Целитель. Десятое Блаженство

Глава 1

Суббота, 7 февраля 1998 года. Полдень

Щелково-40, улица Колмогорова

Наташка упорно ползла ко мне, суча ножками и шлепая ручонками по ковру. Голубая маечка с принтом подсолнухов и белые трусики-подгузники очень шли маленькой брюнеточке.

— Иди, иди сюда… — приманивал я.

Беззубо улыбаясь, Натаха радостно взвизгнула, и добралась до моей ноги. Цепляясь за нее, плюхнулась на попу. Я усадил малышку к себе на колени — она залепетала нечто непереводимое, сосредоточенно хлопая ладошками по моей пятерне.

— Совсем мамочку не любит! — с притворным огорчением затянула Марина Сильва. — Всё к деду рвется!

Инка, вышедшая из ванной с тюрбаном из полотенца, хихикнула, кутаясь в махровый халат.

— А дед Миша всегда девочек любил! Малышек — двухсотмесячных, и постарше!

— Почему это? — оспорил я. — Младший состав тоже люблю! Если хорошенькие. Вон, какая красотка! Да, Натаха? Вся в маму!

Мариша заулыбалась.

— А чё я сразу? — послышался обиженный голос с галереи. — Чуть что, сразу — Лея, Лея…

Надутая первоклашка с нарошным топотом спустилась по лестнице. Дежа-вю…

Юлька тоже любила перебирать ступеньки необутой, в одних колготках. И школьное платьице на ней такое же было, и лямка передничка падала с плеча, и горела на груди октябрятская звездочка…

Лея подбежала, села с размаху на диван, ко мне поближе. Она никогда не жаловалась, не ныла, требуя применить репрессии к обидчикам. Сильная натура.

Я погладил золотистые локоны, и девочка прижалась к моему боку. Вздохнула тяжко. Наташка с подозрением глянула на конкурентку, но гневно отпихивать, что с нею бывало, не стала.

— Как успехи в школе? — задал я дежурный вопрос.

— Да так… — вяло ответила Лея. — Все какие-то тупые! Даже писать толком не могут, а читают по слогам… Да ну их!

— Зато ты сразу стала лучшей ученицей в классе!

— Ну, да, вообще-то…

Мариша не выдержала — встала, и пересела к нам. Мелкая милостиво дозволила ей погладить свои черные прядки. А я с удовольствием следил за выражением лица девушки — Марина-Сильва Фернандовна оказалась хорошей мамой, даже слишком. Хотела академку взять, чтобы с дитём возиться, но мы ее отговорили — нянек в доме хватало.

— Натали-ишка… — нежно ворковала мамочка. — Чернушечка ты моя…

— Миш, — Инка сняла полотенце, рассыпая волосы по плечам, — не знаешь, где Рита?

— На студию умотала, — ответил я, делая «козу» Наташке. Та выдала восторженный завизг.

— Так вы не кормленные! — подхватилась Дворская. — Макарошек сварить?

Я подумал.

— Давай. В меню еще котлеты вчерашние…

— Я быстро!

Инна скрылась на кухне, а сверху донесся зов Наташи-большой:

— Ми-иша!

— Иду! — отозвался я, и пересадил Наташу-маленькую к Маришке. Девочка не протестовала — она сосредоточенно глодала замусоленного зайца и лупала черными глазенками.

Тихое семейное счастье. Так это, кажется, называется…

Поднявшись наверх, я сначала заглянул к Юле. Девушка, зябко кутаясь в коротенький халатик, сидела на кровати и смотрела в окно, задумчиво накручивая волосы на палец.

— Маленьких обижаем? — наехал я, пристраиваясь рядом.

— Мелочь наябедничала? — заулыбалась Юлька.

— Ну, что ты! Наша Лея выше житейских дрязг! Хм… А что это за унылость на ясном челе твоем? Надеюсь, не безответная любовь?

— Обойдутся! — фыркнула доча и, пыхтя, перелезла на мои колени. — Па-ап… Я красивая? То есть… Я везде красивая?

— Везде, — честно признал я. — Со всех сторон, анфас и в профиль.

— То есть, точно не дылда?

— Ах, вон оно что… — завел я. — Юлька, все девушки страдают по двум причинам — одни считают, что у них грудь маленькая, а другие что большая. И этот повод не избыть.

— Ага, повод… У меня уже пятый размер! — горестно заныла девушка. — Почти… Еще чуть-чуть, и всё!

— Надо же… — закатил я глаза. — Мой любимый размер…

— Пап, я серьезно! — обиделась Юля.

— И я! — притиснув чадо, заговорил ей на ушко: — Юль, ты молоденькая, стройненькая, красивенькая! И грудь у тебя просто… ну, идеальнейшей формы! Тебе надо не стесняться ее, а гордиться, с жалостью посматривая на плоских завистниц! Понимэ?

— Понимэ, — слабо улыбнулась девушка. — Пап, скажи… Только честно! Я тебе нравлюсь?

— Очень.

— Спасибо, папусечка! — зарумянилась Юля. — Ой, там тебя теть Наташа звала… — доча слезла с моих колен. — А с Леей я помирюсь!

Поцеловав оживившуюся выпускницу, я поднялся в мансарду — еще перед прошлым Новым годом мы разделили ее на две обширные комнаты. Одну держали про запас, а в другую затащили компьютер «ГОЛЕМ», новенький «Коминтерн-9» и рабочую станцию «Байкал-2».

Наклонные стены придавали «рабочей комнате» фантастический дизайн, как в фильмах про далекое будущее, а большие фотографии в рамках изображали знойную пустыню, ветхозаветные руины, едва видные под наметами песка, бедуинскую палатку в скудной тени щербатых скал. Картинка.

Медаль Софьи Ковалевской украшала стол Иверневой, а еще одно свое сокровище «Златовласка» прятала в ящике с документами — там лежал диплом кандидата физико-математических наук…

Девушка обернулась, встречая меня улыбкой, так что подкрасться не удалось. Но я все равно обнял девушку за покатые плечи — и тут же бесстыдно полез за полы халатика, с неутолимой жадностью вминая ладони в упругие округлости.

Наташа лишь запрокинула голову, подставляя губы для поцелуя.

— Неужели я еще не надоела тебе? — томно произнесла она.

— Представляешь, нет! — быстро нашел слова я. — Чего звала?

— Вот… — смутилась девушка. — Почитай.

Я зашелестел листом с распечаткой — коротким стихотворением.

Для счастья нам мало надо —

Лишь сердце, что бьется рядом.

Глаза, где мое отраженье.

Слова, что любви выраженье…

Для счастья нам нужно много —

Одна на двоих дорога,

И небо, и звезды, и море!

И радость, и слезы, и горе…

— Как тебе? — застеснялась Наташа.

— Мне нравится… — объективно оценил я. — Математически скупо и ясно, как в хокку… Хотя нет, японский канон сковывает глагол… Тут другое. М-м… Знаешь, если бы Хемингуэй был поэтом, он бы примерно так и писал. Вот только старина Хем не умел сочинять стихи, а у тебя это получается.

Девушка покраснела от удовольствия, хотела что-то сказать, но тут со двора притекло шумство — человечий гомон, смех, урчание моторов и хлопки дверец.

— К нам, что ли?

Гибко встав, Наташа подбежала к окну.

— Ого! — удивленно воскликнула она. — Там Гайдай! И Риточка, и… О, Видов нарисовался! Пошли встречать!

— Побежали!

Мы ссыпались по узкой лестнице на второй этаж, и выскочили на галерею в тот самый момент, когда киношная братия повалила в холл, наполняя дом болтовней и суматохой. Гайдай, Харатьян, Самохина…

Увидав женщину, которую Олег держал за руку, я стал догадываться о целях звездного наезда. Рута Шимшони!

— Леонид Иович! — развел я руки. — Уэлкам!

— О, нет, нет, Миша! — рассмеялся режиссер. — Хватит с меня английского! Наслушался!

Инна, выскочив из кухни, захлопала ресницами.

— А я макарошки сварила… — растерянно доложила она.

— Какая прелесть! — пропел Гайдай. — Макарошки!

— С котлетками… — упавшим голосом вытолкнула Хорошистка.

— Угостите?

— Ага! — воспряла Инка.

— Вы проходите в гостиную! — опомнилась Рита. — Леонид Иович! Дима! Олег!

— А женщин она уже за людей не считает, — нажаловалась мне Наташа Харатьян. — Одних только мужиков зазвала!

Рассмеявшись, «Лита Сегаль» обняла «Алису», и проводила в гостиную. А Рута Шимшони задержалась, поджидая меня с милой улыбкой.

— В платье ты неузнаваема, товарищ командир! — шаркнул я ножкой по-светски, и чмокнул в загорелую щеку, что вздрагивала от смеха.

— Поверишь ли, только летом уволилась! — оживленно заговорила «старлейка». — А уж как Амир гонял Олега…

— Зато сколько кило сбросил! — жизнерадостно воскликнул Видов, подмигивая задумчивой Инне.

— Так это вы вытащили Мишу! — охнула Наташа. — Спасибо вам огромное!

— Да не за что! — Шимшони засмеялась, усиливая сходство с Найке Ривелли.

— Тишина на площадке! — возгремел Гайдай. — Все по местам!

— Пойдемте, девушки, — заторопился я, — а то и нам попадет!

Домашнее вино с солнечных холмов Грузии смягчило режиссерский нетерпеж. Почмокав, ловя послевкусие, мэтр заговорил в обычной своей манере — кривя губы и брюзгливо хмурясь:

— Олег с Рутой весь день вчера вились, как две осы! Отмахиваться нельзя — ужалят, а делать вид, что этих жужжалок нет — плоховато получается. Миша, объясните мне, пожалуйста, что это за «Видео Иисуса»?

— А это такой роман немецкого фантаста Андреаса Эшбаха, — улыбнулся я, развалясь на стуле. — Его издадут в этом году, но сюжет мне известен. Леонид Иович… — мое лицо приняло серьезное выражение. — Вы же помните, сколько я вам подсказок надавал? Хорошо же выходило? Так вот… Если хотите добавить в вашу коллекцию еще парочку «Оскаров», заставьте Эшбаха быстренько накатать сценарий — и снимите по нему фильм!

Киношники переглянулись, а за стеклами гайдаевских очков заискрилось жадное любопытство.

— «Видео Иисуса» каким-то боком сродни приключениям Литы Сегаль… В общем, там вот о чем речь. Археолог Стивен Фокс отправляется на раскопки в израильский город Бет Хамеш. С ним Юдит Менец, ее брат Иешуа и прочие. Они находят древний скелет, а рядом с костями — мешочек с инструкцией к видеокамере «Сони», которая появится в продаже только три года спустя. Радиоуглеродный анализ показал, что бумаге почти две тыщи лет. Путешественник во времени? Значит, где-то рядом должна быть и сама камера! А что или кого снимать человеку из будущего в Израиле той поры? Не Иисуса ли Христа? И начинается гонка за камерой, за видеокассетой, а за археологами бросаются в погоню и спецназ, и разведка, и посланцы папы римского…

Изложив в деталях содержание романа, я отхлебнул вина, почмокал задумчиво, и договорил притихшему собранию:

— Самое же замечательное в том, что главные герои — наивные олухи, вроде Шурика, страдающие вопиющим дилетантизмом, и во все передряги они попадают по собственной вине. Сюжетных поворотов — масса, хватает и промежуточных финалов, поэтому наилучшим форматом стал бы многосерийный художественный фильм. Скажем, часа на четыре. Можно будет разбить его на четыре длинные серии, или на восемь коротких. Ну, это уже ваша епархия, Леонид Иович…

— М-да… — потянул Гайдай, пальцами барабаня по подбородку. — Вы меня очень и очень заинтересовали, Миша… Тайны, погони, все прелести ситкома… Как я понимаю, перевод «Видео Иисуса» на русский появится не скоро? Впрочем, ладно, я свяжусь, с кем надо… Тогда так. Вернусь на «Мосфильм», наведу шороху — пусть оперативно связываются с этим… как его… Эшбахом!

— Леонид Иович, — скромно вступила Ивернева. — Миша рассказывал мне про «Видео Иисуса», а я как раз расширяю программу «Исида», чтобы можно было вставлять в обычный фильм моделированных, цифровых персонажей. Компания «Элрон» уже выделила под это хороший бюджет. Я к чему… А если на Эшбаха выйдет берлинский филиал «Элрон-Нортроникс»? Писатель наверняка заинтересуется, он же инженер-авиационщик! И мы его возьмем в оборот! Я буду представлять «Элрон», Филипп Георгиевич Старос — наш «Совинтель», а от «Мосфильма» будете вы и… ну, кто-нибудь из киношного начальства. Годится?

— Годится! — тряхнул Гайдай седыми лохмами.

— Ну, тогда выпьем за будущий шедевр! — сказал я тост.

— Ура-а… — тихонечко затянула Самохина, поднимая бокал.

Стеклопосуда сошлась с прозрачным звоном, и мы дружно уговорили больше литра густого, выдержанного вина.

Суббота, 14 февраля. Утро

Москва, Шереметьево

Февральская погода злила своими шатаниями — то паришься, то мерзнешь. Пепельно-серые тучи занавесили небо и лишь изредка, сквозь рваные прорехи, на стылую землю изливалось солнце, яркое и пригревающее.

Зима будто чуяла весенние позывы и лютовала, вот только зачах Морозко, ослаб, не нагонял былую стужу. Люди зябли, ежились — и щурились под лучами. Опальное тепло снова было в фаворе. Классика!

Снега безобразно грузнели, вытаивая грязь. Промозглая сырость висела в воздухе, а голые деревья вздрагивали, будто от холода, роняя терпкие ледяные капли и путаясь в графичности ветвей.

— Не люблю февраль, — рассеянно молвила Рита, пальцем рисуя рожицу на запотевшем стекле.

— Я тоже, — откликнулась Наташа с заднего сиденья. — Плаксивый месяц. Днем только-только всё разжидится, засочится, а к ночи опять ледок хрупает… — помолчав, она добавила со вздохом сожаления: — Надо было Инну тоже взять.

— Ну, привет! — фыркнула Рита. — А кто за детьми присмотрит?

— Ну, да, вообще-то… — промямлила Наташка.

Поймав в зеркальце синий взгляд, я улыбнулся:

— Ты у нас вторая после Гайдая. Визуализации, спецэффекты… И без Ритки никак! Увидит Эшбах живую Литу Сегаль — мигом подмахнет все договоры! А Инка там зачем?

Маргарита коварно пропела:

— А Мишка там зачем?

— Ну, здрасьте! — фыркнул я. — А кто за вами присмотрит?

«Волга» вписалась в поворот и подкатила к терминалам Шереметьева. Мосфильмовский автобусик «Юность» уже застолбил местечко на стоянке.

Узнавалась долговязая фигура Гайдая, округлая — Староса, коренастая — Чухрая.

— Приехали! — объявил я. — Дальше — ножками! Длинными, такими, стройными…

Девчонки чмокнули меня по очереди.

* * *

— Лёня поражает своим мальчишеством, — чуток лукаво сощурился Чухрай, пальцем приглаживая усы. — Энергия, экспрессия, гротеск! И всё в удалом, сумасшедшем ритме!

— И ни одного лишнего кадра, — поддакнул я. — Но, именно потому, что Гайдай — мальчиш этакий, ему не снять того, что выходит у вас — светлой пронзительности, жалостливого потрясения…

— А люди равно льют очистительные слезы… — медленно проговорил Григорий Наумович. — Слезы радости и слезы печали…

Бархатно ударил гонг.

— Объявляется посадка на рейс по маршруту Москва, Шереметьево — Берлин, Шёнефельд…

— Товарищи! — пылко воззвал Леонид Иович. — Не отстаем!

— Гайдай шагает впереди-и, — насмешливо пропел Чухрай, перефразируя известный мотив, — Гайдай шагает впереди!

* * *

Перонный автобус, чудилось, лег на брюхо и полз по гладкому бетону. Пассажиры дисциплинированно держались за поручни, дивясь невероятному силуэту.

— Никогда не летал на сверхзвуке… — пробормотал Старос, глядя за окно. — Не знаю даже, каково это…

— Быстро, — улыбнулся Видов. — Заметно, как земля перемещается, уходит под крыло.

Остроносый «Ту-144» наплывал, изумляя хищным очерком фюзеляжа и громадным килем с прорисью красного флага. «Ил-96», что выруливал подальности, жался к земле, словно пугаясь высоты, а вот «сто сорок четвертый» рвался вверх, вытягиваясь на длинных, птичьих стойках шасси.

Самолетная дверь отворялась на уровне третьего этажа, и к ее порогу приткнулся огромный спецтрап с эскалатором.

— Ого! — впечатлилась Рита, глянув вверх. — Я даже не думала, что он такой… Здоровенный, высоченный!

— Истребитель-переросток, — усмехнулся я.

Лишь став на ступеньку «лестницы-чудесницы», мне удалось пожать руку Гайдаю.

— Леонид Иович, как вы?

— Жив! — ухмыльнулся мэтр. — Я читал вашу раскадровку «Видео Иисуса», Миша. Думаю, может выйти очень даже стилёво. Правда, есть кое-какие мыслишки… Надо будет надавить на Эшбаха, как следует, а то, знаете, какой-то у него перекос в сторону мужских персонажей. И это надо очень аккуратно подправить. Например, сделать из Сьюзен Миллер не просто секретаря, а, вдобавок, ассистента, референта и айтишника!

— Хм… — задумался я. — Автор может и повозбухать…

— А если намекнуть автору, что эта роль достанется Маргарите Гариной? — хитро прищурился Гайдай.

— Бросится переписывать!

В тамбуре нас встретили улыбчивые стюардессы, и увели направо, в задний, чрезвычайно длинный салон. Слева по полету стояли блоки из двух кресел, справа — по три. Через несколько рядов светло-синяя обивка сидений чередовалась с оранжево-желтой. Закрытые багажные полки зрительно интегрировались с плафонами освещения, переходя в потолочный свод. Стилёво.

Мы с Ритой уселись вдвоем, а Наташа пристроилась напротив, подсев к Руте и Олегу. Обе кумушки тут же принялись шушукаться и хихикать — Видов улыбнулся, по-мужски снисходя до милых женских слабостей.

«Евины гены!» — подумалось и мне, пока я не прислушался. И не убедился, к стыду моему, что Рута с Натой не просто трепались. Шимшони пересказывала «Талии» свой последний разговор с Ципорой — они по-прежнему общаются и даже дружат.

Со слов Ливни, вербовка Наты реально стала трамплином в ее карьере, вознеся в депутаты Кнессета от партии Ликуд. А сам «казус Истли» явился той самой соломинкой, что сломал спину бедному «верблюду» — старому закону о гражданстве.

В результате он был с её, Ципоры, подачи полностью переработан. Например, там появился интересный пассаж: «возвращенцами» теперь считаются также иностранцы, не являющиеся иудеями по Галахе, если они «могут иным способом подтвердить свою историческую или культурную связь с народом Израиля».

Шимшони всё потешалась, как Рехавам загнал в угол главу миграционного ведомства вопросом, способен ли тот прочитать Экклезиаста с кумранского свитка. Чиновник в ответ, что, естественно, нет — это же архаическое наречие. А рабби ему: «Ага! Вы не можете, а вот та, что вами названа „девицей непонятного роду-племени“ — запросто! К тому же, благодаря ей, народ Израиля обрел самую древнюю из известных редакций данной книги. Так что еще неизвестно, кто больший иудей — вы или Талия Истли!»

Рита приткнулась сбоку, сбивая настрой, и украсилась улыбкой.

— Вспомнила сейчас, как Лея хвасталась! Сейчас, говорит, бабу Лиду в два раза сильнее люблю. И деда Филю. Больше-то нет! — подавшись ко мне, она тихонько спросила: — А Наташка тебе ничего про своих родителей не рассказывала?

Я покачал головой.

— Проговаривалась иногда… Я так понял, что Ната не секретничает, просто ей неприятно вспоминать семейную драму. А уж какую…

— Нет-нет, — заторопилась Рита, — я ей даже не напомню! Захочет, сама всё расскажет. Может, и полегчает…

Помолчав, она легко вздохнула.

— Опять съемки, опять вся эта суета… Но она меня радует! — поерзав, «главная жена» молвила задумчиво: — Может, Наташка и права… Надо было Инну взять. А то как-то на душе неспокойно. Миш… М-м… Наверное, я слишком часто об этом беспокоюсь… Скажи… Ты рад, что «тройной красотой окружен»?

Подумав, я с чувством сказал:

— Да!

— Мы как-то с девчонками разговаривали, — оживилась Маргаритка. — Ну, вот смотри. Мужчина женится на девушке. У них родится ребенок. Проходит год или два — пара расстается, он уходит к другой, выплачивая алименты первой. Еще ребенок — и снова развод! Не сошлись характерами. Наконец, мужчина с третьей… И это считается нормальным! Две молодые женщины одиноки, двое детей растут без отца, но греха в этом нет! Но вот если все четверо живут вместе, в любви и согласии, а у детей есть и папа, и мама… Ну, пусть три мамы! Вот это уже грешно! Вот это аморалка! Почему за нравственную принимается ситуация, когда счастье — табу?

— Знаешь… — я глядел в иллюминатор, где раскинулась сплошная плоскость крыла. — Однажды мне попалась книга… Хорошая книга… О далеком будущем. Там человечество не исследует космос — все люди очень любят друг друга, и боятся отпускать хоть кого-то в опасные полеты к звездам.

Я читал — и думал, что мы… я, ты, Инна с Наташей… мы как бы ячейка того общества из «прекрасного далёка», где возлюбить ближнего — не заповедь, а истина.

Рита мило покраснела, и прижалась легонько, как будто молча соглашаясь с моими выводами.

— Уважаемые пассажиры, командир корабля и экипаж от имени «Аэрофлота» приветствуют вас на борту сверхзвукового пассажирского самолета «Ту-144», выполняющего рейс по маршруту Москва — Берлин. Полет будет происходить на высоте семнадцать тысяч метров со средней скоростью две тысячи двести пятьдесят километров в час. Время в пути — один час пять минут. Рейс выполняется экипажем Шереметьевского объединенного авиаотряда, командир корабля — инженер-пилот 1-го класса товарищ Верещагин…

Стюардесса, облитая синим костюмчиком, щебетала, не скупясь на улыбку. Снизу ровным хором запели двигатели, работающие на малом газу. Товарищ Верещагин погонял их — звук всё набирал и набирал мощи, восходя к обвальному грохоту взлетного режима.

Самолет стронулся рывком — нас тут же вжало в спинки кресел. Скорый разбег промелькнул, лишь краешком задевая сознание, и вот в иллюминаторах завились туманные струи — махина «сто сорок четвертого» неощутимо оторвалась от земли.

А ускорение не меньшало — ревущий лайнер набирал высоту с колоссальным углом тангажа. Ноги выше головы!

Минуты три не спадала перегрузка — мы будто в космос стартовали!

Постепенно меня перестало вдавливать в спинку сиденья, а тучи промахнули под крыло. Самолет обгонял звук, и на равномерный гул двигателей наложилось довольно громкое шипение — это воздух обтекал фюзеляж.

За борт было страшновато смотреть — облачный слой не клубился в иллюминаторе, а сверкал далеко-далеко внизу.

Светло-голубые оттенки небес вблизи горизонта плавно переходили в фиолетовый цвет стратосферы, а еще выше проступала натуральная чернота.

— Миш…

— М-м?

— А в Израиль… Ты тоже с нами поедешь?

Я невольно улыбнулся.

— Погоди, мы еще Эшбаха не уговорили!

— Вы не уговорите, — Рита вздернула носик в великолепной уверенности, — так мы с Наташкой уболтаем!

Вязкая волна задумчивости окатила меня, заливая, как букашку в янтаре. Никуда я, в принципе, не собирался, ни в какую пустыню. Я и в Берлин-то вылетел без особого умысла — так просто, загулять на выходные, окунуться в иную среду. Может, и пользу Гайдаю принесу. Но Израиль…

Нет, съездить-то могу, отпуск накоплен изрядный. Но что мне делать в Эрец Исраел? За девчонками присматривать?

— Ну, не знаю… — затянул я.

— Поехали! — горячо зашептала Рита. — С тобой нам будет спокойнее, правда-правда! А за Леей, за Юлей мои папа и мама приглядят. Они обещали заехать на недельку… Чего б тогда и не на четыре недельки?

— Ну, не знаю, — повторил я. — Но подумаю.

— Подумай, подумай!

В принципе… Почему бы и не съездить? Марчук неплохо раскрутился, почувствовал вкус к политике. Уже кандидатом в члены Политбюро заделался, обойдется как-нибудь без зама, у него помощников куча…

И в Институт Времени меня не сильно тянет — рутина, текучка. Новых идей — ноль, наука лениво булькает на медленном огне…

Я еще не забыл кипенья страстей в позатом году, когда мы юбилейный рубль забросили в прошлое.

И чё, как Изя говорит? А ничё…

Корнеев где-то в Серпухове нашел объем с чулан величиной, замурованный в прошлой пятилетке, и решили мы перенести на пять лет назад стандартный образец — бронзовый брусок в три кило весом. А фиг…

Трансформатор в лаборатории весело горел, а хронокамеру разнесло инверсным излучением. Загадка природы.

«Если что, Киврина оставлю за себя, — прикинул я. — Побудет ВРИО, ничего ему не сделается. Не ленился бы, давно б уже докторскую защитил…»

Тут мои скучные мысли вымело — стюардессы разносили завтрак. Бутерброд с черной икрой, стопка нарезки, салатик и чай с пирожным подняли мне настроение.

Я задремал, даже тень сна повидал, но высокий, звонкий голос вернул в явь.

— Уважаемые пассажиры, наш самолет приступил к снижению. Просьба всех застегнуть ремни, убрать столики и привести спинки кресел в вертикальное положение…

Тот же день, позже

Берлин, Ляйпцигер-штрассе

Стеклянная призма берлинского филиала «Элрон-Нортроникс» корректно раздвинула серые бетонные коробки домов времен Бизонии, и окружила себя кольцевым сквером, как юбочкой-пачкой. Небогато, но представительно.

Переговариваясь, наша делегация поднялась в конференц-зал. Андреас Эшбах уже ждал нас, нервно прохаживаясь вокруг гигантского стола. Это был плотный очкарик, еще не разменявший тридцатник, с простым и открытым лицом. Глаза не воспринимали в нем ничего специфически немецкого, но некий трудноуловимый тевтонский дух угадывался на «клеточном уровне».

— Guten Tag, Genosse Eschbach! — я с ходу врубил третью скорость. — Bitte, Genosse Eschbach, nehmen Sie platz!

Андреас, инженер, программист и писатель, растерялся, углядев вошедших. Неловко поклонившись, он сел, пораженно наблюдая за нами. «Звезду экрана» Эшбах узнал сразу и неуверенно глянул на меня, будто сомневаясь в реальности происходящего.

— Миша, продолжайте в том же духе! — придушенно сказал Гайдай. — Мы забыли пригласить переводчика!

— Genosse Eschbach… — завел я, но писатель протестующе поднял руки.

— Nein, nein, einfach Andreas!

Я кивнул, косясь на Леонида Иовича, и «продолжил в том же духе», заодно практикуясь в «хох-дойч»:

— Тогда я — Михаэль. Вероятно, вас удивило приглашение от концерна «Элрон»… М-м… Нет, давайте по порядку! Советская киностудия «Мосфильм» хочет снять сериал по вашей книге «Видео Иисуса». Позвольте представить режиссера — товарищ Гайдай… Рута Шимшони — она смогла бы сыграть Юдит Менец. Рута — коренная израильтянка, из сабров. К тому же, не просто профессиональная актриса, но и офицер спецназа — для роли Юдит подходит идеально. А Маргарита Гарина… м-м… Если мы с вами договоримся, она сыграет Сьюзен Миллер.

Рита ослепительно улыбнулась, и Эшбах зарделся, как мальчик.

Я представил Чухрая, Староса, и поощрительно улыбнулся Наташе.

— Талия Истли, программист божьей милостью, создательница программы «Исида» и ведущий специалист «Элрон-Нортроникс». По нашей задумке, «Видео Иисуса» станет первым в мире художественным фильмом, содержащим игровые сцены, которые смоделирует программа. Причем, они будут неотличимы от натурных съемок. В общем, «Видео Иисуса» — совместный проект «Элрон-Нортроникс» и «Мосфильма». Тут и звонкая реклама, и процент от выручки… Думаю, для начала стоит посмотреть небольшой видеоклип из жития Иисуса Христа. Он сгенерирован с помощью расширенной версии «Исиды», работающей на сервере с несколькими видеопроцессорами.

По моему знаку опустились плотные шторы, нагоняя тьму, и луч проектора упал на большой серебристый экран.

…Егошуа Га-Ноцри устало брел по узкой улочке, зажатой каменными стенами домов. В старенькой, латанной хламиде, распустив немытые сосульки длинных волос, Он походил на обычного нищеброда, коих в Ершалаиме хватало. Но от породистого лица Его исходила непонятная людям потаенная сила, и встречные почтительно обходили странного рабби, молодого, да раннего.

Порой тонкие губы Христа вздрагивали улыбкой, и тогда Его печальные глаза заволакивала доброта. Она пугала прохожих, чьи заскорузлые, задубевшие души не могли внимать новой заповеди…

— Das ist fantastisch… — выдохнул Эшбах.

Мой голос окреп, перепадая в деловитый тон:

— Мы предлагаем вам купить эксклюзивные права на съемку мини-сериала по роману «Видео Иисуса»…

После меня излагал свою суть Гайдай, излагали Чухрай и Старос. Я переводил — и видел, что решение Эшбах уже принял. В его глазах установилась спокойная внимательность. Но ненадолго — легкий характер взял верх, и Андреас рассмеялся.

— Kameraden! — воскликнул он, запинаясь на непривычном для него обращении. — Kameraden!

Эшбах говорил страстно и взволнованно, уверяя, что согласился сразу же, стоило ему только узнать, кто будет снимать фильм.

А уж если бесподобная Лита Сегаль перевоплотится в Сьюзен Миллер… О-о! Но у него два условия.

Прежде всего, сериал должен быть близок, насколько это возможно, к тексту романа. А во-вторых…

— Я сам хочу участвовать в съемках! — выпалил Андреас, мучительно краснея. — И получить роль Петера Эйзенхардта! Он тоже писатель, и списан с меня!

Мне удалось перевести эту мальчишескую просьбу без тени улыбки. Гайдай, пожилой пацаненок, переглянулся с Чухраем и смешливо прифыркнул:

— А почему бы и нет? — поднявшись, режиссер обошел стол и пожал руку заробевшему Эшбаху. — Знакомьтесь! Олег, надень очки…

Видов встал и приблизился, цепляя круглые «велосипеды».

— Олег Видов! Утвержден на роль Стивена Фокса.

Андреас, лишь начиная верить, что всё «по правде», поцеловал изящную кисть Руты, пожал крепкую Олегову длань, а Рита дебютанта и вовсе доконала, чмокнув в щечку.

Контрольный поцелуй.

Актеры разговорились на тарабарском наречии, мешая русский с немецким, а Гайдай, хмурый и недовольный по своему обыкновению, пришатнулся ко мне.

— Миша, я всё понимаю… э-э… — заговорил он деревянным от смущения языком. — У вас много работы, но… Мне сказали… вы не только английским и немецким владеете, а и на иврите можете… И… я помню прекрасно, как вы мне помогали, какие давали чудесные подсказки! Не могли бы вы… как консультант, как переводчик, как помощник режиссера… А?

— Согласен, Леонид Иович, — расплылся я, и Гайдай отзеркалил мою улыбку.

Вечер того же дня

Берлин, Унтер-ден-Линден

Отелю «Адлон» очень не повезло — в сорок пятом его разбомбили. А сразу после воссоединения Восточного и Западного Берлина отстроили заново. Здание получилось величавым и пышным, в точности таким же, «как при Штирлице», по выражению Филиппа Георгиевича.

Стать на постой здесь обходилось недешево, но платил «Совинтель». Чего ж не побарствовать?

Рита с Наташей ускакали в гостиничный бассейн, а я, развалясь в роскошном кожаном кресле, позвонил Инне.

— Алё? — ответил нежный голос. — Мишенька, это ты?

— Привет, Инночка-картиночка, — улыбнулся я.

— Приве-ет!

— Как ты там? Детишки не одолели?

— Да ну-у! Обе сразу уроки сделали, и утопали во Дворец пионеров. Юлька мелкую записала в свою секцию, в младшую группу. Только ты Лее не говори, что знаешь! Ладно?

— Ла-адно! А мы тут обо всем договорились. Эшбах торжественно обещал накатать сценарий с поправками Гайдая. Так что… Ждите суеты! Где-то восемнадцатого-девятнадцатого марта вылетаете в Израиль.

— Ух, ты-ы…

— Кстати, Леонид Иович и меня туда сманил.

— Правда⁈ — охнул радиофон, и волна эфира донесла счастливый визг. — Ох, как хорошо-то! — голос Инны зазвучал приглушенно: — Миш… Знаешь, чего я сейчас хочу? Сильно-пресильно? Чтобы у нас было «слияние»!

— Будет, — решительно кивнул я, как будто женщина могла меня видеть.

— Нет-нет, не вместе! А только у нас с тобой…

— Хорошо, Инночка, — губы сами собой изогнулись в улыбке.

— Честно? — выдохнул радик.

— Честно-пречестно!

Связь была хорошей — я расслышал тоненькие всхлипы.

— Всё будет хорошо, Инна. И даже лучше. Вот увидишь.

— Я верю, Миш… Пока!

— Пока.

— Девчонкам привет передай!

— Обязательно!

Смутно улыбаясь, я повертел в пальцах скользкую плашку «ВЭФа». За последние год-два Хорошистка немного изменилась — стал мягче, ласковей, что ли… Куда больше похожей на ту Инну, которую я провожал в девятом классе.

Даже ее отчетливый эгоцентризм как бы размяк, утратил холодную кристаллическую жесткость.

Вероятно, Наташкино зелье имеет не задокументированную функцию — при регулярном и длительном употреблении оно омолаживает не только тело, но и душу. Точнее сказать, эмоциональную матрицу — смывает с нее наслоения и наледь, возвращая в исходное состояние, к «чистому истоку».

«И сказал Он, что это хорошо…»

Щурясь на красные зори, покрывавшие Берлин, я набрал номер Динавицера. Ответила Соня.

— Ой, дядя Миша! Здрасьте!

— Шалом, Софи!

— Хи-хи… А вам маму или папу?

Ответить я не успел — властная Алина рука завладела радиофоном.

— Ой, Миша! Привет!

— Шалом, Алечка! — сказал я, посмеиваясь.

— Ой, этот Изя… Вечно со своим «шаломом»! А Соня такая повторюшка… Тебе Изю? Изя!

«Аля не меняется! — умилился я. — Всех ставит на пути истинные!»

— Чё там? — донесся недовольный голос Динавицера.

— Тебя! Мишенька звонит.

— Мишенька… — передразнил Изя, и заорал, хватая «трубку»: — Шалом, «Мишенька»!

— Ой, Изя, ну что ты за человек такой… — послышался Алькин отзыв.

— Исраэль Аркадьич, — заулыбался я, — ви таки будете завтра у себе дома?

— Будете! — жизнерадостно ответил Динавицер. — Если не выгонят!

Не дослушав Алькин комментарий, я весомо сказал:

— Дело есть, важное. Надо будет обмозговать.

— Не вопрос! А… Что? Тут Алька интересуется: один придешь или с Риткой?

— С Риткой.

— Всё! Таки ждем!

— Ну, давай…

— Таки давай!

Отложив радик, я пару минут глубокомысленно смотрел в потолок, соображая, идти мне в бассейн или не стоит. Ленивая натура рассудила, что тащится куда-то глупо, ежели душ под боком.

Я разделся и пошлепал в ванную — поклоняться Мойдодыру.

Струи воды хлестко били по коже, а мне почему-то думалось о пустыне Негев. Забавно…

Я столько бонусов израильтянам накидал, а сам ни разу не ступал по Земле Обетованной, перекрестку народов, рас и разумных видов!

Жмурясь от брызг, я рисовал в воображении ветхозаветные пески, древние развалины, источенные ветром, но даже не представлял себе, что ждет меня в реале.

* * *

— Когда мы уезжали, я заметила, что у Инны глаза на мокром месте… — излагала Наташа, встряхивая слипшимися волосами. — Мало посушила… Кончики влажные.

— Да ладно, высохнут! — легкомысленно отмахнулась Рита. — И что Инна? Молчала, как партизан?

— Не-а! Говорит, опять копалась в прошлом, жалела, что с Видовым жила, и вообще…

— Вот видишь, как… — вздохнула Гарина. — Она жалеет, а я радуюсь. Не брось Инка Мишу… Не знаю, что было бы, как бы я жила. Тимоша тогда шипела мне: «Чего ждешь? Отбей Мишу!» А я же гордая! Фыркаю, да нос деру — еще чего, буду я за счастье бороться!

— Думаешь, я лучше? — хмыкнула Ивернева. — Дональд… Зачем он мне нужен был? Ведь не любила же, просто позволяла себя любить! Нет, Дон добрый, заботливый… Бестолковый, конечно, да они там все такие. Но ведь, по сути, я поступила точно так же, как Инна — не вышла, а сбежала замуж! Думала, что так Мишу скорее забуду. Ага…

— А я еще вас вдвоем оставляла, — виновато усмехнулась Рита. — Видела же, как тебя к Мише тянет, и все равно… Я как будто наказывала его за тот секс с Инной. И это было гадко.

— Нет, ну почему, — слабо запротестовала Ивернева.

— Гадко, гадко… — вздохнула Гарина. — Знала же, что Миша устоит, что не изменит — и мучала вас обоих.

— А ну тебя, Риточка, не выдумывай! Мы с Инкой скитались по жизни десять лет, мы стали немного другими, зато теперь всё сложилось наилучшим образом, «задача трех тел» решена! Не измени Инна Мише, она, быть может, так и осталась с ним. Зато ты страдала бы. И я бы его не встретила. А если бы встретила? До тебя, до Инки?

— … И жили бы вы долго и счастливо, — улыбнулась Рита, набираясь позитива из ниоткуда.

— Мы — да, а вы с Инной?

— Тихо плакали бы в подушку по ночам…

— Во-от! Вывод? Всё хорошо, а будет еще лучше!

Смеясь, подруги вошли в «люкс», и прислушались. За дверью ванной лил душ.

— Моется, — рассудила Наташа.

Не сговариваясь, обе скинули халаты и, вертя загорелыми попами, на цыпочках перебежали в спальню. Секунду спустя оттуда донеслись сдавленное хихиканье, шиканье, прысканье в ладошку, звонкий шлепок — и громкий шепот: «Подвинься! Разлеглась…»

…А за окнами синели прозрачные сумерки, засвеченные огнями большого города. Вкрадчивая тьма затекала в номер, осаживаясь в углах непроницаемым мраком.

Затихло гулкое биение струй. Щелкнула дверь ванной, и желтый свет смахнул рандомную тайну. Вышедший мужчина ласково улыбнулся, приметив разбросанные халатики. Он бесшумно погасил электрический огонь, тихонько подкрался — и переступил порог спальни.

Глава 2

Суббота, 28 февраля. День

Москва, проспект Вернадского

Лет восемь назад Динавицерам дали двушку на Вернадского. У строителей как раз мода пошла — следовать евростандарту. В результате Соню поселили в маленькой спальне, Изе выделили угол в большой, а глава семьи, Альбина Геннадьевна, царствовала и правила в обширной кухне-гостиной.

Туда-то нас с Ритой и повели. Аля, как и все мои одноклассницы, не сохранила юную свежесть в бальзаковском-то возрасте, но прежнее обаяние осталось с нею, а гладкая, чистая кожа отливала безупречным фарфором, как и двадцать лет назад.

— Аля, — бархатисто сказал я, — тебе надо сниматься в рекламе косметики. Будешь томно говорить с экрана: «Пользуйтесь кремами фабрики „Свобода“, и ваша кожа станет такой же нежной и совершенной!»

— Ой, ну ты как скажешь! — мило застеснялась женщина.

— Правильно, правильно! — поддержал меня Изя, останавливаясь в дверях «хозяйской» спальни. — Сниматься — и всё снимать!

— Изя! — с оттенком нетерпения воскликнула Альбина.

— А чё? Надо, чтобы всю кожу видно было!

Рита рассмеялась.

— Ну, правда, Аля, — выговорила она, сдерживая смех. — Не одно же лицо мазать, а и руки…

— … И ноги, — жадно подхватил Динавицер, — и…

— Изя!

— Аля! — укорил я хозяйку. — Он же о самом интересном не договорил!

— Ой, пошли, Рит! — Альбина засмущалась, и увела одноклассницу в свое царство. К столу.

Вот что мне нравилось у Динавицеров, так это угощенье. Никаких тазиков с салатами и кастрюль с пюре — всё очень скромно, но Аля всегда старалась удивить своих гостей некими изысками, а ранее и «дифисыт» подавала.

Сегодня в меню была самая настоящая фуа-гра, домашняя, переданная Алькиным дядей с Украины, и колбаски из кабанятины, а посреди стола отливала благородным серебром бутылка текилы.

«Вкус… Списифис-ский!»

— С прошлого года храню, — небрежно щелкнул Изя по стеклянному горлышку, гордясь, что утерпел, не утолил жажду. — Это я в Мехико отоварился, на археологическом конгрессе. «Легенда дель Милагро Аргенто»!

— Ой, наливай, давай, — ворчливо вмешалась сеньора Динавицер.

Исраэль Аркадьич с послушной живостью наполнил бокалы, плеснув понемногу, чтобы осталось на второй и третий заход.

— Сонечка, иди к нам! — позвала Аля, и девушка изящно присела рядом с Ритой. Черненькая, стройная, она унаследовала мамину утонченную, слегка кукольную внешность — и ничего семитского. Лицом Софи походила скорей на смуглянку-молдаванку.

— Ну, поехали! — цветисто провозгласил Изя.

Бокалы жалобно зазвенели, словно боясь разбиться.

— Мягкая… — оценила Аля, задумчиво ловя послевкусие. — Странная…

Соня чуть пригубила, стрельнув на меня черными глазками.

А я, наколов кусочек «фуа-гры», окинул взглядом убранство Алькиного царства-государства.

Кухонный гарнитур темного дерева сочетался с кожаным диваном, винтажным и пухлым, а у окна на балкон громоздилась древняя амфора, отливая то черным, то красным лаком. Однако доминировал не античный сосуд, а большой телевизор на стене, что беспокойно переливался красками — шли новости.

Балканы снова трясло — сербы сцепились со словенцами, хорваты грызлись с боснийцами, албанцы дрючили македонцев…

Югославия трещала по швам-границам, набухая пролитой кровью.

— Опять наши уговаривают… — забрюзжал Изя. — В Чехословакии уговаривали, в Польше уговаривали… А чего б не сразу — танки?

— Ой, Изя, ты как скажешь! Хочешь, чтобы люди гибли?

— Да наоборот! Чем раньше войска введут, тем меньше жертв! Эти же придурки не сами друг друга режут, их Европа науськивает!

— Ой, всё! Хватит политики! — решительная рука Али подхватила пульт, пальцем нащупывая кнопку. Экран погас, чернея, как квадрат Малевича. — Будто других тем нету…

— Есть, — дипломатично улыбнулся я, заводя новый разговор. — Изя, а у тебя в марте-апреле ничего не намечается? Ну, там, экспедиции какие-то? Конгрессы с симпозиумами?

— В марте-апреле у Изи отпуск, — фразисто сообщила Аля, подкладывая мне колбасок.

— Ага! Изя… Недельки через две Гайдай и его команда вылетят в Израиль, там начнутся съемки нового фильма. И режиссеру срочно требуется историк-консультант. Искать аутентичные руины, вести раскопки по всем правилам… Ты как? Можно неплохо заработать, и…

— Заработать — ладно, — отмахнулся Изя, подпуская к губам мечтательную улыбочку. — Главное, я впервые попаду на историческую родину!

— Так ты «за»?

— Обеими руками — и одной ногой!

— А почему — одной? — удивилась Соня.

— Так на другой я стоять буду!

Альбина не сделала замечаний супругу, но изрядно поскучнела.

— Изя уже и в Мексике побывал, и в Египте… — медленно проговорила она. — В Ираке, в Иране… А я вообще нигде не была, даже в Болгарии!

Динавицер переглянулся со мной, и воскликнул:

— Ну, так поехали! Мне заплатят, а на тебя я свои отпускные потрачу!

— Ой, да ну-у… — отмахнулась Аля. — Что ж я, Сонечку одну оставлю?

— Ма-ам, — ласково улыбнулась девушка, — мне уже восемнадцать годиков, вообще-то.

Алькин взгляд встревоженно заметался.

— Ой, да вы чего? Вы что, серьезно?

— Поехали, Аль! — подключилась Рита. — Ну, правда! А то ты совсем уже домоседкой стала! Поехали!

— Ой, ну я не знаю… — период отрицания плавно переходил к жестоким сомнениям. — Я там… Ну… Это же так далеко!

— Далеко — это Луна! — отрезал Изя. — А Тель-Авив рядом почти!

— Ой… — мучительное противоборство желаний отразились на лице Альбины. — Ну… Ладно, только…

— Без «только»! — сурово сказал Динавицер. — Едем, и всё!

Соня захлопала в ладоши, наверняка предвкушая месяц свободы и независимости, а ее папа плеснул всем текилы.

— Ну, за плавающих и путешествующих!

— За тебя, Алечка! — прозвенела Рита.

— За мир во всем мире! — постановил я.

Воскресенье, 1 марта. Ночь

Щелково-40, улица Колмогорова

Рита рассказывала, что, когда я «сливался в экстазе» с Наташей, выглядело это странно — наши тела почти не шевелились, лишь мелко подрагивали. Маленько напрягались мышцы, иногда чуть сгибались ноги в коленях или елозили руки. Глубокое дыхание то учащалось, прерываясь стонами, то стихало.

Двоих как будто качало на волнах нирваны. И только мозг неистовствовал, гоняя Силу от чакры к чакре.

Забавно, что при этом мы вовсе не выпадали из реальности. И слышали всё, и видели. Просто закрывали глаза, дабы не отвлекаться на окружающий мир…

…Я разжмурился первым. Лицо Инны круглилось совсем рядом. Ее ресницы трепетали, словно у заснувшего дитяти.

Отлепив ладонь от круглой, налитой груди, я огладил Инкины растрепанные волосы. Женщина вздохнула, и открыла глаза. В их влажной синеве дрожала блаженная мольба.

— Мишенька… — слетело с сухих губ.

Я тут же накрыл их поцелуем. Ощутив игривое касание Инкиного язычка, вернул ладонь на старое место, вдавил набухший сосок в атласную тугость. На сквознячке таял терпкий запах «молодильного зелья».

— Нельзя же долго… — задышливо прошелестел ласковый укор. — Ай… Мишенька, не выходи… ладно? Побудь еще, просто так…

— Ладно.

Долгая весенняя ночь темнела за окнами, помаргивая яркой звездочкой. Дверь в Инкину комнату я прикрыть забыл, и ощущал, какая тишина зависла в доме — ясно различалась энергичная поступь Коши. Блеснув зелеными зрачками, кот шмыгнул на галерею.

— Мне так хорошо с тобой… — нежный шепот развеял безмолвие.

— Мне тоже.

— А мне все равно хорошее! — хихикнула Инна. — И, вообще, всё прекрасно! И в театре, и в кино… А самое прекрасное — здесь, в твоем доме…

— В нашем доме, — мягко поправил я.

И уловил сладкую улыбку.

— Ну, всё, Мишенька… А то Рита заждалась уже. Ай…

Полегонечку освободясь, я присел на краешек узкой, «девичьей» кровати.

— Спи. Сегодня не вставать.

— Ага… Мишенька… Я тебя очень, очень люблю!

Лунный свет выбелил нагое женское тело, оттенив влекущие западинки. Опираясь ладонью о вздрагивающий живот, я дотянулся до Инкиных губ.

— И я тебя.

Было ли мое признание честным? Или мне всего лишь хотелось красивой правды? А, может, я просто надеялся, что когда-нибудь главные слова станут созвучны реалу?

Чтобы смазать возвышенность момента, я пощекотал Инке гладкий лобок. Женщина захихикала, поджимая колени, и луна окатила стройное бедро голубым сиянием. Картинка!

Покинув Инкину спальню, я тихонечко прикрыл за собою дверь.

Суббота, 14 марта. Утро

Москва, улица Мосфильмовская

Под «читку» Гайдай приспособил съемочный павильон номер восемь. Сегодня обширное помещение пустовало, и даже декорации были разобраны.

Легкие столики, как бы не заимствованные в столовке, выглядели странно, сдвинутые посередине павильона — свет падал на них сверху, раздвигая гулкий, загустевший мрак.

Рита мягко улыбнулась, замечая любопытство Миши и Наташи, новеньких в киношном закулисье.

Актеры, приглашенные Леонидом Иовичем, вели себя дружелюбно с Гариным, а тот не обращал ровно никакого внимания на звездные статусы — в одном тоне разговаривал и с Видовым, и с Эшбахом, и с Виторганом.

Гайдай хлопнул дверью, стремительно врываясь и шелестя ворохом бумаг.

— Всем привет! — бодро затараторил он, приседая во главе импровизированного «монастырского» стола. Видимо, эта аналогия тоже пришла ему на ум. — Начинаем нашу… э-э… тайную утреню! Та-ак… По ролям. Роль Иешуа Менеца исполнит Дмитрий Харатьян. В образ писателя Петера Эйзенхардта войдет Андреас Эшбах…

Автор сценария радостно улыбнулся при звуке своего имени.

— Лидия Эйзенхардт — Инна Дворская. Главный буржуин Джон Каун — Эммануил Виторган. Ну, кто в главных ролях, я уже говорил, кажется… Стивен Фокс — Олег Видов, Юдит Менец — Рута Шимшони. Сьюзен Миллер — Маргарита Гарина. Вы уж блесните, Риточка!

— Я постараюсь, — потупила глазки «Лита Сегаль».

— Ага… Так… Эмиссар Ватикана, инквизитор Луиджи Скарфаро — Владимир Мсрян. Профессор Чарльз Уилфорд Смит — Александр Белявский. Главный охранник Райан — Сергей Жигунов. Ури Либерман — тот настырный журналюга из «Джерусалем Пост» — Михаил Боярский. Папа Римский — Роман Громадский… Растете, Роман Борисович! — ухмыльнулся Гайдай. — До этого вы только кардинала Монтанелли играли!

По съемочному павильону рассеялись смешки.

— Да, представлю вам еще одну дебютантку — она снимется в паре эпизодов… Марина-Сильва де Ваз Сетта Баккарин!

— Да просто Марина, — смутилась порядком обрусевшая бразильяночка. — Я учусь на третьем курсе ГИТИСа, и… Мне очень, очень приятно просто быть здесь, с вами! А уж сниматься… Мечта!

Хорошенькая и непосредственная, Мариша понравилась всем — одобрительные смешки, мужские, в основном, разошлись по павильону, теряясь в гуще теней.

— Ну, во-от… — затянул Леонид Иович, нервно-зябко потирая руки. — Мы с Андреасом нашли, так сказать, общий знаменатель. Я согласился с ним, что переписывать роман совершенно излишне, но вот сценарий должен выглядеть, как переработанная версия книги. Ориентировочно, наш художественный фильм будет разбит на четыре длинные часовые серии… — он задумчиво потер подбородок. — Мне самому непривычна работа над «Видео Иисуса». И дело даже не в объеме сцен и кадров. Девятнадцатого мы вылетаем в Израиль, и за два месяца, до наступления летней жары, должны будем снять основную часть фильма. Да-да! Я не шучу! Поэтому нам нужно очень хорошо, отчетливо поработать. Товарищи из «Элрона» предоставят целый караван грузовиков с кунгами, набитыми дорогущим оборудованием. Будет нам и свет, и звук, и даже оцифровка. Хотя, если честно, я понятия не имею, что это такое!

Переждав хихиканье, Гайдай гордо вытянул руку, указывая на «Талию Истли», будто был ее учителем и наставником.

— Наталья Ивернева будет бегать вместе с нами по барханам, снимать на цифровые камеры, а потом то, что получится, ви-зу-али-зи-ровать. Так, ну ладно… — мэтр ухватился за сшитую стопку распечаток, и зашуршал листками. — Пройдемся по сценарию…

Четверг, 19 марта. День

Израиль, Тель-Авив

Огромный «Ил-96» компании «Эль-Аль» сошел с безоблачного неба на бетонные плиты аэропорта Бен-Гурион. Накачанные шины коротко взвизгнули, и белые дымки горелой резины смешались с пыльными вихорьками.

Авиалайнер резво катился, грохоча на реверсе, а я успокоено вздохнул — не люблю летать. Всё мне кажется, что крушение поезда или автокатастрофа дают пассажиру больше шансов выжить. А тут… Как говорил Паха Почтарь: «Падая с высоты десять километров, можно сильно ушибиться». Да уж…

— Дим! Дим! — «Алиса» тормошила сонливого Харатьяна. — Прилетели!

Ухмыльнувшись, я ощупал взглядом тоненькую фигурку в ярко-оранжевой форме. Мое ли «прогрессорство» так повлияло, не знаю, но стюардессам «Эль-Аль» уже больше тридцати лет шьют костюмчики цвета спелого апельсина. И правильно делают.

— Чего развалилась? — шутливо пихнул я Риту, заглядевшуюся в иллюминатор. — На работу пора!

«Главная жена» рассмеялась, и тут же, блестя черными глазками, приложила палец к губам.

— Сейчас нашему консультанту опять влетит, хи-хи!

А Динавицер, отчаянный оптимист-экстраверт, вставал во весь свой средний рост, деланно не замечая панических взглядов супруги.

— Добро пожаловать, дорогой Изя, на Землю Обетованную! — с торжественной экспрессией провозгласил он, словно пародируя мультяшного Карлсона, и небрежно добавил, обращаясь к шумным киношникам: — Ну, и вы за мной!

— Ой! — жалобно пискнула Альбина, стыдливо румянясь, но одобрительный хохот перекрыл ее одинокое возмущение.

— Алечка! — возбужденно воскликнул Гайдай. Согнувшись тощей буквой «Г», он помогал Гребешковой справиться с ремнем. — Не ругайте Исраэля Аркадьевича! Без консультанта-историка нам ни за что не разрешили бы вести раскопки, даже понарошку!

— Слышала? — горделиво обронил Изя, и с важностью прошествовал к выходу.

Толпа актеров и актрис, операторов и звукорежиссеров повалила следом, смеясь и галдя. Нас с Ритой затянуло в людской поток и вынесло за огромное смотровое окно — наклонную стеклянную стену, пронизанную солнцем, окунуло в бестолковую суету. Разноязыкие эхо сбивались в заполошную стаю, а вот четкие надписи троились, повторяя смысл по-арабски, по-русски и на иврите.

В толчее преобладала белизна распашных одеяний палестинцев и строгая чернота иудейских костюмов. На этом фоне яркие рубашки европейцев или цветастые сари казались чуждыми, как букеты на весенней пашне — той, что с тающим снегом в междурядьях.

Тревожными нотами в разгульном мотиве выглядели фигуры солдат — молчаливые стражи всем своим видом намекали: враг не пройдет.

Встречали киношников тоже люди военные, хоть и без знаков различия.

Простоватый, хиппующий Дани Лешем — на нем мятая оливковая форма сидела, как на вешалке. Быстроглазый Ури Алон, достойный своего деда. Ариэль Кахлон, холодный и безжалостный — для чужих. И огромный Амир Ршепа.

Пожав крепкую, жесткую руку Ари, я подивился фамилии Амира. Хоть мы друг друга и спасали во дни странной Semi-war, Полувойны, но обращались всё по именам, да по кличкам.

— Ршепа? — задрал я бровь. — Звучит, как Ржепа…

— Еще как звучит! — засмеялся Видов. — Амир меня гонял, как гашековский Ржепа — бравого солдата Швейка!

Фельдфебель-громила гулко хохотнул, и моя ладонь угодила в его пятерню, словно в капкан.

— Всё верно, — зарокотал Амир, слегка помяв мне руку. — Это моего прадедушку звали так — Ржепа. Сам-то он — из чешских евреев и, как только закончилась Первая мировая, попал на подмандатную территорию. А там свою фамилию прадед… как это… — Ршепа щелкнул толстыми пальцами.

— Адаптировал, — подсказал Олег.

— Во-во! Заделался, короче, Эрджепом, на местный лад. Ну, а я… А что — я? В иврите буквы «же» как бы нету, хе-хе…

— Привет, верзила! — Рута грубовато приласкала Амира, пытаясь охватить необъятное тулово.

Ршепа нежно стиснул экс-командиршу.

— Здравия желаю!

— Шалом, мальчики! — хрустально зазвенел Наташин голос, и Talia Eastleigh полностью завладела вниманием вояк. — Всё готово?

— Машины поданы, гэвэрэт! — бойко отрапортовал Ури, и расплылся в белозубой улыбке, явно не по уставу. — Киноналадочный комплекс на трехосном полноприводном шасси, большая светотехническая база, тоже на трех осях, кинотехническая модель на двухосном шасси, модификация трехосного аппаратно-технологического автобуса «Штаб-салон», плюс три джипа сопровождения.

— По машинам! — царственно скомандовал Гайдай.

* * *

Нанюхавшись бензиновых выхлопов, запаха дикого жасмина и солено-влажного морского духа на улицах Тель-Авива, мы выехали за город, сразу попадая на скудный простор библейской пустыни.

Караван держал курс на восток, к Кумрану — безрадостной местности у самого Мертвого моря. Впрочем, нас влекло не тамошнее сухое плато, с его сыпучими скалами и таинственными пещерами, а близость Иордана, полного, хоть и мутной, зато прохладной воды — жизнерадостный Изя обещал киношникам искупать их в реке. И все дружно проголосовали «за».

Ну, это лишь кажется странным. Да, в эти самые дни московские снега неохотно тают, и мысль о купании приходит на ум лишь оголтелым моржам, вроде покойного Колмогорова. Даже здесь, в Израиле, термометр показывал плюс восемнадцать.

«Самое то!», — как бодро выразился Жигунов.

Но налетел хамсин, и красный капилляр градусника живо дотянулся до тридцати двух.

Хамсин — сущее проклятие Израиля. Наташка рассказывала, как ее мучали головные боли и доставала бессонница, как улыбка натягивала иссыхающую кожу на лице, а теперь я и сам прочувствовал всю прелесть хамсина — суховея, что доносит пустынный жар Сахары и ее мелкий песок. Мельчайший прах — он не скрипит на зубах, вообще не ощущается, но, если не хочешь, чтобы пыль забила твои легкие, изволь укутать голову в покрывало, по-бедуински, или хотя бы носи маску.

Спрячься, забейся в нору, в пещеру, в убежище, и пей воду! Много воды, иначе сам не заметишь, как усохнешь, а сердцу тяжко придется — поди-ка, прокачай загустевшую кровь, тягучую, будто варенье!

Еще недавно светло-голубое, цвета вылинявшей лазури небо заволокло сероватой дымкой. Солнце еле проглядывало сквозь грязную пелену, светясь размытым бледным кругом, но жарило, но пекло, напуская страшную духоту.

Наша дружная компания засела в «штаб-салоне», где шелестел кондиционер, однако желтоватая пыльца набивалась и сюда. Харатьян с Жигуновым вяло растянулись на сиденьях, Аня с Инной и «Алисой» нахохлились на диванчике, пошатываясь в такт. Задумчивый Белявский молча накачивался минералкой, искоса взглядывая на Риту, и только Изю переполняла азартная энергия.

— Хамсин, конечно, бяка, — мажорно болтал он, — но даже от него бывает польза. Все тутошние пляжи усыпаны африканским песком!

Альбина лишь поглядывала из угла, стесняясь «воспитывать» мужа на глазах у звезд экрана.

Наташа томно подняла руку, улавливая ток воздуха из зева кондиционера, а заодно и мужские взгляды.

— Эр-кондишен, конечно, спасает, — невинно проговорила она, точно зная, куда именно сейчас смотрят актеры, — но водичку все равно пейте.

Согласно кивнув, я откупорил бутылку «Эйн-Геди» и разлил по одноразовым стаканчикам. Дурачась, чокнулся с Ритой и Аней, после чего пристал к Изе:

— Товарищ консультант, просветили бы нас, незнаек, что ли. Про Древний Египет мы в пятом классе проходили, а за Израиль нам ничего не задавали!

— О-о! — закатил глаза Динавицер в блаженстве знайки. — Целую неделю рассказывать можно! Люди тут жили всегда, даже два миллиона лет тому назад здесь обитали прямоходящие «двуногие без перьев». А позже из Африки двинулись кроманьонцы — непоседливые переселенцы, искавшие лучшей жизни. А как они попадали в Азию? Да вот, по этим самым местам и шли — через Синай, по долине Иордана… Тогда тут был самый настоящий «зеленый коридор», воистину Земля Обетованная! В этих местах наши предки останавливались на ночевку, охотились… Кто-то упорный шагал дальше, а кто-то оставался жить-поживать, да добра наживать. Вот эти кто-то и основали самый древний город на земле — он попадется нам по дороге…

— Иерихон? — блеснул я.

— Да, — Изя, погрузившись в древность, сделался необычно серьезным. — Иерихону — десять тысяч лет. Кто знает… Может, холмы в его окрестностях прячут в себе культурные ценности почище тех, что кроются в пирамидах! Тут еще копать и копать…

— Может, и мы чего-нибудь откопаем! — оживилась «Алиса».

— Да легко! — ухмыльнулся Динавицер, и вновь построжел. — Фараоны правили здесь три тысячи лет, пока иудеи не откочевали сюда, вытесненные сильными соседями из Месопотамии. Еще не существовало Рима, Афины были жалким микенским поселком, а пастухи Авраам, Исаак, Иаков пасли тут своих овечек и коз… — он усмехнулся. — Да, я и Библию читывал, и Тору. Соломон и Давид, Ирод и Авессалом… Ага! Звучит весомо, а на самом-то деле… Так, мелкие царьки на краю Ойкумены! Стоило истинным владыкам, ассирийцам или персам, гетайрам Александра Македонского или римским императорам вспомнить о местном захолустье, как вся тутошняя незалежность обнулялась. Да и сейчас… Израиль существует лишь потому, что за ним стоят Штаты и СССР, а вот арабы разобщены, да и бойцы из них… никакие. Вопросы есть?

Самохина мигом подняла руку, как школьница на уроке:

— А это правда, что у Яхве две жены было?

— Сложно сказать, — глумливо усмехнулся Изя, — ЗАГСов тогда не водилось… Но, по слухам — да, подженился Иегова. На Ашере и Анатхе. Понятное дело, радетели единобожия повычеркивали их имена из священных текстов, что само по себе — грех, зато в народной религии они задержались надолго. Хотя… — консультант шибко почесал в затылке. — Тут все не просто. Ашера или Ашима-Бетхил — это великая богиня Иштар, она же Ашторет. Имя «Анат» переводится, как «Небесная Госпожа». Однако представлять Анатху-Бетхил как ангелицу, не стоит — это была весьма любвеобильная, прекрасная, но и крайне жестокая покровительница войны и охоты…

Я отвлекся, глянув за пыльное стекло. Поморгал, и снова глянул. Пустыни не было.

Пологие склоны холмов, низины, каменные осыпи, песчаные наметы — всё курчавилось сочной зеленью. Неистребимый девясил, растрепанный метельник, а поверх буйных трав — тощие акации.

И всё это цвело, спело, колосилось, спеша поглотить вешнюю воду! Астрагалы, колокольчики, молочаи, герани, тюльпаны — лепестки всех оттенков бесстыдно распускались, спеша отдать нектар пчелам, жужжащим в три смены. Не задуй хамсин, какой свежей и нарядной предстала бы Иудейская пустыня!

— Любуешься? — привалилась ко мне Рита.

— Ага… И злюсь! На фиг нам эта песчаная буря?

— Тс-с! — Альбина строго поглядела на нас, шалунишек, и приложила палец к губам.

Мы с Маргариткой разом затихли, принимая постное выражение, а Изя до того увлекся, что даже не обратил внимания на странное поведение жены, попрекавшей не его.

— Вся закавыка в том, — развивал он тему, — что изначально Яхве числился ханаанским божеством второго, даже третьего плана, а место верховного занимал Эль. Эль Элион — Бог Всевышний, Эль Шаддай — Бог Всемогущий! Именно женами Эля и были Ашера с Анат. И, когда жрецы Яхве воспользовались смутой, чтобы вытеснить Эля из памяти паствы, то и обе его супруги достались новому господу. А чё? Всё, как у людей!

Я поднапрягся, с усилием сжимая губы. Рита уткнулась лицом мне в плечо, а Инна с Наташей поспешно прикрыли свои улыбочки ладонями — лишь синие глаза таращились, испуская озорное сияние.

Тот же день, раньше

Мурманск, улица Кирова

Поездка в Москву взбудоражила Гирина, радуя и огорчая. Перед ним раскрывались некие потаенные горизонты, маня вершинами будущности, однако настроение все равно портилось.

Да, он сделал свой выбор, сложный, но понятный любому военному человеку. Есть такая профессия — Родину защищать, и уж на каком поприще подвизаться настоящему офицеру, легко вывести из этой простенькой формулы.

Однако, даже у священного долга имеется малоприятная изнанка. АТАВКР «Ульяновск» готов к походу, но нынче уйдет в море без своего старпома…

Хмуро покачав чемоданчиком, капдва вошел в знакомый подъезд и, ступая по ступенькам, уловил вертлявую мыслишку: его ручную кладь называют «дипломатом» или вовсе «атташе-кейсом»…

Криво усмехнувшись, Иван ускорил шаг и позвонил, надавливая знакомую клавишу из синей пластмассы. С незнаемым ранее любопытством он разглядывал новенькую дверь, отделанную светлым ореховым деревом. Сам ее вешал, дюжий матрос Вахонин лишь удерживал створку…

Расслышав торопливое шлепанье, Гирин живо нацепил приятную улыбку. Настя махом отпахнула дверь. Карий сполох радости сверкнул в раскрытых глазах — и гладкие руки стиснули моряцкую шею.

— Ваня… Твой корабль ушел и… Я так испугалась, что ты даже не зашел попрощаться! Глупая, да?

— Ты милая. Задушишь…

Настёна отняла руки, и под ее ресницами тут же затлел огонь беспокойства.

— Что-то случилось, да? Скажи!

— Ни слова не скажу, пока меня не накормят! — ответил капдва с деланной грозностью.

— Щас я!

«Капитанша» резво забегала, загремела посудой, ловя и гоняя суетные мысли. Интуитивно Настя ощущала зябкий ветер перемен — он задувал, холодя и тревожа… Или это сквозняк?

Иван переодевался нарочито медленно, с основательностью патриарха. Долго мыл руки в ванной, прямо, как хирург перед операцией, и всё время искал, подбирал нужные слова. Чудилось — вот-вот глаголы выстроятся в чеканные, доходчивые формулировки, но нет, лексемы пересыпались, как стекляшки в калейдоскопе, складываясь в причудливые узоры — и распадаясь.

Дважды вытерев руки вафельным полотенцем, Гирин вздохнул — и покачал головой, задирая в изумлении брови.

«Ты что, боишься? А, капитан 2-го ранга? И не стыдно?»

— Борщик будешь? — громко спросила Настя.

— Будешь! — бодро ответил Иван. — А Макс где?

— На секции! У них там какие-то соревнования сегодня…

— А-а…

Войдя на кухню, Гирин присел за стол, вдыхая дразнящий аромат «сутошного» борща, взял ложку, и замер.

— Настя, мы переезжаем, — вытолкнул он.

Жена опустилась на стул.

— Куда?

— В Белград.

Глаза напротив расфокусировались.

— К-куда?

— В Белград. Это такая столица Югославии. Вчера меня вызвал главком флота… — капдва прокрутил в уме события минувшего дня. — В общем, с двадцать третьего марта я откомандирован в наше посольство. Буду военным атташе.

— А я? — выдохнула Настя.

— А ты будешь моей женой, — Гирин не выдержал, и улыбнулся, смягчая суровость черт. — Хорошо, хоть каникулы скоро… «Иваныч» пойдет в школу при посольстве.

— Так мы что… — забормотала женщина. — И мы с тобой⁈

— Ну, а как же?

Настя вскочила, радостно визжа, и набросилась на капитана 2-го ранга, мутузя и чмокая.

— Ур-ра-а!

Капдва засмеялся, выдыхая тревоги и переживания. Пускай Тахмасиб Гасанович увел авианосец без него, зато главком флота твердо пообещал, что командиром АТАВКР «Свердловск» обязательно станет капраз Гирин. Не сейчас, не сразу, не скоро, но станет.

А заветную звездочку обмоем в понедельник…

Унылая тяжесть покинула Ивана, сменяясь счастливой легкостью, и он усердно заработал ложкой, памятью возвращаясь на сутки ранее…

…В кабинете у Чернавина засел седой, но крепкий мужчина в строгом костюме. Очки в черной оправе шли его простецкому круглому лицу, придавая значительности. Это был Иванов, бывший председатель КГБ, а ныне зампред Совета Национальной Безопасности.

— Без титулов и регалий, пожалуйста, только по-деловому, — бегло улыбнулся зампред. — Пусть вас не пугает наше предложение, Иван Родионович. Если что, познания в дипломатии не потребуются, вы нам нужны в Белграде именно как офицер, сведущий в стратегии и тактике, к тому же видавший больше своих коллег… Понимаете, о чем я?

— Экспедиция в «Бету»? — неуверенно пробормотал Гирин.

— Именно! Впрочем, детали раскрывать не буду — не имею права. Прежде всего, запомните: ваша работа, как военного атташе — это служба. Нет, я не о разведке — агентов у нас хватает… Вы следите за событиями в Югославии?

— Там стало неспокойно…

— Пока, как раз, спокойно! — парировал Иванов. — Да, стычки, уличные беспорядки — всё это имеет место, но волнения пока не приняли необратимую форму, ситуация на контроле. Причина тлеющих очагов напряженности на Балканах та же самая, что наблюдалась и в наших пенатах — в Закавказье, в Средней Азии, на Западной Украине, в Прибалтике — неразумная национальная политика. Мы приняли решительные, жесткие меры, и положение стабилизировалось. Вот только надолго ли? Ответ на этот вопрос мы получим лишь поколение спустя… А ваша задача, Иван Родионович, как военного атташе, будет состоять в том, чтобы помочь нам и югославским товарищам купировать разжигаемый конфликт… Вы не ослышались — именно, что разжигаемый!

— Борис Семенович, — осторожно заговорил капдва, — я полагал, что новая администрация США в большей степени занята внутренними проблемами…

— И вы не ошиблись! — зампред СНБ энергично кивнул. — Синтия Даунинг вплотную занялась собственной страной, и вот это как раз имело неожиданные последствия. Синти, как всякая практичная женщина, не намерена тратить деньги даже на союзников по НАТО. Белый дом принял видоизмененную доктрину Монро… Впрочем, углубляться излишне. Упомяну лишь одно — обновленная доктрина предполагает, что безопасность европейцев — дело самих европейцев. И вот тут-то здорово воспрял Лондон! Да, Великобритания уже не та, что раньше, но имперские замашки у англичан сохранились в целости. Главное же в том, что с отходом американцев позиции многих правящих кланов в Европе ослабли, даже у Ротшильдов, а вот тихие и скромные Виндзоры набрали силу. Их интерес к Балканам просматривается издавна. Черчилль даже второй фронт хотел открывать именно там. А ныне в интересах хитромудрых Виндзоров — распад Югославии… — пальцами он поправил очки, соображая. — Разведданные скудны, Иван Родионович, однако наши аналитики полагают, что нынешняя подрывная работа, вроде демонстраций, политических убийств, терактов всего лишь завеса. «Англичанка гадит» — электризует атмосферу смуты, напускает «туман войны»… Скорее всего, готовится «народное восстание» в одной из республик СФРЮ. Прикормленные националисты провозгласят независимость, и Лондон тут же признает новые власти — в Любляне или в Загребе… или в Сараево, не важно. А вот затем, весьма вероятно, придет черед второго акта поганого спектакля — некая чудовищная провокация. Чего именно ждать, мы не знаем. Возможна бомбежка мирного городишки, празднующего «освобождение», или применение химического оружия… И во всем обвинят сербов!

— И тогда подключится НАТО… — помрачнел Гирин.

— Вот видите, — грустно улыбнулся Иванов, — вам и объяснять ничего не надо. Южная группа войск в полной боевой, а толку? Против кого выводить танки или поднимать самолеты?

Иван долго и, как показалось зампреду СНБ, печально смотрел в окно. Затем встрепенулся, и спокойно молвил:

— Я согласен, Борис Семенович…

…Моряк с удовольствием поел, и от добавки не отказался. Они даже выпили с Настей — плеснули в бокалы чуть-чуть «мартини», щедро разбавив нездешний вермут отечественным «Тоником».

— За тебя! — шепнула женщина.

— За нас, — поправил ее мужчина.

Глава 3

Четверг, 19 марта. День

Израиль, Ярденит

— Сразу предупреждаю, — важно заявил Изя, — локации, где крестился Иисус, давным-давно нету! Русло реки сместилось на несколько километров, а тот бережок, по которому расхаживал Иоанн Креститель, сейчас где-то в Иордании… Но ничё, река-то та же самая! Просто, благодаря извилине, сюда можно подойти не под дулами автоматов пограничников. Здесь и русло расширено — во-он там шлюз видать — и дно углублено, и глинистой мути нет… А место сие зовется Ярденит.

Я шагнул на тесанные ступени, сходившие к воде насыщенного зеленого колера. Хоть весенняя пустыня цвела и пахла, Иордан всё равно Эдемом казался.

По тихой заводи безмятежно плавали утки и чайки, на отмели вышагивала цапля. Местные прикормленные сомы размытыми тенями, да мелкими волнишками обозначали свой ход, а любопытные мордочки нутрий то и дело показывались из плавного потока. Благодать!

От реки исходило то, что ценилось выше всего в лютую пору хамсина — свежесть. Даже серый налет на листьях не портил впечатления, а развесистые, пышные деревья обступили Иордан с обеих сторон, густо нарушая границу.

Правда, люди толклись лишь на западном берегу — целая толпа, разноязыкая и пестрая, галдела вразнобой, одетая в длинные и тонкие «крестильные» туники из белого батиста.

— Так, ну что, братие и сестрие? — дерзко ухмыльнулся Динавицер. — Бум креститься?

— Бум! Бум! — весело закричали киношники.

— Тогда вам туда — вон, где сувенирный магазинчик! Покупаем эти ихние рубахи… ну, или берем напрокат. А то без них ни в душевую, ни в раздевалку не пустят…

— Сестрие переодеваются в «штаб-салоне»! — громко объявила Инна, и актрисы со смехом вытурили из автобуса Белявского с Боярским.

Обоих звезд я отличал, особенно Александра Борисовича — так сыграть мерзавца Фокса, как он, никто иной не мог.

Неуверенно затоптавшись, поглядывая вслед женщинам, с хихиканьем набивавшимся в «штаб-салон», Белявский спросил меня малость деревянным голосом:

— Миш, а это правда, что Рита — кандидат экономических наук?

— Правда, — улыбнулся я. — Чистая, беспримесная.

— А о чем диссертация?

— М-м… Сейчас вспомню… «Оптимизация многовариантных плановых расчетов в условиях применения экономико-математических моделей и АСПР». А-Эс-Пэ-Эр — это такие автоматизированные системы плановых расчетов. ЭВМ, МВК, ОГАС…

Актер смутился.

— Я просто никак не мог разгадать, откуда у Литы Сегаль такой умный взгляд. Ведь интеллект не сыграть! А оно вон что…

Посмеиваясь, приблизился Боярский с кипой «крестильных» одеяний, и дурашливо поклонился.

— Извольте облачиться, братие! Иначе не скупнемся!

— Меня больше интересует, — хмыкнул Белявский, подмигивая Изе, — как вам удастся вывернуться. А, товарищ консультант? Крестить-то позволено лишь попам, иначе обряд считается недействительным!

Исраэль Аркадьич, весь в белом, лишь кротко улыбнулся мирянину.

— Ну, значит, и Христос остался не крещеным, — вывел я. — Никто ж не рукополагал Иоанна Предтечу в священнический сан!

— А вот тут ты не прав, сын мой! — изрек Динавицер, впадая в нарочитое смирение. — Предтеча, по иудейской традиции, был реально наделен правом вершить религиозные обряды. Дело в том, что Захария и Елисавета — отец и мать Иоанна, оба были из рода Леви, то бишь, согласно Ветхому завету, их дети принадлежали к «касте» священнослужителей по праву рождения. Причём Захария служил священником в Иерусалимском храме, а Елисавета происходила из рода первого ветхозаветного первосвященника Аарона.

— А вы из какого рода будете, батюшка? — подколол его Боярский.

— Из какого надо, дитя мое! — приосанился Изя. — И на славном гербе моего рода значится девиз: «Наглость — второе счастье!»

Похохатывая, мы разделись до плавок, и напялили на себя белоснежные «ночнушки» — мое безбожие нисколько не страдало от этакой мелочи. Найдет на меня каприз в храм войти — я не позволю себе явиться в шортах и майке. Соблюдение принятых обычаев тождественно равно элементарной вежливости.

Главное для атеиста — помнить о примате знания над верой, и понимать, что духовность человека выражается через искусство и науку. А остальное — от лукавого…

…Над еле заметным течением, отливавшим темной зеленью бутылочного стекла, разносился гомон, мешавший голоса со смехом — христиане всех рас молились и радовались, чувствуя забытую общность. Впрочем, иудеев и мусульман тоже хватало — прогуляться в жару по цветущим террасам, в тени пальм и эвкалиптов, хотелось каждому, независимо от веры его.

— Кучнее, кучнее, чада мои! — вовсю развлекался Изя. — Переходим к водным процедурам!

Забавно, что Альбина всё слышала, но помалкивала, только жалась поближе к Ритке с Инкой — школьная родня, все-таки.

— Никаких заплывов, братие и сестрие, тут вам не пляж! А токмо чинные погружения! И не толкайтесь, благодати хватит на всех!

Священники в черных рясах забеспокоились, закудахтали тревожно, да зароптали, а советские безбожники уже шлепали босиком по каменному спуску.

— О-о! — взвился радостный крик «Талии Истли» — именно так звалась Ивернева в своем израильском паспорте. — Прохладная какая!

И киношный люд повалил в священные воды. Я церемонно спустился следом за Белявским.

— Ну, не парное молочко! — крякнул Видов, тараща глаза.

— Двадцать градусов! — поежился Боярский.

— Двадцать один! — оспорил его Жигунов.

— Кто больше? — хихикнула Инна, окунаясь по шею. Выпрямившись в облипающей тунике, сквозь которую проступал синий купальник, она отбросила за спину мокрую косу — и побледнела.

— Ой, кто-то по ногам потерся!

— Не бойся, — коварно улыбнулся Харатьян, — это местные животинки. Водяные крысы!

— Крысы⁈

Заверещав, Инка бросилась к ступеням. Пищащая Самохина кинулась следом, а Рита возмущенно крикнула:

— Да что вы пугаете? Инна, стой! Это ж обычные нутрии! У твоей мамы шуба из них! Вон, смотри!

Молоденький монашек, стараясь не глядеть в сторону купальщиц, как раз подкармливал жирную зверюгу, сверкавшую иглистым мехом — держа в передних лапках морковку, та сноровисто грызла корнеплод.

Хорошистку зов разума не задержал в воде — выскочила, как ошпаренная, и уселась на теплом камне в позе Русалочки.

А религиозный диспут на берегу только набирал обороты. Попы из разных конфессий трогательно объединились, гневно обличая кощуна и самозванца — Изя гордо стоял, сложив руки на груди, и наслаждался кипишем, храня на лице холодное терпение. И вот, прервал мхатовскую паузу.

— Молчать, христопродавцы! — мощно грянул он. — Не вам, паразитам, присосавшимся к вере истинной, судить меня! Не вам, нищедухам, извратившим благую весть, не вам, лицемерам и ханжам!

И понес, и понес… С иврита переходя на латынь, с латыни на греческий…

Священники дрогнули, не ожидая столь яростного отпора.

— Сцена «Гневная проповедь», кадр один, дубль один, — ехидно прокомментировал Виторган. — Так их, дармоедов!

— Жаль, камеры нет, — хихикнул Гайдай, отжимая подол туники. — Боже, какой типаж! Браво, браво!

— Лёня, нельзя так, — постно высказалась Гребешкова, — а вдруг там что-то есть?

— Паки, паки… Иже херувимы!

Неизвестно, чем бы закончилась «сцена» — верующие и побить могли воинствующего безбожника, но Ари Кахлон с парой крепких ребят живо навел порядок. Победительно улыбаясь, Динавицер сошел в текучие воды иорданские…

* * *

Мы с Изей потеснили Дворскую с Самохиной, и уселись рядом — большого плоского камня хватило на всех, как и благодати.

Ерзая в сохнущей рубахе, Динавицер сказал задумчиво:

— Удивительная земля… Пустыня! А сколько тут народов оттопталось… — не способный долго хранить серьезность, он оживился совершенно ребячливо. — Знаешь, когда углубляешься в историю по-настоящему глубоко, поневоле приходишь в изумление. Оказывается вдруг, что многое в прошлом, известное тебе ранее, всего лишь мифы! Помнишь, у меня дома лежала детская энциклопедия? Там еще картинка такая была — рабы строят пирамиду! Волокут, бедные, плохо обтесанные глыбы, да в пыли, да на жаре, а толстый надсмотрщик хлещет их плетью… Миф! Пирамиду строили свободные египтяне! Это был как бы религиозный подвиг, за который им зачтется на том свете… Да они, вообще, всю жизнь готовились к смерти! Копили, откладывали на достойное погребение… Или, вот, помните, как Карамзин сказал: «Поскреби русского — найдешь татарина»? Чушь! В наших генах вообще нет монгольского следа! Просто в поповских летописях столько стонов было про иго, что целые поколения верили в нашествие. Не признаваться же князьям, как они шли брат на брата, как насмерть рубились из-за лишнего клочка к уделу, сжигая деревни у сиятельного соседа, насилуя направо и налево! Так что… Да ордынцам надо памятник поставить за то, что избавили народ от вечных междоусобиц! А «Ледовое побоище»? Это ж вообще бред сивой лошадки! Ага, сошлись немцы с нашими биться — на тонком льду Чудского озера… В середине апреля, когда как раз ледоход начинается! Расскажи про это тогдашнему рыцарю, он же уписается от смеха! Причем, заметьте, под лед ушла сплошь немчура! А русские витязи как же? Да на них, на каждом — по два пуда железяк! И кольчуги, и латы, и оружие… Это Эйзенштейну вольно было снимать добрых молодцев в одних портках, да кто ж в дружину князеву примет безоружного, да бездоспешного? «Ледовое позорище»!

— А чего ж мы тогда эти мифы в школе проходим? — простодушно удивилась Самохина.

— А так легче! Иначе придется истины докапываться, правду неприятную раскрывать… Да чего далеко ходить, — фыркнул Изя, — вот, тот же ваш фильм взять. Я сценарий читал — интересно! Занятно. И ведь наверняка на видео Иисус предстанет этаким благообразным красавцем, длинноволосым и статным…

— А чё? — подпустила ехидцы Инна.

— А ничё! — понятливо ухмыльнулся Динавицер. — Откуда в семье Иосифа и Марии возьмется высокий… чуть ли не блондин? Хочешь, составлю фоторобот настоящего Егошуа Га-Ноцри?

— Хочешь, — улыбнулась Дворская.

— Росту Егошуа был небольшого. Малость кривоног… Коренаст и волосат. Курчав и густобров. Черные глаза, чуть навыкате. Короткая шея, длинные, костистые руки… И это я безо всякой насмешки, именно так выглядели здешние мужчины во времена Понтия Пилата!

— Да они и сейчас не шибко изменились! — хихикнула Аня, глядя на арабов, гулявших по набережной.

Инна прыснула в ладошку.

— Ты прав, Изя! Какая-то правда… не красивая. Напишешь с такого икону, а выйдет карикатура!

— Когда приукрашивают истину, — глубокомысленно заметил я, — суть замазывается ретушью. В каком-то фильме… не помню уже… показывали Святой Грааль — роскошный, такой, сосуд из червонного золота, весь изукрашенный каменьями… А ведь настоящий грааль — это обгрызенная деревянная плошка!

— Хороший пример, — кивнул Динавицер, — того, как… — он защелкал пальцами.

— … Как прекрасную подлинность извратили во славу божию, — нашла слова Инна.

— Точно!

— Ох… — вздохнула Самохина, привставая. — Пошли, Гайдай зовет. Пора!

— Сестрие… — коварный Изя прикинулся змеем-искусителем. — Окунемся напоследок? М-м?

— Ох… — Инна повторила Анин вздох, и спросила с надеждой: — А успеем?

— А мы по-быстрому! Три-четыре!

И наша четверка с плеском и писком спрыгнула в прохладную зелень вод.

Понедельник, 23 марта. День

Белград, улица Неманьина

Здание югославского министерства обороны походило на пару крутых утесов, зажимавших неширокое ущелье-улицу. А внутри, как обычно — этажи, бесконечные коридоры, двери, двери, двери…

Гирин вздохнул. Ему бы сейчас с Настей быть, помогать бедной устраиваться на новом месте, а он всё по паркетам шаркает, да ритуальные пляски исполняет… Ну, а как без церемоний?

Министру иностранных дел Югославии он уже представился. Вроде бы, пустая формальность, а вот Кленов, помощник его по ВВС, доложил тет-а-тет, что местные обиделись! Чего это, мол, военного атташе — и в таком звании прислали? Подумаешь, капраз! Это ж полковник получается, ежели на сухопутный манер. А нам генерала подавай, как минимум!

И пришлось товарищу Кленову попотеть, доказывая, что новый шеф его не за выслугу лет звездочки заработал — боевой был старпом! Недаром президентша Америки ему лично «Серебряную звезду» на грудь приколола — второму в истории русскому офицеру, между прочим.

Почему-то именно данный случай сработал, и рейтинг Гирина подрос скачком…

…Иван думал и об этом, и еще кучу мыслей перебирал, сидя в кресле напротив Велько Кадиевича, министра обороны СФРЮ. Военный атташе при посольстве СССР сделал, например, вывод, что русские — вовсе не из славян.

У Велько Душановича истинно славянское лицо — тонкогубое и жестковатое, хоть и скуластое. Никакой мягкости в нем, а вот хищного — предостаточно. Сербы больше чехам родственны или полякам. Славянам.

— Да-а… — вытолкнул Кадиевич, осторожно, словно гранату, откладывая тощую папку, всю в чернильных оттисках самых пугающих грифов секретности. — Следственно, вы полагаете, грядет война?

— Скорее, череда войн, друже[1] генерал… Честно признаюсь, я и сам не знаю, откуда такие подробности, как их удалось добыть КГБ и ГРУ. Но даже та информация, до которой я был допущен, ошеломляет.

— Это верно… — медленно выговорил министр. Его русский звучал понятно и ясно, а отчетливый акцент даже придавал некую изысканность речи. — Скажите, друже капитан, вы верите в то, что американцы стали иными?

— Иным стал их президент, — мягко улыбнулся Гирин. — И советник президента по нацбезопасности… М-м… Фред Вудрофф, кажется. И госсекретарь Эдвард Кеннеди… А нация, какой была, такой и осталась. Думаю, штатовцы замкнутся на своих внутренних проблемах… И в ближайшие несколько лет всему миру будет дана хорошая передышка. Самая настоящая разрядка международной напряженности! И этим недолгим временем следует обязательно воспользоваться, чтобы хоть как-то быть готовыми к туманному будущему. Иными словами, перемены в Штатах — временное явление. А вот «жизненно важные стратегические интересы» Запада — это та постоянная, которую надо всегда учитывать в геополитических уравнениях. И вот вам пример — Великобритания активно замещает свою бывшую колонию в континентальной Европе! Сам Иванов, а он, к слову, зампред СНБ, координирующего все наши спецслужбы, «выдал» планируемую Лондоном очередность дезинтеграции и распада Югославии. Первой должна отпасть Словения, затем Хорватия. И Великобритания с Германией тут же признают их независимость, заодно обвинив Сербию в развязывании гражданской войны, этнических чистках и прочих мерзостях. Ну, а затем «помогут» всем остальным республикам обрести «свободу».

На минутку в высоком кабинете зависла тишина, лишь из-за плотно закрытых дверей доносился смутный треск пишмашинки.

— Уж если вы здесь, — по-прежнему медленно вымолвил Велько Кадиевич, — следственно, в Москве выработан план, как противостоять крушению Югославии?

Гирин энергично кивнул.

— Мы знаем, какие враг предпримет ходы, кого именно задействует, где и когда. А силы копятся немалые! У меня, у самого волосы на загривке шевелились, стоило перечесть список одних только вооруженных формирований здешних политических бандитов. «Хорватские оборонительные силы» в Загребе, под командованием Блажа Кралевича; «Хорватский совет обороны» в Мостаре, командир — Миливой Петкович; «Армия освобождения Косова» — там настоящие уголовники, вроде Хашима Тачи или Адема Яшари; македонская «Армия национального освобождения» из Шар-Планины, командует боевиками Али Ахмети… Ну, и так далее. Конечно, будут перестановки и рокировки, враг станет на ходу менять тактику и стратегию… Да и пусть мечутся! Будем держать их под наблюдением — и противодействовать! Даже не отвечая ударом на удар, а предотвращая любые акции врага. Националисты переходят в наступление? А мы ударим им в тыл! Готовятся к захвату поселка или аэродрома? А угодят в засаду, под перекрестный огонь!

Генерал хрипло захохотал, шлепая ладонями по подлокотникам.

— Добро, друже капитан! Добро! А вы уже дали какое-то название вашей секретной операции?

— Это ваша секретная операция, друже генерал, — тонко улыбнулся Иван.

Кадиевич весело оскалился.

— Тогда… Назовем ее операцией «Контрудар»! И мы еще посмотрим, где сильнее вздрогнут — в Белграде, или в Лондоне и Бонне!

Среда, 25 марта. День

Израиль, Беэр-Шева

Север пустыни Негев убеждал глаза, что это полупустыня. Десятки ручьев и речушек пересекали с виду бесплодную землю, а где влага, там и жизнь. Вода скоро иссякнет, оставив по себе сухие русла, вот каждая травинка-былинка и спешила вырасти, отцвести, да и увянуть с чувством исполненного долга.

А ведь без слез не взглянешь… Полустертые ветром холмы, наметы песка, каменистые пустоши… И зелененькая травка, с наивным упорством пробивающаяся к губительному солнцу.

Мы долго колесили в окрестностях древней Беэр-Шебы, пока не сыскали подходящее место для раскопок — в обширной низине меж двух обрывистых холмов.

По сценарию, фильм начинался в лагере археологов, и нам нужно было изобразить земляные работы. Изя мигом развернул бурную деятельность, припахав всех, включая Гайдая.

В бестолковой суете, мы растягивали веревки и вбивали колышки, намечая квадраты будущих раскопов, да метровой ширины межи между ними — всё по науке. А вот копать…

Орудовать лопатой под жарким солнцем — то еще удовольствие. Зато все мужчины киноэкспедиции — актеры, операторы, осветители «и другие официальные лица» — загорели первыми. Нина Павловна ревностно следила, чтобы никто не «сгорел на работе», и крем для загара уходил литрами.

Видя такое дело, женщины дружно возмутились, и тоже потребовали шанцевый инструмент в свои нежные ручки.

Правда, красавицы скоренько бросали орудия труда, и тихонько сбегали за дальний холм, чтобы вволю позагорать топлесс.

«Надо же как-то закрасить розовые полоски от лямок, — деловито объясняла Инна, — а то, когда разденешься, так некраси-иво…»

…Я поширкал заступом, выравнивая стенку раскопа, вытер тюбетейкой потное лицо, и вновь напялил свой головной убор. Бейсболка, как у Видова, подходила лучше моей «бескозырки», но большие темные очки тоже неплохо справлялись, пряча глаза от жалящих лучей.

Воткнув заступ в рыхлую кучу песка, я взялся за подборную лопату. По гулким мосткам как раз спускался Эшбах, толкая скрипучую тачку.

— Alles gut! — осклабился он.

— Ja, das stimmt… — прокряхтел я, нагружая.

— Вы, давайте… это… посматривайте, — раскомандовался Динавицер, с уханьем ковыряя глину старым добрым ломом. — Ари вчера подобрал настоящую тетрадрахму — прям, как тот самый Иудин сребреник!

— Перекур, мужики! — решительно заявил Белявский, поправляя панаму. — Изя, излагай!

— Чё? — вытаращился консультант.

— А чё хочешь! — расплылся актер, приседая на дощатый трап. — О! А почему Беэр-Шеба?

— А-а… — Изя стряхнул верхонки, и накинул рубашку, прикрыв натруженные плечи. — Ну-у, это седая и лысая древность! «Беэр» переводится — «колодец», а «шева» означает… О, тут можно по-разному трактовать! И как цифру семь, и как форму слова «клятва». По версии сочинителей Библии, где-то здесь, в Вирсавии, то бишь, в Беэр-Шебе, Авраам вырыл колодец и заключил союз с Авимелехом, царем Герара. А в знак клятвы верности патриарх принес в жертву семь овец. То есть, по-библейски, «Беэр-Шеба» расшифровывается, как «колодец клятвы» или «колодец семи». Лично я придерживаюсь мнения, что в здешнем райском уголку выкопано семь колодцев, потому так и названо… Всё, перекур окончен! За работу, товарищи! Докажем рабочим и крестьянам, что прослойка — это ого-го!

— И-го-го… — заворчал мой тезка, подхватывая лопату.

— Вы, товарищ Боярский, неверно интерпретируете народную мудрость, — болтал Динавицер, натягивая рукавицы. — Кони дохнут не от работы, а от несознательного отношения к труду!

Посмеиваясь, массируя мышцы, я решил схитрить, и шагнул в нетронутый угол раскопа, где лежалым накатом желтела супесь. Мой расчет удался — сыто ширкнув, заступ углубился на штык лопаты. Рядом громыхнули жестью носилки — Виторган и Видов утерлись полами рубашек.

— Душновато сегодня, — ухмыльнулся Олег, — вы не находите, товарищ помреж?

Красноречиво хмыкнув, я сноровисто накидывал грунт, а Эммануил Гедеонович забурчал:

— Ага… А ночью плюс четыре было — в холодильнике теплее!

— Пустынная специфика! — щегольнул словцом «Стивен Фокс».

Тут моя лопата ударилась о твердое, и я замер. Осторожно сгреб податливый песок — и свету открылись белые ребра, обтянутые желтой кожей. Заступ рассек и кожный покров, и ошметки выцветшей ткани.

— О-о! — округлил глаза Андреас. — Alles kaputt…

— Ох, и ничего себе… — выдохнул Виторган. — Изя! Тут захоронение!

— Где⁈ — протолкавшись, Динавицер жутко посерьезнел. — Та-ак… Хм… Мелковато… Может, паводком размыло? Ну-ка… — забрав у меня лопату, он осторожно разгреб песок. — Олежа, будь другом, сбегай за моим чемоданчиком…

— Щас я!

Видов покладисто испарился. Минуты не прошло, как он спрыгнул в раскоп, протягивая Изе его потертый багаж.

Уловив смущенное выражение на лице Олега, я понятливо улыбнулся. Ну, разумеется…

Вскоре раскоп окружили все наши женщины, включая Нину Павловну и молоденькую звукооператоршу Ирочку. Тихое ойканье и оживленное перешептыванье почти слилось с заунывным ветерком, что перевевал пески.

Изя, впрочем, не обращал ровно никакого внимания на вежливую суету вокруг — он тщательно расчищал «культурный слой» скребком и щеткой.

Ветхий рукав из плотной брезентовой ткани разлезся, почти не скрывая темно-желтую руку, усохшую скрюченную конечность.

— Тут вовсе не древняя могила, — отрывисто сказал Динавицер. — Этой мумии… Ее захоронили лет пятьдесят назад…

Кисточка археолога прошлась по фалангам пальцев, обтянутых пергаментным покровом, и сверкнуло колечко… Нет, это был странный и невзрачный перстень, простенький камушек в дорогой оправе из платины — овальный кристалл хиастолита, распиленный поперек главной оптической оси. На свету заиграл серый крест.

Наташа, неожиданно вскрикнула. Бледная впросинь, она стояла на самом краю раскопа, и чуть не упала. В последнюю секунду женщина извернулась — спрыгнула неловко, а я метнулся навстречу, бережно хватая «Талию» за талию.

— Что с тобой, Наташка? — встревожился я. — Ты вся дрожишь!

— Это он! — выдохнула женщина, не отрывая глаз от мертвой руки, словно завороженная тусклым блеском кольца.

— Кто?

— Вильфрид Дерагази!

Там же, позже

— Чертов, чертов отморозок! — яростно шептала Наташа, с ожесточением разгребая песок. — Это по его вине я росла без отца! Да что — я⁈ Мама всю свою жизнь была несчастна из-за него! Ксеноморф паршивый… Убить его мало!

На секундочку освободив одну руку, я погладил подругу по напряженной спине, и она всхлипнула от мгновенной ласки.

— Хорошо, хоть песок… — пропыхтела Инна.

— Миш, тут какие-то железяки… — подала голос Рита.

— Где⁈

— Вот…

Я осторожно закопался, выуживая из сухого песка ломаную трубку с огрызками стабилизаторов.

— Ага… — протянул, соображая. — Похоже на пороховой двигатель… Ну, да. РПГ-2, наверное… Граната угодила в склон, осколками посекла Дерагази — и завалила песком…

Я привстал, выглядывая в сторону лагеря — там горели огни и громко играло радио. А над пустыней густели сумерки. Жара спадала, и ветерок делался знобким, обещая ночной холод.

Рута с Олегом отъехали в Беэр-Шебу, повезли мумию Вильфрида нашего, Дерагази, а я с девчонками трудолюбиво копался в песке и пыли, надеясь отыскать вещи убиенного.

Сумрак наливался чернотой, надежды таяли…

Три грации, стоя на коленях, ссутулились в изнеможении.

— Может, глубже копнуть? — чуть виновато спросила Инна.

— Да нет… — вяло откликнулась Наташа. — Темно уже…

— Возьмем фонарик! — выпрямилась Рита, но сразу сникла.

Потянулась пауза. Насторожившись, я различил шорох, и на лиловом фоне небес прорезалась темная фигура. Харатьян? Эшбах?

— Миш, вы не это ищете? — сказали потемки голосом Изи. Зажегся маленький фонарик. Дрожащий луч высветил пухлый прорезиненный пакет и облезлый бархатный футляр.

— Я, когда откопал трупак, — серьезно и негромко молвил Динавицер, — нашел это в его куртке — там были такие, специальные карманы. Ну, и сунул в свой чемоданчик…

Охнув, Наташа протянула руки к черному футляру, и консультант сразу отдал его. Вздрагивающая женская рука вытащила на тускнеющий свет фонарика драгоценную подвеску из крупного лимонно-медового кристалла и четырех небольших серых камней, заделанных в матовую металлическую оправу. Наверное, из платины.

— Она… — вытолкнула Талия истончившимся голосом. — Та самая…

— Носи на здоровье, — улыбнулся Изя. Встрепенувшись, он прислушался. — О, кажется, Рута пожаловала… Спрячьте — и пошли!

Пакет я сунул под куртку, а подвеску Ната утаила куда изобретательней — нацепила на свою испачканную блузку.

Динавицер ушел, не дожидаясь нас, и я испытал к нему теплое чувство благодарности — Наташка снова улыбалась, мне и миру.

Изя ничего не просил взамен, но я, хоть и недавно узнавший своего одноклассника по-настоящему, догадывался о скрытых желаниях историка-консультанта. Он ждал приглашения к тайне…

А в лагере, в кругу из машин горел костер, и шумела вся наша киноэкспедиция. Рута с Олегом восседали на подножке «штаб-салона», как царь с царицей — очутившись в центре внимания, они с удовольствием делились давними секретами.

— … Я-то был уверен, что Вильфрид Дерагази придуман Ефремовым, — удивленно говорил Видов, вороша волосы, — а оказалось, это реальное лицо! Вернее, реальная морда — уж очень неприятный тип. И никакой он не турок, а вовсе даже немецкий еврей…

— … А если еще точнее, — решительно подхватила Шимшони, — израильский мафиозо! Авторитет из «Кошер Ностры», как мрачно шутят в Интерполе. Был у него пунктик по части истории с археологией, а в остальном Дерагази крутился в традиционном для еврейской мафии бизнесе — торговал оружием, а где-то с пятьдесят четвертого промышлял контрабандой тяжелой воды. Не знаю, слышали ли вы про версию, что Давид Бен-Гурион ввязался в Суэцкую войну пятьдесят шестого года как бы в обмен на содействие Франции по ядерной программе Израиля? Построить нам реактор в Димоне французы помогли, а вот продавать тяжелую — дейтериевую — воду отказались. Зато две мафии, израильская и итальянская, сговорились — и скооперировались!

— Мы и с полицейскими чинами пересеклись, — заулыбался Олег, — и со старым «моссадовцем». Перед русской водкой они не устояли, и мы узнали много-много интересного!

Шумная аудитория ответила понятливым смехом.

— Один литр тяжелой воды стоил двести долларов, — посерьезнела Рута, — тогдашних, полновесных «баксов», а бочка — сорок две тысячи. И это лишь официальная цена! А грузовик, груженый бочками? А караван грузовиков? В общем, старый Шломо даже дату припомнил — двадцать восьмое октября пятьдесят шестого года…

— … За пару дней до этого, — подхватил Олег тем глуховатым, вкрадчивым голосом, которым обычно страшилки проговаривают, — осведомитель фидаинов — так называли шпионов-диверсантов египетского президента Насера, как раз захватившего сектор Газа… Так вот, этот информатор доложил, что в порт Ашкелона снова пришла старая галоша из Бриндизи — ее пару месяцев назад разгружали глубокой ночью под усиленной охраной. Таинственный груз тогда перевалили на грузовики, а те сразу покинули порт и укатили в направлении Беэр-Шебы. Скорее всего, полагал осведомитель, этой ночью история повторится. Египтяне сразу жутко возбудились, решив, что в грузовиках что-то шибко ценное, и устроили засаду — здесь, в Негев, на полпути между Ашкелоном и Беэр-Шебой…

— … Свидетелей ночного боя не осталось, но сган ницав… э-э… нынешний шеф-суперинтендант полиции Беэр-Шебы, а в то давнее время — сопливый курсант, легко реконструировал события. Караван попал в ловушку! Фидаины-таки перебили его охрану, но та дралась отчаянно и умело, и многих египтян забрала с собой. А потом… — Рута насмешливо улыбнулась. — Можно себе представить, до чего ж разозлился командир ДРГ, обнаружив в кузовах не ящики с золотом, а бочки с обыкновенной, как ему казалось, водой!

— Кстати, — усмехнулся Олег, — фидаины далеко не ушли — по пути в Газу их перехватил и пострелял израильский спецназ. А сегодня… Можно сказать, что история с нападением на мафиозный караван, что случилась сорок два года назад, наконец-то закончилась — мы нашли «караван-вожатого». Вильфрида Дерагази.

— Могу добавить, — разлепил я губы, — что его убило осколками гранаты из РПГ-2, а взрыв обрушил песок — и похоронил Дерагази.

— Собаке — собачья смерть, — тяжело упали Наташины слова.

[1] В сербском языке слово «товарищ» звучит, как «друг». «Друже» — это обращение в звательном падеже.

Глава 4

Среда, 26 марта. Поздний вечер

Израиль, окрестности Беэр-Шебы

— Хороший сюжет, — одобрительно кивнула Гребешкова, и добавила со смешной гордостью: — Я первая читаю Лёнины сценарии! Даже делаю пометки на полях… Да нет, ничего серьезного, просто правлю иногда речь персонажей. Вот, скажем, роль простой деревенской бабы — и вдруг она говорит академическим языком! Ну, не может же быть такого? Согласитесь!

— Соглашусь, — улыбнулся я, подбрасывая в костер пучок сухих веточек акации. Те разом вспыхнули, занялись, расширяя колеблющийся круг света — и сдвигая, уплотняя тьму.

Огонь горел и в самом лагере, и окрест — разбрелась киноэкспедиция, романтический настрой одолел…

Хотя причем тут романтика? Ближе к ночи стало реально холодно — пустыня остывает быстро. А живое пламя не только греет, но и манит, зачаровывает.

Люди тянулись к колыханью пляшущих протуберанчиков, так уж издревле повелось — у костра ночуешь без опасу, хищные твари стороной обходят «огненный цветок»…

— Знаю, интеллигенция морщится от местечковых выражений… — развивала свою тему Нина Павловна, зябко кутаясь в наброшенную на плечи куртку. — Ну, так в них же самый сок! Цветенье языка! Даль, почему-то, не стеснялся простой речи, а сейча-ас… — она обреченно повела кистью. — Как не откроешь нынешние словари — сплошной гербарий!

— Усушка и утруска, — хмыкнул я.

Тут дверца «штаб-салона» распахнулась, вытягивая длинный желтый отсвет, и жалобный голос Гайдая воззвал:

— Нинок!

Гребешкова тотчас же подхватилась, добродушно и чуть смущенно бурча:

— Ничего без меня не может… Иду-у!

Поворошив прогоревшие ветки, я осмотрелся, но моих девчонок не углядел. И отправился на поиски.

Больше всего народу собралось у притухшего костра, что разжигали между стоянкой и лагерем — «звезды» да «старлетки» пекли картошку. На белом фоне палаток я различил демонический силуэт Мсряна, осиянный зловещим багрецом тлеющих углей, и фасонистый профиль Самохиной. Кто-то бубнил:

— Раньше я смеялся над бабушкой — она свято верила в жизнь вечную и бессмертье души. А теперь я ей завидую…

— Да чему там завидовать? Тренькать на арфе и лицезреть лик Господа бабушке твоей все равно не доведется — и руки, и глаза останутся с бренным телом!

— А-а! Да не оттого зависть, что она в рай попадет, а я… хм… в другое место. Просто баба Тома не боялась смерти, и померла с улыбкой!

— А тебе страшно?

— А тебе?

— Еще как! Что ж ты хочешь… Небытие пугает!

— А я вот тоже верю… Немножко.

— Душа — это информация!

— Анечка, инфы без носителя не бывает!

— Здрасьте! А радиоволны?

— Так это и есть носитель!

— А-а… Ну, да, вообще-то…

— Ух, горяченькая!

— Да подожди ты, сырая ж еще!

— Норма-ально! Эх, маслица нету… Сейчас бы располовинить картошечку — и ломтик внутрь! М-м…

— Да ты у нас гурман!

— А то…

Обойдя дружную компанию, я перевалил песчаный холм, шелестевший пучками иссохшей травы, и улыбнулся — у небольшого трепещущего костерка сидела Наташа. Слабое пламя то высвечивало красивое лицо, то нагоняло на него тень.

Подкравшись, я опустил руки на плечи Талии. Подруга даже не вздрогнула, лишь прикрыла ладонями мои пальцы.

— Грустим? — я присел рядом на округлый, словно окатанный в реке камень, ноздреватый и все еще отдававший накопленное за день тепло.

— Чуточку, — Наташа легонько приткнулась к моему плечу. — Дерагази… Это было так неожиданно… Изя обметал мумию, а я весь процесс на камеру снимала, как только не выронила… — длинно вздохнув, она сокрушенно покачала головой. — О, как же я хотела встретить этого мерзавца раньше — и выговориться, выкричаться! А теперь… А что теперь? Всё уже… Зато в душе столько мути поднялось, и никак не осядет…

Мой вздох был полон непритворного сочувствия — знаю, как оно бывает по жизни. По двум жизням…

Я обнял Наташу за плечи, вглядываясь в потемки. Хамсин, вроде, утих над Беэр-Шебой — зловредная пыльца рассеялась помаленьку, и проглянули звезды.

Зря пустыню обзывают унылой, нет, есть в ней и красота своя, и даже очарование. А уж какая ночью опускается тишина — небывалая, неземная…

«Ну, только не в эту ночь!» — шорохи и веселые смешки выдали чье-то приближение.

— Не пугайтесь, — сказала тьма голосом Инны, — это мы!

— Учтите, сидячих мест нема! — отозвался я строгим голосом кондуктора.

— А мы с собой принесли! — хихикнули в ответ.

Рита с Инкой примостились на хлипкие фанерные ящики.

— Хорошо сидим!

— Мы, вообще-то, Наташку искали, — «главная жена» осторожно заерзала на шатком седалище. — А то пошла-а куда-то, одна, и вся такая подавленная…

— Как пюре, — натужно пошутила Талия.

— Это ты из-за этого… — вполголоса спросила Инна. — Из-за Дерагази?

— Да наверное… — промямлила Наташа, непроизвольно напрягаясь. — Представляете, я до сих пор «Лезвие бритвы» не читала! Так только, пролистала местами… Как попадется его паскудное имя, так у меня внутри всё прямо переворачивается!

Она смолкла, и в зыбкой тишине были слышны лишь смутные голоса за холмом, да потрескивание костра. Я крепко задумался, глядя на пламенеющие язычки, а Ивернева заговорила, глуховато и негромко:

— Мама рассказывала, как Ефремов приезжал к нам… Целый вечер просидел, всё выспрашивал — и записывал в тетрадь. Мамулька ничего не скрывала, просила только, чтобы Иван Антонович изменил в романе ее имя… Впрочем, вру — ни писателю, ни даже мне она так и не открыла, как Дерагази сумел завлечь ее в свои темные дела. Моя мама… Она сама родом из сибирских казаков с Алтая, из Шерегеша. И звали её вовсе не Наталья Черных, а Таисия Абрамова…

Наташа отстегнула подвеску, и протянула мне.

— Те самые серые камни… Князь Витгенштейн купил эту вещь у Денисова-Уральского… Только автор «Лезвия бритвы» немного напутал. Я читала пролог, там он пишет, что подвеску украшал ярко-желтый топаз, а это неверно… — Талия проговаривала слова замедленно, словно оттягивая неизбежное признание. — Тот ювелир… Он использовал только русские самоцветы, а желтые топазы добывают в Бразилии. Здесь вот — уральский гелиодор. Красивый, правда? Его еще «золотым бериллом» называют…

Я задумчиво держал украшение на ладони, покачивая так, чтобы слабый свет костра преломлялся в гранях — крупный гелиодор будто копил в себе чистое янтарное сияние, а льдистые серые кристаллы рассыпали неожиданно теплые выблески.

Давняя тайна Наташки, мучительная для нее, взволновала меня. Войти в соприкосновение с живыми героями любимой книги! Каково? Ты-то держал их за прекрасную выдумку, а они — живые, чувствующие радость и боль!

Сдерживая эмоции, я жадно внимал Наташе.

— Мама реально приехала в Ленинград… году так в пятьдесят пятом — поступать в ЛГПИ, где ей и промыл мозги «археолог» Вильфрид Дерагази, — проговаривала подруга голосом, немного отстраненным, словно вчуже. — Он тогда добыл для мамы липовый паспорт на имя Натальи Павловны Черных, и велел втереться в доверие к Мстиславу Иверневу… Проникнуть к нему на квартиру и похитить дневники его отца, умершего в блокадном сорок втором.

А дальше, как и в романе, что-то в сказочке пошло не так. Мстислав Максимилианович понятия не имел, что был паранормом, а «Тата Черных» тем более не знала про доставшуюся ей по наследству «закладку» в геноме. Факт в том, что, лишь встретившись взглядами, они оба испытали дофаминовый шок такой силы, что противостоять ему было невозможно…

Я молча кивнул, отлично помня ту нещадную тягу к Наташе, что мучала меня. Мои ноздри дрогнули, словно улавливая чудный аромат «кофе по-бедуински». Какое счастье, что Наташа переложила тогда запретные прянности! Или дело вовсе не в «эликсире любви»?..

Талия вытянула руки к костру, вяло пошевеливая пальцами — ветерок из Негева долетал зябкий.

— Дерагази, узнав, что «Тата» реально влюбилась в Ивернева и собралась замуж по липовому паспорту, пришел в бешеную ярость, стал маме угрожать, гад такой… Ясное дело, «Тата» вынуждена была бежать, перед этим рассказав всю правду Евгении Сергеевне, матери Мстислава…

Гибко изогнувшись, «златовласка» разворошила костерок гибкой веткой, затем и ее бросила на угли. Вспыхнули синие огонечки, глодающие лозу.

— Через пару недель, когда мама вернулась в родные пенаты, выяснилось, что её скоротечный роман с Иверневым без последствий не остался… — Ната слабо улыбнулась. — Родилась я. А дальше всё развивалось совсем по иному сценарию — никакой чёрной короны итальянцы не нашли, а Вильфрид Дерагази неожиданно исчез, вместе с украденными «серыми камнями»…

— А Мстислав? — выдохнула Инна, кругля глаза. — Он искал твою маму?

— В романе — искал, — с горчинкой улыбнулась Талия, и вздохнула. — Мамулька, убедившись, что «гипнотизёр» реально не вернётся, и ни мне, ни ей самой ничего не угрожает, написала Иверневу в Ленинград, но он так и не смог простить «Тате» её обман, хотя факт своего отцовства не отрицал. Только году в семьдесят пятом году я, послушав маму, взяла фамилию отца. Ему самому это уже было безразлично, он пятью годами ранее пропал без вести во время экспедиции… где-то в горах, на границе с Ираном и Афганистаном… Вот только похвалиться новым паспортом перед мамой я так и не успела…

— Она умерла? — тихонько спросила Рита.

— Мамулька — паранорм, — грустно улыбнулась Наталья Мстиславовна, — она и в сорок два выглядела, как студентка третьего курса. Мама погибла. В аварии…

Наташа замолчала, а Инна, погладив ее по рукаву куртки, прошептала жалостливо:

— Бедненькая…

Внимательно глянув на Дворскую, я подпустил к губам скупую улыбку.

— А ведь ты меня обхитрила, Наташка, когда уверяла, будто программа «АмРис» — творение целой группы из Новосибирска. Каюсь, поздно я исходники «АмРис» просмотрел, и не сразу понял, что писал один человек, а не несколько! У каждого разработчика свой стиль, своя манера написания программного кода, а уж со вставками на ассемблере… Там вообще всё индивидуально. А мне, видать, дофамин вконец синапсы залил! Вместо того, чтобы тащить гениальную блондинку в МГУ, на вычтех пристраивать, я ее в секретаршах мариновал, дурака кусок… Колись, давай! Ты ведь сама писала прогу? На коленке, в перерывах между вызовами «скорой»?

Я нарочно взял путанный, прокурорско-адвокатский тон, чтобы смягчить скорбь и тщету воспоминаний.

— Ну… да, — созналась Талия. — Мне было очень стыдно, только… А как еще? Хвастаться, что ли?

— Не хвастаться, а гордиться! — с чувством парировала Рита.

Вместе с Инной они подсели поближе, обнимая Наташу.

А я, как человек черствый и лишенный «романтизьму», решил, что к этой «сцене из семейной жизни» очень подошел бы сентиментальный, умилительный смайлик…

* * *

Легли мы поздно, и угомонились не сразу. Последний костер полуночников догорал, засвечивая полог палатки.

— Хорошо, хоть не шумят, — зашептала Рита, тискаясь.

— Не говори…

— А тут точно нет всяких… этих… букашек-таракашек?

— Да какие тут букашки… Так, скорпионы, разве…

— Ми-иша!

Тут за входом замаячили тени, «змейка» зашуршала вниз, и к нам забрались Наташа с Инной, держа в руках одеяла.

— Пусти-ите переночева-ать!

— Хотите, чтобы помощника режиссера обвинили в аморалке? — кротко вопросил я.

— Нам хо-олодно! — заныла Инна. — И Наташка с меня постоянно одеяло стаскивает!

— Вот на-аглая… Миш, ну пусти-и! Мы только на одну ночку, правда-правда!

— Да ложитесь уж, — проворчала Рита, улыбаясь.

Подруги захихикали, завозились… Наташа живо залезла ко мне под одеяло, крепко прижимаясь «нижними девяноста», и стихла.

Покой длился недолго.

— Ната-аш! — громким шепотом позвала Инна. — Спишь?

— Не-а… — глухо отозвалось у меня под боком.

— Получается, что история твоей мамы — главная в «Лезвии бритвы»?

— Ну-у… Я бы так не сказала. Там же еще, вроде, о том индийском скульпторе, о докторе Гирине… Хм… Только сейчас до меня дошло, что нашего моремана зовут точно так же — Иван Родионович Гирин!

— Совпадение, наверно… — неуверенно молвила Хорошистка.

— Образ Гирина в романе — сборный, — подала сонный голос Рита. — Прототипом, насколько я помню, был ленинградский профессор Алексей Петрович Быстров, а внешность его Ефремов списал с итальянского актера Амедео Наццари, только мафиозные усики «сбрил»…

— А правда, что те итальянцы не нашли черную корону? — заинтересовалась Инна.

— Да они ее и не искали! — фыркнула Наташа. — Алмазы были их целью, а корона… Мне кажется, что Ефремов просто воспользовался случаем, чтобы ответить на вопрос, куда пропал громадный флот Александра Македонского. Там… Ну, когда диадохи делили империю, все корабли достались флотоводцу Неарху, а уж куда он отбыл… Иван Антонович рассудил, что была плохая погода, и кормчие промахнулись — увели флот не севернее Африканского Рога — к Красному морю и дальше, к Каналу Четырех Царей и к Нилу, — а южнее. А стоило Неарху просечь, что с курсом ошибочка вышла, то он не расстроился, а решил обогнуть всю Ливию, как финикийцы при фараоне Нехо. Но, если флот угодил в бурю у Берега Скелетов, его ждала неминуемая гибель — мели… рифы… беспорядочные течения… И чудовищный прибой! А что до черной короны… Хм… Нет, конечно же, Неарх вполне мог заполучить ее при дележке трофеев… если она вообще существовала!

— Надо будет Изю спросить, — заворочалась Дворская. — Он должен знать!

— Еще одно слово, — с угрозой прошипела Рита, — и выгоню обеих!

— Всё!

— Мы спим!

Четверг, 27 марта. Утро

Израиль, окрестности Беэр-Шебы

Встал я позже всех, зато хоть выспался. Еще и повалялся вдоволь. Девчонки ускакали, а Гайдаю его помреж не сильно-то и нужен был, иначе живо бы призвал в ряды верных слуг.

Я встал, потянулся, поотжимался… Влез в модные шорты-«пифагоры», и задумчиво скосил глаза. Спина, главное, шоколадная, а спереди не загорело. Ну, так… Трудно копать, вывернувшись к солнцу пузом!

«Ничего, — подумал я, — весь апрель впереди! Надейся и жди…»

Бледный живот просительно заурчал.

— Цыц, утроба ненасытная…

Надеяться на то, что в десятом часу мне накроют стол к завтраку, я не стал. Уж не настолько наивен — Альбина «блатных» не выносит…

Мои губы изогнулись в улыбку. Поразила меня одноклассница! Такая тихая, такая робкая… Ага! Осмотрелась, освоилась маленько… Постучалась к Гайдаю — и предложила себя на роль «стряпухи». Мэтр тут же кликнул Нину Павловну — и Алю мигом оформили!

Я смешливо фыркнул, припоминая, как возликовали звезды, узнав, что их будут кормить вкусной и здоровой пищей. Даже подлизываться стали к Альке, развивая у той «комплекс полноценности». А «завстоловой» сразу заявила, уверенно и энергично, как истинная фрекен Бок: «Завтрак с восьми утра до полдевятого. Вопросы есть? Вопросов нет!»

Ничего, я запасливый… Порывшись в багаже, выудил банку тушенки и пакет с парой «Кунцевских». Ну, и навернул.

А еще у меня заначена баночка кофе со сгущенкой… И маленький кипятильничек.

Наши техники с шести часов заводили дизель-генератор, его сытое урчание едва доносилось, не пугая рассветные сны. Затащив в палатку удлинитель, я повторил утренний ритуал «главной жены». Дождался, пока над кипятильником, опущенным в кружку, завьются токи нагретой воды, успокоено кивнул — и с отложенным трепетом вскрыл пакет Дерагази.

Там я нашел пожелтевшие страницы, испещренные санскритскими закорючками, и скрепленные ржавой скрепкой с распечатанным переводом. Скорее, даже пересказом, излагавшим суть без индийской витиеватости. Глаза будто сами ловили полузнакомые строки:

«Александр Великий, перейдя Инд и решив дойти до сердца Индии — Деккана, наткнулся на развалины очень древнего города. Среди развалин уцелел незапамятной древности храм. Несколько жрецов жили в нем среди населенной львами пустыни, охраняя священную реликвию прошлого — черную корону царей исчезнувшего народа. Тех времен, когда людьми правили боги или герои, произошедшие от союза смертных женщин с небожителями. Существовало предание, что, если человек божественного происхождения наденет эту корону и выйдет в ней на свет полуденного солнца, его ум обострится волшебным образом, и он, познав сущее и вспомнив прошедшее, обретет равную богам силу. Но если корону наденет простой смертный — горе ему! — он лишится памяти и станет, как младенец, игрушкой в руках судьбы и людей…»

«Та самая легенда! — похолодел я — Неужели всё правда? Или только в „Альфе“ сохранились источники?»

Тут мне припомнились вчерашние слова Инны. А и в самом деле… Почему бы не привлечь Изю? Заслужил!

Улыбаясь, я встряхнул плотный, обрезиненный пакет, и оттуда с шорохом выпал еще один листок. Совсем иного содержания.

Это была страница лабораторного журнала, заполненная неким «Д. П. Григорьевым, проф. кафедры минералогии».

Я лишь догадливо покивал. Всё правильно — Дерагази похитил из лаборатории Горного института и подвеску от Денисова-Уральского с серыми камнями, и страницы с их описанием… Вот только реал разошелся с книгой — в моих руках подрагивал один-единственный листок, тронутый короткой записью:

«Повторная проба на радиоизотопное датирование U - Pb отправлена во ВСЕГЕИ, поскольку результаты первого анализа оказались недостоверны».

Любопытно, что строчки, прописанные аккуратным почерком «проф. минералогии», были небрежно обведены красным карандашом, а рядом поставлен жирный вопросительный знак.

Карандашиком наверняка орудовал Дерагази, но вопросы затеребили и мой мозг.

«Ну, эту-то тайну мы пока Изе доверять не будем, — подумал я, чуя подступающий азарт, — не его епархия, и… И вообще!»

Окончательно распотрошив багаж, я вынул из сумки «портативную персональную ЭВМ», как в Союзе окрестили ноутбук, упорно не желая пачкать язык англицизмами.

В отличие от первых моделей, моя ПЭВМ похудела на пару килограмм, а вот число герц изрядно подскочило.

«Ампарикс» рулит…'

Быстренько наболтав себе кружку кофе, а залез в Интерсеть и поискал «Д. П. Григорьева». Ага…

Родился товарищ Григорьев в 1909 году в городе Перми. В 1929 году поступил в Ленинградский Горный институт, в 1934 году организовал там лабораторию экспериментальной минералогии, где два года спустя впервые в мире осуществил синтез слюды. Автор трехсот с лишним научных работ, пионер космической минералогии…

— Не слабо! — крякнул я. — Так… Чем еще славен Дмитрий свет Павлович? Угу… «Создатель теории онтогении минералов, научный руководитель Горного Музея. С тысячи девятьсот сорок шестого по тысячу девятьсот восемьдесят пятый заведовал кафедрой Горного института…»

И всё на этом. С тех пор про него — ничего. Но и некролога нет, значит, жив.

— Кто ищет, тот всегда найдет, — закряхтел я, покидая раскладной стульчик.

Дохлебал подостывший кофе, и пошел искать Инну.

* * *

Лишь покинув палатку, я понял, что за глухой шум докатывался до брезентовых стенок. Ури Алон подвез массовку!

Десятки студентов из Тель-Авивского универа бойко вкалывали на раскопе. Добры молодцы копали, долбили, катили тачки или таскали носилки, а красны девицы пленяли. Рита, Инна, Наташа, Аня, Марина-Сильва, «Алиса» — все были здесь. Дефилировали — и мотивировали бойцов «стройотряда».

В сторонке суетилась команда Гайдая. Под огромными пляжными зонтиками толклись звукооператоры, техники прокидывали кабели и провода, укладывали операторские рельсы, а Гайдай лично двигал туда-сюда тележку — плавно ли катится?

Подручные Ари Кахлона натянули тент сбоку от будки кинотехнического грузовика, и там хлопотали гримеры с костюмерами — студиозусы обретали нужный по сценарию облик.

— Приготовиться! — голосом муэдзина закричал Гайдай. — Мото-ор!

— Есть мотор! — звонко откликнулась Ирочка.

Невысокая, всегда спокойная Лена, она же Ленусик, выставила хлопушку-нумератор:

— Сцена два: «Приезд Кауна». Кадр один, дубль один!

— Камера!

— Есть!

— Начали!

Потоптавшись, я тихонько ретировался — и сразу же наткнулся на Инну.

— Привет! А я тебя ищу как раз!

Дворская, будучи в хорошем настроении, сыграла жеманницу:

— Ой, Мишенька, я не могу прямо сейчас… — томно протянула она, закидывая руки за голову, чтобы груди сильнее выпирали. — Вдруг уви-идят? Или услы-ышат? Ты же знаешь, какая я несдержанная…

— Инка!

Молодая, скорее даже молоденькая женщина радостно захихикала, и полезла обниматься.

— Бесстыдница! — ласково заклеймил я.

— Ага… — проворковала Инна. — Я такая… А чего искал?

— Да надо одного человека найти… Слушай, а твой папа где сейчас — на Луне или на Земле?

— В Москве он!

— А позвонить ему можешь?

— М-м… Давай, попробуем. Лучше во-он с того холма!

Мы взбежали на во-он тот холм, откуда был виден весь лагерь, и Дворская набрала номер.

— Не отвечает, — нахмурилась она, и закусила губку. — А-а! Балда, у него же их два! Сейчас я… — клацая кнопками, Инна вытолкнула стыдливую скороговорку: — Миш, вот правда, не знаю, откуда папка узнал, что мы… Ну, что я с тобой живу! Я не говорила, честное комсомольское! А он такой довольный… Алло! Пап? Привет! Что? Да нет, всё нормально! Мы на съемках в Израиле. Что? А все! И Рита, и Наташа, да… И Миша здесь! Сейчас я ему радик передам!

Прижав к уху теплую «Теслу», я громко сказал:

— Федор Дмитриевич, мое почтение! У меня тут проблемка возникла… Мне надо найти одного человека…

— Кого, Миша? — живо отозвался Дворский. — Достанем!

— Григорьев, Дмитрий Павлович, профессор минералогии из Горного института!

— О-о! Миша, это не человек, хе-хе, это легенда! М-м… Вот только номера его у меня нет. Знаю только, что Дэ Пэ уже больше десяти лет в основном водит экскурсии по геммологическим коллекциям Эрмитажа и Горному музею… Стоп-стоп-стоп! Миша, я вам сейчас скину номер Бур Бурыча, вот он точно может связаться с Григорьевым! Сейчас я… Ловите!

На экранчике высветился номер и шифр.

— Спасибо!

— Да не за что! Удачи! И — удач!

— Получилось? — пританцовывала Инка.

— Кажется… Сейчас Бур Бурычу позвоню.

Я набрал номер, и ввел шифр. Ответный баритон зазвучал почти сразу:

— Да-а? Федь, ты?

— Нет, это Миша Гарин! Здравствуйте, Борис Борисович!

— А-а! Здравствуйте, Миша, здравствуйте! Хотите на Луну по знакомству попасть? Организую, хе-хе…

— Вот, договоритесь, что напрошусь-таки!

— Хех! Устроим, Миша, обещаю! Нам такие кадры нужны!

— О, мне тоже один кадр нужен, ищу с утра. Григорьев Дмитрий Павлович! Знаете такого?

— Ого! Да кто ж его не знает, великого и ужасного… Студенты бледнели при упоминании его имени! На лекцию нельзя было опоздать, поскольку по неписанному кодексу, одному Дэ Пэ известному, войти в аудиторию после самого профессора никак невозможно. И слушать лекцию в куртках даже в зимней холодной аудитории категорически нельзя! «Я же не в шубе вам лекции читаю!», — скопировал Бур Бурыч резкий монотонный голос. — Такие студенты — обычно студентки — отсылались в гардероб. А войти обратно они уже не могли — читайте пункт первый, хе-хе… Да что там лекции! Даже идти по коридору Горного института в пальто и шапке было абсолютно недопустимо, под страхом отсылки в деканат. «Это же храм науки! — бушевал Дэ Пэ. — Вы что, всегда по храмам в шапках ходите? Я попрошу деканат не выплачивать вам стипендию за этот день!» Да-а, вот такой матерый человечище… Зверюга! А зачем он вам, Миша?

Пока я объяснял, глазки у Инны разгорались все пуще. Да и самого Кудряшова любопытство взяло.

— Очень, очень интересно, Миша! — жарко заговорил он. — Просто, как в романе приключений! Да и Ефремов у горняков в почете… Слу-ушайте… Знаете, что? Я, конечно, позвоню Дмитрию Павловичу, но, если я просто передам вашу просьбу, разговора может не получиться. Дэ Пэ — действительно крутого нрава! А давайте устроим видеоконференцию? Найдутся же в вашей пустыне хоть какие-нибудь ЭВМ?

— Знамо дело, — солидно ответил я, — на том стоим.

Хохотнув, Бур Бурыч повозился, и затянул:

— Та-ак… Ну, сегодня никак… Давайте, свидимся он-лайн… м-м… послезавтра вечером? Идет?

— Идет!

— И папу тоже позовите! — крикнула Дворская.

— Всенепременно, Инна Федоровна, всенепременно! До послезавтра!

Отдав Хорошистке радиофон, я крепко поцеловал ее.

— Ах, Мишенька, — сладко улыбнулась Инна, — вы просто несносны! Вся киноэкспедиция смотрела на нас!

— Ах, простите! — понурился я, играя раскаянье. — Больше не буду!

— Я вот тебе дам — не буду! — пригрозила Инка. — Будешь! — нацепив ухмылочку девчонки-сорванца, она потащила меня за собой. — Пошли скорее, а то обед скоро, надо Альке помочь… Студенты — такие проглоты! Я буду шакшуку готовить… меня Наташка научила, а ты воды наносишь…

— Вот, наглая… — пыхтел я. — Припахала самого помощника режиссера… Будешь должна!

— Натурой верну! — хихикнула Дворская, не выходя из роли оторвы. — С процентами!

Четверг, 27 марта. Ночь

Югославия, авиабаза Желява

Кленов всё пытался раскрыть зонтик и держать над шефом, а Гирин отмахивался — не ливень, чай. С моря надуло тучи, и колкая морось застила базу ВВС. Мощные прожектора иногда обмахивали «взлетки» голубоватыми лучами, и тогда холодные дождевые иголочки проявлялись частыми светлыми прочерками на рембрандтовском фоне из ночной тьмы.

Югославы в свое время постарались изрядно — база ВВС «Желява» нынче могла выдержать прямое попадание атомной бомбы в двадцать килотонн. Впрочем, в документах минобороны это место упорно звалось «объектом 505».

Тут раскатано пять шикарных взлетно-посадочных полос, в горном склоне вырублены туннели и ангары для трех истребительных авиаполков, а входы в подземные укрытия запираются стотонными гермоворотами с воздушным подпором. Но пасаран!

И все это внушительное «подножие» создано, чтобы охранять радары на вершине горы Плешевицы — тутошняя ПВО прикрывала чуть ли не всю территорию страны от непрошенных гостей.

— Едут, вроде, товарищ капитан 1-го ранга, — немного нервно сообщил помощник.

— Вижу, — обронил Иван.

Из-за поворота вывернул «Тигр». Его бронированный борт болотно-зеленого цвета ярко отсвечивал в желтом сиянии фар — следом за гостями из Южной группы войск СССР неотступно катил джип местной охраны. На всякий случай.

Бронемашина развернулась и замерла. Глухо захлопали дверцы. Отмахиваясь от докучливых лейтенантов, навстречу Гирину зашагал высокий, широкоплечий офицер в походной форме десантника. Бросив ладонь к лихо заломленному берету, он четко представился:

— Полковник Зенков!

Глядя на щедрую улыбку военного атташе, полковник нахмурился поначалу, впадая в недоумение, а затем расхохотался.

— Иван! Тьфу ты… А я-то думаю: и чего этот хлыщ лыбится⁈ Здорово, мон шер! Что, с моря на сушу?

— Пришлось, Евгений Батькович, — капраз крепко пожал протянутую руку. — Знаешь, небось, какая обстановка…

— Да уж, — хмыкнул Зенков. — Просветили! Мои ребятки буквально вчера пятерых боевиков выловили. Наглые-е… Ну, мы им популярно объяснили, кто в доме хозяин — парочку самых отмороженных минусовали, и трио запело в момент! Кстати… — он оглянулся на югославов. — Кстати, инфа от резидента подтверждается — гадить будут агенты МИ-6.

— Сребреница? — резко спросил Гирин.

— Вроде, да… — промямлил полковник, тут же осерчав на собственную неуверенность. — Да точно там! Идеальный же вариант — мусульманский анклав! Устраивай бойню — и «мировое сообщество» послушно содрогнется…

— Товарищ капитан 1-го ранга! — подбежал Кленов. Его плащ блестел влагой, а под мышкой нелепо торчал сложенный зонтик. — На подходе!

— Отлично! А то я уже боялся, что погода нелетная…

Зенков замер, задирая палец.

— Слышу! Снижается, по-моему…

— Ночью… — заворчал Иван, хмуро качая головой. — По приборам…

Полковник насмешливо фыркнул.

— Ага! Можно подумать, на палубу «Ульяновска» только днем садятся! И чтобы штиль!

— Что ты сравниваешь? — завелся капраз. — На авианосце — кубометры и кубометры электронного оборудования, там…

— Вань, успокойся, — губы Зенкова поползли в улыбку. — Тут этого электронного добра натыкано — ну, просто завались!

Как будто дождавшись полковничьей хвалы, потоки света залили самую длинную ВВП.

— Летит, летит!

Сперва Гирин высмотрел лишь проблесковый маячок, калившийся малиновым огнем, а уже затем прорезались смутные очертания громадного «Руслана», идущего на посадку.

Гремя могучими двигунами, «Ан-124» опал по глиссаде, сел и покатился, закручивая изморось в мглистые вихри. Прожектора погасли, и тут же высветили соседнюю полосу — садился второй в очереди.

— С-300 подбросили! — кричал Гирин, обарывая гулкий грохот реверса. — Будет, чем приветить «натовцев»! А вон в том — РЭБ! «Красуха-4»! Спецы как-то умудрились всё запихать в пару «КамАЗов». Подавит, на хрен, всё! Хоть беспилотник, хоть бомбер, хоть ракету… Да и АВАКС заодно!

— Беру! — рассмеялся Зенков. — Заверните!

Остывая от прилива мальчишеского восторга, капраз кивал товарищу и улыбался. Свет погас — и снова залил длинную полосу. На посадку шел третий «Руслан»…

Глава 5

Пятница, 28 марта. Утро

Великобритания, Портсмут

Сэр Стэффорд Най, на днях произведенный в коммодоры, чувствовал себя нехорошо. Всю дорогу к гавани он нервничал и потел, прислушиваясь к нутряному бурлению. Да клял старую, ленивую Глэдис — вместо того, чтобы встать пораньше и сварить свежую овсянку, эта поседелая дура разогрела остатки вчерашней!

А ругать бесполезно — кухарка будет лишь тупо смотреть перед собой, помаргивая с травоядным равнодушием…

— Овца… — выцедил коммодор.

Проехав посты, серый «Роллс-Ройс» свернул к пирсу, хотя красавицу «Куин Элизабет»[1] видать издалека — корабль высился серой неприступной громадой. На ее фоне не только эсминцы казались рыбачьими лодчонками — даже крейсер-вертолетоносец «Арк Ройал» как будто ссыхался рядом с «королевой», умаляя свой дедвейт.

Най гордо улыбнулся — сама Елизавета II стала «крестной» кораблю. Ее Величество разбило о необъятный борт бутылку десятилетнего виски «Лафройг»…

Коммодор замер — поганая утроба забулькала, заклокотала в нетерпеливом позыве. Злобно пыхтя, Стэффорд Най выбрался из машины. Постанывая, он из крайних сил удерживал в себе вонючий послед завтрака. Напряженной, ковыляющей походкой взобрался по трапу, с диким раздражением отмахиваясь от вахтенного офицера.

О-о, как же далёк чертов «остров»!

Всхлипывая, коммодор дрожащими руками отпер дверь в каюту… Ворвался в гальюн…

Тридцатью минутами позже коммодор явился на мостик, подтянутый и спокойный — истинный имперец с «жесткой верхней губой», терпеливо несущий бремя белого человека.

— Джентльмены! — Най холодно оглядел офицеров и сощурился, посматривая на блеск волн. На рейде Спитхед громоздился всею своей статью «Дюк оф Эдинбург», систер-шип его «королевы». — Отплываем ровно в полночь. Курс — на Балканы. Наш корабль будут сопровождать эсминцы «Йорк», «Глостер», «Ноттингем» и «Эксетер». Да, еще… Стоянку в Бресте покинет французский авианосец «Фош». Он тоже присоединится к нам…

Офицеры нацепили улыбки, изобразив все оттенки насмешливости — от легкой иронии до жестокого сарказма. Понятно же, что не «лягушатникам» числиться морскими волками…

…Раздав указания, спустив приказы по нисходящей, коммодор выбрался на крыло мостика. Он любил выходить сюда, просто чтобы полюбоваться флагманом Королевского флота, чтобы погордиться собой и ощутить — старая, добрая Англия все еще в силе!

Империи больше нет, спившийся Черчилль, огромный розовый кабан, растерял остатки былого величия — и отправился прислуживать дяде Сэму. А слава меркнет, если ее не подогревать. Предки Ная гордились трехпалубным линейным кораблем «Викториес», дед служил на могучем «Дредноуте». Что ж, внуку досталось командовать авианосцем!

Стэффорд Най окинул взглядом гигантскую палубу «Куин Элизабет». Целых две дорожки, взлетная и посадочная! Да с паровыми катапультами!

Единственно огорчало технологическое засилье бывшей колонии — вдоль левого борта выстроились полукровки «Си Харриер», по правому — стопроцентные американцы «Си Игл».

Зато сколько остроносых истребителей прячется в ангарах, взбодрился Най. Ну-у, не так много, как хотелось бы… По паре эскадрилий каждого типа наберется.

Драгоценное место занимает звено из четырех самолетов ДРЛО — куда столько? А еще винтокрылые «Си Кинги» и «Уэссексы»…

— Сэр, корабль готов принять на борт два опытных палубных истребителя-бомбардировщика «Ягуар-М»! — четко отбарабанил молодой офицер, вытягиваясь во фрунт.

— Очень хорошо! — порадовался Най. — Так значит, Первый лорд Адмиралтейства всё же уберет эти туши? — он кивнул на здоровенные «Си Кинги», свесившие лопасти на корме.

— Сократит, сэр! Вдвое!

— М-да, — кисло улыбнулся коммодор. — Ну, хоть так…

На палубе развели суету, готовясь к посадке палубных «котиков», а пара стремительных силуэтов уже чертила небо над островом Уайт.

— Кто пилотирует? — отрывисто спросил Най.

— Коммандер Натан Грей и сквадрон-лидер Эффи Гросвенор, сэр!

Грохоча двигунами, зашел с кормы ведомый «Ягуар», прокатился на скорости гоночного болида, но тут же зацепился за аэрофинишер, гася быстрину. Дочерчивая круг, заскользил на посадку ведущий.

Стэффорд кичливо вздернул голову, и еле слышно прошептал любимую мантру:

— «Правь, Британия!»

Тот же день, позже

Израиль, окрестности Беэр-Шебы

В стороне от вади — безводных русел, где по весне пару часов журчали ручьи, Негев представала не пустыней даже, а неопрятной каменистой пустошью, где выживает лишь нечто иссохшее и колючее. Даже барханов с верблюдами нет — между сглаженных холмов петляла узкая дорога. Местами она выходила из ветровой тени, и тогда поперек черного асфальта сеялись желтые струйки песка, навеянного с Синая.

— Мото-ор!

— Есть мотор!

— Сцена семнадцать: «Захват монастыря»! Кадр один, дубль один!

— Камера!

— Есть…

— Начали!

Ритмичное клокотанье пронизало небо, лучезарный воздух мгновенно посерел от вихрящейся пыли, и в мутной метелице завели хоровод три темно-оливковых вертолета «Блэк хоук».

Мне был непривычен подобный метод — вчера снимали сцену из начала фильма, сегодня ту, что в конце, завтра — из середины… А затем всё складываем в строгой очередности и целокупности, монтируем, озвучиваем…

— Миша!

Походкой складного циркуля приблизился Гайдай, белый и свежий. Джинсы, футболка, кроссовки, бейсболка — всё цвета накрахмаленной простыни.

— Миша, выручайте! — мэтр приложил пятерню к впалой груди. — Эти вояки не хотят понимать по-русски! Я им говорю, что делать и куда идти, а они только моргают по-нашему… Вы уж втолкуйте им!

— Втолкуем, Леонид Иович, — расплылся я в улыбке, — чего ж не втолковать… Сейчас они у нас забегают… Дагель нэшэк — кадима цаад смоль!

Мне хватило пятнадцати минут, чтобы путаные желания режиссера перевести в уставные фразочки, понятные бойцам ЦАХАЛ. Пять минут на усвоение — и бравая солдатня штурмовала полуразваленную обитель, аккуратно укладывая мордой в грунт «монахов-францисканцев» из массовки.

— Alles gut! — заценил Эшбах в роли Эйзенхардта, и белозубо оскалился.

Вот уж кто был занят тем, что получал массу удовольствия, а ему еще за это и денежки начисляют! Я пока ни разу не видел автора романа и сценария задумчивым или, хотя бы, рассеянным — Андреас постоянно улыбался, словно рекламируя своего дантиста.

Вывод: обрести счастье легко. Труднее удержать синего птаха…

— Сцена семнадцать: «Захват монастыря»! Кадр один, дубль два!

Десантники в полном боевом залезли обратно, закатывая широкие дверцы кабин с намалеванными звездами Давида. Теперь-то, после «учений», служивые точно знали, куда бежать, да кого вязать.

Раскрутив винты, вертолеты взмыли, гоняя пыль и песок по кругу, а затем, описав широкую дугу, полетели «в кадр».

— Камера!

— Есть…

— Тихо, идет съемка! Начали!

Там же, позже

К вечеру всё угомонилось. Вертолеты дисциплинированно убыли на базу ВВС «Неватим». Разгрузившись, отъехала серебристая фура. Переваливавшийся на колдобинах автобус увез массовку.

Киноэкспедиция пошумела, как бы по инерции, и успокоилась. Лишь за окнами «штаба-салона» мельтешили тени — Верховный главнокомандующий Гайдай планировал завтрашнее наступление…

Стемнело, как и положено в тропиках — сразу. Словно кто выключил яркую люстру, оставив торшер в углу. Закат пылал чистейшими спектральными красками, перепадая от лимонно-желтого и сочного апельсинного до темно-лилового, а вот костры за пределами лагеря разгорались откровенно жалкие — с дровами в Израиле туго.

Повезло той компании, что собирал вокруг себя Белявский и мой тезка — местные армейцы подкинули им пару поддонов-паллет. Огонь разгорался на славу.

А мне с отоплением помогли бедуины. Я еще вечером приметил на возвышенности две неподвижные фигуры, укутанные в безразмерные, полощущие на ветру хламиды — парочка словно отбилась от патриарха Авраама, заблудившись в веках.

А с утра к палатке явился сурового вида житель пустыни в черной рубахе-джалабийе, и молча сложил к моим ногам вязанку кривых сучьев и веток. Я, ни слова не говоря, отсчитал ему шекели. Медное и бесстрастное лицо бедуина дрогнуло в улыбке, и не назвавшийся гость удалился. Он шагал, обходя холм, джалабийя его парусила, а затем до меня донеслось конское ржание.

«Восток — дело тонкое…»

Поскрипывая каменным крошевом, приблизился Динавицер.

— Вряд ли это кочевник, — рассудил он. — Тут, неподалеку, целый город бедуинов — израильтяне заманивают их к оседлой жизни разными плюшками. А дров сей гордый номад мог нарубить и в посаженной роще!

— Но мы об этом никому не скажем, — ухмыльнулся я. — Изя, помнишь пакет, что ты передал?

Историку-консультанту стоило чудовищного усилия сохранить на лице выражение вежливого интереса.

— Пакет? — Изины брови поползли к залысинам, морща лоб. — А-а, тот… — взгляд вильнул в сторону, пряча жадный огонь любопытства. — И чё?

— Там была копия древнеиндийской легенды о черной короне.

— Ага… — выдохнул Динавицер, бормоча: — Всё, как в романе…

— Всё, да не всё. Подходи, когда стемнеет, а я народ соберу. Девчонки-таки хочут знать! Подойдешь?

— Ла-адно уж, — заважничал Изя, — устрою ликбез неграмотному населению!

Проводив глазами одноклассника, я тихонько фыркнул — и мягко улыбнулся, расслышав оживленный голос Белявского. Живость звучала непритворная, и это радовало. Мало кто знал, что Александру Борисовичу довелось испытать две трагедии подряд.

Сначала утонул его двухлетний сынишка. Попробуйте после такого-то горя жить спокойно и счастливо! Наверное, чтобы перебить тоску и боль, Белявские взяли из детдома малолетнего Андрея, но в восьмом классе тот узнал, что он — не родной. А еще пять лет спустя шагнул из окна… Дурак. И слабак.

У Александра подрастают две дочери, но погибшие сыновья — это мука на всю жизнь. И пускай радостные нотки в голосе актера угаснут вместе с костром, но на это время обреченность отпустит его.

«Да будет так…»

* * *

Сухие ломкие стебли и пучки жестких злаков занялись от одной спички. Тонкие веточки укрепили силу огня, и я уложил сверху пару кривых сучьев с обтрепанной корой. Загудело пламя, разошлось тепло, притягивая киношников…

Рита с Инной утащили складные стульчики со съемочной площадки, и чинно уселись поближе к костру. А Наташу устроили ее верные паладины — Ури с Амиром приволокли шезлонг.

Долгое время все молчали, глядя на кудрявые сполохи, источавшие жар. Марина-Сильва пошепталась с Рутой, обе похихикали — и тишина.

— Изя, помнишь, ты нам про жен Яхве толковал? — Самохина вытянула руки к огню.

— Помнишь, — бойко кивнул Динавицер.

— Я так понимаю, что писавшие Библию вычеркнули этот факт из божественной биографии. Им же нужен был единый Творец! Но тогда почему Библия против многоженства среди смертных?

Изя довольно фыркнул.

— Анечка, — ласково зажурчал он, — а кто тебе сказал, что Библия против? Нигде в Священном писании полигамия не осуждается! Ни слова, ни полслова! Бичуется лишь прелюбодеяние — женщина не должна принадлежать даже двум мужчинам, ибо это смертный грех. Цитирую: «Во избежание блуда, каждый имеет своих жен, и каждая имеет своего мужа». Всё чинно-благородно! А уж крепости семейных уз можно было только позавидовать — евреи той, библейской эпохи имели полное право расторгать брак, но как раз разводы были большой редкостью в полигамном обществе. И христианство не отменило и не осудило многоженство, и не издало закон, чтобы запретить его. Вплоть до второй половины VIII века нашей эры и времен Карла Великого полигамия была обычным делом в Европе и не осуждалась церковью. Что уж говорить об античной поре! Открываем Библию, читаем… У Авраама было три жены — Сарра, Агарь и Хеттура, у Моисея — две, у Иакова — все четыре, у царя Давида — восемнадцать жен. Но дело не в числе, а в достойном отношении к женщине, в трогательной заботе о семье и детях — не было тогда ни сироток, ни матерей-одиночек. Скажем, по обычаю левирата, вдова вторично вступала в брак с братом или дядей умершего мужа — род не бросал женщину, сохраняя за нею и положение, и благополучие. Да и ребенку ее было проще — все же свои! И совсем другое дело — моногамные традиции Греции и Рима. Они ставили прекрасный пол ниже сильного, держали за второй сорт, а вот древний Израиль жил по другим правилам. Вспомните, как секс именуется в Библии! «Познанием»! «Адам познал Еву, жену свою, и она зачала». Но ведь, познавая другого, даже нелюбимого, человек и самого себя познает — «и становятся они одной плотью»… Подобного рода ответственность невозможна при разгульном, не накладывающем ровно никаких обязательств греко-римском стиле поведения. Ну, и насчет числа. Древняя еврейская традиция ограничивает число жен: не более восемнадцати для царя и не более четырех для простого смертного. Однако муж был обязан достойно и равно содержать всех своих жен, и заботиться о каждой из них. Кроме того, беря за себя новую жену, мужчина должен был выплачивать ее родителям мохар, то есть выкуп. Ясно, что бедняк, вроде Иешуа, мог позволить себе лишь одну жену, которая ласково шептала ему вечером: «Спокойной ночи, Йоши!»

— Мария из Магдалы! — выпалила Инна. — А почему… э-э… Йоши женился на гетере… на куртизанке?

— Изя, ты веришь, что Иисус был женат? — округлила глаза «Алиса».

— В очередь, девушки, в очере-едь! — пропел Динавицер, посмеиваясь. — Ну, во-первых, блудницей Марию Магдалину назвали не сочинители евангелий, а папа Григорий I — от иерархов и «отцов церкви» пошло целое учение о грехе и нечистоте женщины. Хотя у ранних христиан служили не только диаконы, но и диаконисы, то есть, священницы! А во-вторых… Понимаете, нельзя отождествлять наше время с тем, что тикало две тыщи лет назад! Кстати, монаху Дионисию, который ввел летоисчисление от Рождества Христова, надо выставить «двойку», ибо Иисус родился за шесть или семь лет до новой эры. Но это так, к слову. А дело все в том… Ну вот, как сейчас угнетают холостяков? Дерут с них налог за бездетность! А тогда, в античном мире, неженатому приходилось туго. Начать с того, что у него был очень низкий социальный статус — ведь холостой мужчина, как и малый ребенок, ни за кого не отвечал. Поэтому какой-нибудь двадцатилетний женатик был гораздо уважаемей холостяка, хоть тому и за тридцать перевалило. А теперь подумайте, кто бы стал слушать проповеди молодчика, не заведшего семью? Да никто! Такого «рабби» еще и побили бы, по примеру спартанцев! А посему, только женившись, Иисус обретал хоть какой-то вес в обществе. Только тогда он мог внедрять в сознание людей новую заповедь — «Возлюби ближнего твоего, как самого себя»! Кстати, Христос тоже не выступал против многоженства, он лишь осуждал разводы. Цитирую: «Кто разводится с женою своею, кроме вины прелюбодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать!»

— Нет, ну… — Дворская повела плечом. — Тоже как-то странно… Разводиться, видите ли, нельзя! А если двое терпеть друг друга не могут? Что ж теперь, Ршепу на них насылать?

— Ага… — хихикнула Наташа. — Как ухватит пару за шивороты, как стукнет лбами — и заорет: «А ну, живо возлюбили друг друга! Кому сказано⁈»

В общем веселье я с удовольствием выделил Ритины нотки, их певучий хрусталь, и тут же перехватил черный смеющийся взгляд.

— Рит, читала про корону?

«Главная жена» утвердительно кивнула.

— Да то же самое, в принципе, что и в книге, только длинней, еще и со всякими техническими деталями… — поведя рукой, она рассеянно изобразила несколько кругов в воздухе. — Ну, там, что черная корона хранилась в ларце из эбенового дерева, инкрустированного лазуритом… Или… Что-то там еще было… А! Памяти совсем нет… — Рита выцепила из кармашка сложенный листок. — Вот, я зашла в Интерсеть, в Большую Библиотеку, и скачала, как выглядела черная корона: «На узком круглом обруче из черного металла в палец толщиной были насажены тонкие, закругленные, расширенные на концах черные двураздельные листочки, отогнутые наружу. В трех листках, немного большего размера, очевидно, отмечавших фас короны, сверкали крупные алые камни, по-видимому рубины. Выше листочков шли загнутые внутрь полоски того же черного металла. Впереди, там, где были рубины, полоска заканчивалась торчащими вперед зубцами. В каждой стороне на местах, которые на голове соответствовали бы вискам, в полоски были вделаны золотые диски. В центре каждого диска торчали камни странного серого цвета, в виде коротких столбиков, с плоскоотшлифованными концами. Они ослепительно блестели в солнечных лучах, затмевая угрюмое горение рубинов. Точно такие же камни были вделаны в задние полоски, соединявшиеся двумя дужками над теменной частью украшения…» Так вот, в переводе легенды говорится, что круглый обруч-венец был раздвижным, то есть, корону мог надеть человек с любым размером головы. Причем, золотые диски тоже смещались по металлическим полоскам… Знаете, — она сунула распечатку в карман, — читала я эти подробности, и меня не оставляло чувство, что передо мной не сказание, а описание электроэнцефалографического шлема!

— Блеск! — щурясь от удовольствия, Наташа прищелкнула пальцами. — Самоуверенный царь вышел в короне на свет — и сработали две пары лазеров-мазеров с солнечной накачкой, точно нацеленные на височные и теменные доли мозга! А там и память, и счет, и письмо, распознавание правого и левого, и еще масса специфических функций. Между прочим, в институте Бехтеревой пробуют транскраниальную инфракрасную лазерную стимуляцию мозга для активации лобной коры. Ставят опыты на крысах…

— … А жрецы поставили опыт на Александре! — хохотнул Изя. — Я тоже интересовался «Легендой о короне Искандера» — так она точно называется. Ефремов утверждал, что ее копия находилась в запасниках Эрмитажа, и пропала во время эвакуации. А чё? Вполне вероятно. Тогда из музея в большой спешке вывозили двести тысяч экспонатов, могло и затеряться что-нибудь. И… по-моему, прошлым летом мелькнула одна любопытная заметка в Интерсети… Помню прекрасно, что просмотрел ее, так, по диагонали. Захотел повнимательней вычитать — и не могу найти! Какие только запросы не сочинял — бесполезно! То ли убрали заметульку, то ли… Не знаю. А речь там шла о молодой археологине из Италии. Ее, дескать, сразу после войны, в сорок шестом году, допустили в книгохранилище патриарха Константинопольского Вениамина. А там — ну, надо же! — сохранились свитки из Александрийской библиотеки. И якобы в одном из хрупких папирусов говорилось о короне Искандера! Вот только переписать текст итальянке не позволили — вроде как, пришлась не ко двору. Да и сам патриарх долго не продержался — той же осенью американцы заменили его на своего, ручного — начиналась «холодная война»… — консультант с силой потер щеку. — В принципе, черную корону можно изготовить заново, пускай и с неточностями. Сам металл… Думаю, это был гепатизон, черная коринфская бронза — сплав меди с серебром и золотом. Именно драгметаллы придавали черный цвет патине. Рубины нынче синтезируют килограммами, а вот где взять таинственные серые камни… — он развел руками.

— Я тебе займу! — нервно хихикнула Наташа. Прихватив двумя пальцами подвеску, женщина качнула ее, посылая высверки.

— Так это… они⁈ — выдохнул Изя. Расширенные зрачки отразили стылые искры.

— Они… — протянула Талия, скашивая глаза на граненые камушки.

— Завтра вечером затеем видеоконференцию, — бодро объявил я. — Речь пойдет как раз об этих серых камнях. Придешь?

— Строго обязательно… — пробормотал Динавицер, словно зачарованный холодным блеском кристаллов.

— Ой, Изя, и шо ты так внимательно изучаешь? — послышался насмешливый голос Альбины. — Размер груди?

— Шобы да, так нет, — буркнул Исраэль Аркадьевич, с неудовольствием следя за женой, занимающей место «в партере», и демонстративно уставился на Талию. — Это те самые, что нарыл Ивернев? Максимилиан, который?

— Те самые, — кивнула Наташа. — Он открыл древний рудник, еще до революции… То ли в предгорьях Копетдага, то ли в гористой части плато Бадхыз… Это там, на юге, в Туркмении.

— Подожди… — нахмурилась Инна. — Так он же был геолог?

— Ну-у… Не совсем. Максимилиан Федорович занимал должность «инженера для командировок и разведок» Горного Департамента Российской Империи…

— Всё равно! — тряхнула челкой Дворская. — Получается, что он эти серые камни… слямзил?

— Не думаю, что четыре невзрачных камешка представляли интерес для начальства Департамента, — послышался насмешливый голос Видова, еле заметного в темноте.

— Да, но ювелиру-то он их продал! — настаивала Инна, и приложила ладонь к груди. — Наташенька, ты извини, пожалуйста, что я так о твоем деде, просто помню, как папа носился с каким-то, там, ярозитом! А тут… Вместо того, чтобы описать новый минерал, Максимилиан Федорович продает его Денисову-Уральскому!

— Инночка, — примирительно заговорил я, — вполне возможно, что Денисов-Уральский сам выпросил серые камни у Ивернева. И ювелир, кстати, был гениальный, не хуже расхваленного Фаберже. Видать, сразу нарисовал себе в голове подвеску из мурзинского гелиодора, каратов на десять, с четырьмя серыми кристаллами — и всё обрамленное в набиравшую тогда моду платину. А вот почему Ивернев-старший согласился… Я немного покопался в делах тех лет. Максимилиану Федоровичу предстояла женитьба, а еще он купил квартиру по 16-й линии Васильевского острова…

— … В «Доме Шкляревича», — стесненно пробормотала Наташа.

— Совершенно верно! И инженер для командировок и разведок влез в долги ради невесты.

— Ну, если ради, тогда ладно, — смилостивилась Инна.

В потемках захихикали, а я подбросил дровишек в гаснувший костер. Притухший огонь снова разгорелся, бросая отсветы вокруг. А народу-то… Люди занимали камни и ящики, сидели на корточках или терпеливо стояли на втором плане.

— Ой, а я не поняла, — заерзала Аля. — Если уж тот рудник открыли, ну так и накопали бы серых камней!

— Отец… — трудно выговорила Наташа. — Он как раз и хотел найти рудник, но… Пропал без вести.

— Как мой дед… — загрустила «стряпуха».

— Дед Илларион на войне сгинул, — проворчал Динавицер, — а Мстислав Максимилианович — в мирное время.

— Помню, мама переживала, что и тут без Дерагази не обошлось, — негромко молвила Талия. — Этот гипнотизер с повадками уголовника реально разбирался в истории и археологии, а между Бадхызом и Копетдагом… там раскопали древние развалины у кишлака Анау — Дерагази считал их мостиком между Критом и Северной Индией, связывая море и горы…

— Как ни странно, он был прав, — усмехнулся Изя. — Под Анау сложился необычайной мощности культурный слой — тридцать два метра! Там нашли самый древний в мире меч, изящные женские статуэтки, схожие с прославленными критскими; оттуда тянутся связи с древнейшими культурами Междуречья, а протоиндийская культура Мохенджо-Даро и Хараппы получила через Анау связь с Критом…

— Ой, время уже! — огорченно вздохнула Альбина. — Хорошо с вами, интересно, но пора голодных кормить!

— А что у нас на ужин? — промурлыкала Марина-Сильва, подлащиваясь.

— Да так… — небрежно пожала плечами «завстоловой». — Местный перекус! Стейки из страусятины с гуакамоле.

— Алька не меняется! — Изя влюбленно глянул жене вслед.

— Гука… куака… Как? — послышалось в потьмах.

— Гуакамоле, — подсказал я со знанием дела, и бросил в костер последние дровишки. — Это такая закуска из авокадо.

— Ух, ты! — восхитились потемки.

Пламя поднялось, выхватывая из вечерней черноты лица — задумчивые, рассеянные, светившиеся отражением огня и мысли. Изя легко вздохнул.

— Хорошо! Что-то сейчас вспомнилось… Я, когда в Стамбуле был, чуть в историю не попал. Вечером уже возвращаюсь в отель, а ко мне в фойе подходит вежливый, такой, турок в дорогом костюмчике, и просит, как эксперта, оценить некий древний артефакт. «Вы, говорит, эфенди, подтвердите только, что не новодел, а мы хорошо заплатим!» А мне как раз деньги нужны были — край! Хочется же и Соньке привезти что-нибудь, и Альке, а командировочных еле на шаурму хватает… И повез меня турок куда-то на восточный берег. Я уже и не рад был, что согласился. Страшно же! Горло как барашку — чик! — и в Босфор! Ну, приехали мы, заводят меня в дом, садят за стол с микроскопом, и достают… евангелие от Давида! Неизвестный апокриф! Я аж вспотел… Там три страницы всего было, исписанных отчетливым почерком на арамейском. Спрашиваю: «Можно хоть копию снять?» — «Нет, эфенди. Антик?» — «Антик, — говорю, — первый век нашей эры!» Турки переглянулись, кивнули, и мне тут же сунули пачку лир… В кои веки вернулся домой с гостинцами! Я почему эту историю вспомнил… — Динавицер задумчиво потер колени. — Смотрю на вас, на тебя, на Наташку, на Ритку, на Инку, и… И радуюсь!

— Чему? — улыбнулась Ивернева.

— А всему! Что не обмещанились, что желаете странного… Знаете хоть, откуда это выражение пошло?

— Это Стругацкие так сказали! — вытолкнула Дворская. — В «Попытке к бегству», по-моему…

— А вот и нет! — ухмыльнулся Изя. — Кто-то братьям самим подсказал, как звучит Десятое Блаженство! Сейчас объясню…

Заповедей на Скрижалях Завета ровно десять — по пять штук на каждой каменюке, и они все носят заградительный характер, то бишь грозят карами тем, кто их не исполняет. Это отлично согласуется с основным положением иудаизма: «Не делай другим то, чего не хочешь, чтобы делали тебе». Подход несколько фарисейский: соблюдай то-то и то-то, и билет в рай тебе гарантирован. А вот Новый Завет идёт дальше — в Нагорной проповеди Иисус произносит так называемые Заповеди Блаженства: Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное; Блаженны плачущие, ибо они утешатся… Ну, и так далее.

То есть, держи, товарищ, методичку — из нее ты узнаешь, как обрести счастье! Это является квинтэссенцией христианского подхода: «Делай другим то, что желаешь себе». Концепция совершенно иная, предполагающая, как сейчас модно говорить, активную жизненную позицию. Правда, тут есть пара заковык: из четырех канонических евангелий Блаженства упоминаются лишь в двух — у Матфея и у Луки, а у Марка и Иоанна о них ни слова. Вторая заковыка — у Матфея названы лишь девять Блаженств, у Луки — всего четыре, а по логике их должно быть тоже десять — по числу заповедей на скрижалях. Ответ можно, наверное, найти в апокрифических евангелиях, написанных на языках, бывших родными для большинства тех, кто сам присутствовал на проповедях Спасителя: на иврите и на арамейском, или на коптском…

Дворская с Самохиной одновременно вскинули руки, как отличницы на уроке.

— А почему канонизировали только четыре евангелия? — быстро, глотая буквы, спросила Инна, и Аня опустила руку, мелко кивая.

— Ха-ароший вопрос! — ухмыльнулся Изя. — Всего евангелий существовало больше сотни, но епископы, съехавшись на Вселенский собор, проголосовали лишь за четыре из них. Почему? А потому что тогдашний правитель Римской империи Константин одобрил лишь те евангелия, которые смог прочесть — Лука, Матфей, Иоанн и Марк писали на греческом! На иврите или по-арамейски император не понимал. А я понимаю. И прочел Евангелие от Давида… Десятое Блаженство звучит так: «Блаженны желающие странного, ибо они познáют неведомое»…

— Ужина-ать! — разнесся Алькин зов в вечерней тиши.

[1] Имеется в виду проект тяжелого авианосца, не реализованный в РИ. В 1970-х годах для Королевского ВМФ должны были построить два корабля — «Куин Элизабет» и «Дюк оф Эдинбург», сравнимые с американским «Нимицем». Лейбористы решили сэкономить, заказав вместо них несколько легких авианосцев (изначально крейсеров-вертолетоносцев) типа «Инвинсибл». В итоге получили слабые, небоеспособные корабли, истратив те же деньги.

Глава 6

Суббота, 29 марта. День

Израиль, окрестности Беэр-Шебы

Я с утра настроил мой продвинутый ноут, вернее, мою продвинутую ПЭВМ, в режим видеоконференции. Даже договорился с Гайдаем, что нам вечером уступят «штаб-салон». Леонид Иович согласился с легкостью, торжественно заверив меня, что его команда не будет мешать моей. Хотя бы потому, что он с обеда забирает своих в Иерусалим — «на рекогносцировку». Будут искать подходящую натуру, точки для съемки, и решать прочие важности.

«Вернемся завтра к вечеру, Миша! — оживленно тараторил мэтр, запихивая в свой старый портфель ворох бумаг. — Переночуем на подворье русской церкви, в странноприимном доме! Надеюсь, молиться нас не заставят, хе-хе… Так что… хозяйничайте!»

После сытного обеда — Альбина подавала каварму с баклажанами и жаркое хамин — трехосный грузовик, разрисованный эмблемами «Элрона» и «Мосфильма» отъехал, забрав с собой режиссера, операторов, ассистентов… короче, всю королевскую рать. И лагерь сразу заленился.

Киношники повялили телеса на солнце, потом им стало скучно, и они уговорили Ури Алона сгонять в Тель-Авив. Развеяться.

И вот еще один «КрАЗ», ворча и шатаясь, под радостные вопли «экскурсантов», покинул лагерь.

И тишина…

Максимум трудолюбия проявила Наташа — она на несколько часов оккупировала «штаб-салон», чтобы скачать заснятую «цифру» и привести записи с камер в относительный порядок. «Обучать» новые чек-пойнты в походных условиях все равно нереально.

А я вовремя вспомнил о дровах для костра. Мы с Изей «угнали» джип, да и заглянули в Беэр-Шебу. Импортные полешки стоили дороговато, но не будешь же скупиться, экономя на романтическом уюте!

Когда солнце надумало садиться, окунаясь за мутный горизонт, всё было готово для встречи он-лайн. Талия даже слинковала мою ПЭВМ сразу с тремя здоровенными гэдээровскими телевизорами «Люксомат», чтобы всех было видно, и задействовала пару своих видеокамер.

Инна с Ритой натащили стульев, а Олег загодя включил кондиционер — по автобусу загулял прохладный воздух. Хорошо!

Все убежали к Альбине подкрепиться, и я остался в гордом одиночестве. Развалился в кресле, думаю о тщете всего сущего… Тихо-тихо… Двойные стекла и толстые борта «штаб-салона» не пропускали звуков снаружи. Лишь «эр-кондишен» шелестел, правя изъяны пустынного климата.

А без пяти шесть вдруг пропел вызов. Я даже подскочил от неожиданности. Мой номер! Мой шифр! Кинулся к ноуту, кликнул «виз» — и с экрана глянула Света Сосницкая.

— Житие мое! — вытолкнул я, слабея, и женщина рассмеялась.

— Что, не ждал, Мишенька? — весело спросила она. — Привет!

— Привет! — буркнул я, и закряхтел, будто оправдываясь: — Да как-то неожиданно…

— А я тебе домой звонила! — заговорила Светлана с оживлением — искусственным, как мне померещилось. — Мне Леечка ответила, солидно так, что она «с другими, Юлиными, бабушкой и дедушкой, а папа с мамой в Земле Обетованной!»

— Умничка! — непритворно умилился я.

— И не говори…

— А зачем звонила?

— Помнишь, мы говорили о женщинах из твоего клана, беременных паранормальными девочками? Ну, и мальчиками?

— Помнишь.

— Так вот, Васенок донес до меня, наконец-то, медкарту Маришки, якобы утерянную. А оказалось, Марина-Сильва ее с собой брала, когда в Бразилию летала, да там и оставила, раззява. В общем, с тринадцатой недели Мариша ясно ощущала тепло! С чем тебя, дедушка, и поздравляю. Твоя внучка Наташка — паранорм!

— Паранормочка, — ухмыльнулся я. — Иже херувимы… М-м… Что-то я упустил… Хм… А-а! Я чего-то не понял насчет «женщин из моего клана»… Это ты о ком?

Светлана сделалась серьезной. По ее холеному лицу как будто скользнула тень.

— Мишенька, было время, когда я о тебе, о твоем здоровье докладывала КГБ, — натужно вытолкнула Сосницкая. — Агент «Лилит»… Дальше будешь разговаривать?

— Светочка, — молвил я без тени улыбки, — ни за что не поверю, что ты вредила мне. Или творила добро, желая зла.

— Да уж, — нервно улыбнулась «близняшка». — Что-то скрывала, что-то интерпретировала… Да и контроль за тобой вовсе не был враждебным. Ты же знаешь Бориса Семеныча…

— Свет, — мягко сказал я, — спасибо тебе.

Женские глаза на экране часто заморгали, влажнея.

— А твой клан… — сказала она тонким голосом. — Он еще только формируется. О том, что ты живешь с Ритой, Инной и Наташей, знаю только я и Елена фон Ливен, но у нее свои источники. И это лишь ядро будущего клана! А твоя мама — и Старос? Твоя Настя — и Гирин? Папа Инны и ее старшая сестра… Лариса, кажется… И я с Машей, и Жека, и Дюха с Тимошей! Изя и Альбина! Разве нет? Пашка Почтарь, Лена Браилова… Лея и Наталишка, Юля и Васёнок. Лиза Пухова и Наташа Фраинд. Ядвига и Вайткус, Марина Ершова и Володя Киврин, Умар и Рустам. Да та же княгиня фон Ливен или Рехавам Алон! Понимаешь? Это всё люди, близкие и родные тебе. Они всегда, при любом раскладе, останутся на твоей стороне, не предадут, не выдадут… Они… Мы… Мы любим тебя. А ты любишь нас…

Светины губы задрожали. Она торопливо послала воздушный поцелуй, и экран погас.

Там же, позже

Ровно в семь вечера ПЭВМ издала знакомый «бульк». На дисплее открылась программа «Визант», и тут же запел вызов.

— Где тут… — послышался бурчливый голос, и ожили сразу два больших экрана.

— Разобрался! — улыбнулся в камеру Кудряшов. — Здравствуйте, Миша! Меня хорошо видно?

— Нормально, Борис Борисович, в фокусе! Федор Дмитриевич, немного левее…

Дворский пододвинул стул, «выглядывая» из второго телевизора.

— Вот так? Привет, Инночка!

— Привет, папуля! Никак, побрился?

— Ну, ради свидания… — Федор Дмитриевич приосанился. — Полнит, по-моему, телевидение… Мы тут, как три толстяка!

— Скорее уж три худобы! — развеселился Кудряшов.

— Только я что-то не вижу профессора-минералога… — обеспокоился я.

— Вот те раз! — притворно огорчился Бур Бурыч. — А нас с Федором вам мало?

— Маловато, — честно признался я. — Дмитрий Павлович — центральная фигура нашей встречи. Судя по отзывам, он настоящий гуру минералогии и…

— Я все слышу, — послышался брюзгливый голос, — но не вижу… А, вот, кажется…

Третий экран просветлел, и оттуда на нас глянул Григорьев.

Я поймал очень внимательный колючий взгляд — серые глаза смотрели, не мигая. Острый нос, тонкие губы и высокий лоб с залысинами дополняли портрет великого ученого, без жалости драконившего студиозусов.

— Здравствуйте, — пробурчал Дэ Пэ. — И с кем имею честь?

— Михаил Петрович Гарин, — представился я без улыбки.

— Доктор физмат наук! — весомо добавила Инна.

Улыбнувшись мельком, я коснулся Наташиного плеча.

— Наталья Мстиславовна Ивернева, кандидат физико-математических наук.

— О-о! — неожиданно оживился Григорьев, подобрел даже. — Я, барышня, знавал еще вашего деда, а отец ваш сдавал мне экзамен по минералогии в пятьдесят первом! Вы лицом на них похожи, Наталья — точно такие же ярко-синие с раскосинкой глаза, высокие скулы и золотистые волосы… Облик, характерный для «волжских финнов». Я сам родом из Пермской губернии, как и Максимилиан Федорович, и знаю, что такой типаж встречается еще в Предуралье… Хм… — он сощурился. — Опыт мне подсказывает, барышня, что вы тоже как бы «центральная фигура» — по ту сторону экрана. М-м?

— Получается, что так, — Наташины губы дрогнули в неласковой улыбке. — Я никогда не видела своего отца, не говорила с ним… Может быть, поэтому и хочу разгадать все загадки, связанные с его именем. А самая первая тайна, самая ненавистная, испортившая жизнь и мне, и моей маме — вот! — Талия поднесла подвеску поближе к объективу видеокамеры. — Серые камни! Дмитрий Павлович! — взмолилась она. — Вы единственный, кто изучал их! Расскажите нам, пожалуйста, что они такое!

Григорьев понимающе кивнул, вздохнул даже, и помрачнел.

— М-да… — замычал он, потирая подбородок нервными пальцами. — Изучал… Первым делом, я определил «серые камни» как алюминат иттрия, точнее сказать, твердый раствор алюмината иттрия в избытке оксида алюминия. Правда, в виде отдельного минерала он на Земле пока не обнаружен, но вполне может существовать. У иттрия известны собственные минералы, например, обручевит… Вот что, — заерзал Дэ Пэ, — чтобы вся эта история стала ясна, мне нужно будет немного углубиться в суть вопроса. Так что… Не сетуйте на излишнюю академичность!

— Не будем! — горячо пообещала Ивернева.

— Гранат — это не отдельный минерал, — начал Дэ Пэ лекторским тоном, — а целая группа — твёрдые сплавы оксидов двух- и трёхвалентных металлов с кремнезёмом и глинозёмом. Они образуют кристаллы в форме ромбододекаэдров-тетрагонтриоктаэдров с кубической гранецентрированной решёткой, похожие на зёрна плодов гранатового дерева, отсюда и название. Где-то в конце сороковых американцы Хэттен Йодер и Митчелл Кейт, изучая незадолго до этого найденный в Намибии подвид марганецсодержащего граната спессартина необычной апельсиново-оранжевой расцветки, ранее названный «эмильдином», неожиданно обнаружили в нём большое количество редкоземельного иттрия — до трети массы. Несколько позже, в пятьдесят первом году, они же выяснили, что, несмотря на то что трехвалентный иттрий в эмильдине заместил часть двухвалентного марганца, кристаллическая структура этой «минералогической химеры» осталась неизменной — типично гранатовая, кубическая и гранецентрированная, а «лишняя» валентность иттрия компенсировалась дополнительным глинозёмом, заместившим кремнезём. И им пришла в головы идея: а что, если составные части граната — марганец и кремнезём — убрать совсем? Не получится ли тогда новый материал, целиком состоящий из оксида иттрия и глинозема?

Мне было интересно, и я мельком глянул на публику, набившуюся в «штаб-салон». Изя, «три грации», Рута с Видовым, Аня, «Алиса» со своим «Димоном» — все глядели в рот Григорьеву, как самые примерные третьекурсники.

— И им реально повезло! — азартно воскликнул Дмитрий Павлович, раскрывая тему. — При кристаллизации расплава смеси оксида иттрия и глинозёма в соотношении трех к пяти образовывались бесцветные и прозрачные кристаллы, типичные для гранатов — оптически изотропные, додекаэдральные, в кубической сингонии — это был первый гранат без кремнезёма. Синтетический самоцвет оказался по всем критериям лучше природных: твердость аж восемь с половиной по Моосу (между топазом и рубином), что гораздо тверже всех известных гранатов, а показатель преломления и дисперсия вообще близки к алмазной!

Свое детище Йодер и Кейт назвали «иттрогранат», однако в мировой научной литературе название не прижилось. Все исследователи до сих пор именуют его неуклюже и длинно — иттриево-алюминиевый гранат. Сокращенно — ИАГ.

Первые кристаллы ИАГ вытягивали из расплава по методу Чохральского, но получалось слишком дорого — даже платина при температуре две тысячи градусов и в такой агрессивной среде расползалась и крошилась уже через пару недель, поэтому тигли приходилось изготовлять из еще более редкого и дорогого иридия.

Поэтому позже серийные образцы стали кристаллизовать зонной плавкой — методом Лихтмана-Масленникова, усовершенствованным Богдасаровым. Тигли для зонной плавки ИАГ делают из молибдена, но этот металл горит на воздухе при такой температуре, поэтому весь процесс проводят в инертной среде аргона.

Ну, тему использования иттрограната в ювелирке я, пожалуй, опущу. Серьезный интерес к алюминатам редких земель, прежде всего к ИАГ, возник в начале шестидесятых годов — синтетические кристаллы стали применять в твердотельных лазерах. Да, все эти неодимовые, гольмиевые, цериевые лазеры на самом деле созданы на основе иттрограната, реже используют иттрий-алюминиевый перовскит. Причем, эти добавки окрашивают ИАГ в самые разные цвета. Неодим делает кристалл нежно-сиреневым, празеодим — бледно-зеленым, а вот присутствие в иттрогранате, одновременно и в равных пропорциях, примесей оксида эрбия и оксида хрома придает ему тот самый серо-стальной с легкой опалесценцией цвет…

Григорьев смолк, задумчиво почесывая подбородок, и паузу тотчас же заполнил Бур Бурыч.

— Помнится, в восемьдесят четвертом, — негромко вспоминал он, — я купил в книжном киоске, прямо у нас в Горном институте, книжку Спартака Ахметова «Искусственные кристаллы граната». Там автор очень подробно и интересно рассказывал про удивительные свойства кристаллов алюмината иттрия. Читаю, а у меня тогда — раз! — и щёлкнуло. Вот же ж они, думаю, «серые камни» Максимилиана Ивернева! Кстати, твердотельный лазер на основе алюмината иттрия с присадками тулия или эрбия и хрома способен накачиваться солнечным светом, выдавая непрерывный инфракрасный луч!

Изя оживленно заерзал позади меня, а Кудряшов шумно вздохнул:

— Короче говоря, Спартак Фатыхович умер в позапрошлом году, так и не сложив дважды два.

— Вот! — Дмитрий Павлович вскинул палец. — А я сложил! И возвел в степень, так сказать… На дворе пятьдесят шестой, статью Йодера и Кейта об успешном синтезе «иттрограната» я читал. Просто я был тогда твердо уверен, что «серые камни» — это природный алюминат иттрия, кристаллизованный в кубической сингонии! Ну, сами подумайте, о каком синтезе можно было говорить на заре века, в тысяча девятьсот шестнадцатом году⁈

— Дмитрий Павлович! — осторожно спросил я, воспользовавшись очередной краткой паузой в повествовании старого минералога. — Насколько я помню, первые синтетические монокристаллы рубина и сапфира Огюст Вернейль получил еще в тысяча девятьсот десятом. Да что рубин! Его методом, вроде, даже шпинель синтезировали — тоже, ведь, кубическая, и тоже твердый раствор. Значит, можно допустить, что…

— Нет, нельзя такого допустить! — отрезал Дэ Пэ. — Михаил, позвольте спросить, вы в какой области физики специализируетесь?

— Сверхпроводящие материалы, — схитрил я.

— Следовательно, редкоземельные керамики вам тоже знакомы? Оксид иттрия-бария-меди вам что-то говорит? — проявил неожиданную научную эрудицию собеседник.

Я даже на какой-то момент слегка «завис».

— Хм… Дмитрий Палыч… — подал голос Дворский. — Вообще-то, иттрий-бариевые купраты изобрел сам Михаил Петрович.

— Тем более Михаил должен знать, что оксиды металлов в пламени кислородно-водородной горелки возгоняются, причем, с разной скоростью: глинозём — быстрее, оксиды редких земель — медленнее! — строптиво забурчал старый профессор, но тут же ухмыльнулся, словно сдернув маску брюзги. — На самом деле, метод Вернейля — это первое, что испробовали Йодер и Кейт, но у них, естественно, ничего путного не вышло: кристаллы либо трескались, либо получались мутными. Этот метод подходит для синтеза однокомпонентных материалов, типа сапфира или рубина, но даже для шпинели пригоден с большо-ой натяжкой.

— А почему для шпинели — с натяжкой? — поинтересовался я.

— А потому что «Вернейлеву шпинель» получают, используя полуторакратный избыток глинозёма, — просветил меня Григорьев. — В результате растет кристалл твердого раствора шпинели в гамма-оксиде алюминия — он прозрачный и кубический, но это вовсе не природная шпинель, любой ювелир в пять минут отличит! Хотя бы по микроскопическим крупинкам не проплавленной шихты, ведь они неизбежно будут захватываться растущим кристаллом! Кроме того, синтетическую шпинель получили гораздо позже, аж в двадцать шестом году. Поймите, в начале ХХ века нигде в мире не было технологий синтеза, чтобы получить ивернит!

Наташа вздрогнула, легко краснея.

— Да, барышня, да, — криво усмехнулся Григорьев, — я назвал его так — в честь вашего деда. Да чего там… Изучая «серые камни», я уже замахнулся на то, чтобы составить еще один изоморфный ряд природных гранатов! Пироп — родолит — альмандин. Гроссуляр — топазолит — андрадит. Спессартин — эмильдин — ивернит… Но затем начались странности — алюминат иттрия, из которого состоял «ивернит», оказался аналитической чистоты: 99,9 процента, как из магазина химреактивов! Кроме того, я установил, что серый цвет и легкую опалесценцию кристаллам придают примеси эрбия и хрома — и тоже «три девятки»! А затем, изучая «ивернит» под микроскопом, я пришел к выводу, что структура кристаллов и характер микровключений, вроде пузырьков аргона, доказывают, что «серые камни» не сотворены природой, а синтезированы в лаборатории. Единственное, что выбивалось из ряда моих последовательных умозаключений, был результат радиоизотопного датирования «ивернита»…

— И вы затребовали во ВСЕГЕИ повторный анализ, — я подался к экрану. — А чем вам не угодила первоначальная проба?

Григорьев негодующе фыркнул.

— А тем, молодой человек, что проба показала возраст минерала в семьдесят миллионов лет! Спрашивается, кто в мезозойскую эру мог синтезировать кристаллы? Динозавры⁈ — горестно пожевав губами, он вздохнул. — Мой ассистент отправил остатки пробы на повторный анализ, через неделю пришел результат — такой же, как и в первый раз. А тем временем подвеску и лабораторный журнал выкрали, причем, вора или воров интересовала именно эта подвеска — в лаборатории имелись и другие вещи, гораздо более ценные: алмазы, изумруды, платиновые тигли, но их не тронули… — Дэ Пэ сник. — Эта история с «серыми камнями» стала для меня неразрешимой загадкой. Я ломаю над ней голову больше сорока лет… Вот уже и подвеска нашлась, и даже вернулась в руки той, кому она и должна принадлежать по праву, но загадка осталась — я так и не разобрался, что же это могло быть…

Инна заерзала, переглянулась с Ритой и Натой — обе кивнули ей в знак согласия. Тогда Дворская вскинула руку, и громкий, позванивающий от волнения голос разнесся по «штаб-салону»:

— Дмитрий Павлович, а мы, кажется, знаем, что это могло быть!

— Да-а? — кривовато усмехнулся профессор. — И что же это, по-вашему, было?

— Звездные корабли! — выдохнула Инна.

Дэ Пэ кисло поморщился, и спросил:

— Барышня, а вы что, тоже физик, как Михаил?

— Нет, я актриса, — с достоинством ответила молодая женщина, — и училась во ВГИКе.

— А вот я — геолог и инженер, — сварливо парировал Григорьев, — поэтому в чудеса и фантастику не верю! Можете хихикать, сколько вам будет угодно, но того, что вы предположили, действительно не может быть, потому что не может быть никогда!

И тут Кудряшов, ранее лишь молча созерцавший ристалище идей, раздумчиво проговорил:

— А вы знаете… Если Инна Федоровна имела в виду под «звездными кораблями» палеовизит, то я, пожалуй, с ней соглашусь. Раньше я в фантастику тоже не верил — до той поры, пока с папой этой барышни не открыл залежи урана и плутония на Луне!

— А-а! — затянул Дэ Пэ. — Так эта барышня — дочка Федора? И это ее товарищ Дворский привозил с собой в Ленинград лет тридцать назад? Это ей я показывал коллекции самоцветов у нас в музее, а барышню было не оторвать от витрин — аж глазки от восторга горели? Ну, тогда всё понятно… А вы, Федор Дмитриевич? Тоже верите в пришельцев из космоса?

— А тут не вопрос веры, Дмитрий Павлович, — спокойно усмехнулся Дворский. — Давайте сразу отбросим вздорные выдумки, вроде уэллсовских марсиан, или даже вдохновенные мечты о Мире Справедливости, об Эре Великого Кольца… Будем придирчивы и логичны. Семьдесят миллионов лет назад Солнечная система приблизилась к внутренним областям Млечного Пути…

— Простите, что перебиваю, Федор Дмитриевич, — заговорил я. — Мне иногда приходилось читать, что звездные сгущения у галактического центра — это колоссальный оазис разумной жизни. Целые рои светил! Цивилизациям — нет числа! А если подумать? Мощнейшая гравитация сверхмассивных черных дыр даже красного гиганта раскатает! А чудовищные потоки рентген и ультрафиолета? Пересоединения магнитных полей, прожигающие межзвездный газ на парсеки? Там звезды постоянно рождаются, сталкиваются, взрываются! А если даже какие-то планеты и уцелеют в этом бурлящем космическом котле, то ночей во внутренних областях не бывает — небеса пылают миллионами солнц! И куда там деваться белковой жижице?

— Вы правы, Михаил, — Бур Бурыч согласно склонил голову, — однако центральные области галактики здесь не при чем. Семьдесят миллионов лет назад Земля находилась по другую сторону Млечного Пути, между Рукавом Щита-Центавра и Рукавом Лебедя…

— А сейчас мы где? — шепнула Инна, но Дэ Пэ расслышал.

— В Рукаве Ориона, барышня! Прошу заметить, товарищи, что мы толком не знаем, в какое окружение попало тогда Солнце с планетами, какие звезды располагались поблизости. Но именно в ту эру образовался кратер Чиксулуб на Земле, а на Луне заново «разлилось» Море Дождей! И, уж если фантазировать, то почему бы не предположить, что в мезозое иная планетная система столкнулась с Солнечной? Ну, или прошла очень близко. А наша попала под удар чужих астероидов! Возможно, именно тогда Солнце захватило Плутон. Недаром орбита этой планетки не круговая, а эллиптическая, и лежит под углом к плоскости эклиптики…

— Вполне разумное предположение, — пожал плечами Кудряшов.

— Можно мне? — затряс рукой Изя.

«Говорящие головы» на экранах закивали, а Наташа представила нашего консультанта:

— Исраэль Аркадьевич Динавицер, кандидат исторических наук!

Кандидат расплылся в улыбке.

— Ну, я не технарь, а гуманитарию простительно гипотезы измышлять! Вот, представьте себе: сближаются две планетные системы, наша и чужая. На Земле беспокоиться некому, юркие млекопитающие пока не умнее белки — лазают по деревьям и прячутся от ящеров. А вот чужие просто извелись! Допустим, тогда, в мезозое, они достигли нынешнего уровня земного человечества или немного его обогнали. Их астрономы с древних времен наблюдают наше Солнце, а жрецы разводят простецов, пугая их концом света! Но вот мощные телескопы разглядели Юпитер, Сатурн… Десяток нездешних институтов ведет расчеты — и радует однопланетников! Желтая Звезда Смерти минует их! Так только, слегка восколеблет орбиты, усилит тектонику… Максимум, уведет крайнюю планетешку. Ну, и как тут не воспользоваться случаем? До третьей планеты залетного желтого карлика десятки миллионов километров, но ведь не световые же годы! И вот стартуют космические корабли инопланетян… Финишируя на Земле. Исследуя, отстреливаясь от чудовищ… А теперь скажите, где они устроят свою базу? Вариантов два — или надо временно выводить орбитальную станцию, или основательно устраиваться на Луне! Причем, изучать Голубую планету чужие будут много лет, пока Солнце не отдалится.

— Лично я бы устроился на Луне! — усмехнулся Кудряшов. — Так надежнее. Да и масса всякого сырья под руками!

— Ага! — фыркнул Дворский. — А потом кэ-эк шваркнет астероид…

— Ну, инопланетяне-то не знают об этом! — засмеялся Бур Бурыч.

— Или знают, — вступил я. — Если Дмитрий Павлович прав в своих предположениях, то астероид ударит по Морю Дождей при жизни чужих космонавтов. Как же такой катаклизм, и не исследовать? Не полюбоваться гигантскими разливами лавы? В таком случае, базу пришельцев надо искать у берегов Моря Дождей. Если подумать… — я перебрал воздух пальцами. — Тот имбрийский импакт ударил с северо-запада, с наклоном в тридцать градусов… Он пронесся над горами Юра, над Заливом Радуги, и вздыбил затвердевшую лаву по новой… Ну, не будем множить допущения!

— Я уж думал, — хмыкнул Григорьев, — вы призовете Борис Борисыча на поиски инопланетной базы. Уже и адресок подкинули!

— Искать надо на Земле! — весомо вступил Дворский. — Если уж мы изображаем детективов, то улика у нас одна — «серые камни»!

— И древний рудник! — воскликнула Инна.

— Правильно, доча! Однако, если кристаллы синтезированы, выходит, что никакой там не рудник…

— А что? — пренебрежительно фыркнул Дэ Пэ. — Дом отдыха для звездолетчиков?

— Надо смотреть на месте, — сдержанно ответил Федор Дмитриевич.

— Разберемся, — сказал я туманно, не желая делиться планами. — Думки есть. Дмитрий Павлович, забыл спросить…

— Да, молодой человек? — милостиво отозвался Григорьев.

— Я внимательно осмотрел кристаллы в Наташиной подвеске. Они как будто и не тронуты…

— А-а… — Дэ Пэ снисходительно улыбнулся. — Вас интересует, как же я брал пробу? Ну… Денисов-Уральский, хоть и был ювелиром божьей милостью, но формулы идеальной огранки еще не знал. Гранил камни «на глазок» — Марсель Толковский опубликовал свою знаменитую работу лишь в девятнадцатом году, а вот я с нею хорошо ознакомился. Посему совместил приятное с полезным. Определив дисперсию и показатель преломления ивернита, я аккуратненько подшлифовал алмазным диском пару граней на обратной стороне камешков, добыв материал для анализа и заодно добившись эффекта «внутреннего огня» — серые кристаллы стали как будто светиться изнутри, искриться и переливаться… — вздохнув, он брюзгливо поморщился: — Ох, уж эта мне ювелирка! Вы даже не представляете себе, до чего меня утомили читатели-посетители! Почти на каждой экскурсии меня спрашивают, куда делась гемма Пандиона! А я уже устал повторять, что не было такой никогда в Эрмитаже, что это выдумка Ефремова! Бес-по-лезно…

Хихикая, Инна забрала у меня ПЭВМ, и они с Наташей усиленно заклацали клавишами.

В телевизоре, релаксируя, посмеивался Кудряшов.

— А что ты теряешься, Дмитрий Палыч? Руки у тебя золотые, и глаз-алмаз! Давай, я достану тебе подходящий аквамарин, а ты сам вырежешь гемму вместо Пандиона? Положим ее в витрину в Горном музее, будешь всем показывать и дуться от важности — да, мол, вот это она и есть, только что из кургана скифского под Херсоном откопали!

— Борис Борисо-ович… — возмущенно запыхтел Григорьев.

— А что? — хихикнул Бур Бурыч.

— Вот! — дуэтом сказали Инна с Натой, и повернули ПЭВМ дисплеем к камере. На экране переливалась прозрачная голубая гемма. Слева три могучих друга — эллин Пандион, негр Кидого и этруск Кави, а слева — прекрасная девушка, в которой слились черты обеих возлюбленных Пандиона.

— О-о! — восхитился Кудряшов. — Вот, какую барышни нарисовали, такую и вырежи! Все будут довольны!

Благодушествуя, я откинулся в кресле — «встреча прошла в теплой, дружественной обстановке». Спасибо Бур Бурычу, он снизил официальность до минимума — и народ потянулся, расспрашивая «трех худоб» наперебой.

— Дмитрий Павлович! Дмитрий Павлович! — подпрыгивала Наташа Харатьян. — А как вы представляете себе иной разум? По Ефремову, как людей? Или это может быть… ну, не знаю… Мыслящий океан, вроде Соляриса?

— Барышня, — ворчливо и степенно отвечал Дэ Пэ, — Океан априори не может быть разумным, даже на планете Солярис. Причина в нем самом — глобальный одиночка не в состоянии познавать мир, уже потому хотя бы, что это равнозначно познанию самого себя. Но для автодескрипции необходимо сперва выделить свое «Я» из массы, а как, если для Соляриса эти два понятия — личность и масса — сливаются? Тем более Океан не может вступать в контакт, поскольку для него само представление о некоем множестве подобных находится за гранью понимания. Да, он может обладать мышлением, ведь это биологическое явление, а вот для того, чтобы обрести разум — явление культурное — требуется общество, которого на Солярисе нет и быть не может.

— Борис Борисович! — привстала Самохина. — А на лунной базе много женщин?

— Если послушать мужчин со «Звезды», — ответил Кудряшов, посмеиваясь, — то прелестниц там явная нехватка! Скажу вам по секрету… тем более что газеты постесняются это напечатать… Центр подготовки космонавтов набирает сейчас девушек и незамужних женщин для работы на Луне. Разумеется, здоровье и хорошие внешние данные — не единственные требования для кандидаток в «селенитки»! Лунной базе требуются крепкие, умелые спецы, пусть даже без высшего образования. Главное, чтобы работящие были, чтобы с желанием и трудиться, и учиться!

— Совершенно верно, — самым серьезным тоном подхватил Дворский, — и чтобы ноги от ушей.

Аудитория грохнула смехом.

— И чтоб ни одного лишнего килограмма! — громко восклицала Рута. — Если только не 90 — 60 — 90, в ракету не пускать!

— Федор Дмитрич, а Полярную станцию на Луне будут строить? А когда?..

— Дмитрий Палыч! Дмитрий Палыч!..

Я тихонько вышмыгнул из «штаб-салона», и достал радиофон.

— Алло? Маринка, ты? — забормотал осторожно, боясь нарваться на Ершова. — Приве-ет, «Роситочка»!

— Да уж какая из меня теперь «Роситочка»… — завздыхали на линии. — Сплошная Марина Теодоровна…

— Не прибедняйся, Маринка, это меня уже в деды посвятили, а ты, как и прежде, потрясающая женщина! — чистосердечно сказал я.

— Ох, Мишечка… Знаешь, о чем я жалею? Что ты меня всего один разик соблазнил! Ой, что это я о своем, о девичьем… М-м… Что-то срочное, товарищ директор?

— Я вот тебе дам «товарища»!

Радиофон донес Маринкин смех.

— Больше не буду! Слушаю, Миша…

— Тут такая интересная тема намечается, а я пока не могу всё бросить. В общем, смотри: надо бы поднять отчеты Максимилиана Федоровича Ивернева…

— Ивернева… Записала.

— … В архивах Мингеологии. Локация — южная часть Туркмении. Где-то там, вероятно, в Копетдаге, Ивернев обнаружил древний рудник. Нужно уточнить, где именно. И еще…

— Записываю…

— В семидесятом году сын Ивернева, Мстислав, тоже геолог, пропал в тех самых местах. Он работал во ВСЕГЕИ. Может, там остались какие-то документы? Куда направлялась экспедиция, что искала, какие маршруты наметила…

— Записала, Миш. С утра всех подниму! Пока!

— И всё? — с деланной строгостью спросил я.

— А что еще? — эфир дослал кокетливую озадаченность.

— Ты забыла сказать: «Целую!»

— Целую… — интимно выдохнула Марина, и радик передал сладко затянувшийся, чувственный звук размыкавшихся губ.

Глава 7

Вторник, 1 апреля. День

Израиль, окрестности Беэр-Шебы

— Свет! Мотор!

— Готово…

— Сцена семнадцать: «Холодильники»! Кадр шесть, дубль три!

— Начали!

…Рута Шимшони в роли Юдит Менец отхлебнула из чашки.

— Думаешь, камера еще существует? — уныло выговорила она, дуя на горячий кофе. — После двух-то тысяч лет?

— Ну, а почему нет? — самоуверенно фыркнул Видов, вошедший в образ Стивена Фокса. — У странника во времени были годы и годы на размышления! И он нашел-таки место, где надежно спрятал камеру…

Глянув за полог палатки, Юдит с подозрением присмотрелась к охраннику, вышедшему из мобильного домика — тот надевал ремень с кобурой. Следом появились двое его коллег.

— Стив… — сказала девушка напряженным голосом. — Кажется, там что-то случилось…

Олег обернулся. Три охранника решительно поднимались по склону холма, как ковбои из вестерна.

— О, — заволновался актер. — Странно… — он глянул в просвет между двумя полотнищами палатки. Четыре угловатых холодильника белели на солнце, выключенные и готовые к перевозке. Рядом лежали свернутые в рулоны полотнища брезента.

— Что там? — встревожилась Юдит.

— Обходят палатки… — Стивен с шумом набрал в легкие воздуха. — Наши палатки! Они ищут нас!..

— Стоп! — с жестяным призвуком грянула команда. — Снято!

Я только головой покачал. С моего места была видна вся съемочная площадка, и мне как бы открывались два мира одновременно — реальный и выдуманный.

— Приготовиться! Мото-ор…

— Есть мотор…

— Сцена семнадцать: «Холодильники»! Кадр семь, дубль один!

— Начали!

Стивен Фокс толкнул дверцу вонючего холодильника, в котором прятался, и жадно глотнул воздух. Дольше он не смог бы выдержать и одного мгновения! Ни вздохнуть, ни охнуть…

Кряхтя, Стив выбрался наружу на подгибавшихся ногах, стараясь не производить лишнего шума, и с усилием открыл дверцу соседнего рефрижератора, откуда на него дико глянула Юдит с побелевшим, как бумага, лицом.

— Я больше никогда, никогда не пойду на такое! — клятвенно прошептала она. — К-как в могиле!

— Зато сработало, — шикнул Стивен, помогая девушке выбраться. — Даже не верится… Эти же сновали между холодильников, и не сообразили заглянуть внутрь!

— Сила привычки… — простонала, разминая спину, Юдит, и озлилась в нетерпенье: — Что ты там ищешь? Они возвращаются!

Фокс нашарил большой нож для резки мяса.

— Вот! — возвестил он. — Ходу!

Откуда-то неслись крики, но беглецы первыми домчались до парковки. Стивен с размаху проколол шину облупленного пикапа, затем, с пронзительным шипеньем, осел набок синий «Шевроле» с разводами грязи на стеклах. Девушка юркнула в белый «Фиат» с помятым задком — крышка багажника закрывалась, оставляя широкую косую щель и дребезжа на ходу.

— Стивен!

Охранники мчались наперерез, крича во все горло. В воздух хлестнула очередь из «Узи».

— Да, да… — суетливо бормотал Фокс, ныряя в «Фиат» и заводя мотор. Легкая машинка рванулась вперед, юзом на пыльную дорогу, прочь от лагеря…

Крупным планом: смятенное, потное лицо Стивена.

— Стоп! Снято!

Я длинно выдохнул, и покачал головой. Надо же… Мне довелось реально переживать за этих балбесов! Комический триллер…

Рита тихонько подкралась и обняла сзади.

— Ну, как?

Я накрыл ее нежные ладоши своей грубой пятерней.

— Помнится, ты рассказывала как-то, что на съемках проживаешь несколько жизней…

— Понял? — ненаглядная сильней притиснула меня.

— Доходит помаленьку…

Рита рассмеялась, и полезла целоваться.

Там же, позже

— Оле-ег! — голос Руты звучал жалобно, даже надрывно.

— Я здесь, Юдифь моя! — пылко отозвался «Стивен».

— Олег! — Шимшони молитвенно сложила ладони. — Пожалуйста! Очень тебя прошу — избавь нашу палатку от членистоногих!

— От меня⁈ — игриво ужаснулся Видов.

— Ну, Оле-ежа! Я из-за этой паукообразной гадости спать не могу! Всё кажется, что они по мне ползают!

— Приказ понял! — браво ответил Олег, входя в роль «Тимошкина»…

…Солнце давно село, скрылось за окоемом небес. Угасли закатные краски, и весь видимый мир поглотила тьма. Земля словно соприкоснулась с открытым космосом, а ночная пустыня подыгрывала неуютному впечатлению, остужая воздух.

Самое приятное время — уже не жарко, а холод подступает медленно, словно украдкой. Истомленное зноем тело как будто радуется зябкому ветерку. А вот и первый костер запалили — теплые тона огня отражаются белыми кабинами грузовиков и коробчатыми кунгами. Классика!

Глубокомысленно почесав нос, красный от загара, Видов вооружился веником, в другую руку взял совок, как щит, и решительно просунулся в палатку.

— Да будет свет… — забормотал Олег, щелкая тумблером на свисавшем проводе.

Желтых скорпионов на полу было немного, штук пять, и они очень шустро, по-тараканьи, разбегались, прячась от яркого электрического накала.

— Та-ак… — сумрачно протянул Видов. — Суду всё ясно…

Пауки и скорпионы были единственными существами, которых боялась Рута. А эта, желтая порода — самая ядовитая.

Олег поморщился. Просто им палатка старая досталась. Или с дырами… Вроде бы он всё зашил, залатал, заклеил скотчем, а вот, поди ж ты!

Оставив веник с совком у входа, Видов грузной трусцой побежал к Алону. Спецназовец обнаружился на стоянке — он сидел на подножке джипа, и ловко игрался с ножом — подкидывал блестящее орудие убийства, закручивая в три оборота, и ухватывал точно за рукоятку.

— Ури, выручай! Прибор ночного видения найдется?

— А как же! — бодро откликнулся Алон, и утишил голос: — Аня Самохина и… эта… бразильяночка…

— Марина-Сильва? — понятливо улыбнулся Олег.

— Вот-вот! Они обе встают по ночам и вылезают из палатки подышать… В одних маечках, по пояс! А в ПНВ их хоро-ошо видать, только в черно-белом изображении! Так что… Бери, но ненадолго!

— Понял! — со смешком ответил Видов, соображая, не выглядывает ли Рута подышать ночами…

* * *

Напялив шлем, Олег отрегулировал камеру «Эльбит» и выбрал режим «тепловых очков». Он будто прозрел — кромешная тьма вокруг рассеялась, окрашенная в «лунные» тона. Все перепады серого и черного!

Сориентировавшись, Видов бесстрашно шагнул в палатку. А скорпионы будто поджидали его — они еле пошевеливались, переползая на несколько сантиметров и замирая, воинственно подкручивая хвост.

— Я вот вам сейчас попозирую! — мстительно зашептал актер в интонациях Стивена. Поведя головой, он разглядел пустую двухлитровую банку из-под сока — Рута использовала ее как вазу.

«Годится!»

Вытянув засохший букет тюльпанов, Видов подгреб ближайшего скорпиона совком — и скинул его в банку. Второго… Третьего… Пятого… Все? А фиг там…

Став на колени, Олег пошарил веником под топчаном. Выбежал здоровенный экземпляр, в палец длиной.

— Иди сюда, зараза!

И в банке закопошились шесть арахноидов, путаясь ногами и хвостами. Правда, говорят, что у скорпиона не хвост вовсе, а вытянутое брюшко, но какая, к черту, разница? Всё одно — мерзость…

Победно улыбаясь, Видов тщательно застегнул полог, и отправился за холм — не выпускать же клешнятую братию рядом с палатками.

По ту сторону холма стыла ночь — огонь костра или свет фар не затмевал дисплей тепловизора. Олег вытряс членистоногих, и огляделся.

В сторонке, на песчаной возвышенности, стояли «три грации» — Рита, Инна и Наташа. Даже красотка Самохина признавала, что прозвище заслужено не зря — внешние данные прекрасной троицы могли растревожить любую мужскую натуру. Особенно Талия… А Рита и вовсе великолепна! Куда той Лолло!

Видов оценивающе пригляделся к Инне. Дворская не слишком уступала Наталье… Олег прерывисто вздохнул, вспомнив упругую податливость Инкиного четвертого размера.

Он беспокойно прислушался к себе. Да нет, ревнивое чувство потери не зудит в нем — Рута полностью, через край заместила Инну.

И лишь теперь Видов удивился. Женщины толклись на маленьком пятачке, жались друг к другу, а в их узком кругу будто калился невидимый огонь, подсвечивая эталонные, броские лица.

Поспешно сняв шлем, Олег погрузился в полную тьму, лишь голоса достигали ушей:

— Вон Большая Медведица! — мелодично измолвила Ната. — А вон — Кассиопея, она как буква «М»!

— А Южный Крест где? — вопросила Инна.

— В Южном полушарии! — хихикнула Рита.

«Три грации» любовались звездами. В пустыне светила казались крупнее и ярче — вселенная смахнула атмосферу, как пену с волны, и приникла к Земле бесконечной чернотой, жонглируя огненными шарами материи…

Видов снова нахлобучил шлем. Ах, вот в чем дело… Светилось украшение на груди у Талии — четыре камешка, покачиваясь, сияли, как маленькие фонарики.

— Товарищи женщины! — бодро окликнул «граций» Олег. — Поздравьте меня, я сделал открытие!

— Да-а? — смешливо затянула Наталья. — Ты нашел новую звезду на небе?

— Хех! Мне и тех, что на Земле, достаточно! Вон, вас тут целое созвездие…

— А Рута? — коварно пропела Инна.

— А где ты видишь Руту? — парировал Видов. — Талия, твоя подвеска светится в инфракрасе, как разогретый утюг!

— Это тепло ее пышных грудей… — томным голосом продекламировала Дворская.

— Ой, да ну тебя! — нетерпеливо отмахнулся мужчина. — Рит, примерь.

— Что? А ты где?

— Держи, — Олег снял шлем, — тут тепловизор.

— А-а… — со второй попытки Гарина напялила увесистую каску. — Ух, ты… Всё видать! Наташ! А в самом деле… Светятся! Серые камни! Нет, правда. Да ярко так! И твое лицо видать, и на Инкино свет падает!

— Да ну… — недоверчиво затянула Ивернева. — С чего бы им светиться?

— Фома неверующая! Инна, глянь!

— Как сюда… Ага! Надо же… Не подвеска, а подсветка!

— А ну-ка… — Наташа открепила украшение, и протянула, как она думала, Инне. — Приколи, я гляну.

— Ой, тухнет… — расстроился Инкин голос. — Держу!

Она нацепила подвеску на Мишину рубашку, которую надела без спросу — вместо сохнущей блузки.

— Это шлем? — прозвучал в темноте малость напряженный голос Наташи. — А где перед? А, всё… Вижу! Инка, я тебя вижу! Только ничего там не светится, подвеску еле видно…

— Да-а? — огорчилась Дворская. — Светилось же только что!

— Чего шумим? — послышался голос Гарина, как всегда, приправленный иронией. — Чего не спим?

— Здрасьте! — возмутилась Рита. — Мы ж еще не ужинали!

— Миш, — вставил слово Видов, — привет. Тут какая-то странность… Серые камни… Ну, подвеска Наташина, только что ярко светилась!

— В инфракрасном спектре, — авторитетно поддакнула Инна. — А сейчас потухла…

— Интере-есно… — пропел Гарин. — А где она?

— На! Ой! Она опять засветилась! Ярко так!

— Я ничего не вижу, — нервно сказала Талия.

— А я вижу! Подвеска в руке у Миши, и…

— Стоп! — в голосе Гарина зазвучал явственный азарт. — Наташка! Ты где? Дай руку!

— Левее! — регулировала Инна.

— Ага, попалась! Сейчас повешу…

— Ай, больно же! Прямо в грудь уколол…

— Извини, мне ж не видно…

— А мне видно! — возликовала Инна. — Подвеска опять светится! Только ты ее прицепил косо…

— Ой, я, кажется, поняла… — затянула Рита. — Серые камни реагируют на паранормов! У нормальных людей они…

— Но-но-но! — Михаил добавил в голос нарочитой чванливости.

— … У обычных людей, — поправилась Гарина, — вроде меня или Инны, иверниты никак себя не выдают. А как только они попадают в психодинамическое поле, сразу эффект инфракрасной флуоресценции!

— Это я открыл! — похвастался Видов.

Женский смех озвучил ночь.

— Родина тебя не забудет, Олежа!

— И Рута! — хихикнула Инна. Сняв с себя экипировку с ПНВ, она вернула ее со смехом: — Держи, «Фокс»!

— За научный подвиг надо выпить! — вдохновился Миша.

— Думаешь, Алька даст? — с сомнением сказал Олег, напяливая шлем.

— Спокойно! Я запасливый…

И в самый неподходящий момент зазвонил радиофон Гарина.

— Алё! Мариночка? Приве-ет!

— Ах, Мариночка… — затянула Рита, изображая ревность. — А ну, на громкую!

Миша, смешливо фыркнув, нажал на экран, и ночная пустыня огласилась грудным меццо-сопрано:

— Мишенька, привет! Прости, пожалуйста, что долго не звонила — всё выяснилось буквально час назад. В общем, смотри: в архиве Мингеологии документов по Максимилиану Иверневу очень мало, и все они не касаются южных границ — ни Империи, ни СССР. А вот по Иверневу-младшему информации побольше…

Видов заметил, как растревоженная Талия ухватилась за Михаила.

— Короче, смотри, — деловито продолжала начохр из далекого «сороковника». — Бумаги по Мстиславу Максимилиановичу я обнаружила в «Большом доме»! Да, да! Там нашлось письмо директора ВСЕГЕИ от марта семидесятого года с просьбой разрешить посетить кишлак Тахта-Базар «для проведения предварительных изысканий». Понимаешь? Там же граница рядом! А в кишлаке — штаб 68-го погранотряда…

— Понимаю, Мариночка! — энергично сказал Миша. — Спасибо тебе огромное!

Радиофон принес довольный смех.

— А тут уже очередь выстроилась! Из добровольцев! Умар… Рустам… Ромуальдыч… Все на низком старте! Да, чуть не забыла… До меня дозвонился профессор Дворский…

Инна моментально накрыла рот обеими ладонями, чтобы не выдать себя нечаянным восклицанием.

— … Федор Дмитриевич сказал, что ему из ВСЕГЕИ передали «по секрету» о твоем интересе к Тахта-Базару, и… что он тоже хотел бы принять участие в экспедиции, как геолог.

— Я завтра вылетаю, Марин, — заулыбался Гарин. — Пускай пакуют рюкзаки!

— Ну, тогда до завтра!

— Пока, «Роситочка»!

— И всё? — мурлыкнул радик.

— Целую! — бархатисто молвил Миша.

— А… где? — колыхнулся эфир.

— Везде!

— То-то же, — удовлетворилось меццо-сопрано, и отключилось.

— Ты опять нас покидаешь? — заныла Рита, водя руками.

— Полшага вперед, — сориентировал ее Видов, растягивая губы в улыбке.

Гарина нащупала любимого, и прижалась.

— Не слушай меня, — пробормотала она, — ты все правильно делаешь…

— Ты… — выдавила Талия с другого боку. — Будешь искать моего… папу?

— Лучше не думай об этом, Наташенька, — тихо и серьезно сказал Михаил. — Чтобы не надеяться зря. Двадцать восемь лет прошло!

— Я понимаю… — пригорюнилась Ната, и всхлипнула. — Ой, прости… Они сами капают…

Видов осторожно отошел и, еле слышно ступая, удалился. Пятый — лишний…

Среда, 2 апреля. Ночь

Израиль, окрестности Беэр-Шебы

Взошла луна, и ее холодное сияние, синее с серебром, высветило весь лагерь. Любая тень — от машины, от палатки, от брезентового навеса у «полевой кухни» — мерещилась бездонным черным провалом. И тишина…

Смолкло монотонное ритмичное биенье дизель-генератора. Даже ветер утих. В звенящем безмолвии было слышно, как осыпался песок с камня на камень.

Меня подняла с постели духота. Видимо, опять отвязался брезентовый «ставень», накрывая «окно» из тонкой сетки.

Осторожно встав, я на цыпочках прокрался к выходу. Помешкав, все же решился порыться в Наташиных вещах, и отцепил подвеску. Когда еще удастся поставить опыт на себе…

Оглянувшись — девчонки спали очень тихо, даже «детского» Инкиного посапывания не слыхать — я выскользнул «на улицу».

А снаружи было свежо. Холодный воздух сквозил, бесцеремонно лапая голое тело, и я поежился. Шаркнули мои «кунфуйки» — новомодные «сланцы» терпеть не могу.

Скорпионы и прочая мелкая нечисть меня пугала, но не трогала. Сам наблюдал, как полупрозрачное паукообразное, словно выделанное из эпоксидки, подползало к моей ступне. Я сжал зубы, заставив себя не двигаться.

Скорпион перебрал членистыми ножками, почти коснулся хелицерами черного тканевого тапка… И вдруг шарахнулся прочь.

Учуял мою ауру?

«Ага, экстраскунса забоялся…» — переморщившись, я тихонько подкатал «ставень», и затянул узел покрепче.

Сон не покинул меня — дрема бродила рядом, призывая вернуться в палатку, а я всё медлил. Лунная ночь в пустыне зачаровывала. Именно здесь, в Негеве, особенно остро ощущалась некая незримая связь с ушедшими поколениями…

— … Семьдесят тысяч лет назад рванул вулкан Тоба, — негромко рассказывал Изя, протягивая руки к угольям, калившимся под дуновениями ночного ветерка. — В Индонезии стало нечем дышать, хотя лава разлилась не слишком широко и привольно. Зато раскаленный пепел валил и валил, засыпая самые высокие деревья! Даже в далекой, казалось бы, Индии отложился слой в три человеческих роста. И тысячи кроманьонцев, еще недавно проходивших долиной Иордана и расселившихся по Азии, вплоть до ее юго-восточного закутка, потащились обратно, уходя от стихии подземного огня. Спустя месяцы пути беженцы перевалили Копетдаг — и вышли к морю. Мелкое и пресное, оно разливалось от Байкала до Кавказа, от Заполярья до Памира, Гиндукуша и Эльбурса…

— Ничего себе! — впечатлилась Аня. — А откуда вдруг… целый океан?

— А это еще биологи головы свои умные исчесали до лысин! — рассмеялся Динавицер. — Откуда на Байкале нерпы? Да и на Каспии… А это всё ледник! К западу от Урала льды ушли южнее нынешних Москвы и Тулы, а вот в Сибири остановились на побережье. Получилась как бы ледовая плотина! Тогда было очень сухо, дожди шли редко, реки тоже обмелели, но Лена, Енисей, Обь текли по-прежнему. И разливались, покрывая равнины. За тысячи лет целое море набралось! Ну, вот… А наши беженцы топали и топали вдоль берега… Или тамошние племена помогли им оседлать диких лошадей, покинувших степи и набившихся в предгорья? Или «азиаты» связали плоты, и двинулись по воде? Но вот вам факт — сорок пять тысяч лет тому назад в среднем течении Дона уже стояли десятки и десятки селений! Видать, местные не воевали с пришлыми. Ефремов, кстати, вспоминает об одном, весьма интересном захоронении той поры, где-то под Воронежем, кажется: в могиле лежали двое — мужчина кавказского обличья и женщина с явно малайскими чертами!

Ледник отступил пятнадцать тысяч лет назад — и с Дона двинулись переселенцы в Европу. Балтийского моря тогда еще не существовало, на его месте таял лед. А там, где нынче плещется море Черное, люди ловили рыбу в большом озере, куда стекали Дунай, Днепр и Дон.

Льдов намерзло столько, что уровень океана понизился метров на сто пятьдесят. Люди посуху перешли Берингов пролив — и заселили обе Америки. По тундростепи дошагали до Британии, которая станет островами лишь тысячи лет спустя… Но лично мне самой поразительной кажется история бушменов. Их темнокожие предки вышли из Африки вместе со всеми — миновали тогдашние леса Негева, и добрались аж до Восточной Азии, где за много веков обрели типичные признаки желтой расы — высокие скулы и узкий разрез глаз. А затем вернулись обратно на прародину человечества, в Африку!

— Постой, — нахмурилась Талия. — Это что ж выходит… Наши пра-пра-пра… тоже были черными?

— Ну, были, и чё? — ухмыльнулся Изя. — Побелели, как видишь. И все они — все, понимаешь? — проходили вот здесь, где мы сейчас снимаем кино…

…Я замер, уловив шорох подальности. Из крайней палатки в ряду выбралась женщина. Она потянулась, балетно воздевая руки к небу, и луна окатила ее голубым сиянием. Наверное, это была «Алиса».

Мне она напомнила фигурку девушки, которую Ната с Инной «вырезали» в виртуальном аквамарине. И я тут же вспомнил о подвеске.

Серые кристаллы ивернита словно копили в себе лунный свет. Я медленно сжал подвеску в правой руке, и сконцентрировал энергию в пальцах — точно так же, как обычно заряжал воду в бутылке или активировал «молодильное зелье»… И зашипел от палящей боли!

Полное впечатление, что мне на ладонь кипятком из чайника плеснули! Шепотом бранясь, я запрыгал, топчась на хрустком песке. Наверное, стыдливая Наташа Харатьян заметила мои метанья — и юркнула обратно в палатку.

А я, кряхтя и казнясь, ухватил оброненную подвеску здоровой рукой. Поднес правую к глазам поближе. От лучевого ожога кожа опухла и побагровела, а вот серые камни остались холодными.

— Экспериментатор хренов! — скривился я, и полез в палатку. — Думать надо! И не после, а до… Кретиноид, дурака кусок…

Там же, позже

С утра Наташа заохала, увидав волдыри на моей ладони, но ругать не стала, взялась лечить.

— Балбесина! — жалостливо шепнула Рита, гладя мне спину. — Додумался…

Я тяжко вздохнул, и меня чмокнули в шею — из милосердия.

— Заказала тебе билет до Москвы, тебе и Маришке. Всё уже, ее съемки кончились. Дово-ольная… Обещали в одном эпизоде снять, а вышло в трех!

— Марина-Сильва молодец, — проговорила Наташа, бережно смазывая мне ладонь «молодильным зельем». — Старалась так! С утра до ночи слова учила. И походку отрабатывала, и жесты, и голос, и взгляд, и мимику… Понимает, что на одном таланте не выедешь — пахать надо! Ну, всё, Мишенька, впиталось. Руку сегодня не мой, и ничего ею не трогай!

— И вас не трогать? — вздохнул я.

— А нас тем более! — «Златовласка» сурово нахмурила брови, пряча в тени ресниц шаловливые искры.

— Мы такие зара-азы… — протянула Рита. Ее губы дрогнули, но так и не сложились в улыбку. — Обязательно дома переночуй, ладно? Успеешь со своей экспедицией!

— Дочечек обрадуй, — нежно залучилась Наташа. — Соскучились уже по своему папочке…

— Папусечке! — засюсюкала мамулечка, изображая Юлю. — И чтоб никаких мне Мариночек!

Талия, по-прежнему лучась, солидарно погрозила мне пальцем.

Тот же день, позже

Московская область, Щелково-40

«Ту-334» в красно-синих цветах ПО «Добролёт» сел в Шереметьево, когда на часах еще не было трех.

— Мигел! — щебетала Мариша, распуская сияние черных глаз. — Мигелито! Спасибо, спасибо тебе!

— Да мне-то за что? — улыбался я, по-родственному закалачив руки вокруг гибкой талии.

— За всё! Без тебя я бы ни за что не поступила и… И вообще! Я такая счастливая, такая счастливая! Я снималась у самого Гайдая! Ой, побегу, там уже Базилиу ждет… И Наталишка! Пока, пока!

Прощальное сосущее движение пухленьких губ, и Марина-Сильва де Ваз Сетта Баккарин изящно продефилировала к выходу, срываясь на бег, тоже, впрочем, весьма грациозный.

Я не стал спускаться, чтобы встретиться с Васёнком — увидев деда, Наталишка не успокоится, пока не залезет ко мне на руки. А если зловредные родители унесут ее силой, то малышка будет долго и горько рыдать…

Мне и со второго яруса всё видно. Базилиу с мелкой брюнеточкой на руках потянулся к брюнетке постарше — Мариша чмокнула его, как бы мимоходом, и подхватила радостно пищавшую «принцессочку»… «красоточку ненаглядную»… «херувимчика черноглазенького»…

— Капучино не было, я взял американо! — непривычно выбритый Дворский протянул мне пластиковый стакан с трубочкой. — Будете?

— Будем, — улыбнулся я, отталкиваясь от перил. Принял сосуд левой рукой и осторожно отхлебнул. В меру горячо, в меру сладко, и баланс между кофе и молоком соблюден. — Самое то. Вы на машине?

— А? Нет, я с Белорусского на аэроэкспрессе доехал.

— А, ну и отлично! Тогда нам на «Щелковскую». «Магнитка» ходит каждые полчаса!

* * *

Вагоны на магнитной подушке выглядели караваном серебристых сигар, простроченных овальными окнами — этот фантастический дизайн из шестидесятых очень шел надземке.

— Думаете, от инопланетной базы вообще ничего не осталось? — приглушенно спросил я, продолжая начатый в метро разговор. — Ну, хоть какие-то остатки! Руины, механизмы…

— Да что вы! — отмахнулся Федор Дмитриевич, мостясь у окна. — Какие механизмы переживут семьдесят миллионов лет, да еще в агрессивной среде и сейсмоактивной зоне? От всей техники осталась бы горстка деталей из инертных или благородных металлов! Что у нас не корродирует? Цирконий, гафний, рений, тантал, золото и платиноиды. Да еще ивернита сохранилась кучка кристаллов — он тоже инертный и очень твердый. А всё прочее рассыпалось в прах еще в меловом периоде! — погладив бритый подбородок, Дворский отнял пальцы, как будто в досаде (видать, привык бородку теребить!), но тотчас же заулыбался, хихикнул даже. — Вспомнил сейчас один случай. Лет… тридцать назад мы с ребятами были на Северной Земле — и обнаружили там техногенное месторождение платиноидов! Да-а! Гляциология — это моя узкая специализация, так ведь и не лед я исследую обычно, а включения — пыльцу растений, пепел вулканов или иридиевую труху с комет… Так вот. Берем мы, значит, пробы, исследуем, находим следы золота… А под микроскопом еще и какие-то непонятные металлические проволочки видать. Поначалу-то мы умничали, полагая, что имеем дело с обломками дендритов рассыпного серебра. Ан нет! Химанализ выявил, что металл проволочек — это осмий с примесью рения, а по составу и форме мы их идентифицировали, как остатки композитов из защитных оболочек «Аполлонов»! В плотных слоях атмосферы сгорало всё, за исключением тугоплавких металлических волокон, которые и оседали на ледник. Летом лед таял, проволочки смывались — и копились на дне ручьев, откуда мы и черпали свои пробы. Вот так! И я думаю, Ивернев-старший что-то подобное и намыл, вместе с осколками ивернита, в россыпях реки Мургаб — немного ниже по течению от урочища Екедешик…

— О-о! — подивился я. — Да вы, вижу, в курсе!

— Ну что вы, Миша, — смутился Дворский. — Был там проездом, давным-давно… Это долина, зажатая нагорьями Бадхыз и Карабиль. Полупустыня, жаркие сопки, песок… А Тахта-Базар, ко всему прочему, самая середка ареала среднеазиатских кобр. Милое местечко! — фыркнул он, погружаясь в рассеянные думы.

«Магнитка» неслышно, неощутимо тронулась, разгоняясь. С самолетной скоростью вынеслась на эстакаду — и полетела… Над деревьями, речушками, частным сектором… «Без шума и пыли».

Табло у раздвижных дверей в соседний вагон округляло всё большие числа: «200 км/ч… 250 км/ч… 300 км/ч…»

— А урочище Екедешик? — я отвел глаза от проносящихся за окном пейзажей.

— Самая интересная локация в том захолустье! — оживился Федор Дмитриевич, выныривая из омута памяти. — Екедешик означает «единственный вход». М-м… — он стал помогать себе руками. — Кишлак Тахта-Базар стоит на левом берегу Мургаба, вот так, а напротив, у правого берега, дыбится крутой обрыв из песчаника. Там, на стометровой высоте, и находится вход — в тайную обитель! Две тысячи лет назад там жили буддийские монахи — они выдолбили длинную галерею с полуцилиндрическим сводом, десятки залов и комнат… Ну, там еще ничего толком не исследовано, да и заброшенный монастырь не должен нас интересовать. Разве что самые нижние этажи — там десятки нор, колодцев и водотоков, естественных пещер и рукотворных выработок — вот их-то, я уверен, Ивернев-старший и принял за древний рудник! — Дворский заерзал. — Многое меня тревожит — одной рыхлой породы безо всякой крепи хватит, чтобы потерять покой! Но в одном я уверен — всё там остается нетронутым. Жители кишлака к Екедешик не ходят, даже близко не приближаются — боятся дурной мистики. Там реально опасно, да и люди, говорят, пропадали… Спросишь кого в Тахта-Базаре, как пройти к Екедешик, так тебя не всякий и поймет! Местные называют то место иначе — «Шейтан-Кала»!

— «Чертова крепость», — перевел я, и ухмыльнулся. — А мы святой водицы нагоним!

Надземка сбавляла скорость. «350… 250… 100…»

Эстакада выгнулась пологой дугой, и впереди заблестели стеклянные этажи Щелково-40.

Скоро я буду дома…

Вечер того же дня

Щелково-40, улица Колмогорова

Дворского мы уложили в гостевой. Дед Коля и баба Света, воспользовавшись случаем, умотали в Москву. А я с девчонками устроился в холле, у камина.

На улице было холодно, дождь со снегом, а на нас накатывало живое тепло. Справа ко мне жалась Юля, слева приткнулась Лея. Мы просто сидели и наслаждались уютом, покоем и миром.

Поленья потрескивали, нагоняя запах горячей смолы, в трубе гудело, отсветы высокого огня гуляли по стенам. Мои мысли текли плавно и спокойно.

Две недели в Израиле не прошли, а пролетели. Я усмехнулся, вспоминая, как раздумывал — ехать или не ехать? Больше всего пугало, что будни киноэкспедиции мне наскучат. Ага…

События повалили дружной толпой, хоть роман приключений пиши, по свежим-то следам! А что меня ждет завтра, в краю непуганых шайтанов и очковых змей? Одно радует — не знойное лето на дворе. В тамошней полупустыне сейчас тюльпаны цветут…

— Па-ап… — негромко молвила Лея. — А ты завтра уедешь, да? Надолго?

— А я не к маме полечу, а туда, где Кара-Кумы, Памир и прочая география…

— Везет тебе… — вздохнула девочка. — А мне в школу…

Юля хихикнула, и украдкой полезла ко мне поближе, но Лея была начеку, и быстренько заняла мое левое колено.

— Ты нахальная мелочь, — пригвоздила ее старшенькая, укладывая голову мне на плечо.

— Ой, взрослая нашлась…

Юля вздохнула.

— Не представляю даже, как я буду жить отдельно — от тебя, от мамы, от тети Наташи… Даже от этой мелкой вредины!

Лея сдержалась, а я приобнял старшенькую, губами щекоча ее ухо:

— Поступишь в институт, и будешь еще пять лет подряд бороться за то, чтобы принцип «сяо» восторжествовал!

— Между прочим, папочка, — с ехидцей отозвалась «мелочь», — термин «сяо» переводится, как «сыновняя почтительность», а я как бы дочь! Кстати! — она молниеносно обернулась к сестре. — Согласно Конфуцию, младший вовсе не обязан исполнять все прихоти старшего, поскольку никто не отменял принцип «и», что значит «справедливость»! — Лея, как последний довод, показала Юле свой розовый язычок.

— Да-а, дочери мои любимые… — затянул я с долей растерянности. — Отстал я от вас в своих пустынях…

— Ничего, папочка, мы тебя подтянем! — жизнерадостно пообещала младшенькая. Она запыхтела, вставая на коленки, обняла меня за шею и сбивчиво прошептала:

— Ты только не переживай, папочка! Не думай, что я с Юлькой ругаюсь постоянно. Не-ет! Вон, вчера я ее, наверное, раз десять поцеловала!

— Пятнадцать, — проворчала Юля, и хихикнула. — Я считала! А давай папусечку зацелуем?

— Давай! — восторженно взвизгнула Лея.

Достигнув трогательного консенсуса, дочечки тискали меня, и пылко, с деятельным восторгом, выражали любовь и благодарность…

Глава 8

Пятница, 4 апреля. День

Туркменская АССР, Тахта-Базар

Поезд «Ашхабад — Кушка» звался скорым, но поспешал медленно. Катился вдоль мутного Мургаба, а пассажиры — офицеры в парадках или туркмены в стеганых халатах — степенно дули чай, утверждая восточную ментальность.

Жителям дремотной Азии даже в голову не приходило нервничать, перебираясь из пункта А в пункт Б. Они не спешили и не боялись опоздать, не переживали за то, что много времени уходит на дорогу. Они просто жили.

Да-а… Сильно нас достала европейская монокультура! Мы привыкли к тому, что переезд или перелет — это обязательно перерыв в житье-бытье. И вот, скучаем, терпеливо ждем конца пути… И пропускаем жизнь мимо.

Философически вздохнув, я покосился на Вайткуса. Ромуальдыч не смотрел за окно, бездумно скользя взглядом по сухим предгорьям — он погрузился в мысли, задумчиво теребя седую бородку.

Дворский, сидевший рядом с техдиректором НИИВ, выглядел куда моложе, несмотря на изрядно поседевшие волосы. Но вот лица у обоих выражали одно и то же — одухотворенность.

Рустам с Умаром вели себя куда проще — засев за боковым столиком, они лопали баранки с чаем.

Улыбнувшись, словно радуясь драгоценному чувству товарищества, я вновь загляделся на мир, что неторопливо разворачивал свои пейзажи.

Станции попадались часто. «Красное Знамя», «Имени Чапаева», «Сандыкачи»… На станции «Тахта-Базар» мы сошли.

— Снаряга? — запыхтел Умар, подтаскивая здоровый, глухо звякавший мешок.

— Снаряга! — развеселился Федор Дмитриевич. — ТБ — прежде всего!

— Эт-правильно… — кивнул Рустам. — Не-не-не! — он отвел руку профессора, и подхватил второй мешок. — Мы уж сами как-нибудь.

— Етта… Погранзона! — Вайткус опустил к ногам туго набитый рюкзак на трубчатой раме. Надев модные солнцезащитные очки, глянул вслед отходящему поезду. — Дальше только Кушка… А ничего, так, видок! М-м?

— Крайний Юг! — мои губы расплылись в улыбку.

Обладай я способностями художника, то на здешний пейзаж мне бы хватило двух красок — бледно-желтой и густо-травяной. Отроги невысокого нагорья в светлых, песчистом и глинистом, цветах были лишь кое-где тронуты сочными мазками курчавой растительности, а вот плоскокрышая застройка тонула в садах, часто истыканных свечами темно-зеленых тополей.

С возвышенности хорошо различалось, как именно сошелся Запад и Восток. Одна часть поселка, где стоял военный гарнизон, четко нарезалась улицами домов офицерского состава, а другая половина представляла собой хаотичное «махалля», частный сектор вразброс.

— Красота-то какая! — прыснул Рустам, пихая в бок Умара.

— Лепота! — согласился тот.

Юсупов и Рахимов мало отличались от местных, разве что не в халаты кутались, а с достоинством носили костюмы — без галстуков, но с тюбетейками. Впрочем, этой моды придерживалась вся тутошняя интеллигенция. И я, обстоятельно прожаренный на солнце Негева, вполне сочетался с парочкой быстроглазых спецназовцев. А вот бледнолицым Дворскому и Вайткусу лишь предстояло познать силу белого солнца пустыни.

— Так етто не сам кишлак, — сделал вывод Ромуальдыч, забрасывая рюкзак на все еще могутное плечо, — етто станция!

— Ну! — подтвердил Федор Дмитриевич. — Нам еще километров тридцать… Вместе весело шагать по просторам!

— Двадцать шесть, — уточнил Рустам. — Ну, вы как хотите, а я лично поеду!

Он призывно махнул тряскому «пазику», и тот послушно остановился, напуская пыли из-под колес.

— Етта… — прогудел Вайткус, влезая в полупустой автобус. — Салам!

Мелкий черный водитель, будто иссохший на солнце, радостно заулыбался, кивая каждому новому пассажиру.

Я заплатил за всех, сунув рубль сонной кондукторше в длинном платье, похожем на яркий чехол. Получил сдачу — и развалился на переднем сиденье. Прав Рахимов: лучше ехать, чем пешком…

«Пазик» страшно заскрежетал передачей, дернулся и… нет, не рассыпался, а бодро тронулся, с подвыванием набирая скорость.

— Какое течение быстрое… — Дворский озабоченно покачал головой. — М-да… А «Шейтан-Кала» на том берегу…

— Етта… У погранцов лодки должны быть, — успокоил его Вайткус.

Я глянул в окно. Бесконечные ряды барханов закончились с внезапностью обрыва — по сторонам шуршали заросли тамариска, блестели солончаки и большие лужи в каёмках из мельчайшего лёсса с налетом соли.

Автобус подвернул к реке. Грязные воды вспухали бурунами и закручивались пенными воронками, а пляжи отсутствовали, как класс — берег был завален коряжником из смытых и унесенных течением кустов, ворохов гниющего тростника и целых деревьев. Над увядшей листвой вились зловещие облачка инсектов, наверняка кровососущих.

— Там, кажется, змея мелькнула… — промямлил Федор Дмитриевич.

— Кобра, наверное, — утешил его Рустам. — Их здесь полно!

Взгляд геолога обрел рассеянность, а я отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Лобастый «пазик», надрывно взревывая, уносил нас всё дальше на юг.

* * *

«Настоящий» Тахта-Базар покорял тем, что был аутентичен окружающей его местности — излучине Мургаба, линялому синему небу, удивительно свежей траве, напрасно пытавшейся затянуть желтую, трещинноватую почву. Кишлак, полностью вписавшись в натуру «Крайнего Юга», не смотрелся чужеродным вкраплением на фоне отвесного обрыва плато Карабиль, заслонявшего восток.

— Етта… Метров сто будет.

— Сто пятьдесят, — сощурился Рустам.

— Он по карте смотрел, — добавил Умар. — Ну, что? Пошли?

Накинув лямку рюкзака на одно плечо, я кивнул.

— Пошли. Представимся хоть. Да и насчет рабсилы договориться надо.

И мы пошли.

Кишлак, равно как и станцию его имени, центровали пограничники — некомбатанты отоваривались в маленьком магазинчике у заставы. Даже косматые папахи-тельпеки продавались в «Военторге». А ежели зуб заболит или живот прихватит, к кому обращаться? В медпункт, к «пограничному доктору»…

За болотного цвета ворота с яркими красными звездами мы прошли свободно, и нас тут же окликнули с крыльца ладного модульного домика:

— И куда ж вы так разбежались?

Спустившийся по ступенькам погранец с «калашом» за плечами живо срисовал «гражданских». Рустам, хоть и в штатском, четко бросил ладонь к тюбетейке:

— Подполковник госбезопасности Рахимов.

Дежурного звание не впечатлило. Он требовательно протянул руку:

— Ваши документы.

Получив искомое, погранец козырнул:

— Старший сержант Кетов… — обернувшись к модульному штабу, он негромко позвал: — Товарищ майор…

Гулко топая, под навес вышел плотный, налитой здоровьем офицер. Без кителя и фуражки, он сосредоточенно жевал то ли блинчик с мясом, то ли шаурму. Следом показался моложавый мужчина со смуглым и неподвижным, будто окаменевшим лицом. Судя по погонам, военврач.

Начальник погранзаставы аккуратно отложил недоеденный перекус, вытер руки и бегло просмотрел бумаги. Медик заглядывал ему через плечо.

— Ага… Угу… О, сам Борис Семеныч… Так, так… — вернув документы Рахимову, майор безошибочно обратился ко мне: — Ну, научные исследования, а тем более поиски пропавших мы только приветствуем. Что требуется от нас, Михаил Петрович?

— Посильная помощь, товарищ майор, — я включил гагаринское обаяние. — Нам бы троих-четверых крепких бойцов с саперными лопатками!

— Обеспечим, — коротко кивнул офицер. — Что еще?

— Ну-у… И переночевать где-нибудь… Двое-трое суток.

— Организуем! Тахир Мурадович?

— Поселим, товарищ майор! — военврач приблизился ко мне, взглядывая испытующе и тревожно. — Извините, не удержался, вычитал… Михаил Петрович… Вы действительно хотите найти Ивернева?

— А вы знали его? — я остро глянул на «пограничного доктора».

— Мстислав жил у меня, около месяца… — Тахир Мурадович помрачнел, и стал вяло оправдываться. — Поверьте, я и сам пытался откопать его! Целый взвод за собою привел. Тонн десять рыхлого песчаника перелопатили! А потом двух сверхсрочников завалило… До самой ночи спасали их, вытащили, но прежний командир строго-настрого запретил даже приближаться к Екедешику! Иначе — под трибунал…

— Тахир Мурадович! — майор, уже в мундире, застегнутый на все пуговицы, поправлял фуражку. — Рабсилу отправлю к вашему дому, — энергично сказал он. — Годится?

— Так точно!

— Ждите…

Начальник погранзаставы удалился, доедая начатый «обед», а военврач повел нас за собой, семеня и часто оглядываясь.

— Я тут рядом живу, дом еще дед мой строил… Три комнаты, и все семибалочные!

— Етто как? — затруднился Вайткус.

— Перекрытия на семи балках, — небрежно объяснил Умар. — Просторные, значит. Залы!

— Да, — суетливо покивал Тахир Мурадович, — места хватает… Жену я схоронил, дети разъехались… Прошу!

За калиткой в высокой глинобитной ограде, мощной, как крепостная стена, тянулись в небо карагачи и раскидистые тутовые деревья, пряча дом в зеленистой тени.

Сама жилплощадь тоже таила приятную прохладу — и застарелые запахи. Угадывались больничные лекарства, но их перебивал терпкий травяной дух.

— Знахарствую помаленьку, — мелко рассмеялся военврач. — Травы в горах собираю, мумиё… Змей ловлю…

— Яд? — во мне проснулся слабый интерес.

— Да… — часто закивал Тахир Мурадович. — При болях в спине — вещь просто незаменимая…

Личный состав моей маленькой экспедиции дружно разулся и в ногу шагнул за порог обширной «семибалочной» комнаты, поглядывая вокруг с жадным любопытством. Пустое и гулкое помещение, устланное коврами и почти лишенное мебели, создавало впечатление замкнутого простора. Низенький столик на резных ножках, да комод с огромным телевизором — вот и вся обстановка.

— Михаил Петрович… — хозяин взглянул на меня беспокойно, ищуще. — Извините, конечно, но… Скажите… А зачем вы здесь? — отчаянно выпалил он. — Вас кто-то послал или…

— Или, — усмехнулся я. Подумав, вполголоса договорил: — У меня есть дочь, зовут Лея. А ее маму — Натальей Мстиславовной Иверневой… И Наташа никогда не видела своего отца.

— О-о-о… — затянул Тахир Мурадович, печалясь, но и светлея. — Тогда… Подождите здесь, Михаил Петрович…

— Да просто Миша, — хмыкнул я. — Какой из меня Петрович…

Военврач сухонько рассмеялся.

— Не волнуйтесь, Миша, возраст настигает всех, хе-хе… Я поищу одну вещь, а пока… — он наставил пульт на черную панель «Рубина», и тот вспыхнул красками.

На экране бесновалась толпа, потрясая плакатами, разевая рты в грубом хоре. Я поневоле выпрямился, сжимая кулаки.

— … Консерваторы не могут найти средств, чтобы помочь Северной Ирландии, — донесся насмешливый голос за кадром, — зато они живо оплатили многотысячные демонстрации в Лондоне, Париже и Бонне! Активисты, которых доставили и вывели на улицы европейских столиц, старательно выучили тексты кричалок: «Не простим геноцид в Сребренице!», «Расстрелять белградских фашистов!», «Сербы — убийцы!»… Что же так возбудило толерантных европейцев? — телевизор переключился на карту Югославии. Контуры Словении, Хорватии и Боснии заполнились зловещим черным цветом. — После нового года эмиссары стран НАТО зачастили в Любляну, всячески склоняя словенские элиты к сепаратизму, обещая помощь и всемерную поддержку. Стоило только «председателю-предателю» Скупщины Милану Кучану убрать из названия республики слово «социалистическая» и провозгласить независимость, как Великобритания и Западная Германия мгновенно, в тот же день признали «незалежную» Словению! Вот только президент Югославии Иво Милевич был против — мягкий по натуре, он проявил в трудный для страны час волю и решимость. Хватило двух суток, чтобы с минимальными потерями нейтрализовать силы Территориальной обороны Словении. Затем Югославская Народная Армия подавила выступления бандитствующих националистов в Косово, Хорватии и Боснии. Однако, будучи на волне успеха, Милевич не стал придерживаться линии Тито — он свернул с пути диктата и предложил всем республикам собраться, рассудить — и подписать новый союзный договор. Спрашивается: мог ли коллективный Запад допустить мирное решение проблем СФРЮ? Ответ отрицательный. Мощнейшая волна клеветы и вранья обрушилась на головы европейских обывателей. Их пугали сербскими концлагерями и химическим оружием, а чтобы стало еще страшнее, Лондон совершил немыслимое — массовое убийство в Сребренице…

В этот момент я ощутил некое раздвоение, словно вернулся в полузабытое будущее, к позорным ельцинским временам, когда обнаглевшие натовцы бомбили Белград «во имя свободы и демократии», а наши… Ну завернули мы над Атлантикой «петлю Примакова», а толку? Все равно же раскроили Югославию, порезали по живому! Сначала, значит, divide, чтоб потом impera в полное свое удовольствие…

На экране выли женщины в платках, оплакивая десятки убитых бородачей.

«На два порядка меньше жертв, чем в „Гамме“… — мелькнула скользкая мыслишка. — Ага! — зло ощерился я. — То-то вдовы и сироты утешатся!»

— … Хорошо проплаченная Лондоном и Парижем организация «Белые каски», известная топорными фальсификациями, оперативно распространила фейковую видеозапись, сняв своих же активистов, переодетых в форму ЮНА. Те изобразили газовую атаку на мечеть в Сребренице во время пятничного намаза. Между тем, — голос диктора накалялся, — Служба государственной безопасности Югославии схватила реальных виновных — и это агенты МИ-6!

Картинка на экране сменилась — растерянные мордовороты в наручниках трусливо жались, лепеча о своих правах.

— Под видом иностранных туристов, эти отмороженные «джентльмены» запускали к мечети дроны, каждый из которых сбросил мину с отравляющим веществом — многие десятки мусульман погибли на месте! — гневно гвоздил ведущий агентов империализма. — А телестудии по всей Европе пятнадцать минут спустя уже вопили на весь мир о гнусном преступлении сербов, якобы обстрелявших мирных боснийцев из минометов, и крутили в эфире подлый перформанс… Ну, не будут же они говорить правду — что британские Джеймсы Бонды исполняли заказ, спущенный из Букингемского и Елисейского дворцов! Лондон и Париж давно уже направили авианосные ударные группировки к берегам Югославии; на итальянские авиабазы Сигонелла и Авиано перебрасываются истребители-бомбардировщики «Торнадо» и самолеты АВАКС «Нимрод» из Соединенного Королевства, Франции, ФРГ и Нидерландов. Поджигателям войны на Балканах не хватало лишь запала, и тогда они устроили чудовищное злодеяние в Сребренице…

— Какие все-таки сволочи… — дребезжащим голосом выговорил Тахир Мурадович, замирая в дверях. Схватив пульт, он выключил телик. — Не могу на это смотреть! Извините…

Вздохнув, качая головой, военврач опустился на колени у маленького столика, не достававшего мне до колена, и уложил на фигурную столешницу плоский чемоданчик, обтянутый замшей, протершейся на сгибах — наружу вылезала фанера. — Сюда я сложил все личные вещи Мстислава…

Замирая, как мальчик, обнаруживший пиратский сундук с сокровищами, я поднял крышку чемоданчика. Мне в глаза сразу бросилась фотография Наташиной мамы, очень красивой женщины. Ее короткие золотистые волосы открывали нежную шею, а пухлые губы и большие, выразительные глаза хранили печаль и надежду.

Снимок был вложен между двух квадратов, выпиленных из оргстекла и скрепленных крошечными болтиками — не залапаешь фото, не порвешь, не намочишь. С обратной стороны вилась озорная размашистая надпись: «Люблю! Я».

— Тата… — вырвалось у меня.

— Да… — вздохнул старый врач. — Он не мог простить Тату — и это страшно угнетало его, мучало, не давало покоя… В последнюю ночь перед своим исчезновением Ивернев не спал. А когда я зашел к нему, он улыбнулся… как-то, знаете, светло, умиротворенно. «Хватит с меня, не могу больше! — Слава говорил быстро, ясно, утомленный и возбужденный бессонницей. — Сейчас только проверю одну гипотезу — и поеду за Татой! В Шерегеш!»

Помню, я тогда обрадовался, пытаю: «Так ты простил ее?» А он и говорит: «Да… И не знаю теперь, простит ли она меня!» Он долго любовался вот этим ее портретом, а утром собрался и ушел. Больше я его не видел…

— А как он был одет? — спросил я, просматривая содержимое чемоданчика.

Дневник… Какие-то карты… Письма… А в кармашке…

— Да, как всегда, — пожал плечами Тахир Мурадович. — Кожаная куртка, потертая такая… Оранжевая каска, высокие сапоги… Молоток и планшет…

Я почти не слушал его. Вытащив из кармашка осколок ивернита, замер — и любовался.

Это был фрагмент круглого столбика, идеально срезанный поперек. На срезе местами сохранилось покрытие из тускло серебрящегося металла.

И что-то там еще было, в заветном кармашке… Целлофановый пакет. А в нем… Какие-то микроскопические шарики, вроде черной икры, и той же расцветки… Серебристые чешуйки… Волокна или проволочки — я сразу же вспомнил рассказ Дворского.

Отмерев, отдышавшись, спросил:

— А как вы, вообще, познакомились?

— По долгу службы! — грустно улыбнулся военврач. — Солдаты нашли Ивернева у подножия Карабиля, на берегу. У него были все признаки змеиного укуса и симптомы нервной интоксикации — глаза «в кучу», спутанность речи, икота и слюнотечение. Правда, пока его довезли до заставы и положили в лазарет, интоксикация ослабла, остались только отпечатки змеиных зубов и покраснение на месте укуса. Через пару часов исчезли и они… Я, помню, убедил себя тогда, что чудаковатый геолог полностью иммунен к яду гюрзы и кобры. Однако у Ивернева больше суток сохранялось некое странное состояние… М-м… Как бы вам… Тогда я объяснял его, как одновременное действие ЛСД и пентотала натрия! Я даже велел перетащить вещи Ивернева из его палатки в каморку рядом с лазаретным изолятором. Пациент буянил, то тыкал мне под нос осколок какого-то цилиндрика… из серого стекла, или из полупрозрачного камня с блесткой на торце, и с жаром утверждал, что «это был лазер»… то плакался, что четырнадцать лет назад бросил невесту, а теперь ему белый свет не мил, и как ему хреново без нее… На третий день я выписал Славу, и он поселился у меня. Мы подолгу вели беседы, спорили обо всем на свете. У него были свои беды, у меня — свои… О-хо-хо… — вздохнул военврач, кончиками пальцев поглаживая чемоданчик. — Это старый «дипломат» сына. Память… А бумаги Ивернева отдадите Наталье Мстиславовне, хорошо?

— Хорошо, — кивнул я, с легким стыдом ощущая в кармане увесистый намыв в пакетике и обломок ивернита. — Прямо сейчас и переложу, — сказал с готовностью, — в рюкзаке полно места. Пусть у Наташки хоть что-то будет от отца…

Тут со двора донеслись громкие голоса, и в дверь постучали.

— О, рабсила прибыла! — хихикнул Тахир Мурадович, и крикнул на редкость молодым голосом: — Входите, открыто!

Ввалилось четверо дюжих парней во главе со старшим сержантом Кетовым. Кетов ухмыльнулся и отрапортовал:

— Готовы оказывать бескорыстную помощь советской науке!

— Вольно, — скомандовал я. — Вы пешком или на колесах?

— Товарищ майор дал «шишигой» попользоваться! До вечера.

— Нормально. Рустам!

— Ась? — донеслось из глубин дома.

— По машинам!

* * *

Пришлось сделать крюк, чтобы форсировать Мургаб. Вода шла перекатом через каменистый брод, с шумом омывала колеса, захлестывая и бурля. Лишь однажды вездеходная «шишига» дрогнула под напором реки, но рявкнула мотором, и выбралась на берег, хрустя галькой. Круча из песчаника ушла в небо…

— Етта… — Вайткус, приставив ладонь козырьком ко лбу, всё пытался разглядеть «единственный вход». — Туда, наверное, только сверху и попадешь!

— Да! — кивнул Тахир Мурадович. — По веревочной лестнице. Раньше был еще один ход, очень широкий — по нему два верблюда бок о бок пройти могли. В Екедешик прятались басмачи, шпионы, контрабандисты, и чекисты подорвали ход… где-то в тридцатых… — он огляделся. — Видите промоины? А вон вода выбивается… Обвал где-то здесь был… Да-да! Вон те два камня, я их помню! Случился оползень, порода осела — и вскрыла проход…

— Не двигайтесь, Тахир Мурадович, — очень спокойно выговорил я, плавно приседая. Саперная лопатка здесь не поможет, а вот штык-нож…

Я нашарил на поясе у сверхсрочника Глебского рукоятку, и потянул.

— Ч-чего? — обалдел погранец.

— Ти-хо!

Там, где мы стояли, песчаник, видимо, подмытый вешними потоками, прятал глубокую нишу. В ее тени плавно разворачивала тяжелые кольца громадная змея. Я не знаток, но, по-моему, это была гюрза — она не шипела, не раздувала капюшон, а хладнокровно выжидала, готовясь к броску, сжимая себя, как витки пружины. И разжала!

Чешуйчатое тело метнулось, как брошенное копье — ромбическая голова ощерила пасть, блеснули два кривых клыка с дрожащими каплями яда на острых кончиках. Вот-вот вопьется военврачу в ногу ниже колена…

Но я был быстрее. Лезвие ножа, хоть и туповатое, со свистом полоснуло воздух, отсекая змеюке голову.

Хвост хлестнул в агонии, туловище закорчилось в извивах…

— О, Аллах! — выдохнул военврач-атеист, бледнея впросинь.

— Здоровучая какая… — выдохнул Кетов. — Метра три точно!

Я вернул сверхсрочнику его штык-нож, а он, с восторгом глядя на меня, спросил стесненно:

— А башку ее… Можно, я башку заберу?

— Забирай, — улыбнулся я. — Только гляди — клычки!

— Моя школа! — похвалился Рустам, с гордостью шлепая меня по плечу. Я скромно смолчал…

— Уф-ф! Миша, спасибо! — сказал Тахир Мурадович слабым голосом. Кряхтя, он присел. — Ну, да! Вот и проход! Узковат, как кошкин лаз, но ничего, дальше будет посвободнее — до самого завала! В семидесятом сюда можно было зайти в полный рост, а сейчас замыло… Айда, ребята!

— Э, нет! — притормозил Дворский энтузиастов, и подтащил мешки с горняцкой амуницией. — Каски — на головы! Фонарь цепляем на каску, аккумулятор — на ремень!

— А цэ шо таке? — пограничник Луценко поднял за ремень увесистый черный цилиндр величиной с двухлитровый бидончик.

— А цэ «спасатель», — серьезно ответил Федор Дмитриевич. — По-всякому, знаешь, случается. Вот, завалит если, «спасатель» даст кислород… минут на тридцать-сорок, и не задохнешься, пока тебя откапывать будут. Надевай!

Экипировавшись по всем правилам, мы полезли в «кошкин лаз».

— Точно, проход… — пыхтел Кетов. — Задний!

— Тут аж две галереи! — донесся глухой голос Дворского. В темноте мелькнул слабый свет фонаря. — В той, что справа — завал! Я иду по левой, здесь протока!

— Понял, Федор Дмитрич! Осторожнее там…

— Я чту ТБ!

— Разгребаем, парни!

Лучи налобных фонарей замельтешили впереди, скользя по сводчатому потолку, стесанному явно не природой, и вот подрагивающий свет уперся в комковатую осыпь.

— Отгребайте, — заблеял военврач, — отгребайте!

Заширкали саперные лопатки, и куча дрогнула, поддалась нашим усилиям. Миновал час — и молодецкое хэканье сместилось в область задышливого сопенья.

— Тут что-то есть! — сорвался голос Кетова.

— Где? Что?

— Да вот… Щас… Молоток!

Лучи скрестились на геологическом молотке. Даже рукоятка цела.

— Верным путем гребем, товарищи!

— Ха-ха-ха!

— Э! До самого низа счищаем!

— Да я до самого, това-арищ старший сержант…

— Цыц, салабон…

Притомившись, я вернулся к перекрестку, и зашагал левой галереей. Свода, как такового, не имелось — неровные стены смыкались клином высоко вверху. Впереди мазнуло светом.

— Федор Дмитриевич!

— Туточки я… — натужно донеслось до меня. — Дальше скала, целик! А тут вода вырыла яму, и все тяжелое, вымытое из песчаника, оседает, как в лотке старателя! Вы только гляньте!

Я подошел ближе и склонился. На ладони геолога тускло поблескивал шестигранник.

— Гафний! — возбужденно выдохнул Дворский. — А уж от чего такая деталь, понятия не имею! Это тот самый рудник, на который вышел Ивернев-старший! Возможно, древние таскали отсюда золотые детальки! Как успехи, кстати?

— Молоток нашли, — доложил я. Подумал, и достал из кармана обломок ивернита. — Как вам? Это было в личных вещах Ивернева, он жил у Тахира Мурадовича…

— О-о! — восхитился геолог. — Значит, всё правда! Всё сходится!

Я опустился на колени, закатал рукав, и пошарил рукой на дне. Камни… Камешки… Крошево…

Тяжеленький шестигранник будто сам сунулся в ладонь. Я сжал пальцы. И разжал их уже в кармане. Хватательный рефлекс…

— Харэ, парни! — донесся голос Кетова. — Поздно уже. Завтра продолжим, прямо с утра!

— Так точно, товарищ старший сержант!

— Цыц, салабон! Тебе слова не давали!

Там же, позже

На ужин у нас был жареный сом. Эта вкусная рыба в Мургабе не водилась, ее развели. Сомам понравилось — тепло, еды полно, живи и радуйся.

— Обож… Объелся… — выдохнул Юсупов. — Даже не знал, что речная рыба может быть такой вкусной! Надо же…

— А вот! — гордо залучился Тахир Мурадович.

— Отползаю! — закряхтел Рахимов.

Хозяин накрыл не стол, а пол — застелил ковер скатертью-дастарханом, а вокруг накидал стеганые тюфяки. Рустам удалился на четвереньках, смеша Умара, и уволок тюфячок за собой.

Дворский уже возлежал у стены, приспособив пару расшитых подушек.

— Понимаю! — хихикнул он. — Сочувствую!

— Етта… К утру пройдет! — нашарив пульт, Вайткус впустил в дом программу «Время».

— … Вошли в Адриатическое море в сопровождении новейших эсминцев класса «Шеффилд», фрегатов типа «Кассар» и двух крейсеров-вертолетоносцев, «Инвинсибл» и «Жанна д’Арк», — красиво зачитывала Екатерина Андреева. — Французский авианосец «Фош» прошел залив Отранто, а британский «Куин Элизабет» находится в международных водах напротив Которской бухты, где расположена база Военно-морского флота СССР. С палуб обоих кораблей постоянно взлетают истребители и штурмовики, которые барражируют вдоль морских границ Югославии, часто залетая в территориальные воды. Перехватчики из состава югославских ВВС и Южной группы войск СССР находятся в постоянной боевой готовности…

— Ох, полу-учат… — злорадно тянул Рахимов, подкладывая подушку под голову. — Ох, нарву-утся…

— Давненько мы евроморды не били, — поддакнул Юсупов.

— И заметьте, — прикинул Дворский, — ни одного американца!

— Синти — молоде-ец… — затянул Ромуальдыч. — Разгребает конюшни — и не лезет за океан. Заставить бедных работать, а богатых делиться — етто архисложно!

— Пока не лезет! — парировал Федор Дмитриевич. — Первый срок Даунинг будет пахать, а вот пото-ом…

— Суп с котом, хе-хе…

Я с трудом сохранял живость ума — меня неудержимо клонило в сон. Усталость и обильный ужин так и тянули принять горизонтальное положение, закрыть глаза — и послать реальность куда подальше, променяв ее на смутные ночные грезы.

Звонок радиофона пробрал, как новобранца — крик дневального.

— Алло? — вытолкнул я осипшим голосом, и прочистил горло.

— Хэлло, Миха! — хрипловатый, но приятный голос Синтии Даунинг согнал с меня остатки дремы.

— О, миссис президент! — воскликнул я, переходя на «инглиш» — из наших никто не понимал язык Диккенса. — Весьма рад слышать вас!

— Взаимно! — Синти издала смешок в далеком Овальном кабинете. — Миха… — ее голос обрел серьезность. — Мне второй день названивают генсек НАТО и британский премьер, взывают к «атлантической солидарности», и страстно хотят, чтобы я ввязалась в балканскую заваруху. Только вот Фред докладывает мне о том, что происходит на самом деле… Скажите, Миха, а провокации вроде той, что в Сребренице, случались в будущем?

— Сколько угодно, — я мрачно улыбнулся. — Только там«Белые каски» шустрили в Сирии… Постоянно снимали, как Асад бомбит своих же химоружием, а на Западе крутили эти фейковые ролики нон-стоп. М-м… Если хотите, Синти, мы можем смоделировать… как бы видеофейк, не отличимый от натурной съемки, только показать в нем правду.

— Хотим! — издала смешок Даунинг. — Надо сбить спесь с этих напыщенных Виндзоров! Ну, и чтобы наши «ястребы» присмирели… Всё, жду! Do svidaniya!

Зеленый огонек на радике погас, и я сумрачно оглядел своих. Все, кроме хитро улыбавшегося Вайткуса, таращили на меня глаза.

— Кто это звонил? — почему-то шепотом выдавил Дворский.

— Президент Соединенных Штатов, — пробурчал я, набирая номер Наты.

Поспал, называется… Кто мне еще состряпает на «Исиде» видеоролик про гаденышей из «Белых касок»? А Наташке одной, без меня, не справиться.

«А, ладно!»

ПЭВМ «Алдан» — в рюкзаке, выход в Интерсеть — в соседней «семибалочной», чаю целый самовар… А баранки я у Рустама выпрошу, у него их много.

Глава 9

Суббота, 5 апреля. Утро

Туркменская АССР, Тахта-Базар

Здешняя весна походила на лето в средней полосе — всё зеленело и цвело. Порой бывало жарковато, но до истинного, изнуряющего зноя, когда горячий воздух дрожит над усохшей травой, еще далеко.

А в просторных галереях «Шейтан-Кала», вырубленных древними «рудокопами», и вовсе держалась прохлада. От удивительно прозрачного потока, журчавшего в левой выработке, накатывала влажная свежесть — сквозняк уносил ее, не позволяя оседать сыростью.

Все условия.

— Шурши, салабон, шурши! — кряхтя, подначивал Кетов. Тщательно разгребая куски песчаника, он хрипло выдыхал в напоре.

— Есть шуршать, товарищ старший сержант… — бубнил призванный, ожесточенно ковыряя завал.

Задрожал, заскакал еще один луч — шаркая, показался военврач, отлученный от земляных работ.

— Арма! — покивал он, желая погранцам не уставать.

— Барма! — почтительно ответил сержант Таганов.

Задыхаясь, я воткнул лопатку в слежавшуюся осыпь, и выпрямился. Прямо над моею головой уходили вверх волглые стены восстающей шахты — оттуда дуло.

— Етто все из-за него! — в свете фонарика блеснула серебром аккуратная бородка Вайткуса. — Из-за колодца! Монахи, видать, были не в курсе, что внизу — рудник… Как бы рудник! Ну, и выдолбили. Колодец две тыщи лет отсыревал…

— Пока не обрушился! — заключил Дворский, торопливо подходя сзади. — Глядите, что я нашел…

Мы с Ромуальдычем оба наклонились, стукаясь касками. В руках профессора подрагивала смятая полусфера величиной с чашку, скорей даже гиперболоид из увесистого металла. Причем внутренняя поверхность отсвечивала как будто осколками чистого зеркальца.

— Етта… Ну, вообще…

— Федор Дмитриевич, — шутливо фыркнул я, — вы, когда звездолет откопаете, без нас не улетайте, ладно?

— Ладно! — рассмеялся Дворский, бережно заворачивая находку в тряпицу.

— Прошли, вроде! — выкрикнул Глебский, оборачиваясь ко мне, и тыча лопаткой. — Вона!

Мой пульс участился — между завалом и потолком темнела широкая щель.

— Разгребаем, разгребаем! — заволновался Тахир Мурадович. — Осторожно только!

Дружно заширкали лопаты, а я, злоупотребляя положением «начальника экспедиции», перелез на ту сторону. В душе сразу ёкнуло — мне показалось, что на неровном каменном низу лежит мумия… Но нет.

Это была всего лишь куртка, утратившая прежнюю мягкость — хорошо выделанная кожа задубела, став жесткой, как дерево.

— Что? — глухо донеслось из-за осыпи. — Что там?

Оглядываясь, я зашарил фонарем по грубо обтесанным стенам, по раковистой поверхности скалы-целика.

— Ага…

— Ну, что, что там? — изнывали по ту сторону завала. — Миша!

— Тут никого нет! — отозвался я, продолжая осматриваться. — Куртку нашел… Планшет… А самого Ивернева нету!

— Как етто — нету? — озадаченно прогудел Ромуальдыч.

— А вот так! Нету, и всё!

— Может, под завалом? — со странной надеждой замямлил военврач.

— А чего ж? — рассудил Кетов. — Вон еще какая куча!

— Копаем! — решительно вытолкнул Дворский.

Дольше часа гребли лопаты, расшвыривая остатки завала, но мы так ничего и не нашли.

Мстислав Максимилианович Ивернев бесследно исчез.

Там же, позже

До самого вечера мы «шкрябались», по выражению Вайткуса, в галерее с протокой. Набрали целый ком намыва — от иридиевых проволочек до рениевых бляшек неизвестного назначения — но говорили только об Иверневе.

Тахир Мурадович охотно делился местными историями. Оказалось, что обитатели кишлака не зря сторонились «Шейтан- Калы» — тут издавна пропадали люди.

Замечали ли потерю бойцов древние монахи, поклонявшиеся Будде, науке не известно, зато любой житель Тахта-Базара мог вам рассказать, как однажды басмачи не досчитались своего вожака. Вышел отлить курбаши — и не вернулся. А вход-то один, и выход там же…

Исчезали дерзкие караванщики, таскавшие товар в обход таможни. Та же участь настигала уклонистов или погранцов, сдуру подавшихся в самоволку. А однажды, через пару лет после Ивернева, в той самой галерее решил заночевать старый змеелов Ашир-ата с внуком.

Их долго искали. Нашли кострище и кожаный мешок с полудохлой коброй.

— И куда делись? — зацокал языком военврач. — Никто не знает…

Мы с Ромуальдычем переглянулись. Видимо, нам одновременно явилась мысль о «Бете».

Шелепин нас не обманывал. Обещал отпустить всех попаданцев — и сдержал слово. Всё по-честному. Вот только…

Кому ведомо число тех, кто пропал здесь, но не ощутил цепкой хватки товарища Семичастного, а прижился в Сопределье? Возможно, заняв места своих «двойников»…

Взять того же Ивернева. Великая Отечественная в бета-пространстве шла с не меньшим ожесточением, чем в «Альфе». Стоит только допустить, что тамошний малолетний Слава не пережил блокаду, и вот тутошний… Я нахмурился.

Не стоит фантазировать зря, если на руках ничего, кроме смутных догадок! Наташу радовать нечем, так хоть обнадежить…

— Етта… — негромко спросил Вайткус, пришатнувшись ко мне. — Расплатился с погранцами?

— Коньяком, — ухмыльнулся я.

— Балуешь ты пограничные войска! — хихикнул Умар, опуская пульт и укладываясь на подушки.

— … Заявила, что Соединенные Штаты не намерены расходовать силы и средства за пределами своих границ, пока не будут решены внутренние проблемы страны, — бодро тараторила хорошенькая Миткова. — Премьер-министр Великобритании Тони Блэр, канцлер ФРГ Гельмут Коль и президент Франции Жак Ширак на совместном брифинге в Рамбуйе осторожно посетовали на «неполиткорректное отношение администрации США к союзникам». Синтия Даунинг в тот же день заявила, что Америка была и будет готова оказать помощь любому народу в его борьбе за свободу и демократию, но не станет поддаваться на провокации…

Я поневоле заулыбался — Всеобщее Вещание транслировало наш с Наташей видеоролик.

Гористая местность, лесистый склон… За деревьями виднеется мелкий городишко, белеет мечеть с единственным минаретом…

Ругаясь по-английски, по-итальянски, по-сербски, мужики в белых касках снимают самодеятельных актеров в роли офицеров ЮНА. «Почали са сниманьем!» — кричит бородатый режиссер. Похохатывая, «артисты погорелого театра» бросают недокуренные сигареты — и корчат зверские рожи, выкрикивая: «Ватра! Смрт муслиманима!». Целая батарея минометов, плюясь дымками, шлёт и шлёт болванки, якобы начиненные боевой химией…

— А в ночь на пятое апреля НАТО решилась на «гуманитарную интервенцию» — начала бомбардировки Югославии…

Темный экран озарялся вспышками — рвались фугасы, горели самолеты. С палуб кораблей, напуская облака подсвеченного дыма, возносились ракеты.

— В натовской операции «Союзная сила» участвует более двухсот самолетов, два авианосца и десятки кораблей рангом пониже. Цели ставятся благородные с виду — пресечь этнические чистки и предотвратить дестабилизацию региона. А чтобы достигнуть этих целей, Белграду выставили унизительный ультиматум, требуя признать независимость Словении, Хорватии, Боснии и Косова, то есть попросту развалить Социалистическую Федеративную Республику Югославия! Интересно, что Москва сдержанно отнеслась к заявлениям, прозвучавшим в Рамбуйе. Субботним утром в Кремле состоялась короткая пресс-конференция. Президент СССР, отвечая на вопрос корреспондента «Нью-Йорк таймс» о том, когда, по его мнению, «битва НАТО с Организацией Варшавского Договора перерастет в Третью Мировую войну», ответил спокойно и твердо: «Войны не будет». Западные журналисты по-всякому комментировали это заявление товарища Романова, но лишь к вечеру субботы стал понятен тот смысл, который Григорий Васильевич вкладывал в свои слова. Уже в первые часы вторжения были сбиты десятки натовских самолетов — шестнадцать истребителей-бомбардировщиков «Торнадо», более двадцати «Миражей», десять или одиннадцать палубных истребителей «Супер-Этандар», два самолета АВАКС «Нимрод», пятнадцать F-16, восемь «Си Харриер»… Очень хорошо себя показали комплексы С-300, переданные югославским ПВО буквально накануне конфликта. В боях также участвовали истребители-перехватчики «МиГ-31» из состава Южной группы войск СССР. Но самыми первыми встретили врага зенитчики советских эсминцев «Московский комсомолец» и «Симферополь», а также югославского фрегата «Ядран»…

— Молодцы! — экспрессивно воскликнул Рустам. — Врезали империалистам! Намяли по организму!

Поглядывая на экран, где остроносые корабли рассекали голубые воды Адриатики, я прислушался. На улице зафырчал мотор «уазика», а затем хлопнула дверца.

«Кого-то принесло с неофициальным визитом…»

В дом незваный гость постучался — и тут же вошел. Это был начальник погранзаставы, майор Шадрин.

— Разрешите ворваться! — громогласно испросив позволения, он со смешком выудил из портфеля тот самый коньячок, презентованный мною пограничникам. — Товарищи ученые, не хмурьтесь — не отнял, а обменял! Вы что? Десятилетняя выдержка! А его Кетов с Глебским на пару выдуют!

— А… Почему вдвоем? — нахмурился Дворский.

— Самойлов — «салабон», ему не положено, — военврач, снисходительно улыбаясь, озвучил армейские законы, — Таганов, вообще, в рот не берет…

— А товарищам сержантам и «Московская» сгодится! — посмеиваясь, заключил майор. — Тахир Мурадович, а посуда где?

— Сейчас, сейчас… — засуетился хозяин. — Несу!

Члены экспедиции переглянулись, и стали подтягиваться…

* * *

— Да-а… — затянул Шадрин после третьей. — Екедешик — странное место… Я сюда еще старлеем попал. Не верил местным басням, а пото-ом… Тахир Мурадович, ты им про старого Ашира рассказывал?

— Так точно! — пьяненьким голоском ответил военврач.

— Во-от! А в прошлом году еще одна неприятная история случилась. Моему бойцу невеста пишет: «Прощай! Выхожу замуж за Костика!» А тот — бац! — и с катушек слетел! Хватает «Калашников», и ходу. «Да я этого Костика… Да я эту сучку… Одной очередью!» Ну, мы-то сразу дорогу перекрыли — и на Кушку, и на север. Всей заставой прочесываем местность, а тут аксакал на ишаке: «Видал, говорит, вашего! К „Шейтан-Кала“ подался!» И что вы думаете? Автомат нашли, подсумки нашли, «сидор» с сухпаем… Главное, спальник камуфляжный лежит, рядышком сапоги стоят с портянками, а бойца нет! Даже собака след не взяла, да и куда бы он босиком убежал? Вот и думай… — майор посмурнел, но тут же оживился. — Слышь, Михаил Петрович! Тебе ж обратно в Израиль, правильно я понимаю?

— Правильно, — мой кивок вышел излишне резким, аж в шее отдалось.

— А чего тебе крюк такой делать? Из Ашхабада — в Москву, из Москвы — до Земли Обетованной?

— А что, — ухмыльнулся я, малость захмелев, — прямой рейс есть? Ашхабад — Тель-Авив?

— Не! — мотнул головой Шадрин, и хихикнул. — Мары — Дамаск! Я, конечно, не генерал, — поскромничал он, — но… Если надо, договорюсь, позвоню, кому надо! Короче. Завтра утром «стратега» перегоняют в Сирию, на новую базу Хмеймим. Сирийский-то президент, Базилио… Тьфу, ты! Басиль Хафезович… Ик! Он же и сам летчик! Ну, вот… Там у них международный аэропорт, а заодно и нашим «птичкам» гнездышко, хе-хе… Короче, «эмэс» с Семипалатинска-2 сначала у нас сядет, в Мары. Ему там «противокорабелок» навесят — и счастливого полета! Через Иран, через Ирак — нашим небо свободное… Ик! Ну, и тебя в Хмеймиме высадят. А там до Израиля… Всё ж рядом! Мне рассказывали, от Дамаска автобус ходит через Кунейтру — и хоть в Иерусалим, хоть в Эйлат! Ну, что? Ик! Бу-м звонить?

— Бу-м!

И высокие договаривающиеся стороны торжественно пожали руки.

Воскресенье, 6 апреля. Утро

Туркменская АССР, аэропорт «Мары-2»

Все-таки, совместное распитие спиртных напитков у русских сродни ритуалу. Собутыльники чуть ли не сродняются!

Уж не знаю, до чьих кабинетов дозвонился Шадрин, но тех, с кем пил, он не подвел — с утра за нашей экспедицией заехала знакомая «шишига», и отвезла на вертолетную площадку. «Ми-8» уже раскручивал винты, глухо свистя турбинами.

Подбежал пилот — пригибаясь, удерживая фуражку на голове — и крикнул:

— Залезайте! Почту я уже погрузил!

И мы рысцой двинулись к «вертушке», расселись в гулкой ребристой утробе. Мне было чуток неприятно — одолевала память о моей польской одиссее. Но, с другой-то стороны, хорошего в тогдашних эскападах тоже хватало. Как я тому резиденту по челюсти съездил! До сих пор приятно вспомнить…

Винтокрылая машина наклонилась — и оторвалась от земли, поднялась, закручивая пыльные вихри…

А час спустя садилась на военном аэродроме. Истребители-перехватчики почтительно выстроились с краю, словно освобождая место для серебристого «Ту-95МС», с гулом запускавшего двигуны, ворочавшего огромными винтами — лопасти скрещивались, набирая обороты. А техники заряжали барабан — цепляли шесть противокорабельных ракет Х-65СЭ. Четыре их товарки уже висели под крыльями.

К нам вразвалочку подошел пилот в комбезе, с гермошлемом под мышкой.

— Кто из вас — Михаил Петрович Гарин? — спокойно спросил он.

— Я!

Летчик улыбнулся моей армейской лихости, и представился:

— Павлыш, Юрий Алексеевич, командир «девяносто пятого». Прошу на борт!

Кивнув членам «экспедиции», он развернулся и пошагал к самолету.

— Ну, давайте! — я крепко пожал руки «провожающим».

— Етта… Увидимся, хе-хе…

— Ох, ты! — спохватился Дворский, движением плеча освобождаясь от рюкзака. Порывшись, он достал картонную коробку с артефактами, и протянул ее мне. — Держите, Миша! Вы уже и так директор НИИВ… Пора учреждать Институт Внеземных Культур!

— Спасибо…

Пряча коробку в свой рюкзак, я краснел, вспоминая «хватательный рефлекс», но Федор Дмитриевич по-своему объяснил мой румянец, пробившийся сквозь загар.

— Потянете, Миша, потянете! — засмеялся он. — А мы с Бур Бурычем еще что-нибудь с Луны вам подкинем! Ну, пока! Инночке привет!

— Обязательно, Федор Дмитриевич! Всем пока!

Я догнал Павлыша, и зашагал рядом.

— И куда мне, Юрий Алексеевич? — спросил со смирением.

— Ну, по всему «эмэсу» не слишком-то и разбежишься, — улыбнулся командир. — Там у нас две гермокабины — носовая и задняя. Заселитесь в корму. Ну, давайте! Мне сюда, вам — туда.

Командир пошагал к носу «стратега», а я — к хвосту. Под самым килем блестела остеклением кабина и торчали стволы спаренного орудия. Туда мне и дорога.

В тесном объеме задней гермокабины гостя встречал сам КОУ — командир огневых установок. Артиллерии в его хозяйстве я насчитал три спарки ГШ-23 — кормовая, верхняя задняя и нижняя задняя. Все полусферы под прицелом! Уж не знаю, как были устроены «эмэсы» в моем родимом гамма-пространстве, но здесь — так.

— Добро пожаловать! — театрально воскликнул КОУ, кругленький, лысенький и румяненький. — Занимаете место оператора. А сейча-ас… Музыка, туш! — он вручил мне металлический сосуд с герметичной крышкой.

— А… это что?

— Это? — засветился КОУ. — Это как бы писсуар! Заполняется вручную, путем поднесения к соответствующему органу. Объем — один литр, поэтому хлебайте жидкости поменьше, а то не влезет!

— Большое вам человеческое… — пробормотал я, усаживаясь. Спинка сиденья и чашка с парашютом стыковались под углом девяносто градусов — не особо развалишься. Военщина…

Борта и потолок кабины покрывала зеленая ткань вроде лавсана, прятавшая войлок. Ну, это в тех местах, где не переплетались шланги, трубы и кабеля. Я сидел пониже, рядом с люком в днище, а выше выпирала чашка сиденья КОУ — чуток виднелся его попенгаген и парашют.

— О, разбегаемся… — пробормотал лысый. — Слышь? Ты бы уперся нижней конечностью в порожек шпангоута, а верхними хватайся за трубы подачи воздуха!

Я послушался совета, и спросил:

— Трясет?

— О! — радостно донеслось сверху. — Скачешь, как мячик!

«Девяносто пятый» с ревом пронесся по взлетной, и я перестал чувствовать себя ковбоем на родео. Лишь вибрация гуляла по фюзеляжу — турбовинтовые скручивали воздух, вытягивая «эмэс» на высоту. В двух круглых блистерах по бортам невинно голубело небо.

«Пять минут, — облегченно улыбнулся я. — Полет нормальный!»

Тот же день, позже

Белград, Дединье

Сирены воздушной тревоги выли, не переставая, но их тоскливый надрыв странно успокаивал Гирина, даруя надежду.

На улицах стало безлюдно — опасность и страх, да сноровистые волонтеры увели толпы народа в убежища. Движение тоже замерло, лишь изредка шмыгали лихие такси или взревывали бронетранспортеры, качая рептильными передками.

— Вот и хорошо… — ронял Иван в напряге, выруливая. — Вот и славно…

Черная «Волга» гнала под сто тридцать, машину с визгом заносило на перекрестках, но атташе упрямо стискивал зубы. Он должен успеть! Должен! Иначе…

Гирин зарычал, отмахиваясь от гнусных мыслей. Милиционер в стального цвета пилотке да в смешных белых нарукавниках попытался было затормозить нарушителя, но вовремя разглядел дипломатические номера. И отдал честь промчавшемуся авто.

Выехав на широкий проспект, Иван рискнул глянуть в небо. В синеве шел бой — набрякшие бомбами «Торнадо» вяло увертывались от злющих «МиГов». С грохотом, по-над самыми крышами, пронесся редкий зверь — «Ягуар». Пара сброшенных бомб пролетела по дуге и вломилась в витрину трехэтажного дома. Что там за магазин был, Гирин не разглядел, выжимая акселератор.

Успел! Сдвоенным взрывом толкнуло твердь земную — первый этаж дома вспучился, выбрасывая клокочущий огонь, и стены, балконы, крыша с трубами — всё осело, размолачиваясь в прах. Пыль всклубилась, мешаясь с дымом.

Давешний «Ягуар» вернулся, перелетая улицу в обратном направлении, но что-то драной кошке поплохело — за истребителем-бомбардировщиком тянулся белесый шлейф парящего керосина. Полыхнуло…

— Ч-че-ерт… — заскулил Гирин, вжимая голову в плечи.

Чудилось, подбитый «Ягуар», кутавшийся в копотные полотнища огня, падает прямо на «Волгу»! И какой же он здоровенный…

Пронесло! Самолет грянулся сзади, закувыркался по проспекту, швыряясь скрученным металлом, полыхая и клубясь жирной гарью.

В открытое окно доносилось тяжкое буханье взрывов, надсадный стон форсажа. Мельком Иван приметил тоненькую фигурку на крутом изгибе крыши — парень или девушка мостили трубу ПЗРК на узком плече. Выхлоп! Ракетка, расправив стабилизаторы, скользнула к цели, факелом выписывая белесый прочерк.

«Близко уже… — успокаивал себя атташе. — Совсем близко…»

Под колеса лег асфальт престижного района Дединье, тихого местечка, застроенного виллами, да коттеджами. Нашествие и сюда дотянулось — пылала резиденция испанского посла. Пожар бушевал за останцами стен, сжирая все, что могло гореть.

Задыхаясь, Гирин высматривал «свой» особнячок. Как же Настенька радовалась этому, пусть временному, но дому! Как носилась, наводя уют — стелила ковры, вешала шторы… А Макс гордо заводил газонокосилку, и стриг густую траву за решетчатой оградой…

Сердце сжалось в томительном ужасе — крыши нет, и валит дым… Да нет же, нет! Это у соседей! А их самих вторую неделю нет дома — свалили, как только запахло боевыми действиями…

«Волга» резко затормозила у кованых ворот, и Гирин буквально катапультировался с места водителя. Толкнув вычурную калитку, пробежал меж пышных розовых кустов — и ворвался в холл.

— Настя! — заорал Иван. — Настенька! Макс!

А в ответ — тишина…

— Да что же это…

«Молчать! Не скулить!»

Глубоко дыша, успокаивая бухающее сердце, что гоняло горячую кровь, пенившуюся адреналином, атташе вытолкнул:

— Вот же ж дурак…

Сорвавшись с места, он кинулся во двор. С неба слетал треугольный «Мираж», у кромок его крыльев строчили авиапушки, но выстрелы гасли в турбореактивном реве. Зато часто лопались тридцатимиллиметровые снарядики, вскручивая вихорьки из песка и злаков.

— Вре-ешь… Не возьме-ешь…

Гирин ссыпался по ступенькам в подвал, рванул на себя тяжелую стальную дверь, пупырчатую из-за рядов заклепок, и юркнул внутрь, чуть дыша. Горячие осколки продолбили по створке, но это уже не имело значения.

Они были здесь.

— Ваня! — Настя бросилась навстречу капразу, почти касаясь растрепанными волосами низкого потолка. Обняла, запричитала: — Ванечка… Ванечка…

— Все нормально… — слабо выговорил Иван, чувствуя, как с души сливается жгучий свинец тревог.

— Папка! — заныл «Иваныч», цепляясь за отца сбоку.

— Всё хорошо…

Гирин даже не стал выговаривать Максиму, чтобы тот не хныкал, а просто притиснул сына за плечи.

— Ваня…

— Настенька…

— Папка…

Тот же день, позже

Над Ионическим морем

Сиденье оператора сдвигалось по рельсикам от борта к борту. Я подложил спасжилет, и кое-как устроился. Мы пересекли Иран, миновали невидимую границу Ирака. Внизу блеснула ленточка Евфрата. Скоро сходить…

И тут запищал интерком, или как эта штука у летунов называется… СПУ.

— Да, товарищ командир… Слушаюсь… Эй, оператор!

— Чего вам, мистер Коу? — отозвался я.

— Хех! Командир передал — посадка в Хмеймиме отменяется! Приказано облегчиться над Адриатикой!

— Авианосец потопить?

— Соображаешь! — поерзав, лысый поинтересовался: — А это правда, что у тебя… Ну, что ты «Б-52» завалил?

— Мы их вдвоем завалили, — проворчал я. — Проявили массовый героизм…

— Их? Там что, два бомбовоза было?

— Три, но один — это не мы.

— Здо-орово… Меня, кстати, Гошей кличут.

— А меня — Мишей.

«Пять часов — полет нормальный…»

* * *

Понятия не имею, что творилось в передней кабине, где и командир с помощником, и штурманы, и бортинженер. Это они связывались с «советским АВАКСом» — «Ильюшиным» А-100. Они наводили и запускали ракеты. Я только спиной ощущал легкие содрогания корпуса, когда Х-65 покидала барабан, как револьверная пуля убойного калибра.

«Эмэс» летел на высоте в двенадцать километров, и вся ракетная стая потихоньку обгоняла самолет, снижаясь. Противокорабелки понесутся над самой водой, прячась от радаров. Потом они снова наберут высоту, выискивая «заказанный» корабль. И найдут.

Не помню уже, что я спросил у Гоши, но только он меня поправил со сдержанным превосходством военного:

— Не «икс», и не «экс», а «ха»! По-русски, а не по-ихнему. «Ха-шестьдесят пять»! Долбанет так, что мало не покажется…

Мы выпустили ракеты над Ионическим морем, и развернулись на север. Пролетев над Албанией, получили приятную весточку: четыре «шестьдесят пятых», которые «ха», вошли в борт авианосцу «Фош», вздыбив палубу и снеся «остров». Пятую ракетку французы доконали-таки, зато шестая пробила по эсминцу «Курбэ».

— Нормально! — заценил я.

— Не совсем… — буркнул Гоша, и забубнил, чуть ли не глодая усик микрофона: — Товарищ командир! Вижу четыре штурмовика «Супер-Этандар»! Предполагаю, с «Фоша». Заходят нам в хвост! Да… Да… Есть!

КОУ возбужденно защелкал тумблерами.

— Тяжело в учении, легко в бою… — бормотал он, ворочая кормовую турель, и пробуждая к жизни еще две задних спарки — верхнюю и нижнюю.

— А мне что делать? — поинтересовался я.

— Наблюдай, — буркнул Гоша. — Потом опишешь мои подвиги в газете «Красная звезда»… Может, и мне медаль дадут… Посмертно! Хо-хо…

«Супер-Этандары» подлетали издалека, и напали первыми — выпустили ракеты «воздух-воздух».

— «Мажики»! — рявкнул КОУ. — Вот же ж, гадство…

Один «Мажик» угодил в правый двигатель, второй — в левый. «Стратег» вздрогнул, кренясь то в одну, то в другую сторону.

Загрохотала кормовая спарка, развернулась нижняя — я четко видел трассеры, выпущенные из-под фюзеляжа. Крайний французский штурмовик вспух огненным облачком, и рассеялся запчастями.

— Есть!

По корпусу прошел резкий стук — заработала верхняя турель. Еще один «Супер-Этандар» закувыркался вниз. А потом с грохотом вышибло лист остекления гермокабины, расколотый мелкокалиберными снарядами, и воздух с ревом улетучился.

— Маску… — прохрипел Гоша. — Кислородную… Миша!

— Да! — ответил я невпопад, натягивая «намордник». Живительный газ омыл легкие, мигом проясняя сознание.

— Смени… меня… — КОУ застонал, и выматерился шепотом. — Задели… Руку задело… Я покажу, как и что…

— Давай, перевяжу!

— Я сам… Да лезь ты скорее! Там еще два гада!

Мы с трудом поменялись, и я уселся на место стрелка. Воздух, обтекавший самолет, густо ревел, свистя в осколках бронестекла, глаза слезились, а французские штурмовики будто покачивались в прицеле. Я выпустил две очереди, крест-накрест. «Супер-Этандар» вильнул, уходя с линии огня — и попался. Сначала ему сорвало обтекатель воздухозаборника, а затем раскрошило фонарь кабины.

— Есть!

Пилот успел покинуть самолет, вот только я не разделял принципов гуманизма — расстрелял катапультное кресло, ошметки так и брызнули.

Оставшийся штурмовик выпустил ракету, и свалился на крыло, пытаясь уйти. Ага, щаз-з! Боезапаса мне хватало…

Две очереди прошли мимо, зато третья полоснула по всему фюзеляжу «Супер-Этандара», от киля к острому носу.

— Готов! — выдохнул я.

— Ответь, — хрипло выдавил Гоша. — Слышь?

А до меня только сейчас дошло, откуда доносится настойчивый голос — из переговорного устройства.

— Да! — вытолкнул я.

— Гош? — озадачился незнакомый голос.

— Гоша ранен, перевязывается.

— Понятно… Тогда слушай внимательно, товарищ пассажир! — тон говорящего звучал расстроенно и жестко. — Командир тоже ранен. Приказано немедленно покинуть самолет! Исполнять!

— Есть, — буркнул я. — Гош!

— Я всё слышал… Это помощник командира. Бери мой парашют, я твой надену…

— А им как выпрыгивать? — повесив рюкзак спереди, я тулил парашют за спину.

— Кверху каком… Пересядут на транспортер…

— Да я серьезно!

— А я чё? Там транспортер между седушек! Сели, да поехали, прям к носовой стойке шасси… Люк откроют — и прыг, прыг, прыг…

— Готовы? — скрипнуло СПУ.

— Так точно! — ответил я.

— Покидаете самолет первыми! Ровно… через три минуты. Высота — четыре километра! Внизу — Черногория! Если нас разнесет далеко, пробирайтесь к Которской бухте! Все ясно?

— Так точно!

— Исполнять!

— Есть!

Оттикало три минуты. Гоша, кряхтя и ругаясь, здоровой рукой открыл нижний люк.

— Я пошел… И ты, чтоб сразу!

— Да понял, понял…

КОУ исчез в люке, его отнесло воздушным потоком, а следом подхватило и меня. Огромный самолет удалялся, два двигателя горели, вытягивая траурные шлейфы… А вот и экипаж посыпался… Один… Двое… Трое… Четверо…

Воздух бил в лицо, пугая не высотой даже, а своей ощутимой плотностью. Ниже распух Гошин парашют. Моя очередь…

Купол рванул меня вверх — и все сразу стихло. Бессильно обвисая в ремнях, я плавно опускался к земле, похожей на интерактивную карту, а серебристый «девяносто пятый» еле виднелся, удаляясь. Крошечный самолетик заворачивал к морю — грязные черные шлейфы выгибались широкой дугой.

Тот же день, позже

Над Адриатическим морем

Павлыш сгрыз сразу три таблетки болеутоляющего. Много нельзя, конечно, побочка очень вредная, но ему бояться больше нечего. Отбоялся. Отжил…

«Еще нет… — всплыла мысль в потоке сознания. Не утешая, отмечая лишь грустную истину. — Колька-дурачок чуть на руках не утащил… — почти с нежностью подумал он. — А я что? Я будто против, или капризничаю… Просто… С такими ранами долго не живут. Сбросить мою тушку с парашютом? Да легко! Истеку кровью еще в воздухе. Пришлось бы могилу копать… А так… Хоть смысл есть».

Он то ли оправдывался, то ли убеждал себя.

Юрий Алексеевич осторожно вдохнул. Рваная плоть отозвалась резью. Забавно… Колян спускался вниз последним, глядел, выворачивая шею, а глаза как у брошенной собаки… А ему каково? Ох, и тошно было, тошнее некуда! Не хотелось даже думать о близящейся смерти, а сейчас…

Павлыш прислушался к израненному телу.

Как будто одолел себя, вылупился заново из куколки. Лекарство притупило боль, ну и ладно… Можно сказать, что за свою скорую гибель он отомстил заранее, потопив «Фош»! О, кстати…

Сжав зубы, постанывая, Павлыш утопил пару клавиш, неприязненно посматривая на пробоины — набегающий воздух пронзительно зудел.

— «Халзан» вызывает «Сокола», — как мог громче выговорил он, чувствуя испарину на лбу.

«О, живой еще… Мертвые не потеют…»

— Юр… — глухо донесся голос командира А-100. — Может…

— Не может, Тимур, — мягко ответил Юрий Алексеевич. — Печенка — в фарш, ног не чую, третье полотенце кровь впитало! Боюсь, не успею. А тогда точно — зря… Курс как?

— Не меняется, Юр. Дрейфует помаленьку.

— Понятно… Ракеты, которые в подвесах были, я сбросил. Самому не нацелить, а лишний груз — зачем? И так еле-еле удерживаю машину, высоту теряю… Ты вот что… Сообщи нашим, чтобы моих нашли. Они должны быть где-то к востоку от Скадарского озера… Да, и пусть бы югославы всех наградили! О, кстати… Там у меня пассажир был, в задней гермокабине. Михаил Гарин. Запиши! Михаил Петрович, кажется… Он вместе с Гошей отбил атаку штурмовиков. Чернов два «Супер-Этандара» опустил, и Гарин — два… Записал?

— Да, Юр.

— Ну, и ладно. А то говорить больновато… Ты… это… выпей за меня сегодня, хе-хе…

— Юр!

Павлыш молча отключил связь. Больше она ему не нужна — силуэт авианосца четко обрисовался на горизонте. «Куин Элизабет» шел малым ходом, держа курс на юго-запад.

— Ну, вот… — шевельнул пилот бескровными губами. — Дотерпел…

«Эмэс» охотно свалился в пике.

С палубы авианосца взлетел «Харриер», пошел набирать высоту, но это уже не страшно — с неба падает больше ста тонн, а если еще и горючее прибавить, то все сто двадцать! Чем ты их затормозишь? Пушечками? Ракеточками? Ну-ну…

Утратив страхи, Юрий Алексеевич сипло, клекочуще рассмеялся. Крикнул громко и ясно:

— Иду на таран!

В голове бились последние мысли — о Галочке, о даче — кто сейчас теще огород вскопает?.. Мелькнули сравнения — ироничное, с Азраилом, ангелом смерти, и немного пафосное — с Гастелло. Павлыш заспорил с собой, не желая примазываться к славе героя, но вышел срок…

Левое крыло отвалилось в падении, и самолет врезался в палубу британского авианосца, с чудовищным грохотом руша ангары, отсеки и ярусы, опрокидывая надстройку, распарывая днище! Сталь свивалась с дюралем, авиационный керосин сгорал с корабельной соляркой — и возносилась к небесам душа, отданная за други своя.

Глава 10

Воскресенье, 6 апреля. Ближе к вечеру

Югославия, окрестности Скадарского озера

Заезженное присловье — о вечере, который переставал быть томным — вертелось в голове без остановки. Сердце больше не выколачивало рекордную частоту пульса, да и адреналин подрассосался. Шок падения, рев моторов и свист рассекаемого воздуха сменились тишиной и покоем, воистину неземным.

Парашют плыл, мягко оседая. Чуть ниже круглились пилотские купола, а выше пушились легкомысленные облачка. Успокаивая дыхание, я кое-как сориентировался в пространстве.

Сперва мне померещилось, будто внизу переливается край моря, но мне живо на ум пошло, что сверкают воды большого озера. Ветер пронес парашюты над топким берегом… Над старинным монастырем… Подо мной выстелился пологий склон горы, кудрявый от зелени… Распахнулся обширный луг…

Гоша дотянул именно до травяного раздолья. Уж как он одной рукой погасил купол, того не ведаю, но сел КОУ, «как учили».

Я прыгал с парашютом третий раз в жизни, однако давняя практика не забылась насовсем. Ноги вместе, согнуть в коленях… Земля ударила жестковато, я упал и перекатился, едва не запутавшись в стропах. Быстро расстегнул «упряжь», высвободился и неуклюже подбежал к Гоше. Тут меня едва не накрыло опавшим куполом — шелестел нейлон, шелестела трава под ботинками парашютиста… Мелькнуло незнакомое лицо, сведенное судорогой напряжения…

Кучно сели.

Помощник командира Николай Савин козырнул по привычке, представляясь — и поморщился. Ни фуражки, ни пилотки на растрепанных волосах! Оба штурмана, бортинженер и связист-оператор учли момент, и просто пожали мне руку:

— Руслан.

— Кир… Кирилл.

— Шота.

— Глеб.

Савин оглядел нас и нахмурился.

— Значит, так… — тяжело вытолкнул он. — Мы в интересном месте, мужики. Тут как бы не совсем Югославия… Тут Черногория. Правда, самостийников в здешних местах не густо, но рядом Косово. Наши десантники держат под контролем Приштину, а флот базируется в Которской бухте — туда и двинемся. И помните, что здесь, в тылах ЮНА, погуливают недобитки из банды Имера Чеку. Табельное у всех?

— Так точно! — прогудело вразнобой.

Покосившись на меня, Савин развел руками:

— А гражданским не полагается! — в его голосе чувствовалось притворное участие.

— Переживу как-нибудь, — спокойно ответил я.

— Ну, тогда — шагом марш!

И экипаж «эмэса» дружно зашагал на север, немного забирая к западу. Мне стало смешно — летуны ломились через подлесок с упорством бульдозеров. И я потихоньку «отделился от коллектива», с энтузиазмом штурмовавшего заросли одичавших гранатовых деревьев — взял вправо шагов на двадцать.

— А вы куда намылились? — строго прикрикнул помощник командира.

— Товарищ майор, — ухмыльнулся я, — и вы, и ваш экипаж — настоящие асы. Но только в воздухе. А вот на земле… Простите, но от вас шуму, как от раненого носорога! Хотите напугать Чеку?

— В строй! — рявкнул Савин.

— Да пошел ты… — рассеянно ответил я, прислушиваясь. Мне показалось, что вдалеке взвыл автомобильный мотор, газуя на высоких оборотах.

Продолжая браво маршировать, мы вывалились на небольшую поляну. Майор набрал побольше воздуху в грудь, чтобы распять непослушного штатского хотя бы на словах, но тут среди стволов деревьев замелькали силуэты цвета хаки, и из лесу вышагнули грязные, заросшие молодчики в камуфляже.

Сразу чувствовалось — с дисциплиной и прочими армейскими ценностями они знакомы понаслышке. Партизанская вольница.

У кого на плече поюзанный «Калашников», у кого винтовка натовского образца, а прыщавый боевик на первом плане и вовсе покачивал старорежимным «маузером».

— Дуарт ларт! — гаркнул он на албанском, тут же добавляя по-сербски: — Руке горе!

— Чеку? — выговорил я, резво поднимая руки, и перешел на «инглиш»: — Мы — офицеры НАТО, переодетые в советскую военную форму! У нас секретное задание! Мы…

Чеку плохо меня понимал, но подпустил к себе, ошалело выслушивая бред, который вдохновенно нес «NATO officer».

Костяшками пальцев я ударил прыщавого в горло, перебивая и трахею, и позвонки. Мастером восточных единоборств мне не стать, но врожденная быстрота движений позволяла выйти в грубые костоломы.

Полевой командир еще падал, пуча глазенки, когда я выдрал из его скрюченных пальцев «маузер». Вороненый пистолет рявкнул трижды, снимая сутулого бородача, обнимавшего увесистый ручник, и худого, длинного как жердь парня с охотничьим карабином.

Куда угодила третья пуля, затрудняюсь сказать — экипаж открыл огонь на поражение, и смертная суета превысила всякие пределы.

— К лесу! — заорал я. — Что стали? К лесу!

Отстреливаясь, экипаж неуклюже побежал, мелькая лётными комбезами между тюльпанных деревьев. Я мигом расстрелял всю обойму, тиская тяжелый пистолет обеими руками — отдача у «маузера» просто убийственная.

И все время короткой перестрелки ловил себя на том, что отношусь к происходящему, словно к лихой молодецкой забаве. Помутнение то было или просветление, не знаю. Я же видел прекрасно, как очередь из автомата рвала плоть, как звенящая на подлете пуля вышибала мозги, забрызгивая кровью глянцевые листья магнолии. Но представлял себе надуманную, дурацкую картину — будто два десятка лбов, матерившихся по-русски и по-албански, играют «в войнушку», крича звонкими мальчишескими голосами: «Пах! Пах! Ты убит!»

Что это был за выверт психики, не скажу, за этим лучше к Светланке обращаться, но он мне реально помог — я не боялся, не тратил время и нервы на страх, а четко следовал правилам «игры».

Выбирал самого опасного среди противников — и лишал его жизни. Быстро рассчитывал проход от одной кряжистой шелковицы до другой, пересекая линию огня в момент. Ну и, как во всякой «стрелялке», менял оружие.

Иссякли патроны в «маузере» — отобрал у вонючего боевика плохо вычищенный «узи». Опустел магазин — подхватил трофейный «калаш». Игра закончилась, когда по нам ударил пулеметчик.

И наваждение пропало тотчас же.

Бывает, что водитель задремлет, сон смешается с явью, и лишь душераздирающий сигнал вернет его в реал. И водила вдруг с ужасом осознаёт, что съехал на встречную, что прямо на него мчится фура, злобно скалясь решеткой радиатора, а жить осталось долю секунды…

…Пулеметная очередь ударила поверх наших голов, а когда стрелок догадался опустить ствол, целей не стало — экипаж «Ту-95» залег на опушке, прячась за буграми, вжимаясь в рытвины.

В мою хованку скатился одуревший Савин, бледный, взъерошенный, но живой и невредимый. Он таращил на меня глаза и нервно облизывал сухие губы.

— Следи за лесом! — коротко обронил я, подтаскивая автомат. — Прикроешь обе спины…

— Ага, — вытолкнул помкомандира.

Позиция у нас была хреновая. Ну, сколько у меня еще патронов в рожке? Пять? Десять? Да хоть двадцать! Стукнет боек вхолостую — и всё, приехали. Отходить некуда.

Лесок позади прикрывает не нас, а тех, кто подкрадется поближе, да забросает «лимонками». Или просто расстреляет в упор. Фланги открыты — обойди нас тот же пулеметчик, и готов «груз 200»…

— Гош! — крикнул я. — Жив?

— А? — откликнулся Чернов. — Ага! Глеб с Киром тут!

— А мы с другой стороны! — докричался Руслан. — Я и Шота!

— Славин со мной! Патроны — йок?

Тут боевики очень невежливо прервали нашу беседу. Взревывая мотором, с треском круша молодую поросль, выехала БМП с тщательно замазанным номером — видать, угнали или отбили у армейцев. Одолев промоину, бронемашина развернулась сбоку от нас, в неглубокой низине. Савин издал невнятный горловой звук.

Говорят, что обычно у человека, попавшего в смертельную ловушку, вся жизнь прокручивается перед глазами. Не знаю…

Лично у меня в голове оседала строчка из анекдота:

«Это конец», — подумал Штирлиц…'

Ворча двигателем, БМП плавно подвернула башенку. Пушка задрала эрегированный ствол. Задыхаясь, я глянул в черный, немигающий зрачок дула.

— Майор, будет перелет! — выдохнул я. — Как грохнет — кидаемся на прорыв! Иначе…

Грохнуло! Но орудие молчало — это в густой чащобе сверкнул сполох, а затем, описывая кривую спираль дымным выхлопом, пролетела граната. Она вошла в броню, как осиновый кол в сердце вурдалака. Я всё это видел, но полностью не сознавал.

И тут ударил громовой раскат — башню сорвало и подбросило на клубящемся столбе огня. Из обезглавленной БМП, как из жерла, било пламя, частили разрывы боекомплекта, не сдетонировавшего ранее, и валил подсвеченный дым.

Оглушенный, мало что соображающий, я, тем не менее, чуял перемену к лучшему. Секунду спустя, пересиливая гул огня, пробилось мужественное, усиленное динамиками:

— Бросить оружие! На колени, руки за голову! Работает спецназ!

Те же команды зазвучали на албанском, а меня разбирало нервное хихиканье — даже жестяные обертоны не искажали знакомый голос Жеки, наперсника юных забав. Полковника Зенкова.

Стремительные тени замелькали между деревьев, прореживая крики злобы и страха. Глушители, переводившие выстрелы в хлопки, нагоняли страху больше, чем неистовая пальба.

Похоже, отморозки из банды Чеку «не вняли» — с разных сторон неслись беспорядочные очереди. Спецназ осерчал. И устроил бандосам полную зачистку.

А я ощущал страшную слабость. Она навалилась на меня, лишая желаний, пеленая в паутину безразличия. Даже белозубо улыбавшемуся Жеке, бравому десантнику в лихо нахлобученном берете, я помахал вяло, будто через силу.

— Чего прижух, мон шер? — с веселым облегчением рассмеялся Зенков. — Сам же говорил: «Всё будет хорошо!»

— … И даже лучше, — окончил я по инерции.

Мы по-свойски помяли друг друга, словно соревнуясь, кто крепче жмет, и зашагали, догоняя экипаж «Ту-95». Летуны выглядели малость пришибленными, но былая живость всё задорней пробивалась в них, будто горячий ключ из-подо льда. И ведь никого даже не царапнуло!

Неужто правы девчонки, утверждая, будто Мироздание охотится за мною, наводя гомеостазис?

«Ага, — насупился я, — а „главная жена“ ему мешает, любимый мой иммунносупрессор…»

Представил Риту рядом, в той грязной канаве, куда я врастал под перекрестным огнем… На фиг, на фиг!

* * *

Поселок на базе ВМФ СССР в Которской бухте лишь недавно начал прирастать коттеджами для комсостава. Рядами выстроились приятного дизайна двухэтажные казармы, плоские склады, полукруглые ангары и прочая флотская недвига.

А на безымянной площади крепко сидел Дом офицеров, выстроенный в основательном имперском стиле. Сдали его этой зимой — есть, где посидеть каплеям да кавторангам, потолковать «о башмаках, о кораблях, морях, как кипяток». Потанцевать, наконец, с пылкими и покладистыми южаночками.

Вот туда-то, в полузакрытый моряцкий клуб, экипаж «эмэса» и зазвали, не забыв пассажира из гражданских.

Я очень надеялся, что народу соберется немного, однако надежды мои оказались зряшными — колонный зал был набит битком. Сюда сошелся и съехался военный люд отовсюду, даже из Сплита и Белграда.

Хорошо, хоть не развозили длинных и нудных речей. Сам министр обороны, подтянутый седой дядька, вручил нам ордена Военного флага, а затем, не отходя от экипажа с пассажиром, развернулся к залу.

— Эти люди, эти граждане Советского Союза, внесли огромный вклад в нашу общую победу, — заговорил он по-русски, зычным командирским голосом. — Они потопили два авианосца натовских захватчиков! Но и среди них выделяется командир стратегического бомбардировщика Юрий Алексеевич Павлыш, ценою своей жизни уничтоживший «Куин Элизабет». Он таранил этот флагман Королевского флота Великобритании и, по сути, положил конец бомбежкам мирных городов и сел нашей страны! Можно сказать, что друже Павлыш вдохновил нас на акты возмездия — на ракетные обстрелы натовских баз Авиано и Сигонелла! — смолкнув, высокопоставленный гость бережно достал из портфеля еще одну коробочку.

— За беспримерное мужество и героизм, за победу над врагом, полковник Павлыш награждается орденом Югославской большой звезды! — губы министра горестно дрогнули: — Посмертно…

Четверг, 10 апреля. День

Восточное Средиземноморье

Забавно, но оказалось, что ситуацию в Югославии спасал не только мой одноклассник Жека, но и родственничек — Иван Гирин.

«А почему с такой издевочкой? М-м? — вильнула хвостиком залетная мыслишка. — Ревнуем?»

Я с неохотой признал, что ревность в моем отношении к капитану 1-го ранга присутствует, ведь он женился на моей сестричке! И мне теперь неловко целовать Настеньку у него на глазах…

Не будешь же капразу объяснять, что мы с его нынешней женой росли вместе, что Анастасия Петровна Гирина — родной для меня человечек!

А, вообще, Иван — человек интересный. За его мужественной внешностью скрывается человек романтического склада, сентиментальный и мягкий. Он и на флоте-то остался не из-за звезд на погонах, а потому что — море, паруса, дальние страны!

Иван меня всегда особо отличал, относясь с большим пиететом, ведь это я провел его в мир Сопределья…

Мысли нахлынули, погружая в глубокую задумчивость. А ведь это тренд, товарищи! Всё больше становится людей, изменяющих реальность — и связанных со мной. Родством, любовью или дружбой.

Это же Рита вплотную занималась демонополизацией и разукрупнением Минавтопрома, пуская заводы в плавание по волнам социалистической предприимчивости, а смышленых министерских устраивая в «Автопромбанк». А Светланка? Женька? Пашка? Дюха?

Я заулыбался. Раздобрел Дюха, высиживая в кресле гендиректора! Зато хватка какая! Сколько раньше заводов было, выпускавших легковушки, грузовики, автобусы или мотоциклы — десятки! А сейчас три ПО на всю страну — «ГАЗ», «ВАЗ» и «ЗиЛ». Социалистическая конкуренция.

А Елена фон Ливен? Княгиня — полковник КГБ открыла мне тайну. Это ее назначили курировать мою тему, руководить операцией «Ностромо». И не с подачи ли ее благоверного, генерала армии Иванова, меня подсадили на борт «Ту-95», чтобы срезать путь?

«Да уж, — фыркнул я, — срезал, так срезал!»

Пилот в белой форменке и с наушниками на бритой голове выглянул из кабины. Белозубо улыбнувшись, он тряхнул соломенным чубом:

— Подлетаем, товарищ Гарин! Готовьтесь!

— Всегда готов! — отрапортовал я.

Хохотнув, летчик скрылся за дверью, а стюардесса Аллочка заворковала, красиво прогибая спинку:

— Соку? Квасу? Или чего покрепче?

— Не-е, — смешливо протянул я, — в пустыне слишком жарко для крепкого и крепленого. Развезет мигом! А вот кваску…

— Айн момент!

Дразняще покачивая бедрами, Алла продефилировала в тесноватый служебный отсек, и вскоре вернулась, вручая мне огромный стакан холодного, шипучего имбирного кваску.

— Спасибо, Аллочка!

— Всегда пожалуйста!

Отхлебнув русский вариант амброзии, я сразу вспомнил Колмогорова — и мой неоплаченный должок. Мне так и не удалось обрадовать академика — все его расчеты по ассиметричной теории относительности подтвердились. Проживи Андрей Николаевич еще день-другой, и я бы с удовольствием поделился с ним итогами решающего эксперимента!

Колмогорову удалось блестяще разгадать Лоренцево уравнение, а это открывало буквально космические перспективы. И хронодинамика, и физика пространства обретали мощное математическое основание. А, да что там говорить…

Вздохнув, я глянул в окно. Наш «Ил-108», миниатюрный административный самолет из тех, что на Западе зовут бизнес-джетами, снижался над Средиземным морем.

«А ты еще на Ивана кривишься!» — совестливо вздохнул я.

Мне удалось покинуть Белград на «Илюшке» стараниями военного атташе Гирина. Тогда-то и пришлось сдерживать себя — церемонно чмокнул сестричку… Зато Настенька вволю меня потискала!

— Наш самолет готов к посадке в аэропорту «Бен-Гурион»! — прощебетала Аллочка, и человек десять пассажиров с большими звездами одобрительно заворчали.

«Да уж, — подумал я, — расшаркались в Минобороны, так расшаркались!»

Пустили заплутавшего пассажира на борт с представительной делегацией. Сплошь двойные лампасы!

Напротив меня, лицом к лицу, сидели два маршала, Язов и Соколов. О целях визита в Тель-Авив они помалкивали, вполголоса обсуждая вчерашние договоренности с европейскими «грандами» — Соединенным Королевством, Францией, Италией и Германией.

Перепуганные разгромом, натовские полководцы буквально извивались на экстренной встрече в Вене, и даже не пикнули, когда им выставили счет на миллиарды долларов. За разбомбленные дома, за сирот и вдов, за страх, горе и боль.

— Дешево отделались, — бурчал Дмитрий Тимофеевич, кривя обрюзгшее лицо. — Зато выложили сразу!

— Наложили в штаны, вот и выложили, — хмыкнул Сергей Леонидович, приглаживая редкие волосы. — Побоялись связываться! «Киров» и «Рига» уже миновали Суэц, «Ульяновск» со «Ждановым» подгребали к Гибралтару… Сила! И это, не считая «белых лебедей». Ведь целую «стаю» подняли!

— Ну, так и доиграться можно было, — проворчал Язов, ерзая. — Англосаксы — бойцы хреновые, и стратеги из них никакие. Шваркнули бы тактической с перепугу! Хотя… Если от заварушки самоустранились Штаты, одной Англии не сдюжить. Даже на пару с французами. М-да… Деградирует Европа… Ни одного толкового лидера!

— Нет, ну-у… — вяло оспорил Соколов. — Австрия, ведь, запретила пролет бомбовозов над своей территорией? Уже плюс! Согласен, договариваться стало не с кем, так ведь всегда найдется деятель, чтобы подмахнуть акт о полной и безоговорочной…

Дмитрий Тимофеевич мрачно кивнул.

— Ну, лет на десять НАТО присмиреет, надеюсь. А нет, так им же хуже. В Париже и Берлине наши солдаты уже отметились, можем и по Лондону прогуляться…

«Ил-108», чуть покачиваясь в восходящих потоках, сел и покатился по Земле Обетованной, распуская низкий гул реверса.

Вечер того же дня

Израиль, окрестности Беэр-Шебы

Как и раньше, как две тыщи лет назад, посвистывал ветер, перебирая сухие пучки трав. Всё так же калилось тугое солнце, краешком касаясь мутного горизонта. По-прежнему духота дня боролась с прохладой ночи, и свет уступал тьме.

И лагерь киношников стоял на том же самом месте, а кинозвезды по-старому подлизывались к Альбине, выпрашивая добавки. Изя, весело переругиваясь с Белявским, выкладывал «заготовку» костра; Гайдай стоял в позе пионера-горниста, и жадно поглощал минералку — кадык так и гулял.

Я вздохнул. Как будто и не уезжал…

Низко урча, выкатился джип, и Наташа спрыгнула с заднего сиденья, приятно качнув грудью.

— Мишка! — радостно взвизгнула златовласка, и бросилась ко мне. — Наконец-то! Мы уже соскучились!

— А уж я-то…

Закатные пересветы и размытые тени прикрывали нас, мы тискались и щупались с беззаветной жадностью школьников.

— Риту видел?

— И Риту, и Инну… И Аню, и «Алису»!

— Я вот тебе дам! — шутливо пригрозила Талия.

— Прямо сейчас? — мне удалось изобразить стыдливость. — Люди же кругом…

— Не в этом смысле! — девушка игриво шлепнула меня, и вдруг синие глаза потемнели, утратив влажный блеск. — Миш…

Мои руки крепко сжали гладкие Наташины плечи.

— Наташ, — я заговорил серьезно и быстро, — там такая выработка, вроде пещеры… Мы нашли куртку твоего отца, молоток и планшет, а вот его самого там не было! Понимаешь? Он не мог выжить, и уйти не мог — твой папа просто исчез!

— Ми-иша… — заныла Талия, цепляясь за меня. Орошая мою майку горючими слезами, она тревожно, ищуще заглядывала в мои глаза. — Мишенька! Папа ведь мог попасть в «Бету»? Скажи! Мог же?

— Мог, — мой голос был тверд. — Только, пожалуйста, помни — это всего лишь возможность! К бета-ретранслятору меня и близко не подпускают… Да и фиг с ними! Надо будет, до самого Романова дойду, но обязательно узнаю, там или не там Мстислав Максимилианович!

Наташа ничего не сказала, лишь всхлипнула, да прижалась покрепче.

— А это — тебе.

Девушка повертела в руках старый планшет, осторожно зашелестела бумагами.

— Это папины письма? — пробормотала она.

— Письма, кроки, фотографии, анализы разные… И вот, глянь, — я достал заветную коробочку. — Твой папа все-таки нашел базу пришельцев. Если бы не тот обвал, он бы вернулся к твоей маме, к тебе…

Наташа рассеянно перебирала внеземные артефакты, а затем обняла меня и зашептала на ухо:

— Миша… Мишенька… Всё равно, ты самый-самый родной человек! Я очень люблю тебя!

Не в моем обычае признаваться своим женщинам. Не потому, что не люблю их. Просто я не уверен в своих чувствах. Нежная забота и бесстыдное вожделение тождественно равны любви?

«Маму ты любишь иначе, чем меня!» — обижается Лея.

А я и Юлю люблю «иначе»! Но что в моих чувствах к ее «мамусечке» иного? Разнузданная страсть и крайняя степень близости? Или есть что-то еще, не выразимое словами, хотя поэты с начала времен воспевают любовное блаженство?

Моя голова дернулась, словно отгоняя назойливые мысли.

— Я тоже тебя люблю, Наташенька!

Признался — и повеселел, ощущая счастливое облегчение. Говорить правду бывает так приятно…

Смущенное покашливание выдало чье-то присутствие.

— Я не подслушивал! — из глубокой тени вышагнул Гайдай.

— Верю, — просто ответил я, радуясь, что Талия не застеснялась наших объятий, не отшатнулась, не расплела руки.

Не знаю уж, догадывались ли киношники о моих отношениях с «тремя грациями», но я до сих пор не перехватил ни единого осуждающего взгляда. Даже от Нины Гребешковой.

— Миша, — бодро заговорил режиссер, — завтра мы сворачиваем лагерь и переезжаем к морю…

— Здорово! — восхитилась Наташа.

— Так я и говорю! — вдохновился мэтр. — Только двинем не по новому шоссе, а по старому, по «Дороге скорпионов»! Места там живописные, их надо обязательно заснять, но там и опасно. Много, знаете, подъемов, спусков, крутых поворотов… А у нас, как назло, водитель занемог! И некому рулить «Штаб-салоном»…

— У меня права с собой, Леонид Иович, не беспокойтесь, — улыбнулся я.

— Всё будет хорошо, и даже лучше! — прозвенела Талия.

Глава 11

Пятница, 11 апреля. Утро

Израиль, Негев

Если честно, то я посмеивался над страхами Леонида Иовича. Думал, напугали режиссера местные, а тот и поверил страшилкам. Нет, конечно, старая дорога на Эйлат извилиста и узка — в полторы легковушки. Но дорога же, шоссе!

И наш караван тронулся на хорошей скорости, бодро так покатил на юг.

Первые километры меня не впечатлили — машины киноэкспедиции вили петли между голых холмов, унылых и скучных. Тысячи лет назад здесь шумели кедры, а ныне шуршит песчаный саксаул, да кое-где щетинится акация, корявым стволиком раздвигая горячие камни.

Палило солнце, извергаясь с линялой лазури небес; дрожал воздух над серым асфальтом.

Зато потом крученная дорога полезла в гору, расплетая серпантины над кручами каньонов. Здесь от края обрыва отделяли лишь набитые камнями бочки, старые и ржавые, под цвет местных скал.

Горные склоны и низины примеряли на себя все оттенки пустынных просторов — от светло-желтого и терракотового до насыщенного цвета хорошо прожаренных кофейных зерен.

Вот эти-то суровые красоты и не давали покоя водилам — операторы раз за разом требовали остановиться, выскакивали со своими камерами, и снимали до самозабвения.

— Маале Акрабим — «Скорпионий спуск», — вещал Изя, развалясь на сиденье. — Это древние так прозвали дорогу. Не потому, что их ракообразные достали. Просто таков иврит! Можно сказать: «Очень сильный дождь», а вот если добавить букву «ламед», сразу получается словесное усиление сущности — «ливень»! Так и здесь. К выражению «спуск к равнине» прибавили букву «рейш», и вышло слово «акрабим» — оно совершенно случайно совпало с понятием «скорпион», а обозначает… Если по-русски, то выйдет: «Ну очень крутой спуск»! Сорок пять градусов! Легионеры вырубили вдоль Маале Акрабим ступени во втором веке нашей эры, а сама трасса куда древнее — здесь проходил Путь Благовоний из Аравии. Набатеи волокли по нему мирру и ладан…

— Тут можно вестерны снимать! — воскликнула Рита, с коленками забравшись на диванчик. — Всё, как в Аризоне!

Косясь на ее откляченный задик, красиво обтянутый тонкими джинсами, я проворчал:

— Рит, лучше сядь — ты меня отвлекаешь!

Наташа хихикнула, а Самохина, облокотившаяся на откидной столик, сурово сказала, с усилием поджимая губы, вздрагивавшие улыбкой:

— Первое правило водителя: «Не смотри на попы, а смотри на „стопы“!»

— Тянет… — вздохнул я.

Инка хихикнула, зашепталась с Рутой. Рация на столике издала требовательное шипение, и Олег подхватил ее.

— Понял, — кивнул он невидимому собеседнику, и окликнул: — Миш! Гайдай хочет задержаться до утра у Махтеш Катан!

— Так рано ж еще! — удивился я. — День как бы…

— Жаждет снять рассвет в пустыне! Ну, и закат заодно.

— Ладно, утолим…

Вычурной лексемой «Хамахтеш Ха-Катан», смахивавшей на зловещее заклинание, обозначали махтешим — грандиозный провал в горах, прозванный «Малым Кратером». Туристы обожали лазать по нему, пускаясь в походы по сухому руслу вади Гов, ну а мы заглянем сверху…

Правда, такой локации в романе «Видео Иисуса» не значится, но вряд ли Андреас будет против — Гайдай просто очаровал нашего дебютанта. И русской гениальностью, и немецкой требовательностью.

Автобус, шатко валясь на ямах, свернул с «Дороги скорпионов» к кемпингу, покатил по накатанной грунтовке, а по сторонам, прямо на камнях, в расщелинах скал зеленел хацав — морской лук. Летом его листья пожелтеют, пожухнут и распадутся в табачного цвета пыль, но в жарком сентябре, будто назло обжигающему солнцу, хацав зацветет…

Там же, позже

Как оказалось, влажные мечты о съемках восхода солнца не исчерпывали причин выбора для ночевки именно Махтеш Катан. Когда мы выехали на стоянку, там уже стоял большой коробчатый кемпер «ЛАЗ», а Леонида Иовича Гайдая встречал Борис Соломонович Каплан, царствующий и правящий в Главной редакции кинопрограмм ЦТ.

Лично с главным редактором я знаком не был, зато вдоволь насмотрелся на итоги его загранкомандировок — это благодаря Каплану трудящиеся СССР переживали за «Рабыню Изауру», да за мужественного комиссара Каттани. Лишь советский сериал «Экспансия» — о послевоенных приключениях Штирлица, с Тихоновым в главной роли — собирал у экранов больше народу, чем итальянский «Спрут».

— Доброго здоровьичка, Лёня! — вскричал главред, неловко тиская нашего мэтра. — Снимаешь?

— Изо всех сил! — мелко засмеялся Гайдай.

— А я из Египта — прямо сюда! Думаю, перехвачу нашего «оскароносца», хе-хе…

— Ой, Боря… — сощурился Леонид Иович. — Только не говори, что соскучился!

— Ах, Лёня… — с кротким укором вздохнул Борис Соломонович. — Ну, да! Соскучился я… э-э… как бы, во-вторых, а во-первых… Ты в курсе, что Центральное телевидение уже вовсю крутит рекламу на Западе? Готовим тамошнего зрителя к твоему сериалу! — взгляд главреда сделался цепким. — Итальянские каналы уже договариваются о закупке — и «Раи Уно», и «Рэтэ Куаттро». Французы зашевелились… А у вас тут, я слышал, цифровые съемки идут… Нам бы немно-ожечко кадров для трейлера!

— Для тре-ейлера! — передразнил его Гайдай. — Совсем ты, Соломоныч, обуржуинился!

— Ага, — смиренно согласился Каплан, — есть немного…

— Ладно! — великодушно решил мэтр. — Пошли, познакомлю тебя, хитро… м-м… умного, с нашей богиней оцифровки! О, Наташа!

Талия покачивалась на ступеньке «штаб-салона», держа за руку Риту. Обе со смехом соскочили — и в глазах всех мужчин, что стояли поблизости, отразились упруго подпрыгнувшие груди. А красотки словно и не заметили произведенного эффекта…

— Да, Леонид Иович, — чопорно отозвалась Талия, пряча озорство в глубине синих глаз.

Внимательно выслушав Гайдая и Каплана, она непринужденно кивнула.

— Я поняла. Что ж, можно сделать нарезку из снятого материала… если, конечно, Леонид Иович даст «добро». Покажем кое-какие спецэффекты, интересные моменты, героев… Но так, чтобы не раскрывать сюжет.

— Да-да-да! — взволновался главред. — То, что надо! Пусть пойдут разговоры о сериале, даже слухи… Пусть подогревается интерес — до самой премьеры! Сколько времени вам понадобится, Наталья… э-э…

— Просто Наталья, — мило улыбнулась «златовласка». — Думаю, три-четыре дня.

— Дня⁈ — поразился Каплан, и молитвенно сложил ладони. — Воистину, богиня!

Талия весело рассмеялась, ее настроение тут же передалось Рите — и только мне одному стало заметно, как умильный взгляд главреда стал вдруг внимательным, оценивающим, профессиональным.

Насмотревшись, Борис Соломонович заговорил вполголоса:

— Послушайте, девушки… Вы только послушайте — и не перебивайте старого, больного еврея! Я двое суток пылил на кемпере через весь Синай не для того лишь, чтобы заполучить видеоролик. Больше всего меня интересовали две красавицы, две умницы… Вы, Маргарита, и вы, Наталья. И мой интерес касался не столько ваших внешних данных, сколько эрудиции, интеллекта, остроумия. Ведь вы обе — кандидаты наук! — он выдохнул, взяв короткую паузу. — Для чего я всё это говорю? Мы на ЦТ готовим новую программу, будем популяризовать науку! Живо, интересно рассказывать об открытиях, об экспериментах, о загадках и тайнах — и показывать! Вот, например, у нас в задумках — спуститься на дно океана в новом батискафе «Пионер». Покажем мрачный мир глубин, чудовищных рыб, вроде удильщика или большерота, спустимся к «Титанику»… Или даже слетаем в космос! А что? Проведем первого сентября из-зумительный урок — снимем нашу страну из космоса, расскажем о камчатских вулканах, о Байкале, Памире, Кавказе!

Киношники, почуяв любопытные новости, сбредались потихоньку.

— Горячо поддерживаю и одобряю! — подал голос Динавицер. — Люблю «Очевидное-невероятное», но уж больно академичен Капица! Нам бы, простому-то народу, не послушать умные речи, а посмотреть на всякие «мега-сайенс»!

— Ну, да, — неуверенно поддержала его Наташа. — А…

— Наша программа будет называться «Звезда КЭЦ», — затараторил Каплан, — но самое главное для успеха телепроекта не название, а люди! Ведущие программы! И я бы очень хотел, чтобы «Звезду КЭЦ» вели именно вы, Рита, и вы, Наталья!

Красавицы переглянулись, а таланты с поклонниками загомонили вразнобой:

— Правильно! — рубанул Белявский. — Многомиллионную аудиторию Рита с Натой обеспечат!

— Улицы опустеют, — хмыкнул Жигунов, — все рванут к теликам!

Хитроумный Каплан смолк, уступая место деятелям кино, и масляно улыбался.

— Риточка, — журчал Боярский, — ведь вы между съемками не выступаете на театральной сцене, а вас, Наташенька, не шлют в командировки постоянно. Можно же найти хоть немножко времени для прямого эфира?

— Нет-нет! — вознегодовал главред. — Что вы! Всё в записи! Ошибетесь — ничего страшного, сотрем и перезапишем!

— Рит, — улыбка моя вышла какой-то угодливой, но ее не сотрешь, — я тебе уже завидую! В космос полетишь, будешь порхать в невесомости…

— Ладно! — засмеялась черноглазка. — Уговорил! Я согласна! Наташ?

Златовласка взяла Риту за руку.

— Мы согласны!

И все вокруг захлопали, а крепче всех бил в ладоши Каплан — его моложавое лицо сияло, как китайский фонарик.

* * *

Костер мы развели на краю Махтеш Катан, на гребне «кратера». Окольцованное волнистой каменной стеной пространство внизу затянулось синей мглистой дымкой, прикрылось тенью, зато небосклон горел алым, вишневым, малиновым пламенем.

— Мы делали передачу для «Клуба кинопутешественников», — негромко рассказывал Борис Соломонович, ломая сухие ветки и подбрасывая на съедение огню. — Снимали пирамиды, Сфинкса… А сюда подъехали загодя — боялись, что у Суэца задержат. Да нет, ничего так, на израильскую сторону быстро переправились. И… Знаете, я никогда особо не поддерживал Тель-Авив, но вот проехал по Синаю, и вижу, как оживает пустыня. Зачем эти земли нужны были арабам? Они же здесь ни единого деревца не высадили, ни одной скважины не пробурили! Я уж не говорю про опреснители! А Израиль развел тут самое настоящее терраформирование. Да мы с Юрой добрых полчаса ехали через настоящий финиковый лес — с обеих сторон ряды и шеренги молодых пальм! А дороги какие? А кибуцы?

— Э-э, да что там говорить! — молвил своим неповторимым голосом Сенкевич. — Синайский полуостров застыл с ветхозаветных времен — никаких перемен! Власть менялась, вера менялась, а пустыня лежала, как целина невспаханная. Даром, что ли, сюда туркмены зачастили — по обмену опытом!

— Сам недавно из Туркмении, — вставил я словечко. — Пустынь… Жарень…

— А где именно побывали? — с интересом спросил ведущий. — Копетдаг? Кара-Кум?

— Шейтан-Кала, — усмехнулся я. — Рекомендую! Там обрывистое плато отвесно спадает к реке Мургаб, а на высоте метров ста находится единственный вход в подземный город. Десятки залов, колодцев и коридоров вырублено в песчанике еще до нашей эры. Раньше там обитали буддийские монахи…

— А почему такое название? — улыбчиво прищурился Сенкевич. — Отпугивающее? «Крепость дьявола»!

— А там люди пропадают, — охотно ответил я, успокоительно улыбаясь вздрогнувшей Наташе. — И местные, и пришлые. Зайдут побродить по галереям или просто заночевать, а утром — никого. Одного дезертира с собаками искали… Спальник, сапоги, рюкзак, автомат с подсумками — всё разложено по вбитой привычке к орднунгу, а самого беглеца нету! Даже овчарки не унюхали — пропал без следа…

— Любопытненько…

— А вы туда ведущих «Звезды КЭЦ» командируйте! — хихикнул Жигунов.

— Ну, не сразу же, — натужно улыбнулась Талия. — Лучше потом, когда надоедим, а уволить никак!

Сидящие у костра рассмеялись.

— Ага! — воскликнул кандидат исторических наук. — И резолюцию наложить: «Пропадите вы пропадом!»

— Ой, Изя! — забурчала Альбина. — Ну, ты как скажешь…

— А чё?

Рита пришатнулась ко мне, и зашептала на ухо:

— Пошли спать, м-м? А то я соскучилась…

— Я тоже!

И мы тихонько ушли по-английски.

Воскресенье, 13 апреля. Поздний вечер

США, Нью-Мексико, Лос-Аламос

Майкл Браилофф подъехал к «Лабораториуму» в выходной, но морпехи из охраны давно привыкли к чудачествам шефа. Жены у него нет, семьи нет, друзья, даже в ранге собутыльников, тоже отсутствуют — и чем тогда заняться? Вот и прётся «rusky» на работу…

Грохнув дверцей бэушного «форда» — иначе не закроешь — «раски» миновал все три поста, смутно бурча на приветы толстопузых охранников, и заперся в секретном блоке.

Тихо как… Лишь еле слышно попискивает всякая электроника.

Браилов достал из холодильника баночку «колы», и плюхнулся на продавленный диван. Сладкая химозная жижица его раздражала, чертовски хотелось ощутить холодную, влажную тяжесть бокала, полного натурального, первородного кваса…

Кисло поморщившись, Михаил глянул на гамма-ретранслятор, и его редкие морщинки разгладились. Всё же не настолько он тупее выскочки Гарина! Осилил же! Смог!

Лицо Браилова исказилось, перетянутое кривой ухмылкой. Ведь жил же нормально, как все, пока жизнь-паскуда не столкнула его с двойником из «Альфы». И чем больше он подглядывал за «Михой», да подслушивал этого зануду, тем лучше понимал, насколько сам мерзок и затхл. Вот что, что пошло иначе, где и когда⁈ Гены подкачали?

Почему этот гадский «альфа-самец» сам вышел за пределы знания, создав хронокамеру, обретя и славу, и деньги, и всё, что хочешь, а вот его двойник из «Беты» не поднялся выше тупого, бесталанного компилятора?

Допив «колу», Михаил с раздражением смял и отбросил пустую жестянку. Сегодня будет иначе!

Сегодня он сам шагнет дальше всех яйцеголовых — и тех, что в родимой «Бете», и всяких прочих, из сопредельной «Альфы»! Шагнет сразу через две ступеньки!

Рывком поднявшись, Браилов запустил генераторы — низко загудели массивные медные шины, поплыл острый запах озона.

Михаил резко выдохнул, в волнении заходил вокруг колонн отражателей, зажимавших решетчатый модуль гамма-ретранслятора. Резко захохотал, как тот чокнутый профессор из голливудского ужастика — и прервал себя, скрутив нервный смех.

Пентагон исправно выделял миллионы на его проект, открывавший «маленькую зеленую дверь в стене». Только кто сказал дуболомам в погонах, что за нею распахнется бета-пространство?

«Раски» тоненько хихикнул в манере Табаки, наслаждаясь великолепным чувством превосходства.

Что ему делать в «Бете»? Оправдываться перед Шелепиным, надеясь на прощение? Не-ет, товарищи! Он махнет сразу в «Гамму»! Ах, это невозможно? Да что вы говорите⁈

— А вот я смогу! — выдавил Браилов, хихикая и ежась.

Что-то разнервничался он сегодня… Понятно, прямой переход через два локальных барьера подряд! Но тем более ему надлежит быть спокойну, выдержану и всегда готову…

Михаил прыснул и рассмеялся — злое торжество переполнило его. Наконец-то он сравняется с Михой — и превзойдет зазнайку!

Ретранслятор опоясался зелеными огнями, пронесся негромкий гудок.

— Пора! — выдохнул Браилов.

Зябкое чувство неуверенности овладело им, холодный страх облепил душу.

— Пора! — яростно зарычал Михаил, и просеменил к дверям, запирая тяжелые створки наглухо.

Пытаясь успокоиться, он переоделся в походное, и начал следить за рабочими экранами пульта, где переполнялись голубым столбики индикаторов — энергоприемники копили мегаватты.

Браилов откинул голову на валик, релаксируя через «не могу»…

…Никто толком не знает, почему вообще сопредельные пространства схожи, как близнецы. Однако, еще загадочнее причины их отличий. Отчего три одинаковых человечества идут разными путями?

Притягивать сюда бредятину о Гомеостазисе Мироздания недопустимо, как и фантазии Эверетта — не может поведение каких-то, там, людишек влиять на судьбы Вселенной! Капризы народных масс — это настолько мелко и незначительно, что… Хм…

Михаил задумался. С другой стороны, нельзя отвергать эффект наблюдателя. Идет эксперимент, всё нормально, и тут любопытный ученый решает измерить какой-нибудь, там, импульс или степень поляризации. И всё! Микромир реагирует настолько резко, что все расчеты кувырком!

«К черту микро! — отмахнулся Браилов. — Мне макро подавай!»

Да, одна идея, засевшая в нем еще в первые месяцы бытия в «Альфе», нынче доминировала в сознании. Повторить фокус с «попадосом», как Гарин в шутку называл свое перемещение из будущего в прошлое!

Конечно, машины времени под рукой нет, да и не надо. Зато есть «Гамма», девственный мир, о будущем которого столько понарассказал его занудный «двойник», «альфа-версия» Гарина!

СССР в «гамма-пространстве» уже нет, распался, но есть Российская Федерация…

Михаил медленно покачал головой. Пожалуй, нет… Ельцин развалил и Советский Союз, и Россию. И что ему теперь, двадцать лет подряд бодаться с либералами? На фиг, на фиг…

Лучше остаться здесь. В «Гамме» Америкой рулит Клинтон, и почему бы не стать полезным старине Билли?

Браилов замер, следя, как вытягивается голубая полоска крайнего накопителя. Семьдесят процентов… Семьдесят пять…

«Ничего у него не выйдет!»

Между ним и Гариным фундаментальная разность — тот Михаил привлекает к себе людей, влюбляя женщин, дружа с мужчинами, спасая ближних и дальних от смерти, страданий или несправедливости.

А он? А он закоренелый индивидуй, люди ему только мешают…

«Одиночка в пустыне, — криво усмехнулся Браилов. — Скольких я бросил в последнюю пятилетку? Инку… Ленку… Юльку… Дениску… Да и фиг с ними, со всеми… Пассажиру, не отягощенному чемоданами, веселей шагается!»

Вспыхнули три большие зеленые лампы, по блоку пронесся мелодичный звон.

«Готовность раз…»

Сдерживая дыхание, Михаил набрал программу перехода из «Альфы» в «Гамму».

Переброску лучше всего затевать с пространственной компонентой, так, чтобы энергосфера раскрылась не на том же самом месте, а подальности — за городом, где безлюдно, а дорога рядом. Темно, конечно, но скоро взойдет луна…

«Всё у меня продумано!» — самому себе похвастался «попаданец».

География сопредельных пространств идентична, старое шоссе проложено и в «Альфе», и в «Бете», и в «Гамме». Правда, с переносом энергосферы — затык, но нашелся обходной путь.

Время в Сопределье синхронизировано до секунды — все три Земли согласно вращаются вокруг оси, занимают одно и то же место на орбите, неспешно оборачиваясь вокруг Солнца…

Стоит только чуть-чуть сбить настройку, и планета «уйдет из-под ног», а точка выхода окажется за десятки километров от точки входа. Перестав дышать, Браилов сместил временную компоненту ровно на одну секунду.

Отмерев, он подхватил рюкзак, и бросился к гамма-ретранслятору. Минутная готовность!

Забраться в «клетку», присесть на корточки, ухватиться за поручни, крепко зажмурить глаза…

В сознании всплыл кадр из «Терминатора» — отмерцала энергосфера, и голый Шварценеггер медленно разгибается…

«Ну, как-нибудь обойдемся без стриптиза…»

Вспышка пробилась сквозь сомкнутые веки. Михаила будто закружило в горячем вихре — и бысть тьма.

* * *

Энергетическая сфера лопнула бесшумно, как мыльный пузырь. Браилов мягко приземлился на песок, и распрямился, вставая.

— С прибытием, попаданец! — хрипло поздравил он себя.

Порывами дул ветер, уж больно свежий для пустынных мест.

«Темно как… Наверное, месяц за тучкой…»

Михаил поднял голову. Ясную ночную черноту усыпали звезды, а вот луны не было. Зато через весь небосвод, от края до края, тянулась ровная белесая полоса.

Это не могло быть облаком, уж больно идеален обрез, а вдоль всей колоссальной, слабо опалесцирующей небесной ленты, зоркий глаз замечал массу равнобежных черт, похожих на канавки у грампластинки.

«Как кольца Сатурна…» — мелькнуло в голове.

Дохнуло холодом, ветер донес колючую влагу, и на пустыню обрушился дождь. Засверкали молнии, их вздрагивающий синий накал высветил в отдалении гигантские купола, то крутые, то пологие, простроченные вдоль и поперек тускло желтеющими окнами.

— Это не «Гамма»! — сипло выдавил Браилов.

Ревущий ветер ударил, бросая человека на колени. В лицо вколачивались крупные капли, словно пули на излете, острые камешки царапали щеки.

Михаил, задыхаясь, отплевываясь, развернулся на четвереньках, становясь спиною к бешеному, ураганному напору, и стихия тут же завернула и куртку, и футболку, жаля песчинками согбенную спину.

— Где я? — заскулил «попаданец», но буря разметала слабый голос.

С шипеньем ударила молния, сотрясая землю громовыми раскатами. В ослепительном бледно-фиолетовом сиянии Браилов заметил странную шестиногую ящерицу, величиной с собаку, отсвечивавшую влажной блестящей шкурой, однако сил пугаться или поражаться не было.

Дрожа и всхлипывая, он приник к мокрому песку, вжимая горящее лицо в сложенные руки.

«Доколе… — тяжко ворочалось в мыслях. — Доколе…»

Хляби иссякли, и ветер стих. На щеку упала морозящая снежинка. Михаил беспокойно заворочался, встал на карачки, поднялся с колен. Стряхивая с себя приставший песок и снежные хлопья, заковылял, шатаясь, к куполам.

— Хотите, чтобы я сдох? — выталкивал он, колотясь от холода. — А фиг вам! Сами сдохните! А я буду, буду жить!

Глава 12

Понедельник, 14 апреля. Утро

Израиль, Офира

— Красота-то какая! — очарованно вздохнула Рита. — Лепота!

Ласковый ветер играл с ее волосами, шаловливо заплетая пряди, и девушка щурилась.

— В Гоа пляжи поширше, — выразился разморенный солнцем Виторган, — но здесь они куда чище!

— Таки да! — ухмыльнулся Изя, игнорируя свирепый взгляд Али.

— И не душно, — поддакнул Громадский. — Больше не с баней схоже, а с сауной!

«Посмотрите налево, — крутилась в голове заученная скороговорка гида, — посмотрите направо…»

А, куда ни глянь — красотень!

Киношники стройными рядами прогуливались по аллее, обсаженной финиковыми пальмами. Между лохматыми стволами желтели пляжи, где вялились на солнце сотни тел, стройных или не в меру упитанных, загорелых или смуглых от рожденья.

У пляжа взгляд спотыкался о цветастые зонты, пока не вырывался на сверкающий простор моря, неправдоподобно синего и прозрачного — купальщики, чудилось, плыли в воздухе, отбрасывая тени на песчаное дно.

Правда, безбрежная даль запиралась смутным силуэтом острова Тиран, но сознание ничуть не огорчалось близостью горизонта, ему и пролива хватало.

— А давайте с аквалангами поныряем! — загорелась «Алиса». — Видели, на фото? Там таки-ие роскошные кораллы под водой! Рыбки всякие!

— Акулы… Мурены… Барракуды… — скучно перечислил Дима, пряча коварную усмешку.

— А мы осторожно!

— Я уже спрашивала, интересовалась, — заговорила Самохина с обычной спокойной уверенностью красивой женщины. — Здесь дают напрокат и акваланги, и гидрокостюмы. А учить нас, и следить, чтобы никого не скушали, будут специальные инструкторы.

— Пуркуа па? — ухмыльнулся Боярский по-мушкетерски. — Почему бы не попробовать?

Актер шел, расстегнув рубашку — и втягивая живот.

— Я только в детстве с трубкой плавал, — припомнил Белявский, светлея, — в маске, в ластах… Восторгу было-о…

— Решено! — подвела черту Инна. — Идем на дно!

Вся наша дружная компания весело рассмеялась, а Рита на ходу прижалась ко мне, дотягиваясь губами до уха:

— А помнишь, ты рассказывал, как отдыхал где-то здесь в будущем? Похоже?

— Да куда там! — фыркнул я, вспоминая Шарм-эш-Шейх и назойливых арабов, наперебой предлагавших «special price for you». — В настоящем гораздо лучше.

Сощурившись, я осмотрелся. Белые здания уступами спускались к морю, «перешагивая» обрыв. За набережной, застроенной отелями, шуршал и шелестел проспект Моше Даяна, где сыто урчали огромные туристские автобусы. У далекого пирса белел гигантский многопалубный лайнер «Михаил Светлов», возвышаясь над целой флотилией катеров и яхт. Жаркий ветер пустыни путался в перистых листьях пальм, и совершенно сникал под дуновениями бриза. Хорошо!

Народу хватало, хотя вода прогрелась всего до двадцати трех — маловато для капризных отдыхающих. Мне даже пришло в голову, что израильтяне, массово съезжаясь в Офиру и Хургаду, как бы доказывали арабам и всему миру свое право владеть Синаем.

За тридцать лет «оккупации» полуострова израильтяне переворошили, перелопатили этот край, позабытый-позаброшенный со времен Моисея.

Основывались кибуцы, возводились заводы, прокладывались дороги; советский «Главпромстрой» отгрохал АЭС «Маор» в районе Ямита, да и сам «город развития» разросся, став третьим глубоководным портом Израиля.

Мы сами всё это видели — от Эйлата до Офиры киноэкспедиция ехала по широкому фривею, за обочинами которого строились маленькие уютные поселки — на фоне аккуратных белых домов громоздилась пышная глянцевая зелень, попиравшая ветхозаветную сушь. А египтяне пускай утешаются Сектором Газа…

В кармане просторной рубашки завибрировал радиофон, и я выцепил надоедливое устройство. Звонили из НИИВ.

— Алё? — настороженно обронил я. — Володя, ты?

— Так точно, шеф! — с готовностью откликнулся Киврин. — Тут такое дело… В общем, вчера ночью меня разбудил Почкин — Ромка сейчас опять на лунной базе. Он как раз тестировал УМП — двадцать четвертый радиус уложили давеча… Ну, вот. Короче, наблюдалось явление типа «переход»…

— В «Бету»?

— Ха! Если бы! В «Дельту»!

— Ни хрена себе… — я даже растерялся. — Подожди… Из «Беты» в «Дельту»?

— Шеф, — в голосе зама звучала ехидца, — ты так привязан к «Бете»… Нет, шеф, от нас! Из «Альфы» напрямую в «Дельту»! Случилось сие в воскресенье вечером. Ромка и локацию вычислил — это в Лос-Аламосе постарались!

— Браилов? — в моем тоне лязгнул металл.

— Больше некому, шеф, — серьезно сказал Киврин. — Разведка подтвердила. Поздно вечером Браилов заперся в этом своем «Лабораториуме», а потом везде погас свет — и в научном центре, и по всему округу. Подстанция не выдержала…

— Стоп-стоп-стоп! — я отошел в сторонку, ближе к зеленым опахалам пальм. — С каких это пор тебе разведка докладывает?

— О-о! — довольно взвыл Володька. — Шеф, тут такая суета! В общем… Что, Мариночка? — Голос зама зазвучал глуше, и снова озвончел. — Так, начохр делает большие красивые глаза… В общем, ждем тебя, встретим с цветами! Всё понимаю, шеф, но звонили с самого-самого верха. Завтра тебе назначена аудиенция на объекте «Высота»! Понимэ?

— Понимэ, — буркнул я, лихорадочно перебирая варианты.

— Успеешь, шеф? — в голосе Киврина пробилось участие.

— Да куда ж я денусь…

Рита огорченно надувала губки, Наташа понимающе улыбалась, чуя мой настрой, а мне оставалось лишь длинно воздыхать.

«Поплавал с аквалангом, называется, полюбовался коралловыми рифами…»

Тот же день, позже

Щелково-40, проспект Козырева

Переплатив вдвое обычного, я долетел до Москвы на «Ту-144». Поднявшись в небо над «Бен-Гурионом», опустился на землю в Шереметьево полутора часами позже. Дорога до Тель-Авива больше времени отняла.

В вагоне монорельса я так и не отошел от быстроты преодоления пространства, и на перрон «сороковника» выбрался малость одуревшим. Общий негатив дополнялся моим легкомысленным прикидом — выгоревшие шорты и рубашка-гуаябера плохо сочетались с зябкими ветрами средней полосы.

На меня оборачивались, удивляясь закалке или завидуя бронзовому загару. А вот пройтись пешком, чтобы хоть как-то привести себя в норму, мне не дали — служебная «Волга» уже ждала на привокзальной площади. За рулем сидел Вайткус.

— Етта… — осклабился он. — Ни минуты покоя, да?

— Да вообще! — пожаловался я, плюхаясь на переднее сиденье. — Сплошные стрессы!

— Сочувствую! — хохотнул Ромуальдыч, трогаясь.

— Ладно, чего уж там… — мой вздох вышел вполне натуральным. — Что выяснили хоть?

Лицо техдиректора построжело.

— Браилов оказался куда опаснее, чем мы полагали. Помнишь, ты как-то делал расчеты гамма-ретранслятора?

— М-м… — затруднился я. — А, ну да, был такой факт в моей биографии.

— Так вот, эти расчеты исчезли. Зато наш человек в Лос-Аламосе сумел снять характеристики тамошней установки, когда ее гоняли в тестовом режиме… И, знаешь, что самое интересное? В секретном проекте указан бета-ретранслятор, а в реале Браилов запустил совсем иное оборудование — для перемещения в «Гамму»! Причем, гамма-ретранслятор — одноразовый, как космическая ракета. Там от него один корпус остался, да и тот выгорел, как отстрелянная гильза!

— Вот значит, как… — затянул я, соображая. — Получается, мой хренов двойник собирал ретранслятор для себя, любимого. В «Альфе» ему оставаться опасно, в «Бете» — тем более, и он решил бежать в «Гамму»… Чего для?

— Чтобы заменить тебя! — резко ответил мой визави, выезжая на проспект. — Ты-то человек простодушный, наверняка многое этому «Физику» открыл… Я имею в виду — из того будущего, что тебе памятно!

— Думаете, Браилов решил изобразить предиктора? — нахмурился я.

— А что бы ему помешало? — пожал могутными плечами Ромуальдыч.

— Ну, да… — промямлил я, ежась. — Память у него не хуже моей — он ничего не забывает. Хотя… Не так уж и много Браилов узнал… Впрочем, хватило бы «послезнания» всего о двух-трех узловых событиях, а про остальное и наврать можно.

— Во-во… — пробурчал водитель. Покосился на меня, и хищно улыбнулся: — Та нэ журысь, хлопэць! Перемудрил Браилов, аж в «Дельту» угодил! — он невесело хмыкнул. — Рома от восторга по потолку бегает. Раньше-то про «Дельту» мы вообще ничего не знали, а тут — «переход»! Инфы привалило-о… Ну, сам увидишь. Я одним глазком глянул, да так и вылупил! Представляешь, у Браилова десинхронизация установлена — всего одна секунда! По идее, он должен был оказаться за пределами Лос-Аламоса, где-то между Морой и Санта-Фе, а переместился аж в Калифорнию! Под Лос-Анджелес!

— Не хреново девки пляшут, — медленно выговорил я, — по четыре сразу в ряд…

— Борис-Семёныча вспомнил? — ухмыльнулся Ромуальдыч. — Завтра увидитесь, товарищ Гарин!

— А побыстрее можно, товарищ Вайткус? — раскапризничался я.

Хохотнув, техдиректор прибавил газку, и «Волга» рванула к зданию НИИВ, блещущему стеклами в точке перспективы.

Там же, позже

Съездить домой переодеться у меня не вышло. Пока со всеми переговорил, пока по отделам прошелся, уже пять часов — заседать пора на совещании. Никакой солидности.

За время моего отсутствия директорский кабинет стал немного чужим. Везде царил идеальный порядок, мне, в общем-то, не свойственный — наверное, Аллочка, исполнявшая обязанности секретарши, наводила чистоту и блеск.

Первым делом я распахнул окно, впустив свежий воздух. Хулиганистый сквозняк мигом разворошил аккуратные стопочки бумаг, колыхая тюль и даже бахрому переходящего красного знамени в углу.

— Рассаживайтесь, товарищи! — поежившись, я прикрыл раму, оставив открытой форточку. — Борис Борисович, надеюсь, не помешал вам в трудах?

— Да уж какие там труды… — забурчал Кудряшов, мостясь на диване. — Спасибо, что вызвали, а то устал уже отдыхать. Обдышался я сладким воздухом Земли! На Луну хочу, на работу!

Вайткус понимающе хмыкнул, приседая рядом. Киврин с Корнеевым удовольствовались стульями.

— Борис Борисович, вам слово! — я уселся, облокотившись на стол. Столешница тут же куснула предплечья холодной полировкой, и мне пришлось убрать голые руки на колени.

Кудряшов задумчиво покивал.

— Отдельное спасибо за допуск, — ворчливо поблагодарил он, теребя исписанный листок. — Исходя из полученной информации, могу сказать одно — планета Земля в дельта-пространстве иная, чем в остальном Сопределье. И причина тому одна — в «Дельте» нет Луны! Именно Луна, обращаясь вокруг Земли, стабилизирует наклон ее оси, а это, в свою очередь, гарантирует постоянство смены времен года, постоянство климатических условий… Мы тут с Федором Дмитриевичем посчитали немного — мы с ним оба в Звездном, на курсах селенологов, второй день уже… М-м… — Бур Бурыч расправил листок. — В общем, смотрите, что получается. Если бы география Земли в «Дельте» соответствовала той, что присуща нашему миру, то Браилов никак не смог бы оказаться в предместьях Лос-Анджелеса. Что такое секунда десинхронизации? Земля во всех мирах вращается вокруг оси, вокруг Солнца, вокруг центра Галактики, и за секунду, если суммировать все ее множественные движения, она сместится приблизительно на сорок-пятьдесят километров. И вдруг — Калифорния! Как так? А всё из-за Луны! Вернее, из-за ее отсутствия. Дело в том, что наш естественный спутник устраивает не только приливы в Мировом океане, он и земную кору мнёт, вздыбливая на полметра. Иными словами, повышает тектоническую активность Земли. А вот без Луны приливная сила резко уменьшается! Как одно из следствий этого, в дельта-пространстве резко упала интенсивность дрейфа континентальных плит — Северная Америка медленнее расходилась с Европой, а Южная Америка — с Африкой. Проще говоря, Калифорния в «Дельте» ушла на запад не так далеко, как в «Альфе», «Бете» или «Гамме», и Атлантический океан там гораздо уже нашего…

— Так там что, — затруднился Корнеев, — вообще Луны не было?

— Была, молодой человек, была! — пропел Бур Бурыч. — По нашим грубым прикидкам, Луны в дельте-пространстве не стало приблизительно семьдесят-восемьдесят миллионов лет назад! Разумеется, мы с Федором Дмитриевичем мигом вдохновились, измыслив следующую гипотезу. По нашему мнению, во всех четырех известных нам мирах Сопределья «всё шло штатно» вплоть до того момента, когда на Луне произошел колоссальный импакт — с нею столкнулся плутониево-урановый планетоид. Но! У нас, как и в «Бете» с «Гаммой», он ударил по Луне вскользь, и по догоняющей траектории. При этом очень небольшая его часть подверглась имплозии в зоне контакта. Цепная реакция началась — и тут же затухла. Нормального обжатия не вышло, и продукты распада трансуранидов, вместе с мегатоннами испарившихся пород, разметало на тысячи километров. Дальше всё это фонящее добро осело, на столетия превратив поверхность Луны в радиоактивный ад. А вот в «Дельте»… Мы предполагаем, что там планетоид шел «встречным курсом», и удар вышел центральным. Удар атомной бомбой диаметром, как минимум, в пару сотен километров! Да ядерного распада даже малой части планетоида хватило бы, чтоб разнести Луну на кусочки, и — вуаля! Полагаем, лунные обломки и пыль растянулись вокруг тамошней Земли кольцом, постепенно выпадая на ее поверхность метеоритными дождями.

— Грандиозно… — впечатленно пробормотал Корнеев. — А жизнь-то хоть сохранилась? Как думаете?

— С гарантией! — фыркнул Бур Бурыч. — Жизнь — штука цепкая. Вот, не образуйся Луна в «Дельте» вообще, то биогенез на той Земле был бы маловероятен. Судите сами. Сейчас, если верить наблюдениям УМП, наклон оси у дельта-Земли нулевой. То есть никаких вёсен и осеней! В приполярных районах вечная ночь и минус восемьдесят, а в широкой зоне по экватору — пустыни и плюс семьдесят в тени. Пекло! Там, где у нас Бразилия и амазонская сельва, в «Дельте» — выжженная солнцем пустыня. Такая же безрадостная картина в Африке — от Конго до Занзибара сплошные пески. Зато на севере, там, где у нас Сахара, в «Дельте» стелются саванны. Однако такое положение сохраняется только сейчас! Если оно длится три-четыре миллиона лет, то этого хватило бы эволюции, чтобы на просторах «Дельты» завелся хомо сапиенс. Но в том-то и дело, что тамошняя Земля без Луны-компаньонки может и набок лечь, как Уран, или вообще перевернуться, как Венера! При наклоне оси в девяносто градусов, полюса Земли указывали бы прямо на Солнце. По сути, одно полушарие на шесть месяцев погружалось бы в морозную тьму, другое попадало бы в режим длительного зноя, а экватор покрылся бы льдом! Даже наклон в половину прямого угла создал бы большие проблемы. Скажем, в Ленинграде настали бы тропики. Жаркий пояс непосредственно примыкал бы к холодному, а умеренного не существовало бы вовсе. В Москве и Харькове весь июнь царил бы непрерывный, беззакатный день, зато зимой целые декады длилась бы ночь… И я более чем уверен, что в истории дельта-мира существовали длительные периоды, когда земная ось заваливалась и на сорок пять, и на все девяносто градусов. Однако это мое личное мнение! Вполне возможно, что разумная жизнь в «Дельте» все же возникла и существует до сих пор.

Наступила тишина. Все молчали, как будто обдумывая судьбы «Дальнего Сопределья».

— Шеф, — поднял руку Киврин, — а можно начальство покритиковать?

— Попробуй только! — ухмыльнулся я.

— А вот те твои расчеты… — прижмурился наглый подчиненный. — По гамма-ретранслятору…

— Володь, — мягко сказал директор института, — за те расчеты мне втык полагается — я же их не сдал в первый отдел. Вот Браилов и воспользовался нарушением трудовой дисциплины. Да только… — мои губы растянулись в недоброй усмешке. — Понимаешь, там в формулы затесалась одна ма-аленькая ошибочка. М-м… Ну, в общем, ретранслятор спонтанно занижал бы пространственную проницаемость!

— Здорово, — серьезно сказал зам.

— Ага, — криво усмехнулся я. — Можно сказать, моей бета-версии здорово повезло, что его закинуло в «Дельту», а не в какую-нибудь «Каппу» или «Сигму» с иными физическими свойствами!

— Да-а… — мечтательно протянул Корнеев. — Если бы, скажем, масса электрона превышала бы разность масс протона и нейтрона, то и химия была бы иная. В ней отсутствовал бы водород, ergo, и звезды бы не горели! И жизнь — йок!

— Етта! — решительно сказал Вайткус. — Давайте лучше обмозгуем, о чем Мише докладывать Романову!

— Давайте, — милостиво согласился я, вставая и захлопывая форточку. Апрель апрелю рознь…

Вечер того же дня

Щелково-40, улица Колмогорова

Домой я проник незамеченным. Лишь Коша восторженно мурчал, путаясь у меня в ногах. И поди разбери, отчего так зверек возбудился! То ли действительно радуется возвращению хозяина, то ли предвкушает скорое угощение…

Прокравшись к себе, я быстренько переоделся, слушая далекие голоса дочерей — девчонки язвили в меру, вполне дружелюбно болтая.

— А ты сразу замуж выскочишь? — невинно интересовалась Лея. — За Антона своего?

— Ну, во-первых, Антон не мой, — малость надменно рассудила Юля. — А во-вторых… Мала ишшо.

— Ой-ёй-ёй! — затянула младшенькая с показным пренебрежением. — Между прочим, Юлечка, если у тебя груди пятого размера, то это еще не показатель взрослости!

— Между прочим, Леечка, — с удовольствием аргументировала старшенькая, — это папин любимый размер!

— А тебе бюстгальтер великоват! — парировала уязвленная Лея. — Бе-бе-бе!

— Подумаешь! На чуть-чуть совсем…

— Ага, на чуть-чуть! Полпятого!

Заулыбавшись, я вошел в Юлину комнату. Брюнетка, хмуря брови, перебирала тетради, а блондинка сидела на кровати и болтала ногами.

«Как же я по ним соскучился, — мелькнуло в голове. — И когда только успел?..»

— Привет, девчонки! — молвил вслух, а внутри все сжималось, и в животе порхали розовые бабочки.

— Папка! — заверещала Лея, взлетая с койки, но Юля была ближе ко мне.

— Папусечка!

Я еле удержал пылкое юное создание, ласково воркуя:

— Юлька, маленькая моя…

— Папусечка…

— А я какая? — вопила младшая, тиская меня. — Большая, что ли?

— Вы обе для меня маленькие. И ваши мамы — тоже.

— Юльке везет — она школу кончает! А мне еще столько учиться!

— Радуйся, балда!

— Сама балда!

— Знаешь, как мне страшно?

— Страшно⁈ — изумилась Лея. — Да чего тебе бояться?

— Ты не понимаешь… — вздохнула Юля, положив голову мне на плечо. — Я десять лет ходила в школу, не задумываясь ни о чем, до того все было просто и понятно. Нас учили, за нас решали… А теперь надо всё самой. И решать, и думать. Никто же не скажет Антону, как ему быть. Только я. Сама…

Чмокнув девушку в щечку, я тихонько спросил:

— И что надумала?

Юлины ресницы задрожали, и опустились.

— Я знаю, когда мама… Ну, когда она в первый раз… Но у нее был ты! М-м… Даже больше… Путано говорю, да?

— Юль, — мягко сказал я, — нормально ты говоришь.

— Просто… — дочь заторопилась, спеша высказать то, что мучало ее, словно желая сравнить с неким каноном истины, и убедиться, что суждения хоть в чем-то верны. — Просто… Понимаешь, папусечка, мама в тот ваш выпускной вечер хотела не только… тебя самого, она хотела быть с тобой! Всегда, всю свою жизнь! Маме было мало близости, она думала про отношения. Вот… — Юля запнулась. — Антон мне нравится, он сильный и умный. Я ему, в общем, доверяю, уважаю даже, но… Строить с ним отношения не хочу. Пока. Вообще, ни с кем не хочу! Рано! Быть может, лет через пять… Через десять лет…

Выговорившись, девушка уткнулась мне лицом в шею, я даже ощутил, как она часто моргает. Моя ладонь нежно погладила тяжелые, густые — мамины! — черные волосы.

— Нет, я не плачу… — невнятно отозвалась Юля, опаляя дыханием. Зато притихшая Лея, тискаясь ко мне сбоку, шмыгнула носом. — Папусечка, ты только маме не говори ничего, ладно?

— Ладно, Юлиус.

— Лея…

— Когда это я ябедничала? — с обидой пробурчала младшенькая.

— Ну, извини.

— Да ладно…

— Просто… Знаешь, папусечка… Наверное, я переживаю из-за того, что… Вот, откладываю, откладываю на потом, вся такая рассудительная! А вдруг я сейчас, вот в это самое лето, упущу нечто такое, что потом не сбудется, и никогда уже не повторится?

— Юля, — серьезно сказал я. — Рассудительность ничем не хуже легкомыслия или обычной глупости — обдумывать жизнь и нужно, и важно. Ты только не спеши жить — всё наступит в свой черёд. В любом случае, счастье не запланируешь!

— Ладно! — легко рассмеялась девушка. — Дождусь!

— Юль, ты когда влюбишься, познакомь меня со своим… этим… увлечением! — деловито заговорила Лея. — Я тебе сразу скажу, козел он или нет!

— Договорились!

И вся наша троица крепко обнялась.

* * *

За девчонками присматривала «баба Лида». Чуть позже моего явления народу ее подвез Филипп Георгиевич — ее и две огромные сумищи, набитые съестным. Надо же кормить «внучечек»! То-то было радости, когда голодных оказалось трое…

Мамуля на радостях и борщ сварила, и жаркое приготовила, и пирог с яблоками испекла.

Уже стемнело, когда я развел «чайную церемонию». Юлька угостилась ма-аленьким кусочком шарлотки, как и ее бабушка — обе фигуру берегли. Лея, правда, огорчилась, но таки проявила солидарность, со вздохом отложив изрядный ломоть: «Красота требует жертв… Да, папочка?»

Короче, почти всё произведение кулинарного искусства досталось мне одному. Я не возмущался…

Мама наскоро сложила грязные тарелки в посудомойку, и подсела ко мне за стол.

— Как ты?

Этот вопрос содержал в себе всё сразу, и мой ответ тоже прозвучал универсальным образом:

— Нормально.

— Знаешь, сына… — мама заколебалась, раздумывая, стоит ли продолжать. — Ты еще совсем маленький был, а Насте месяца три исполнилось, когда… Ну, в общем, твой папа встретил другую женщину.

— Ах, вон оно что… — затянул я. В моей памяти разом всколыхнулись былые житейские непонятки. Отчего, например, папа интересовался, не изменял ли я Рите.

Мамуля покраснела, нервно переплетая пальцы.

— Мишенька, ты только не думай, что я хочу плохого наговорить, очернить как бы… Нет! Ну, было и было. Прошло. Конечно, я переживала, и плакала, и… Всякое случалось. А уж какой я скандал закатила… И, понимаешь, все очень сложно выходило. Ведь та женщина… Она же по-настоящему любила твоего папу! Надей ее звали. Петя вернулся ко мне, на коленях просил прощения… Ах, эти душераздирающие сцены! И я… Я простила его. О, у нас даже случился настоящий медовый месяц! А вот Надя ушла с работы в НИИ, продала дом и уехала… Я почему вспомнила тот случай… Сына, поверь, я нисколько не осуждаю тебя за то, что живешь с тремя женщинами… Они же любят тебя!

— Я их тоже люблю, мам, — моя улыбка вышла в меру смущенной.

— Тем более! Знаешь, как я переживала, когда ты поселил у себя Наташу с Инной! Я тогда, помню, уговаривала себя, что вот, мол, Юле ты нужен, но и Васятке тоже, и Леечке… Ведь дети не должны страдать без отца! И далеко не сразу во мне закрепилась мысль: а почему же их мамы должны страдать без любимого? Ну, что делать, если жизнь сложилась не так, как мечталось? Если табу лишают счастья? Вот, все ведут статистику, подсчитывают число браков и разводов. А сколько мужчин мечется между женами и любовницами, между двумя семьями? А сколько одиноких женщин живут с женатыми, надеясь, что те разведутся — и уйдут к ним?

Я слушал маму — и пристально глядел на нее, высматривая следы старения на лице, на шее, в зоне декольте. Моей родной женщине скоро шестьдесят, но выглядела она на сорок пять. Это странно успокаивало меня.

— И я очень рада, — вздохнула «баба Лида», — что у вас все получилось. Ты, Мишенька, смог «обнулить» грех!

— Мам, без Риты ничего бы у нас не вышло.

— Ну, да, конечно! — мама часто закивала. — Я же не зря вспоминала Надю. Смогла бы я, как Рита, понять, смирить гордыню, укротить ревность? — она покачала головой. — Нет, куда мне… Знаешь, я уже третий день подряд твержу себе, что надо стать поласковей к Риточке. Вот, как вернется, так и приеду — подлизываться!

Мы тихонько засмеялись, словно заключив тайный пакт. Со второго этажа долетало девичье хихиканье, на уютном кухонном диванчике мурлыкал Коша, часы в гостиной пробили девять раз.

Хорошо…

Вторник, 15 апреля. День

Москва, Кремль

Томительное ожидание не затянулось — президент СССР принял меня, как только отпустил распаренное руководство регионов Сибири. Видать, выволочку им устроил знатную — морды красные у всех, будто в бане засиделись.

Лощеный помощник, ступая бесшумно, благоухая дорогим одеколоном, зазвал меня в кабинет и тихонько прикрыл дверь за собой. Я с любопытством огляделся. Объект «Высота»…

Ни Андропов, ни Романов ничего не меняли в бывшем брежневском кабинете — даже знаменитые «рогатые» часы по-прежнему тикали на столе. За окнами зеленела крыша Арсенала, ракетировала ввысь Троицкая башня, выше всех задирая красную звезду.

Президент СССР сидел за столом, повесив пиджак на спинку кресла, и просматривал важные документы.

— Здравствуйте, Григорий Васильевич, — вежливо поздоровался я.

— Здравствуйте, здравствуйте… — пропел президент, оборачиваясь. — Присаживайтесь, Михаил Петрович! Вы уж извините, что сорвал вас с места, но уж больно хотелось узнать всё из первых рук!

Я сел и рассказал — о Браилове, о «Дельте», обо всём. Романов до того заинтересовался, что даже бумаги отложил.

— Ага… — откинувшись в кресле, он сцепил ладони, перебирая нервными пальцами. — Вот, значит, как… То есть американцы окончательно утратили лидерство во всех этих пространственно-временных делах?

— Ну-у… — затянул я. — Ручаться не стану, Григорий Васильевич. Умные головы в Штатах не перевелись, но преобразователи пространства или хронокамеры — это всё объекты «мега-сайенс», а они стоят очень дорого, на коленке их не соберешь. Тем более что Синти по-хорошему занялась внутренними проблемами Америки, и ей не до чужих миров.

— Как вы ее, по-свойски! — рассмеялся президент. — Короче говоря, можно, как в «Правде» выражаются, с удовлетворением отметить, что США отстали, и машины времени нам не грозят. Так?

— Так, — кивнул я, и тут же подпустил улыбочку: — Пока.

Хохотнув, Романов развел руками.

— Тогда у меня всё! Спасибо, Михаил Петрович, было очень интересно. Прямо, как в фантастической повести!

— Григорий Васильевич, — деланно вздохнул я, — а вот у меня еще один фантастический сюжет нарисовался…

И выложил на стол обломок ивернитового цилиндрика с напылением индия на срезе.

— В Туркмении нами обнаружена зона палеоконтакта. Пришельцы побывали там семьдесят миллионов лет тому назад, но кое-какие следы остались…

Я сжато посвятил президента в события — и давние, и давешние.

— Невероятно… — медленно выговорил Романов. Осторожно повертев в пальцах серый кристалл, он вернул его мне и коротко спросил: — Выводы есть?

— Предварительные, Григорий Васильевич. Самым интересным артефактом сейчас занимаются в институте. Это гиперболоид, кое-где покрытый остатками зеркала, нанесенным в два слоя. А самое замечательное в том, что эти зеркальные пятнышки отражают и луч лазера, и пучок гамма-квантов.

— «Абсолютный отражатель»… — пробормотал президент, и прямо глянул мне в глаза. — Займитесь этим обязательно, Михаил Петрович! Деньги мы выделим.

— Уже, — кивнул я, — уже занялся. И… Прошу вашего содействия, Григорий Васильевич. Загвоздка в том, что зону палеоконтакта обнаружил Мстислав Ивернев, отец моей подруги, еще двадцать восемь лет назад. Обнаружил — и пропал без вести. Считается почти доказанным, что Мстислав Максимилианович переместился в «Бету»… М-м… Нам бы убедиться в этом, но нужно ваше личное разрешение. Надеюсь, что и Шелепин не откажет — расставались мы с ним вполне по-дружески… А Ивернев наверняка что-то знает! К тому же…

— … Ваша подруга встретится с папой, — понятливо улыбнулся Романов. — Эх, Михаил Петрович… Я отношусь к вам по-особому еще с тех пор, когда вы учились в школе — и помогли моей дочери. Наташа, помню, с таким восторгом рассказывала о вас! Вот и я, как та золотая рыбка: «Не печальтесь, ступайте себе с богом. Будет вам командировка в „Бету“!»

Глава 13

Среда, 16 апреля. День

Москва, Ленинский проспект

Я не стал занимать оплывшую позу Ждуна, карауля высочайшее позволение на допуск в «Бету», а решил заняться делом. Поднаторев в минералогии, задумал вырастить «серые кристаллы», чтобы вволю исследовать эффект психодинамической ИК-флуоресценции.

Профессор Багдасаров из Института кристаллографии встретил меня, как родного, ведь «Михаила Петровича» рекомендовал сам великий и ужасный Дэ Пэ!

— Вай, как не помочь, уважаемый⁈ — Кавказское гостеприимство не изменяло ученому. — Поможем!

Выражение глаз Хачика Сааковича менялось, как узоры в калейдоскопе, и я следил не за его взглядом, а за бликом на тонкой золотой оправе сильных очков. Капля солнечного света елозила по дужке, то разгораясь, то затухая.

— Поможем! — бубнил Багдасаров, резво шествуя длинным коридором. — Вай, а как же?

Заведя «блатного» в лабораторию, где глыбилась ростовая установка «Сапфир», профессор вскинул руки в страстном жесте.

— Смотрите, уважаемый! Наша гордость и краса! Вот кристаллизационная камера. Зона нагрева изолирована многослойными наборными экранами из листового молибдена, вакуумной керамикой… Всё надежно, уважаемый! Вот тут регулируются контуры водяного охлаждения, а тут — напряжение нагревателя из вольфрамовых прутков. Скажу, не хвалясь, уважаемый — наша установка идеально подходит для выращивания крупноразмерных монокристаллов иттрий-алюминиевого граната! Наш метод прост: вот в такой вот контейнер в форме лодочки загружаем затравку, расплавляем ее и закристаллизовываем… Да, еще один момент, уважаемый… — Багдасаров пригнулся. — Тут — видите, да? — смотровое окно. Вай, будьте осторожны, глядите на кристалл только через фильтр, берегите глаза!

С чувством растолковав суть горизонтально направленной кристаллизации, Хачик Саакович удалился, оставив мне всю лабораторию на поток и разграбление…

Суббота, 19 апреля. Утро

Москва, Ленинский проспект

За пару дней, проведенных в институте, я стал узнавать сотрудников лаборатории, а они здоровались с «новеньким», плохо понимая, кого видят перед собой — командированного или аспиранта.

С утра до вечера мэнээсы гоняли оборудование — гудели трансформаторы, выла вентиляция, струя запахи пережженного грунта и каленого металла.

Человек я памятливый, и с пятой попытки испёк-таки огромный, в пару килограммов, «серый камень» ювелирного качества. Алмазной пилой напилил несколько кристаллов, очень похожих на иверниты из Наташкиной подвески, но… Не то!

Натянув на руку войлочную варежку, выдал слабый посыл. «Серый камешек» лежал на ладони плоско и мертво, как речная галька. Я поднапрягся… Бесполезно! Ни следа инфракрасного излучения.

Дошло до того, что я, стыдясь глупости своей, снял рукавицу, боязливо положил серый кристалл на голые пальцы… Без толку.

То, что я синтезировал, выглядело, как ивернит, но не было им.

С кристаллом, на пробу выращенным методом Чохральского из иридиевого тигля — та же история. А вот иверниты из намыва, добытые Дворским, светились от души, и грели руку сквозь войлок!

Раздраженный, я покинул институт вместе с оголодавшими младшими научными сотрудниками. Организованной толпой они завалились в близкую столовую, ну и я, задумчивый и скучный, тоже загремел подносом, взыскуя первого, второго и чая с пирожком.

Мне вспомнилось, как мы с Вайткусом лепили когда-то иттриево-бариевые «таблетки». Тоже, ведь, первый блин к сковородке прилип, но с ивернитом немного другая история — по сути, я занимался в чистом виде реверсивным инжинирингом, пытаясь по готовому образцу «серого кристалла» восстановить технологию его изготовления, причём, технологию пришельцев из космоса. Вполне возможно, что расы негуманоидной, с откровенно нечеловеческой логикой… Впрочем, так только интересней!

Горшочек, залепленный румяным тестом, испустил пар и незабвенный пельменный дух. Меня тут же посетила здравая мысль — отодвинуть проблему, не занимать, не портить ею обеденный перерыв! Тем более что и отпуск мой на исходе…

Если строгие кураторы из КГБ дадут «добро» на днях, то я смогу составить компанию Наташе — отпускать ее в «Бету» одну не хотелось категорически. Нет, я верил, что там безопасно, что Шелепин навел порядок везде, но всё же… Всё же… Пусть мы лучше окажемся там вдвоем — мне так будет гораздо спокойнее!

Прогулявшись по Ленинскому проспекту, посидев на лавочке в тени, я осадил муть переживаний, и вернулся к Институту кристаллографии более-менее умиротворенным. Мой неуемный оптимизм успешно перетер негатив, кристаллизуя из него благодушный настрой.

А откуда еще получать позитивные эмоции?

Хорошо детям — в розовом свете человечьего утра радует любая мелочь: жук с восхитительными переливами на скорлупках надкрылий, порция крем-брюле за пятнадцать копеек или поход в кино на новый мультик.

Но подрастаешь, и доля дофамина падает, мир скудеет на краски, будто линяет, зато вплотную подступают «взрослые» проблемы, от которых не отмахнешься, не сбежишь, как с нудного урока…

В гулком фойе меня окликнула писклявая секретарша:

— Товарищ Гарин! Тут вам переслали какие-то бумаги!

— А-а… — я принял пакет, глянул на обратный адрес, и мои брови потянулись на лоб. — Э-э… Большое спасибо, Галя.

— Большое пожалуйста! — хихикнула девушка, и удалилась, усердно вертя попой.

Вот только «товарищ Гарин» не смотрел ей вслед. «Какие-то бумаги» пришли из университета Тель-Авива, куда я сдавал на анализ осколок ивернита, намытого Инкиным папой.

Не удержавшись, я вскрыл пакет прямо в фойе, рванув плотную бумагу. Ага…

Несколько часто разграфленных листов пестрели результатами — я тогда заказал самый полный изо всех возможных анализов… Жадно просмотрел таблицу… И не нашел в ней ни молибдена, ни иридия, ни даже платины!

«Вот оно что… — заскреблось понимание. — Следы тигельного материала гасят психодинамическую флуоресценцию!»

Значит, пришельцы владели технологией выращивания кристаллов без тигля?

Испытав минутную растерянность, я взбодрился, ощутив воинственный азарт. Да в любом случае, если уж «серые камни» существуют, значит, инопланетная технология возможна и, скорей всего, не так уж и сложна — «братья по разуму» не слишком превосходили людей. По уровню цивилизационного развития они находились примерно на нашем теперешнем уровне — это не какие-нибудь Странники или Предтечи…

Деловито зашагав в лабораторию, я споткнулся на месте, и замер. Память услужливо подсунула «делишки давно минувших дней»: на том самом злополучном симпозиуме в Минске, что предшествовал моим похождениям по мазурским весям и болотам, я краем уха слушал доклад некоего Владимира Татаринцева из ФИАНа. Причем, сам доклад звался солидно и просто: «Высокочастотное плавление неметаллических материалов в охлаждаемом контейнере».

Срываясь на бег, я кинулся в лабораторию. Обогнул громоздкий «Сапфир» в неловком пируэте, и выбрался к древнему письменному столу, контрастировавшим с продвинутым «Коминтерном-7». Плюхнувшись на стул, завел микроЭВМ и нетерпеливо поерзал, глядя на пыльный экран монитора — некий лаборант начертал на нем извечное «Т. + К. = Л.».

Из глубины экрана выплыла заставка «Ампарикс».

Клик-клик… Клик. Клик-клик…

Поковырявшись в Интерсети, я выудил не только сам доклад Татаринцева, но и пару статей, а, вдобавок, еще и заметку из «Техники — молодежи» на ту же тему.

Сам метод разрабатывали для синтеза особо тугоплавких кристаллов, типа двуокиси циркония, для которых трудно подобрать материал тигля.

Я добросовестно отключил «Сапфир», прибрал за собой, и покинул гостеприимный институт. Меня звал ФИАН…

Вечер того же дня

Щелково-40, улица Колмогорова

Я не слишком припозднился, возвращаясь домой, и малость растерялся, увидав издалека, как белая «Волга» Староса увозит маму. На кого ж она любимых внучек оставила?

Ответ ждал меня еще во дворе — из распахнутых дверей

сначала вылетел ошалевший Коша, а за ним выскочила Лея. Ее мордашка сияла.

— Папочка, папочка! Мама приехала!

— Да ты что⁈ — изобразил я потрясение.

— Да-а!

С Наташей я встретился на пороге — «златовласка» налетела на меня, целуя и тиская.

— Мишенька, Мишенька! Я та-ак соскучилась!

— Аналогично! — сознался я чистосердечно. — Вот почему мамуля умотала — она тебе больше всех доверяет!

— Ой, да мы с ней еще посидели, поговорили… Выпили по чуть-чуть… Совсем забыла сказать! К нам в Офиру дозвонились из ЦК, и сказали по секрету, что допуск в «Бету» почти готов. Девчонки меня сами собрали и выпроводили! Им-то еще сниматься… Весь май почти…

— А… После мамы с «дедом Филей» что-нибудь еще осталось? — спросил я плотоядно.

— Ой, пошли, мы тебя тоже накормим! И напоим!

— … И спать уложим? — промурлыкал я.

— Обязательно! — в синих глазищах замерцали беспутные огонечки.

Наташа повела меня, взяв за руку, а Лея помогала маме, пихая папочку в спину и радостно хихикая.

В холле я резко затормозил, впадая в молчаливый восторг — по лестнице величественно спускалась Юля, пальчиками придерживая подол изящного платья. Оно эффектно обтягивало девичью фигурку, открывая царственные плечи, но декольте распускало весьма умеренно.

— Прынцесса! — насмешливо фыркнула младшенькая.

Старшенькая даже не удостоила ее взглядом, а Ната серьезно повторила:

— Принцесса! — ласково надавив пальцем на сморщившийся носик дочери, она добавила: — И я буду очень гордиться, когда ты научишься ходить так же красиво, как Юля.

Лея вспыхнула, зарумянившись в манере всякой блондинки, а Юлиус тут же заступилась за нее:

— Она тоже ходит на секцию, тетя Наташа, и не пропускает!

Теперь уже и я погордился. Галантно подав руку доче, подмигнул:

— Потренируемся?

— Перед выпускным? — понятливо залучилась Юля, и ее левая рука легла на мое плечо. — И-и…

Для нас играла неслышная музыка, я вел прекрасную девушку в кружении вальса, а моя партнерша, чудилось, была невесома — до того легко она порхала. Ни шороха, ни шарканья туфелек, лишь шелест взметывавшегося и опадавшего платья — ткань переливчато колыхалась, чтобы не мешать стройным ножкам.

Лея восторженно захлопала, обрывая мелодию, звучавшую лишь для меня и Юли, и торжественно пообещала:

— Я еще и по выходным ходить буду!

— Куда? — не сразу сообразила Наташа.

— На гимнастику! Художественную!

* * *

Легли мы поздно — девчонки расшалились, все трое, и моих намеков на то, что полночь близится, они как бы не слышали. Еще и возмущались: «Завтра же воскресенье!» Да я и не спорил…

Мы ужинали, болтали, шутили и смеялись. Ведь всё хорошо, а будет еще лучше!

В двенадцатом часу мои красавицы угомонились. Талия, молча улыбаясь, взяла меня под руку, и повела к себе. Лея, по инерции, двинулась за мамой, однако Юля перехватила ее, что-то выговаривая шепотом, а младшенькая лишь краснела, да кивала.

В Наташиной комнате пахло пустынными травами. Хозяйка отворила окно, впуская хвойный дух — и терпение мне отказало. Я ухватился за стройные бедра моей «златовласки», а она живо вывернулась, и притиснула меня.

Сколько дней я и она жили поодиночке, занятые не главными, совсем не важными делами! И вот сошлись, мучимые томительной затяжкой раздевания.

Избавляясь от джинсов и всяких галантерейных изделий, мы суетились, отпуская сдавленные смешки, торопились нещадно — и вдруг замерли. Обнявшись, ластились с тягучей нежностью.

— Миш… Знаешь, — прошептала Талия, — моя жизнь, вроде бы, такая обычная, простая… Но я иногда будто останавливаюсь, оборачиваюсь — и поражаюсь! До чего же я счастливая, думаю, до того, что мое счастье слилось с повседневностью…

Я поцеловал сухие Наташины губы, и вытолкнул сдавленно, слабея разумением:

— «Молодильное зелье»…

— Ой! В кармане рубашки! Вчера «наколдовала»…

Девушка легла, закрывая глаза, закидывая руки за голову. Томно раздвинула ноги, вытягивая пальцы, словно готовясь встать на пуанты…

Моя рука сжала флакончик с «ведьминским» эликсиром. Он запузырился, отливая жемчужными разводами, и я смазал им ладони. Вмял их в Наташины груди — зелье холодило, но в какой-то момент начинало греть, будя нутряной жар. Возлюбленная громко застонала, потянула меня на себя, напрягаясь с неожиданной силой. Ее живот прилег к моему, вздрагивая и трепеща.

— Раздавлю… — смутно выдохнул я.

— Миш… — Талия отрывисто роняла слова. — Мне… Совсем не тяжело… Мне приятно…

— Я…

— Лежи, я сама введу… А-ах!

Мир удалялся от нас, а мы то ли уплывали, то ли возносились на плавных волнах. Чувственный прибой качал нас, накрывая с головой. Ната кричала от крайней услады, но с ее зацелованных губ слетало лишь жаркое дыхание. Слились…

Пятница, 25 апреля. День

Москва, улица Вавилова

Доктор технических наук Владимир Михайлович Татаринцев отыскался в Институте общей физики, когда-то отпочковавшемся от ФИАНа.

И вновь мне пофартило с людьми — Татаринцев оказался истинным душой компании, человеком веселым и дружелюбным, любившим лазать по скалам, да чтобы вечерком посидеть у костра, да выпить под шашлычок на расслабоне, слушая перебор гитарных струн…

Владимир Михайлович и сам загорелся идеей синтезировать «настоящий серый камень, как у Ефремова!» Он хлопотал вокруг, кудахча как наседка, переводя на меня кучу времени и бездну терпения, наставляя — и бурно радуясь моим скромным успехам.

Установку «Кристалл-407» я осваивал мучительно долго, но самой идеей стартового плавления восхитился сразу — Татаринцев сотоварищи использовали «холодный» кристаллизационный контейнер, в котором «для зачина» плавили крупинки родственного металла, в моем случае — алюминия. Тот раскалялся индукционными токами, плавил оксидную шихту вокруг себя… расплав оксида проводил ток… тоже начинал раскаляться — и плавился уже самостоятельно. Без тигля, как бы в самом себе!

Загружали мы в холодный контейнер иттриево-алюминиевый сплав в соотношении три к пяти, с добавками эрбия и хрома.

Пока этот адский суп кипел и булькал, сияя ослепительно-белым накалом, его портили оксиды и нитриды алюминия, вместе с карбидами, будто горькая пенка — рыбацкую уху.

Меня, как и пришельцев, такой вариант не устраивал — сплав я аккуратно выжигал, поначалу продувая через рабочую зону контейнера кислород с аргоном вплоть до почти полного окисления металла. Как только ток в индукционной катушке стабилизировался, я вырубал кислород и переходил на чистый аргон.

Ничтожные остатки не окислившегося сплава равномерно распределялись по шихте, и потом частично захватывались в растущий кристалл, пронизывая его тем самым ефремовским «облаком едва заметных точек с металлическим блеском», что придавало иверниту характерную легкую опалесценцию.

— Он! — выдохнул Татаринцев, разглядывая серый столбчатый кристалл, как верующий — щепку от креста животворящего.

— Сейчас проверим, — нервничая, я отобрал у него ивернит, и зажал в руке.

Даже малого посыла хватило, чтобы ладонь припекло сквозь толстый войлок.

— Точно, он! — я довольно крякнул. — И те самые блестки…

Владимир Михайлович звонко шлепнул себя по лбу.

— Хром! — возопил он. — Ну, конечно, хром! Вот, что это за блестки! Смотрите: когда мы продуваем шихту аргонно-кислородной смесью, чтобы выжечь остатки иттриево-алюминиевой лигатуры с небольшой примесью эрбия и хрома, то первым делом выгорает алюминий, как самый активный, затем сгорят иттрий и эрбий, и только потом очередь доходит до хрома. Но! При сгорании основного сплава хром станет «отшелушиваться» от поверхности, и в виде шлама переходить в шихту. Образуется тончайшая взвесь, выжечь которую уже невозможно…

— И не нужно! — весомо отрезал я. — Даже вредно, поскольку без этой взвеси ивернит не проявляет… м-м… инфракрасной флуоресценции особого рода. Ну, Владимир Михайлович, спасибо вам огромное!

— Да ладно, Михаил Петрович, — расплылся доктор технаук. — Заходите, если что!

Пожав руки всему дружному коллективу, бережно упаковав кристаллы ивернита, общим весом в пару кирпичей, я удалился, довольный, как медведь, волокущий улей с пасеки.

Суббота, 26 апреля. День

Скорый поезд «Красная стрела»

Вчера нам позвонили с заоблачных высот, и сообщили, что допуск в «Бету» открыт со второго по десятое мая. Наташа запищала, запрыгала, хлопая в ладоши, а я с приятством наблюдал, как упруго раскачивается дивный пятый размер.

И мы на радостях решили махнуть в Ленинград — Светланка всю неделю зазывала нас к себе, на берега Невы.

Сначала думали ехать вчетвером, с Юлей и Леей — чего ж не порадовать тетю Свету? — но ближе к вечеру нагрянули Марина с Васёнком, и мне стало ясно, с кем мои дочери любимые проведут уикенд.

Марина-Сильва де Ваз Сетта Баккарин цвела, не зная увяданья, о чем я не преминул сообщить ей лично, за что был притянут и оцелован. Снисходительный Василий Михалыч простил мне этакую вольность, тем более что ревновал он меня не к жене, а к дочери — Наталишка обожала своего молодого (да, молодого!) деда. Слушалась она меня беспрекословно, подчиняясь с неким потаенным удовольствием, а вот папа с мамой чаще всего слышали от Натальи Васильевны упрямое: «Не хоцу!». Вариант: «Не буду!»

Больше всего на свете Наталишке нравилось сидеть у меня на коленях, обниматься и ворковать, жалеть (то есть гладить по голове) и любить деда Мигела. «Сильно-пресильно», по ее выражению.

И тут следовало проявлять изрядную резвость — стоило жестоким родителям подкрасться с коварным намерением разлучить малышку с любимым, как сеньорита весьма живо вцеплялась в меня, и начинала горько рыдать.

На этот раз сбежать нам с Талией помогла Лея — она отвлекла Наталишку, уведя ее гладить кота. А мы, пока херувимчик был занят, скрылись на Ритином «Москвиче».

** *

— Скорый поезд «Красная стрела» Москва — Ленинград отправляется со второго пути… — металлический голос доносился нечетко и глухо.

Я забросил сумку на полку, и расселся рядом с Наташей. Вагон тронулся неощутимо — Ленинградский вокзал за огромным окном без шума и толчка поплыл назад, а над прозрачными раздвижными дверьми тамбура замелькали двузначные числа, вскорости перешагнувшие за сотню. Поезд набирал ход.

Две студентки, оживленно шептавшиеся напротив, деловито откинули столики и вынули из сумок ПЭВМ «Совинтель». А чуть впереди, наискосок от меня, четверо пассажиров сидели за столом, и там расклад был иной — «двое на двое». Волосатик-очкарик, смахивающий на Иисусика, да скучный лысоватый мужичок, похожий на счетовода, клацали и кликали на тяжелых «портативках» чуть ли не первых моделей, а парочку их упитанных соседей занимали более земные увлечения — они азартно шуршали, разворачивая свертки, или деликатно щелкали крышками пластиковых контейнеров. По салону потянуло извечным ароматом цыпленка-табака.

— Проголодался? — хихикнула Наташа, обнимая мою правую руку.

— Да нет… — я легонько ущипнул ее за тугое бедро. — Думаю, насколько же люди инертны. Пересядем мы на антигравы, а вот такие вот жруны будут деловито доставать биоконтейнеры, чтобы вволю полакомиться алапайчиками вкусовой вариации «сигма»…

Талия дотянулась до моей щеки, и поцеловала, долго не отрывая губ.

— Настроение упало? — шепнула она.

— Да нет… Просто… — я помолчал, соображая, и пожал плечами. — Просто накопились вопросы, а ответов как-то не видать…

— Ты потому так и обрадовался, что можно съездить к Свете?

— Ведьмочка! — ухмыльнулся я.

Наташа фыркнула, прижалась, но тут же вскинула голову.

— Миш… Скажи, а вот… — она затруднилась. — Ну, вот, когда ты сам с собой, как ты меня тогда называешь? Нет, не так! Кто я для тебя?

— Возлюбленная, — серьезно ответил я.

«Златовласка» часто заморгала, и прильнула еще крепче.

— Хорошее слово, правда? — сказала она тонким голоском. — Возлюбленная…

— Ага, — кивнул я. — Так и тянет возлюбить!

Ната прыснула в ладонь, а мне в этот момент «сильно-пресильно» захотелось усадить девушку к себе на колени, обнять и гладить по спине, запускать пальцы в ее волосы, перебирать их золотистый отлив… Но люди же вокруг.

И мне оставалось лишь огорченно вздохнуть.

* * *

Перед Калининым поезд сбавил скорость, и подкатил к вокзалу, как обычная электричка. Стоял он тут ровно минуту, поэтому пассажиры, толкаясь и пыхтя над чемоданами, ринулись к вышедшим на перрон проводницам. Парочка торопыг ввалилась и в наш вагон, дивясь откатившимся дверям.

Рассеянно поглядывая на пыхтящий люд, Наташа продолжила «дозволенные речи».

— Помнишь, как ты нас по «Дороге скорпионов» возил? — щебетала она, со вкусом произнеся: — Каньон Махтеш ха-Гадоль… Так Леонид Иович все тогдашние съемки «пристроил» к финальной серии! Там же, по сценарию, Эйзенхардт со своей Лидией приезжает в гости к Стивену и Юдит, а они же… Не помню точно, где-то у Колорадо. В общем, кадры как раз к месту… Миш, а чего это я всё рассказываю? — наигранно возмутилась «златовласка». — А ну, давай, тоже повествуй!

Сунув руку в карман, я гордо протянул спутнице ивернит.

— Дарю! — мой голос прозвучал важно и чуть хвастливо. — Сам синтезировал!

— Ух, ты-ы… — Наташа повертела кристалл на ладони, ловя высверки. — Здорово!

— Это еще что, — я понизил тон. — Пришли анализы из Тель-Авива. Помнишь, Дэ Пэ упоминал пузырьки аргона? Так вот, в тех включениях, что закупорены в мезозойских «серых камнях», подозрительно много изотопа Ar-40, а такое содержание свойственно лунному аргону.

— Значит, все-таки была у них база! — громко зашептала Талия. — Прямо на Луне, как мы и думали! Вот это ничего себе… Надо обязательно Бур Бурычу сообщить, пусть поищет!

— Я Федору Дмитриевичу звонил, — улыбнулся я, — порадовал.

— Здорово… — по-прежнему тянула Ната, откидываясь на спинку кресла. — Правда же?

— И еще какая! — с энтузиазмом подхватил я, горделиво оглядывая салон.

Цифры над стеклянными дверями светились в районе двухсот пятидесяти километров в час. Выпущенная Москвой «Красная стрела» летела в Ленинград.

Тот же день, позже

Ленинград, улица Академика Павлова

— Пойдемте, пойдемте! — позвала Светлана, шагая по светлому коридору Института мозга. — В моей лаборатории сегодня никого!

«Близняшка» действительно обрадовалась нашему приезду, мы с Наташей это ощущали напрямую. Поэтому и чувствовали себя легко и свободно.

— А что там с «эффектом рассыпания»? — небрежно спросил я, глядя на узкую спину Сосницкой, стянутую белым халатом.

— О, очень-очень интересная тема! — с жаром откликнулась Света. — Наталья Петровна была в полном восторге, когда это увидела!

— Увидела? — мои брови поползли вверх, как очень удивленные мохнатые гусеницы.

— Да! Спасибо Наташе!

— И ты молчала?

Талия смутилась под моим взглядом, полным укоризны.

— Да там ничего особенного, — забормотала она. — По моей версии, это видение сродни помехам в цифровом ТВ-ресивере при резком падении качества сигнала: картинка начинает оплывать и рассыпаться на квадратики и пиксели. Я впервые наблюдала нечто подобное, когда, генерируя видеопоток, сменила чек-пойнт… то есть, базовую модель, не выключив диспетчер видеогенерации. В момент перехода на иную модель картинка на контрольном мониторе оплыла и рассыпалась пылью. А потом… В марте, да?

— Перед самым Восьмым марта! — энергично кивнула «близняшка».

— Вот… Мы тогда со Светланой моделировали, уже на куда более мощном компьютере, перепрошивку базовых моделей памяти, как это было бы в живом мозге… Свет, расскажи сама, а то я запутаюсь!

— По современным представлениям, — подхватила Сосницкая эстафету, — таким своеобразным «диспетчером видеогенерации» в мозге является таламус. Он координирует потоки информации, идущей от органов чувств в соответствующие зоны памяти коры головного мозга — это как бы Наташины базовые модели! — и накладывает их на временную ось, генерируемую супрахиазмальным ядром гипоталамуса. Так вот. Копии «чек-пойнтов» памяти, для начала — зрительной, реплицировались в свободные зоны параллельно работающим моделям. Затем виртуальный таламус переключали на новые модели, а старые гасили. И что ты думаешь? На контрольном дисплее картинка сначала плыла, потом рассыпалась квадратиками и оседала пылью! И только потом появлялась новая картинка! Вообще, я полагаю, что видение себя, распадающегося и осыпающегося серым прахом, сродни ощущениям людей, перенесших клиническую смерть…

— Да-а… — только и вымолвил я. — Девчонки, отныне я смотрю на вас снизу вверх — преклоняясь в почтении!

— Ну, еще бы! — рассмеялась Света. — Глядя снизу, видно ноги во всю длину!

— Девчонки! — я непринужденно обнял обеих. — Вы такие молодчинки… Когда работы одного хорошенького доктора медицинских наук и прехорошенького доктора наук физико-математических рассекретят, «эффект рассыпания» назовут как-нибудь посолиднее. Ну, скажем, «симптомом Сосницкой-Иверневой»! Звучит?

— Звучит!

Переглянувшись, Светлана с Наташей чмокнули меня в щеки одновременно.

* * *

— Тебя так беспокоит Наталишка? — чуть улыбаясь, спросила Сосницкая. — Разве плохо, когда внучка любит дедушку?

Мы сидели на диванчике в комнате отдыха, глядя за дверь — там «златовласка» укрощала мощную станцию «Байкал-3».

— Неплохо, даже очень неплохо… — затянул я. Словно собираясь с мыслями, я плеснул в стакан «Боржоми», и медленно выцедил холодную минералку. — Просто я не понимаю причин этой «Великой Любви».

— Только не ищи негатив, ладно? — мягко сказала Света, кладя мне руку на колено. — Я думала над этим. Ведь тут система! И Васёнок, и Лея сразу, бессознательно потянулись к тебе, едва только увидели! Возможно, метакортексы паранормов, состоящих в родстве или испытавших «слияние», проявляют что-то вроде квантовой запутанности. Но вот почему это свойство самым поразительным образом «вылезло» именно у Наталишки… Вопрос я себе задала, а вот ответа не нашла пока.

— Будем искать! — лучезарно улыбнулся я. — Паки, паки…

— Иже херувимы! — рассмеялась кандидат медицинских наук.

Глава 14

Пятница, 2 мая. Утро

«Бета»

Московская область, Орехов

Сам переход не запомнился совершенно.

Директора НИИВ сначала пропустили в секретный блок его же института. Там я предъявил допуск бдительным стражам, и передо мной отворилась стальная дверь бета-ретранслятора. Вспыхнула красная лампа.

— Вы перемещаетесь первым, — сказал дежурный обычным голосом. — На той стороне вас встретит главный диспетчер. Входите!

Тревожная краснота угасла, зажегся умиротворенный зеленый свет. Обернувшись к Наташе, я успокаивающе улыбнулся, и перешагнул высокий, отполированный подошвами комингс.

Под ногами чуть слышно взвизгнула рубчатая резина, дверь с грубым шелестом замкнулась, и накатило басистое гудение. Стою под проливным тахионным «дождем» — в кончиках пальцев покалывает…

Разжижая мрак, вспыхнуло электронное табло: «Закройте глаза!» Послушно сожмуриваюсь…

Инверсная вспышка шарахнула киношным спецэффектом, пробиваясь сквозь веки дрожащим сполохом, и погасла. Я раскрыл глаза, слезливо моргая. Переместился…

Створки бесшумно раздвинулись, выпуская меня в громадный Зал Ожидания. Несколько пультов терялись в его гулкой пустоте, а на фоне больших экранов копошился высокий, сухощавый человек в безукоризненно белом комбинезоне. Утопив последнюю клавишу, он обернулся, подпуская к губам хитрую усмешечку.

— Я вас приветствую! — его рука метнулась к виску, чтобы отдать честь, но главный диспетчер скомкал движение, и смущенно улыбнулся: — Извините, привычка! Евгений Савин, — представился он, — просто Евгений. Сегодня я на дежурстве… Минуточку!

Низкий перегуд за моей спиной усилился, и грань миров переступила, щурясь, Наташа.

— Приветствую! — церемонно поклонился Савин, но не сдержал природного оптимизма. — Я здесь и сервис-инженер, и пограничник, и всё сразу! Наталья Мстиславовна Ивернева? — в его голосе зазвучали официальные нотки.

— Да, это я! — поспешно отозвалась Талия.

— Михаил Петрович Гарин?

— Да, — чопорно поклонился я.

— Ваши паспорта, пожалуйста.

Единым движением мы с Натой протянули наши серпастые-молоткастые.

— Ага… Распишитесь вот здесь… И здесь. Спасибо. Ваши паспорта получите перед обратным переходом. На территории СССР… — главный диспетчер чуть сбился с уверенного тона. — На территории нашего… э-э… тутошнего СССР будете пользоваться вот этими документами.

Он выдал нам зеленые книжицы с черными прорисями советского герба.

— Тут ваши фото и все паспортные данные, только прописка фальшивая. Но милиция не прикопается! К-хм… Так… Сколько у вас наличных к обмену?

— А сколько можно? — встрепенулась Наташа. — Нам нужно слетать в Новокузнецк и обратно, плюс проезд в Шерегеш, плюс то, сё…

— Ну, если считать и то, и сё, — ухмыльнулся Евгений, — то тыщи на двоих хватит за глаза!

Кивнув, я отсчитал пятнадцать новеньких, хрустящих сотенных, и Савин разменял их по курсу — мне достались почти две с половиной тысячи местных рублей вполне узнаваемого рисунка и колера.

— Ну-у… — главный диспетчер развел руками. — Всё, наверное! Билеты на рейс вам заказаны, получите их в кассе аэропорта Шереметьево по предъявлению паспорта… Да, чуть не забыл! Вот ваши пропуска — зона тут режимная, сами понимаете… И — добро пожаловать!

* * *

Орехов мало изменился с тех пор, как моя команда едва не штурмовала здешнюю «режимную зону». Разве что Спецблок превратился в окраину научного городка — колючая проволока убрана, контрольно-следовая полоса засажена травкой, сливаясь с прочими газонами…

А, нет — вон там, где раньше темнела пильчатая линия ельника… Впрочем, она и нынче темнеет, только над колючими верхушками елей выросли стеклянные этажи.

— Это, как наше Щелково-сорок? — шепнула Наташа.

— Угу, — кивнул я. — Называется Орехов, и без цифр.

Видимо, ЦУ с самых высот были даны ясные, и нижестоящие изрядно подсуетились. По крайней мере, ждать автобуса нам не пришлось — до аэропорта нас подбросили на здешней «Волге» знакомого светло-оливкового цвета, только без шашечек.

Талия жадно рассматривала полузнакомый мир «Беты», радуясь сходству и дивясь разнице. Отличия не слишком бросались в глаза, но они были. Начиная уже с поведения людей — советский народ в своей бета-версии выглядел гораздо более дисциплинированным и целеустремленным. На автобусных остановках вьются змейки очередей, пионеры в красных галстуках шагают дружно в ряд…

А Наташка больше отмечала модные тренды. Проезжая через подмосковные городки, мы видели толпы людей, одетых опрятно, но не сказать, что нарядно. Порой возникало ощущение, что нам крутят цветную кинохронику из нашего недавнего прошлого.

Всё же в «Альфе» куда больше свободы. У нас, как и здесь, всё еще действуют ОВИРы, но «невозвращенцы» почти что перевелись — многие тысячи спецов из Союза работали и продолжают трудиться в Праге, в Берлине, в Будапеште, во множестве градов и весей СЭВ, и это подействовало, как прививка от тяги в капстраны. Да и «профбоссам» ВЦСПС надо спасибо сказать. Когда победителя социалистического соревнования или ударника коммунистического труда награждают не почетной грамотой, а путевкой на Мальдивы, то понятие «Родина» оценивается иначе — выше. И наш слесарь Петров или доярка Иванова со спокойным достоинством раскрывают «краснокожую паспортину» где-нибудь в аэропорту Бангкока или Акапулько.

Правда, в супермаркетах на Западе ассортимент пошире, чем в советских «Универсамах» и «Гастрономах», но я сам не раз слышал, как туристы из СССР хвалились: «Зато у нас всё натуральное!»

А дефицит… Политбюро пообещало, что в XV пятилетке он останется лишь в миниатюре Аркадия Райкина.

Свернув к Шереметьево, водитель «Волги» высадил нас, молча кивнув на прощанье. Еще одна примета — знаменитая советская сдержанность, «за бугром» принимаемая за суровость и угрюмость. А как нам брать пример с американцев, и фальшиво улыбаться, если мы с утра до вечера хлещем водку, гоняем медведей по улицам, да тренькаем на балалайках?

— Пошли, Наташка, — приобнял я спутницу, — предъявим паспорта!

— Что, тянет? — ласково шепнула Талия.

— Сильно-пресильно, — вздохнул я, печалясь.

— И меня… Пошли-пошли!

Билеты нам выдали без очереди и без лишних разговоров. Взявшись за руки, мы с Наташей прошли на регистрацию, а потом хорошо посидели в кафешке. Полтора часа спустя «Ил-62» унес нас к аэропорту «Спиченково».

Тот же день, позже

«Дельта»

КША, около границы штатов Вирджиния и Нью-Оранж

Трансконтинентальная магистраль связала Лос-Анджелес с Ричмондом, столицей Конфедеративных Штатов Америки, всего через пару лет после победы в Гражданской войне.

В те далекие времена десятки обсерваторий, от Гавайев до Пуэрто-Рико, и от Мехико до Виннипега, днем и ночью следили за Кольцом, предупреждая о метеоритных дождях.

Фермеров, рудокопов, нефтяников — всех тех, кому выпало работать вне городских куполов, предупреждали по телеграфу или высылали сводки курьерами. Работяги с тревогой поглядывали на небо, прочерченное колоссальной белой дугой, и задолго до обещанного срока прятались в укрытия.

С тех времен Кольцо подуспокоилось. «Расчесанное» на сотни тонких полос и щелей, оно кружило над головой, пугая все меньше. Мелкие метеориты никого особо не страшили, а болиды залетали не часто.

Правда, особо нудные аннулологи вели пугающие разговоры о временном затишье, наподобие античного Тихого Неба.

Фараоны в «Дельте», вроде Снофру, Хеопса или Хефрена, прославились тем, что строили колоссальные подземные убежища, громоздя тысячи пузатых колонн, перекрывая их многотонными плитами.

А вот древние греки «вышли на свет», отринув пещеры и дольмены, начали строить прямо на поверхности земли. Хоть и громоздя мощные колоннады, но пронизанные солнцем, продуваемые ветром.

Римляне пошли еще дальше, возводя огромные купола из бетона — термы Каракаллы под смежными сводами стоят до сих пор, привлекая туристов из Российского Союза, Конфедерации или Объединенных Халифатов. Как говаривал здешний Ле Корбюзье: «Дом — это машина для жилья, а не танк!»

Вот и американские зодчие ХХ века до того осмелели, что на Крайнем Севере, в Торонто и Монреале, возводили дома вне городских укрытий. Так уж вышло — штаты Квебек, Онтарио, Саскачеван или Манитоба граничили с ледником, а в тех гиблых местах «небесные камни» падали редко.

Да и то… Разве Кольцо сыпется настоящими метеоритами? Настоящие, они летят, одолевая сто километров в секунду, а те, что сеются с Кольца — от силы восемь!

Но и сто лет спустя тепловозы и вагоны крыли настоящей броней — во избежание.

«Жить захочешь, еще не так раскорячишься!» — кисло поморщился Браилов, и покосился на своего попутчика. Коста Вальдес, студент-недоучка, встретился ему на нижних ярусах Лос-Анджелеса — там, где вечная полутьма и духота, полчища крыс и страшная вонь. Светлый верх, темный низ.

Кому это нужно — тянуть освещение для босяков, калеченных трудяг или стариков? А переводить на этих отверженных кондиционированный воздух — чего для? Крысы? Какие крысы? Ах, эти… Ну, а что вы хотите! Где дрожжевые чаны, там и грызуны. И надо же чем-то питаться оборванцам с Низа, хе-хе…

Вон, на средних ярусах, ни одной голохвостой твари не встретишь, спасибо Дозорной службе! Правда, там дрожжами пованивает, особенно в жилых блоках инженеров и техников. Ну, так… Вот им и мотивация, чтобы стремиться попасть на Верх! Там, говорят, свет не электрический, а дневной — через толстые стеклянные колпаки лучи солнца падают в межэтажные атриумы, где зеленеет травка, растут цветы…

— «Когда я вернусь в Ларедо…» — завел Коста. Явный признак, что этот забулдыга выпил.

— Ты где уже успел набраться? — поинтересовался Михаил, неприязненно морщась.

— Нашлись добрые люди, угостили! — хихикнул Вальдес. — Но ты же знаешь — я не пьянею! Все вижу, все слышу… О, кстати! У тебя грим смазался. Не, не! На правой щеке!

«Вот же ж, гадость какая!» — раздраженно скривился Браилов, поспешно вытаскивая баночку с краской.

Они ехали четвертым классом, и в их клетушке зеркал не висело. Ориентируясь на команды Вальдеса, Михаил кое-как зачернил щеку.

«Что гадость, то гадость…» — уныло вздохнул он.

За крошечным толстым иллюминатором, прикрытым бронешторкой, тянулась безрадостная Пустая полоса — от Скалистых гор до Миссисипи. Кратеры, лавовые поля, пески…

Коста приткнулся вздремнуть, подложив вместо подушки сумку с пожитками, и «попаданец» хмуро глянул на него.

Если хорошенько разобраться, то Вальдес спас ему жизнь…

…Первый день в «Дельте» вполне мог стать для него и последним. Когда Михаил, заледеневший и плохо соображающий, добрался до крайнего, Голливудского купола, то уткнулся в основание выпуклой стены из железобетона. Ни ворот, ни дверей, ни окон…

Без сил опускаясь на разбитый асфальт кольцевой дороги, обтекавшей купол, он заплакал, жалея себя.

«Замерзну к утру, — думалось ему, — то-то шестиногие гады обрадуются…»

Словно во сне, Браилов увидал негра в спецовке — тот спускался по лесенке из кабины громадного мусоровоза.

— Эй, бледнолицый, ты хоть живой? — спросил черномазый по-английски, но с чудовищным акцентом южанина.

А Михаил лишь моргал, равнодушно глядя на человека, склонившегося к нему. Черты лица напротив выглядели вполне европейскими, лишь кожа отливала темной бронзой.

— Yes I’m alive… — сипло выдавил «попаданец», и будто канул во тьму.

Очнулся он в грязной каморке, смердевшей дрожжами — этот сладковатый, парной запах будет долго преследовать его. Коста накормил спасенного какой-то странной комковатой кашей, не слишком вкусной, но сытной. И потянулись дни, похожие на ночи…

Прикинувшись беженцем с Дальнего Юга, Браилов выспрашивал Вальдеса о мире, куда его занесло, а тот охотно отвечал.

Коста и сам был «полупришельцем» в Америке. Его дед нелегально пересек границу Конфедеративных Штатов — она повторяет изгибы Панамского канала.

«Дальний Юг… О-о! — сокрушенно качал головой Коста. — Страшные места! В Венесуэле или в Колумбии — еще ладно, там пампасы, трава, пастбища… А дед добирался сюда из самой Бразилии! Там на тыщи километров — сухая, растрескавшаяся земля, камни да песок, и обжигающая жара — плюс семьдесят в тени! Хотя какая там тень… Даже кактусы южнее Ориноко не растут!»

Пока был жив отец Вальдеса, его сын усердно постигал науки в Калтехе, подавая большие надежды.

«Папа так хотел, чтобы я поселился на средних этажах… — сокрушенно вздыхал Коста. — Всё мечтал, как я получу диплом, как выйду в техники, а потом, глядишь, и в инженеры переведут… Ну, и он ко мне переберется — инженеру полагается жилой модуль вчетверо больше этого! И заживем…»

Не сбылось. Папу, простого обходчика, сильно обварило в гидросистеме Вестсайдского купола — и все накопления разом ушли на больницу, на лекарства… А что делать? Не бросать же.

И пошел студент водить мусоровоз…

Платили сносно, а незаконченное высшее послужило ключиком к членству в Гильдии мусорщиков.

«Зря кривишься! — обидчиво фыркал Вальдес. — Знаешь, сколько всего можно на свалках найти⁈ Вон, как-то я перстень высмотрел — и обменял на кондиционер с ионизатором! А сколько „верхние“ продуктов выкидывают, ты бы видел только! Даже не просроченных! Чуть банка помята — в мусоропровод! У-у… Я даже крабов ел! Мякоть омара! Мраморную говядину!»

Коста с удовольствием повествовал, излагал, болтал, и дельта-пространство становилось для Браилова всё понятней, всё ясней. Вот только до элементарных вещей пришлось доходить самому…

Отлежавшись у мусорщика, Михаил впервые вышел прогуляться по мрачным туннелям нижнего яруса, где вечно хлюпала и капала вода. По кривоколенным, протяженным коридорам, освещенным редкими лампами, да и то вполнакала. По анфиладам блоков общего пользования — тут местные скупали краденое, торговали вариациями на тему шаурмы (наверняка, с тушеной крысятиной), назначали свидания, выясняли отношения, танцевали, сушили белье…

Тротуарами им служил дырчатый профнастил, гулкий и дребезжащий. Их небом были трубы — шипящие и булькающие, крашеные веселенькой голубой эмалью или латанные, в ржавых потеках, с обвисающими мерзкими сосульками. От труб с горячей водой несло теплом, а с тех, по которым текла холодная, капал конденсат.

Оч-чень неприятным открытием для Браилова стала расовая принадлежность человечества в «Дельте».

Вполне возможно, что исход Homo sapiens sapiens из Африки произошел тут, как и в «Альфе» или «Бете», только из саванн не восточной, а северной части континента. А вот дальше этногенез двинулся по иному пути: пояс умеренного климата в «Дельте» отсутствовал начисто, оттого и предпосылки для формирования европеоидной расы — йок. Практически все люди здесь — черные и узкоглазые!

Коста рассказывал, что где-то в Азии, загнанные в горы, доживают свой век несколько племен «желтопузых» азиатов.

А вот светлокожие и светлоглазые… Ну да, такие тоже иногда рождаются, но на них смотрят, как на выродков, как на генетическую аномалию…

Об этом Вальдес рассказывал, сноровисто прикладывая тампоны с остро пахнувшей мазью к ссадинам и кровоподтекам своего странного гостя — местные с наслаждением отметелили «белого ублюдка». А с какой фантазией они издевались!

«Парни, позырьте — у него рожа бледная, как змеиное брюшко!» — «Не, как сырая штукатурка! Так и хочется ее размалевать!» — «Врежь ему, Фредди, ты ж у нас художник! Га-га-га!»

Когда Браилова перестало тошнить, и головокружение пошло на спад, он решил, что ему повезло вдвойне. Ведь Вальдес и сам — отклонение от нормы. У Коста «нормальный» разрез глаз, и не черных, а голубых…

Нутро паранорма не подвело — дня за три синяки сошли, а ребра срослись. Мысли о мести бродили в голове, вот только смысла в вендетте Михаил не видел, от слова совсем.

Надо было как-то устраиваться в этом мире, чужом и опасном, как-то приспосабливаться к нему… Чтобы потом прогнуть под себя!

Да, размышлял «попаданец», изобразить предиктора в «Дельте» ему не суждено… Но почему бы не попробовать выйти на «верхние ярусы» КША? В Ричмонде, здешней столице? Заинтересовать чернокожего презика, склепать «гамма-ретранслятор» и — гуд бай, «Дельта»!

«Ага, — скривился Михаил, — и угодить в какой-нибудь „Эпсилон“? Спасибо, обойдусь как-нибудь!»

И все же надежды пересиливали страхи да тревоги, пауза между рефлексиями и решительными действиями сокращалась…

Первого мая Коста прибежал в полуденный час, бросив работу, и торопливо вынул из-за пазухи плотно набитый кошелек. Доллары там лежали двумя плотными пачками. В одном кармашке — сотенные, в другом — по пять, по десять, по двадцать…

«Ограбил кого?» — нервно улыбнулся Браилов.

«Нашел! — выдохнул Вальдес. — Слушай, а давай, махнем в Ричмонд⁈»

«Поехали!» — моментально согласился Михаил.

«Так ты согласен? — обрадовался Коста. — У-у! Здорово! В Ричмонде можно неплохо заработать, а я же в Гильдии! И тебя пристрою! Смотри, чего купил — черный грим. Мажешь лицо один раз утром, а хватает на весь день!»

Собрав нехитрый скарб, приятели добрались до ближайшей станции метро. Порядком загаженный вагон подземки высадил их у самого вокзала — единственном месте на нижнем ярусе, куда спускались обитатели «Верха». Правда, ехали они первым классом, в купе с эр-кондишеном и санузлом, но и сдвоенная капсула четвертого класса стала для Браилова тем же, чем карета для Золушки — выездом к счастью…

…За дни и ночи пути Михаил свыкся с дневным светом, и был готов с утра до вечера любоваться просторами пустынь, лесов и прерий. Позади осталась густо кратерированная Оклахома; широко разлившаяся Миссисипи, несущая талые воды ледника; джунгли Теннесси и Кентукки.

Поезд, ныряя из туннеля в туннель, миновал Аппалачи, и незаметно выкатился на прибрежные равнины Вирджинии.

— Скоро уже! — блаженно улыбнулся Вальдес.

Неожиданно поезд дернулся, заскрипел и залязгал, тормозя у полустанка. Подальности серел единственный пологий купол, выщербленный «звездопадом», а по перрону шатко расхаживали вояки в полном боевом.

— Вербовщики! — в панике шарахнулся Коста.

«Кто-кто?» — хотел спросить Михаил, но не успел.

В тамбуре забухали шаги, и властная черная рука резко отдернула пластмассовую штору.

— Сэр! — радостно грянул зычный баритон. — Тут еще есть, сэр!

— Сколько, Грег? — резкий голос ударил, как хлыстом.

— Двое, сэр!

— Возраст?

— Где-то тридцать, сэр!

— Выводи!

В сдвоенную капсулу заглянула мерзкая черная рожа в зеленой каске, и злорадно ухмыльнулась:

— На выход!

— В чем дело? — вяло затрепыхался Коста. — У меня есть права и…

Вербовщик буквально выдернул Вальдеса в узкий средний коридор, и наддал прикладом. Коста влетел в тамбур, падая на четвереньки. Двое накачанных бойцов небрежно подхватили незадачливого мусорщика и, гогоча, вышвырнули из вагона.

— Грузите! Майк!

— О’кей!

Могучий Грег неуклюже развернулся к Браилову.

— Я сам! — поднял руки Михаил.

Вербовщик молча повел дулом автомата, показывая траекторию движения. Матерясь в душе, «попаданец» спрыгнул на перрон, резво увернувшись от пинка, и его буквально забросили в бронированное нутро грузовика болотной масти.

Бледный Коста смирно сидел у клепанного стального борта, на жесткой скамейке, и шепотом «факал». Еще человек пять разной степени помятости безразлично глянули на Михаила. Люк с грохотом захлопнулся, и броневик взревел, валко разворачиваясь.

— И куда нас? — громко спросил Браилов.

— На Дальний Север, — тускло ответил Вальдес. — В Петсамо. Будем никель добывать…

— Ага! — злобно выкрикнул кто-то из сидящих. — Пока не сдохнем!

— Можешь сдыхать, если тебе так больше нравится, — холодно молвил «попаданец», чувствуя прилив палящей ярости. — А мне там делать нечего!

— Да ты не понял! — рыдающим голосом вытолкнул Коста. — Там везде лед, там даже белые медведи не выживают! Потому как минус восемьдесят!

— Я, — каркнул Браилов, — выживу!

Глава 15

Суббота, 3 мая. День

«Бета»

Кемеровская область, Шерегеш, улица Гагарина

Красно-белый «Икарус», пофыркивая да покачиваясь на ухабах, развернулся на пятачке у маленькой автостанции — одноэтажного «кубика» из силикатного кирпича, с плоской крышей и обширным тамбуром, выложенным стеклянными блоками, зеленоватыми и синими, вразнобой, так, что выходил корявый узор.

Крохотную площадь обрамляли несколько киосков и скверик с лавочками, а если шире глянуть…

В поселке всего три главных улицы, застроенных пятиэтажками в окруженьи частного сектора. Кое-где поднялись панельные дома…

И вся эта тихая провинциальная жизнь течет на роскошном фоне горы Зеленой, с ее горнолыжным курортом.

Едва выпадет снег, как тут же масса людей нагрянет в Шерегеш. Из Новокузнецка, Кемерова, Новосибирска, отовсюду — лыжные трассы тут знатные.

Водитель «Икаруса», толстый лысый усач, заглушил двигатель и убрел к ларьку, где бойко торговали пирожками. А нам навстречу, мелкими шажками, подходил странно знакомый человек в старомодном синем костюме.

Редкие прохожие не заморачивались особо своим внешним видом — тетки в платках, в простеньких платьях из ситца, ковыляли мимо с набитыми авоськами, а несколько парней в синих спецовках, вероятно с обогатительной фабрики, дымившей неподалеку, закупали беляши на всю смену.

Но человек в костюме даже строгий галстук нацепил и «модельные» туфли начистил до блеска…

— Папа… — вытолкнула Талия, и сделала шаг навстречу.

Я с изумлением глянул на нее, и лишь после в голове сложилось запоздалое узнавание. Мне-то был памятен иной Ивернев — парень двадцати с небольшим, с горделивым задором смотрящий с пожелтелого фото, а пожилому мужчине, встретившему нас, шел седьмой десяток!

Мстислав Максимилианович охнул, лицо его, все еще мужественного очерка, сморщилось, из глаз покатились слезы.

— Доченька! Боже, боже мой… Это ты! — он говорил сумбурно и быстро, словно боясь, что ему не дадут сказать всего. — Прости, прости меня! Какими хочешь, словами назови — всё верно будет! И маму твою мучал, и себя… Я любил ее, очень любил… И как же я был наказан! В те самые дни… Там, в этой клятой «Шейтан-Кале»! Всё же понял про себя, про Тату… И надежды такие! Всё, думаю, сворачиваюсь — и в Шерегеш! Не простит меня Тата — ладно, заслужил. Да хоть главное скажу ей, чтобы знала! А простит если… Это ж какое счастье будет! И тут этот толчок… Тряхнуло, я упал. Встаю — никакого завала! Я наружу, а там все такое же — и другое…

Наташа замедленно, словно преодолевая себя, положила руки на плечи отцу, и легонько приобняла его.

— Главное, ты жив, — стесняясь, пробормотала она.

— Мама твоя… Тата… умерла? — выдавил Ивернев.

— В семьдесят пятом, — обронила Наташа.

Увидав, как и по ее щеке скользнула слезинка, я решительно сказал:

— Пойдемте в тенек, на лавочку!

— Да, да… — послушно закивал Мстислав Максимилианович, немного растерянно глянув на Талию.

— Это Миша, мой муж, — «златовласка» ласково прижалась ко мне.

— Просто Миша, этого достаточно, — протянул я руку «тестю».

Ивернев с чувством, хоть и слабо пожал ее.

— Ну, хоть находки мои тогдашние не пропали? — его взгляд стал просительно-тревожным. — Что-то оставалось у Тахира Мурадовича, военврача с заставы, я у него комнату снимал…

— Не пропали, всё нашлось!

Мое скупое утешение отозвалось слабой улыбкой, но тут же в глазах старого геолога вновь блеснуло беспокойство:

— А ребятишкам Семичастного я ничего не сказал! Не выдал тайну о… — задохнувшись, он выпалил: — О пришельцах!

— Мы в курсе, — понизила голос Наташа.

— Ох… — выдохнул Мстислав Максимилианович, сникая. — Ну, и слава богу… Я ведь тогда, в шестьдесят девятом, нарыл в архивах ВСЕГЕИ журналы с анализами проб «серых кристаллов», и сразу спросил Дэ Пэ… э-э… Дмитрия Палыча Григорьева, почему, несмотря на почтенный возраст камней в семьдесят миллионов лет, он так уверен, что они синтетические? Нет, конечно, аргумент с аналитической чистотой сильный, но это, теоретически, мог быть каприз природы. Я ему так и сказал тогда — мол, алмазы ведь тоже бывают очень чистые! А Дэ… Дмитрий Палыч завелся сразу. Я, шипит, собственными глазами видел в кристаллах микропузырьки газа, идентифицированного, как чистый аргон! Мол, не слишком ли много капризов природы за один раз?

— Дэ Пэ назвал «серые кристаллы» ивернитом, — мягко сказал я.

— Даже так? — изумился геолог, краснея, и нервно оглянулся. — И правда, — забормотал он, — пойдемте в скверик…

Мы втроем заняли всю скамью в тени крепкотелой березы.

— Расскажи о себе, — попросила Ната, теребя носовой платок.

Я отметил, что ласковое «папа», вырвавшееся в момент волнения, больше не звучало в ее речи.

— Да что я… — вздохнул Мстислав Максимилианович. — Ты-то как?

— Отучилась, — пожала плечами Талия, — работаю…

— Не слушайте вы эту скромницу, — вступил я. — Наташа — выдающийся программист, кандидат физико-математических наук, а сейчас пишет докторскую!

— Да там наброски одни… — смутилась моя «жена», но и порозовела от удовольствия.

— Здорово! — неумеренно восхитился Ивернев. — А дети есть?

— Дочь, — нежно улыбнулась Талия.

— Лея Михайловна! — уточнил я с выражением, и поймал благодарный Наташин взгляд.

— Здорово… — приуныл Мстислав Максимилианович. — Выходит, я дед…

— Лея всегда мечтала, чтобы у нее было два деда, как у всех, — сказал я негромко, и наш визави как будто приосанился, выходя из образа страдальца, униженного судьбой.

— Ну, а я… — он развел руками. — Орлы Семичастного меня сразу захомутали, но в резервацию не переселили. Ну, тут как бы договор, что ли, вышел… Мне очень не хотелось в Спецблок, а чекистам позарез нужен был сексот в «Сибцветметпроекте», вот меня и пристроили туда старшим научным. Справили документы на мое собственное имя, и такая «подмена личности» ни у кого не вызвала подозрений, ведь здешний Слава Ивернев вместе с мамой пропал без вести в марте сорок второго года, когда колонна машин пыталась вывезти детей из блокадного Ленинграда… Потому, кстати, здешний Ефремов и не написал «Лезвие бритвы»… А мне-то как быть? Шансы вернуться в родной мир стремились к нулю, надо было как-то устраиваться здесь, начинать новую жизнь. В общем… Еле я дождался первого отпуска — и поехал, как и задумывал в «Альфе», искать свою Тату… Разумеется, нашел я не ее, а двойника твоей мамы… Таисию Абрамову, красивую женщину под сорок, учительницу русского, разведенную и бездетную… М-м… — он заерзал. — Скажи, Наташ… А ты знала, что твоя мама… как бы это сказать…

— Паранорм? — понятливо улыбнулась Ната. — Знала. И мама у меня такая, и ты, и я. И Миша! Мы все — паранормы!

— Ну, тогда ты поймешь, — облегченно заговорил Ивернев, — почему я на других женщин и смотреть-то не хотел! Мы с твоей мамой… Ах, да ты всё знаешь и так! Мне было трудно… Очень. Я видел перед собою Тату, а ведь это была совсем иная личность, в жизни не видавшая ни Вильфрида Дерагази, ни Славы Ивернева. Но она влюбилась в меня с первого взгляда… Я понимал, что Таисия всего лишь генетическая копия моей Таты, но слишком уж эта копия была совершенной! Поразмышляв, я женился на Тасе, а в семьдесят первом у нас родилась девочка. Мы назвали ее Наташей…

— Так у меня есть сестра? — вздрогнула «златовласка». — Формально, как бы единокровная… А генетически — родная?

— Ну-у… да, — Мстислав Максимилианович неловко развел руками, и помрачнел. — А четыре года спустя я неожиданно ощутил, что настоящей Таты больше нет. Это было… Это было жутким потрясением… До сих пор успокоиться не могу! Раньше хоть какая-то надежда оставалась, а теперь… Всё. И… Ты извини, Тата… Ох, Наточка! Тасе я ничего не рассказывал о себе, о твоей маме. Пусть всё так и останется, ладно?

— Согласна, — серьезно кивнула Талия, — нам с нею видеться… Лучше не надо.

Мы еще долго сидели, прячась от солнца и людей, делились подробностями параллельных жизней, которые так и не сошлись. «Златовласка» отдала отцу три фотографии — свою, Леи и последнюю мамину, где «наша» Таисия Абрамова снялась за год до гибели.

А Ивернев отдарился двумя снимками. На одном он, на удивление бритый геолог в сапогах и энцефалитке, сидел на берегу бурной реки. С обветренного, загорелого лица еще не сошла усталость, в пальцах расслабленно обвисшей руки тлеет сигарета…

А с другой фотографии на нас смотрела молодая девушка странной и необычной красоты.

«Распустила чёрны волосы, — вспомнилось мне, — да по белы́м плечам…»

— Это она, моя сестра? — негромко спросила Наташа.

Мстислав Максимилианович замедленно кивнул.

— Тате двадцать семь уже, — выговорил он. — Она работает математиком, в госплане Северо-Уральского округа… — помолчал, и добавил вполголоса: — Спасибо вам, что заехали, хоть повидались. Всё не так пусто на душе… О-хо-хо… Я сам, своими руками изломал свою жизнь. И неча на судьбу пенять! Гордыня, ревность, обида детская, да слабоволие — вот они, грехи мои. Не простил я Тату, а то, что свыше, Бог или Мировой Разум, лишили прощенья меня самого. Каюсь да маюсь, и никакого избавленья…

…Наш автобус отъехал через час. Не стали мы задерживаться, тяжко было. Тоска и безысходность словно окутали нас серой пеленою, мешая дышать и жить.

«Икарус» сыто заворчал, тронулся, выруливая на улицу Гагарина, и всё это время нам виден был согбенный силуэт человека в костюме. Ивернев по-прежнему сидел на лавочке, безучастный к обоим мирам, обреченный на вечную муку.

«Lasciate ogne speranza, voi ch’entrate…»

Пятница, 16 мая. День

«Дельта»

Дальний Север, Петсамо

Ледник подмял под себя всю Скандинавию, Балтика промерзла до дна, а вот Баренцево море упорно сопротивлялось холоду — спасало теплое течение. Льдины постоянно колыхались на темной, стылой воде, и шуга, мелкое ледяное крошево, бывало, смерзалась, цементируя плавучие глыбы. Но, стоило подняться волнению, как непрочный панцирь трещал и лопался, разлезаясь по швам. А бури в этих гиблых местах куда обычней тихих дней.

Браилов сам в этом убедился — ржавый ледокол «Полар Стар» с сотней «завербованных» на борту качало всю дорогу от Исландии, погребенной под толщей льда, до Петсамо. Мятая, облупленная посудина держала курс весьма относительно, виляя среди мелких айсбергов.

Норвежские берега выглядели однообразно — к северу тянулся обрывистый ледник, отвесная стена, отливавшая сапфирно-синим в те недолгие минуты, когда серые тучи разрывались, пропуская лучи вечного заката.

А вот Кольский полуостров не поддавался владыке Арктики — здесь море, как союзник суши, билось о черные скалы, суровые и угрюмые. Впрочем, эта эпичная картина не представилась глазам «завербованных» — глухая полярная ночь покрывала весь Дальний Север.

Браилов усмехнулся, вспоминая. Чтобы «подсобные рабочие» (еще один политкорректный синоним, сокращенно «подраб») могли сойти на бетонный пирс, им снова выдали теплую одежду.

Было такое дурацкое правило у вербовщиков — держать под замком меховые штаны и куртки с капюшонами, а то еще сбегут подрабы… Куда, спрашивается? На попутную льдину?

Правда, во время плавания запрет однажды нарушили. Разыгралась тогда Атлантика, волны захлестывали палубу, намерзая гигантскими сосульками. И дюжие вербовщики живо раздали и меховую одежду, и унты, и шерстяное белье, и свитера, и толстые вязаные носки.

Озябшие подрабы живо согрелись, а после, когда ломами крушили мутный лед, даже вспотели…

— Ч-черт! — ругнулся Михаил, поспешно сплевывая самокрутку, едва не обжегшую губы. Задумался, придурок. Ностальгия, что ли, разыгралась? Так, вроде, рано еще тосковать по былому!

…На берегу «завербованных» встретил сам бригадир, огромный румяный кабан, занявший весь немалый объем дохи.

— Добро пожаловать на курорт «Печенга»! — глумливо заорал он, трясясь от смеха в бегающем свете прожекторов. — Чего морды кривите? Правда-правда! Сегодня минус шестьдесят всего, теплынь! Га-га-га! Стройся в колонну по одному, и марш за мной…

Старые здания рудника давно скрылись под снегами, наметенными буранами, а новые опирались на сваи, пропуская метели под собой.

Новую «смену» сытно накормили, дали часок отлежаться в протопленном бараке, и повели вниз, на подземные горизонты, где днем и ночью добывали никелевую руду. Почти всем «завербованным» торжественно вручили тяжеленные перфораторы, «посвящая» в проходчики.

Фредди Косой заделался взрывником, Карло — крепильщиком, а Браилову, Вальдесу и Анри Молчуну доверили горную технику.

Постажировались неделю — и на смену! Коста с Молчуном загребали ковшами руду и с грохотом валили ее в кузов подземного самосвала, а Михаил рулил грузовиком, вывозя горную массу к дробилкам.

Сама атмосфера рудника живо напоминала подрабам покинутые городские купола — вой и вонь моторов, лучи фар, что шарахались по искристым стенам темных штолен. Отъедет многоковшовая машина по транспортному уклону — мигом сгущается мрак, одолеть который маломощным нашлемным фонарикам не под силу. Чем не нижние ярусы?

Кормили «завербованных» хорошо — рыба каждый день, а по воскресеньям в меню — русская оленина. Вопрос: зачем же тогда так стараются вербовщики, хватая и свозя сюда всё новых и новых подрабов?

«А потому что понимать надо! — разговорился однажды Молчун. — Приставка „под“… Она принижающая. Есть мастера, а есть подмастерья. Есть рабы, а мы и вовсе подрабы! Мрут тут люди. Надышатся пылюки с никелем, да с серой, да с мышьяком, и — ага! На носилки мертвяка — и в отработанный штрек, хоронить. Ковш пустой породы опрокинут на покойничка — вот ему и могилка!»

…Многоковшовая взревела, и с грохотом ссыпала руду в кузов. Грузовик зашатался.

— Всё, полный! — донесся крик Коста.

Свет фар мазнул по кабине, и Браилов кивнул Вальдесу — тот скалился из кабины, прикрытой лишь сверху, толстым навесом на мощных стойках.

Дизель взревел, и Михаил выкрутил руль, разворачивая рудовоз в тесной выработке. Засверкали стены, искря мириадами мелких кристалликов, отползала по туннелю тьма, словно пугаясь фар, блестели лужи.

Пропуская самосвал, жался к стене хмурый охранник в белой каске. Обычно сторожить подрабов ссылали проштрафившихся вербовщиков — на месяц, а то и на полгода, если уж сильно согрешил…

Браилов вздрогнул — давнее желание продрало мозги морозящим сквозняком. Охранник небрежно повесил автомат на ржавый анкер крепежа, торчавший из скальной породы, и менял батарейку в рации…

«Ну, что, тварь дрожащая?..»

Михаил резко взял влево — капот грузовика, сваренный из стали в палец толщиной, буквально размазал человеческое тело. Не вставая с сиденья, «попаданец» схватил автомат — и дал задний ход.

— Коста!

Вальдес недовольно поднялся с разложенного сиденья — видать, решил подремать.

— Ну, чего еще?

Браилов молча показал оружие — черное лицо Коста посерело. Так бледнеют негры.

— Ты… что?

— Садись, давай!

— Наверх все равно не подняться! — заблажил черный. — Там всё на запорах, и стража!

— А у меня ключик есть… — мрачно улыбнулся белый. — На тридцать патронов! Ты едешь или нет⁈

— Еду, еду!

Вальдес метнулся, усаживаясь на капот самосвала. Натеки крови ужаснули его, но мусорщик сдержался, лишь облизал пересохшие губы.

— Заметем следы, хе-хе…

Браилов притормозил на месте преступления, перебросил рычажок. Дизель поднатужился, задирая кузов, и тонн десять руды, гремя и скрежеща, скрыли улики.

— Наверх!

Облегчившись, грузовик резво поднялся по уклону, до самого дробильно-сортировочного узла. Михаил остановил тяжелую машину, но мотор не глушил. Спрыгнул и вооружился, заплюхал по мелким лужам до поста охраны. Дверь — настежь…

Охранников было трое — парочка громил сидела, развалясь, на импровизированном диванчике, а третий стоя разливал самогон. Длинная очередь сняла разом всех. Браилов, чуя, как колотится сердце, отбросил свой автомат и повесил на плечо два чужих, с полными «рожками».

— «Еще немножко, еще чуть-чуть…», — пропел он шепотом.

Снял трубку телефона, мимоходом глянув на растопыренные пальцы. Не дрожат.

— Алло, подъем?

— Машинист подъемной машины Хорст!

— Алло, Хорст… — Михаил придал своему тону развязность. — Тут двое из охраны сменяются. Горизонт минус четыреста тридцать.

— Понял! Клеть готова к подъему.

— О’кей…

И завертелась, закрутилась жизнь, подчиняясь злой, но справедливой воле. На пути к свободе иногда приходится и через трупы перешагивать…

Браилов с Вальдесом напялили на себя меховые наряды охранников, еще и дохи прихватили. Выйдя наверху, оба сразу ломанулись в ангар, и вывели наружу, в темноту и холод, снегоход «Сноу кэт» — его просторная кабину вполне годилась для краткого сна. Тепла, идущего от двигателя, хватало, а морозный ветер не выстудит сквозь тройные рамы…

И никого!

«Сноу кэт», прогревшись, залопотал легкими гусеницами… И десяти секунд не оттикало, а он уже пропал в круговерти ветра и снега. В стекла шеберстела ледяная крупка, бившая со звоном, будто дробь на излете.

— А куда мы? — крикнул Вальдес, радуясь и пугаясь одновременно.

— В Финляндию! — оскалился Браилов, крепко сжимая рычаги.

— Куда⁈

— Тьфу, ты! Ну, где у вас тут хром добывают!

— А-а! — повеселел Коста. — Аномальный кратер!

— Во-во! Туда…

Изрядный обломок Луны грянулся лет триста назад в тех местах, где в «Альфе» разливались финские озера. Планетоид пробил толщу ледника и разворошил землю на километры вокруг. И с тех самых пор дно кратера не покрывалось льдом. Лишь снег укутывал вечную мерзлоту.

— Доберемся до «Аномалии», а дальше будет видно!

— Терять нам все равно нечего! — поддакнул Вальдес.

— Вот и я о том же!

Снегоход бодро катил по плоской снежной равнине, изредка вздрагивая на трещинах. А ветер старательно заметал следы…

* * *

Светящийся циферблат часов показывал полночь, когда убаюкивающий ход «Сноу кэта» вдруг оборвался резким срывом. Машина, продавив пласт снега над трещиной, сотряслась и ухнула вниз, фарами высвечивая жуткий разлом — две ледяные стены сходились клином. Упадешь — и втешешься, ломая ребра. Повиснешь, болтая ногами от боли, а ни вдохнуть, ни опереться! Минуту или две протянешь, содрогаясь от удушья, хрипя дырявыми легкими, пока сердце не разорвется…

Провизжав бампером, сыпанув ледяной стружкой, снегоход застрял.

— Медленно! — выдохнул Браилов. — Не дыша!

А тело будто само спасалось — руки в варежках вышибли верхний люк. Выпрямиться… Упор коленом в закраину люка… Вторую ногу… Толчок!

Тюком свалившись на край трещины, Михаил резво отполз на четвереньках, браня длинные полы дохи.

— Держи! — Вальдес, раскорячившись на скользком капоте, вытравил пару метров троса лебедки-самовытаскивателя, и бросил другу крюк с прикрученным проволокой анкером.

Вскочив на колени, Браилов поймал крюк и живо заработал локтями, подтаскивая канат.

— Прыгай!

Коста неуклюже оттолкнулся, но, поскользнувшись, упал, судорожно цепляясь за край ледяного обрыва.

— Руку! — сдавленно крикнул он. — Руку дай!

Михаил, слабо качая головой, отступил. Руку ему…

Нет, он прекрасно помнил, как Вальдес спас его… Вот именно, как! Слез со своего мусоровоза, да подобрал тушку «попаданца»! Вот и весь подвиг. А тут… На ледяном краю… Ему же не удержаться! Коста, идиот, потянет за собой вниз — и последняя минута жизни… Одна на двоих?

— Падаю-ю-ю-у-у… — крик оборвался ужасным шлепком.

Браилов задержал дыхание и крепко зажмурил глаза — иней уколол веки. Тяжело поднявшись, он тщательно обмотал лицо шарфом, сунул руки в карманы и побрел, шатаясь, в сторону Аномального кратера. Судя по приборам, до него какие-то километры остались. Несколько часов пути — и он в тепле… Жаль, что автомат остался в «Сноу кэте»… Ну, и ладно. Тогда надо будет угнать вездеход с «Аномалии»… Незаметно! Вернуться к трещине… Поднять «Снежного кота» — там оружие, там аптечка, сухпай…

Михаил остановился, покачиваясь под порывами ветра.

«Задубел… — проползла сонная мысль. — Устал… Отдохну — и в дорогу…»

Тяжело осев в рыхлый сугроб, что намело в ветровой тени заструга, твердого, как камень, Браилов укрылся от шквалистых порывов. Подобрал благословенные полы дохи, и согрелся. Глаза слипались…

…Его разбудила совесть. Со стоном перевалившись на колени, Михаил встал — и зашагал назад.

«И ничего Коста не втесался! — упрямо долбилось в голове. — Там же дно, сам же видел! Этот дурак на снег упал, и еще даже не замерз… Значит, что? Значит, надо вытащить! Как бегемота из болота…»

Идти против ветра было куда тяжелее. Браилов исчерпал все свои силы, пока доплелся до злополучной трещины. А крюк? Где крюк?

«Да вот же он, балда!»

Непослушными руками отвязав анкер, Михаил воткнул приспособу в лед, и дернул за веревочку, отворачивая голову. Бабахнуло до звона в ушах, зато шипастый якорь надежно вонзился в лед!

Зацепив крюк, Браилов, почти не труся, перебрался на снегоход. Протиснулся в люк, завел движок… Мотор взвыл — и зарокотал, успокоенно накаляя фары. Словно «Сноу кэт» глаза открыл. Михаил возбужденно хихикнул.

Заворчала лебедка, натягивая трос. Газку… И поможем «гусянками»…

Трос зазвенел, пропиливая ледяную кручу. Гусеницы заскрежетали, уцепились шипами — и вытянули снегоход.

— Фу-у-у! — весело выдохнул «попаданец». — Полдела сделано!

Отогнав машину до анкера, он надежно заякорил ее, и потянул трос к трещине. Ухватясь покрепче, шагнул с обрыва — канат, сплетенный из сталистых жилок, легко выдержал его вес.

— Ты вернулся… — всхлипнули в темноте.

— А как же, амиго! — бодро отозвался Браилов. — «Мы — спина к спине у мачты»! Руки-ноги целы?

— Да целы, вроде…

— Вроде… — добродушно проворчал Михаил, затягивая трос на груди Вальдеса. — Держи его, вот так, чтобы петля не распускалась, а я наверх!

Цепляться за тонкий трос в рукавицах было нелегко, но тут и до края-то… Каких-то десять метров!

«Одолею…»

Хрипя, елозя валенками по льду, Браилов перевалился-таки за край. Отпыхиваясь, поднялся на дрожащих ногах.

«Пустяки… — колотилось в голове под стук сердца. — Это совершеннейшие пустяки…»

Повизгивая, закрутилась лебедка. Едва в свете фар заморгало черное испуганное лицо, Михаил выскочил из кабины, и помог другу выбраться.

— Бегом в кабину! Грейся!

— А ты?

— А я пока трос смотаю…

Двумя минутами позже два товарища ехали рядом, в теплом снегоходе, и горланили старую пиратскую песню:

— «Мы спина к спине у мачты, против тысячи — вдвоем!»

Снегоход подпевал, суча шатунами и вызванивая поршнями…

Там же, позже

Патрульный вездеход с «Аномалии» остановился у странного сугроба — словно снеговик залег в позе эмбриона.

— Свен, лопату! — буркнул бригадир Райво. — И фары на «ближний»!

Убрав снег с головы замерзшего насмерть человека, он размотал заиндевевший шарф, и откинул капюшон.

— Ох, ты! — подивился он. — Кожа белая, как у рыбы!

— Особая примета! — потер ладоши Свен, механик-водитель. — Так с Петсамо и передали: у бежавшего… э-э… Мигеля Браилло генетический дефект — вся кожа желтовато-белого цвета…

— Я в курсе, — буркнул бригадир. — А чего второго не достали?

— А зачем? — удивился мехвод. — Мы его и так опознали, по фото — вербовщики передали из Ричмонда. Коста Вальдес, мусорщик из гильдии Лос-Анджелеса… Что нам, изо льда его вырубать? Он там завяз, как гвоздь, вбитый в доску! А снегоход мы вытащили…

— Ладно, ладно! — забрюзжал Райво, ногой пиная труп Браилло. — До чего же у него шкура мерзкая… Еще и лыбится!

Застывшая улыбка бледно-розовых губ пугала.

— Наверное, девки снились… — хихикнул Свен

Бригадир покосился на него, и резко скомандовал:

— Заводи!

Возвращаясь на базу, он поневоле вспоминал белого мертвеца с его жуткой улыбкой, и всякий раз ежился.

Глава 16

Суббота, 24 мая. День

Ленинград, улица Академика Павлова

Весна давно переоделась в лето, щеголяя в модной зеленой листве. По ленинградским проспектам гуляла теплынь, хотя еще вчера небо хмурилось, грозило дождем и зябкой сыростью.

Васёнок, щурясь, глянул за окно, во двор Института мозга. Зачастил сюда, однако… Ну, это как посмотреть — чтобы вот так, вместе с папой, он тут впервые. И всё вокруг видит будто по-новому.

— Звонила твоя мама, — сказал Гарин-отец, мостясь на скрипучем деревянном диванчике, и вольно раскинул руки по твердой спинке, — да они все звонили! И Рита, и Наташа… Кончились у них съемки, скоро вернутся!

— Надо же, — хмыкнул Гарин-сын, привалясь к подоконнику, — даже я соскучился! И по твоим… э-э… — он зарделся. Поспешно округляя: — По всем!

Маришка с таким восторгом рассказывала о папиных женщинах, даже с потаенной завистью к тем отношениям, что сложились в отцовском доме, а вот Васёнок не вникал в «интимные подробности». Да что там интим! Если честно, он вообще редко вспоминал о родителях.

Причиной тому было вовсе не безразличие или душевная вялость. Просто своя семья, Марина и Наталишка, полностью занимали «Базилиу», не оставляя места для иного. Бразильской тещи это тоже касалось…

Мариша каждый день звонила маме, требуя от мужа оказывать внимание хотя бы «Инне и Мигелу». А как? Учеба и подработка забирали всё время, оставляя крохи, и уж их-то Васёнок расходовал лишь на жену и дочку, порой отнимая часы у позднего вечера.

А папины женщины… В какие-то моменты жизни он, бывало, завидовал отцу, «окруженному тройной красотой», однако, имея научный склад ума, вдумчиво анализировал ситуацию. Ведь «задача четырех тел» почти не имела решений!

Мама однажды разболтала Маришке «по большому секрету», как ее супруг был зачат. А историю Наташи и Леи он, к стыду своему, подслушал сам — здесь же, в Институте мозга, еще на третьем курсе. На практике тогда был, допиливал софт для томографов…

Василий вздохнул, и тут же наметил улыбку.

Мама взбалмошна и очень эмоциональна, ее поступки порой не поддаются логике. Но долгие наблюдения доказывали со всей очевидностью — несмотря на легкомысленные порывы и врожденный эгоцентризм, она очень любит папу. А как часто мама плакала раньше! Выйдет на балкон, спрячет лицо в ладонях — плечи трясутся… А малолетнего Васю так и резанет жалостью!

Может, из-за тех слез и развилась в нем неприязнь к Видову?

А теперь мама счастлива! И тетя Рита, и тетя Наташа… И Юлька, и Леечка! А он сам?

— Пап… — Васёнок стыдливо закряхтел. — Мне так кажется… Или мама стала немного другой?

— Становится, — папины губы мягко повело в ласковом изгибе. — Света видит в этом воздействие «слияний», а я… Я, честно говоря, не знаю. Натура человеческая — штука сложная… О, кстати! Наташа сказала, что передала Маришке пробирку с «молодильным зельем»… — он лукаво улыбнулся. — Ну, и как? Испытали?

— Д-да, — покраснел сын. — Испробовали… — он неожиданно решился на откровенность, добавив: — Мариша весь день светилась! Вечером я ей говорю: «Давай еще?» А она: «Нет-нет, Базилиу, лучше потерпеть! Не то привыкнем. Пусть будет, как праздник!»

— Правильно мыслит, — кивнул отец. Привстав, он оглядел длинный коридор. — И где эта Светланка ходит…

— Пап… А как мне к ней обращаться? А то бормочу: «Теть Свет, Теть Свет…» По-детски как-то!

— Одно скажу, — предложил решение Гарин-старший. — Не вздумай звать ее по отчеству! Это всё равно, что упомянуть возраст. Спроси Свету напрямик: «Можно, я к вам по имени?»

— Боюсь, — сокрушенно вздохнул Васёнок.

Папа рассмеялся, и упруго встал.

— Тебе самому можно в кино сниматься! — сказал «Базилиу», любуясь отцом, ладно скроенным, широкоплечим и узкобедрым.

— Не-не-не-не! — замотал тот головой. — Ни. За. Что! Слушай, ты мне так и не сказал толком… Как успехи по «гель-кристаллу»?

— Ну-у… Есть кое-что, — заважничал Гарин-младший. — Кумекаем над нейристором! Биомолекулярным, таким, чтобы работал на манер нейрона. Мемристоры… как бы искусственные синапсы, мы уже «прошли», а нейристор — это что-то! Пока мы его собрали из двух динамических липидно-слоистых… девайсов. У них отрицательное дифференциальное сопротивление… из-за динамики ионных каналов — они управляются напряжением, плюс ионные градиенты в липидных мембранах…

Василий Михайлович увлекся, разгорячился, повествуя о «чудесатом» нейрокомпьютерном «софте» и о не менее странном «железе» — квазикристаллической биомассе. Тем неожиданней прозвучал высокий женский голос за спиной:

— Аллес гут, как говорит твой папочка! Ждем с нетерпением гель-кристаллический проц — будем скачивать на него память пациента для пересадки сознания!

— Уже⁈ — поразился Васёнок, оборачиваясь к Сосницкой.

Белый халат на ней, туго затянутый в талии, выглядел нарядно и даже кокетливо, как модное платье. Удивительней всего смотрелись очки в золотой оправе — они придавали врачине строгое изящество и, как ни странно, утонченную женственность.

— Еще нет! — рассмеялась «близняшка». — Но мы над этим серьезно работаем. Пойдемте, мальчики! Извините, что заставила ждать — задержали на совещании…

— А можно, — выпалил студент, — я буду вас… по имени?

— Дозволяю! — женщина милостиво повела рукой. — Зови Светланой! Вельми понеже… — она встрепенулась. — Миша, а правда, что у тебя… получилось?

— А как же…

Кряхтя, Гарин-отец ухватился за картонный ящик.

— Сейчас продемонстрируем! — важно сказал он, и подмигнул: — Испытаем на людях!

В чистенькой и светлой лаборатории Михаил Петрович с треском распаковал хлипкий картон.

— В принципе, психодинамическое излучение генерирует любой мозг, не только паранорма, но и обычного человека, — заговорил он тоном препода на кафедре. — Правда, в этом случае интенсивность поля несравнимо ниже. Само собой, я решил это проверить… Вася, помнишь, вы еще гостили у нас?

— А, ну да, — бодро откликнулся студент. — Ты еще тогда, как коршун кинулся — отобрал у Наталишки тот серый кристалл…

— Виноват! — вздохнул Гарин-старший. — То был ивернит, а в потоке Силы он флуоресцирует в инфракрасном диапазоне. Иными словами, Наталишка могла сильно обжечь ручку… Только Маринке не говори!

— Не буду, — улыбнулся Васёнок.

Михаил Петрович развел руками.

— Вот на этом эффекте я и собрал индикатор психодинамического поля…

— Миша… — затянула Светлана. — Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Догадываюсь, — криво усмехнулся Михаил. — Ну, Нобелевская премия мне точно не светит — разработка сверхсекретная. Может… хм… Ленинской удостоюсь! — посмеиваясь, он выкладывал на стол блок за блоком, и бодро комментировал: — Изготовить ивернитовую матрицу было проще всего. Вот только напряжение психодинамического поля непаранормов фиксировалось на уровне шума, и при комнатной температуре засечь его было невозможно. И я опять сунулся в ФИАН — искал материал, прозрачный для энергии мозга. И нашел! — Гарин вынул сложный, тускло блестящий сосуд. — Этот дьюар мы смастерили из прозрачной керамики на основе иттрий-стабилизированного диоксида циркония, а вот эта линза — она вырезана из кубического оксида гафния — фокусирует психогенное поле…

Обеими руками он опустил на стол большой термос, покрытый изморозью.

— Осторожно! Жидкий азот!

Парящая струя опрокинулась в дьюар.

— Опускаем в него и матрицу, и оптико-электронный преобразователь… Вась, слинкуй с компом.

Студент быстро протянул, повтыкал провода.

— Во-от… — довольно затянул Гарин-отец. — «Ура, заработало…»

По экрану разбежались круговые волны красивого малинового цвета. — Это система так на Васю реагирует… А сейчас — на меня…

Амплитуда на дисплее выросла, и цвет потемнел.

— Вашу руку, мадам…

Нежно-розовое сияние едва пробилось, выгибаясь смутной дугой.

— Ух, ты! — засмеялся Михаил. — Полтора мегафрейда! Сильна, чертовка!

— Житие мое… — покачала головой Сосницкая, и решительно заявила: — За это надо выпить!

— Медицинского спиртику! — азартно потер руки Гарин-старший. — Чистого, как слеза интерна!

— Обойдешься! — хихикнула Светлана, и плеснула в тонкие пробирки янтарного коньячку из фигурной бутылки. — Ну, за тебя!

— За нас! — поднял Михаил свою химпосуду.

— За всех! — пристроился Васёнок.

В его воображении, по странному ассоциативному капризу, завились прекрасные черты «трех граций» — сияли синие Наташины глаза, капризно надувались губки «тети Риты», а мама, смеясь, распускала косу…

Понедельник, 26 мая. Позднее утро

Севастополь, Графская пристань

Капитан 1-го ранга Гирин поправил фуражку — яркое солнце било в глаза. Чтобы не щуриться, он надел темные очки.

— Тебе идет, — прокомментировала Настя, взглядывая на мужа немного снизу. — Белая «парадка»… Только… — она притворно вздохнула. — Жаль, не видать твердого, мужественного взгляда!

— Да ну тебя… — добродушно заворчал Иван. — Ну, как? Лучше, чем в Мурманске?

— Сравнил! Конечно, лучше! Юг! Только… Скучать по тебе я буду точно так же, как и на Севере…

Капраз ласково приобнял Настеньку за плечи, словно извиняясь за будущие прощания.

Лучезарный воздух пах морем, ветерок доносил незнакомые ароматы цветов с берега, а мысли моряка всё витали над московскими площадями…

…Седой, но крепкий Иванов, месяц назад занявший главное кресло Совнацбеза, прошелся по кабинету, сложив руки за спиной.

— Откровенно говоря, товарищ Гирин, — усмехнулся он, — жаль терять такого дипломата. Хех! Не расшаркивались на всяких раутах, а сразу — прямые действия! Да такие, что натовцам тошно стало!

— Это вы называете дипломатией, товарищ Иванов? — тонко улыбнулся капраз.

— Подловили! — хрипло рассмеялся Борис Семенович. — Выдам маленькую тайну… Югославия была, так сказать, пробным шаром, а вас я прочил, как военного атташе, в главную «обитель зла».

— Вашингтон? — бровь капитана 1-го ранга задралась, комкая светлой морщинкой загорелую кожу на лбу.

— Именно, Иван Родионович! Именно. Тем более, что у вас с Синтией Даунинг отношения… Ну, если не дружеские, то уж дружелюбные — точно. Однако, хорошенько подумав, я пришел к выводу, что как раз сейчас — и в ближайшие несколько лет — вы бы не принесли особо много пользы, даже в должности посла! Даунинг — женщина умная, сильная, и плевать хотела на электоральные циклы. Она не цепляется за власть, а просто использует свой высокий пост, чтобы разгрести тот навоз, который накопили все эти рейганы, картеры, форды с никсонами… Синти наводит порядок в стране — жестко наводит, круто, часто через кровь и кости. Стоило Си-Эн-Эн завизжать об угрозе демократии и свободе — закрыли, на хрен, Си-Эн-Эн. Непотребное вякнула «Вашингтон пост» — редакцию разогнали, двери — на лопату! Кто-то из Морганов, заказавший Джека Даунинга, думал спрятаться в Европе — на берегах Луары, в замке, перекупленном у разорившегося барона. Ага… Опергруппа ФБР взяла Мальвиль штурмом! Моргана этапировали в Штаты — и посадили на электрический стул. И, пока в Штатах «перестройка», Синтия тратит на оборону самый минимум. Да ей на ближайшем партсъезде осанну надо пропеть! Десятки генералов лишены званий и наград за то, что спелись с разными «Локхидами» и «Боингами»… Чуть ли не триста военных баз за рубежами Америки покинуты и брошены… Авианосцы «Америка», «Констелейшен», «Китти Хоук», «Индепенденс» разбираются на металлолом… Каково⁈ И вот вам последняя, как принято говорить — инсайдерская информация. Соединенные Штаты выходят из военных структур НАТО — в точности, как Франция при де Голле!

— Не хреново девки пляшут, — крякнул Гирин, — по четыре сразу в ряд!

Иванов скис от смеха, слыша свою любимую присказку.

— Да, Иван Родионович! — вскричал он. — Да! На ближайшие годы… быть может, на всю пятилетку — никаких гонок вооружений, никаких «горячих точек»! Мир и благоволение во целовецех!

Капраз понятливо кивнул.

— Даунинг можно и не выезжать из Белого дома, — медленно проговорил он. — Ее переизберут и на второй, и на третий срок — рейтинг у Синти зашкаливает. А когда Америка, благодаря «миссис президенту», окрепнет и наберет жирку…

— … То сразу вспомнит о своей «великой миссии»! — подхватил председатель СНБ. — И, боюсь, мы дождемся новой 'холодной войны. Не потому даже, что в Конгрессе разведутся антисоветчики и русофобы, а по иной, простейшей причине. Американцы были и остаются торгашами, и конкуренты им ни к чему. Идеал всякого бизнеса — монополия, а Советский Союз слишком могуч и богат, чтобы мириться с ним, как с какой-нибудь Италией. Значит, ждем санкций, эмбарго, провокаций и прочих веселеньких штучек в духе шестидесятых… И вот тогда нам бы очень пригодился военный атташе Гирин, вхожий в Белый дом. Намек ясен?

— Так точно! А пока?..

— А пока, товарищ капитан 1-го ранга, принимайте авианосец «Свердловск» под свое командование!

— Есть! — отчеканил Иван, чуя, как нутро поет…

…Гирин поймал себя на том, что холмики щек онемели в застывшей улыбке, и вернул лицу серьезный вид. Красавец АТАВКР сиял да переливался на рейде — новенький, только-только вернувшийся с ходовых испытаний. На него еще не то, что муха — ни один палубный истребитель не садился!

А «Свердловск» лишь с берега походил на знакомый «Ульяновск» — внешний силуэт тот же, а суть и содержание иные.

Четыре самолета ДРЛО «Як-44», четыре противолодочных «Ка-29», восемнадцать истребителей-бомбардировщиков «Су-34К» — и шестьдесят истребителей! «МиГ-29К» и «Су-27К», фифти-фифти. Не просто сила, а Сила! Силища!

Белый катер лихо подвалил к пристани, и молоденький лейтенант, с флотской легкостью перескочив с борта на берег, отдал честь, не пряча мальчишеской улыбки — и косясь на Анастасию:

— Здравия желаю, товарищ командир! Катер подан!

Воскресенье, 8 июня. Вечер

Щелково-40, проспект Козырева

Экзамен по математике Юля сдала легко. У одноклассниц даже бантики тряслись от страха, а ей было спокойно. В душе разгорались азарт и вдохновение.

Школьные коридоры, на диво пустынные, попахивали свежей побелкой и сохнущей краской, но смех, громкие голоса выпускников живо переполнили их, будто и не было каникул. Настроение витало праздничное — мальчишки вышагивали в темных костюмчиках, в белых рубашках, иные даже при модных галстуках, а девушки — в строгих, глухих школьных платьицах, которым белые передники придавали нарядность с оттенком милоты. Пышные бантики и белые гольфы лишь добавляли детскости… Впрочем, весьма пикантной — длинные ноги и высокие груди путали скудные мужские умы, распаляя трусливое вожделение.

Юля улыбнулась, подумав, до чего же ей нравилось папино отношение к девичьей красоте — «папуся» никогда не подглядывал, а смотрел прямо, любуясь и восхищаясь.

Может, именно поэтому в ней и проклюнулась сла-абенькая симпатия к Антону? Он поразил ее и смутил своим неприкрытым интересом, но вот как раз стесняться не получалось — это Алёхин краснел, да неловничал, а на лице его был написан, крупными буквами, совершенно мальчишеский восторг.

Юле пришлась по душе не сыгранная ранее роль взрослой девушки, недоступной красавицы и умницы, одинаково хорошо разбирающейся в интегралах и мужчинах. А как робел Антон в ее присутствии! Причем, боялся он вовсе не отцовского гнева, а обиды той, что нанесла ему «сердечный укол».

— Юлька! — крикнула Людочка, встряхивая двумя роскошными «хвостами». — Ты домой?

— Ага!

— Чё вечером делаешь?

— Да не знаю еще…

— Если чё, приходи к нам! Дашка придет, Галка… А баба Валя обещала наливочкой угостить. Вишневой!

— Убойный довод! — рассмеялась Юля. — Ладно!

Вместе со всеми она выбежала на крыльцо, цокая невысокими каблучками, и остановилась. Ее ждал Антон.

Девичье сердце не замерло, как пишут в глупых романах, не забилось чаще, но в Юлиных глазах блеснуло удовольствие.

— Привет! — оживленно сказала она, делая вид, что не замечает, как шушукаются девчонки. — А ты чего здесь? Ждешь кого-то?

— Жду, — неожиданно спокойно ответил Алёхин. — Тебя. Проводить позволишь?

Гарина-младшая с удивлением посмотрела на него, как бы оценивая впервые. Не красавец, но симпатичный. Высокий, поджарый… Умный. И куда делась обычная безвольная растерянность, какая-то щенячья, радостная готовность потакать любой ее прихоти?

Сейчас во взгляде Антона смешалось, казалось бы, несоединимое — спокойная уверенность и смирение.

— Ну-у… — Юлины губы дрогнули, намечая приятные ямочки. — Пойдем.

Алёхин отзеркалил ее улыбку в кротком формате, и неторопливо зашагал рядом, приноравливаясь к девичьей походке. Юля сдерживалась, чтобы не шибко вертеть попой, отчего в ее поступи проявилась скованность.

— Что молчишь? — ворчливо осведомилась девушка.

— Наслаждаюсь! — признался Антон. — Когда я рядом с тобой, вот так, как сейчас, возникает иллюзия близости.

По идее, эти, излишне откровенные слова, должны были смутить спутницу или рассердить ее, но в Юле пробудилось беспокойство.

— Антон, что происходит? — спросила она тревожно. — Ты почему… такой?

— Какой? — мягко улыбнулся парень.

— Странный!

— Я тебя напугал? Прости, пожалуйста! Я… Знаешь, я сегодня всю ночь не спал… — Алёхин заспешил, предостерегающе вскинув руку: — Только не говори: «Ой-ё-ёй, несчастненький нашелся!» Я не страдал ни капельки! Просто думал… Вообще, знаешь, — оживился он, — любовь, даже безответная, делает человека счастливым! Плакать от любви не стыдно, да и слезы эти вовсе не горькие — они сладки…

— И о чем ты думал? — негромко спросила девушка, вычленяя главное.

— О тебе. О себе… Под утро я вышел на балкон. Светало… А я стою, и хихикаю, как дурак! Понимаешь, раньше я анализировал твое поведение, и то, как сам веду себя, а сегодня отбросил всю эту научную мишуру, и до меня сразу дошло! — он улыбнулся совсем, как папа, уголком губ, и тихо проговорил: — Я люблю тебя, Юля. Очень люблю! И хочу быть только с тобой. Всегда. Всю жизнь.

Девушка задохнулась. Зря она думала, что холодна и математична! Палящее волнение поднималось в ней, росло, находя выход в жарком румянце.

Они шагали не спеша, в ногу. Свернув с шумного проспекта, углублялись в парк, что шелестел рядом с улицей Колмогорова.

Юля ничего не решила. Разве могут двое влюбиться одновременно? Нет же. Просто один в паре любит другого или другую, а тот или та позволяет любить себя. И такое положение вещей не должно огорчать, как и всякая житейская правда.

Но… А вдруг одно горячее сердце способно зажечь другое? То, что бьется рядом? Юля покосилась — Антон шагал, выдерживая «пионерскую дистанцию», просветленный, облегчивший душу…

Она развернулась и прислонилась спиною к кряжистому вязу.

— Поцелуй меня, — слова слетели с языка, как обычная просьба.

Антон не удивился, но, казалось, и не обрадовался ничуть. Оказавшись очень близко — Юля изо всех сил держала глаза открытыми — «молчел» ласково огладил ее лоб и щеку, отводя пряди волос, и нежно поцеловал.

Сухие губы двоих соприкоснулись, дрогнули, прижимаясь неплотно, так, что дыхания смешались.

— Они все равно закрылись! — смущенно хихикнула она.

— Кто? — не понял он.

— Мои глаза!

— Это здорово… Это славно…

— Думаешь?

— Знаю.

— Поцелуй еще… Только крепче…

Двое, еле скрытые зыбкой завесой листвы, изо всех сил цеплялись друг за друга, тискаясь, сплетая руки. «Ты» и «я» охотно приближались к тому неприметному краю, за которым начинались «мы».

Пятница, 13 июня. День

Луна, ДЛБ «Звезда»

Леонов редко бывал вне базы так далеко. Обычно ему приходилось крутиться на стройплощадках, где ставили новые жилые блоки, или в районе «Урановой Голконды», а здесь, на «безымянной высоте», он стоял второй раз в жизни. Времени не находилось на бесполезный поход, не вписанный в график.

Но именно отсюда открывался захватывающий вид на всю «Звезду».

— Ну, как вам? — горделиво улыбнулся директор базы.

Кудряшов, прилунившийся лишь вчера, потрясенно вытолкнул:

— Ни-че-го себе…

— Когда ж вы успели столько всего нагородить? — озадачился Дворский.

— А вот! — Леонов надулся от важности.

Раньше лунная «Звезда» напоминала полярникам станции в Антарктиде, но теперь… Больше сотни стандартных жилых блоков, серебристых цилиндров, присыпанных толстым слоем реголита, занимали огромное пространство. Их связывали круглые галереи-переходники, двоясь, троясь и перекрещиваясь.

В восточном «микрорайоне» поднимались белые угловатые параллелепипеды системы предприятий ПО (повышенной опасности). Там круглые сутки шла сепарация плутониево-урановых руд, обогащенных самой природой. А по соседству плавили нифе и самородный алюминий, «разбирали» ископаемый лед из каньона Хэдли на воду, метан, аммиак, углекислоту и прочую кометную «химозу».

К западу вспухали экспериментальные пологие купола — они выделялись очень четко, словно в фантастическом фильме. Там же сверкали ажурные параболоиды антенн, вставали фаллические силуэты башен с округлым верхом.

— Красота-то какая, а⁈ — Леонов взмахнул рукой в кольчатом рукаве скафандра.

— Лепота! — мигом согласился Федор Дмитриевич.

— Лет через двадцать мы полмира «подсадим» на атомные реакторы, — медленно проговорил Кудряшов. — «Соватомстрой» завален заказами на три пятилетки вперед — возводим АЭС по всей Сибири, в Африке, в Южной Америке… Иран, Индия, Китай, Индонезия… А всё горючее — отсюда!

— Алексей Архипович, — коварно улыбнулся Дворский, — а мы для вас тоже кое-что припасли! Бур Бурыч, может, вы?..

Тот кашлянул для солидности, и выложил:

— На Земле, в Южной Туркмении, найдены следы внеземной цивилизации… Ой, вот только не надо этого кислого выражения! Что я вам, Дэникен какой? Собрана куча артефактов, вроде гафниевых шестигранников или минералов иттрограната, синтезированных в мезозойскую эру!

— Я лично обнаружил такой, — негромко сказал Дворский. — Столбчатый кристалл с напылением индия на торце. По-видимому, использовался в инопланетном лазере…

— Там еще отражатель нашли, — забурчал Кудряшов, остывая. — Как бы полусфера из сплава рения. Остаток зеркального слоя не пропускает ни луч лазера, ни струю гамма-квантов. Есть серьезные основания полагать, что зеркало сложено из искусственных, мюонных атомов — электроны в них замещены мю-мезонами.

— Мезовещество? — смущенно пробормотал Леонов.

Бур Бурыч, насупясь, кивнул.

— А когда мы овладеем мюонными технологиями, — сухо заговорил он, — можете вы себе представить, что будет? Легкие, компактные ядерные реакторы в тонкой, непроницаемой броне!

— Фотонные ракеты… — пробормотал Федор Дмитриевич, и встрепенулся. — И еще один факт: в тех кристаллах, которые я упоминал, обнаружен аргон лунного происхождения!

— Более того, — тон Кудряшова сделался агрессивным, — мы склонны полагать, что базу на Луне пришельцы выстроили незадолго до того, как планетоид ударил по Морю Дождей. Искать базу в здешних местах бесполезно — тут все перепахано в момент импакта, но вот в районе Залива Радуги…

— Скорее, в Юрских горах… — несмело поправил Дворский.

— Пожалуй, — согласился Бур Бурыч. — Залив затопило лавой. До краев…

— Товарищи, — заворчал Леонов, — вы меня, пожалуйста, в лунные Огурцовы не записывайте, ладно? Если все так серьезно… Найдем мы вашу базу! Пустим к Юрским горам, для начала, луноход… — глянув на ученых, молча перетаптывавшихся в скафандрах, он вздохнул: — Ладно, два лунохода!

Федор Дмитриевич неуклюже развернулся к Кудряшову. В наушниках толкнулось:

— Взятку будем давать?

— Какую еще взятку? — насторожился директор базы.

— Бутылку коньяка. Двадцать лет выдержки!

— Так с этого и надо было начинать! — зажурчал Леонов. — А то — пришельцы… Ушельцы… Поехали!

— Куда?

— Коррумпировать меня будете! С нового года держу баночку рольмопса… Мировой закусон!

Воскресенье, 15 июня. Вечер

Москва, Ленинские горы

Мы медленно прохаживались, держась за руки, я и Рита. Москва расстилала перед нами свои прелести — овал «Лужников», башни Кремля, дома-«книжки» на проспекте Калинина, стоэтажный Дворец Советов на Пресненской набережной — рядом с его величественным объемом росли еще два небоскреба: «Унион» и «Красный Октябрь». Но мы даже не смотрели в сторону столицы.

Рита иногда замедляла шаг, и прижималась ко мне. Постоит так, подышит, щекоча мое ухо, чмокнет в щечку — и мы снова неторопливо бредем в никуда.

— Будешь на «Мосфильм» ездить? — спросил я.

— Ага… Остались сплошь павильонные съемки, — ответила Рита. Сощурилась смешливо: — Боишься, что опять умотаю куда-то?

Я длинно вздохнул.

— Ты же с Наташей был столько времени…

Мой вздох вышел еще длиннее, и «главная жена» приникла ко мне, зашептала сбивчиво и немножечко виновато:

— Мишка… Мишечка… Я тебя тоже очень, очень люблю!

Обнявшись, мы долго стояли просто так, наблюдая, как солнце окунается за горизонт, малюя небо прощальными разводами красного и золотого. Будто дождавшись, пока светило канет за край света, возлюбленная зашептала опять:

— Наташка тебе не говорила? Рута беременна! Ходит, вся такая счастли-ивая… Ей зимой рожать. Уговаривает Олега, чтобы сына наречь Натаном — так ее бывшего звали…

— А чего Олежу убалтывать, — фыркнул я. — Как Рута скажет, так он и сделает.

— Считаешь, Олег… подкаблучник?

— Считаю, что он счастлив со своей «командиршей».

— А ты? — Рита притихла, как будто затаив дыхание. — Ты счастлив?

— Очень! — сказал я чистосердечно. Взяв в ладони милое лицо, я покрыл неторопливыми поцелуями обе щеки и сморщившийся носик — понятие «нос» к этому идеальному органу обоняния не подходило совершенно.

— Миш… А давай, не поедем домой? Девчонки… э-э… с девчонками, Инка всех накормит… Давай?

— Давай! — засмеялся я.

Мы быстро вернулись к «Волге», оставленной у смотровой площадки, и я сразу просунулся за руль — меня, словно невинного мальчика, гнала и горячила мысль провести ночь с красавицей. Как будто в первый раз…

— Ой! — воскликнула Рита, усаживаясь рядом, и весело рассмеялась. — Заболталась совсем с тобой! Я же главного не сказала — нас с Наташкой взяли на программу «Звезда КЭЦ»!

— Попробовали бы они не взять Литу Сегаль! — насмешливо фыркнул я. — Ты бы их всех… Из сорок пятого калибра! Поздравляю, Ритулька.

Взяв «расхитительницу гробниц» за руку, поцеловал ее пальцы.

— Почему я раньше телик не смотрел? Потому что смотреть было не на кого… — «Волга» тронулась, и влилась в поток. — А Инка как? Пристроили?

— Модератором!

— Растет человек…

Стемнело. Дома обсыпались желтыми огнями окон, по проспекту валили машины, расплескивая свет фар. Москвичи мелькали в поздней суете, чернея на фоне ярких витрин, а на карнизах, на обрывах крыш уже позаривала реклама, тесня привычные, вечные мантры, вроде «Слава КПСС!» или «Наша цель — коммунизм!»

Безропотно соглашаясь с этими истинами, им подмигивало неоновое панно «Пейте „Лио“!» На стене сталинской многоэтажки разгорался стремительный абрис взлетающего авиалайнера. «Добролет. По небу быстрее!»

Мягкая сила социализма…

До улицы Строителей мы домчали мигом, и начали целоваться еще в лифте. Продолжили в прихожей, потом в спальне…

— «Слияние»? — выдохнул я.

— Миш, а давай, как раньше? — запыхавшись, молвила Рита. — А то с этим зельем… Я тебя даже не чувствую! Ни погладить, ни пощупать…

— Бесстыдница! — ласково шепнул я.

— Сам такой… Целуй меня!

— Где?

— Везде…

А неуемное лето звенело за окнами, словно эхо сладких женских стонов. Сквозняк гулял по комнатам, выветривая безлюдные запахи. Колыхался тюль, позвякивали хрустальные висюльки люстры…

…К полуночи ветер стих, и горячий шепот стал различим.

— Люблю тебя…

— А я — тебя…

Ровно в полночь будильник еле слышно пискнул, высвечивая зеленые кругляши: «00. 00. 00». Обнуляя «вчера», зачиная «сегодня», обещая «завтра» — в неясном и зыбком грядущем.

Content

Целитель. Десятое Блаженство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16