утверждается, что советская морская авиация вероломно нарушила границу Соединенных Штатов… бла-бла-бла… неспровоцированно обстреляла погранохрану и нацгвардию, убив и ранив нескольких граждан США. А дальше, как всегда, угрозы — дескать, повторение подобных действий будет расценено, как акт военной агрессии. Понимаешь?

— Понимаю, — вздохнула Наташа, вставая и неловко улыбаясь. — Просто… Должна же я была хотя бы попробовать! Помочь хоть чем-то, хоть как-то…

Княгиня ласково приобняла девушку, и увела ее на кухню — поить целебным чаем.

Тот же день, позже

Москва, улица Большая Ордынка

Едва переехав МКАД, Ивернева свернула на обочину и достала из портмоне потрепанную визитку. Хорошо, что не выбросила…

Выдохнув, она набрала номер. После третьего гудка ответил полузнакомый женский голос, резковатый и одновременно размягченный.

— Алло-о? Слушаю вас…

— Здравствуйте! — решительно заговорила Наташа. — Несколько лет назад мы пересеклись с вами в Нью-Йорке. Вы тогда назвались Сесилией…

— Постойте, посто-ойте… — затянул радик, бубня в ухо. — Наталья… Ивернева?

— Да, это я. Вы тогда сказали…

— Наталья! Простите, что перебиваю вас. А где вы сейчас?

— В Москве…

— О! — обрадовался голос в радиофоне. — Отлично! И я тут, в командировке! Как всё уда-ачно… А вы не могли бы подъехать к посольству Израиля? Знаете, где это?

— Ну, да… — растерялась Ивернева. — А когда?

— Да прямо сейчас! Я встречу вас.

Наташин пульс участился. Предстоящее холодило и пугало. И не отложить…

— Ладно! — выдохнула девушка. — Только…

— Да-а?

— Высокая зарплата и прочие бонусы интересуют меня во вторую очередь…

— А в первую? — насторожился голос.

— Помогите спасти моего любимого человека! Он сейчас в Америке, он и четверо его друзей. Помогите их вытащить оттуда! И тогда… Тогда я готова на сотрудничество.

«Сесилия» раздумывала недолго.

— Хорошо, — сказала она отрывисто. — Я жду.

«Нива» влилась в поток машин, и покатила. Ивернева внимательно следила за дорогой, и тщательно обрывала свои мысли, отметала сомнения. Что будет, то и будет, но она просто должна использовать шанс, предоставленный судьбой. А иначе нельзя!

* * *

Женщина, что встречала Наташу у входа в посольство, почти не изменилась с не столь уж давних пор, по-прежнему походя на Штеффи Граф. Разве что слегка увядшую.

— Здра-авствуйте, Наталья! — заулыбалась она на американский манер. — Сразу представлюсь… Разумеется, никакая я не Сесилия! Меня зовут Ципора Ливни, и я представляю Моссад… Да, да, тот самый зловещий Моссад, которым пугают не меньше, чем зловещим КГБ! Однако… вы взрослая, умная девушка, и должны понимать, на кого рассчитаны данные страшилки. Давайте… начнем с чистого листа, ничего не скрывая и не опускаясь до вранья! Рабби Рехавам, с которым вы встретились в Нью-Йорке, полагал, что заполучить вас в качестве программиста — задача вполне реальная, тем более что директор Моссада, ознакомившись с вашим досье, был обеими руками «за». Проблемы возникли при согласовании вашей кандидатуры с миграционным ведомством… Тамошний руководитель — настоящий религиозный фанатик, вроде знакомых вам родителей Истли, только что иудей. Он всё никак не мог взять в толк, какой государственный интерес в том, чтобы принять в гражданство, да еще вне всякой очереди «какую-то девицу непонятного рода-племени, никакого отношения к евреям не имеющую»! В результате рабби пришлось обращаться ещё выше… В конце концов, вопрос решили положительно, но поезд уже ушел: вы приняли твёрдое решение вернуться в Москву… Я все это вам так подробно и откровенно рассказываю лишь с одной целью — хочу, чтобы вы мне поверили. Никто от вас не потребует устраивать погони или проникать на секретные объекты! Нет. Мы бы хотели использовать вас в профессиональном качестве, как «айтишницу»… Но! — черты лица Ливни приобрели строгое выражение. — Вы должны понимать — ради того, чтобы вытащить вашего любимого с компанией, иностранцев, хоть и дружественных нам, Израилю придется рисковать жизнями своих солдат…

— Я понимаю… — сникла Ивернева.

— За вами будет серьезный «должок», Наталья, и его придется отработать, — твердо сказала Ципора. — Причем, только на Моссад! Но успокойтесь — вам не нужно будет предавать свою страну, поступать против совести и морали! Могу даже назвать первую задачу, которую вам поручат. Наши IT- специалисты разбирали по косточкам «Isidis»… так до конца и не поняли алгоритмы её работы, но зато пришли к выводу, что «Исида» запросто сможет распознавать людей по видео в режиме реального времени. То есть быстро, автоматически идентифицировать преступников и террористов! Разве это не благая цель?

Синие глаза Наташи потемнели.

— Я согласна, — спокойно заявила она. — Вербуйте.

Суббота, 13 апреля. День

Техас, окрестности Амарилло

— Юг заблокирован наглухо, всё побережье, от Рио-Гранде до Флориды, — вполголоса докладывал Рахимов. — Подогнали пару авианосцев, АВАКСы челночат без передыху…

— Если бы только юг… — проворчал Призрак Медведя. По-русски он говорил с явным акцентом, но довольно приятным. — Армия контролирует всю границу с Мексикой, а теперь морская пехота еще и все дороги из Техаса перекрыла. Беспилотники и вертолеты висят в воздухе сутками. Облава!

— На нас? — прищурился Видов.

— На Ополчение, — усмехнулся Чак. — Группа «Восток» рассеяна, и «Черная гвардия» охотится за нашими, но как раз черномазых приказано не замечать. Союзники, мол!

— Пригнитесь! — скомандовал Рустам. — Военный конвой…

С дороги накатил сдержанный рев моторов.

«Явились, не запылились… А толку?»

Я мрачно дожевал остывшую сосиску — мы ими разжились в погромленном «Макдональдсе». Амарилло отдали «союзничкам» на поток и разграбление, и город как будто вымер. Уцелевшие бежали или попрятались, а прочие… Горе побежденным.

— Погоди, чего-то не понял… — замер я. — А при чем тут, вообще, морпехи? По Конституции армии и флоту нечего делать внутри Штатов!

— А Джимми решил навести «конституционный порядок», — хмыкнул индеец. — Нацгвардия не справляется, а то и вовсе переходит на нашу сторону, вот презик и ввел «ограниченный контингент американских войск»… В Техас, Калифорнию, Аризону, Нью-Мексико… и еще куда-то. Кажется, в Луизиану и Оклахому.

«Попадос», — мелькнуло у меня. Сощурившись, я огляделся.

Наш верный «Тахо» тускло блестел, заляпанный грязью, на берегу Канейдиан-ривер, не шибко широкого потока, и не шибко чистого.

Неделю назад, когда мы вышли на мобильный штаб группы «Восток», то наивно полагали — всё, наши приключения на Диком Западе и Диком Юге окончились! Даже с нашими связались. Еще немного, еще чуть-чуть… Фиг.

Сидим, вон, в кустах, жарим сосиски на костерке…

— Есть один момент, — затянул Гоустбир, — с виду позитивный. Возобновились авиаперелеты внутри Штатов, но, правда, только на военных транспортниках. А вовне работает только один аэропорт — имени Кеннеди.

— Значит, нам туда, — вывел Рустам.

Похоже, он сказал недозволенные речи — вдалеке грохнуло, и снаряд вколотился в «Шевроле». Джип буквально разорвало, снося крышу и борта. Секунда — и лишь искореженное шасси весело горит.

— Ложись!

Второй, третий и прочие снаряды ложились с перелетом, и до нас не сразу дошло, что невидимые артиллеристы с северного берега Канейдиан лупят метко — на прибрежном шоссе горели бронетранспортеры ЛАВ-25. Парочка горела, а остальные скучились, и тарахтели своими скорострелками «Бушмастер». В небе нарезал круги рукотворный «стервятник», корректируя огонь батареи в заречье.

Пара вертолетов «Супер-кобра» пронеслась над нами с секущим грохотом, но одной винтокрылой «змеюке» резко поплохело над рекой — взрыв располовинил ее, швыряя обломки по течению.

Артобстрел прекратился так же неожиданно, как и начался. Мы лежали, вжимаясь в траву, а вокруг тишина.

— Всё, что ли? — глухо спросил Харатьян.

Боярский вяло заматерился, один лишь Рустам, приняв героическую позу на четвереньках, осведомился:

— Живы?

— Типа того, — буркнул Видов.

Встав, я поинтересовался у Рахимова, признавая за ним командирство:

— Может, сходим? Глянем?

Спецназовец глянул в сторону дороги, над которой стелился черный и серый дым.

— Пошли! Хуже не будет…

Пригибаясь, мы сторожко вышли к шоссе. Полный разгром…

Видимая с обочины, батальная сцена впечатляла — десятки бронемашин выстроились «змейкой», порой съезжая в кюветы. Перевернувшиеся, развороченные прямыми попаданиями, догорающие… Десятки тел в полном боевом не особо ужасали — насмотрелись мы всякого, но для американцев артналет выглядел, наверное, полным безумием. Враг никогда не ступал на землю Штатов, разве что в дурацких боевиках. Дожили, так сказать.

— Дождались, — выцедил Рахимов, вторя моим мыслям.

Я заглянул за распахнутую бронедверцу — на жестком сиденье валялась оставленная кем-то форменная кепка морпеха. Примерил — как раз.

— Ты чего? — оторопел Харатьян.

— Вживаюсь в роль, — буркнул я. — В гражданском мы кто? То ли мирняки, то ли ополченцы. Подозрительные типы. Значит, надо быть в форме… В обоих смыслах.

— Михаил прав, — кивнул Рустам. — Станем «своими среди чужих» — и вырвемся. Хотя бы из Техаса.

И стали мы подбирать себе форму. Актеры морщились — раздевать трупы им претило. Как будто у нас был богатый выбор…

Мы прошли метров сто вдоль дороги, и переоделись морпехами. А на сто первом метре нарвались на выживших — двое парнюг мелко тряслись, забившись вглубь штурмовой амфибии.

— Эй! — грубо окликнул я. — Хорош вибрировать! Кто хоть обстрелял конвой, известно?

— «Че-черная г-гвардия»… — замычал один из храбрецов.

— Союзники, мать их! — выцедил Видов, изображая голливудского героя-одиночку. — Сэр! — обратился он, произведя меня в офицеры. — Прикажете продолжать осмотр?

— Продолжайте, — молвил я мужественным голосом.

— Сэр! — вытянулся Олег. — Да, сэр!

Живых мы насчитали человек десять, зашуганных и почти невменяемых. Вероятно, личного состава уцелело больше, да разбежалась морская пехота…

— Да-а… — презрительно сплюнул Рустам. — Это вам не «черная смерть». Чак! Узнал чего?

— Да, сэр! — скупо улыбнулся индеец. — 2-я дивизия морской пехоты. Переброшена из Кэмп-Леджен… м-м… Северная Каролина, по-моему. 2-й механизированный разведбат, рота «Альфа». Рота двигалась к сороковому интерстейт-хайвею, и дальше, на Оклахома-Сити.

— Ну, и нам, товарищи, туда же, — ухмыльнулся Рахимов, — на Оклахомщину!

Воскресенье, 14 апреля. Утро

Израиль, Ямит

— До вечера, парни! — Рута Шимшони энергично махнула загорелой рукой, и выпрыгнула из рыкающего, звероподобного джипа. С ее погончиков тускло блеснули две скошенные звездочки.

Парни дружно оскалились, провожая взглядами командиршу, а огромный водитель, смахивавший на Чубаку из «Звездных войн», куртуазно пророкотал:

— До вечера, гэвэрэт!

Роняя любезную улыбку, Рута независимо взмахнула туго стянутым «хвостом», и зашагала к белому приземистому домику — стремительной, будто летящей поступью. Волосатый человечище за рулем облизал глазами ладную, спортивную фигурку молодой — больше тридцати не дашь — стройной женщины. Ростом, правда, старлейка не вышла — ему по грудь будет… Да разве ж в этом дело?

Шумно вздохнув, водила плавно тронул с места старенький русский «Тигр».

А Шимшони отворила дверь, шагнула в кондиционированную прохладу — и будто сняла с себя тяжкий груз. Наедине с собой можно не притворяться амазонкой.

Скинув пыльную одежду, Рута прошлепала босыми ногами в ванную — туда зябкая свежесть не проникала, от блестящих извивов труб тянуло приятным теплом, а в большом зеркале «позировала»… Кто? Красавицей Шимшони себя не считала, но и в дурнушки не записывалась. Усредненный стандарт.

Она приподняла руками небольшую, но высокую, по-девичьи упругую грудь. Обжала ладонями талию, стянутую крепкими мышцами. Шлепнула по задику — полное впечатление, что бьешь по паре мячей… Хороша же? Ну вот, а вы говорили…

Ослабив резинку, Рута распустила по плечам гривку темно-каштановых волос и усмехнулась, глядя на отражение.

На смуглом лице приятного медово-янтарного оттенка пылали карие глаза — большие, миндалевидные, — как говорят, газельи. Глаза томной восточной царевны, но никак не офицера спецназа.

Образ воительницы дополнял римский нос с выразительной, слегка выгнутой переносицей, со скошенным книзу кончиком, и совершенная, немного резковатая линия гранатовых губ.

Губы дрогнули, когда Шимшони огладила свой плоский живот. Не довелось ей выносить дитя…

Глаза запекло, и сникшая женщина в зеркале расплылась, дрожа и слоясь.

Ее Натана, кадрового военного, убили пять лет назад в одной из вечных пограничных стычек. И Рута, тогда еще актриса драмтеатра, подававшая, говорят, большие надежды, переквалифицировалась в ту самую амазонку, жесткую и жаждущую мести. Пригодилось давнее знакомство с кун-фу, а стреляла Шимшони лучше мужа.

Ну, в Моссаде она подавала надежды не меньшие, и ее скоро перевели в элитный «Кидон». Там всего три отряда по дюжине человек в каждом, из них пятеро — женщины, но именно Рута дослужилась до «сегена» — фёрст-лейтенанта, если по-американски. А русские говорят: «Старлей»…

И что теперь? Ей уже тридцать четыре! Еще год, и рожать будет поздно. Да и от кого⁈ От гориллоподобного Амира?

Злясь на себя, женщина порывисто вытерла слезы, и встала под душ. Вот так бы, как этой водой, смыть с души всю патину тошных воспоминаний, стереть застарелую боль… И начать жить заново!

Только времени нет.

* * *

Закутавшись в теплый халат, Рута забралась с ногами в кресло, и включила комп. «Совинтель-7» едва держал новую «Расхитительницу гробниц», с ее роскошной, продвинутой графикой.

Шимшони по нескольку раз смотрела оба фильма, они были просто фантасти-ически хороши! А она реально запала на того русского, как школьница, прямо! Владлен Тимошкин… Его играл Олег Видов.

Наверное, потому и купила диск с записью обеих кинокартин, чтобы смотреть одной — и страстно вздыхать…

— Ти-мош-кин… — выговорила Рута, улыбаясь, и кликнула по иконке «Томб-райдер». Знакомая услада щекотнула — и пока-пока, мир! Она погружается в Ви-Ар…

Подруги Шимшони, «подсевшие» на игру, ставили, в основном, на Литу или на блондинку Джейн, а она как выбрала Тимошкина, так и оставалась им, следуя по всем уровням…

Резкий звонок радика скомкал очарование покоя.

— Да! — сдержанно вытолкнула Рута.

— Это Ципи, — сухо сказал радиофон. — Срочное задание! Сколько у тебя людей?

— К четвергу будет двенадцать…

— Нет! — отрезала Ливни. — Вылетать нужно сегодня! Немедленно!

— Тогда… шестеро.

— Отлично! Полковника Алона знаешь?

— Встречалась однажды. А что?

— Полковник пришлет тебе своих людей. Их четверо.

— Ладно! — нетерпеливо буркнула Шимшони. — Куда летим и что делаем?

— В Штаты! Нужно найти и вытащить оттуда пятерых русских. Подробности на аэродроме…

Тот же день, позже

Массачусетс, Бостон, Бикон-Хилл

Кеннеди оставил машину на стоянке у Капитолия, и поднялся по лестницам ко входу. Сенатор мимоходом улыбнулся — у бостонцев силен местный патриотизм. Недаром они отгрохали столь помпезное здание для парламента штата.

Правда, копировать в точности вашингтонский Капитолий не стали, и высокий купол не возвели, зато имевшийся вызолотили…

Войдя под гулкие своды, Эдвард заволновался — та задача, которую он взвалил на себя, показалась ему невыполнимой. Люди есть люди — одни станут выжидать, другие побоятся, а третьи… А третьи пойдут за ним. Неужели Америка совсем уж оскудела личностями порядочными, решительными, сильными?

«Посмотрим…», — нахмурился Кеннеди, входя в приемную губернатора Массачусетса.

— Мистер Уэлд на месте?

— Да, сэр! — подскочил бородатый секретарь, порываясь открыть двери перед сенатором.

— Сам, сам… — добродушно проворчал Эдвард.

Любезно кивнув свите губернатора, он толкнул высокую дубовую створку и перешагнул порог «самого высокого кабинета в штате».

— Хэлло, Билли! — губы, чудилось, зудели от дежурной улыбки, будто ее приклеили.

— О, Тэдди! — Уэлд с удовольствием оторвался от вороха бумаг, и привстал, протягивая руку важному гостю. — Приветствую! Каким ветром занесло в родные края?

— Попутным, Билли… — сенатор занял удобное кресло, не дожидаясь приглашения, и сменил тон. — Я по делу. По очень важному делу. Думаю, ничего более важного не было за всю мою жизнь.

— Ты меня пугаешь, Тэдди… — медленно проговорил губернатор.

— Сам в испуге, — криво усмехнулся Кеннеди. — Скажи, что ты думаешь… Или что ты чувствуешь! Скажи… Что будет с нашими Штатами?

Уэлд помрачнел. Отвалившись на спинку кресла, пальцами он нервно играл отточенным карандашом.

— Только между нами, Тэдди… — глухо молвил он. — Все мы, от нищего чикано до президента, в самой глубокой заднице! Уж извини за простоту.

— Согласен, — прямодушно кивнул сенатор. — Именно поэтому я здесь. У тебя.

Не справясь с переживаниями, он встал и приблизился к узкому арочному окну. Пальцами раздвинул прозрачные гардины, и глянул на парк за Бикон-стрит. Голые ветви деревьев словно источали зеленый дым…

— Знаешь, — задумчиво произнес Кеннеди, — когда я впервые услышал о том переполохе, который учинила Синтия Даунинг, мне пришла на ум аналогия с баронессой де Клиссон. Уж не помню, какой именно французский король велел отсечь голову ее мужу, но баронесса устроила монарху веселую жизнь — собрала головорезов и заделалась пираткой, грабила и топила королевские суда! Однако я быстро понял, что данное сравнение неуместно, и даже устыдился его. Понимаешь, Билл… Deep state как бы нет, оно не мелькает на телеэкранах, но именно «глубинное государство», эта анонимная кучка богатеев и политиканов, царствует и правит в нашей благословенной Америке. И я очень хорошо понимаю Синти. Более того, восхищаюсь ею! Она осмелилась бросить вызов убийцам своего мужа! А ведь у меня, у самого убили двух старших братьев… Всё то же говенное deep state! А сколько народу они истребили только этой зимой? Мы годами, десятилетиями стыдливо прикрывались ладошками, зная прекрасно, что все войны на планете развязывают те самые анонимы. Но это же где-то далеко, не у нас… И вот, прямо здесь и сейчас, разгорается вторая Гражданская!

Губернатор не выдержал, и вскочил.

— Знаю, Тэдди! — рявкнул он. — Знаю! Сам хожу, как оплеванный! Ах, как это величаво, как торжественно — Сенат, Конгресс, демократия и свобода! А что я могу⁈

— Ничего! — резко ответил Кеннеди. — Один, Билли, ты ничего не можешь. Но если мы все соберемся и будем едины…

— Кто — все? — горько выдавил Уильям.

— Твои коллеги, Билли, — спокойно договорил сенатор. — И спикеры заксобраний. Суди сам — праймериз сорваны в большинстве штатов, да и сами президентские выборы могут не состояться! Кого выдвигать? А партсъезды — будут ли? Ситуация сложилась катастрофическая — в двух третях штатов власть сохраняется исключительно на уровне губернаторов и законодательных собраний! А если так, — он склонился, и в голосе его прорезалась вкрадчивость, — то они могут, согласно 5-й статьи, потребовать созыва Конвента для пересмотра Конституции — и ратифицировать ее новую редакцию голосованием в парламентах штатов!

— Ага… — выдохнул Уэлд, и неожиданно грохнул кулаками по столу. — Это же… Это же… Ох, Тэдди! Мы же тогда сможем принять поправки в обход Конгресса! Ну, там, к примеру, ввести прямые выборы президента!

— Да, Билли, да! — Кеннеди суетливо щелкнул замком портфеля, и вынул трепещущую стопочку бумаг. — Вот моя декларация! Ознакомься, и подпиши. И… начнем, помолясь!

Губернатор проворно занял свое место, и вчитался. Кеннеди, остывая, следил за лицом Уильяма. Тот порой хмурился, иногда улыбался мельком или одобрительно кивал.

— Согласен! — Уэлд достал золотой «Паркер», и протянул сенатору. — Ты первый!

Эдвард размашисто начеркал свой автограф. Губернатор расписался рядом, и поспешно выбрался из-за стола.

— Пошли, уболтаем Томми!

* * *

Томас Финнеран, спикер Палаты представителей штата, поставил свою подпись, даже не дослушав губернаторской речи.

На следующий день законодательное собрание Массачусетса, именуемое Генеральным Советом, приняло «Бостонскую декларацию», как официальный акт.

Глава 9

Понедельник, 15 апреля. Утро

Оклахома, окрестности Элк Сити

Бодрой езды не вышло, топали пешком — вчерашний день установил свои жесткие правила.

Мы поначалу шагали вразвалочку по обочине, высматривая подходящее транспортное средство — шестеро отступающих морпехов, чванливых и капризных. То им амфибия не подходила, то двигательный отсек разворочен прямым попаданием, то внутри все заляпано ошметками плоти…

А потом нас обогнал вполне себе гражданский грузовик, чей кузов был набит некомбатантами вперемежку с растерянными вояками. Мы едва успели вздохнуть завистливо, глядя вслед «бортовухе», когда с небес сорвалась ракета «Хеллфайр» или что-то вроде того.

Трехтонку занесло и переломило, а пассажиров, как виноград в давильне, разваляло в кровавое месиво. И только тут мы соизволили глянуть в ясное небо — там кружила целая стая беспилотников…

Где сидели их операторы, со своими джойстиками, мышами и мониторами, неизвестно, но, стоило только серо-синему «Риперу» лениво сойти в пике, как нашу шестерку сдуло.

Мы резво бежали к «гипсовым холмам», блестевшим на солнце так, словно их присыпали битым стеклом, и укрылись под зыбким пологом рощицы гикори.

Рванула пара сброшенных бомб, злобно провизжали осколки, калеча деревья. Упади «подарки» метров на двадцать ближе, нам бы точно несдобровать, но, видать, «черногвардеец», азартно руливший дроном, мало смыслил в лазерном наведении.

Прошипела ракетка, сломив крученный ствол раскидистого можжевелового дерева. «Рипер» провыл по-над самым леском, и стал набирать высоту.

В следующую минуту неизвестно кто отомстил за наш страх и драп — вдалеке, за холмами, кучно поднялись «Стингеры». Вероятно, не всех морпехов перебили.

Малые, да удалые ракетёшки здорово проредили стаю дронов — к земле закувыркался «Рипер» или «Предатор», не разобрать; вошел в штопор «Грей Игл» и еще что-то беспилотное.

Кровожадные игрушки сместились к северо-востоку, карая неведомых зенитчиков, а мы тотчас же воспользовались моментом — покинули спасительную чащу, пока удаленные игруны не занялись лесоповалом.

Неприятно было шагать по открытому пространству, ощущая себя под прицелом. Правда, на автостраду мы больше не выходили — двигались по цветущей степи зигзагом. От одиночной скалы — до купы скрюченных акаций… Рысью — во-он до того крутого холма, густо заросшего кустарником, а оттуда до топкой промоины, затененной лысыми кипарисами.

К дороге мы вернулись, едва начало темнеть, а заночевали в перевернутой фуре, битком набитой джинсами «Wrangler» из знойной Индонезии — хлопчатобумажные изделия классических фасонов валялись по всей дороге…

* * *

Ранним утром мы продолжили путь, и чуть ли не сразу углядели впереди «двойников» — троих солдат в такой же, как и у нас, форме.

— Кажись, морпехи, — сощурился Рахимов.

— Кажись, — я глянул вверх. Чисто.

Американцы впереди неуверенно скучились, замечая нашу шестерку. Молодцы, не бросили оружие — у каждого на плече болталась М-16. Мало того, они еще и «поросенка» тащили с собой — 5,56-мм ручной пулемет. Запасливые ребята.

— Эй, парни! — несмело воскликнул рослый молодчик, кровь с молоком. — А вы куда?

— Вперед! — браво ответил Видов, поднаторевший в «инглише». Хотя акцент у него был, конечно, чудовищный.

— Тогда нам по дороге! — осклабился молодчик. — Я — Том, а это — Мартинес!

Худущий и смуглый боец стеснительно улыбнулся, а третий, то ли мулат, то ли креол, оскалился во все тридцать два, как на рекламе зубной пасты:

— Олли Пратт!

— Майкл, — поручкался я с «однополчанами».

— Чак, — невозмутимо представился Призрак Медведя.

Боярский сверкнул хищной улыбочкой:

— Мигель Альварадо!

— Санчо, — скромно отрекомендовался Харатьян.

Вряд ли актеры владели испанским более, чем на уровне разговорника, но поддержать пустопорожнюю болтовню могли. «Ола, амиго!» — «Буэнос!» — «Аста ла виста, бэби!»

А если Мартинес начнет лопотать на родной речи Сервантеса, грозно нахмурим брови: «Разговорчики в строю!»

— Forward march! — резко вытолкнул Чарли, и сборная команда из рот «Альфа» и «Браво» дружно зашагала по обочине.

* * *

Через полчаса нашего полку прибыло. Семь морпехов вышли на пустынную дорогу с правой стороны — потрепанные, с мальчишеской гордостью белевшие окровавленными бинтами. Самые крепкие волокли на себе две пусковые трубы «Стингеров» и запас зенитных ракеток.

Мы перезнакомились на ходу, и добродушный громила Лонг Шэддок с нашивками комендор-сержанта живо выстроил нас, наводя «орднунг унд дисциплин». Мы с Чаком только рады были перевалить на него командование вместе с ответственностью.

Нам светиться ни к чему.

Так мы и вошли в пределы Элк Сити — организованной колонной, громко тюпая ботинками по Южной Мэйн-стрит.

Похоже, что «Черная гвардия» обошла или вовсе не приметила городишко — ни погромов, ни пожаров. Правда, следов поспешного отхода — сколько угодно. Жители сонного тауншипа в ужасе разбежались, роняя тряпье, посуду, горшки с цветами, набитые чемоданы…

Ну, поведение «мирняка» вызвало у нашего нового командира лишь презрительную усмешечку. Зато потом, когда на парковке у «Хэмптон Инн» обнаружились армейские грузовики с прицепленными гаубицами… Четыре пятитонки стояли, как попало, а бойцы разбрелись, цедя халявное виски из бара брошенного мотеля.

И Лонга Шэддока будто расколдовали — привычное добродушное ворчанье сменилось злобным ревом потревоженного чудовища. Комендор-сержант орал, раздавал тумаки и затрещины, а когда полупьяные артиллеристы затрепыхались, вякая о правах и свободах, мы с Чаком и Харатьяном демонстративно передернули затворы. Звучное клацанье умножилось, и вот морпехи стоят супротив армии США, с винтовками наперевес. Даст Шэддок отрывистую команду — все нарушители воинской дисциплины лягут.

Видать, до армейщины тоже дошла эта простенькая истина. «Джи-Ай» не то, что сбледнули — позеленели.

— Машины заправить! — загромыхал комендор-сержант. — Разрешаю взять провизию в магазине напротив. Привести себя в порядок. Отправление через пятнадцать минут. Р-разойдись!

Я с Димой и тезкой потрусил к усохшему подобию городских супермаркетов. Витрину кто-то уже высадил, и мы вошли «через окно», скрипя и хрустя стеклом.

— Знаешь, я уже как-то успокоился, — выговорил Харатьян. — Всё боялся — раскусят, вычислят… А сейчас… Мы двигаемся туда, куда нам надо — это главное!

— И не говори… — пробурчал Боярский. Дернув за кольцо, он вскрыл баночку «колы», и выхлебал наполовину. — Но все же лучше сохранить инкогнито до самого Нью-Йорка, хе-хе…

— Затариваемся, — улыбнулся я, — а то Длинный Шэддок и нам вломит!

Мы сделали две ходки, перетаскав ящики с консервами, сухариками и прочей снедью, а как только время истекло, раздался хтонический рык комендор-сержанта:

— To the trucks!

* * *

Оклахома-Сити ничем не поразила, разве что многолюдством. А так — обычный провинциальный город, не тянувший даже на областной центр. Но народищу…

Наверное, беженцев со всего штата набралось здесь куда больше, чем коренных. Понаехали!

Отряд Лонга Шэддока по пути разросся до сотни рядовых с сержантами, и нас с ходу определили в экспедиционный отряд полковника Бершилла — энергичного, кряжистого мужичка с зычным голосом и простецкими манерами деревенщины.

Каждому выдали целый мешок всякого добра — матерчатый поясной ремень, спортивные туфли, зелёное повседневное кепи, куртку и брюки, просторную белую футболку и просторные белые трусы, зелёные шерстяные носки, голубую пластмассовую мыльницу, кусок мыла «Дайал», голубой пластмассовый футляр для зубной щётки, крем для бритья «Барбасол», бритву, тюбик зубной пасты «Крест», зубную щётку, резиновые тапочки, которые морпехи звали «душевыми тапками», серые шорты, жёлтую спортивную фуфайку с красной эмблемой корпуса морской пехоты на груди, большую вещевую сумку из зелёного брезента, с широким ремнём, который зацеплялся за кольцо в верхней части, две простыни, подушку и одеяло.

Никого из «новеньких» не допрашивали, никаких документов не требовали. Полковник ткнул толстым пальцем мне в грудь, и страшным голосом спросил:

— Черножопых боевиков стрелял?

— Сэр! — рявкнул я по уставу. — Так точно, сэр!

Моррис Бершилл сразу подобрел.

— Молодец, мой мальчик! Наркотой балуешься?

— Сэр! Никак нет, сэр!

— Марш в столовую, через два часа вылетаем в Кэмп-Леджен!

— Сэр! Есть, сэр!

Нас всех прогнали через огромный, приземистый «блок питания», где я в одиночку схомячил целую прорву всяких вкусностей, хоть и далеких от понятия «здоровая пища», а затем убрел в тихий закуток, подальше от начальственных глаз — пищеварить.

Следом подсели актеры — стало заметней, что они стараются держаться ко мне поближе. Надо полагать, Рустам казался им таким же чужаком, как и Призрак Медведя.

— Хорошо, что особистов тут нет! — хохотнул Боярский, присаживаясь на снарядные ящики.

Форма морпеха ему шла, но выглядел он в ней странно — таких ролей у «Альварадо» еще не было. Вот Диму я привык видеть в образе партизана-герильеро. Ему даже стричься не пришлось, как Михаилу — того обкорнали под общий стандарт морской пехоты. Называется «туго и упруго».

— Кэмп-Леджен… — заговорил Харатьян. — Это база?

— В Северной Каролине, — кивнул я. — Нью-Йорк совсем рядом.

— Сбежим? — приглушил голос Боярский.

— «На рывок»! — фыркнул я. — А чего нам бояться? Мы не дезертиры, а вовсе даже руссо туристо!

— Могут привлечь, как шпионов… — раздумчиво потянул Дмитрий.

— Могут, — согласился я. — Вывод какой? А вывод простой — попадаться не надо!

Михаил негромко рассмеялся, щеря зубы.

— Вот, не поверишь! Но мне вся эта суета даже нравится! Я будто в сказку попал — нерусскую народную…

— С элементами боевика! — выдавил Харатьян, сдерживая хихиканье.

Мы смолкли, глядя в выцветшее голубое небо, думая о своем, о молодеческом, да так и задремали.

Час провалялись точно, а потом явился коварный Рустам, и скомандовал:

— Подъем! Полковник объявил посадку!

Тот же день, позже

Кентукки, Камберленд

С-130 «Геркулес» напомнил мне «Антей» — тоже прямые крылья и четыре винта. Только «Ан-22» выглядел помощней, посолидней и, как ни странно, постройней, вроде накачанного Аполлона. А этот — Геракл Гераклом, толстомясый и несуразный.

Мы все поднялись на борт по задней откидной аппарели. Человек шестьдесят морпехов в полном боевом, нагруженные, как мулы. Я со своими садился последним, тулясь в самом хвосте.

Ко взлету готовились еще пять «Геркулесов» и один «Глобмастер», но мы первыми набрали высоту.

Полковник Бершилл в полевой форме устроился наискосок от нас. Бывалый, он сразу откинулся на борт и смежил веки — солдат спит, служба идет.

Тусклые лампы освещали всю грузовую кабину — мы расселись будто в трубе, и по ней гуляло эхо, донося монотонное басистое гудение.

Я и сам задремал. Не помню даже, сколько времени прошло, час или два, но побудка вышла пугающей.

Самолет неожиданно накренился, моторы взвыли, и тут же за бортом грохнул взрыв. Нашу «трубу» наполнили крики падавших и кувыркавшихся солдат — я рефлекторно вцепился в швартовочную сетку, что висела за спиной. «Геркулес» сотрясся, по фюзеляжу продолбили осколки.

— Сэр! — взвился шугливый голос. — Нас подбили!

— Доклад! — рявкнул Бершилл, вставая и хватаясь за сеть. — Живо!

— Кажется, мы падаем, — тихо, по-русски, сказал Рахимов. — Один… или два мотора заклинило. Слышите, звук какой?

Ровный гул двигунов сместился в какой-то громоподобный визг, а уши заложило. Валясь с боку на бок, самолет снижался.

Сердце у меня заколотилось, отдаваясь в горло, мертвящий страх подкрался, готовясь атаковать — и лишить человечьего облика.

С усилием вдохнув, я медленно вытолкнул воздух из легких.

— Мы не падаем, — в моем голосе слышалась хрипотца, — и не горим. Если бы ракета перебила крыло… нас бы так закрутило…

— Сэр! — из кабины пилотов вывалился Лонг Шэддок. — Мы атакованы с земли! Летуны предполагают ракету «Хок». Два мотора отказали, третий работает с перебоями. Гидросистеме кранты, шасси не выпустить. Будем садиться на брюхо!

— Ага! — каркнул полковник. — Где мы?

— Восточная часть Кентукки, сэр! Где-то над плато Камберленд, сэр!

В грузовую кабину выбрался пилот. Правую половину его лица покрывала бурая кровяная корка.

— Садимся на дорогу! — сообщил он, шепелявя. — На 75-й интерстейт! Держитесь изо всех сил!

Подумав, я привстал, вцепившись в сеть и напрягая ноги.

— Когда… посадка? — осведомился Бершилл, разлаписто хватаясь за швартовочные кольца.

— Скоро! Сейчас!

Пошла открываться аппарель, и забортный рев разом усилился. Солнце уже село, и широкая четырехрядная дорога тряслась и качалась в неверном свете. Плясали деревья по сторонам, а вдалеке шатались пологие горы.

Летчик едва успел схватиться за поручень, как самолет с маху сел, с грохотом впечатавшись всем днищем. Я еле удержался, повиснув на одной руке, и тут же раскорячился снова. «Геркулес» подскочил, зависая, задирая нос. Аппарель не выдержала, и оторвалась, но роль тормоза успела-таки выполнить — транспортник неуклюже приложился к асфальту, со страшным скрежетом раздирая фюзеляж.

Уже позже я разглядел плавный поворот, и понял, отчего самолет снесло с интерстейта. Нам повезло — за обочиной и неглубоким кюветом лежала заброшенная табачная плантация.

«Геркулес» бешено затрясло, а меня повело вперед — кряхтя, я вывернул голову, глядя, как за рамой кормового грузового люка вьется глубокая борозда. Самолет накренился, цепляя крылом рыхлую землю, и развернулся. Консоль с крестами замерших лопастей отвалилась — и все в мире замерло, медленно восстанавливая понятия верха и низа.

— На выход! — заревел полковник. — Живо!

Мои выпрыгнули первыми. Отбежали, спотыкаясь на кочках, и лишь теперь полыхнул керосин, набежавший из лопнувших баков. Огонь лизал и глодал консоль крыла, не дотягиваясь до изуродованного фюзеляжа.

Морпехи, обалделые до крайности, тупо пялились на пламя, изредка взглядывая на небо, где только что парили. Может, благодарили бога. Или радовались милостивому извороту судьбы.

А Боярский вдруг закатился от смеха, хлопая себя по бокам. Бершилл моментально разъярился:

— Что тебя так развеселило, солдат? — резко спросил он.

— Сэр… — всхлипнул Михаил, не забывая связывать английские слова: — Не долетели… Маленько!

Полковник смотрел на него с прежним гневом, но что-то в его лице начинало меняться — дрогнули губы, сморщился нос… И вот командир экспедиционного отряда гулко, грубо загоготал, словно извергая смешинки. Пять ударов сердца — и всё спасшееся воинство, надсаживаясь, реготало, колотило касками по вспоротой земле и отплясывало неуклюжую джигу.

Прав был товарищ Бонд:

Жизнь дается лишь дважды:

Когда мать рожает тебя

И когда смотришь смерти в глаза.

Тот же день, позже

Багамы, Нассау

«Боинг-747» компании «Эль-Ал» начал снижаться над темнеющим океаном. Чудилось, авиалайнер обессилел, неся в себе пассажиров через всю Атлантику, и вот-вот канет в ее обливные валы. Но нет, впереди завиднелись плоские пятна суши, и самолет скатился по глиссаде в аэропорт Нассау.

— Дамы и господа! — защебетала чернявая, быстроглазая стюардесса. — Наш самолет совершил посадку…

Не слушая, Рута отстегнула ремень и встала, следом поднялись ее парни — Амир, Леви, Моше, Рафи, Дава и Шауль. Четверо «гвардейцев» рабби Рехавама покинули свои места с наигранной ленцой, как будто не желали смешиваться с остальной группой.

Шимшони неслышно фыркнула, и зашагала к телетрапу. Больше всего ее злила безоружность, но на борт самолета «Эль-Ал» не пронесешь даже перочинный ножик — порядки в авиакомпании драконовские.

— Живее, парни, живее! — буркнула она на ходу.

В гулком зале их встречал мужчина за тридцать, с кожей цвета темной бронзы, прикрытой ярчайшей рубашкой и ослепительно белыми шортами. Кто угодно мог принять этого типа за местного мулата, и только посвященные знали, что Менелик — «бета исраэль», эфиопский еврей. И агент Моссада.

— Шалом, Менелик, — обронила Рута. — Все готово?

— Шалом, гэвэрэт, — церемонно ответил ее визави. — Ваш самолет прогревает моторы. Прошу за мной…

Запутанными переходами, кивая на ходу служащим или «подмазывая» надутых охранников долларами, свернутыми в трубочку, Менелик вывел Руту и ее команду на плохо освещенную «взлетку», где раскручивал винты двухмоторный «Бичкрафт Гурон».

— Хозяин этой птички — контрабандист, бежал с Кубы невесть когда, — приглушил голос агент, — но человек проверенный и надежный. Он перебросит вас на частный аэродром во Флориде и снабдит всем по списку. Барбудо!

Из-под крыла вынырнул коренастый, ужасно кривоногий абориген с шапкой курчавых волос и с черной бородой, завитой на ассирийский манер. Театрально поклонившись, он вытянул руки к самолету:

— Пр-рошу!

Фыркнув, Рута пропустила свою команду, и поднялась сама по крошечной алюминиевой лестничке.

— Сеньора! — выдохнул Барбудо. — Ваше место — рядом с вашим верным рыцарем! Ну, то есть, со мной… Целую ваши ноги, сеньора!

— Обойдетесь, — буркнула «старлейка», склоняя голову и бочком проходя в тесную пилотскую кабину.

Кубинец весело закудахтал.

— Сеньоры! — крикнул он, оборачиваясь. — Доблестные кабальеро! Извольте поднять лесенку и захлопнуть дверь!

Отдав витиеватый приказ, пилот влез за штурвал.

Рута с подозрением оглядела соседа. Левой рукой тот теребил свою роскошную, ухоженную бороду, а правой щелкал тумблерами, жал кнопки и двигал рычажки. Гул моторов поднялся выше, переходя в рев, и «Гурон» неожиданно снялся с тормозов. Шимшони вжало в спинку кресла, а самолет уже разгонялся, только пунктир белой осевой линии мелькал, сливаясь в ленточку.

Барбудо подал штурвал на себя — и колеса потеряли связь с землей. Рокоча, «Гурон» забирался все выше в небо, закладывая плавный вираж. Под крылом мелькнули освещенные улочки Нассау, осыпанные огнями отели — и уплыли назад. Самолет канул в ночь.

«Лишь тьма над бездною…» — мелькнуло у Руты.

— А у вас имя есть? — покосилась она на хозяина летательного аппарата. Тот совершенно преобразился — исчезли шутовские повадки, серьезные карие глаза шарили взглядом по приборам, а руки твердо держали штурвал.

— А как же! — охотно откликнулся Барбудо. — Есть, конечно. Только я вам его не скажу! А то и так не осталось тайн. Согласитесь, сеньора, скучно жить в рассекреченном мире!

— Хм… Соглашусь, пожалуй. А почему — «Барбудо»? Из-за вашей потрясающей бороды?

— О-о… — завел «верный рыцарь». — Борода вторична! Признаюсь, эта моя особая примета чаще всего досаждает мне, но сбрить ее… Рука не поднимается! Это — память, сеньора! — выразился он с экспрессией. — В далекой глупой молодости я партизанил в горах Сьерра-Маэстра, вместе с Фиделем Кастро. Бриться там было некогда, да и нечем. Нас так и прозвали — «барбудос». Фидель до сих пор ходит бородатым. А я чем хуже? Скажу по секрету, сеньора, я не сбежал с Кубы, как все эти «гусанос», что тусуются в Майами! Моя птичка регулярно наведывается в Гавану, я забиваю салон сигарами и ромом, и возвращаюсь обратно в Нассау. А затем, вот таким же романтическим вечером, перелетаю во Флориду. Бедным американским миллионерам невмоготу без сигар «Кохиба»! А я же человек жалостливый. Как не помочь страждущим от дурацкого эмбарго? И вот… Как Робин Гуд наоборот!

— А такая… хм… филантропия не опасна?

— Как показывают мои наблюдения, сеньора, — осклабился Барбудо, — безопаснее всего в этой жизни — умереть! Но я, в отличие от своей богобоязненной тетушки Мерседес, не верю в загробную жизнь. Лучше, думаю, как-нибудь перекантуюсь по эту сторону добра и зла! — он смолк на минутку, и пожал плечами: — Конечно, штатовцы здорово подгадили с этой своей блокадой, но я не ропщу — сигары сразу поднялись в цене, хе-хе…

Внезапно встрепенувшись, пилот прижал наушник ладонью, выслушал и облегченно выдохнул:

— О’кей, Нортон!

— Что-то позитивненькое? — заинтересовалась Рута, немного нервничая — темнота напрягала.

— Да, сеньора. Эсминец «Рэмедж» встал на ремонт и… не будет к нам приставать! Но все же снижусь — зачем дразнить зря?

Вечер того же дня

Флорида, берег озера Киссимми

Час спустя чернота океана сменилась чернотой суши. Барбудо летел по знакомому маршруту, ориентируясь по ему одному известным реперным точкам. И вот далеко впереди вспыхнули прожектора, высвечивая неширокую взлетно-посадочную полосу.

«Гурон» снизил обороты, и мягко сел, прокатываясь и тормозя.

— Прибыли, сеньора!

Прожектора у поля погасли, но тусклые огни на веранде дома, который скорее угадывался, чем виднелся, манили к себе.

Однако Рута, временно избавившись от командирского ярма в полете, вновь ощутила знакомую тяготу.

— Оружие и все прочее мои люди подготовили, сеньора, — серьезно заговорил Барбудо. — Рекомендую форму морпехов. Два юаровских бронеавтомобиля «Кугуар» прилагаются.

— А спутниковая рация? Направленная антенна? — отрывисто спрашивала Шимшони, шагая к просторному бунгало. Судя по огонькам сигарет, дом охраняло, как минимум, трое.

— Всё, как заказывали, сеньора!

— Дава, за мной!

— Да, гэвэрэт.

В бунгало пахло свежим деревом и ряской. Едва слышно тарахтел дизель-генератор, наполняя проводку, но верхний свет не горел, только настенные бра развеивали полумрак.

«Романтика!»

Барбудо провел Руту в обширную комнату, и гордо указал на крепкий самодельный стол, заставленный хитроделанной электроникой.

— Дава, твой ход.

Хозяин демонстративно — на цыпочках — удалился, а Давид оживил приборы, суть которых недоступна обычному юзеру. Рута лишь подсказывала, кого вызвать на связь — информатора из Ополчения или агента, внедренного в АНБ.

Новости не радовали.

Оглядев собравшуюся команду, Рута сняла наушники и отерла усталое лицо.

— Спать не придется, парни, — сухо сказала она. — «Черногвардейцы» сбили самолет, в котором летели те, которых мы ищем. Однако пилоты вышли на связь — им удалось совершить аварийную посадку на хайвей номер 75. Погибших нет, следовательно…

— … Следовательно, садимся и едем по хайвею номер 75! — перебил ее Ари Кахлон.

Рута еле сдержалась, чтобы не сорваться, не высказаться по полной. Сохранить лицо помог сам «гвардеец» — перехватив его холодный взгляд, командирша поняла, что тот вовсе не изгаляется над нею, а просто ценит время.

— По машинам! — буркнула Шимшони.

Глава 10

Вторник, 16 апреля. Раннее утро

Кентукки, Камберленд, I −75

Гонка по ночному хайвею утомила всех. Рута даже позавидовала Гилану Пеледу, сидевшему за рулем «Кугуара-1» — этот «алоновец» был, чудилось ей, расслаблен, но и сосредоточен. Он вел тяжелый бронеавтомобиль, как «болид» на трассе, уставившись вперед, за пуленепробиваемое стекло, следя за тем, как мощные фары метут светом по разметке.

Ему было трудно, но Гилан, по крайней мере, занимался делом, а пассажиру каково? В четыре ночи?

Шимшони вздохнула, и в очередной раз плеснула воды в ладонь, омыла лицо. Стало полегче, а Юваль… Кажется, Юваль Регев… протянул пластиковый стаканчик с кофе.

— Осторожно, — заботливо предупредил он, — горячий.

Рута благодарно кивнула, и пригубила.

— Ого! — вздернулись ее брови. — Черен, как смертный грех!

— И крепок, как великая любовь! — замаслился улыбкой ехидный Ливлат Цион.

— Поговори мне еще… — проворчала «старлейка» для порядку.

«Кугуар» резко вильнул, приседая на левые колеса, и вновь вернулся на свою полосу.

— Брошенный седан, — прокомментировал невозмутимый Леви, глянув за приоткрытую бронешторку. — «Форд» или «Тойота», не разобрать. Дверцы настежь…

Рута поежилась. Еще чья-то мелкая трагедия…

— «Второго» видать? — дежурно поинтересовалась она, допивая кофе.

— Амир не отстает, — кивнул Леви, — держится метрах в ста.

— Скоро уже… — пробормотала Рута, с досадой ощущая, что сон не отлетел, а всего лишь затаился. И снова вкрадчиво наползает, овладевая ею, как искусный любовник, ласковый и безмолвный…

* * *

Развиднелось. «Кугуар-1» объехал по обочине костяк сгоревшего автобуса, и сбросил скорость — близился тот самый поворот, где упал С-130.

Раскат пушечного выстрела «освежил» Шимшони лучше всякого «нескафе». Какие-то секунды промелькнули, и броневики выкатились прямо на линию боевых действий.

Справа серел полуразвалившийся самолет — он служил весьма посредственной защитой морским пехотинцам, а слева, на изгибе автострады, скопились «джихадмобили» и грузовики «Черной гвардии» — на штыревой антенне болтался красный флаг с трехлучевой свастикой, раскоряченной на фоне белого круга.

«Узнаваемый дизайн», — усмехнулась Рута.

«Черногвардейцы» кучковались вокруг могучего трала, на котором громоздился «Абрамс». Бронированное чудище песчаной масти ворочало угловатой башней, и вдруг пальнуло, изрыгая грохочущее пламя.

Фугас ударил прямой наводкой, гвоздя «Геркулес» и разрывая дюраль с обратной стороны. Беззащитные морпехи залегли в глубокой борозде, пропаханной фюзеляжем, и отвечали короткими очередями, но исход боя был очевиден — «черногвардейцы» в упор расстреливали противника.

— Амир! — рявкнула Шимшони по рации. — Займись танком!

Не дослушав гулкое «да, гэвэрэт…», она ткнула пальцем в Ливлата.

— Ты говорил, что знаешь Миху Гарина в лицо!

— Мы все его знаем, — быстро ответил Цион, вооружаясь биноклем. — Гилан, съезжай!

Распахнув бронедверцу справа, хватаясь за поручень, он высматривал знакомое лицо. По левому борту продолбила очередь, но Ливлат не обратил на нее внимания.

— Выворачивай влево!

Рута вовремя глянула за толстое стекло. «Кугуар-2», по ходу долбя из пулемета, объехал пару тентованных грузовиков, и выбрался к «Абрамсу» — кучка «черногвардейцев», вполне себе белых, порскнула в стороны, как тараканы от хозяйского тапка. Громадный Амир кое-как протиснулся в верхний люк, выдернул РПГ, прицелился…

В это самое мгновенье танк выстрелил, отдачей качнув трал. Снаряд разорвал пилотскую кабину, и тут граната, вихляя в полете, вошла в бронированный борт «Абрамса». Вошла, как острый нож в полосатый бок арбуза, вспарывая хрусткую кожуру.

Целую секунду ничего не происходило, а затем сдетонировал боекомплект. Громыхнуло. Огромная башня, беспомощно взмахивая орудием, поднялась на бешеном огне и опрокинулась, хороня группку черно-белых пулеметчиков.

— Вижу! — хрипло крикнул Ливлат. Торопливо отбросив бинокль, он выхватил из рук Юваля рупор «матюгальника», и усиленный голос, приправленный жестяным призвуком, разнес русский зов: — Михаил Гарин! Тебя ждут! Тебя и твоих товарищей! Все сюда! Прикроем!

Мегафон полетел следом за биноклем, а Цион спрыгнул на землю, перебрасывая с плеча «калашников». За ним выскочили Леви и Шмуэль. С крыши «Кугуара-1» задолбил пулемет, злыми очередями хлеща по забегавшим «черногвардейцам». Морпехи тотчас же вдохновились, открывая перекрестный огонь. Хорошо пошло!

Рута, сжимая кулачки и чуть ли не подпрыгивая в азартном нетерпении, следила за согбенными фигурами, что, петляя, бежали к бронеавтомобилю.

Гарина она узнала по фотографии, выданной Ципи Ливни. Остальные… Да что ей остальные! Пусть будут. «До кучи», как выражается Моше, бывший одессит.

— Сюда! — не выдержала она. — Скорее!

Гарин присел у переднего колеса с автоматом на взводе, торопя своих людей. Первым в «Кугуар» ловко запрыгнул смуглый бритоголовый человек, его левая рука висела плетью. Он извернулся, протягивая крепкую здоровую руку раненому… латиносу? Или индейцу?

Еще двое, усатый брюнет, схожий с киношным д’Артаньяном, и юркий молодчик с волосами цвета спелой соломы, передали Гарину и бритоголовому стонавшего, кусавшего губы блондина — его форма мокла кровью.

Руте показалось странно знакомым лицо светловолосого, но не до того было.

— Привет, Рустам! — расплылся Юваль, помогая стриженному наголо затаскивать «трехсотого».

— О, здорово! — удивился бритоголовый. — Миша, все тут!

Поднатужившись, Гарин захлопнул тяжелую дверцу, и жесткое выражение на его броском, по-мужски красивом лице смягчилось мимолетной улыбкой.

— И вправду, все!

Михаил крепко пожал руку Ювалю, дотянулся и звонко шлепнул по ладони Ливлата.

— Гони! — крикнул Цион, и Гилан, весело скалившийся за рулем, выжал педаль. Бронемашина, швыряясь комьями земли, описала полукруг и вырвалась на шоссе.

— Амир! Прием! — вызвала Шимшони.

— Да, гэвэрэт! — довольно прошипела рация.

— Живы все?

— Двое раненых, гэвэрэт.

— Следуй за нами!

За окном мелькнул «Кугуар-2» пустивший синий выхлоп, и отряд воссоединился — обе машины потянули на север.

— Доберемся до Лексингтона, — разгоряченно выговаривала Рута, — там выедем на интерстейт шестьдесят четыре — и до самого океана! Субмарина «Ливьятан» должна подобрать нас и доставить на Бермуды. Вызовем ее с берега…

— Мадам, — серьезно сказал Гарин, — большущее вам спасибо, но давайте не будем спешить. У нас тут пятеро раненых, и еще двое во второй машине. Давайте, отъедем куда-нибудь подальше, в здешнюю глушь, обождем денька три-четыре…

— Михаил, — резко начала Шимшони, — раненым нужна помощь, и…

— Я сам вылечу их! — перебил ее «объект спасения».

— Рута… — негромко и быстро сказал Ливлат, чувствуя, что командирша вот-вот вспылит. Мигом расстегнув куртку и задрав майку, он оголил розовый шрам, зигзагом пересекавший накачанный живот. — Мне тут всё распороли, и кишки, и печень. А Миха поправил мне здоровье. Он — целитель!

Гарин неловко усмехнулся, разводя руками.

— Таким уж уродился, мадам!

Рута думала недолго.

— Гилан, свернешь к Хазарду! Будет вам глушь…

Там же, позже

Восток Кентукки бурно рос еще полвека назад, и местные с надеждой смотрели в туманное будущее. Однако законы рынка бездушны, и человечность в расчет не берут.

Сначала закрылись угольные шахты. Налаженная жизнь оборвалась, как гнилая веревка. Углекопы, что посмекалистей, сбагрили свои «квартиры» в приземистых бараках, да и свалили подальше.

А те шахтеры, которые задержались, ожидая подачек от федерального правительства, угодили в западню безысходности.

Продать свою «недвижимость»? Кому? Соседям? Так у них, у самих точно такие же развалюхи, сарайчики да огородики, а денег нет.

Бросить все, и уехать? Куда? И на что жить? Чем кормить детей?

Многие подались в сельхозработники, но тут, как назло, ввели антитабачные законы — и плантации стали зарастать. Нынче их площадь скукожилась до сущей малости, а весь урожай пахучих листьев уходил на самокрутки…

Федералы, конечно, помогли — ежемесячно одаривали продуктовыми талонами, чтобы местные с голоду не передохли, и тех медленно, но верно засосало тепленькое, вонючее болото нищеты и безделья. Рабочий край, вроде Донбасса, превратился в White Ghetto…

…Я мрачно глядел на проползавшие мимо убогие жилища в стиле «баракко», вешала с сохнущим бельем, покосившиеся сарайчики из серых, не крашенных досок, чем попало огороженные картофельные грядки…

Подобными пейзажами, далекими от голливудского гламура, я вдоволь налюбовался еще в своей «прошлой жизни». И народец выглядел знакомо — бомжеватого вида потомки шахтеров, заросшие «муншайнеры», что гонят самопальный бурбон, голопузые ребятишки, с визгами пинающие сдутый мяч или укладывающие баю-бай выцветших, замызганных кукол…

Мы это всё проходили. И судьба туземцев меня совершенно не трогала, как проблемы индейцев не волновали шерифа.

Я переживал за Наташку.

Если Рута сказала мне правду… А зачем ей врать? Запросто так Моссад не отправит элитный спецназ!

Наташа поведала как-то, между бурными ласками, о лукавой Сесилии, и даже визитку показала, а теперь, значит, сработала давняя «закладка»… Вот же ж, гадство какое…

«Кугуар-1» замедлил и без того неторопливое качение, въезжая в промзону. Дорога пошла путанной змейкой между заросшими терриконами — даже молодые деревца принялись на сыпучих склонах — и шахтными подъемами. Колеса наверху решетчатых копров заржавели, а свисавшие обрывки тросов походили на грязные рыжие косы.

Дальше, за давным-давно сгоревшей компрессорной, дорога разбегалась, как на распутье в тридевятом царстве. Гилан выбрал самую набитую колею. Еще полчаса пути, и бронеавтомобиль выехал на единственную улочку брошенного поселка. Тупик.

Здесь никто не жил, да и негде. Несколько домов сгорело, оставив по себе лишь печные трубы, скорбно торчавшие над пожарищами, а прочая жилплощадь развалилась от ветхости.

Рута живо организовала походное житие — послала парочку глазастых бойцов в дозор, велела ставить несколько больших армейских палаток и укрыть их масксетью, а «Кугуары» развернулись к дороге, грозя вероятному супостату самодельными пулеметными башенками.

Троих раненых — Рафи, Шауля и Олега — перенесли под шелестящие своды тентов, уложив на дутые матрасы, а еще четверо — Ави, Амир, Чак и Рустам — дошкандыбали сами.

Рафаэль легко отделался — пули прободали ему бочину и мякоть бедра. Болезненно, но не смертельно, разве что крови многовато пролилось. Но, если нам дадут хотя бы три-четыре дня покоя, молодой организм доберет свое. А я помогу ему.

Шаулю пробили грудь, и бронежилет не уберег. Мало того, еще одна пуля крупного калибра задела череп — чиркнула, рассекая кожу над ухом — и сотрясая мозг. Парень лежал без сознания, синевато-бледный, словно душа давно оставила тело, но дырявые легкие все еще трепыхались, вбирая живительный кислород.

А Видову упорно не везло — еще три зловредных стальных окатыша засели в правой ноге. Сняв боль и прокалив десантный нож на огне спиртовки, я вынул их, лишний раз убедившись: медицина — не для меня. Не умею я терзать плоть, пусть даже во спасение!

Третью тупорылую пулю я выковырял трясущимися руками, а потом долго сращивал края разрезов и ран.

Ходячих пользовал после перерыва на кофе. Кофе, разумеется, с молоком. И с бутербродами.

Шауль так и не очнулся пока, Рафи, напротив, заснул, а Олега мы с Рустамом вытащили на носилках — в палатке было душновато.

— В меня даже в кино столько не попадали! — слабо фыркнул Видов.

— Зато — опыт! — ухмыльнулся Рахимов, баюкая простреленную руку.

— Да уж…

Кряхтя, голомозый спецназовец убрел за порцией кофию, а к нам подошла Рута и тяжело опустилась на колени.

— Устала, — выдохнула она.

Я понимающе кивнул, но искать слова для разговора не пришлось — вниманием Шимшони полностью завладел Видов.

Мне повезло уловить тот волнительный момент, когда с нашей воительницей вдруг, ни с того, ни с сего, произошла мгновенная, волшебная метаморфоза. Полное впечатление, что некий внутренний тумблер в ней перекинулся из боевого положения в повседневное — сосредоточенное, насупленное выражение на лице фёрст-лейтенантки сменилось милой улыбкой, а миндалевидные глазищи вспыхнули карим огнем.

— Ти-мош-кин? — со смешным акцентом, по слогам выговорила Рута, и медленно покачала головой, отпустив: — It’s impossible!

— Ну-у… да, я играл Тимошкина в «Расхитительнице гробниц»… — растерянно залепетал Видов, — но в жизни меня зовут Олег…

— О-о! — жарко затянула «фанатка», поедая актера глазами. — Я несколько раз смотрела этот фильм, он просто фа-антасти-ически хорош! А потом я играла тебя в виртуалке, только тебя, тебя одного!

— Гэвэрэт, господин майор на линии, просит вас, — почтительно доложил гориллообразный мужик, похожий на бабелевского биндюжника. На его безразмерных плечах смешно смотрелись крошечные погончики расама — что-то вроде тутошнего мастер-сержанта.

Рута рванула к рации, однако её симпатичное личико продолжало излучать блаженство. Видов ошалело глядел «старлейке» вслед.

— Олег, очнись! — я осторожненько пихнул его локтем. — Гарантию даю — эта амазонка влюблена в тебя, причём давно и сильно! И… как? Нравится?

— Ну-у… да, — промямлил Олег. — Как-то сразу… знаешь… приглянулась…

— Тогда слушай внимательно, понимай правильно и запоминай надолго, — эпично заговорил я, как древняя пифия, а по совместительству еще и сводница. — Её зовут Рута Шимшони. Она фёрст-лейтенант «Кидона», элитного спецназа. В общем, дамочка серьёзная. Такая цыпочка, если дашь повод ревновать, запросто тебе башку открутит, а из печёнки фуа-гра приготовит.

— А ты откуда… Ну, что она — Рута?

— В следующий раз, — медово улыбнулся я, — гляди не сквозь комбез, выверяя размер бюстгальтера, а поверх. У Руты над карманом — нашивка с именем!

— Так там же на иврите всё… ты что, тоже еврей?

— Ага! — насмешливо фыркнул я. — А еще итальянец с эллином в придачу — латинским и греческим алфавитами владею без словаря! Ты, давай, не тупи, а слушай сюда: скорей всего, судя по её перевоплощениям и оговоркам спецназа, она по гражданке — актриса, — мой голос исполнился театральной прочувствованности: — Олег, тебе еще не надоело по Голливуду таскаться, чтоб в эпизодах блистать? Хочешь заполучить главную роль, да не просто в фильме, а в мини-сериале, и вполне себе хитовом, вроде «Tomb Raider»? Если хочешь, то ты уж постарайся добиться расположения этой женщины. Поверь, оно того стоит.

В Видове заговорило актерское нутро.

— А что за сериал? Сценарий хоть чей?

— Олег, я и так сказал тебе больше, чем должен был, — мне удалось напустить туману. — Просто… trust me, o’key? Да, и вот ещё что… Захочешь сделать ей приятное — скажи… — я прошептал ему на ухо изысканный, но весьма нескромный еврейский комплимент. — Запомнил? А потом… — я раздельно проговорил интимную фразу на иврите. — Повтори, только тихо…

Олег старательно повторил. Глаза его заблестели весьма живо.

— Правильно, — покивал я, — только не перепутай ничего, а то она решит, что ты — гей.

Видов, кряхтя и морщась, осилил сидячее положение.

— Миш, знаешь… Я уже как бы и не против… — вытолкнул он, смущаясь. — А… А что она имела в виду, когда сказала… Помнишь? «Я играла тебя!» Что, реально? Как в театре кабуки, только наоборот?

— Отстал ты от жизни, Олежа! — расплылся я. — Просто, пока ты в Штатах ошивался, в Союзе по мотивам «Расхитительницы» смастерили сетевую компьютерную игру. Не убогую стрелялку, а такую, знаешь, приключенческую сагу — «Tomb Raider». Графика обалденная! Там есть и твоя виртуальная копия, и Литы Сегаль… Боярского, Харатьяна, Самохиной, Инны…

— Виртуальные копии? — силился понять Олег.

— Ну, это как бы цифровые модели, достоверно имитирующие внешность человека, — терпеливо растолковал я. — Со всеми анатомическими подробностями, до мелочей, причём в объёме и в движении. Сходство потрясающее! Прямо как наяву… Да увидишь еще! А игроки выбирают себе персонажей, скрываются под их «личиной» — и погружаются в виртуал. Побивают врагов, ищут сокровища… А Рута долго была как бы тобой, жила в игре за тебя, только что уменьшенного, ростом с огурец, и вдруг видит «Тимошкина» в реале — живого, хоть и не совсем здорового, зато в натуральную величину! Вон, бежит уже, вся сияет и лучится…

Памятуя о третьем лишнем, я мигом озаботился Очень Важными Делами, и удалился.

…Каюсь, насчёт сериала я Олегу соврал. Ну-у… Почти. Меня вдруг осенило, что Рута Шимшони — вылитая Джудит Менец из эшбаховского «Видео Иисуса», а Олег Видов, если ему надеть круглые хипстерские очечи, вполне совпадет с ролью Стивена Фокса. Правда, Андреасу Эшбаху еще года два дописывать роман, но я подожду…

До сих пор помню свое разочарование — и раздражение! — из «прошлой жизни», когда посредственный немецкий режиссёр снял по мотивам «Видео Иисуса» похабный двухсерийный фильм, полностью исказивший и суть, и самый дух книги. Alles kaputt.

Демонстрируя абсолютную занятость, я скрылся за боком «Кугуара», облупленным прямыми попаданиями, и оглянулся напоследок. Шимшони сидела на пятках у Олегова одра, и что-то оживленно внушала Видову, а тот внимал…

Ага… Рута склонилась, обвис шатенистый «хвост», Олег шепчет на ушко… Оба румяные и довольные…

Я крепко потер руки. Не, сериал точно снимут!

Конечно, «всё может быть, всё может статься, с женою может муж расстаться…» Однако, если товарищ Видов и покинет «гэвэрэт», то очень нескоро. Рута в их паре явно главенствует, и «Ти-мош-кина» не отпустит. Ни за что. Да она скорей прибьет суженого…

Меня так и подмывало хихикнуть, но я сдержался.

«Совет да любовь, Олежа!»

Суббота, 20 апреля. День

Кентукки, Камберленд

Устроить лагерь труда и отдыха в тылу противника — это круто, но и, мягко говоря, опасно.

«А шо делать?»

И Рафи, и Шмуэль шли на поправку, но обоим, прежде всего, требовался покой, особенно Шмуэлю. Тяжелое сотрясение мозга — это серьезная болячка. Хорошо, хоть с гематомой управился — «рассосалась» потихоньку…

Ходячим и пары суток хватило, чтобы стать бегучими и прыгучими, а за Видовым присматривала личная медсестричка — Рута откармливала Олега и берегла его сон.

Спецназ обходил палатку на цыпочках, завидя свирепое личико Шимшони. Do not disturb!

Ну, в первую-то ночь я и сам проспал до позднего утра. Намаялся. Меня, как «дохтура», освободили от дежурств. И на том спасибо.

А вот сегодня встал рано. Подутихшее беспокойство взялось грызть меня без перерыва. Нельзя так долго торчать на одном месте. Любопытствующих тут хватает, а местные нищеброды сдадут нас за пару долларов. Лишь бы хватило на опохмел…

— Обедать! — проходивший мимо Рустам хлопнул меня по плечу.

— Иду, — откликнулся я.

Нынче обязанности шеф-повара исполнял огромный Амир, а этот фельдфебель знал толк в готовке. Он сварганил нечто вроде супа-кондёра, смешав и рис, и последние, вялые клубни картошки с тушенкой всех видов. Сытно и вкусно.

Все уселись трапезничать вокруг костра, в тени «Кугуара», а Гилан включил приемник в кабине.

— … Сенатор Джон Маккейн неожиданно поддержал движение Ополчения, найдя сходство идей Синтии Даунинг с выводами, прозвучавшими в его собственной программе, — толковал диктор. — Как известно, мистер Маккейн выступал резко против чрезмерного вмешательства в выборы богатых людей, считая, что их щедрые пожертвования развращают политиков…

— Развращают! — фыркнул Харатьян, доскребая вторую порцию. — Покупают и продают, оптом и в розницу!

— … Вчера вечером в Чикаго завершилось всеамериканское совещание губернаторов и спикеров легислатур, — бубнило радио. — Так называемая «Бостонская декларация», предложенная сенатором Эдвардом Кеннеди, была одобрена властями практически всех штатов. На совещании был принят порядок избрания делегатов Конвента, призванного изменить действующую Конституцию, и назначена дата его проведения. Стоит отметить, что присутствующие губернаторы внимательно выслушали саму миссис Даунинг, выступившую он-лайн. По словам мистера Кеннеди, только Конвент, который соберется второй раз за всю историю Соединенных Штатов, способен положить конец беспорядкам и анархии, законным образом выразив устремления и чаяния простых американцев. Конвент начнет свою работу тридцатого апреля…

— А что? — лениво пожал плечами Боярский. — Может и получиться…

— Тихо! — насторожился Чак. — Там кто-то есть. За деревьями.

Рута напряглась, но тут же расслабилась.

— Эй! — окликнула она. — Выходи! Суп… э-э… похлебка есть. Будешь?

Пару секунд спустя среди замшелых стволов нарисовался дед в замызганном джинсовом костюме, латанном-перелатанном. Густой подлесок старикан миновал без шума, как бесплотный дух, а свою винтовку демонстративно закинул на плечо. Лицо его, морщинистое и загорелое до черноты, резко контрастировало с седыми усами и бородой.

— Доброго денечка вам, — пропел лесовик, приседая у огня. Он остро глянул на Гоустбира. — Индеец? Тогда понятно… Учуял, небось?

— Зверем запахло, — спокойно выговорил Чак, — а никакое животное не приблизится к людям.

Дед благожелательно кивнул.

— Верно. Я охотой промышляю. Зверье в Аппалачах еще не перевелось, а мне много и не надо…

Амир молча наполнил миску, и протянул гостю. Тот кивнул с достоинством, и хлебнул кондёр через край.

— М-м… Вкусно! А я только мясо жарить умею, хе-хе… — быстро покончив с угощением, дед крякнул и утер усы рукавом. Бусинки синих глаз сверкнули из-под мохнатых седых бровей. — Я тут второй день обретаюсь… Вы только своих дозорных не ругайте особо. Заметить Монтану Рольфа не каждому дано! Я с детства по лесам шарахаюсь, меня не то, что лисы — зайцы близко подпускают, не чуют людского духа… М-да… Не мое это дело, конечно, но ваша дружная компания сюда не на пикничок забралась. Раненых не бросили — это хорошо, а то, помню… Ну, да ладно, — оборвал он себя. — Сегодня я в поселок наведался… Выменял тушку одичавшей козы на патроны, на табак… В общем… Заехали туда… эти… фашисты черномазые. Выспрашивали всё, высматривали… Проехались до копров — и умотали. Разведка это была. И как бы не по ваши души. А за кем тут еще охотиться? Ополчения у нас, считай, что и нет…

Амир молча протянул ему одноразовый стаканчик с кофе.

— Благодарствую, — старик церемонно пригубил. — М-м… Настоящий!

— Надо уходить, парни, — нахмурилась Рута, и взглянула на меня.

— Рафи бегать пока рано, но тряску выдержит, — спокойно ответил я на безмолвный вопрос. — Голова у Шмуэля не болит, и легкое залаталось. Олег ходит, хоть и с палочкой. Давайте выбираться из тупика! Вот только как? Пробиваться с боем? «Кугуары» выдержат автоматную очередь, а если ПТУРС? Или пушчонка продолбит движок?

— Сынок, — снисходительно бросил Монтана Рольф. — Это все так думают, что Ситон-Виладж в тупике, — он повел рукой на развалины поселка. — А только тут до войны дорога была, отсюда — и до самой Вирджинии! Ежели надо — проведу.

Рута переглянулась с Ари Кахлоном, и твердо сказала:

— Надо!

— Денег с вас не возьму, — мигом оживился старый охотник, — а вот… От пулеметика не отказался бы. Времена уж дюже неспокойные!

— Леви! — скомандовала Шимшони.

Тот сбегал, и вернулся, держа в руках самый настоящий РПК.

— Ручной пулемет Калашникова, — Леви качнул убойным агрегатом, — русская работа. Берешь?

— Беру, беру! — засуетился Монтана Рольф.

— Смотри только — тяжелый.

— А я на колесах! — ухмыльнулся хитрый дед.

Утро того же дня

СССР, Щелково-40, улица Колмогорова

Под утро Наташу атаковала бессонница. Проснулась часа в четыре, и всё — полезли мысли в голову, как пчелы в улей. Сон не выдержал, и покинул тело. А то слишком уж смятенная душа…

Особая дыхательная гимнастика помогла взбодриться, но вот тревоги никуда не делись, и продолжали выедать покой.

Ивернева покрутилась под душем, окончательно возвращаясь в явь, вытерлась насухо и накинула теплый цветастый халат — Рита шутливо звала его «шубкой».

Запахнув махровое кимоно, Наташа нацепила пушистые тапки, и вышла в светлый коридор второго этажа. Хорошо еще, что удалось Лею уговорить.

«Доченька, а давай останемся у тети Риты? Давай? А то мама так уста-ала…»

«Ну, ла-адно!» — сделала одолжение доченька…

Вот папу она бы послушалась сразу, причем с радостью! И не хныкала бы, скучая по любимому садику, не терла бы сухие глазки, изображая великое горе.

Спускаясь вниз, Наталья замерла на ступеньках. Вроде бы послышался Леин голосок… Да не вроде, а точно! На кухне эта вредная малышня…

В холле возилась Юля, застегивая модные короткие сапожки.

— Привет! — вызвенел девичий голос.

— Привет, Юльчик, — улыбнулась Ивернева. — Уходишь уже?

— Ага!

Ученица выпрямилась, и Наташа залюбовалась стройной фигуркой. Хорошо, хоть капризная мода отвергла мини, и подол школьного платья почти доставал до коленок, а не как раньше, едва попу прикрывая…

В Юлином лице что-то дрогнуло, и девушка порывисто обняла Иверневу.

— Скучаешь по папе? Да? — жалостливо зашептала она.

— Очень, — вздохнула Наталья.

— И я… — грустное выражение мигом сменилось лукавой улыбочкой. — Конечно, не совсем так, как ты, но…

— Ты о чем? — Иверневу бросило в жар.

— Ох, уж эти взрослые! — снисходительно фыркнула Юля. — Я же всё слышу! И вижу… Иногда. Нет, я не подглядываю! Просто… Ну, не закрывать же глаза, как обезьянка Мидзару!

— Юля… — подрастерялась Ивернева. — Какая ж ты уже большая стала…

— Ага! — хихикнула девушка. — Метр шестьдесят семь! Ой, всё, я побежала! Мамочка, чао-какао!

Торопливо шлепая тапками, из кухни вышла Рита, завязывая халат.

— Юлечка, ты кофе не допила!

— В обед допью, мамулечка! А то опоздаю еще…

За Ритой выбежала растрепанная Лея, путаясь в маминой кофте, и весело взмахнула пустыми рукавами:

— Чава-какава!

— Пока-пока! — зачастила школьница, и скрылась за дверью.

— Котик! — воззвала Лея, шлепая по коридору. — Ты где? Пошли завтракать!

Провожая ее взглядом, Наташа спросила неуверенно:

— Рит, ты Юле ничего про Мишу не говорила?

— Ты что⁈ — округлила глаза Гарина. — Нет, конечно! Сказала, что папа задерживается, и всё… Пусть ждет, а не боится!

— Ну, и правильно! — кивнула Ивернева, малость успокоившись. — Рит… Я тебе не говорила еще… — она ощутимо занервничала. — В общем, Моссад… слышала про такую… организацию? Они послали спецназ, чтобы вытащить Мишу из Штатов!

Рита замерла, и глаза ее потемнели еще пуще.

— Наташа! — выдохнула она. — Ты… Я, кажется… Наташ, Моссад ничего просто так не делает…

Наталья поникла.

— Ну, да… — промямлила она, теребя поясок халата. — Придется отработать…

— Спасибо тебе! Спасибо! — Гарина порывисто обняла подругу. — А я вот даже не пыталась Мише помочь… Ты его любишь сильнее меня… Сильнее всех нас!

Наташины глаза набухли слезами, и обе девушки заплакали. Мучимые страхами, не вынося гнетущего ожидания, и просто от осознания того, что не всё сбылось, как мечталось.

Лея вышла в обнимку с Кошей, посмотрела озадаченно на взрослых — и тоже захлюпала носом. Отпустив «котика», обняла маму за ногу. И заревела за компанию…

Глава 11

Суббота, 20 апреля. День

США, Кентукки, Камберленд

«Запретное шоссе» укрылось за рядом деревьев — неширокое, со следами асфальта, поросшее бурьяном и кустарником, оно было незаметно издали, и даже вблизи ты плохо понимал, что видишь — дорогу или запущенную просеку.

Шины «Кугуара» вминали хрустящий щебень, с треском давили сухие ветки. Впереди прокладывал путь старенький «Виллис» с убранной брезентовой крышей — Монтана Рольф вел джип неторопливо, порой коротко сигналя. Гилан тогда сразу подбирался, высматривая пень или особо глубокую яму.

Мы скоро убедились, что не зря расстались с «пулеметиком» — дорога, в принципе, не доставляла волнений, но иногда ее приходилось искать буквально на ощупь. Вот, едет-едет бронеавтомобиль — и вдруг упирается в зеленую стену из колючих диких груш. В этом месте лес победил цивилизацию — буквально съел старое шоссе. Могучие корни взломали асфальт, развалили его на кусочки, всё заросло травой и шипастыми плетьми ежевики.

Через сотню шагов дорога продолжится, но ты ее найди сначала! А наш проводник небрежно сворачивал в объезд, не особенно петляя, и выруливал обратно, на еле различимую трассу.

Ценный кадр!

«Кугуары» валко тащились сырыми низинами, осторожно катили по уступам на склонах невысоких гор, обмывали шины в мелких речушках — мосты довоенного времени сгнили или проржавели до дыр.

Я оглянулся — наши или дремали, или сонно поглядывали в окна, походя на смену работяг, трясущихся в вахтовке. А меня умаяли рефлексии.

Думалось и о Наташе, и о Рите, и о себе, любимом. Вот как тут будешь спокойным? Я же помню прекрасно, что творилось в Америке за мою «прошлую жизнь»! Да ничего особенного — крупные компании жрали мелочь пузатую, белые трясли плакатами, жалуясь на безработицу, а черные принципиально не желали трудиться — в память о предках-рабах.

Сейчас бы Клинтон зажимал в углу хихикающую Монику, а вот нынешний epic fail даже Голливуд побоялся бы снять — американский зритель подавится поп-корном, узрев на экране спираль Бруно поверх ограды Белого дома или блокпосты на Пенсильвания-авеню, бронетранспортеры у вашингтонских перекрестков или патрули морпехов, марширующих целыми взводами, потому как втроем-вчетвером страшно — подпольщики из ЧГ перебьют.

А всё мои «микроскопические воздействия»…

Да, в Кремле удовлетворенно бурчат: «Адекватно, Миша!», а мне каково? Случались моменты, когда по спине мурашки стадами бегали — я понимал, что очень легко и просто могу устроить человечеству Судный день. С утра, после ядерной ночи…

«Только бы Кеннеди сдружился с Синти!» — длинно вздохнулось мне.

И всё будет хорошо, даже лучше. А до Конвента еще целая декада…

Жернова истории мелют медленно.

Воскресенье, 21 апреля. Раннее утро

Вирджиния, Чесапикский залив

Субботним вечером я в шутку посоветовал Руте премировать Монтану Рольфа еще одним пулеметом, а она серьезно кивнула.

И впрямь, ничего смешного — лесовик вывел нас прямехонько к интерстейту-64, но и тут не бросил. Проехал с нами вместе по Западной Вирджинии, всю Вирджинию, считай, пересек, и помахал нам на прощанье с берега Йорка — речушки, впадавшей в Чесапик.

И где бы мы ночевали без пригляда старого охотника? В лесу? Или в поле? А Рольф, не доезжая Ричмонда, свернул к старому-престарому домине, чуть ли не семнадцатого века — там у него приятель жил, такой же древний, как сам Монтана.

Выспались хоть, а завтрак и вовсе отдельная песня. Хвалебная ода! Нежнейшее мясо, да бесподобный соус… М-м… А пончики?

В общем, махали мы старикану от души, реально сожалея о расставании. Чувствовали себя внуками, уезжающими от любимого деда.

На рассвете, когда тугое малиновое солнце зависло над мутным горизонтом, мы выехали к Чесапикскому заливу, к тому месту, где ширит устье Раппаханнок.

Дороги пустовали, лишь изредка проносились фуры, да разок нарисовался бэтээр морской пехоты. Он нам даже сигналил, приняв за своих, и Гилан заставил «Кугуара» вежливо гуднуть в ответ.

Вчера поверху кружили вертолеты, но сегодня и небо было чистым. И никого…

Тысячи людей эвакуировали, иные бежали сами, а самые упертые затаились — с оружием в руках сторожили свои дома, отстреливаясь от мародеров. Постап.

Оба бронеавтомобиля, глухо урча, выкатились на пляж — славное место для пикника. Недалекий берег за рекой зарос деревьями, а под ногами стелился белый песок, перемешанный с засохшими водорослями и сбивавшийся в мелкие дюны. Ветер шевелил пучки высокой травы, одинаково пробивавшейся и сквозь песок, и сквозь мелкую воду.

— Ждем, — вытолкнула Шимшони, присаживаясь на обкатанный валун.

Видов устроился рядом с ней, и женщина демонстративно прислонилась к мужскому плечу. Амир помрачнел, и отвернулся.

— Как в кино про шпионов… — пробормотал Боярский, зачарованно глядя на залив, блещущий алыми высверками. — Субмарина, да еще под боком у Второго флота…

— Подплав поседеет! — фыркнул Харатьян. — Залив-то мелкий совсем. Хорошо, если метров сорок глубины…

— Подлодка класса «Долфин» не шире семи метров, — вступила Рута, — ей хватит.

Поразительно, но именно сейчас, в напряженнейший, казалось бы, момент ожидания, мы расслабились — разомлели на ласковом солнце, под теплым просоленным ветерком. Оттого и не сразу услышали низкое жужжание моторов.

Я обернулся и похолодел — к нам, качаясь на покатых наметах песка, шустро подъезжали четыре забрызганных грязью «багги», набитые «черногвардейцами». Боевики сверкали зеркальными очками, цепями на шеях и прочими онерами бандитской вольницы. Они скалились, заходясь от злобного торжества, от поганого нетерпения, картинно держа автоматы в одной руке.

А мы, как назло, скучились на самом бережку, и некому навести пулеметы «Кугуаров» — все тут, в машинах ни души! Наверное, Рута подумала о том же — она жутко покраснела, злясь на себя. Схватилась за рукоятку пистолета, торчавшую из кобуры, но полтора десятка бандосов дружно заклацали затворами.

— Death to the whites! — грянул сиплый, испитой голос, и черные глотки победно взревели.

«Это есть наш последний и решительный бой…» — промелькнуло в мыслях.

Испытать страх я не успел — с фланга загоготал пулемет. Это Монтана Рольф картинно растопырился в своем джипе, и гвоздил неприятеля из дареного ручника. Дед скалился от напряга и мрачного удовлетворения, а жилистые коричневые руки крепко удерживали трясущийся РПК.

Черное воинство с воплями разбегалось, бросая оружие или стреляя куда попало — под ноги, в воду, в небо — дергаясь, падая, корчась… Классика!

Спецназ мигом добавил изо всех стволов, и даже перестарался чуток — у пары рамчатых «багги» лопнули бензобаки, брызгаясь веселым оранжевым пламенем.

— Прекратить огонь! — крикнула Рута. — Амир, контроль.

— Да, гэвэрэт, — буркнул верзила. Сверкнул глазами — и неожиданно поманил Олега. Шимшони промолчала, а Видов с готовностью шагнул за фельдфебелем, выщелкивая автомат на одиночный. Спецназ многозначительно переглянулся.

«Олежа сдает экзамен», — мои губы повело в кривую усмешку.

Сухо треснул выстрел. Второй. Третий. Дуплетом…

Весело скалясь и отирая свободную руку о джинсу, приблизился Монтана.

— С вас патроны, хе-хе…

Дюжие «внучата» захохотали, хлопая «дедушку» по плечам, а Шимшони, все еще розовая от смущения, царским жестом указала на «Кугуары»:

— Оба твои!

Рольф крякнул, и радостно потер ладоши.

— Я этих случайно заметил! — излагал он, оживясь. — Смотрю — гонят! Ну, я свернул в лесок, пропустил черноту, а сам за ними пристроился. Узнал, понимаешь, зеленую «багги» — это на ней тогда разведчики заявились! Ну, когда я отоваривался… Ага… Ну вот, поспел, вроде…

— Был бы орден, — с чувством сказала фёрст-лейтенантка, — нацепила б тебе!

— Да ладно! — хихикнул старик. — Мне и «Кугуаров» — за глаза…

Показался Амир. Огромный спецназовец что-то втолковывал бледному Олегу, а тот кивал с готовностью первоклашки.

— Хм… Только как же я оба… — Монтана заскреб в седых лохмах, глядя на бронеавтомобили. — Не бросать же второй!

— Я поведу, — наметил улыбку Чак. — Нам по дороге.

— Краснокожий брат мой! — ухмыльнулся Рольф, топорща усы. Голубые бусинки лукаво разгорелись в прищуре. — Тут еще кое-кто до вас! Во-он там…

Все разом обернулись, словно получив команду «кругом!»

Вдалеке мокро чернела обтекаемая подлодка с высокой рубкой, а по рябящей воде торопливо шлепали днищами две надувные лодки.

— Наши! — радостно крикнула Рута, и запрыгала, как девчонка, маша руками.

Амир поначалу расплылся от умиления, а затем глянул на Видова — и насупился. Любовь зла…

Шурша песком, лодки пристали к берегу, и парочка подводников крикнула дуэтом:

— Шалом!

Понедельник, 22 апреля. Утро

Бермуды, остров Сент-Дэвид

В носовой части «Ливьятана», на верхней палубе, конструкторы устроили три каюты и три кубрика. Два кубрика выделили нам, а экипаж разбрелся по субмарине — полтора суток можно и потерпеть. Уж кому-кому, а подплаву к тесноте не привыкать, тут почти нигде не пройдешь в полный рост — или сгибайся, или бочком.

Еще бы каски выдали… А то чувствуешь себя муравьем, по своей насекомьей глупости залезшим в тикающий будильник. Всё вокруг гудит, шипит, вибрирует… Нырнешь в узкий круглый люк — и осторожненько выпрямляешься, чтобы не треснуться головой.

Подводники нас первым делом накормили от пуза, а затем показали, как пользоваться гальюном. С виду гальюн выглядел, как туалет в купейном вагоне — стенки обшиты нержавейкой, вот тебе унитаз и педаль смыва. Но! Отходы жизнедеятельности собираются в баллон, который время от времени продувается сжатым воздухом под давлением, и — «моментом в море». Вот в этом-то и закавыка… Ежели нажать на смыв, когда давление в системе выше, чем в гальюне, то вонючий гейзер окатит и тебя, растяпу, и нержавеющие переборки. Поэтому наши посещали удобства с инструктором, чтобы не запутаться в манометрах и вентилях…

Честно говоря, полдня я тупо просидел, наслаждаясь полузабытым чувством безопасности. Потом меня одолела скука, но кипа глянцевых журналов помогла отвлечься. Только пролистал я последний «Плейбой» — пошли в ход спецназовские байки. А бойцам «Кидона» было что вспомнить.

Лишь «гвардейцы» Алона подпускали порой снисходительные улыбочки — детский сад, мол. А вот у нас бывало…

Но помалкивали, ибо даже в самой дружной компании не стоило рассказывать о ликвидации Бжезинского или Хомейни. Информация как вода, дырочку найдет…

А потом был обед, и сон «по закону Архимеда», и ужин, и как бы ночь…

Субмарина шла на глубине сто двадцать метров, буравя темные воды курсом норд-ост.

* * *

Высадили нас до восхода солнца, у пустынного берега самого северного острова архипелага, богобоязненно окрещенного в честь Святого Давида. «Ливьятан» всплыл с подветренной стороны, и надувная «шлюпка» пару раз сгоняла с корабля на сушу.

Командир подлодки козырнул нам напоследок, скрываясь в люке. Минута — и срочное погружение. А наша «туристическая группа» осталась топтать розоватый песок вдоль узкой ленточки пляжа.

Когда-то Бермуды зеленели сосновыми лесами. Человек, как водится, вырубил их, но вот нам удалось постоять в тени чудом уцелевшей рощицы, вдыхая наперебой йодистый запах моря и вкрадчивый хвойный аромат.

На субмарине мы переоделись в гражданское, и нам торжественно вручили рюкзаки, а еще документы — потертые, «ношенные» паспорта с двухспальным английским лёвою. Между страниц с печатями виз выглядывали сложенные авиабилеты.

— Точно, кино про шпионов! — веселился Боярский, разглядывая свое фото в паспорте. — Майкл Браун… Ладно, согласен! Я эту паспортину сохраню на память!

— Forward march! — перебила его Рута, и упруго зашагала, показывая пример.

— Кадима! — ухмыльнулся Видов.

«Правильно, — подумал я, — пора иврит осваивать…»

Мы перевалили несерьезные горушки по набитой тропе, и вышли к синему проливу. По ту сторону разлегся остров Сент-Джордж, международный аэропорт находился как раз там, а два клочка суши связывала дамба.

Нам даже топать не пришлось — парочка микроавтобусов «Тойота», обклеенных рекламой для рыбаков и дайверов, домчали «туристов» до пункта назначения.

Неширокие проливы, мелкие лагуны… Безлесные, будто стриженные горы… Разлохмаченные пальмы… Скромный, одноэтажный терминал… И «Боинг» в строгой синей ливрее «BOAC».

Ровно через час лайнер взлетел в ясное небо. Под крылом накренилась длинная запятая Бермуд, вписанная в волнистую лазурь, и пропала.

Тот же день, позже

Лондон, Хитроу

Самолет мягко коснулся бетонной полосы, сотрясся, будто вздрогнул, и покатил, гася скорость. Громыхая, как исполинский фен, медленно подвалил к терминалу.

— Англичанки… — покривился Харатьян, глядя на щебечущих стюардесс. — Аэрофлотовские куда симпатичней.

— Эт-точно! — резко кивнул Боярский. — Слушайте, а теперь-то куда?

— Рута знает, — весомо сказал Видов, и пошагал к телетрапу. — Кадима!

Наши рюкзаки выглядели идеально — ничего лишнего. Мыльно-рыльные, одежка, обувка… Причем всё не бедное, и по нашим размерам. Выгладить — и хоть на светский прием.

В общем, таможню и паспортный контроль мы прошли без заминки. Я спрятал синюю книжицу в карман куртки, подхватил багаж…

И тут ко мне подошли два накачанных лба, блондин и брюнет — в костюмчиках, при галстучках, сразу напомнив мне ребятишек из «девятки».

— Мистер, вам придется пройти с нами, — вежливо прогудел лоб с кудрями радикального черного цвета, и оба взяли меня под руки, да так, что не трепыхнешься.

Я видел, как застыла Рута, как рванулся Ливлат, но мрачный Амир удержал его своей лапищей.

— Was ist los? — мой голос сковало ледышками. — Ich bin ein deutscher tourist!

Белокурая бестия усмехнулась, пробасив на добротном русском:

— Вам всё объяснят, мистер Гарин.

— Только без глупостей, — добавила бестия цыганистая.

— У тебя сильный акцент, чернявый, — не удержался я.

— Мы работаем над произношением, — равнодушно прогудел лоб.

Они провели меня по каким-то пандусам, спускаясь вниз, к паркингу, и усадили в самый настоящий «Роллс-Ройс».

«Всё чудесатее и чудесатее…»

В Лондоне я плоховато ориентируюсь, но вроде бы меня отвезли куда-то в Челси. Лимузин миновал вычурные кованые ворота, и притормозил перед лестницей — ее сторожили два каменных льва.

Дворик между крыльями особняка, выстроенного буквой «П», был тщательно прибран и ухожен — щетинистая травка на газоне идеально скошена, гранитная брусчатка вымыта с шампунем, шеренги одинаковых елочек выстроились по стойке «смирно».

Конвоиры учтиво провели меня в дом. Поднимаясь по ступеням, я прикидывал шансы на побег. Шансов не было.

Мальчуганы, что вели меня, тренированы и хорошо натасканы. Всё, что я мог — это ударить с выплеском энергии. Но парнишек-то двое…

Допустим, мне удастся проломить светленькому ребра. И что толку? Темненький тут же врежет строптивому русскому, да так, что не сразу очнусь. А оно мне надо?

Вывод какой? Терпеть под девизом графа Монте-Кристо: «Ждать и надеяться». Ждать, пока представится удобный момент. Надеяться на друзей и товарищей.

— Сюда, мистер Гарин, — учтиво поклонился блондин, пропуская меня в небольшую, светлую комнату.

Я спокойно вошел, и толстая дверь за мной закрылась. С глухим лязгом.

Раздраженно фыркнув, я обошел узилище. Старинный диван с фигурной спинкой, два кресла ему под стать. Столик а ля Чиппендейл. Хорошая копия Гейнсборо на стене, оклеенной дорогими шпалерами. Два окна в мелкую расстекловку — одно выходит во двор, другое — на улицу. И можно спорить на что угодно, рамы тут стальные. Как решетки.

Я глянул на неширокую улочку, мощеную каменными плитами. На той стороне слипались стенами три или четыре особняка. Вдоль узких тротуаров вымахали раскидистые деревья с подстриженными кронами. Листья на обкорнанных ветвях только распустились, и что за порода — не понять. Вроде, клены…

Под «вроде, кленом» остановился мужчина в расстегнутом плаще. Костюм ладно сидел на нем, выдавая дорогого портного, а лаковый блеск туфель указывал на то, что и они индпошива. Поля мягкой шляпы прятали лицо, но вот прохожий развернул скрученную трубкой «Таймс», и поднял взгляд. Я узнал Ливлата.

А он узнал меня — недаром же уткнулся в газету.

Наверняка прятал довольную улыбку!

Делая вид, что озабочен новостями, Цион убрел прочь, перелистывая брехливое издание.

Мое настроение живо пошло вверх, как ртутный волосок градусника, опущенного в горячий чай.

Там же, позже

Блондин ловко сервировал мой столик, соблюдая полузабытый файв-о-клок. Пара булочек-скоунзов, масло, джем и маленькие сэндвичи с рыбным паштетом. В отличие от большинства британцев, я остался верен традициям…

А в половине шестого всё та же белокурая бестия, только малость обескураженная, впустила ко мне советского вице-консула.

Это был кругленький, веселенький человечек маленького росточку, очень подвижный и юркий. Он двигался постоянно, даже когда занял кресло — перебирал ногами, открывал свой кожаный портфель о двух замках и снова закрывал, потирал ладони, барабанил пальцами по фигурному подлокотнику, азартно водил головой, оглядывая мою камеру… то есть, комнату, или, хотя бы, шевелил пышными бровями а ля Брежнев.

— Здравствуйте, меня зовут Иван Иванович, я представитель советского консульства в Великобритании, — начал он бодрым тенорком, и заговорщицки подмигнул. — Думаю, помещение прослушивается, но нам ведь скрывать нечего, верно? Скажу сразу — ваши товарищи подняли большой шум, они отказались вылетать в Москву… или в Тель-Авив, пока вас не освободят!

— Приятно слышать, — улыбнулся я, ощущая теплоту, как от рюмочки коньяка.

— Скажу сразу — это вовсе не похищение, как утверждали ваши друзья в интервью щелкоперам из «Гардиан». Вас задержала служба «МИ-6» по… скажем так… по убедительной просьбе из Вашингтона. Американцы требовали вашей экстрадиции по совершенно надуманным предлогам, пока товарищ Эгон Кренц лично не позвонил президенту Картеру, и не поинтересовался, на каком основании задержан гражданин ГДР Михаэль Шлак… — Иван Иванович хитро усмехнулся. — В общем, Михаил Петрович, суета затеялась неслабая. Не буду излагать детали, лучше перейду к главному. М-м… Вы знакомы с Михаилом Браиловым? Скажу сразу, — перебил он сам себя, — меня отчасти посвятили в подробности известных вам дел и миссий, засекреченных под грифом «Особая папка. Закрытый пакет»… Признаюсь, я впервые в жизни столкнулся с подобным уровнем секретности! М-м… Так как?

— Да, я знаком с Браиловым, — спокойно ответил я.

— А, скажите… — вице-консул зорко глянул мне в глаза. — В тех областях науки и техники, которые вам… м-м… хорошо знакомы, Браилов имеет вес?

Не отводя взгляда, он подсунул мне карточку с коротким текстом: «Помещение прослушивается! Необходимо представить Браилова, как классного специалиста!»

— О, да! Конечно! — внушительно заговорил я. — Михаил Браилов — профессионал высочайшего класса! Признаюсь, когда я навестил Михаила в Новосибирске, то даже позавидовал его креативным способностям — мою громоздкую установку Браилов уменьшил вдвое, и по размерам, и по весу, а мощность при этом возросла на треть!

Суетливо вытащив коротенький, сточенный карандаш, Иван Иваныч начеркал: «А на самом деле?»

Перехватив огрызок, на грани которого уместилось выдавленное «ТАКТИКА», я выписал большой нуль. Успокоено кивнув, вице-консул затянул:

— Впечатляет… Ну, что ж, Михаил Петрович… Американцы предложили нам сделку. Они согласны простить вам некоторые… м-м… недоразумения, произошедшие ранее, а заодно и те, что имели место в последние недели… Скажу сразу — они хотят обменять вас на Браилова! — перевернув карандашик резинкой вниз, он взялся ожесточенно стирать написанное. — Если вы согласны, обмен произойдет послезавтра на границе ФРГ и ГДР, на мосту через Эльбу.

— Согласен, — вытолкнул я, и мило улыбнулся.

Среда, 24 апреля. День

На границе между ФРГ и ГДР

Во вторник я умаялся скучать — бродил по комнате туда-сюда, а всех развлечений — думать и есть. Лопать и соображать.

Зато в среду всё завертелось с самого утра. Меня вывезли на какой-то аэродром, и посадили в белый «Дассо-Фалькон». Кроме блондина с брюнетом, со мной летела еще пара военных в штатовской форме, молчаливых и вялых. Видимо, не опохмелились.

Сели мы в Гамбурге. Размяться, как следует, не успели, как подкатили три черных «Мерседеса». Пересадка.

Гнали не особенно. За окнами мелькали аккуратные домики, аккуратные заборчики, аккуратные деревца… Даже лужи поражали своей педантичной размеренностью.

Ближе к границе машины сбросили скорость, а вот уже и ажурное плетение моста Эльббрюкке зареяло.

«Щит и меч!» — дернул я уголком рта.

Миновав посты и очередь вагонообразных фур «Совтрансавто», «Мерседесы» вкатились на мост и притормозили недалеко от белой поперечной линии. Граница. Фронтир.

Сошлись Запад и Восток…

С «нашего» берега подъехали три черных «Чайки» ГАЗ-14.

— Выходи, — буркнул цыганистый агент МИ-6.

— Auf Wiedersehen! — бросил я на прощанье, негромко клацнув дверцей.

Признаюсь, слабость в ногах чувствовалась. Кончалась моя затянувшаяся Одиссея, вот-вот переступлю заветную белую черту…

Из «Чайки» вышел Браилов, и я сжал зубы. Почти на самой границе мы остановились. Шурша плащом, Мишка смотрел с вызовом, с некоей глумливой опаской.

— Инна погибла, — выцедил я. — Ее убил твой связник.

— Сама виновата, — Браилов равнодушно шевельнул плечом.

По всем канонам жанра мне полагалось глянуть на него с холодным презрением, и молча топать до своих. Ну, нет…

Я резко ударил «Физика» в челюсть. Не сильно, чтобы не убить, но достаточно, чтобы извалять Мишку в дорожной грязи.

С холодным презрением глянул на копошащееся и стонущее чмо, и молча потопал до своих.

Мне навстречу выбрался сам Маркус Вольф, седой, но крепкий, однако шефа Штази обогнала Наташа. Пища от радости, она с разбегу обняла меня и принялась целовать, куда придется, со стоном приговаривая:

— Миленький… Любименький… Мишенька…

— Наташка… — я стиснул девушку, вдыхая запах ее волос, отдающих синнамоном и корнем аира. — До чего ж приятно тебя видеть!

— И щупать! — договорила Ивернева, хихикнув, а секунду спустя — всхлипнув.

— Геноссе Вольф, извините, — неохотно оторвавшись от Натальи, я крепко пожал протянутую руку.

— Ничего, ничего, — заулыбался Маркус. — Дамы вперед!

— Ой, поехали, поехали скорей! — затеребила меня девушка, и быстро пролезла на заднее сиденье «Чайки».

— Мне передали, Миша, — негромко проговорил Вольф, — что вы оценили Браилова, как полный ноль…

— Да-а… — затянул я, отвлекаясь от Наташки, — Браилов ничего не принес в науку своего, но он далеко не глуп… и хорошо запомнил пройденный материал. Лучше помножить его самого на нуль!

Маркус серьезно кивнул, и указал мне на машину: прошу, мол, садиться. Я плюхнулся на сиденье рядом с Наташкой, и она тут же придвинулась поближе.

А во мне зажило сладостное опустошение. Выдохся. Всё…

— Сейчас мы в Берлин, да? — оживленно болтала Ивернева. — А потом в Москву!

— Только не на самолете! — сложил я ладони в умоляющем жесте. — Налетался!

Вечер того же дня

ГДР, Восточный Бранденбург

Скорый поезд миновал старую польскую границу, и катил по возвращенным немецким землям. Впрочем, в данную минуту я мало интересовался ростом территории Восточной Германии — мои жадные руки тискали Наташу, прижимая к себе на узком диване купе СВ.

Обошлись без «молодильного зелья», нам и так было хорошо. Очень хорошо. И очень, очень долго.

Я уже несколько раз пытался изложить словами то, что чувствую с Наташей, но выходит что-то бледное и затасканное. 'Наслаждение длилось и длилось, накатывая волнами. Оно то слабело, окуная нас в райскую бездну, то снова усиливалось, вознося на немыслимые высоты, где пресекался и крик, и стон, и, чудилось, сама жизнь.

Мы не двигались даже, просто лежали в обнимку, не разрывая блаженнейшее сопряжение. Я лишь потягивался иногда, вдыхая. В эти мгновенья мои глаза раскрывались, засматриваясь на сухие Наташины губы, что изгибались в чувственном напряге.

Порой девушка нарочно сгибала ногу в колене, чтобы плотнее охватить меня, или мои пятерни соскальзывали с Наташкиной попы на талию, и тогда бесконечное оргастическое удовольствие достигало невозможного пика, возводясь в степень сладчайшей муки…'

Вот, как-то так. По-моему, сплошь пошловатые красивости, годные для плохого женского романа, поскольку не сходятся с реалом.

Весь смысл в том, что супероргазм, который Рита нарочно называет «слиянием», по сути процесс биоэнергетический, он исходит из сложного, запутанного взаимодействия психодинамических полей паранормов — её и его. Ну, или паранорма и наведенной Силы обычной женщины, если воспользоваться «молодильным зельем».

Телодвижения при этом вообще необязательны, а вот, смещая ладони на тоненькую талию Наташки, я не только доставлял запредельное удовольствие себе и ей, но и рисковал появлением еще одного маленького паранормика: фокус потока Силы смещался прямёхонько к женским гениталиям…

Получается, что мы не были особо вольны даже в скрещеньях рук! Если, конечно, Наташа не прошепчет сбивчиво: «Мне сегодня можно…»

Впрочем, научные занудства и литературные выкрутасы заинтересовали меня гораздо позже — после того, как подруга неловко отодвинулась, и мы снова разделились на две половинки.

Мои руки по-прежнему удерживали девушку… Да, именно девушку, хотя ей сорок. Так, ведьмочка же…

— Слишком долго нельзя, Мишенька, — смущенно забормотала Наталья, — а то еще нервное истощение заработаешь… Ого! — она глянула на часики. — Семнадцать минут!

Я притиснул ее, и нежно поцеловал.

— Соскучился.

— И я…

Мне не хотелось сейчас заводить серьезный разговор, но девушка сама ощутила разлад в моих чувствах.

— У тебя в глазах — огорчение… — прошептала она, улыбаясь светло и чуточку печально.

— Я… — больше мне ничего вымолвить не удалось — нежные девичьи пальцы коснулись моих губ.

— Ты же всё понимаешь, Мишенька… Я должна уехать. Понимаешь? Должна. «Моссад» выполнил мое условие. Теперь очередь за мной…

— Да понимаю я! — от Наташкиного поцелуя нос смешно сморщился. — Просто… Ну, не знаю!

— Это твое мужское естество протестует, — заулыбалась подруга. — Как же не спасти свою девушку⁈ Да? И еще тебя неловкость мучает…

— Но ты-то меня спасла!

— Не путай, Мишенька! В Штатах тебе угрожала реальная опасность. Сколько раз ты прошел по самому краю, вспомни! А мне-то чего бояться? Израиль я знаю, исколесила его, исходила вдоль и поперек, даже в запретных зонах Синая бывала. И с языком никаких проблем. А «Моссад»… Ну, что «Моссад»? Мне там не в тайных миссиях участвовать! Буду сидеть в чистенькой лаборатории, и вволю программировать. Если хочешь, могу пообещать не ходить по улицам пешком! У меня будет домик в хорошем районе Тель-Авива, и с надежной охраной. Утром меня отвезут в секретный центр, вечером привезут обратно. И всё! Ну, Мишенька… — заворковала Наташа, подлащиваясь. Опершись на локоть, она игриво покачала грудями — отвердевшие соски чиркали по моим губам. — Отпускаешь?

— Да езжай уж, — проворчал я, чувствуя подступающее возбуждение, — чучелко ты мое…

— Твое! — жарко выдохнула девушка мне в ухо. — А Лея…

— Лея останется здесь, со мной, — твердо сказал я. — Как бы ни хорош был «Моссад», а слабое звено тебе ни к чему.

— Спасибо… — тихонько выдохнула Наташа.

— Не за что, — вздохнулось мне. — Послушай… С Рехавамом Алоном ты знакома… Поговори с ним, рабби придумает, как тебя пораньше вернуть в Союз. Только сама встречи не ищи! Я отправлю ему шифровку по электронке…

— Хорошо! — голос девушки стал прерывист. — Давай… еще? М-м? — она заспешила, торопливо водя ладонью по моему бедру: — Мы недолго, всего одну минуточку! Ладно?

— Ладно, — коварно усмехнулся я. — Две минуточки!

Ивернева засмеялась.

— Чур, я сверху!

— Ишь, хитренькая какая!

— Ну, Ми-иша! Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожа-алуйста!

— Ну, ла-адно… — важно молвил я.

Наташа мигом уселась на меня. Гибко прогнулась, дразня и глаза мои, и руки. Мысли покидали голову, улетучиваясь, как мусор в разгерметизированном самолете.

«Нам опять не хватит двух минут…» — задержалось последнее откровение.

Глава 12

Четверг, 25 апреля. День

Москва, Белорусский вокзал

Я ступил на перрон налегке, да и какой багаж у преступника «по обмену»? Рюкзак, презентованный Моссадом? Так всё его содержимое на мне…

Расстегнув куртку из хорошо выделанной кожи, осмотрелся. Москва…

Простенькое наблюдение потрясло меня. Берлин, Остбанхоф, даже Эльббрюкке были лишь прелюдией к необъятному, обезличенному понятию «Родина», и его интимной конкретики — дому.

Вон шумливый исток улицы Горького, там по-прежнему шуруют «Икарусы» и «Волги», «Лады» и «Вартбурги». И шпили окунуты в безоблачную лазурь…

Да, мне еще нырять в метро, шагать к автовокзалу, чтобы добраться до «сороковника», но даже дорога домой греет душу.

Тут мои губы изломились в улыбке — нет, путь выйдет короче!

Я увидел Риту.

В изящном приталенном платье, в небрежно накинутом плащике, «Лита Сегаль» привлекала многие взгляды — ее узнавали, ей улыбались, на нее оборачивались, только бы глянуть на диву с глянцевых обложек. А дива не обращала ровно никакого внимания на людской интерес, лишь улыбалась слегка небрежно, да кивала на приветы незнакомцев и незнакомок.

Всё чаще на Ритином лице проявлялось смятение, и я поспешил навстречу. Девушка просияла улыбкой, и по-детски взвизгнула от радости, закалачивая руки вокруг моей шеи. Я рассмеялся и не отказал себе в удовольствии — ухватил Ритку, покружил, и она поджала ноги, как девчонка. Да девчонка и есть…

— Мишечка… наконец-то… — слова слетали порывом с милых губ. — Миленький ты мой… Любименький…

Мне сразу вспомнилась Наташа, но внутри ничего стыдливо не заскреблось — я обязательно верну подругу, не летом, так осенью.

Рита вернулась на землю, продолжая меня тискать, и спросила, оглядываясь:

— А Наташка где?

Я вздохнул.

— Не хочет, чтобы ее встречали, а то расплачется… У нее прямой рейс в Тель-Авив.

— Миш… — черные глаза в опуши длинных ресниц глянули просительно и грустно. — Наташе надо помочь. Только я не знаю, как…

— я́ знаю, — мои слова легли весомой гирькой на весы Ритиного настроения.

— Тогда побежали! — заулыбалась «главная жена». — Я на машине!

Мы и вправду сорвались на легкий бег, ребячливо выносясь на площадь. Пиликнул брелок, и зеленый «Москвичонок» мигнул нам подфарниками. Свои!

Лакуна заполнилась, ожидания и реалии совместились в душе. Лос-Анджелес… Кентукки… Лондон… Давнее и давешнее сдвинулось на периферию сознания, отложилось в памяти, а настоящим завладела Москва. Хорошо!

Рита гибко скользнула за руль, я плюхнулся на сиденье рядом и клацнул ремнем. Шофериня, не пристегиваясь, дотянулась губами до моей щеки. Мне отчаянно захотелось сгрести пятерней изящную женскую ладошку… Ну, не отказывать же себе в приятном желании! Я взялся целовать тонкие пальцы.

Не отнимая руки, Рита села немного боком.

— Я тоже хотела встретить тебя там, на Эльбе, — пробормотала она, как будто винясь, — но Наташка упросила меня не ездить — хотела побыть с тобой одна…

— Жалеешь, что не поехала? — ласково улыбнулся я.

Моя ненаглядная мелко закивала, вспыхивая нежным румянцем.

— Ты до сих пор краснеешь, как девочка… — засмотрелся я.

— Ага! — Рита смущенно хихикнула. — Всё равно ревную… Зато сегодня мы будем вдвоем! Только я и ты!

— А Инка где?

— А она на Байконур улетела, папку своего провожать. Федор Дмитрич опять на Луну собрался! Звонил как-то, Инка на громкую связь переключила. Говорит, столько урана с плутонием уже вывезли, что скоро лунная база окупится!

— Молодцы какие… — я порылся в кармане, и вручил спутнице флакончик с «молодильным зельем». — Это тебе от Наташи.

Рита обняла мою руку и приложилась к ней щекой.

— Поехали? — спросила она невнятно.

— Поехали!

Тот же день, позже

Московская область, Щелково-40

— Папочка! — запищала Лея, несясь со всех ног.

— Папусечка! — не отставала Юля.

Я подхватил обеих, изображая карусель.

— Привет, красотульки!

— Мы так соскучились! — кричала старшенькая, лучась.

— Сильно-пресильно! — подтверждала младшенькая, уже не налегая на «эр».

— Вы сейчас папу совсем задушите! — воскликнула бабушка «красотулек», шутливо негодуя.

— Не-е! — завопила Лея. — Мы его любим!

— Все его любят… Здравствуй, Мишенька!

— Здравствуй, мамулька!

Я крепко обнял самую родную женщину. Для своих пятидесяти шести она выглядела по-прежнему роскошно, больше сорока не дашь — лицо подтянуто, а морщинки на лбу проявляются лишь от сильного удивления. Даже талия сохранилась, и грудь не обвисла — выдается красиво и молодо, дерзко натягивая платье.

— А у нас еще одна гостья! — засмеялась Рита.

— Мишка! — с диким воплем на меня напала сестричка. Повисла со спины, жарко чмокая в шею. — Мишечка!

— Все на Мишу вешаются, — гордо улыбнулась мама.

— Любим, потому что! — рассмеялась Настя, лукаво поводя глазками.

— Взаимно! — распахнул я объятья.

Почти всем хватило рук. Только Юлька прижалась к спине, а Лея повисла на моей ноге.

— Ну, одной любовью сыт не будешь, — оживилась сестренка. — Кушать подано!

— А Коша с нами будет? — тревожно спросила младшенькая.

— Ну, а как же? — «тетя Настя» изобразила изумление. — Тоже, ведь, член семьи! Прошу к столу!

— Ты с «Иванычем»? — направляясь к столовой, я приобнял «Анастасию Гирину».

— Не-а! Свекровь выпросила — понянчится. Ага… Макс так вымахал уже! Когда в пионеры принимали, мальчишки все по росту выстроились, так он первым стоял — щеки надул, надежда баскетбола…

— А Иван-то скоро заявится?

— Ох, не знаю… — вздохнула Настя, пригорюнясь. — Должны в мае прийти. Ждешь его, ждешь… Замучил уже! Мы, однажды, поругались даже, — сказала она доверительно. — Раскричалась тогда… «Сколько можно? — ору. — Одна, и одна!» Уйти грозилась… А Ваня голову опустил, и, знаешь, с тоской такой: «Не могу я без моря, Насть…» Я давай реветь… Реву, а он меня на руках таскает по комнате, и сюсюкает, как с маленькой…

— Ничего, — улыбнулся я, — вот, как станешь генеральшей… То есть, адмиральшей…

— Ага! — фыркнула сестричка. — Бабушкой Настей!

Рита отобрала у меня родственницу и увела за мимолетным утешеньем, а мама всех рассадила за большим овальным столом. Раскормленный Коша мурчал под стулом, на котором ерзала Лея.

Одуряюще пахнет жаркое… Пестреют салаты вразброс… А на подоконнике оплывает кремом роскошный «Наполеон»!

Я торопливо разлил «Хванчкару», плеснув соку в дочкины бокалы, и провозгласил тост:

— Ну, поехали! За вас!

— За нас всех! — поправила меня Юля, поднимая свой сосуд.

— За Мишу! — уточнила Рита.

— За любовь! — заключила Настя.

* * *

Дом спал, окутан тишиной и покоем. Даже кот не бродил, посверкивая зелеными глазищами из темноты. Наверное, устроился в детской, в ногах у Леи.

По лестнице я спустился босиком и, стараясь не сходить с ковровой дорожки, прошлепал к дивану. Дрова в камине догорали, испуская последний сугрев, а мне почудилось, что затеплились следы Ритиных ладоней на животе. Я принюхался — слабенький аромат Наташкиного зелья едва угадывался.

Элегическая задумчивость сбила обычное бдение — я не различил шорох крадущейся поступи. Рита обняла меня, перегибаясь за мягкую спинку дивана, и мои плечи ощутили упругое касание грудей.

— Не ходи раздетым, — пролился в ухо горячий шепот, — а то простудишься…

— Иди ко мне.

Легкий топоток, и «звезда экрана» уселась мне на колени, ерзая, заполняя мое личное пространство гладким, теплым, шелковистым. Мы долго сидели, просто грея друг друга, а потом Рита неуверенно спросила:

— Я не сильно кричала?

— Мне нравится, когда ты кричишь…

— Ага! А если Настя услышит?

— Настя спит. Все спят.

— Не все!

У меня за спиной прошелестела комбинашка.

— Юлиус, — громко зашептала Рита, — ты чего бродишь, полуночница?

— Попить ходила, — хихикнула дочь. — А вы сидите, сидите…

— Посидишь тут с вами… — проворчала мать. — Пошли, Миш?

— Пошли… Тебя отнести?

— Да не-е… Я сама… Ну, Ми-иша…

Отклоняя робкие протесты, я взял на руки свое сокровище, и понес наверх.

Пятница, 26 апреля. День по БВ

Околоземная орбита, борт ТМК «Заря-2»

Станция удалялась, напоминая блестящую гроздь роликов и шариков, зависшую на фоне бархатистой черноты космоса. Вроде бы совсем немного времени прошло с его первого полета, а до чего ж всё изменилось…

Дворский шумно вздохнул, не в силах отлипнуть от круглого иллюминатора.

Вертикально состыкованные блоки «Салюта-8» проросли горизонталью — длиннущей решетчатой фермой. Ее «зарядили» целой обоймой серебристых цилиндров, сверкавших до того ослепительно, что, казалось, вот-вот расплавятся. А еще ажурная ось напоминала лежачую мачту с поднятыми парусами — раскидистыми опахалами солнечных батарей да радиаторов.

И, как вишенка на торте, на самом верху первого базового блока, там, где раньше раскрывался «цветок» стыковочного узла, нынче плавно вращался «бублик» — торовидный жилой модуль, четырьмя «спицами»-переходниками скрепленный с «валом» — переходным отсеком. Тяготения всего ничего — одна десятая «же», но уже можно нормально спать на узкой выдвижной кровати, а вода из бутылки не плавает колышущимся прозрачным комом, а льется, пусть и медленно.

Если сплющить лицо о толстое стекло и сильно скосить глаза, можно было заметить крошечный силуэтик «Бурана», идущего на спуск. Челнок почти растворился в голубом сиянии Земли.

Еще один корабль, то ли «Байкал», то ли «Буря», висел, прицепившись к доковому отсеку — загружался. Жизнь кипит…

Дворский тронул рукою непривычно гладкий подбородок. М-да… Месяц минул, как он сбрил красу и гордость полярника, а привычка ее теребить осталась.

Инка, правда, щебечет, что «так лучше, папуля! Бритый, ты гораздо моложе выглядишь!», а у него даже новый обычай завелся — заглядывать в зеркала. И соображать, так ли уж хорошо ему без бороды.

Вздохнув, Федор Дмитриевич отлетел от иллюминатора, переворачиваясь в тесноте обитаемого отсека, и рукой притянул себя к раскладному креслу. Лишь теперь он вспомнил о выключенном интеркоме. Поспешно утопив клавишу переговорного устройства, Дворский услышал последнюю команду Почтаря:

— Двигатели на разгон!

Ускорения «дядя Федор» почти не почувствовал — ионные движки слабы — но бортовой журнал, что висел посреди отсека, бесстыдно раскрыв страницы, плавно стронулся с места. Федор Дмитриевич взял документ из воздуха, чтобы не потерялся.

Под пластиковой обложкой журнала переливалась яркая открытка, поздравлявшая «С Новым 1996 годом!» — художник изобразил Деда Мороза верхом на ТМК. А рядом тускло поблескивала цветная фотография орбитальной станции «Фридом».

Почтарь летал туда на «Буране» по просьбе НАСА. Весной, в самый разгар беспорядков. На станции никого, астронавты покинули ее еще в декабре, а бросать космический объект чревато — выпадет на Землю в виде раскаленного осадка, как «Скайлэб» в семьдесят восьмом.

«Фридом» впечатляла не особо. Сетчатая балка в сто восемь метров с кустистыми солнечными батареями на концах, а посередине — четыре стаканчатых блока: два американских, плюс европейский «Коламбус» и японский NASDA.

Одиннадцать запусков «шаттлов» — и станцию, с горем пополам, собрали. Вот только погордиться ею Джимми Картер не успел — оказалось, что «Кровавое Благодаренье» было лишь началом целой череды несчастий и бед…

— Пристегнулись? — энергично спросил Павел, влетая через круглую горловину люка.

— Так точно, товарищ командир! — браво ответил Федор Дмитриевич.

— А, вот он куда уплыл…

Почтарь ловко ухватил бортовой журнал, и плавно кувыркнулся, возвращаясь в пилотскую кабину.

— А Бур Бурыч где? — притормозил он. — На Земле?

— Дождешься от него! — фыркнул Дворский. — На Луне! Вторую вахту подряд. Врачи его матерят, а он отгавкивается: я, дескать, в шахту ни ногой, ревностно берегу здоровье! Так я ему и поверил… Чтобы Кудряшова на Землю отправить, его надо сначала изловить, связать и засунуть в «элкашку»!

— Настоящий мэтр! — рассмеялся Павел.

— Монстр, — буркнул Федор Дмитриевич. Но не выдержал — улыбнулся.

А ТМК незаметно описал виток вокруг Планеты, отдаляясь и набирая скорость.

«Следующая остановка — Луна…»

Воскресенье, 28 апреля. День

Щелково-40, проспект Козырева

Я потянул на себя стеклянную дверь института, и окунулся в прохладу. Похоже, фойе законсервировало в себе мартовскую зябкость.

В начальственный кабинет подниматься не стал, сразу двинул в лабораторию. «Лаборатория локальных перемещений»…

Как давно это было, и как недавно… Но тот божественный восторг, что я испытал, впервые отправив в будущее металлический брусок, не увял до сих пор. Мой звездный час! Хотя, скорее, звездная минута.

Вряд ли мне удастся добиться чего-либо стоящего еще разик, но и сделанным можно гордиться, дуть щеки от важности до самой пенсии…

Тяжелая дверь поддалась моим усилиям, впуская в неохватный объем лаборатории. Когда-то пятачок с пультами, столами и диванами терялся в гулкой пустоте, а нынче его стеснили сразу три хронокамеры. Громадина первого поколения низко гудела, занимая половину ЛЛП, упираясь в плиты потолка, что парил в двадцати метрах выше, а на другой половине пультовую зажимали три модели поновее, второго и третьего поколений.

Сами хронокамеры почти не изменились, всё те же стеклянные кубы с манипуляторами. Снизу наплыв сегментных магнитов, сверху, а вот фокальный комплекс, эмиттер и ускоритель тахионов уплотнились до предела, смахивая на плоские кольца детской пирамидки.

И в то же время эти «крошки» копили в себе колоссальную мощь, недостижимую в первых установках — они легко забрасывали образцы на суточную дистанцию.

Рассеянно похлопывая ладонью по холодному стеклу, отдающему в пальцы мелкой вибрацией, я выбрался к пультовой — маленькому павильончику, чей каркас был обшит пластиковыми окнами. Пультовую заливал яркий свет, контрастирующий с сумраком лаборатории.

Внутри размахивал руками Киврин, отчего полы его белого халата развевались, как на ветру. Он доказывал что-то неслышное Корнееву, сонно облокотившемуся на главный комп, а на диванчике, в уголку чинно сидели Ядвига с Лизой, перематывая рулончики регистрограмм.

Я тихонько отворил дверь, и явил себя народу.

— Михаил Петрович! — завопили женщины, вскакивая и бросаясь ко мне, а мужчины разом прекратили спор.

Пока представительницы прекрасного пола целовали свое непосредственное начальство, Володя с Витьком неуверенно улыбались.

— Чего заробели? — усмехнулся я. — Чмокать вас точно не буду, и не надейтесь.

Пожав крепкую Володькину руку и вялую длань Виктора, я плюхнулся на диван к сотрудницам.

— Докладывайте!

— Топчемся на месте, шеф, — заворчал Киврин, скучнея.

— Ничего подобного! — мигом ощетинился Корнеев. — С «двигателем времени» — да, завал. Выход энергии есть, но расходуем мы — ого! — мегаватты, нацеживая — тьфу! — киловатты. Всё так, но вот с хронокамерами — прорыв!

— Да какой там прорыв… — кисло сморщился Володя.

— Настоящий прорыв! — повысил голос Витёк. — Осталось смонтировать новый эмиттер с интерфазником, и можно будет забрасывать образцы на дистанцию в трое-четверо суток!

— И что? — минорно спросил Киврин. — Да хоть на недельную дистанцию! На месячную! Что с того? Мы по-прежнему ничегошеньки не знаем о времени, как о физическом процессе! Ни бум-бум! Шеф, — оборотился он ко мне, — видели, мы вам в кабинет оттащили кипу материалов наблюдений?

— Видел, Володя, — кивнул я. — Всю субботу над ними чах… Рылся, как тот петух в навозной куче.

— И как? — насторожился Корнеев. — Нарыли жемчужное зернышко?

— М-м… Ну, не уверен, что нарыл, но… Кое-какие мыслишки мешали мне сегодня выспаться. Помните, еще в восьмидесятом лохматом году мы слали брусочки на две минуты в будущее? Сейчас дистанция иная, аж двое суток, а вопрос всё тот же, пускай и немного детский: и где же образец находится эти две минуты? Ну, или двое суток? Увесистый кусок бронзы исчезает в настоящем — и материализуется в будущем… — вскочив, я схватил маркер и провел черту по белой доске, отметив стрелку. — Вот тут — настоящее… — стило выписало жирную точку. — Вот тут — будущее, а образец перемещается как бы вне пространства! — две точки соединила дуга, выведенная под стрелой времени. — Спрашивается: где именно? И второй вопрос… Прежние модели хронокамер кое-что не учитывали, поскольку энергозатраты были мизерными. Сейчас они выросли на порядки — и проявилось одно занятное свойство… Дефект энергии!

— Да мы наблюдали его еще в позапрошлом году, — разочарованно протянул Корнеев. — Небольшая доля энергии, затраченной на локальное перемещение, пропадала в никуда.

— Верно, — улыбнулся я. — Предлагаю этому самому «никуда» дать более солидное название. Например, субвремя. Или лучше псевдовремя. А теперь… Читывали, небось, как фантасты лихо обходят световой барьер? Отправляют звездолеты в гиперпространство, и одним прыжком — за тысячу парсек! А если и для времени есть похожее состояние? То самое псевдовремя? Если именно через него перемещаются наши образцы? И последнее… — я сделал паузу, наслаждаясь тем, как электризуется атмосфера, как растет напряг. — А вдруг псевдовремя тоже снимет энергетический барьер? И мы запустим образец на дистанцию в пятьдесят, в сто лет?

Коллеги выдохнули, вдохнули — и бросились в бой…

Вторник, 30 апреля. День

Вашингтон, Капитолий

Военные борта заполонили аэропорт Даллеса, надо всем Вашингтоном барражировали истребители-перехватчики. В администрации Картера решили не мешать историческому процессу, и свозили делегации со всех штатов, не обидев даже Аляску и Гавайи.

В столице было тревожно, поэтому президент решился на беспрецедентные меры безопасности — в город вошли танки, а неблагонадежных негров загнали на РФК Стадиум. Улицы переполнились копами, вперемежку с местными отрядами самообороны, но Капитолий охраняли «избранные» — морпехи и ополченцы, амнистированные на днях.

Делегаты Конвента поднимались по восточной лестнице, взволнованные, и даже подавленные ответственностью, но не тормозили — решительно шагали в колонный зал Конгресса.

Делегация от Массачусетса скучилась в первом ряду. Ровно в полдень губернатор вежливо пихнул в бок Кеннеди, и выдохнул:

— Пора, Тэдди!

Сенатор послушно кивнул, и двинулся к трибуне. Сотни лиц белели перед ним, а гомон одурял.

— Дамы и господа! — вытолкнул Кеннеди, чуть склоняясь к микрофонам. — Впервые с конца восемнадцатого века мы созвали федеральный Конституционный Конвент… — галдеж к зале стремительно утихал, подавленный грозным шиканьем. — Двести девять лет тому назад наши праотцы породили на этом материке новую нацию, зачатую под знаком Свободы и посвященную суждению о том, что все люди созданы равными. Ныне мы снова ведем гражданскую войну, подвергающую испытанию вопрос, может ли наша нация, так зачатая и тому посвященная, долго просуществовать. Множество героев и героинь пало в бою, чтобы наша нация могла жить. И нам, живым, следует здесь посвятить себя великому труду миротворцев, дабы торжественно постановить, что смерть павших не останется тщетной, что наша нация, с помощью Божьей, обретет новое рождение свободы, и что правление народное, народом и для народа не сгинет с земли!

По залу прокатился ропот, рождая первые хлопки, и вот аплодисменты вернулись к трибуне прибойной волной одобрения.

С огромного составного экрана улыбнулась Синтия Даунинг.

— Леди и джентльмены! — разошелся ее голос, унимая шум. — Пускай некоторые из нас присутствуют удаленно, но мы все собрались здесь ради великой цели — вернуть американскому народу утраченное, преступно отобранное врагами нации — мир, счастье и свободу! Чтобы добиться этой великой цели, мы должны сменить извращенные и поколебленные устои — переписать Конституцию! Закон для всех! Свобода для всех! Счастье для всех!

Переждав шквал оваций, миссис Даунинг взяла деловитый, сухой тон:

— Предлагаю избрать председателем Конституционного Конвента человека, добрая воля которого и собрала нас здесь — автора «Бостонской декларации», мистера Эдварда Кеннеди!

Сенатор судорожно вздохнул, чувствуя, как колотится сердце.

«Вице-президентом при Синти мне не стать… — замельтешили суетные мысли. — А вот министром юстиции… Или вовсе госсекретарем…»

Делегаты Конвента, наполовину сенаторы и конгрессмены, наполовину представители заксобраний штатов, проголосовали единогласно.

* * *

Под вечер Кеннеди устал, но надежды миллионов как будто незримо подпитывали его. Заседание Конвента шло в прямом эфире, его видел и слышал каждый, кто мог включить телевизор или радиоприемник.

— Дамы и господа! — разнесся сенаторский голос. — В Интерсети уже замелькали сплетни о моих мотивах. Дескать, Кеннеди мстит за убитых братьев! Нет, господа. Разве мне одному нужен мир, свобода и лучшее будущее? Да, я печалюсь о Джоне, о Роберте, и смерти их не прощу, но личное мое желание изменить Конституцию диктуется вовсе не жаждой мести, а чувством справедливости, чувством долга! Миллионы Джонов и Робертов ждут перемен, и они обязательно наступят, неся погибель темным силам и славу героям, устанавливая закон и порядок, обеспечивая стабильность и благополучие! — выдержав паузу, он продолжил: — Меня часто спрашивают, а стоит ли, вообще, трогать Конституцию? Ведь жили же мы как-то с нею двести лет подряд! Я даю на это простой ответ: «Выгляните на улицу — и увидите, до чего мы дожили!» Кругом анархия, разруха, изврат! Откройте старую Конституцию, и попробуйте найти в ней хоть одно упоминание о демократии, федерализме или разделении властей. Их там нет! А сколько можно терпеть совершенно надуманную двухступенчатую систему выборов? Оправдан лишь простой и ясный принцип: «один гражданин — один голос»! Его вполне можно сочетать с принципом для законодательной власти: «один субъект федерации — один голос». Президент же, как глава власти исполнительной, должен представлять весь народ, быть подотчетен народу и избираться народом напрямую, чтобы избегать постыдных коллизий, когда выборщики выдвигают в президенты кандидата, за которого проголосовало меньшинство! Ну, и еще один, очень важный момент. Он касается так называемой Федеральной резервной системы. Почему «так называемой»? Потому что это частная лавочка, этакий магазин самообслуживания финансовой олигархии. Ни президент, ни Конгресс, ни Верховный суд не могут ни снять, ни назначить главу ФРС и членов Совета управляющих! Федеральная резервная система в ее нынешнем виде — паразитическая структура, угроза государству и один из главных инструментов власти deep state. Не загнав эту лавочку в рамки, прописанные в отдельной статье Конституции, «глубинное государство» в принципе не одолеть. А олигархическая тирания и свобода несовместимы! Предлагаю… даже не проект статьи, а ее набросок. Итак… 'Денежная эмиссия осуществляется исключительно Федеральной резервной системой. Защита и обеспечение устойчивости доллара — основная функция Федеральной резервной системы, которую она осуществляет самостоятельно. ФРС — специальная структура общественного права, независимая в своей повседневной работе от органов власти. Она не подчиняется напрямую ни президенту, ни правительству, ни Конгрессу. Это дает ФРС возможность принимать решения, свободные от какого-либо политического влияния.

Председателя ФРС назначает на должность нижняя палата Конгресса, по представлению президента. Назначенный председатель ФРС представляет состав Совета управляющих, который согласовывается с президентом и утверждается Палатой представителей. Срок полномочий главы ФРС ограничен…' — Кеннеди поднял голову, отрываясь от текста. — Думаю, он должен быть больше каденции президента, это имеет смысл… М-м… Так… «Один и тот же человек не может занимать этот пост больше трех сроков подряд…»

* * *

…Поздний вечер стискивал Капитолий промозглой сыростью и мраком, но в окнах упрямо горел свет. Охрану усилили настолько, что она больше напоминала оборону. Сбившись в настороженные кучки, морские пехотинцы поначалу сторонились группок ополченцев, но вот удалой сержант обратился к бородачу в камуфляже с извечным вопросом курильщика: «Огоньку не найдется?»

Ополченец молча щелкнул зажигалкой. Морпех прикурил от трепещущего язычка «Зиппо», кивнул и затянулся. Вскоре два кончика сигарет калились на ступенях Капитолия, поддерживая простой солдатский разговор.

Глава 13

Среда, 8 мая. День

Тель-Авив, Яффо

Стоило лайнеру «Эль Ал» сесть в аэропорту Бен-Гурион, как Наташа Ивернева будто перевоплотилась в другую себя, не столь уж давнюю Натали Истли, сбежавшую от зануды Дональда на скромный простор библейских пустынь.

«Гэвэрэт Тали» пристально, тревожно вгляделась в зеркало, выискивая приметы увядания. Красота?..

Число «40» пугало женскую душу, представляя неизбежную старость, а вот тело яростно сопротивлялось бегу времени, сохраняя гладкость кожи, блеск глаз и живость ума.

Потянувшись, Наташа продефилировала к стрельчатому окну-бойнице, прорубавшему толстенную каменную кладку и подпускавшую взгляд к синему морю.

«Сопротивлялось… — усмехнулась девушка. — Да если бы не Мишечка, давно бы увяла! И еще надо Ритулечке большое-пребольшое „спасибо“ сказать — за понимание, за терпение. Хм… Какая-то сразу ассоциация некрасивая вырисовывается… Ах, к черту ассоциативные ряды! Я люблю его? Люблю! Очень! И всё…»

Впрочем, если честно, днем она почти не вспоминает о Мише, только одинокими ночами, да и то недолго — сон наваливается быстро и неотвратимо, подминает под себя, как нежный хищник. Благое успокоение остужает разгоряченный мозг… Размякают мышцы и унимаются чувства…

Пожалуй, ей приходилось грустить лишь в день прилета — тяжесть ощутимо давила на сердце, угнетая до слез.

А прямо у трапа ее встретили молодые, энергичные офицеры военной разведки АМАН. Чернявый, зубастый, смуглый (от природы или от солнца) Ури Алон поведал со смешной гордостью, как его дед ущучил Моссад. Уж на какие этажи власти забирался рабби, внучек и сам не знал, но «на самом верху» вняли старому Рехаваму — и «перераспределили» советскую «айтишницу».

«Рокировочка такая, гэвэрэт, — весело скалился Ури, — из Моссада — к нам в АМАН!»

Наташу здорово озадачила подобная суета, но ведь Миша обещал помочь именно через рабби, значит, так и надо. Хотя поначалу девушка всерьез затосковала, ведь угодила она не просто в военную разведку Армии обороны Израиля, а в ее секретнейшее подразделение — 8200, сопоставимое с американским АНБ.

Сперва Наталью завезли в пустыню Негев, на Базу радиоэлектронной разведки близ кибуца Урим, но ее новый шеф и командир, бригадный генерал Ханан Гефен наорал на подчиненных, и те живо организовали лабораторию в Тель-Авиве, в Старом городе.

Ури Алон и Эхуд Ярдор долго извинялись за свой промах, а развеселый Шломо Илони изобразил сущее страдание. Как же, мол, им теперь жить-поживать, коли красавица из северных пределов покинула базу? Всё, жизнь им больше не мила…

Ивернева улыбнулась воспоминанию недельной давности, и вернулась за стол. Оба монитора трудолюбиво частили строчками программ, тихо шелестели вентиляторы компьютеров ГОЛЕМ.

Переезды, переподчинение — это всё ерунда. Задание-то осталось прежним — «научить» систему слежения влёт распознавать человеческие лица. Программа «Isidis» поможет здесь лишь косвенно, нужно придумать что-то новое…

Наташа расцвела улыбкой, вспоминая Мишу — как он восхищался ее талантами! Когда же это… Три?.. Нет, четыре года назад. Да, Лея совсем еще маленькая была, только и лепетала: «Мама… мама…», не ведая иных слов…

…Миша ходит по комнате, сверкая голой задницей, и восторгается: «Конгениально, Наташка! Ты в софте, как Моцарт в музыке, правда-правда! Куда мне до тебя, рядовому Сальери…»

А Наташка лежит, бесстыдница такая, в позе мадам Рекомье — и тает от счастья…

Больше всего она боялась тогда, что Миша к ней охладеет. Куда там… Его влечет и влечет, без устали, как влекло все эти драгоценные годы! Да, Мишечка не разделяет ее чувств, но он нежен, страстен, а вожделение — самый честный вид любви…

— Меня не люби-ишь ты, так что ж, — напела Ивернева тихонько, — зато тебя-я люблю…

Поерзав, она сосредоточилась. Так…

Загружаем в систему базовую фотографию человека. С ней сверяется биометрический алгоритм: вычисляет расстояние между точками на лице анфас и формирует математическую модель в цифро-буквенном коде…

«Это понятно, — задумалась Наташа. — Код уникален, даже если загружать в идентификатор фото под разными ракурсами… Хм. В том-то и проблемка. Компьютер видит матрицу из пикселей и выделяет в ней черты лица… Но, если физиономия террориста повернута к камере под большим углом, черты искажаются… Хм… А если двухмерную картинку заменить… Ладно, не в трех-D, а, скажем, в двух с половиной? Добавить глубину изображения! А чтоб измерить глубину… Стоп! Можно же использовать оценку искривления инфракрасной сетки! Ну⁈ Разве не конгениально?»

Хихикая, Ивернева азартно зацокала клавишами…

Там же, позже

Лаборатория расположилась не просто в старинном, а в древнем доме, возраст которого измерялся тысячами лет. Если верить легенде, Яффо, вообще, выстроили сразу после Потопа. Однако Наташа не маялась религиозной дурью, а потому относила дату постройки крепкого каменного строения ко временам Израильского царства, когда Соломон сватался к царице Савской и размышлял о суете сует.

Стены крепостной толщины наглухо отгораживали Наташку с ее хитроумной электроникой от мира, а каменные своды внушали уверенность — враг не пройдет. Низковатая дверь соединяла лабораторию с протяженным коридором, куда выходила библиотека и «личные покои».

Дом строили в те времена, когда, наверное, и понятия не имели о внутренних лестницах — за входной дверью из мощных брусьев, окованных позеленевшей бронзой, спускались исшарканные ступени из ноздреватого травертина, выводя на узкую, кривоколенную улочку, где проедет, разве что, мотоцикл, а вот малолитражке уже не вписаться.

И была еще одна дверь в конце коридора — железная, цвета темного шоколада, с мощными заклепками, подвешенная на тяжеленные петли и запертая на мощный засов.

Именно в нее и постучали, когда Наташа потягивала кофе с молоком — сгущенным, разумеется — для подкрепления сил. Девушка вздрогнула, но вызывать охрану не стала. Приблизившись на носочках, она громко спросила, недоумевая, зачем же было вставать на цыпочки:

— Ми шам?

— Это я, Тали! — глухо донесся голос.

— Рабби!

Наташа с трудом сдвинула засов, и дверь со скрежетом, толчками стала открываться.

— Приржавела… — запыхтел Рехавам, пихая тяжелую створку. — Здравствуй, Тали!

— Шалом, рабби! — прозвенела девушка.

Алон, во всем черном, залучился, распуская сеточку морщинок у глаз.

— Как же я рад, Тали, что вы с Михой наконец-то вместе!

Ивернева смешалась, и ляпнула:

— Ну-у… Мы не всегда вместе… Один-два раза в неделю…

— Это ночи, — лукаво улыбнулся рабби, — а дни?

— Д-да, — вспыхнула девушка, — дней больше… Было.

— И будет, Тали! — твердо сказал Рехавам. Поймав оценивающий взгляд Иверневой, он усмехнулся: — Что, сдал старикашка? Да уж, заглядываться на девушек как бы поздновато — истек срок годности… Но ты не обращай внимания — мой фенотип обманчив! Мне еще и семидесяти нет, а седина и морщины — отличное прикрытие. Главное — сердце здоровое… Михе благодарение! А остальное — пустяки. Ну, спина, бывает, побаливает… Ноют старые раны, хе-хе…

— Ой, пойдемте, — спохватилась Наталья, — я вас кофе угощу! А… Куда ведет эта дверь?

— В подземелье, — глухим, зловещим голосом произнес Алон, шагая в сверхсекретную лабораторию. — Я не зря просил Ури поселить тебя именно здесь. В толще стен есть древний ход — я открыл его еще мальчишкой… А где мой кофий?

— Сейчас я!

Кипяток из термоса… Две ложечки «нескафе» и три ложки тягучей, желтовато-белой массы из яркой «импортной» баночки с брендом «Soyuzconservmoloko».

— Угощайтесь, рабби!

— Спасибо, Тали. М-м… Сразу родными местами повеяло! — отхлебнув, почмокав, Рехевам серьезно сказал: — Не бойся, надолго ты здесь не задержишься. Миша придумал одну хитрость, и я тут, как хитрый паучок, дергаю за ниточки всех своих связей. А их у меня ого-го сколько! Насчет Моссада можешь не беспокоиться — Ципоре Ливни обещано место в кнессете, и она с удовольствием забыла о твоем существовании… Как работа? Движется?

— Движется! — вздрогнула Наташа, чьи мысли отвлеклись от настоящего, перебрасываясь в будущее. — Буквально сегодня кое-что стало вырисовываться.

— Вот и отлично… — Алон с удовольствием допил кофе, и отставил чашку. — Алия дала Израилю множество умнейших людей — атомщиков, физиков, ракетчиков, электронщиков, а подразделение 8200… Оно ведь не закрыто, как мафия, которую покинуть живым нельзя! Люди отсюда спокойно уходят, когда придет срок, и работают себе на гражданке, занимая престижнейшие вакансии в «Чек Пойнт», «Мирабилис», «Элрон», «Исраэль аэроспейс»… Лично знаком со стариной Яиром Пери — он тоже отсюда, а нынче трудится на космодроме Пальмахим… Нынче, главное! Да Яир давненько покинул «восемь-двести»… Еще, помнится, «Офек-1» запускал. М-да… Ну, не буду заранее раскрывать планы! Потерпишь до осени?

— Конечно! — обрадовалась Ивернева завидневшимся надеждам.

— Вот и ладно, — Рехавам бодро встал, и надел черную шляпу. — Закрой за мной, Тали…

Улыбчиво кивнув напоследок, рабби скрылся в темноте узкого, но высокого прохода, и девушка с усилием притворила дверь. Грюкнул засов.

— Дни… — пробормотала Наташа, тут же вздыхая. — И ночи… Будут тебе ночи! Ну, и дни тоже будут… Поняла? Иди, давай, работай, красавица из северных пределов… Совсем уже на Мише помешалась! На Мишечке… — улыбнулась она, светлея. — Всё будет хорошо, поняла? И даже лучше!

Понедельник, 20 мая. День

Московская область, «Сосновка-1»

Охрана пропустила мою «Волгу» во двор госдачи, но я задержался за рулем, слушая радио. Голос диктора ясно и четко вещал:

— … В интервью газете «Вашингтон пост» Джеймс Картер сообщил, что выборы президента Соединенных Штатов состоялись, несмотря на активное противодействие «глубинного государства» — это словосочетание стремительно обретает все признаки ругательного слова. Картер отметил, что он, безусловно, примет веление нации, хотя новая Конституция, по сути, лишила его полугода власти.

На всех избирательных участках подсчитано около восьмидесяти процентов бюллетеней. Напомним, что согласно недавно принятому основному закону, американцы голосуют за кандидатов в президенты напрямую, без архаичного посредничества коллегии выборщиков. Согласно последним данным, кандидат от республиканцев Джордж Буш набрал восемь процентов голосов. Кандидат от демократов Билл Клинтон набрал четыре с лишним процента. Кандидату от компартии США Сэму Уэббу достались два процента. И, наконец, за Синти Даунинг, кандидата от Национальной партии, отдано более шестидесяти процентов голосов. Подсчет еще ведется, но итоги выборов уже ясны. Президентом Соединенных Штатов Америки впервые станет женщина…

«Вот и славно, — решил я, покидая машину. — Надо будет поздравить Синти… И предупредить».

Хотя миссис Даунинг — особа серьезная. Она умна, и опыта у нее в достатке. Значит, должна понимать — deep state не оставит ее в покое. Парадокс — когда Синтия рулила ополчением, то находилась в большей безопасности, чем теперь. Никакой Белый дом, никакая Секретная служба не упасут ее от убийц. Заплатят киллерам по десять миллионов баксов каждому, и они наизнанку вывернутся, лишь бы кокнуть президентшу…

Пожав руку начохру, я несолидно взбежал по ступеням и перешагнул порог дачи. Суслов встретил меня в дверях.

— Миша приехал! — ласково закивал он. — Проходи, тезка!

— Здравствуйте, Михаил Андреич!

— Да сколько ж можно здравствовать! — шутливо парировал бывший «кремлевский кардинал». — Всё никак не помру!

— Ну и шуточки у вас!

Суслов засмеялся с дребезжащим старческим призвуком.

В свои девяносто четыре он не сдавал позиций — костлявая громадина, пенсионер союзного значения по-прежнему прямил спину и гулял без палочки. Разве что схуднул — усох, как мумия.

— А с Леонидом Ильичем давно встречались? — поинтересовался я по-светски.

— Да уже с год не видал, — вздохнул Михаил Андреевич, неодобрительно качая головой. — Спасовал Лёня… Как похоронил Витю свою, так и всё. Сидит на даче, как бирюк, мемуары строчит… Пойдемте, Миша. Боря тут уже, и Филипп Георгиевич явился. Сейчас еще товарища Талызина дождемся, и всё… О, кажется, прибыл!

За большим окном подкатывал «ЗиЛ»; машины сопровождения замерли за оградой. Из лимузина вышел плотный, лысоватый мужичок, отягощенный громадным пухлым портфелем. Прижимая радиофон к уху, он кивал невидимому собеседнику, изредка поддакивая или вставляя слово — председатель Совета Министров и ВРИО президента СССР человеком был занятым, даже сверх того.

— Николай Владимирович, здрасьте! — первым поздоровался я, пожимая крепкую сухую руку. — Не ожидал, что вырвитесь на минутку из клетки вашего графика!

— На полчаса, Михаил Петрович! — хохотнул Талызин. — Хоть подышу здоровым духом…

— Проходите, товарищи, проходите…

Суслов завел нас в гостиную, где в креслах развалились Иванов со Старосом. Поручкавшись, ходячие присоседились к сидячим.

— У Николая Владимировича осталось двадцать девять минут, — немножко нервно улыбнулся я, — а Михаил Андреевич никого отсюда не выпустит, пока обедом не накормит, поэтому сразу к делу. То, что я хочу вернуть на родину хорошенькую женщину и талантливейшую программистку, это лишь малая часть дела, хотя и самая важная для меня…

— И для нас! — Старос шлепнул ладонью по маленькому столику с парой бутылочек «Нарзана». Емкости жалобно звякнули. — Наташа Ивернева — обыкновенный гений, без нее сразу несколько проектов зависли!

— Тогда, давайте, сразу изложу суть вопроса, — я мельком оглядел присутствующих. — Израиль, в отличие от Америки, Японии или Европы, не увлекается рекламой собственных достижений, хотя иудейский след весьма заметен в мировой микроэлектронике. Обращу ваше внимание прежде всего на компанию «Элрон Электроник Индастриз», в которую, кстати, входит известная Филиппу Георгиевичу фирма «Элбит компьютерз»…

— Да, — кивнул Старос, — стартанули они сильно.

— Суть моего предложения вот в чем: начать переговоры с «Элроном» о создании совместного предприятия с «Совинтелем». Пусть это СП сосредоточится, скажем, на выпуске биометрических идентификаторов, над которыми работает сейчас Ивернева. И почему бы ему заодно не порадовать геймеров продвинутыми «сетевухами», игровыми консолями да приставками? Уверен, для «Элрона» союз с «Совинтелем» выгоден, ибо евреям откроются рынки стран СЭВ, Китая и глобального Юга — Индии, Африки, Латинской Америки… А мы через «Элрон» напрямую выйдем на штатовский и европейский рынок!

— Перекрестное опыление! — хмыкнул Талызин. — А ваша креативная барышня переводится в СП… — он понятливо покивал головой. — И будет работать в Москве или Зеленограде, изредка наезжая в Тель-Авив.

— Именно! — выдохнул я.

ВРИО президента снял с коленей увесистый портфель, и тягуче встал, складывая руки за спиной. Медленно прошествовал к напольным часам, и замер, будто засмотревшись на размеренное качание маятника.

— Борис Семенович, — сказал он отрывисто. — Что скажете?

— Наташа Ивернева — настоящая женщина, — негромко заговорил Иванов. — И настоящая подруга. Я очень хорошо понимаю Мишу… Причем, ситуацию он уже создал!

— Не совсем так, — мотнул я головой. — Без Рехавама Алона ничего бы не вышло.

— О, да! — ухмыльнулся председатель КГБ. — Этот раввин в звании полковника пройдошлив в высшей степени! Осталось завершить Мишину многоходовочку, переведя Наталью в СП «Нортроникс», и — вуаля! Кстати, как вам название, Филипп?

— Годится! — Старос весело ощетинил усы.

— Тогда выходите на «Элрон», — Талызин энергично развернулся к собравшимся. — И действуйте!

— Есть! — молодцевато откликнулся Иванов.

— И… — Николай Владимирович значительно посмотрел на хозяина дачи. — Кто-то обещал накормить голодного Предсовмина?

— Прошу к столу! — Суслов сделал широкий жест, и строго добавил: — Это всех касается!

Гости гурьбой повалили в столовую.

Вторник, 28 мая. День

Москва, Малый Кисловский переулок

Побродив по коридорам ГИТИСа, ощутив дружную вибрацию поступающих, я вернулся в машину. Захаров сдержал слово, и мне оставалось лишь завезти бледную, но решительно настроенную Марину Сильву, на прослушивание.

Девушка, по-моему, успела еще пуще похорошеть за те недолгие месяцы, что мы не виделись. «Дон Фернандо» прилетел позавчера, в воскресенье, и уж как бедняжка вытерпела столь долгое ожидание, неведомо.

Ну, об эволюции внешних данных прелестной бразильяночки можно и поспорить, конечно. Во всяком случае, Юлька, ревнивица этакая, утверждает, что пришелица из Рио-де-Жанейро заметно подурнела…

Но один момент споров не вызывает — Марина Сильва де Ваз Сетта Баккарин основательно подтянула русский язык. Говорит бегло, лишь иногда замедляет речь, лишь бы четко выговорить трудное слово.

В машине я, разумеется, не усидел — разволновался за невестушку. Или кем мне будет приходиться Марина Сильва? А я ей кем? Тестем? Нет… Свёкром!

«Приходиться…» Ха! Васёнок с Мариной назначат свёкром, и не спросят, а потом еще и обрадуют статусом деда! Ох, уж эта родня…

Хотя я, если честно, рад. Вон, Юлька — какая лапочка выросла! А Леечка? Даже непутевый Васёнок… Хм… Ну, если честно, я в его возрасте — в той, прошлой жизни, был куда большим разгильдяем…

И чего зря брюзжать? В «Бауманке» Васька на хорошем счету, грызет гранит без опозданий и прогулов. А то, что морду однокурснику набил… Ну, вроде как, за девушку заступился. Причем, не за свою, а товарища. Молодец…

Радио в машине невнятно болботало, и я приоткрыл дверцу, чтобы лучше было слышно.

— … В египетском эксклаве Сектор Газа вновь начались волнения, вызванные указом президента Мубарака о лишении палестинской автономии права на самоуправление, — четко проговаривал строгий женский голос. — За годы под властью Каира выяснилось, что большинство палестинцев не желает возвращаться к мирному труду. По словам Хосни Мубарака, население Сектора Газа либо находится на содержании у мирового сообщества, нерегулярно присылающего гуманитарную помощь, либо предпочитает мотыге автомат Калашникова. На сегодняшний день тысячи палестинцев воюют в Алжире, Ливии, Нигерии…

— По сообщениям из Вашингтона, — подхватил мягкий баритон, — вчерашнее покушение на президента успешно расследуется…

«Ого! — встрепенулся я, прислушиваясь. — Быстро они…»

— … Фред Вудрофф, советник по национальной безопасности, сообщил на пресс-брифинге, что президент Даунинг здорова и даже не ранена. Директор ФБР Добан Руни собрал специальных агентов в объединенную оперативную группу. Что известно на данный момент? Работал целый отряд киллеров — шесть или семь человек, снайперов и гранатометчиков. Нападавшим удалось подбить так называемый «скорпион», лидирующую машину президентского кортежа, а лимузин, в котором находилась Синтия Даунинг, был обстрелян из особо мощных винтовок. Наемные убийцы с гранатометами убиты на месте, трое снайперов задержаны, еще двоим удалось уйти. Никаких деталей из допроса киллеров прессе не сообщили, но известно, что порядка десяти представителей крупнейших банкирских домов арестованы и содержатся на территории гарнизона Форт-Брегг…

— И-и-и! — с восторженным визгом на меня налетела Марина Сильва. Обхватила за шею, повисла, болтая ногами, и радостно запищала, урывками между жарких поцелуев: — Меня… приняли! Мигел… Я такая… Счастливая! О-о!

Я засмеялся, с удовольствием тиская девушку, удивительно похожую на Риту в юности.

— А папе сказала?

— Ой, нет еще! — студенточка выцепила радиофон, набрала номер, переступая в нетерпении, и затараторила. Эфир наполнился португальскими вывертами…

Улыбаясь, я потащил из кармана свой потертый «ВЭФ».

— Риточка, привет! Маринка поступила… — переждав девичьи вопли, я спросил: — Может, купить чего?

— Не надо, не надо, Мишечка! Всё есть! Ой, молодчинка какая… Вези ее скорей!

— Везу!

Приобняв за гибкую талию, я усадил Марину-Сильву на переднее сиденье, заслужив ослепительную улыбку в награду, и плюхнулся за руль.

— А теперь куда? — заерзала сеньорита.

— Домой! Отмечать будем! Ух, и напьемся…

Девушка захихикала, все не покидая облачко сбывшейся мечты, и я приманил ее ближе к земле:

— Маме позвони!

— Ой, точно! И дяде…

«Волга» тронулась, а салон наполнился знойной бразильской тарабарщиной. Я следил за дорогой, косясь на ладные коленки, и мне было немного грустно.

«Всё будет хорошо, Мигел…»

Тот же день, позже

Москва, улица Строителей

— Вась, ты меня понял? — настойчиво внушал я. — Не торопи Маринку! А если обидишь… Обе головы откручу!

— Понял, пап! — расплылся в улыбке добер молодец. — Столько ждал… Последний год, уж как-нибудь… Зато рядом!

— Во-во… — проворчал я тоном старой, суровой дуэньи.

— Неужели ты думаешь, что сразу полезу на нее? — огорчился Васёнок, и тут же умиленно растянул губы. — Я же люблю Маринку! Она же мне не в постели нужна… Ну, не только в постели! Мне хочется быть с нею. Всегда!

Я молча хлопнул его по плечу и обошел гостиную, покачивая вино в бокале. Цежу весь день, да так и не допил…

Юля на пару с Леей обыгрывала в карты Инну. Марина-Сильва с Васёнком заняли диванчик в углу — сын, с застывшей улыбкой, любовался будущей невестой, а девушка вдохновенно декламировала:

Я не унижусь пред тобою;

Ни твой привет, ни твой укор

Не властны над моей душою.

Знай: мы чужие с этих пор…

Синьорита удивительно тонко прочувствовала лермонтовские строки. Горечь, тоска, печаль и глупая гордыня — всё жило в ее красивом голосе, а некий остаточный акцент как будто обволакивал слова иным, нездешним звучанием.

В креслах под торшером уединились Рита и Фернандо, толковавшие о тайнах и загадках своего знатного рода.

— Донна Фальер, уступите место супругу! — потребовал я.

Донна томно поднялась, тая в глазах озорную улыбку, и присела — уже на мои колени.

Бразильский гость понятливо улыбнулся.

— Знаете, Мигел… — задумчиво протянул он. — Глядя на вас, я припомнил ту старую легенду о Марино Фальере. Помните? Дескать, старик женился на молоденькой, а некий хлыщ стал ее любовником! Мало того, старый дож никак не мог добиться справедливого наказания для наглеца, уж больно знатен был клан Стено, и тогда он затеял переворот… Романтическая чушь! Фальер всю жизнь воевал ради Венеции, его возмущали бесстыдство и безнаказанность знатных особ, надменных и неприкасаемых. А самое печальное в том, что, не будь предательства, удайся мятеж Фальера, и Венеция, очищенная от скверны, просуществовала бы до наших дней!

— Это политика! — отмахнулась Рита. — Но началось-то всё с Анджолины, девятнадцатилетней красотки!

— Не верю! — сказал я, упрямо выпячивая челюсть. — Слишком всё надуманно и пошло — старый муж, молодой любовник… Трафаретный сюжет!

— Совершенно верно, Мигел! — горячо поддержал меня Фернандо. — Расхожая тема, не имеющая ничего общего с реальностью! Первая жена Фальера страдала бесплодием, вот Марин и женился на другой. Да, Анджолина была моложе супруга, но лишь вдвое — она вышла замуж в сорок пять! Впрочем, и самого дожа нельзя изображать дряхлым — крепкий был старикан, стальную цепь перерубал с одного удара. Да и в диктаторы, донна, наш предок не метил вовсе! Наоборот, он хотел восстановить принципы республики, которые родовитые кланы превратили в фикцию. Фальер не без основания считал, что именно подкупы и круговая порука внутри правящих венецианских элит привели к позорному поражению у Порто-Лонго. Оно, а не балаганный адюльтер, стало последней каплей! И Марин решился на переворот… Причем, заметьте, он не искал союза с аристократами, а опирался на простолюдинов. На Бертуччио Изарелло, офицера с галеры, или на морехода Филиппо Календарио. Оба назначили двадцать старшин, каждый из которых должен был призвать под свое начало сорок человек. Все должны были собраться во дворце дожа в ночь на пятнадцатое апреля — и свергнуть знатных патрициев, чтобы Марин Фальер стал единоличным правителем — как тогда говорили, «правителем с розгой». Но… Кто-то выбрал «тропу Эфиальта»! Изарелло с Календарио повесили на верхнем этаже Дворца дожей с кляпами во рту, чтобы не дать им кричать в толпу, а Фальеру отрубили голову…

— А что же Анджолина? — негромко спросила Рита.

Фернандо грустно покивал.

— Ее изгнали из Венеции, выдав две тысячи дукатов… Некоторые из монет были с изображением мятежного дожа. Вот мы их и храним, как память о достославном предке…

Я выглянул из-за Ритиной спины — все гости собрались вокруг, и слушали Фернандо, даже Лея. Малышка смотрела на Баккарина печально и, как мне показалось, с пониманием.

— А давайте выпьем за дожа! — вдохновилась Марина Сильва.

— Давайте! — подхватила Инна, приседая на подлокотник моего кресла. — Не чокаясь!

Тихо радуясь красавицам и кубку, я допил свое вино.

* * *

Ночью мне захотелось пить. Досадуя, что не оставил на тумбочке стакан «Боржоми», я перевернулся на бочок.

«Утром попьешь…» — шевельнулась ворчливая мысль.

Да куда там… Жажда отогнала сон.

Перебирая — про себя — энергичные выражения, я осторожно сел, боясь разбудить Риту, и накинул свою «ночнушку». Футболка обвисала, застиранная до того, что номер на спине расплылся белесым пятном.

Тапки я не стал трогать, прокрался босиком, на цыпочках, мимо дивана, где посапывала Марина Сильва, и выбрался в коридор. Дону Фернандо с Васёнком мы постелили в столовой, накачав пару надувных матрасов — оба храпуна выдавали рулады хрипяще-хрюкающим дуэтом. Зато в гостиной — тишина. На длинном диване хватило места и Юле, и Лее, и Инне.

«Опять забыли свет выключить!», — насупился я, толкая дверь на кухню. И обнаружил за нею Инку, замершую у окна.

«Хорошистка» вздрогнула, оглядываясь, и слабо улыбнулась, узнав вошедшего. Она тоже изменила привычке, натянув Юлькину ночнушку, чтобы не смущать заезжего дона. Правда, тонкая ткань едва прикрывала «нижние девяносто», а верхние красиво обтягивала, но это уже мелкие придирки.

— Чего не спишь? — спросила Инна негромко.

— Организм сохнет, — неловко пошутил я, доставая из холодильника начатую бутылочку минералки. — Будешь?

Женщина покачала головой, а я выдул полный стакан, и выдохнул. Хорошо!

— Миш… — упал шепот.

— М-м?

— Мне чуть ли не каждую ночь снится один и тот же кошмар… Будто мы с тобой… Ну, как тогда, в семьдесят шестом… Помнишь?

Я молча кивнул. Еще бы мне не помнить… Васёнок тогда совершил первое деление…

— И вот… мы лежим, — голос Инны упал до шепота, — ты сверху… ты вошел в меня… и вдруг рассыпаешься!

— Рассыпаюсь? — озадачился я.

— Да! В черную и серую пыль! Это… Это так страшно! И отчаяние такое, и тоска… И я теперь вправду боюсь, что однажды ты… только не во сне, а наяву… рассеешься…

Я обнял подругу и привлек к себе. Инку потряхивало, а соски оставались мягкими — женщине было не возбуждения, ее реально мучал страх.

— Не бойся, — мой шепот самому себе показался неубедительным, — не рассыплюсь…

Я ласково сжимал Инкины бедра, вминал ладони в упругую попу, отвлекая подругу от пугающих видений, вот только в душе завивался морозящий холодок.

«А что случится с тобой в „Гамме“, — подумалось мне, — двадцать второго октября две тыщи восемнадцатого года, в первом часу ночи?..»

Глава 14

Понедельник, 15 июля. День

Тель-Авив, Яффо

Наташа, имея долгий опыт жизни в Земле Обетованной, освоилась быстро, слилась неразличимо с миллионами ближних. А знание иврита плюс израильский паспорт как бы утверждали ее особость, выделяя из множества понаехавших.

Но главное, коренное отличие — труд, труд и труд. Наталья работала так же, как любила — отдаваясь всею силой, умом и духом, с задорным, фанатическим горением.

Бывало, что работа огорчала ее, плетясь еле-еле, доводя порой до отчаяния, но ведь иное тоже случалось — размеренный, монотонный труд вдруг продвигался скачком, руша заторы из ошибок и просчетов.

Торча у компьютеров целыми днями, Ивернева начинала беспокоиться о фигуре — не растолстеть бы. И тогда отправлялась гулять, подчеркнуто не замечая охрану. А в Тель-Авиве было, где побродить.

Район Яффо переполняли туристы, и девушка даже играла немного в приезжую — незагорелая кожа и золотистые волосы как бы указывали на скандинавское происхождение.

А иногда Наташа покидала Старый город — захаживала в кафешки Неве-Цедека, гуляла по ухоженным улочкам Рамат-Авива, что рядом с университетом. Неподалеку археологи прилежно копошились в прошлом, отнимая у земли древний филистимлянский город Тель-Касиле, но публику на раскоп не пускали.

Чаще, правда, удаляться не хотелось. Бросаешь работу — подступает тоска, и ты остро, оголенно ощущаешь, до чего же соскучилась по своим. По Мише, по Лее, по Рите и Юлиусу, по Инке.

Спасала «аська» — системка, недавно запущенная дьявольски талантливыми еврейскими мальчиками.

Ай-Си-Кью пересылала видео с аудио через Интерсеть, и смотреть издалека в милые глаза дочери, слышать высокий тонкий голосок стало ежевечерней отрадой и утешением.

Но сегодня Наташа даже о любимых не думала. Взбудораженная с самого утра, она готовила презентацию — Эли Харари и Дани Лешем из «Элрона» вежливо предупредили, что нагрянут сегодня. И устроят «смотрины».

В принципе, Ивернева была готова к сдаче, но даже студентка-отличница лихорадочно просматривает перед экзаменами свои конспекты, уверенная, что зачета ей не видать.

«Всё будет хорошо!» — твердила девушка давнее Мишино заклинание…

* * *

Разумеется, гости застали хозяйку врасплох. Наташа в третий раз учиняла «чек-ап», и тут гулко ударила деревянная колотушка, подвешенная у входной двери. Раз, другой… И три удара подряд. Условный стук.

— Спокойствие, — выдохнула девушка, — только спокойствие…

Нацепив голливудскую улыбку, она пошла открывать.

Первым вошел солидный и невозмутимый Харари — в нем удачно совмещались скиллы способного компьютерщика и предприимчивого бизнесмена. За ним следом ввалился суетливый и всегда неухоженный Лешем, прятавший мечтательный взгляд за толстыми стеклами очков. Несколько пронырливых юристов и крученых экспертов в одинаковых черных костюмах шмыгнули стайкой ученых ворон. А последним явился Старос.

— Филипп Георгиевич… — залепетала Ивернева.

Гендир в свойственной ему разбойничьей манере потряс девушку за плечи.

— Всё good, Наташка! — возбужденно прошептал он. — Всё просто very well! — а затем громко и властно: — Ну, показывайте ваши достижения!

— Спешим увидеть, гэвэрэт Тали, — поклонился вальяжный Эли.

— Изо всех сил! — вставил простодушный Дани, и залучился, как китайский фонарик.

— Могу продемонстрировать прямо здесь, — мягко улыбнулась Наталья. — Вас тут… девять человек. Вот видеокамера с хорошим разрешением, и… Мне нужна фотография любого из вас!

— Снимок с водительских прав подойдет? — несмело обратился один из юристов.

— Вполне! — получив ламинированную карточку, Ивернева глянула на нее. — Сефи Голдфингер. Отлично…

Вскоре отсканированное, ничем не примечательное лицо Голдфингера (если не считать фантастического носа), загрузилось в систему идентификации.

— Готово! Если вам не трудно, пройдитесь всей группой перед камерой. На нее, мимо нее… Можно вертеть головой, наклонять ее, отворачиваться… Прошу!

Посмеиваясь, «приемная комиссия» затопала мимо холодно блестевшего зрачка объектива. Голдфингер кривлялся и гримасничал, кутался в пиджак, но на все его хитрости биометрический терминал отвечал однообразным звоночком, фиксируя юриста-крючкотвора.

— Wow! — воскликнул Старос.

Приободренная, Наташа включила видеомагнитофон. На экране поплыли толпы народа — на магазинных эскалаторах, в зале ожидания или просто на улице, запруженной народом.

— Спасибо офицерам АМАН — я на них испытывала систему распознавания… — дернула губами Ивернева. — Вот они на рынке Шук Кармель… А это улица Нахалат Бинямин — видите, какая толпа? Торговцы, покупатели… суматоха и неразбериха. А здесь — молл «Дизенгоф центр»… Видите, как парни уклоняются? Самое сложное для системы — сличать лица в наклоне или под большим углом. Но ничего, справились…

— Слушайте… — находясь под впечатлением, затянул Харари. — Замечательно… Просто феноменально!

— Берем! — расплылся Лешем.

Эксперты переглянулись.

— Все-таки… — промямлил Голдфингер, боязливо потирая руки. — Я бы посоветовал затеять более масштабные испытания. Установить терминалы в аэропорту, в гипермаркетах и прочих людных местах, и как следует погонять систему, испытать на добровольцах разных национальностей и рас, старых и молодых, женщинах и мужчинах…

— Согласен, — кивнул Старос, незаметно подмигивая Наталье. — Месяца хватит?

— Вполне! — быстро сказал Дани, поправляя очки. — Самое главное — сберечь программу, чтобы не «ушла». Знаете же, что такое промышленный шпионаж!

Все дружно закивали с очень серьезными лицами.

— Гэвэрэт, — почтительно сказал Эли Харари, — лично меня вы убедили полностью, и я очень рад нашему будущему сотрудничеству. Чего стоит великолепная «Расхитительница гробниц»! Признаюсь, сам «подсел» на игру — в мои-то годы!

Окружение заулыбалось, как по команде.

— Однако, я соглашусь с коллегами, — построжел Харари, — испытания необходимо продолжить, ведь на кону очень, очень большие суммы! Но и с Дани я тоже солидарен — программа не должна достаться конкурентам, ни в коем случае! Поэтому, гэвэрэт… Не согласились бы вы переехать в штаб-квартиру «Элрон»? — он заспешил: — Как только испытания завершатся, мы тотчас же подпишем все бумаги с «Совинтелем», а вы возглавите отдел в СП «Нортроникс»… Но стоит ли ждать?

Гости всей толпой перевели взгляды на Иверневу.

— Да я-то, в принципе, не против, — смутилась она. — Вот только… А как же АМАН?

Лица окружающих смягчились, принимая снисходительное выражение.

— АМАН — не проблема! — небрежно махнул рукой Лешем. — Мы им первым отгрузим идентификаторы!

— Ну… — повела головой Наталья. — Тогда я согласна.

— Greate! — воскликнул Старос, щерясь в зловещей улыбке старого пирата.

И все дружно отзеркалили ее.

Вторник, 16 июля. Утро

Атлантический океан, борт АТАВКР «Ульяновск»

7-я ОпЭск уже больше полугода крейсировала по волнам Атлантики, стараясь не приближаться к терводам США. Карибское море… Мексиканский залив… Большой трансокеанский канал…

Устали и корабли, и экипажи — всей радости, что загорели дотемна. Но кто же знал, что беспорядки в Америке выльются чуть ли не во Вторую Гражданскую! Тут уж, как говорится, лучше перебдеть, чем недобдеть. А ну, как «черногвардейцы» доберутся да ракетных шахт? Да и шарахнут «Минитменами»? Мало ли…

Вот и водила хороводы Атлантическая эскадра, скупо «сменяя караул». Дошла очередь и до ОБК.

Убыл домой тяжелый атомоход «Дзержинский» — прибыл ТАКР «Калинин». Скрылся за горизонтом «Комсомолец» — явился крейсер «Октябрьская революция». Не тот старый, проекта 68-бис, а новенький «Атлант», с шестнадцатью мощными противокорабелками «Вулкан» П-1000.

И вот долгожданный приказ — «Ульяновску» следовать в родную гавань! На смену АТАВКРу поспешала «Рига».

* * *

Напоследок контр-адмирал Мехти решил срезать путь — авианосец двинулся Флоридским проливом. Грозных окриков не дождались — американцы слабо реагировали на внешнюю угрозу. Еще, видать, не отошли от внутренних «великих потрясений». Покружился под ясными небесами «Орион», замаячил «Хокай» над лазурью вод — вот и вся ответка.

Впрочем, Гирину не до происков было — он третий месяц подряд служил в чине СПК — старшего помощника командира корабля. Порой у Ивана возникало ощущение, что всю махину «Ульяновска» он тащит на себе. Что ж, истина где-то рядом.

Кто отвечает за боевую готовность, оборону и защиту авианосца? Старпом. А за воинскую дисциплину? Он же, старпом. И прочая, и прочая, и прочая — список длинен.

Но во всем этом потемнении от натуги сияло и светлое пятно — Иван с каждой минутой приближался к своей ненаглядной.

Кап-два мягко улыбнулся. Настенька…

Подумаешь, хлопоты! Подумаешь, тревоги, пусть даже боевые!

Родина превыше всего. А родина — это дом. Настенька и Максик.

Даже простенькие воспоминания о родных наполняли надеждой, крепили волю — и грели душу.

Подумав, Иван пришел к выводу, что не всё так уж плохо и тяжко, как мерещится вечерами. Заползаешь в каюту, а всех мыслей — спать, спать… Но это с непривычки. Он хватается за все сразу, а надо приучить себя не мешать людям нести службу!

За свою БЧ-7 Гирин нисколько не беспокоился, знал, что там порядок. Да и за «румын» из минно-торпедной БЧ-3 он не волновался ничуть. А «маслопупы» из электромеханической БЧ-5… Чего их дергать? Служат как надо…

Из круговорота дум старпома вырвал голос дежурного.

— Товарищ командир! «Радио» с берега!

— Не понял, — нахмурился Иван. — Амеры, что ли?

— Так точно! Просят перехватить частный самолет с… state criminals… государственными преступниками!

«Ага… — коварно улыбнулся Гирин. — Разнежились что-то наши летуны! Сейчас вы у меня забегаете…»

И спокойно объявил:

— Тревога.

* * *

Совсем небольшой самолетик, двухмоторный «Бичкрафт Гурон», держал курс на восток, в открытый океан. Топлива ему не хватит, чтобы долететь хотя бы до середины Атлантики, следовательно, аппарат просто уходит из-под бдительного контроля береговых служб. Вскоре «Гурон» завернет на юг, к Багамам или Доминикане.

— Цель наблюдаю. Взяли на сопровождение…

Кивнув, Гирин вышел на «балкон» — крыло мостика, Отсюда хорошо видать «полётку», и как с короткого разбега поднимается «Як-39»… Вторая по счету «вертикалка». Не гоняться же за каким-то «кукурузником» на сверхзвуковых «горизонталах»!

Поняв, что нервничает, Иван рассердился. Это Мехти всё — сидит себе, спокойный, как йог! Лишь изредка усы приглаживает — видать, улыбочку прячет…

— Цель снижается! Выходит из зоны видимости!

— БЧ-6! — лязгнул старпом.

— Штурмовики на месте, тащ командир. Пуганули. Ведем!

Минут десять спустя показался белый «Гурон». Его, как псы дурную овечку, конвоировали «яки».

— Идет на посадку!

«Криминальный самолет» сел, уныло кивнув носом.

— «Вертикалы»?

— На посадочном курсе! ПД, струйные — норма. Сопла вертикаль!

— Ну, что, старпом? — закряхтел Мехти, вставая. — Пойдем, глянем на «государственных преступников»?

Гирин, вытиравший пот со лба, насупился.

— Всё нормально, Иван, — вполголоса сказал Тахмасиб Гасанович. — Вижу, решил, что не доверяю? Я на подхвате, понял?

— Понял, — вытолкнул старпом.

Пока оба командира крутились по трапам громадной надстройки, «Гурон» заглушил двигуны. Взъерошенный летчик с окладистой черной бородой, завитой колечками, стоял у самолета, с мрачной тоской глядя на море. Долетался.

— Ну, и кто это к нам пожаловал? — бодро заинтересовался контр-адмирал.

Матросы в касках, в брониках и с автоматами вывели шестерых зашуганных джентльменов и одну худущую леди в седых кудряшках, трясущуюся, как панночка в «Вие».

— Товарищ командир… — сипло выдохнул матрос с «калашом». — Гляньте…

Он поднял крышку чемоданчика, и Гирину в глаза ударил нестерпимый радужный блеск — «дипломат» был доверху набит бриллиантами.

— И тут этой ручной клади — до хрена и больше! Золото… Валюта… А это чего, в тубусах? Чертежи, что ли? Ха! Картины! Полотна, то есть. В трубочку свернули…

— Вот, как грабить надо! — фыркнул пилот «Яка», снимая шлем. — Чтоб на три поколения хватило!

— Это не грабители, Слава, это банкиры, — приблизился Мехти, усмехаясь и пряча радик в нагрудный карман. — Старпом, курс на Норфолк. Нас приглашают в гости.

Тот же день, позже

Вашингтон, Пенсильвания-авеню

Заметив, что маяк почти на траверзе, Гирин обернулся к вахтенному офицеру:

— Горнист на месте?

— Так точно, товарищ капитан 2-го ранга.

— Играйте аврал.

Тот, не глядя, ткнул кнопки боевой трансляции и дал отмашку горнисту. Венчая длинный ряд пронзительных звонков, переплетённых со звуками горна, по кораблю понеслась команда — «Аврал! Корабль к постановке на якорь приготовить!» И, секунду спустя, — «Баковым на бак!»

АТАВКР плавно заходил на крупнейшую базу американского флота. Здесь у причалов стояло семь или восемь авианосцев, куча крейсеров и эсминцев.

Огромный вертолет тяжело присел на палубу «Ульяновска», и Мехти ухмыльнулся:

— Ну, давай, старпом! Много не пей, и на провокации не поддавайся!

— Как-то это всё неправильно, Тахмасиб Гасанович… — смущенно забормотал Гирин.

— Вот этим ты мне и нравишься, — серьезно сказал контр-адмирал. — Ты, Вань, всегда сомневаешься в своем праве брать блага от жизни. Всё оглядываешься — нет ли кого подостойней? Ступай! И не подведи экипаж!

Лихо отдав честь, Иван поспешил к вертолету, крепко ухватившись за козырек фуражки. Честно говоря, ему нравился предстоящий «визит вежливости», хотя и понятно было — Белый дом всего лишь раскручивает пиар-акцию, а он будет той самой центральной фигурой, вокруг которой устроят танцы с бубнами.

«Ну, и ладно», — усмехнулся Гирин, поднимаясь по короткому трапику. Выдрессированные морпехи в парадках устроили его в кожаном кресле у иллюминатора, и рев турбин сразу поднялся на октаву — президентский вертолет плавно поднялся в воздух, развернулся и потянул к Вашингтону.

* * *

Геликоптер сел прямо на лужайку Белого дома. Морпехи подтянулись, словно дожидаясь, пока утихнут махи лопастей, и с почетом выпроводили советского моряка.

Заметив суетливых корреспондентов, что целились в него объективами, Гирин приосанился, поправил фуражку…

Белый китель чист, как платье невесты, а уж стрелка на брюках наведена лезвийная — экипажу за своего командира стыдно не будет. Флотский шик!

Небрежно кивая вышколенной обслуге, Иван прошел в Белый дом. Дворец — так себе. С Кремлем не сравнить.

Больше всего похоже на купеческий особняк, где главенствует принцип «дорого-богато». Тут же на ум пришла уничижительная характеристика Чарльза Диккенса: «Миссия Америки — опошлить Вселенную».

«Ну, такими уж уродились», — беззлобно подумал старпом.

Его провели в обширную комнату, отделанную в желтых тонах, куда тут же набились фотографы. Минуты не прошло, как распахнулись резные двери, и с порога улыбнулась Синтия Даунинг — невысокая, хрупкая, в строгом синем костюме.

Непринужденно шагая, она приблизилась к Гирину, и торжественно, на камеру, пожала ему руку.

— У вас гагаринская улыбка, мистер Гирин, — мягко сказала миссис президент на чистом русском языке, — и даже фамилии схожи.

— А у вас прекрасное произношение! — вздернул бровь кап-два.

— Разучила в бытность свою шпионом в Ленинграде! — со смешком молвила Синтия. Ее взгляд обрел пристальность. — Чувствуется, что вы не совсем доверяете нашей искренности, Иван…

— … Родионович.

— Иван Родионович, не обращайте внимания на прессу — это их работа, но, поверьте, я лично весьма и весьма признательна вам за поимку той «великолепной семерки»! Дело даже не в том, что возвращены ценности на десять миллиардов… Трое из тех семерых напрямую причастны к убийству моего мужа — и чудовищному аутодафе в нью-йоркском аэропорту.

Гирин сурово покачал головой.

— Электростула для них мало, — глуховато выговорил он.

— К сожалению, — криво усмехнулась Даунинг, — казнить можно лишь однажды. Но не будем о грустном и мерзком!

Обернувшись к брыластому офицеру, двумя руками державшему плоскую коробочку, президент ловко подхватила медаль.

— За мужество и отвагу, проявленные в бою, — громко заговорила она, — за существенный вклад в защиту национальных интересов Соединенных Штатов, мы вручаем капитану Гирину медаль «Серебряная звезда»!

Даунинг сноровисто прикрепляла награду к белому моряцкому мундиру, а фотокамеры неистовствовали — затворы трещали очередями, вспышки сливались в стробоскопическое мельтешение.

«Лишь бы Настенька гордилась!» — мелькнуло у Гирина, и отдал честь президенту США.

Суббота, 20 июля. Утро

Щелково-40, улица Колмогорова

Рита прошла на кухню, и сразу включила кофеварку — та заворчала, забулькала, зашипела… Пахучий напиток, выдавленный из зерен арабики, тонкой струйкой потек в стеклянный кофейничек.

«Пусть подогреется», — решила Гарина, и села у стола, запахнув халат. За окнами копилось летнее тепло, но дом хранил благую ночную прохладу.

Молодая женщина обожала эти утренние минуты недолгого покоя, когда можно побыть наедине с собой.

«Не выйдет», — улыбнулась она, заслышав легкий топоток.

Лея ворвалась на кухню, сияя от радости жизни.

— Привет, Рита! — зазвенело кругом.

— Привет!

Лея Михайловна с младых лет выучилась обходиться без родственных регалий. Зачем нужны все эти «тети» с «дядями», когда и так ясно, что Лида — это бабушка, а Инна — мама Васёнка?

— Иди ко мне.

Девочка охотно залезла на колени к «тете Рите», и любезно поинтересовалась:

— Я тебе точно не мешаю?

— Точно.

— А папа опять на работе?

— Да, Леечка, он у нас такой. Но на обед придет обязательно.

— Получается, — малышка задрала голову, — мы одни? Втроем во всем доме?

— М-м… — затруднилась Гарина. — Втроем?

— Ну, да! — расширились глазята. — Ты, я и Коша!

— А-а… Про кота-то я и забыла, — Рита обняла Лею, и осторожно, боязливо даже, спросила: — Сильно по маме скучаешь?

— Не-а! — мотнулись золотистые локоны. — Уже не скучаю! Папа сказал, что мама приедет через месяц. И теперь я ее жду!

Рита ощутила внутри обволакивающее ласковое тепло.

— Веришь папе? А почему?

— Рита, не говори, что не понимаешь! — Лея погрозила пальчиком. — Потому что папа никогда меня не обманывал… И потому что я его люблю. Очень, очень сильно! А папа любит меня. Только не так, как тебя или маму, а как Юлю. Я же чувствую!

— Да, — пробормотала Гарина, — твой папа тоже ощущает психосущность… Скажи, а меня ты тоже чувствуешь?

— Ага! Ты любишь папу, но не так сильно, как мама! — девочка тревожно глянула на женщину. — Ты не обиделась?

— Нет, Леечка… — вздохнула Рита. — Просто… Да так, мысли всякие…

— Какие, какие, какие? Ну, ска-ажи…

— Понимаешь… — неуверенно вытолкнула Гарина. — Мне иногда кажется, что твой папа любит нас меньше, чем мы его…

— Хитренькая такая! — возмутилась девочка. — Вы-то его одного любите, а ему надо вас двоих любить!

— А, ну да, — согласилась женщина, тая улыбку. — Несправедливо, м-м? Только почему — нас двоих? А Инна?

— А папа не любит Инну, — спокойно ответила Лея. — Он ее жалеет. Рит… — она глянула исподлобья, будто стыдясь своей пытливости. — А тебе разве плохо с папой?

— Да нет, конечно! — всполошилась Рита. — Что ты! Мне с ним хорошо, очень!

— И приятно?

— И приятно.

Лея успокоено кивнула.

— Когда я была маленькой… Я тогда проснулась от того, что мама громко стонала. Они обнимались с папой, голенькие, и я спросила: «Мамочка, тебе плохо?» А она ответила: «Мне очень, очень хорошо!» А я тогда, наверное, в самый первый раз почувствовала маму с папой — им взаправду было приятно… Я и тебя с ним видела! — хихикнула девочка. — Вон там, на диване у камина! И тебе тоже было очень, очень хорошо! — задумавшись, она сказала: — А Юли еще долго не будет?

— Месяц, наверное… — слегка растерянно выговорила Рита. — Она сейчас в гостях у бабушки Светы и дедушки Коли — это мои папа и мама.

— Везет Юльке… — вздохнула Лея. — У нее целых два деда! И еще две бабушки! А у меня только дед Филя и баба Лида… — она задумалась. — Выходит, мне теперь надо Лиду вдвое сильней любить! Одна же бабушка осталась… Ой, Рита! Совсем я тебя замучала! Пей скорее свой кофе!

— А ты со мной будешь? — улыбнулась Гарина.

— Со сгущенкой? — уточнила малышка.

— Ну, а как же!

— Ну, давай…

Рита быстренько достала полбатона из хлебницы. А из холодильника — сыр, масло, колбаску. И закрутилась, завертелась кофейная церемония…

Среда, 4 сентября. День

Москва, улица Автозаводская

Сегодня директорская «Волга» подъехала к заводоуправлению пораньше — вскоре пожалуют телевизионщики. И всё утро долой…

— Андрей Владимирович! — громко цокая каблучками, Жукова догнала секретарша. — Подпишите, пожалуйста!

— Что тут? — проворчал директор.

— Шинники опомнились! Шлют целый автопоезд резины!

— А-а… — Андрей подмахнул бумаги. — Аллочка, если будут спрашивать, я в сборочном.

— Хорошо, Андрей Владимирович!

Жуков поправил пиджак с флажком делегата на лацкане, размышляя о скоротечности жизни. Сначала октябрятская звездочка, потом пионерский значок, комсомольский, депутатский… Хм. Может, он потому и не расстается с делегатским значком, что он — последний?

Дюха поморщился. Что за мысли с утра? Ему всего тридцать восемь, он красивый, в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил!

— Андрей Владимирович! — заголосила главбух, выглядывая в окно. — Приехали!

— Кто? — недовольно задрал голову Жуков.

— Да эти… С Центрального телевидения! Или со Всеобщего Вещания? В общем, из Останкино! Или с Шаболовки?..

— Тьфу ты! Я и забыл… Где они?

— Да вон, идут!

По широкому проезду шагала большая и шумная толпа, качая микрофонами на штангах и баюкая телекамеры. Их вел воинственный режиссер в традиционной кожанке и кепке.

— Товарищ директор! — радостно закричал он. — Как договаривались!

Жуков смиренно вздохнул.

— Может, не в кабинете? — повел он рукой на корпуса. — А в цеху?

— Давайте! — обрадовался телевизионщик. — Минуточку… Олег, снимешь товарища директора шагающим к цеху!

— Понял, — с ленцой вытолкнул здоровенный оператор, пристраивая камеру на плечо.

— Танечка! Микрофон! Запись! — выдохнув, режиссер заговорил духоподъемным тоном: — Мы с вами находимся на территории производственного объединения «ЗиЛ». Все знают знаменитые «зиловские» машины — от мощных тягачей с вагонами-фурами на прицепе до микрогрузовиков! Элегантные автобусы, представительские лимузины, малолитражки — чего только не освоили трудящиеся «ЗиЛа»! Спросим об этом генерального директора ПО «ЗиЛ» Андрея Владимировича Жукова. Андрей Владимирович! Уже более пятнадцати лет «ЗиЛ» находится, так сказать, в свободном плавании — ваше предприятие само ищет смежников, само закупает ресурсы на товарно-сырьевых биржах Госснаба, само продает автомобили, в том числе, и за рубеж. Скажите, а что такое, по-вашему, социалистическая конкуренция?

Жуков пожал плечами, стараясь не выдать раздражения.

— Когда наше ПО слилось с «Ижавто», — внушительно начал он, — то завод АЗЛК не выдержал соперничества, поскольку за нами гораздо более высокая культура производства. Однако, хватило пяти или семи лет, чтобы АЗЛК, уже как подразделение «ЗиЛа», резко повысил качество продукции. То же самое произошло с заводами «КрАЗ» и «РАФ» — наши специалисты навели порядок на этих предприятиях, и дело пошло. То есть, мы не закрываем отстающие производства, и не выгоняем рабочих на улицу, а ищем причины плохой работы, делаем выводы и принимаем меры. Чувствуете разницу? И приведенные мной примеры характеризуют не только соцконкуренцию, но соцпредприимчивость. Прибыль любой ценой — это не наш метод. Кадры прежде всего!

Бойкий режиссер снова утонул в прямой речи — заливался соловьем, больше напоминая попугая, — а Дюха откровенно скучал, выслушивая хвалебные оды.

«Надо успеть заехать за Зиночкой, — перебирал он реально значимые задачи, — и свозить ее в ЦУМ… Тогда заодно и в „Детский мир“ заскочу — Гришка уже неделю канючит: купи, да купи ему конструктор… А вдруг инженером станет…»

— Спасибо, товарищ директор! — пробился прочувствованный голос телевизионщика. — Сюжет выйдет на следующей неделе. А можно нам пока цеха поснимать?

— Поснимайте, — ворчливо ответил Жуков.

Уф-ф! Дышать, и то легче стало. Повеселев, гендир бодро зашагал на работу.

Глава 15

Четверг, 19 сентября. День

Щелково-40, улица Колмогорова

Приятный голос Наташи, не терявший нежных обертонов даже по радику, долго ворковал, лаская мое ухо, но так и не передал главного — где и когда встречать «ведущего специалиста СП 'Нортроникс»?

Я вывел на экран компа расписание полетов, но на сегодня прямых рейсов из Тель-Авива вообще не было. И мне стало ясно — «ведьмочка» в своем репертуаре. Хочет устроить нам сюрприз.

Удивительное дело — Наташа пришлась ко двору всем в доме, даже ревнивице Юльке! Я сам давеча услыхал (случайно, совершенно не желая подслушивать!), как дочечка, нашептывая в радиофон, делилась с «Натой» совершенно секретной информацией — о ее переживаниях после первого поцелуя Антона…

Само собой, Алёхину я учинил допрос с пристрастием, и тот сознался, что коварная «Юлечка» обдурила его, прибавив себе три лишних года. Высокая, стройная брюнетка с точеной фигуркой (тут она в маму пошла) и выдающимся бюстом (а тут скорее в бабушку) кого угодно могла соблазнить! Правда, доча сама раскаялась и явилась с повинной.

Долго хлюпала носом, забравшись ко мне на колени, чтобы пуще разжалобить, и поклялась, что даже не думала о постели («Да ты что, папусечка⁈ Я даже целовалась в первый раз!»). Просто хотела «испытать на человеке» свою девичью силу и власть. Испытание прошло успешно…

Мы целый час просидели с ней молча, воздыхая по очереди, а думая об одном и том же. Моя Юлька, Юльчонок, Юлиус выросла…

…Прогоняя тревоги, вспугивая страхи, я укрылся на кухне и занял наблюдательный пост — на стуле перед окном. Отхлынувшие мысли накатили вновь.

…А Васёнок? Этот заносчивый технарь, этот сопливый хакер, который даже на папочку поглядывал свысока, с глубочайшим почтением относился к Наташе. Всегда с ней советовался, как с великим гуру! И не она ли промыла Ваське мозги, растолковав, что папочка отстал по уважительной причине — родитель совершенно забросил программирование, предпочтя вычтеху научный поиск?

А мамуля? Для нее же Наташка — родной человек! Да и с кем еще поговорить по душам, о своем, о женском, выбалтывая «бабьи» тайны?

Настю мама, огорчаясь и смущаясь, держит за простоватую домохозяйку. Рита представляется ей далекой и недоступной «звездой»…

Но как раз в отношении Ритки мамулька заблуждается. Именно «Лита Сегаль» стала лучшей Наташиной подругой! Сам не верил в подобную дружбу, пока не застал их за глубоко интимным занятием — обе, стыдливо хихикая и шушукаясь, обсуждали меня…

Маргаритка реально скучает по Наташе. А уж как переживала за нее все это лето! Недаром нервничает с самого утра… Вот, что она сейчас делает?

Я прислушался. Наверху густо гудел пылесос. Понятно… Третий раз за день начищает ковры! Хотя Юле погромыхивающая щетка не мешает ничуть…

Наша девятиклассница до сих пор не переоделась. Так и сидит в школьном платье, делает уроки — разложила учебники, открыла тетрадь… И отсутствующим взглядом смотрит в окно.

Даже Лея нервничает. Бродит, как неприкаянная. В холле подойдет к высокому узкому окошку, встанет на цыпочки, выглядывая… А на улице пусто. Коша таращится беспокойно на любимую хозяйку — девочка погладит его мимоходом, вздохнет…

— Пап… — Лея неслышно подошла и прильнула к моему плечу.

Я молча усадил ее к себе на колени. Ожидание перенести легче, чем тоску, но, истекая, оно становится мучительным…

— Ле-ея… — заворковал я с тяжеловесной нежностью. — Какое у тебя имя ласкательное… Так и хочется погладить, как киску!

Девочка захихикала, и притихла. Подняла лицо ко мне, сказала со вздохом:

— Утешаешь, да?

— Ага. Теперь твоя очередь.

Малышка привстала на коленки, и обняла меня за шею.

— Ты не переживай, папочка, — опалил ухо горячий шепот, — мама скоро приедет, вот увидишь!

Мое сердце заколотилось, как сигнальный колокольчик — рядом с калиткой остановилось светло-оливковое такси.

— Лея, — сказал я подсевшим голосом, — кажется, мама приехала…

Девочка сильно вздрогнула. Глянула за стекло — и тихонько захлопала в ладоши.

— Пап! — вытолкнула она голосом, сдавленным под шквалом ликования. — Пошли, встретим мамочку — и никому не скажем! Давай⁈

— Давай! — выдохнул я.

На втором этаже что-то упало, учебник или швабра, однако мы с Леей все равно опередили домочадцев. Выскочили на крыльцо, побежали по дорожке, взявшись за руки…

Наталья, нагруженная сумками, чемоданами и яркими пакетами, как раз тискалась в калитке. Увидев нас, она охнула, уронила всю свою кладь — и поймала, обняла, прижала к груди радостно верезжащую Лею.

— Леечка… Дочечка… — лепетала Наташа, плача и целуя свое чадо. — Мишечка…

Вот и мне перепало…

— Наташка! — я скупо чмокнул девушку в зареванную щеку.

— И-и-и! — это налетела Юля.

Блудной тете пришлось сначала отцепиться от Леи, прыскавшей смехом, чтобы обнять девушку. А тут и Рита подбежала, смешавшись, но Наташа первой бросилась к ней — и радостный девичий визг разнесся по всей улице…

Там же, позже

Измятую постель покинули вдвоем — сначала я встал, сладко потягиваясь, разминая тело после длинноты «слияния», а затем Наташа дурашливо перекатилась и поднялась, с удовольствием хватаясь за меня. Обнимаясь, посмеиваясь, мы прошлепали к окнам.

Сосны застили луну, цедя холодное сияние сквозь нахлесты ветвей, зато синие, серебрящиеся отсветы выявляли из тьмы смутные образы беседки, флигеля в соседнем дворе, а «Москвич», брошенный у ворот, отливал тусклыми бликами, словно волна ночного озера.

— Хорошо-то как… — поплыл умиротворенный шепоток.

— Угу, — велеречиво поддакнул я.

— Мне холодно! — капризно заявила подруга, и живо протиснулась между мной и подоконником. — Согрей!

Растянув рот в довольной улыбке, я притиснул Наташу со спины, и набрал полные ладони лакомой плоти — приподнял упругие груди, словно взвешивая их прелесть.

— А пошли вниз? Я закинул в камин целую охапку дубовых поленьев. Вряд ли они успели прогореть. Там сейчас тепло-о…

— Пошли, пошли!

Мы спустились по лестнице, и окунулись в облако нагретого воздуха. Размытые тени шатались по стенам и потолку, словно гоняясь за алыми отсветами.

— О-о… Хорошо как…

— Мерзляка…

— Ага, мерзляка! — подала жалобный голос Наташа. — Я ж всё лето жарилась в тропиках! Отвыкла от ваших зябких «северов»… Ух, ты! Даже диван гретый!

Мы уселись рядышком — я посередке, подруга с левого боку, поближе к огню. Полешкам еще гореть и гореть — их черные остовы с перебегавшей краснотой окутывались прозрачным пламенем, напуская сухого припёку. Хорошо…

— Миш, а где Инка?

— В Москве осталась. Она звонила утром, ныла, что не хочет портить нам вечер… — замявшись, я договорил: — Инку мучают кошмары. Ей часто снится, будто я исчезаю — рассыпаюсь в серую пыль. Мне удалось немного помочь, страшные сны не доставали Инну больше месяца. И вот, снова начали показ…

— Инночке надо помочь! — встревожилась Наташа. — Давай, съездим завтра? Ты когда вернешься?

— Мне с утра на Старую площадь.

— О, вообще хорошо! Съездим?

— Обязательно.

После недолгого молчания я услышал:

— Миш… А тебе не кажется, что Инна как бы предчувствует что-то?

— Что же?

— Помнишь, ты рассказывал мне, как перенесся сюда из иного пространства-времени? Помнишь? И как ты, уже после… м-м… «аутотрансплантации сознания», видел себя — оплывающего, распадающегося в серый прах? Ой, тебе, наверное, неприятно об этом вспоминать?

— Да ладно… — с добродушным ворчаньем обронил я, водя ладонью по гладкой девичьей ноге, горячей то ли от пламени камина, то ли от потаённого нутряного жару.

— Ми-иша… — хихикнула Наташа. — Ну, хва-атит…

— Это по инерции, — нашелся я.

— Нельзя так долго, — нежно увещевала подруга, — ты и так уже… Целых три раза!

— Разве? — я удивился безо всякого притворства.

— А с Ритой когда? — привели мне на ум.

— И правда… — мои пальцы, копируя озабоченного паучка, шаловливо пробежали по ложбинке между плотно сомкнутых ножек.

— Ты неисправим… — ласково укорила Наташа.

— Не то слово! — донесся насмешливый голос Риты, и жена гибко присела, грея меня справа. — Мне же скучно одной, наверное… — она прижалась теснее. — Я еще с лестницы услыхала ваш разговор. Знаешь, Миш, всё-всё, о чем ты рассказал тогда… Помнишь? Мы еще в десятом учились! Всё-всё в памяти осталось. Я впитывала твои слова, как промокашка — кляксы! А вот анализировать стала позже, гора-аздо позже. И, чем больше я думала о том, что ты звал небрежным словом «попадос», тем страннее и таинственнее он мне казался…

Благодушествуя, я обнял обеих девушек за плечи.

— Меня сильнее всего царапнула причина твоей переброски в прошлое, — вступила Наташа, мимолетно мазнув пальцами по моей руке. — Те девицы… Лена и Наташа, вполне могли быть сотрудницами Института Времени, но я никогда и ни за что не поверю, будто бы в «прекрасном далёко» затеяли столь глобальную операцию, типа спасения СССР через заброс твоего сознания в семьдесят четвертый год. Слишком уж макроскопичны изменения реальности, да и риск побочных эффектов огромен! Такое воздействие скорее на хронотерроризм тянет.

— А я всерьез рассматривала версию с Гомеостазисом Мироздания! — призналась Рита, и потерлась носом о мое плечо. — Вот, скажите, что в Мишином «попадосе» самое фантастическое? Перемещение во времени? Нет! Фантастичнее всего переброска Миши из «Гаммы» в «Альфу»! Получается, что у тех девиц либо ничего не получилось, ведь в гамма-пространстве СССР распался-таки, либо Рожкова с Томиной не люди, а сущности Мироздания, приводящие вселенную к равновесию!

— Эпично, — оценил я.

— Знаешь, Рит… — затянула Наташа, рукой дотягиваясь до моего колена. — Я ведь тоже думала о чем-то подобном… М-м… Ой, поздно уже!

— Выкладывай, выкладывай, давай! — велела Рита.

— Ну… Однажды я пришла к выводу, что… Рит, боюсь, ты обидишься!

— Говори! — цыкнула «главная жена», шлепая меня по бедру.

— Ну-у… — промямлила Наташа, — Я решила, что ты как раз противостоишь Мирозданию…

— Ого!

— Да… — упавшим голосом сказала Ивернева. — Твое предназначение — спасать Мишу. Ты для него… ну, как бы «темпоральный иммуносупрессор», что ли. Просто находясь рядом с Мишей и иногда прижимаясь к нему, ты не позволяешь иммунитету Мироздания его отторгнуть, как инородное тело. Ну, примерно, как мой организм отторгал геном Истли!

Зависла пауза.

Рита механически погладила мою ногу, и смущенно пробормотала:

— Спасибо, Наташ…

— Ты не обиделась? — облегченно воскликнула подруга.

— Да ты что! Такая версия… она как подарок…

— Девчонки, а вам не кажется, что вы все ко мне прижимаетесь? — важно спросил я.

— А, может, мы все боимся, что ты рассыпишься в пыль! — парировала Рита. — Особенно, Инка… Вы съездите к ней, ладно?

— Ну, конечно! — закивала Наташа, и притиснулась ко мне еще сильнее.

— Девчонки! — воззвал я. — Пойдемте спать уже!

— Пойдемте! — захихикали девчонки, и чмокнули меня в щеки. — Спокойной ночи!

Понедельник, 30 сентября. Вечер

Москва, улица Строителей

Сегодня мне исполнилось тридцать восемь.

Я усмехнулся, звякая расставляемой посудой — люблю играть с цифрами. Раньше всегда прибавлял свой «истинный» возраст к «тутошнему».

Перед самым моим «попадосом» я отметил шестьдесят первый день рождения, а месяц спустя меня поздравляли с шестнадцатилетием. Это было двадцать два года назад…

Иногда трудно бывает различить то, что происходило со мной в «прошлой» жизни, и в «текущей», данной во второй раз. Мозг хранит, как величайшую драгоценность, воспоминание о школьном выпускном. Не о том тусклом мероприятии в бытность мою дальневосточником, а о другом. О чудеснейшем свидании, когда я увез Риту в ночную степь, чтобы вместе встречать рассвет.

Поразительно…

Выставляешь напоказ свои онеры и регалии, а вздыхаешь вовсе не о приеме у короля Швеции, не о защите докторской! Подумаешь, диссер…

Ярче всего, крепче всего помнится та темная, теплая ночь в украинской степи — как залетный ветер, настоянный на диких травах, обвевал горячее тело; как в волшебном лунном свете танцевала нагая девушка — юная, счастливая, полная любви, надежд и веры в «прекрасное далёко»!

— Ми-иш! — в гостиную заглянула Рита в кокетливом передничке поверх вечернего платья, и напустила на себя грозный вид. — Ты куда пропал? Зову его, зову…

— Прости! — я покаянно приложил к груди пятерню. — Задумался!

— О ком это? — сощурилась жена, изображая ревнивое подозрение.

— Скорее, о чем… О нашем выпускном вечере.

Черные глаза девушки приобрели мечтательно выражение.

— Выпускная ночь… — вздохнула она, и пошла меня обнимать.

Я с удовольствием притиснул давнишнюю одноклассницу, вместе с которой учился жить двадцать лет кряду. Повел ладонью по гибкой спине, пальцами поиграл с замочком «молнии» на платье…

— Не вздумай, — невнятно сказала Рита, целуя меня в шею. — Скоро гости придут.

— А зачем ты меня звала тогда? — притворился я обиженным.

Девушка смешливо фыркнула.

— Инка звонила. Сказала, что придет с Васёнком и Маришкой. Так что… еще две тарелки на стол!

— Слушаюсь и повинуюсь.

— Слушается он… — мило заворчала Рита. — Ой, опять я Наташку не спросила! Вы Инку лечили хоть?

— Так точно! — бойко отчеканил я.

— И чем же?

— Любовью! И наложением рук.

— Поня-ятно… — с ехидцей затянула Маргаритка. — Разделение труда! Пока Наташка руками водила, ты наложницу пользовал…

— Да-с! — с достоинством сказал я. — Лечил-с!

Ритино лицо дрогнуло, и девушка прижалась крепче.

— Мишка… — прошептала она. — Если ты и вправду рассыпишься пылью, я… не смогу тогда. Умру сразу…

— Не вздумай, — затрудненно вымолвил я.

— А ты тогда не пропадай! Миш… — женский голос поигрывал от волнения. — Всё, о чём я тогда мечтала — там, в степи! — всё сбылось! Все мои желания исполнились… — Рита прыснула в ладошку. — Даже втройне!

В дверь зазвонили, мелодично, но настойчиво, и Рита бросилась открывать, бросив на ходу:

— Миш, тарелки!

— Есть!

Две гжельские тарелочки, синим по белому. Ложки, вилки, ножики… Салфетки. Бокалы, рюмки… Стаканы под мамин морс…

Я неодобрительно покачал головой. Как же легко и просто жилось первобытному! Выхватил из костра дымящийся окорочок, вгрызся крепкими зубами в полусырое мясо — и счастлив! Цивилизация лишь усложняет доставление удовольствия…

Я прислушался. Ложная тревога. Это Наташа пришла, Лею привела… А старшенькая где?

— Папусечка! — притек в уши нежный голосок. — С днем рождения!

Я обнял Юлю и подставил губы, почти не наклоняясь.

— Папочка!

А вот за поцелуем младшенькой пришлось нагнуться.

— Это тебе! — просияв, Лея гордо вручила мне белый лист картона с красочным портретом. Маленькая художница изобразила папу в той же манере, в какой древние египтяне рисовали фараонов.

Я был велик и грозен — скошенные, как у Пикассо, глаза с лучиками ресниц; руки загребущие, что тянулись прямо из шеи; огромный зубастый рот между алыми кругляшами румянца… А вокруг толпились мои женщины, ростом мне по колено — темненькие Рита с Юлей, светленькие Наташа, Инна и Лея.

— Похо-ож! — заценил папа. — Прямо, как вылитый!

— Сама рисовала! — похвасталась доча.

— Молодчинка! Дай я тебя еще разок…

Лея покладисто подставила губешки, я добросовестно чмокнул, и тут зазвонили по-настоящему. На правах виновного в творящемся торжестве, пошел открывать.

За порогом круглился Старос и стройнела мама. Вошли они по очереди.

— Happy birthday! — воскликнул Филипп Георгиевич, истово тряся мою руку.

— Поздравляю, сына! — улыбнулась мамулька, дотягиваясь до моих губ.

— Ну, это тебя впору поздравлять! — ухмыльнулся я.

— С чем? — мамины глаза распахнулись, переигрывая.

— А с защитой кандидатской! Думала, не узнаю?

— О-ёё, ёжечки ёё… — затянула женщина, рдея щеками. — Защитила, вот, на старости лет…

— Ма-ам… Статус бабушки — не приговор к дожитию, — с чувством выдал я, — а повод начать новую жизнь! Запиши, а то забудешь…

С криком «Деда Филя! Баба Лида!», в прихожую ворвалась Лея, и потащила родню с собой, бурно выражая симпатию и признательность.

А за дверью, дождавшись очереди, зазвонили опять… Следующие четверть часа я не покидал прихожей, встречая гостей, как заправский швейцар.

Пожаловать изволили простоватый Витька Корнеев с блистательной Ядвигой, и неловкий, как подросток, Алёхин. Назовешь ушастого, тонкогубого Антона красавцем — погрешишь против истины, но жило в этом младшем научном сотруднике некое странное обаяние, присущее страшненьким Челентано или Бельмондо. Явились Дюха с Тимошей. Зиночка — молодец. Даже родив третьего, не раздобрела. Ну, быть может, утонченная стройность девушки эволюционировала в статность молодой женщины, но все же есть на что посмотреть со вкусом.

Светланка пришла одна — большие очки в тонкой оправе очень шли ей, добавляя лицу строгое изящество. А Инна, с порога брызжа шалым очарованием, привела нашу неразлучную парочку — Васёнка и Маришу.

Телефон тоже названивал. Вайткус занемог, о чем и сообщил сиплым, простуженным голосом; Киврин, будучи не в ладах с Наташей, расстроенно бубнил: «Извини, старик… Приду один — она еще пуще обидится…» Аля Динавицер стесненно извинялась, причитая, и был слышен возмущенный голос Изи: «А чё я-то?»

Звонили наши бедненькие мамочки-одиночки — Лиза Пухова и Лена Браилова. Звонила Маша из гарнизона в далекой Приштине — майор Зенков служил в Южной группе войск СССР, гонял косоваров и пугал итальяшек. Даже Почтарь дозвонился с ДЛБ «Звезда»!

Куча деньрожденных посланий завалила электронную почту — от ее сиятельства Елены фон Ливен, от незабвенной «Роситы», от Наташи Фраинд, ныне Гавриловой, от президента Соединенных Штатов и других официальных лиц.

А затем меня зашли поздравить «друзья-однополчане» — Дима Харатьян с Наташей Гусевой, и Аня Самохина. Они честно выпили «штрафные» — и остались.

Разгулялась моя «днюха»!

* * *

Любопытный вечер заглядывал в окна, подсвечивая фарами машин со двора, а в квартире было весело, шумно и тесно — пары отплясывали в гостиной, в столовой, и даже в коридоре. Смех, гомон и топот гуляли по комнатам не хуже, чем в модном ресторанчике.

Старос, большой любитель гласности, лучился и сиял. Лично я люблю на празднестве сидеть, болтать по делу и без, изредка выпивать и вволю закусывать — дедовское прошлое влияет. Но приседать мне удавалось редко.

Наскоро глотнув коньячку в свою честь, я станцевал с Мариной Сильвой. Изгибистая, пылкая бразильяночка вилась в моих руках, отдаваясь зажигательной мелодии и прижимаясь всем телом, как будто тоже боялась, что я пропаду, пыля.

— Всё так классно, Мигел! — громко радовалась Маришка. — Так здорово! Мне всё-всё нравится — и предметы, и преподы! Ха-ха-ха! Я будто в сказке, только ведь быль! А еще… Мы с Базилиу хотим подать заявление в ЗАГС… Не сейчас, Мигел, в конце ноября! Чтобы свадьбу сыграть в канун Нового года. О-о, милый, милый Мигел! Я такая счастливая!

Финальный аккорд уплыл в тающем звоне струн, и рот обжегся кратким поцелуем.

— Obrigado, senhorita…

Я допил коньяк, словно остужая губы. Доел ма-аленькую порцию салатика. И отправился на поиски Риты — ее зовущее красное платье вспыхивало в коридоре…

Не вышло! Погрузневший Дюха, по старинной ди-джеевской привычке, врубил «Маяк-стерео» — и меня перехватила Самохина. Мы закружились, комната завертелась, дом зашатался…

— Представляешь? — оживленно тараторила Аня, то сплетая обе руки у меня на шее, то роняя жесты правой. — Наташка с Димой еще в мае расписались, а свадьбу сыграли аж в августе! Скромненькую такую! Родных зазвали, в кафе посидели — и махнули на Адриатику! Дубровник, Макарская ривьера, теплое море, фрукты-овощи…

Тут хихикающая Гусева с хихикающей Дворской увели у меня партнершу, и вскоре Самохина тоже захихикала. Троятся…

Описав круг, я вернулся к столу, плеснул «Арарата» — и чокнулся с абсолютно умиротворенным Старосом.

— Хорошо сидим! — ухмыльнулся я.

— Really! — лицо «деда Фили» перетянуло благодушной гримаской. — Слушай, а это правда, что к вам… я имею в виду, к Щелково, тянут эстакаду… для этих… тьфу, ты, слово такое… Ну, для поездов на магнитном подвесе? Для маглева!

— Правда, — засвидетельствовал я. — Эстакаду выставили, сейчас магниты укладывают. Хотят вообще все научные городки связать! Наша линия — северо-восточная, Королев — Щелково-40 — Черноголовка. Четыреста километров в час!

— Wow…

— Филипп Георгиевич… — вкрадчиво заговорил я. — А вы в курсе, что у нас, в «сороковнике», открывается опытное производство Центра НТТМ? Это я к тому, что… Почему бы СП «Нортроникс» тоже не прописать в Щелково-40?

Сощурившись, Старос шутливо погрозил мне мосластым пальцем.

— Хочешь, чтобы Наталья всегда рядом была?

— Да жалко же человека! — взвыл я в порыве милосердия. — Мотается целыми часами — из Зелика в Москву, с работы в садик… А в «сороковнике» всё рядом — и детсад, и школа, и работа…

— Хм… — гендиректор глубокомысленно наморщил лоб. — Надо подумать. Наливай!

Закусив половинкой чешской шпикачки, я снова пошел в народ. Алый сполох нигде не отсвечивал. Зато я приметил Свету — в модном вечернем платье с открытой спиной она задумчиво брела по коридору.

Естественно, я не преминул обнять близняшку, грея ладонь на теплом, изящном прогибе. Светлана вздрогнула, но, узнав нахала, приятно изогнула губы.

— Тебе идет, — сообщил я.

— Спасибо!

— Это не комплимент, просто твоя спина красивая такая, узкая и гладкая… — моя рука, как бы ненароком, прошлась до стройной шеи и вернулась к вырезу на пояснице.

Сосницкая засмеялась, поведя плечами.

— Знаешь, Миш, за что тебя девушки любят? Ты говоришь им чистую правду! Много, много правды! Гораздо больше, чем они готовы услышать!

— Такой уж я… — вздохнулось мне. — Правдолюбец! Свет, я тебе один умный вещь скажу, только ты не обижайся. Чего это так редко показываешься на горизонте?

— А-а! Я же в Ленинграде сейчас! — расширила глаза близняшка. За тонкими стеклами очков они стали и вовсе огромными. — Да-а! Полгода, как переехала. Сама Бехтерева пригласила, в Институт мозга, — похвасталась она. — О-о, Наталья Петровна — человек удивительный! Сколько раз ее ругали за «лженаучный» интерес к телепатии, контактному видению и прочим феноменам, а она набычится — и стоит на своем. Вы, говорит, лучше истину ищите, а не пороки!

— Поддерживаю и одобряю, — кивнул я. — Ну? И как ваши блестящие успехи? Выяснили хоть, из чего мы сделаны и что в нас тикает?

Светланка весело рассмеялась.

— Я на вас, Мишенька, кандидатскую защитила! На Наташке с Леечкой! Хоть и «под грифом». Тема закрытая… если по-русски, попроще: «Особенности внутриутробного развития ребенка с паранормальными способностями». Кстати, понятие «паранорм» предложила ввести Наталья Петровна — она была моим официальным оппонентом на защите…

— Паранорм… — произнес я, словно пробуя слово на вкус. — Звучит. Это такая особь Homo sapiens c… э-э… с чем-то там этаким… заковыристым…

— … С врожденной, генетически обусловленной активностью нескольких нейронных кластеров, — улыбнулась Светлана. — Кластеры образуют в мозгу виртуальную структуру — тот самый метакортекс. — Давний интерес зажегся огоньками в ее глазах. — Наблюдать Иверневу… Миша! Это было настолько захватывающе! Не знаю даже, с чем сравнить… С явленным чудом! Я, помню, установила с помощью томографа, что метакортекс плода становится активным примерно с тринадцатой недели, то есть одновременно с окончанием формирования основных отделов мозга. Активацию метакортекса плода Наташа ощущала как внутреннее приятное тепло — «будто что-то слегка грело изнутри». И я тогда достала через Контору медкарту Дворской… И что же? У Инны тоже были подобные ощущения! И тоже, начиная с тринадцатой недели!

— Здорово, — честно признался я, и начал подбивать близняшку: — Спроси мою маму тоже!

— Спрашивала! Говорит, что-то такое было.

— Именно что-то! — фыркнул я. — Не то сын, не то дочь… Оно! А весу в нем… на тринадцатой-то неделе… грамм пятьдесят, наверное?

— Даже меньше, — кивнула Света. — С мышь размером. И ты не мной, давай, а своей Наташкой восхищайся! Знаешь, как она мне помогла? Весь софт для томографа переписала, картинка стала раз в пять четче!

— А Наташка рассказывала, что вы как бы вдвоем…

— Именно, что как бы! — рассмеялась Сосницкая. — Нет, я честно указала, что улучшить софт мне помогла сама «пациентка Н.», но, всё равно… Это потом уже мы с ней на пару «обучали» новую базовую модель, тысячи МРТ-снимков перетаскали, пока не добились нормального разрешения, а иначе ведь не разглядишь ничего — у плода на тринадцатой неделе мозг реально с мышиный!

— Конгениально… — пробормотал я.

— Да-а… — кивнула Сосницкая, остывая помалу. — А если честно, Миш… Всё еще больше усложнилось и запуталось. Мы и раньше-то мало что понимали в когнитивных процессах, а сейчас…

— … Из-за этих паранормов, — подхватил я, — вообще ни бум-бум!

— Да, Мишенька! Да! — смешливо зафыркала Света. — Только меня это наше незнание расстраивает, а Бехтереву — радует. Знаешь, докуда уже спустилась когнитивистика? На квантовый уровень!

— Да ладно!

— Правда! Вполне возможно, что сознание — продукт квантовых колебаний в микротрубочках, основных компонентах клеточного «скелета» нейронов.

— Та-ак… — задумался я. — Это уже физика пошла. И еще какая… Квантовая запутанность в коре головного мозга! Конгениально… Так же можно интуицию объяснить! Пока там ЭВМ нудно считает и пересчитывает, у человека — бац! — озарение.

— Всё, да не всё… — длинно вздохнула Светлана. — Вон, энергия мозга у целителей есть, она дана нам в ощущениях, а вот зафиксировать ее, обнаружить психодинамическое поле — никак…

— Светочка, — заговорил я прочувствованно, — гравитоны еще дольше ищут! Просто не там рыщем, не теми приборами. Но все равно ж найдем!

— Спасибо, Мишенька! — кандидат медицинских наук чмокнула меня в уголок рта. — Оживил надежды!

Я проводил глазами близняшку, удалявшуюся к балкону. Света шагала, усиленно покачивая бедрами. Оглянулась на меня — и расцвела озорной улыбкой.

А мой путь лежал в столовую.

Гости малость угомонились, утолив в танцах жажду движения, и вернулись к угощенью, повели застольные разговоры — о мужчинах и женщинах, о спорте и политике, обо всем на свете.

Маленький диван в углу оккупировали шахматисты — перворазрядник Алёхин сражался с Леей. Юля присела на подлокотник, и болела за сестренку.

Поймав смущенный и озадаченный взгляд Антона, я только руками развел. А что тут скажешь? Леечка — моя гордость!

Садиться играть с нею в шахматы или в карты — дело рискованное. Малышка очень хорошо чувствует, когда её пытаются надуть или обхитрить — психосущность она ощущает на порядок сильней, чем я! Кроме того, у Леи не по годам развито логическое мышление, поэтому она играет в комбинаторные игры на равных с Юлиусом, хотя у той тоже ум не отстает от внешних данных.

Осмотревшись, и не обнаружив Риты, я вернулся в коридор, тут же попадая в ласковые руки Инны. Обняв за шею, она крепко поцеловала меня, а когда отняла губы, проговорила, жеманничая от смущения:

— Миш, спасибо тебе…

— За что? — бархатно осведомился я.

— За лечение! — хихикнула Хорошистка, кончиком косы щекоча мой нос.

Я вдохнул аромат золотистых прядей. Они пахли настоем любистры и лимоном.

— Инна… — моя речь потекла с надуманной торжественностью, как в плохих фильмах. — Ты для меня не только мать моего ребенка, но и девушка, в которую я когда-то влюбился. Что было, то было…

— Миш… — Инка приткнулась лицом к моей груди, и голос ее зазвучал глухо. — Я очень хочу быть с тобой! Очень! Ты только не бросай меня… Пожалуйста! И не исчезай…

— Я постараюсь, — кротко пообещал я, и заворчал: — Иди уж… Вон, тебя Мариша зовет!

— Она и тебя тоже! — Инна на глазах оживала, наливаясь прелестью — зарозовела гладкая кожа, заблестели глаза.

— Потом! Сначала Ритку найду.

— А ты на кухню загляни!

Я заглянул. На кухне засели обе Наташи, Ивернева и Гусева, моя мама и Рита.

— Вот ты где!

— Потерял? — мурлыкнула жена, вставая. — Чаю хочешь?

— С пирогом? — деловито уточнил я.

Мама хихикнула, а Рита ввела Гусеву в курс дела:

— Миша чай не пьет, он его ест!

— А иначе невкусно…

Мое неуклюжее оправдание затмилось женским смехом, а я, под хиханьки да хаханьки, увел «главную жену» в прихожку — единственное, пожалуй, место, которое пустовало.

Для начала я поцеловал Риту, долго не отнимая губ. Девушка потянулась ко мне, становясь мягкой-мягкой, закидывая руки за шею… Вот тут-то я и явил свое коварство — шепнул на маленькое ушко:

— А ты почему не сказала, что ушла из Госплана?

Черные глаза заметались.

— Я хотела… — пролепетала кандидат экономических наук. — Не успела просто… Я боялась!

— Чего, трусишка, зайка серенькая?

— Ну, что ты меня ругать будешь…

— Не дождешься.

Я притиснул Риту, гладя такую умную, такую знающую, такую глупенькую голову. Вроде, и брюнетка…

— Риточка, я очень рад, что ты, наконец-то, перестала метаться. Ну, невозможно делить финансовую аналитику с кино! Я же видел, как ты долго, очень долго выбирала, сомневалась, расстраивалась… Ну, вот и хватит. Сколько ж можно? Вон, снимайтесь с Инкой, пленяйте и коллекционируйте «Оскаров»!

— Мишка… — звезда экрана шмыгнула прелестным носиком. — Ты у меня такой… такой хороший!

— Как же тебе повезло со мной! — ухмыльнулся я.

— Да… — выдохнули нежные Ритины губы, и надолго закупорили мой рот.

* * *

В десятом часу наши ряды поредели. Ушли мама с Филом и коллеги, мои и Ритины. Утих гомон, смолкла музыка. В открытые форточки улетучивались ароматы женских духов и чесночных подливок. Даже немного грустно делалось, как наутро после новогоднего праздника.

Марина Сильва с Инной добросовестно перемывали посуду, а мы с Васёнком стаскивали на кухню опустошенные тарелки, замурзанные салатницы в майонезных разводах, тонкий фарфор с поцелуйными отпечатками губ и граненый хрусталь с винным последом.

Рита с Наташей и Юлиусом наводили порядок в шесть рук — шуршали веники, шмякали швабры. Родной коллектив.

И вот угас вой пылесоса, брякнула последняя тарелка, уложенная в резной буфет работы Мажореля.

— Может, чайку? — предложила Рита, снова снимая передничек.

— А давай! — энергично кивнул я, вытирая руки простеньким вафельным полотенцем. — Да, Мариш?

— Си! — вылетело из забывшейся девушки, и сразу: — Ой… Да!

— Ели, ели, да так и не доели… — разворчалась «главная жена», открывая холодильник. — Тут на всю неделю хватит, еще и останется… Мариш, я вам наложу жаркого в баночку — завтра разогреете, и поедите.

— Да не надо… — вспыхнула Марина Сильва.

— Надо! — твердо заявила Рита.

Обняв плюшевого кота, явилась Лея.

— Ну, что? — ухмыльнулся я. — Обыграла Антона?

— Ага! — хихикнула девочка. — Он даже расстроился немного…

— Ничего! — фыркнула Юля. — Ему полезно.

А Лея приблизилась к Марише, и ладошкой погладила ее по животу.

— У тебя будет маленький, да? — подняла малышка голову в невинном любопытстве.

Тишина зависла полнейшая.

Марина Сильва де Ваз Сетта Баккарин наливалась густым румянцем, а Василий Михайлович Гарин, уловив мой тяжелый взгляд, бледнел.

— Так вот почему ты не пила… — зловеще потянула Инна.

Я бы ни за что не выдержал девичьих слез, но Мариша не плакала.

— Вы только не ругайте Базилиу, — зачастила она, складывая ладони в умоляющем жесте, — он не виноват! Это всё я! Я сама разделась и легла к нему! И что Базилиу мог⁈

Теперь зарделся «Базилиу», а я медленно выдохнул. Кажется, безобразная сцена с мордобитием отменяется…

— Сколько недель уже? — почти спокойно спросил я.

— Че-четыре… — покаянно склонила голову Мариша. Опавшие кромешно-черные волосы скрыли половину лица.

Я должен был поступить именно так, как и поступил — шагнул к девушке, обнял ее, ощущая, как она дрожит, бедная…

Мариша доверчиво прильнула — в моем воображении мелькнул образ осыпающейся серой пыли.

* * *

Юля сама уложила Лею и, выглянув в коридор, громким шепотом пожелала всем спокойной ночи.

— Спокойной… — довеяло в ответ.

Тихо закрылась створка в гостиную. За рифлеными стеклами погас свет.

Я заодно притворил дверь на кухню. Подсел к моим грациям, и забрюзжал:

— Никто не помнит, когда у Мариши день рождения?

— Где-то в июне… — задумалась Инна. — Второго июня, кажется. А зачем тебе?

— Да так, просто… Я дону Фернандо обещал, что его дочь не родит в семнадцать.

Подружки засмеялись, прикрываясь ладошками.

— Ну, да, — хихикнула Наташа. — Когда Маришку выпишут из роддома, ей как раз восемнадцать исполнится!

— Только бы не улетела рожать в свою Бразилию… — беспокойно заерзала Рита.

— Никуда я ее не отпущу, ни в какую Бразилию, — твердо пообещала Дворская. — Запру, как самая стервозная свекровь. Све-кровь… Это сокращенно, наверное, от «свернуть кровь»!

— А с паспортом у Маришки всё нормально будет? — снова растревожилась «главная жена».

— У нее пока что вид на жительство, — сказал я со значением. — Выйдет замуж за Васёнка — получит гражданство. Сразу куча проблем долой…

— Ты так зверски на него смотрел… — хихикнула Инна, прикрывая рот обратной стороной ладони.

— Я думала — всё! — фыркнула Рита. — Пипец котенку, как Юлька выражается…

— Ну, не убил же… — заворчал я. — Вот что, милые мои…

— Что, миленький наш? — ясно улыбнулась Наташа.

— Давайте… — мне удалось сосредоточиться со второй попытки. — Давайте квартиру на Малой Бронной оставим молодым. А вы переезжайте к нам.

— Сюда? — растерянно вскинулись Наташины бровки.

— Да нет, в Щелково.

— Правильно! — обрадовалась Рита. — У нас в доме восемь комнат — это, не считая мансарды!

— Ой, как здорово! — восхитилась Инна.

— Временно? — пролепетала Наташа.

— Да нет! — воскликнула Маргаритка. — Насовсем!

— Смотри, Наташ, — навалился я на стол. — Там садик рядом, места есть, узнавал уже… а скоро Лее в школу. И я еще Старосу идейку подкинул — пусть, говорю, «Нортроникс» пропишется в «сороковнике»! Ты не в курсе, но сейчас наш некогда закрытый город как бы наполовину приоткрывается. Институт Времени перевели в особо секретные объекты, а тот его корпус, что занимался сопредельными пространствами, вообще заблокировали наглухо. Даже мне, директору, чтобы пройти туда, нужно спецпропуск выписывать! Зато на остальную территорию — вход свободный! По предъявлению паспорта.

— Ну, я не знаю… — промямлила Ивернева, озираясь неловко и растерянно.

— Наташа… — мягко надавил я.

Девушка покраснела и опустила глаза.

— Я согласна…

Рита расчувствовалась, и отвернулась — бережно промокнуть глаза, чтобы не потекла тушь.

— Ну, всё, товарищи женщины! — закруглился я. — Пора баиньки, а то завтра рано вставать!

Словно подводя черту, одиннадцать раз гнусаво прокуковали часы.

Глава 16

Четверг, 10 октября. Утро

Москва, Старая площадь

Вчера я рано ушел из института, и долго бродил — по проспекту, бездельно заглядывая в магазины, по парку, шурша опавшими листьями и вдыхая подступающую прель. Я медленно успокаивался, приходя в зыбкое равновесие.

Меня потряс наш эксперимент.

Мы что сделали? Разобрали все три новых тахионных установки, сняли с них эмиттеры и навесили на запасную хронокамеру со склада, изрядно поломав головы над схемой когеренции — теперь в образец, как в мишень, били три сверхсветовых импульса залпом.

Фейнберг с Боуэрсом убеждали нас дуэтом, что когерентное излучение тахионов — чушь и ересь, а мы взяли и сделали!

Теоретически выходило, что сверхмощный импульс способен как бы «проколоть» псевдовремя, таинственную, странную сущность — и забросить мишень на десять, на двадцать лет в прошлое или в будущее! Вот я и предложил метод когерентной пульсации — названьице корявое, но емкое.

Осторожничая, мы увлеченно исследовали зону «прокола», буквально с игольное ушко. Собрали на коленке детектор, улавливали джет, цедивший хронокорпускулы, и радовались как дети. Затем осмелели, и поставили робкий опыт — забросили на минутную дистанцию в будущее мишень — потертый медный пятачок. Через «прокол», через дыру в псевдовремени — «полынью на реке Хронос», как пышно выразился Корнеев.

Киврин первым заметил странное явление, обозначив его «эффектом релокации». Опытовая мишень, как лежала в точке пересечения тахионных пучков, так и должна была там лежать, а она почему-то оказывалась в другом месте, порой и вовсе за пределами хронокамеры.

Неделю мы разгадывали эту загадку, пока не пришли к единому мнению — виной всему искривление псевдовремени. И нелинейность тем сильнее, чем больше дистанция заброса.

Переместил мишень на десять лет назад? Ищи ее в радиусе девяноста восьми километров! На двадцать лет? От нуля до трехсот кэмэ! Время с пространством чудили, как могли.

Еще неделю мы истратили на то, чтобы побороть неопределенность — и научиться фиксировать точку релокации. Начинали с часовой дистанции, делясь на две группы — «дежурные» запускали установку, а «наблюдатели» выезжали на институтском «уазике» к знакомой полянке на окраине научного городка, в тот самый лесок, где частенько горели костры пикничков, да посиделок «на природе». Расставляли приборы на почтительном расстоянии — и любовались, как переливается энергосфера, зависая над травой, как снуют по ней голубоватые молнийки разрядов. Затем полупрозрачный пузырь, подпитанный темпоральной эманацией, угасал и таял, а нам оставалось подобрать еще тепленькую мишень, да с победой возвернуться в лабораторию.

Вчера же мы отъехали почти за сотню километров, на юго-восток области, ближе к Шатуре — по информации, подкинутой Ромуальдычем, там, в лесополосе, находился старый каменный бункер. Проще говоря, подвал.

Лесополосу высадили в пятидесятых, а в войну тамошнюю лужайку занимал пересыльный пункт — с бараками для новобранцев, столовой, госпиталем. Как и положено, при лазарете имелся морг — тот самый бункер.

Лет двенадцать назад вход в мрачное подземелье заложили кирпичом — прочность сводов вызывала сомнения. Вайткус лично съездил туда, проверил и доложил: «Еттот бункер на месте, не тронут!»

Я кивнул, сделал глубокий вдох, медленно выдохнул — и велел Киврину рассчитать релокацию так, чтобы мишень — юбилейный рубль, выпущенный в честь пятидесятой годовщины Победы — оказался внутри замурованного подвала… Десять лет тому назад.

Помню, как я глядел на установку и вчуже поражался ее избыточной сложности — хронокамера еле виднелась под вязками кабелей; ее усыпали, как булочку семена кунжута, круглые и квадратные коробочки, начиненные микросхемами; обвивали серебрящиеся инеем трубки с текучим гелием, а из плотно затканной паутины проводов выглядывали детекторы частиц, окружая зону «прокола»… Ужас и восторг!

Разумеется, наша инициатива грубо нарушала грозное предписание, категорически запрещавшее локальные перемещения в прошлое. А мы потихоньку…

…«Уазик» и гражданская версия «Тигра» подкатили к самой лесополосе. Дождей не было с лета, и колеса размалывали в пыль глинистую колею. Сушь… Глушь… Тишь…

— Ломики в руки, — скомандовал я подсевшим голосом, — и за мной!

— Етта… — выдохнул Вайткус, слезая с водительского сиденья. — Я тоже с вами! Буду свидетелем…

Не знаю уж, видел ли кто со стороны чокнутых туристов, пробиравшихся к опушке с ломами и кувалдами в руках, а только нам было не до смеха. Нервничал даже Ромуальдыч…

С шумом и треском мы продрались через подлесок. За прошедшие годы лужайка с бывшим моргом заросла деревцами в рост человека. Природа вела агрессивную реконкисту, захватывая жизненное пространство, отобранное самозваными «царями».

— Здесь колхозные коровники неподалеку, — вполголоса говорил Вайткус, боком тискаясь сквозь колючие заросли малины, — а ребятишки играли тут в «войнушку». Вот председатель и упросил меня, да Кузьмича, печника местного, заделать вход. Во избежание…

— Где вас только не носило, Арсений Ромуальдович… — пропыхтел Корнеев, локтями отводя шипастые плети.

— Етто да! — гордо хмыкнул Вайткус.

— Не тронута, вроде, — вымолвил Киврин, пошлепав по красной кирпичной стенке, неряшливо прослоенной серым раствором. — Ну, что? Долбим?

— Долбим!

Постарались Ромуальдыч с Кузьмичем на славу — мы вспотели, колотя по кладке тяжелыми ломами, да охаживая ее кувалдами, но вот поддался один кирпич, за ним другой, третий… И пролом пустил нас внутрь.

Долго искать не пришлось — юбилейный рубль отразил слабый свет фонарика с сырого пола.

— Етта… — глухо сказал Ромуальдыч. — Тот самый… Ишь, потускнел совсем…

Бледный Володька поднял взгляд, критически осмотрев потолок, и мотнул головой:

— Давайте на воздух, а то тут всё на честном слове держится…

Мы выбрались, и я медленно проговорил, обводя взглядом товарищей:

— Ничего и никому!

— Да понятно… — проворчал Киврин, хмуро отряхивая ладони.

— А, девчонки все равно узнают! — отмахнулся Витёк.

— Етта… — разлепил губы Вайткус. — Девчонки наши — народ проверенный, болтать не станут. А вот на самый верх доложить все равно придется! — он усмехнулся. — Понимаю, Миша, что не хочется, но… Надо!

— С ума сойти! — вымолвил Корнеев, тараща глаза. — Что же это выходит? Это же настоящая машина времени получается!

— Дошло, наконец… — заворчал Володя.

— На двадцать, на тридцать лет в прошлое… — бормотал Витька, ежась, будто в ознобе.

— Или на сорок четыре года, — вытолкнул Ромуальдыч, и пристально глянул мне в глаза…

— … Миша! — оклик Марчука вывел зама из задумчивости. — А бумаги по награждению Иверневой у вас?

— Да, Гурий Иваныч, — мигом встрепенулся я. — Вот, возьмите. Всё проверил, а уж как оформить…

— Офо-ормим! — махнул рукой секретарь ЦК. — Сейчас порядку больше стало — одна на всех де сиянс академия! А то, как вспомню… Мать честная… Отдельно Академия медицинских наук, отдельно — педагогических, отдельно ВАСХНиЛ, и еще целая куча республиканских академий!

— И все делят бюджетный пирог, — поддакнул я.

— Так именно! — воскликнул Марчук с застарелым возмущением. — Каждому дай, а как реализовать межотраслевые проекты? А никак! Раздрай и полный организационный бардак… Ага… — он откопал представление о награждении, поданное Старосом в АН СССР. — А-а, вон оно что! Вы извините, Миша, я как-то нехорошо подумал о вас, решил, что Ивернева — ваша протеже…

— Да можно и так сказать, — усмехнулся я. — Просто, понимаете, несправедливо как-то! Наташа числится в инженерах, хотя давно заслужила научную степень, и я даже не знаю, в чем она преуспела больше — в искусстве математика или в мастерстве прикладника. А уж медаль Софьи Ковалевской она точно заработала! Вы ознакомьтесь…

— Хм… — президент Академии наук вчитался: — «Модели спекулятивной визуализации объектов»… Ладно, ознакомлюсь… Если что, Миша, буду у себя.

— Хорошо, Гурий Иванович, — дисциплинированно ответил я, глазами проводив шефа, и потер руки в предвкушении.

Хотелось бы мне посмотреть на лицо Марчука, когда он ознакомится с Наташиными математическими изысками. Чего стоит одна лишь универсальная теорема аппроксимации! А вычислительные графы с прямыми и обратными потоками вычислений? Чистейшей цифири чистейший образец!

Если сравнивать нас с Наташей, то и для нее, и для меня математика — инструмент, вроде карандаша. Вот только у М. Гарина выходит грамотный чертеж, а у Н. Иверневой — гениальный рисунок…

«Ничего… — подумал я. — Президент АН СССР, вообще-то, доктор физмат наук. Может, и не светило, вроде Колмогорова, но дядька серьезный, и весьма проницательный. Ознакомится и проникнется…»

* * *

Телефон зазвонил минут через двадцать, и я ухмыльнулся, гадая, тот ли абонент дышит в трубку.

— Слушаю, Гурий Иванович!

— Миша… — закряхтел Марчук на другом конце провода. — Вы, вообще, слышали про «спекулятивную визуализацию»? И… как оно… хм… на практике?

— Гурий Иванович, лучше один раз увидеть! — торжественно провозгласил я. — Зайдите, пожалуйста, у меня на компе как раз есть софт с нужным модулем.

— Иду! — толкнулось в трубке.

— Инте-инте-интерес… — забубнил я, роясь в бумагах. — Выходи на букву «Н»…

Где-то тут у меня… А, вот она! Японская открытка с раскосой девахой невесть как попала на мой стол, но пригодилась же.

Покажем фокус-покус секретарю ЦК, президенту Академии наук, и прочая, и прочая, и прочая…

Марчук вошел, смущенно покашливая.

— Смотрите, Гурий Иванович!

Жестом иллюзиониста я взял ножницы, и разрезал открытку пополам. Затем одну половинку отсканировал, загрузил в «Ампарикс-Фото», кликнул опцию «Outdrawing»…

Наташкина программа дорисовала японской звездульке пол-лица, «як так и було».

— Ага-а… — затянул Марчук. Развернулся, и грузно пошагал к двери, торопливо обронив на пороге: — Спасибо, Миша… Буду у себя!

«Фокус удался!» — удоволенно подумал я.

Там же, позже

Вернувшись в свой кабинет, Гурий Иванович задумчиво походил, меряя шагами дорожку от двери до окна, пока не остановился, опершись о подоконник.

Премия Софьи Ковалевской — одна из высших наград советской Академии. Ее присуждают не каждый год, и только за действительно выдающиеся достижения в точных науках.

Последний раз премию вручали Ольге Ладыженской в девяносто втором, за цикл работ «Аттракторы для полугрупп и эволюционных уравнений».

«Спекулятивная визуализация»… — вспомнилось Марчуку. — Ну, это вершки… А корешки-то какие! Великолепнейшая же математика!'

Развернувшись, он направился к столу, и снова замер. Помнится, они с Бехтеревой обсуждали тему компьютерной эмуляции когнитивных процессов… Так вот же он, эмулятор, в «Моделях спекулятивной визуализации объектов»! А это что? «Улучшение качества визуализаций МРТ»…

«Великолепнейшие вершки!»

Кивая своим мыслям, секретарь ЦК набрал короткий номер зама.

— Ми-иша… — нетерпеливо загнусавил он. — Ми-иша-а…

Гулкий гудок пресекся под напором бойкого голоса:

— Да, Гурий Иванович?

— Миша… — Марчук прочистил горло. — У меня к вам будет большая просьба… Отправьте, пожалуйста, копию материалов нашей претендентки в Ленинград, Бехтеревой.

— Наталье Петровне? Бу-сде!

Улыбаясь, академик вернулся за стол. Полюбовался фото красотки-соискательницы — и махом завизировал представление.

Вторник, 22 октября. День

Москва, Ленинские горы

В Мраморном фойе Актового зала МГУ, рядом с бронзовым бюстом Менделеева, ректор велел выставить огромный плоский телевизор, вещавший последние новости.

Как раз шла хроника — строгие женщины в синих костюмах, напоминавшие пожилых стюардесс, ловко подсчитывали сложенные вдвое листочки, что бумажными волнами лились из прозрачных урн для голосования.

— В Центральной избирательной комиссии подсчитано около девяноста пяти процентов бюллетеней, — густым баритоном сообщил диктор. — По предварительным подсчетам, во втором туре президентских выборов победу одержал секретарь ЦК КПСС, член Политбюро ЦК КПСС Григорий Васильевич Романов, набравший вдвое больше голосов, чем его соперник — член Академии наук СССР, член Политбюро ЦК КПСС Евгений Максимович Примаков. Евгений Максимович первым поздравил товарища Романова…

— А я помню, — грустно вздохнула Наташа, — как мама всё кляла Романова… Говорила, что он Райкина из Ленинграда вытурил…

Я легонько обнял ее за плечи.

— Пойдем…

— Боишься, что наши места займут? — нервно хихикнула девушка.

— Да кто ж их знает, профессоров этих… Вон, как на тебя зыркают!

— Ревнуешь?

— Понимаю! — хмыкнул я. — Сам бы зыркал на их месте…

Мы вошли в пышный Актовый зал, обрамленный мраморными колоннами. Приспущенные золотистые шторы и богатые люстры придавали залу дворцовое великолепие.

«Чертог сиял…»

Я усадил Наташу в первом ряду, и скромно притулился рядом. Мы успели вовремя, не угодив в сутолоку — приглашенные повалили в зал, живо обсуждая нового президента СССР.

— Ты только не уходи, ладно? — забеспокоилась подруга. — А то мне одной страшно…

— Не бойся, профессора только на лицо ужасные, а внутри они добрые.

— Тебе всё шуточки… — жалобным голосом проговорила девушка. — А я до сих пор не верю, что всё это по правде!

— Наташ… — я взял в ладони ее руку. — Думаешь, многие из тех, кто сейчас рассаживается, могут сравниться с тобой по сумме достижений? Уверяю тебя, нет! Ты здесь не бедная родственница, смеху ради зазванная на великосветский бал, а ровня всем тем, кто будет на тебя пялиться.

— А тебе это не дает покоя? Хи-хи…

Я довольно улыбнулся — успокоил, кажется. Поднял дух…

Заскрипели кресла. Рядом с нами уселись двое академиков — осанистый математик Красовский с Урала и грузноватый Янин, раскопавший подлинную, житейскую историю Господина Великого Новгорода. Оба то и дело косились на мою спутницу. Так уж повелось, что женщина в науке — редкая гостья.

Черные короба громкоговорителей дрогнули фанфарной музыкой, и «раздача слонов» приблизилась вплотную — на сцену взошел благообразный Марчук в строгой черной тройке. Ропот, гулявший по залу, затих.

— Уважаемые товарищи! — разнесся усиленный голос Гурия Ивановича. — Завершились выборы президента нашей страны. Разрешите от вашего имени поздравить товарища Романова с победой, и… — добродушно кивая, он переждал аплодисменты. — … И открыть наше с вами торжественное собрание! Обсудив с товарищами, мы решили в этот знаменательный день объединить присуждения сразу нескольких наград Академии наук. Я думаю, не стоит долго и подробно излагать суть открытий, совершенных виновниками сегодняшнего торжества. Наверняка, обсуждение достигнутого ими уже начато присутствующими… Оно продолжится и в фойе, и в банкетном зале!

По рядам прошелестел вежливый смех, подтверждая догадку президента Академии наук.

— Итак… Красовский Николай Николаевич!

Наш сосед рывком поднялся, направляясь к сцене, а Гурий Иванович мажорно зачитал:

— Награждается Большой золотой медалью имени Ломоносова — за выдающиеся достижения в области математической теории управления и теории дифференциальных игр!

Зал благосклонно захлопал уральцу, а тот, поймав обворожительную Наташину улыбку, посланную ему, покраснел от удовольствия.

— Янин, Валентин Лаврентьевич!

Второй наш сосед, поправляя толстые очки, суетливо взобрался на сцену.

— Награждается Большой золотой медалью имени Ломоносова — за выдающийся вклад в изучение истории, культуры и письменности Древней Руси!

Хлопая, «Златовласка» пришатнулась ко мне.

— Это он берестяные грамоты откопал?

— Он!

— Здо-орово!

Вот и для историка и археолога блеск награды поблек в ослепительной девичьей улыбке…

— Нефёдов, Олег Матвеевич! Награждается золотой медалью имени Менделеева — за цикл работ по химии карбенов и малых циклов!

Нефёдов спустился в зал… Я напрягся, а Марчук приосанился.

— Иверневой, Наталье Мстиславовне вручается премия имени Софьи Ковалевской — за выдающиеся результаты в области математики, а также за цикл работ «Модели спекулятивной визуализации объектов»!

Академик с чувством проговаривал, а лауреатка медленно вставала. Кровь отлила от Наташиного лица, но бледность лишь придала ее красоте еще больше утонченности. На девушку пал некий отблеск самоотверженности, сурового научного подвижничества, вот только с модельной внешностью он приятно контрастировал — когда прехорошенькая соискательница поднималась по ступеням, весь зал будто выполнил команду: «Не дышать!»

Медоточиво улыбаясь, Гурий Иванович вручил Наташе диплом и медаль из коринфской бронзы. Занятно, что мужчинам он жал руку, а вот девушку облапил и чмокнул в тугую щечку… Да и кто бы на его месте устоял?

Зато уж хлопали академики и член-корреспонденты от души, а каким блаженством, нездешним, неземным, сияла девушка!

Пробил Наташин звездный час…

* * *

Моя милая спутница мало что соображала, витая в облаках седьмого неба, и я под руку вывел ее в фойе. К нам тотчас же протолкалась пожилая, весьма подвижная дама с тяжеловатой, но шустрой походкой, зачехленная в темное платье.

С небрежной любезностью кивнув мне, она энергично поздоровалась с Наташей, и отрекомендовалась:

— Меня зовут Наталья Петровна, я заведую ленинградским Институтом мозга, — оглядев красивую медалистку, Бехтерева широко улыбнулась: — Так вот ты какая — «пациентка Н.»!

«Златовласка», еще не отошедшая от триумфа, смутилась.

— Румянец тебе тоже идет, милочка, — снисходительно проворчала академик. — С удовольствием ознакомилась с твоими работами. Особенно меня впечатлило «Улучшение визуализации МРТ»! Хоть я почти ничего не поняла, но и того, что дошло, хватило. Вот ты, например, используешь в своих программах так называемый «механизм обратного распространения ошибки». Но ведь распознавание огрехов в живом мозге происходит точно по такому же принципу! — уловив состояние Иверневой, она увела тему разговора в дебри нейрофизиологии. — Думаю, твоя математика, недоступная для меня, и то, что ты зовешь «железом», помогут разобраться со многими тайнами и парадоксами высшей нервной деятельности. Вот тебе пример: в течении всей жизни только десятая часть нейронов реально задействована в мозге среднего взрослого человека; у людей одарённых и гениальных — процент побольше, но незначительно. Остальные же нервные клетки состоят как-бы в «холодном резерве». И никто этого пока объяснить не может!

Ивернева ответила неуверенно, но сходу:

— Наталья Петровна… А может, это чисто биоэнергетическое ограничение? Ведь мозг человека потребляет около двадцати процентов всей энергии организма, а масса мозга — всего два процента массы тела. Ещё пару-тройку процентов потребления выжать возможно, а дальше мозг, наверное, будет просто перегреваться — произойдёт что-то типа теплового удара, а затем — денатурация нейронов и смерть.

Бехтерева выслушала Наташу, затем внимательно-изучающе глянула на неё.

— Знаешь, милочка, — протянула она, — на статью ты уже себе сейчас наговорила!

«Златовласка» сразу-то и не поняла шутку великой нейрофизиологини.

— Всё, что ты сейчас рассказала, — палец Натальи Петровны ткнулся Иверневой в грудь, — срочно изложи письменно, пока не забыла! Приложи какой-нибудь математический расчет, пару формул поумнее, и приезжай ко мне на денёк в Ленинград! Мы оформим твою идею, как статью, и я протолкну её в «Журнал высшей нервной деятельности»! — она вскинула ладонь, величаво отвергая девичий лепет. — Да-да, я в курсе, что ты училась на факультете вычислительной математики и кибернетики, но согласись, что наш мозг пока что лучший вычислитель, чем всё ваше «железо»!

— Наталья Петровна, — вмешался я, — сам имел отношение к вычтеху, пока Наташа меня не затмила…

— Ми-иша! — укоризненно затянула подруга.

— Не спорь с фактами, — бегло улыбнулся я. — Так вот, могу заверить вас, как профессионал — то, что творит Наталья, имеет самое прямое отношение к созданию искусственного интеллекта.

— О! — торжествующе вскинула палец Бехтерева. — А посему, милочка, не задерживайся со статьей! Жду!

Она развернулась, и ушла, тут же смешавшись с гомонящей ученой толпой.

— Поняла, милочка? — сказал я, посмеиваясь. — Будем тянуть тебя на степень!

— На какую? — в глазах напротив плескалась прозрачная голубизна непонимания.

— Ученую! Кандидата физико-математических, как минимум. А степень тебе присудят «по совокупности работ»! — обняв на секундочку растерянную и счастливую Наташу, я предложил с улыбкой: — Пошли?

— К-куда?

— Обмоем твою медаль!

Вместо эпилога

Суббота, 7 февраля 1998 года. Полдень

Щелково-40, улица Колмогорова

Наташка упорно ползла ко мне, суча ножками и шлепая ручонками по ковру. Голубая маечка с принтом подсолнухов и белые трусики-подгузники очень шли маленькой брюнеточке.

— Иди, иди сюда… — приманивал я.

Беззубо улыбаясь, Натаха радостно взвизгнула, и добралась до моей ноги. Цепляясь за нее, плюхнулась на попу. Я усадил малышку к себе на колени — она залепетала нечто непереводимое, сосредоточенно хлопая ладошками по моей пятерне.

— Совсем мамочку не любит! — с притворным огорчением затянула Марина Сильва. — Всё к деду рвется!

Инка, вышедшая из ванной с тюрбаном из полотенца, хихикнула, кутаясь в махровый халат.

— А дед Миша всегда девочек любил! Малышек — двухсотмесячных, и постарше!

— Почему это? — оспорил я. — Младший состав тоже люблю! Если хорошенькие. Вон, какая красотка! Да, Натаха? Вся в маму!

Мариша заулыбалась.

— А чё я сразу? — послышался обиженный голос с галереи. — Чуть что, сразу — Лея, Лея…

Надутая первоклашка с нарошным топотом спустилась по лестнице. Дежа-вю…

Юлька тоже любила перебирать ступеньки необутой, в одних колготках. И школьное платьице на ней такое же было, и лямка передничка падала с плеча, и горела на груди октябрятская звездочка…

Лея подбежала, села с размаху на диван, ко мне поближе. Она никогда не жаловалась, не ныла, требуя применить репрессии к обидчикам. Сильная натура.

Я погладил золотистые локоны, и девочка прижалась к моему боку. Вздохнула тяжко. Наташка с подозрением глянула на конкурентку, но гневно отпихивать, что с нею бывало, не стала.

— Как успехи в школе? — задал я дежурный вопрос.

— Да так… — вяло ответила Лея. — Все какие-то тупые! Даже писать толком не могут, а читают по слогам… Да ну их!

— Зато ты сразу стала лучшей ученицей в классе!

— Ну, да, вообще-то…

Мариша не выдержала — встала, и пересела к нам. Мелкая милостиво дозволила ей погладить свои черные прядки. А я с удовольствием следил за выражением лица девушки — Марина-Сильва Фернандовна оказалась хорошей мамой, даже слишком. Хотела академку взять, чтобы с дитём возиться, но мы ее отговорили — нянек в доме хватало.

— Натали-ишка… — нежно ворковала мамочка. — Чернушечка ты моя…

— Миш, — Инка сняла полотенце, рассыпая волосы по плечам, — не знаешь, где Рита?

— На студию умотала, — ответил я, делая «козу» Наташке. Та выдала восторженный завизг.

— Так вы не кормленные! — подхватилась Дворская. — Макарошек сварить?

Я подумал.

— Давай. В меню еще котлеты вчерашние…

— Я быстро!

Инна скрылась на кухне, а сверху донесся зов Наташи-большой:

— Ми-иша!

— Иду! — отозвался я, и пересадил Наташу-маленькую к Маришке. Девочка не протестовала — она сосредоточенно глодала замусоленного зайца и лупала черными глазенками.

Тихое семейное счастье. Так это, кажется, называется…

Поднявшись наверх, я сначала заглянул к Юле. Девушка, зябко кутаясь в коротенький халатик, сидела на кровати и смотрела в окно, задумчиво накручивая волосы на палец.

— Маленьких обижаем? — наехал я, пристраиваясь рядом.

— Мелочь наябедничала? — заулыбалась Юлька.

— Ну, что ты! Наша Лея выше житейских дрязг! Хм… А что это за унылость на ясном челе твоем? Надеюсь, не безответная любовь?

— Обойдутся! — фыркнула доча и, пыхтя, перелезла на мои колени. — Па-ап… Я красивая? То есть… Я везде красивая?

— Везде, — честно признал я. — Со всех сторон, анфас и в профиль.

— То есть, точно не дылда?

— Ах, вон оно что… — завел я. — Юлька, все девушки страдают по двум причинам — одни считают, что у них грудь маленькая, а другие что большая. И этот повод не избыть.

— Ага, повод… У меня уже пятый размер! — горестно заныла девушка. — Почти… Еще чуть-чуть, и всё!

— Надо же… — закатил я глаза. — Мой любимый размер…

— Пап, я серьезно! — обиделась Юля.

— И я! — притиснув чадо, заговорил ей на ушко: — Юль, ты молоденькая, стройненькая, красивенькая! И грудь у тебя просто… ну, идеальнейшей формы! Тебе надо не стесняться ее, а гордиться, с жалостью посматривая на плоских завистниц! Понимэ?

— Понимэ, — слабо улыбнулась девушка. — Пап, скажи… Только честно! Я тебе нравлюсь?

— Очень.

— Спасибо, папусечка! — зарумянилась Юля. — Ой, там тебя теть Наташа звала… — доча слезла с моих колен. — А с Леей я помирюсь!

Поцеловав оживившуюся выпускницу, я поднялся в мансарду — еще перед прошлым Новым годом мы разделили ее на две обширные комнаты. Одну держали про запас, а в другую затащили компьютер «ГОЛЕМ», новенький «Коминтерн-9» и рабочую станцию «Байкал-2».

Наклонные стены придавали «рабочей комнате» фантастический дизайн, как в фильмах про далекое будущее, а большие фотографии в рамках изображали знойную пустыню, ветхозаветные руины, едва видные под наметами песка, бедуинскую палатку в скудной тени щербатых скал. Картинка.

Медаль Софьи Ковалевской украшала стол Иверневой, а еще одно свое сокровище «Златовласка» прятала в ящике с документами — там лежал диплом кандидата физико-математических наук…

Девушка обернулась, встречая меня улыбкой, так что подкрасться не удалось. Но я все равно обнял девушку за покатые плечи — и тут же бесстыдно полез за полы халатика, с неутолимой жадностью вминая ладони в упругие округлости.

Наташа лишь запрокинула голову, подставляя губы для поцелуя.

— Неужели я еще не надоела тебе? — томно произнесла она.

— Представляешь, нет! — быстро нашел слова я. — Чего звала?

— Вот… — смутилась девушка. — Почитай.

Я зашелестел листом с распечаткой — коротким стихотворением.

Для счастья нам мало надо —

Лишь сердце, что бьется рядом.

Глаза, где мое отраженье.

Слова, что любви выраженье…

Для счастья нам нужно много —

Одна на двоих дорога,

И небо, и звезды, и море!

И радость, и слезы, и горе…

— Как тебе? — застеснялась Наташа.

— Мне нравится… — объективно оценил я. — Математически скупо и ясно, как в хокку… Хотя нет, японский канон сковывает глагол… Тут другое. М-м… Знаешь, если бы Хемингуэй был поэтом, он бы примерно так и писал. Вот только старина Хем не умел сочинять стихи, а у тебя это получается.

Девушка покраснела от удовольствия, хотела что-то сказать, но тут со двора притекло шумство — человечий гомон, смех, урчание моторов и хлопки дверец.

— К нам, что ли?

Гибко встав, Наташа подбежала к окну.

— Ого! — удивленно воскликнула она. — Там Гайдай! И Риточка, и… О, Видов нарисовался! Пошли встречать!

— Побежали!

Мы ссыпались по узкой лестнице на второй этаж, и выскочили на галерею в тот самый момент, когда киношная братия повалила в холл, наполняя дом болтовней и суматохой. Гайдай, Харатьян, Самохина…

Увидав женщину, которую Олег держал за руку, я стал догадываться о целях звездного наезда. Рута Шимшони!

— Леонид Иович! — развел я руки. — Уэлкам!

— О, нет, нет, Миша! — рассмеялся режиссер. — Хватит с меня английского! Наслушался!

Инна, выскочив из кухни, захлопала ресницами.

— А я макарошки сварила… — растерянно доложила она.

— Какая прелесть! — пропел Гайдай. — Макарошки!

— С котлетками… — упавшим голосом вытолкнула Хорошистка.

— Угостите?

— Ага! — воспряла Инка.

— Вы проходите в гостиную! — опомнилась Рита. — Леонид Иович! Дима! Олег!

— А женщин она уже за людей не считает, — нажаловалась мне Наташа Харатьян. — Одних только мужиков зазвала!

Рассмеявшись, «Лита Сегаль» обняла «Алису», и проводила в гостиную. А Рута Шимшони задержалась, поджидая меня с милой улыбкой.

— В платье ты неузнаваема, товарищ командир! — шаркнул я ножкой по-светски, и чмокнул в загорелую щеку, что вздрагивала от смеха.

— Поверишь ли, только летом уволилась! — оживленно заговорила «старлейка». — А уж как Амир гонял Олега…

— Зато сколько кило сбросил! — жизнерадостно воскликнул Видов, подмигивая задумчивой Инне.

— Так это вы вытащили Мишу! — охнула Наташа. — Спасибо вам огромное!

— Да не за что! — Шимшони засмеялась, усиливая сходство с Найке Ривелли.

— Тишина на площадке! — возгремел Гайдай. — Все по местам!

— Пойдемте, девушки, — заторопился я, — а то и нам попадет!

Домашнее вино с солнечных холмов Грузии смягчило режиссерский нетерпеж. Почмокав, ловя послевкусие, мэтр заговорил в обычной своей манере — кривя губы и брюзгливо хмурясь:

— Олег с Рутой весь день вчера вились, как две осы! Отмахиваться нельзя — ужалят, а делать вид, что этих жужжалок нет — плоховато получается. Миша, объясните мне, пожалуйста, что это за «Видео Иисуса»?

— А это такой роман немецкого фантаста Андреаса Эшбаха, — улыбнулся я, развалясь на стуле. — Его издадут в этом году, но сюжет мне известен. Леонид Иович… — мое лицо приняло серьезное выражение. — Вы же помните, сколько я вам подсказок надавал? Хорошо же выходило? Так вот… Если хотите добавить в вашу коллекцию еще парочку «Оскаров», заставьте Эшбаха быстренько накатать сценарий — и снимите по нему фильм!

Киношники переглянулись, а за стеклами гайдаевских очков заискрилось жадное любопытство.

— «Видео Иисуса» каким-то боком сродни приключениям Литы Сегаль… В общем, там вот о чем речь. Археолог Стивен Фокс отправляется на раскопки в израильский город Бет Хамеш. С ним Юдит Менец, ее брат Иешуа и прочие. Они находят древний скелет, а рядом с костями — мешочек с инструкцией к видеокамере «Сони», которая появится в продаже только три года спустя. Радиоуглеродный анализ показал, что бумаге почти две тыщи лет. Путешественник во времени? Значит, где-то рядом должна быть и сама камера! А что или кого снимать человеку из будущего в Израиле той поры? Не Иисуса ли Христа? И начинается гонка за камерой, за видеокассетой, а за археологами бросаются в погоню и спецназ, и разведка, и посланцы папы римского…

Изложив в деталях содержание романа, я отхлебнул вина, почмокал задумчиво, и договорил притихшему собранию:

— Самое же замечательное в том, что главные герои — наивные олухи, вроде Шурика, страдающие вопиющим дилетантизмом, и во все передряги они попадают по собственной вине. Сюжетных поворотов — масса, хватает и промежуточных финалов, поэтому наилучшим форматом стал бы многосерийный художественный фильм. Скажем, часа на четыре. Можно будет разбить его на четыре длинные серии, или на восемь коротких. Ну, это уже ваша епархия, Леонид Иович…

— М-да… — потянул Гайдай, пальцами барабаня по подбородку. — Вы меня очень и очень заинтересовали, Миша… Тайны, погони, все прелести ситкома… Как я понимаю, перевод «Видео Иисуса» на русский появится не скоро? Впрочем, ладно, я свяжусь, с кем надо… Тогда так. Вернусь на «Мосфильм», наведу шороху — пусть оперативно связываются с этим… как его… Эшбахом!

— Леонид Иович, — скромно вступила Ивернева. — Миша рассказывал мне про «Видео Иисуса», а я как раз расширяю программу «Исида», чтобы можно было вставлять в обычный фильм моделированных, цифровых персонажей. Компания «Элрон» уже выделила под это хороший бюджет. Я к чему… А если на Эшбаха выйдет берлинский филиал «Элрон-Нортроникс»? Писатель наверняка заинтересуется, он же инженер-авиационщик! И мы его возьмем в оборот! Я буду представлять «Элрон», Филипп Георгиевич Старос — наш «Совинтель», а от «Мосфильма» будете вы и… ну, кто-нибудь из киношного начальства. Годится?

— Годится! — тряхнул Гайдай седыми лохмами.

— Ну, тогда выпьем за будущий шедевр! — сказал я тост.

— Ура-а… — тихонечко затянула Самохина, поднимая бокал.

Стеклопосуда сошлась с прозрачным звоном, и мы дружно уговорили больше литра густого, выдержанного вина.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Целитель. Кровавое Благодаренье

Content

Целитель. Кровавое Благодаренье

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Nota bene