Целитель. Приорат Ностромо

Глава 1

Вторник, 21 марта 1989 года. День по БВ

«Альфа»

Околоземная орбита, борт шаттла «Атлантис»

Больше суток крутился челнок вокруг света, а его экипаж упорно тестировал многочисленные системы бета-ретранслятора.

Чуть ли не двадцать тонн сложнейшего оборудования заняли почти весь отсек полезной нагрузки, оставив узенький коридор посередке — Дорси, Николс и Ван Хорн тискались там по очереди, отпуская в эфир нелестные, нецензурные, зато весьма подробные пожелания «яйцеголовым».

Лишь Рон Карлайл гордо помалкивал. Он-то знал, чего стоило уменьшить вес преобразователя пространства на порядок. Наверное, потому и облысел, что подолгу чесал в затылке, пытаясь впихнуть в кубометр то, что не умещалось в комнате приличных габаритов!

Сам Лит Боуэрс выписывал ему премии — и было за что. Пускай русские опередили их с хронодинамикой, зато в транспозитации ведут они!

В ночь на вторник Майкл Дорси объявил пятичасовую готовность. «Атлантис» послушно скользил по орбите, оставив за кормой льдистую Антарктиду. Свинцовые волны «ревущих сороковых» помаленьку светлели, набираясь тропической синевы.

— Наблюдаю «батарейку»! — браво доложил Джон ван Хорн. — Дальность четыре мили.

— Лестер, — напомнил Дорси.

Николс молча кивнул, наращивая скорость — хватило восьмисекундного импульса.

— Готовимся к стыковке!

Издали энергонакопитель и впрямь смахивал на батарейку — серебристый цилиндр весом в двадцать пять тонн. Самый громадный и емкий конденсатор в мире!

Карлайл поморщился. И что толку хвастаться? Ну да, они затолкали в отсек и преобразователь, и противофазовый успокоитель, а смысл? Без вон той махины, которую они догоняют, без заключенной в ней энергии, бета-ретранслятор всего лишь груда металла, пластика и редкозёмов. Получается, для того чтобы «Атлантис» вышел в сопредельное пространство и вернулся обратно, пришлось в нагрузку запускать «Челленджер»! Мило.

Шаттл брюхом «наехал» на здоровенную бочку накопителя, и Лестер тут же выдохнул:

— Есть касание!

«Атлантис» чуть заметно вздрогнул.

— Есть сцепка! Стыковались, командир. Есть контакт!

— Энергия — норма, — подтвердил Ван Хорн.

— О’кей, — кивнул Дорси. — Рон, стартуем.

Карлайл важно кивнул, откидывая прозрачный колпачок. Помедлил мгновение, и вжал кнопку, прикрывая глаза ладонью. Во все иллюминаторы шарахнула бесшумная вспышка ярко-фиолетового огня.

— Инверсия прошла штатно. Мы в «Бете»!

Рон шумно выдохнул. Синхронизация в совмещенных пространствах абсолютная — переводить часы не надо, а тем более править календарь. Всё — день в день, секунда в секунду.

Выходит, нет разных временных потоков, и река Хронос не ветвится — несет и несет мультивселенную от истока в прошлом до неведомого устья в будущем? Бог весть…

Куда интересней пространственная составляющая. Земля вертится, несется по орбите вокруг Солнца, но «Атлантис» не смещается ни на дюйм! Ему что «Альфа», что «Бета» — летит, как привязанный…

Вон внизу проползает все та же Африка, где бушует гроза — оранжевые сполохи молний вздрагивают под тучами, ширясь, как клубы света. Гаснут, и снова перекатываются волнами тускнеющего огня. Вот где льет, наверное…

— Майкл! — резко подался вперед Лес. — Летят!

— Инопланетяне? — нервно хихикнул Ван Хорн.

— Нет! — стегнул голосом Николс. — Тутошние русские!

Рон пригляделся. Впереди и сбоку летел обтекаемый корабль в форме крутого купола, похожий на женскую грудь. Сходство усиливалось за счет андрогинно-периферийного стыковочного узла, венчавшего носовую часть, как набухший сосок.

Размеры корабля не впечатляли — чуть более четырех метров в поперечнике, да в длину метров пять.

— Это здешняя «Заря», — хрипло определил Дорси, и прочистил горло. — Доставляет на станцию «Мир-2» пять-шесть человек плюс полторы тонны груза… Э-э… Что он делает?

Движки маневрирования «Зари» исторгли конические струи в тормозном импульсе. Корабль мягко опустился на орбиту пониже, в то же время отставая.

— Я, кажется, понимаю… — слабым голосом проговорил Ван Хорн.

А «Заря», между тем, пошла на разгон, возвращаясь на прежнюю орбиту, но уже позади шаттла.

— Он заходит нам в хвост! — заорал Джон.

— Дорси! — заголосил Карлайл. — Уходим!

— Чего ты орешь⁈ — рявкнул Майкл. — Куда уходим?

— Обратно, идиот!

Докричать: «В 'Альфу»!«, Рон не успел. Из лючка на носу 'Зари», рядом со звездным датчиком, высунулось вороненое дуло — и засверкало крестоцветным огнем. Очередь из мелкокалиберных снарядиков порвала фюзеляж шаттла справа, задевая киль и крыло.

— Старт! — каркнул бледный Дорси. — Прямой переход! Живо!

Карлайл заскулил от страха и отчаяния. Стартовать? Транспозитировать «Атлантис» без подготовки, без единого теста… А что делать⁈ Ждать, пока клятые русские их собьют?

Жмурясь, он вдавил красную кнопку с выдавленными белыми буквами «START», и прямоугольные окна шаттла заволок мерцающий бледно-лиловый свет.

* * *

Карлайл дрожащими пальцами отер потное лицо. В иллюминаторы лезла чернота, испятнанная звездами, а «Зари» не видать…

«Спасены! — всхлипнул Рон. — Боже милостивый…»

С нижней палубы выплыл Лестер, почти не задев закраин люка. Вцепившись в спинку кресла, он глухо сказал:

— У меня две новости, парни, хорошая и плохая. Слава богу, мы не в «Бете»! Но плохо то, что мы и не в «Альфе».

— Что? — вскинулся Рон, пугаясь до обморочного «грогги». — Что-что?

Николс вяло повел кистью, разматывая ленту регистрограммы, как серпантин.

— Тут «Гамма»!

Четверг, 6 апреля 1989 года. День по БВ

«Гамма»

Околоземная орбита, борт шаттла «Атлантис»

Рон Карлайл угрюмо просматривал свои «конспекты» — сухую выжимку той инфы, что разболтала Земля. Вон она, голубеет за иллюминатором. Катается вокруг солнышка пятый миллиард лет, и всё ей нипочем. Затеют людишки Третью мировую — переживет. Наплодит мутантов, зато слабо радиоактивный пепел — всё, что останется от пакостливого человечества — удобрит новые всходы…

'В Армению и Азербайджан введены войска, чтобы прекратить резню и погромы (этнические чистки 2.0…)

В СССР еду распределяют по талонам (дожили…)

15 февраля из Афганистана вывели все советские войска (а с какого перепугу они там оказались?)

В Таллине поднят государственный флаг Эстонии (СССР разваливается⁈)

В Тбилиси разогнали митингующих — те требовали независимости Грузии (разваливается…)'

На родимом Западе всё не так круто, но тоже кувырком:

'Прошлым летом президент Рональд Рейган (его что, на второй срок оставили?) прибыл с визитом в Москву, где вел тайные переговоры с генсеком КПСС Горбачевым, борцом с коммунизмом ( kapets …)

В январе 1989-го в должность президента вступил Джордж Буш-старший (это, который ЦРУ рулил?)

В Польше Лех Валенса готовится к президентским выборам (всё шиворот-навыворот!)'

Земля… Этот безумный, подлый, прекрасный мир! Всё хорошо, одно плохо — чужой он.

— Майкл! — рявкнул Лестер с нижней палубы. — Может, хватит уже болтаться, как дерьмо в унитазе?

Дорси лениво пошевелился, притянутый ремнями к креслу.

— Что ты предлагаешь? — вяло осведомился он.

— Садиться!

— Куда? — голос командира прозвучал резко и зло. — Куда, я тебя спрашиваю⁈

— А у тебя большой выбор? — заорал Николс, плавно влетая в кабину. — На полосе «15», на базе Эдвардс… да хоть на Уайт-Сэндс! Лишь бы в Америке!

— В какой Америке, Лес? — неожиданно спокойно спросил Дорси. — Нашей тут нет. Там, внизу, тоже живут-поживают Майкл Дорси и Лестер Николс, Рон Карлайл и Джон ван Хорн. А мы кто?

— На мысе Канаверал готовится к старту шаттл «Атлантис», — исподлобья глянул Рон. — Он взлетит через месяц. Помехи были сильные, но я расслышал, кто отправится в космос пилотом. Некий Лес Николс. А специалистом полёта-2 будет какой-то Рон Карлайл. Да, Лестер, это мы, только другие! Иные.

— Меня даже не это страшит, — завозился командир, — а последствия. Это же не розыгрыш выйдет, а факт — два одинаковых корабля на космодроме, и два экипажа! Близнецы! Копии! И как быть? Вернее, что с нами сделают? В каком секретном центре отдадут на растерзание тамошним ученым? Мы никогда — слышишь? — никогда не вернемся домой, не увидим своих жен и детей! Ибо те семьи, что обитают здесь, всего лишь гамма-версии наших родных. Так и сдохнем на секретном объекте, где нас кремируют, чтобы и следа от двойников не осталось!

— Здорово вы тут друг друга пугаете, ребята, — въедливо сказал Ван Хорн, плавающий под потолком и глядящий в верхний иллюминатор. — И никто не сказал о самом главном! О секретном грузе. Здесь, похоже, ни о какой транспозитации и не слыхали. То-то мы им подарочек подкинем! Ага… А через годик команда из «Гаммы» заявится в «Альфу». За данью! За добычей! За учеными рабами! Что, наш Джимми Картер не послушает здешнего Джорджи Буша? О’кей! Тогда они через альфа-ретранслятор выкатят атомную бомбу куда-нибудь на Бродвей — и юркнут обратно в свой мир! Рванет знатно — пол Нью-Йорка в труху! И куда Джимми денется? И дань выплатит, и учеными отдарится… А если и наши ответят? Вообще, круто! И завяжется межпространственная войнушка… А ведь гамма-ретранслятор может открыться, где угодно — на лужайке Белого дома, в ротонде Капитолия… Или на Таймс-сквер в новогоднюю ночь, когда толпа погуще! Что, может быть, вы лучшего мнения о нашенских властях? Или тутошние, думаете, лучше?

Дорси помолчал, и медленно выговорил:

— Готовимся, парни… Все равно нам придется спускаться — вода на исходе, да и кислорода больше не становится… Сделаем пару витков — и пойдем на спуск. Где-нибудь над южной частью Тихого океана! Сбросим накопитель в точке Немо… Спустимся ниже шести километров, выпрыгнем с парашютами…

— Если сможем! — буркнул жадно слушавший Лестер.

— Надо смочь! — жестко ответил Майкл. — И главное не забыть, Лес — активируешь систему ликвидации бета-ретранслятора.

— Угу… Чтоб концы в воду…

— И погребем к берегу… — размечтался Ван Хорн. — Синее небо, лазурное море и белый песок… Картинка!

* * *

Маневр схода с орбиты занял минуты три. Затем «Атлантис» полчаса дрейфовал, по инерции опускаясь все ниже и ниже. Дорси установил угол атаки в сорок градусов для пущего торможения в плотных слоях, и вот, на высоте сто двадцать с лишним километров сильно разреженный воздух начал ощущаться — машина легонько подрагивала.

— Входим в атмосферу! — обронил Майкл.

Боясь промахнуться мимо атолла Рароиа, выбранного под будущее место жительства, он то увеличивал крен, чтобы шаттл замедлялся быстрее, то уменьшал его. А если «Атлантис» слишком отклонялся в сторону от курса, пилот совершал «балансирующие повороты».

Скорость упала до тринадцати тысяч километров в час, за иллюминаторами и окнами бушевала оранжевая плазма.

Командир мягко опускал нос шаттла, уменьшая угол атаки, а ощутимо плотный воздух грубо осаживал корабль — перегрузка наседала, потом стала спадать.

— Высота пять с половиной километров! Скорость — триста пятьдесят! Пора! Разгерметизация и… Рон, откроешь боковой люк!

Карлайл, задыхаясь, выполнил приказ. Толстенная крышка откинулась легко — давление сравнялось. Рев рассекаемого воздуха проник в скафандр.

— Лес! Штанга!

— Да!

Николс, факая и кряхтя, высунул за борт затейливо изогнутую телескопическую штангу — прыгать надо было с нее, иначе отнесет воздушным потоком и ударит о крыло.

Рон, ужасаясь, вцепился в штангу, как обезьяна за ветку, и пополз. Далеко внизу переливался океан. Вверху голубело небо. Черно-белый «Атлантис» скользил вниз, не догадываясь о близкой кончине.

«Прыгай, трус! А ну!»

С трудом расцепив пальцы, Карлайл понесся вперед и вниз, однако не спешил выпускать парашют. Один… Второй… Третий… Все покинули шаттл. Последним выпрыгнул командир. Теперь можно.

Купол резко дернул астронавта — и мир плавно закружился, радуя тишиной и неспешностью. Далеко впереди пикировал шаттл, неуклюжий, словно перекормленный самолет. Неожиданно его фюзеляж вздулся с левого борта, швыряясь светящимся дымом, извергая клубистое пламя.

Распадаясь, «Атлантис» закувыркался вниз — обломки космического корабля падали веером, а за ними стелился букет дымных шлейфов.

Приводнился Рон не совсем там, куда метил — не во внутренней лагуне атолла Рароиа, а в океане, но с подветренной стороны, где прибой не силен.

С трудом погасив купол парашюта, он поплыл к берегу, неуклюже загребая. Его товарищам повезло больше — ветер донес их до тихой полосы между рыжими глыбами рифа и атоллом. Ничего, ленивая волна помогла — мягким жидким тычком закинула Карлайла на спокойную воду.

Он еле доплелся до белого, искрящегося песка, плюхая и пугая рыбок. Скинул шлем, избавился от тяжелого скафандра, от парашюта — он так и тащил эту кипу мокрой ткани за собой, пыхтел, но тащил.

Ну, не бросать же! Робинзону всё сгодится…

Пятница, 12 апреля 1996 года. День

«Гамма»

Французская Полинезия, Рароиа

Рон Карлайл устало брел по белому коралловому песку — босиком, погружая ступни в горячую сыпучесть. Выйдя к хижине, крытой шуршащими пальмовыми листьями, он снял с крючка небольшую, килограмма на два, золотую корифену. Отхватил зубастую голову ножом, вспорол брюхо… Кишки выбрасывать не стал — отличная наживка, до утра не протухнет.

Насадив тушку на кривоватый вертел, Рон подвесил ее над костром. Упал на колени и приблизил ладонь к огню — порядок, жар, что надо. Будет тебе рыба на обед, Робинзон Крузое… А гарнир?

Кряхтя, астронавт встал и направился к рощице малость одичавших хлебных деревьев — их развели прежние жители.

Шагал он, не торопясь. Местная жизнь давно приучила его не спешить. Нет, можно, конечно, все скучные дела переделать быстро, энергично, только вот… Чего для? Лишь бы поскорее устать? Ну да, появится у тебя больше свободного времени. А чем ты займешь эту прорву часов, дней и лет? Философическими бреднями? Чтобы тихо и незаметно обезуметь, как Лестер?

Кривясь под напором скверных мыслей, Карлайл сорвал здоровенный колючий плод хлебного дерева. Он его продырявил вчера, трижды ткнув острой палочкой, мякоть уже должна была выбродить. Запечь на углях экзотическое яство, да навернуть с жареной рыбкой…

Тоскливый взгляд светлых, будто выцветших глаз, скользнул по лазури прозрачных вод, по белой кайме песка и перистым листьям пальм, колыхавшимся под дуновениями пассата, вечного ветра.

В тягучих буднях он упустил течение времени, а ведь на шестое число приходится скромная дата — семь лет назад они высадились на этом атолле, что клочками суши обрамлял мелкую лагуну. Тропический рай, потерянный и возвращенный…

Рон в раздражении пожал плечами, отвечая своим мыслям. Тоже мне, годовщина… Было бы, что праздновать! И кому…

Он еще в позапрошлом году вдрызг разругался со всеми, набил морду экс-командиру, и гордо удалился на «дальний запад», зажил один на «моту», маленьком островке около входа в лагуну, километров за сорок от лагеря.

Здесь когда-то стояла деревушка Гарумаоа, жило в ней человек триста — рыбаков да ловцов черного жемчуга. Власти их переселили на Такуме и Ангатау, такие же, затерянные в океане клочки суши, а Рароиа объявили ядерным полигоном. Мало им Муруроа…

К счастью для астронавтов, до испытаний атомных бомб не дошло, но и туземцев обратно не вернули. Так что экипаж «Атлантиса» робинзонил в полнейшем уединении — запретная зона.

Карлайл горько усмехнулся. За семь долгих лет вся неправда облезла с бравого экипажа «Атлантиса», выставив напоказ истинную суть, поганое человечье нутро. Как вот эта рубаха, кое-как пошитая из парашютной ткани — сплошные дыры, а сквозь них просвечивает худое, жилистое тело, коричневое от загара…

Ван Хорн ударился в религию, пытался и остальных «блудных овец» вернуть в лоно церкви, а те его послали…

Дорси расклеился совершенно — ноет и ноет, жалуется на судьбу. Словит рыбину или краба, сожрет добычу полусырой — и валяется на песке, как дохлая медуза…

Николс замкнулся напрочь. Похоже, что и впрямь умом тронулся — бормочет непонятно что, да сам с собою, руками водит, словно узрел кого-то…

А сам-то? Ну, да, тоже облез… Стопроцентный американец Рон Карлайл, физик, легенда Беркли и прочая, и прочая, и прочая, вернулся в исходную точку…

…Молодой, злой Беня Шкляренко, подающий надежды завлаб из ленинградского Физтеха, впал однажды во грех диссидентства, хоть и стоял самый разгар «оттепели». Решил, шлимазл этакий, пройти по натоптанной тропе Синявского, Буковского и прочих «изменников родины». А что?

Похаешь советскую власть, потычешь пальчиком в «язвы социализма» — и заметит тебя Госдеп, впишет в платежную ведомость… Заметили. Вписали.

Правда, два года Беня отсидел-таки в Дубровлаге, пока не подфартило — Массачусетский технологический пригласил его читать лекции. Сбыча мечт…

В Штаты Шкляренко уезжал с любезной его сердцу Алиской, испытавшей на себе, каково быть «женой врага народа», и с полупустым чемоданом. Малолетнему Арону тогда едва исполнилось шесть годиков.

И открылись им хрустальные врата «сияющего града на холме», и приняли руки их вожделенную «зеленую карту», и какая жизнь тогда началась… Цимес! Цимес мит компот!

Двадцать лет спустя почтенный профессор Бен Карлайл по-прежнему преподавал в МИТе, Элис суетилась по дому в пригороде Бостона, а Рон как раз отучился в Беркли. Вырос, весь в отца — такой же беспринципный карьерист с гипертрофированным тщеславием…

…Астронавт хрипло захохотал, в изнеможении обнимая кольчатый ствол пальмы.

— Ну, вот… — всхлипнул он, переходя на русский. — Хоть правду сказал! Может, мне тогда советский День космонавтики отметить?

Утирая глаза грязным рукавом, Карлайл мельком глянул на сверкающую океанскую даль, и замер. Это было невозможно, но это было — в каких-то паре кабельтовых от берега белела роскошная яхта, изящная и остроносая, гонимая парой пузатых парусов.

Охнув, Рон сдернул с себя рубаху, замахал ею неистово, призывая и моля. Скуля в изнеможении, добежал до кострища, живо раздул угли, швырнул на съедение трепещущим язычкам огня охапку сухих водорослей. Дым, крутясь и клубясь, потянулся вверх.

— Эге-ге-гей! Сюда-а! Help! Help me!

Обессиленно упав на колени, Карлайл захохотал, завыл, зашлепал неистово руками по мокрому песку — яхта медленно разворачивалась, бушпритом нацеливаясь на лагуну.

Суббота, 17 апреля. Утро

Тихий океан, борт яхты «Дезирада»

— Семь лет! — потрясенно восклицал Давид Валькенштейн. — Семь долгих лет! Один на необитаемом острове! Ой-вей…

Кряжистый и плотный, с красным лицом и жирным загривком, он напоминал Рону мясника. Сын эмигрантов из Одессы, Давид Маркович нынче стоил миллиард, но яхта была им куплена не статуса ради — советское детство взыграло, захотелось романтики и дальних странствий…

Карлайл внимательно смотрел на богатенького искателя приключений. Яхта держала курс на Гавайи, и все дни плаванья Давид крутился и вился вокруг, надоедая Рону, как приставучая муха, но выражая жадный восторг, детское изумление — и подлинную симпатию.

— О! — снова взбурлил любопытством Валькенштейн. — Рон, а ведь ты так и не рассказал мне, как, вообще, оказался на… — он со вкусом выговорил: — На Рароиа!

«Ну, наконец-то!» — мелькнуло у «Робинзона» в голове.

Довольно потянувшись в мягком кресле, Карлайл выдохнул, всем телом — вымытым телом! — ощущая приятное касание чистой футболки и стиранных шорт.

Сделав большой глоток «дайкири», как бы ради вдохновения, Рон заговорил осторожно, будто ступая по тонкому льду:

— Дейв… У тебя могло создаться впечатление, что я недоговариваю. Всё правильно… Вы меня спасли, Дейв, и я вам очень благодарен за то, что у моей «робинзонады» оказался счастливый конец. Но рассказать всё и сразу… — он покачал головой. — Я просто не мог! Вы бы сочли, что бедняга свихнулся на своем острове…

— Ага! — довольно каркнул Валькенштейн, и азартно потер ладони. — Значит, все-таки была тайна?

— И еще какая… — протяжно вздохнул Карлайл, с удовольствием наблюдая, как миллиардера «забирает».

Сегодняшний разговор он продумывал долгими часами в своей каюте, подыскивая простые и доходчивые слова, четко формулируя «за» и «против», и увязывая доводы с личностью Давида Марковича.

— Однако… — Рон изобразил хмурое напряжение. — Меня действительно зовут Рональд Карлайл. По образованию я — физик, двинул в астронавты, но… Сюда я пришел из другого мира. — Он горько усмехнулся. — Вот видите, Дейв… У вас сразу подозрения и сомнения!

— Да нет… — промямлил Валькенштейн, отводя взгляд.

— Давайте, сделаем так, — уверенно заговорил «Робинзон». — Свяжитесь с НАСА, а лучше пошлите своих людей — пусть соберут информацию об астронавте Роне Карлайле, о его родителях… Узнайте, где он живет, и так далее. И… Пусть обязательно возьмут его отпечатки пальцев!

— Ладно… — озадаченно протянул Давид. — Я сейчас же свяжусь со службой безопасности, мои парни живо добудут инфу… — тут его легкий характер взял верх: — Только ты пока никуда не уходи, хе-хе!

— О’кей, — тонко улыбнулся Рон.

Там же, позже

Валькенштейн нервно мерял шагами свою просторную каюту. Карлайл с легкой улыбкой следил за его метаниями.

— Объясни мне всё! — резко потребовал Дейв, останавливаясь у круглого иллюминатора. — «Настоящий» Рон Карлайл уже два года не летает, он живет, не тужит, в Майами, вместе с женой и детьми! Тогда кто ты? Проходимец, выдавший себя за Рона? Но ваши фото одинаковы, как у близнецов! Твои родители… М-м… О, кстати! А ты говоришь по-русски?

— Konechno, — мягко улыбнулся Карлайл, — Eto moy vtoroy rodnoy yazik.

— Ничего не понял, — вскинул руки Валькенштейн, — но верю! И отпечатки! — он резко опустил полные, как у женщины, конечности. — У обоих одинаковые! Ты — точная копия Рона Карлайла, а этого не может быть!

— Может, Дейв, — твердо сказал «Робинзон». — Местный Рон… Он как бы моя гамма-версия, мой двойник в здешнем гамма-пространстве. А сам я из соседнего альфа-пространства, сопредельного вашему. И, если бы ты вдруг очутился там, у нас, то легко бы нашел свою собственную копию! Потому что и в «Альфе», и в «Бете», и в «Гамме» живут-поживают точные реплики человечества. Я действительно входил в экипаж шаттла «Атлантис», запущенного на орбиту в «Альфе», а весь его грузовой отсек занимал сверхсекретный груз… Спецоборудование, с помощью которого корабль попадал из одного пространства в другое. У нас было задание — переместиться в «Бету» и разведать, что там и как. Это случилось в восемьдесят девятом году… Тогда у нас в президенты вышел Картер, а у вас и в «Бете» — Джордж Буш.

— Значит, отличия все же имеются? — вытолкнул Давид, жадно внимая рассказу.

— В том-то и дело! Здешним СССР рулил Горбачев, предатель и слабак, а вот в «Бете» — Шелепин, толковый tovarisch, жесткий. Советский корабль обстрелял тогда наш шаттл, мы попытались вернуться домой, но… Без тщательной подготовки, всё как попало… — Карлайл поморщился, безнадежно махнув рукой. — Короче, мы угодили сюда, в «Гамму». Решили высадиться на Рароиа, а шаттл взорвать и утопить, чтобы не достался местным туземцам. Вдруг здешний спецназ проникнет в «Альфу»? Или сильные мира «Гаммы» затеют ядерный шантаж? А у нас же там семьи… — он помолчал, горестно жуя губами. — Из всего экипажа выжил я один, а вот шаттл… Мы действительно активировали заряды на ликвидацию, но… Я думаю, тот обстрел на орбите повредил цепи управления. Сам видел, как у шаттла оторвало двигатели, кабину, крылья, а вот грузовой отсек почти не пострадал. Он так и лежит на дне, километров за сто южнее Рароиа…

Глаза Валькенштейна, только что затуманенные, мигом обрели зоркость.

— И его можно поднять? — быстро спросил он.

— Легко, — небрежно ответил Рон. — Потребуется глубоководный аппарат и судно сопровождения. Там глубины меньше километра, а точные координаты мне известны.

— Ну, а если мы эту штуку поднимем со дна, а она не фурычит? — раздельно проговорил миллиардер, цепко глядя на «Робинзона».

— Починим, Дейв, — улыбнулся Карлайл. — Я один из конструкторов бета-ретранслятора… А зачем тебе?

— «Бета» мне ни к чему, — хищно улыбнулся Валькенштейн. — Мне нужен альфа-ретранслятор! — он протянул руку. — Возьмешься?

Рон крепко пожал короткие толстые пальцы Дэвида.

— Возьмусь!

Вторник, 29 апреля 1997 года. Раннее утро

Калифорния, ранчо «Виборита»

Сто лет назад на ранчо пасли коров, и ковбои клеймили телят, выжигая на их шкурах тавро «Вьющееся W» — изображали букву «W» из волнистых линий. Мексиканские вакерос, склонные к романтизму, именовали клеймо по-своему — «виборита», то есть «змейка».

Дэвид Валькенштейн, купив ранчо, присвоил ему испанское название, звучавшее «красивее».

Удаленная от городов и автострад, окруженная лесистыми горами, «Виборита» явилась наилучшим прибежищем для альфа-ретранслятора. Всё, как в фильме «Парк Юрского периода»: очень большие деньги обеспечивали приватность и надежное соблюдение тайны. А уж какие чудовища могут вырваться из секретных лабораторий, увлеченных и романтичных толстосумов не волновало…

…Вернувшись с конной прогулки, Рон ловко спешился и передал поводья вечно небритому Мигелю, исполнявшему роль сегундо — второго человека на ранчо после хозяина.

— Задай Гнедку кукурузы.

— Си, сеньор…

Облаченный в потертые джинсы и рубашку, сапожки и стетсон, Карлайл не играл в ковбоя. Просто, выезжая верхом, он отдыхал — отвлекался от забот и хлопот. Да и лучше думалось на природе.

Обойдя старый хозяйский дом из бревен и дикого камня, Рон вышел к огромному амбару. Сено здесь давным-давно не хранили, зато какая маскировка!

Альфа-ретранслятор еле вписался в дощатое строение — диски отражателей реяли под самой крышей. Редкие окошки пропускали мало света, и суровые формы успокоителей, сопряженных с преобразователем, глыбились молчаливо и грозно. Мега-сайенс.

Карлайл похлопал гладкий корпус энергосборника, вспоминая, как чертовски медленно крутилась лебедка служебного судна, как бесконечный черный трос аккуратно наматывался на гигантский барабан, а вокруг стелился Великий или Тихий, блистая прозрачной голубизной.

Но вот на глубине смутно забелел искореженный фюзеляж «Атлантиса», очертился четче — и плавно поднялся из волн. Вода стекала с него, забрызгивая и окропляя палубу.

Руина шаттла развернулась в воздухе, погромыхивая мятыми створками люка грузового отсека, и могучий кран бережно опустил поднятый со дна корпус в обширный трюм…

…Негабаритную находку, размером с железнодорожный вагон, перегрузили на трейлер в порту — поздним вечером, подальше от любопытствующих бездельников. Темной ночью, пока на автострадах затишье, довезли до ранчо.

Два месяца ушло лишь на то, чтобы тщательно «раскидать» довезенное — отбросить лишнее, а нужное починить, да собрать по новой схеме. Теперь преобразователь пространства работал не вовне, а вовнутрь, транспозитируя тесную кабину, одноразовую, вроде капсул «Аполлона» или «Союза»…

— Сеньор! — в полуоткрытую дверь амбара заглянул Мигель. — Хозяин звонил, сказал, что задерживается до завтра. Велел передать, чтобы без него не начинали!

— Разумеется, Мигель, — Рон вежливо склонил голову. — Я только проверю все системы… Ступай.

Дверь со скрипом затворилась, пригашая свет.

«Задерживается, значит? — подумал Карлайл. — Вот, и отлично…»

Он, в принципе, и не собирался запускать ретранслятор в присутствии Дейва — амбар не выдержит инверсии, горящие доски раскидает по всему ранчо…

А уж переходить в «Альфу» вместе с Валькенштейном, как тот мечтал, и вовсе глупость. На параллельно-сдвоенную транспозитацию просто не хватит энергии.

«Это элементарно, Ватсон!»

Нет уж, домой, в родимое альфа-пространство, он переместится в одиночку! И Дейв, если что, уцелеет — перерасход мегаватт выжжет всё, что горит. И амбар, и дом, и худущего Мигеля на пару с безобразно жирным Патриком…

«Да и фиг с ними…»

Недрогнувшей рукой Рон замкнул подачу. Загудел трансформатор. Пугая низким воем, включились накопители.

Подбежав к двери, Карлайл выглянул наружу. Никого. Притворив створку, он без шума задвинул засов. Бегом вернувшись к пультам, повключал все блоки.

«Транспозитация. Первый цикл» — вспыхнуло табло.

Время у Рона имелось, минуты две или три, как минимум, но в кабину он не вошел, а ворвался, захлопывая люк. Потому и не увидал, как затряслась дверь под ударами кулаков и сапог.

Монитор пискнул, и вывел на экран:

«Транспозитация. Второй цикл».

— Прощай, «Гамма»… — пробормотал Карлайл, прикрывая глаза ладонью…

Разъяренный Мигель ворвался в амбар, потрясая «кольтом». Замер на мгновенье, словно зачарованный узорами пультовых огоньков, и кинулся к щитам управления, обеими руками колотя по кнопкам и клавишам. Поздно.

Инверсионная вспышка полыхнула сверхсолнечным сиянием.

Тот же день, позже

Новосибирская область, окрестности озера Тенис

Цилиндрическая кабина шлепнулась на землю с высоты человеческого роста, опрокинулась и покатилась, пока Рон не догадался открыть люк. Упершись крышкой в травянистый склон, капсула качнулась и замерла.

«Станция конечная, просьба освободить вагоны…»

Чертыхаясь, Рон вылез, встал, отряхивая колени, и оглянулся.

— Ну, и где я? — пробормотал он.

Кабина транспозитировала на зеленую полянку в окружении великанских елей. Испуганные нежданным вторжением птахи возобновили свой концерт. Где-то за деревьями шумела река.

Подложив под выпуклый бок капсулы пару камней для страховки, Карлайл сунулся внутрь. Потормошил компьютер, и дисплей выдал короткий доклад.

Рон прочел — и облизал пересохшие губы. Десинхронизация какая, боже ж ты мой… А это что? Аварийное отключение успокоителей!

— Т-твою ж ма-ать… — выдохнул Карлайл.

Мигель постарался, больше некому. Прервать подачу энергии во втором цикле! Еще бы пару секунд, и…

Да к черту все! Он в «Альфе», и это главное. Он — дома!

Прикинув дистанцию, Рон сообразил, что переместило его куда-то в Азию. Сибирь? Похоже…

«Да и ладно! Раскручусь на исторической родине…»

Ну, в любом случае, следов лучше не оставлять. Сняв крышку люка, «возвращенец» докатил кабину до обрывистого бережка лесного озера, и сбросил ее в зеленую глубь. Следом, подняв веер брызг, отправилась вогнутая крышка. Концы в воду.

— И куда теперь? — пробормотал Карлайл, оглядываясь. На восток? На запад? Куда? Может, так и шагать вдоль во-он той речушки, что вытекает из озера? Куда-то же она впадает…

Звонкий выстрел из ружья пустил гулкое эхо. Палили где-то во-он за тем бором на юге… Нет, скорее, на юго-западе.

И Рон бодро зашагал в ту сторону. Хорошо еще, что сосновый лес — чистый, сибирские кедры не терпят подлеска. Минут через пять быстрой ходьбы снова пальнули.

Осклабившись, Рон чуток изменил курс. Вскоре лес поредел, а впереди обозначилась фигура человека в камуфляжном костюме.

— Эге-гей! — заорал Карлайл, искренне радуясь встрече.

Охотник удивленно обернулся. Его лицо поражало наивной, немного детской открытостью. Наверное, именно потому стрелок отпускал усы и бородку — хотел казаться старше, мужественней.

— Ничего себе! — весело воскликнул он. — А я думал, тут никого на сто километров вокруг!

— Да это всё… знакомый мой! — выдохнул Рон, на ходу сочиняя «легенду». — Фу-у-у… Еле угнался за вами! Представляете, этот придурок решил меня разыграть. Я спьяну похвастался, что выживу в тайге с одним ножом, так он меня забросил на вертолете в самую глушь! С утра блукаю, не знаю даже, куда идти…

— Тут рядом — озеро Тенис! — с готовностью заговорил охотник. — Оттуда километров двадцать пешком до поселка — и на автобусе, с пересадками, до самого Новосибирска!

— Вот спасибо! — обрадовался Карлайл. — А к озеру — это куда? Туда?

— Да, на восток! — незнакомец тут же обеспокоился: — Только поздно уже, куда ж вы пойдете? Давайте, лучше… — он закинул свою вертикалку на плечо. — У меня тут зимовье неподалеку. Переночуете, а утром вместе двинем!

— Ну, если не стесню! — заулыбался Рон. Вот только глаза у него оставались холодными.

Он оценивающе поглядывал на «первого встречного» — подходящий рост, и комплекция, и размер ноги… Лицо чуть иное, это верно, но если и ему отпустить усы да бороду…

— Пойдемте, пойдемте! — заторопился охотник. — Меня, кстати, Аркадием кличут. Выбрала же мама имечко…

— Что, не нравится? — ухмыльнулся Карлайл. — А мне каково? Позвольте представиться: Арон Шкляренко!

— Аркадий Панков!

Засмеявшись дуэтом, оба дружно зашагали к озеру Тенис.

* * *

Зимовье крепко сидело, приткнувшись к паре огромных замшелых валунов. Сложенное из толстых бревен, оно хорошо хранило тепло в морозы, а летом, когда по тайге плыла духота, в его стенах держался прохладный воздух. Никаких кондиционеров не надо.

Лежанка, застеленная медвежьей шкурой, громоздкая печка-каменка, лавка да грубо вытесанный стол — вот и вся обстановка.

— Я сам из Дубны, — повествовал Аркадий, ловко растапливая печь. — В Новосибирск переехал буквально две недели назад. Хочу устроиться в Институт ядерной физики, но еще даже документы не подавал. Всё некогда было…

— Так вы физик? — изобразил Рон приятное удивление.

— Кандидат наук! — небрежно фыркнул охотник. — Разменял свою двушку в Дубне на трешку в Академгородке. Тоже кооперативная, и место хорошее… Ну, пока прописался, пока устроился…

— А вы один переехали, — подобрался Карлайл, — или с супругой?

— Какая супруга, что вы! — заливисто рассмеялся Панков. — Один я! Тридцать восемь лет холостякую!

Рон успокоился, повеселел даже.

«И „семейное положение“ подходит, и возраст… Как всё удачно складывается… То ли везет мне, то ли я что-то упускаю из виду… Хотя… У меня что, большой выбор? Или, может, объявиться, как есть, на радость КГБ?»

— Садитесь жрать, пожалуйста! — ухмыльнулся Аркадий.

Дичи «охотничек» не набил, но тушенкой запасся. Вместе с гостем умял большую банку. А на десерт подавали крепкий чай, приправленный травами, и сгущенное молоко. Оба пили, да покряхтывали.

Заболтались до ночи, приняв «для пущего релаксу» по сто грамм НЗ, в смысле ХО — крепкий коньяк еще пуще развязал язык охотнику, и тот выложил кучу подробностей своей одинокой жизни.

Спать Аркадий не лег, а завалился — градус опрокинул его на топчан. Карлайл скромно устроился на широкой лавке, подстелив хозяйский спальник. Сонно моргая на звезду, что заглядывала в крохотное оконце, он прокручивал в голове услышанное, привыкал к настоящему, строил планы на будущее, и в какой-то момент даже бросил ругать Мигеля, испепеленного в «Гамме» — похоже, что сегундо, сам того не желая, вывел его на верный путь.

«Светлый путь!» — улыбнулся Рон, и закрыл глаза.

Спал он крепко, и сны ему снились хорошие. Встав рано утром, на заре, Карлайл снял с гвоздя ружье Панкова, старенький «зауэр стерлинг», вынул патрон с дробью, и зарядил жакан. Охотник как раз начинал стонать и ворочаться. Рон навел ствол, почти касаясь дулом спутанных волос Аркадия, и выжал спуск.

От громкого выстрела зазвенело в ушах. Карлайл, морщась, глянул на расколотый череп Панкова, и начал собираться.

В новенькой куртке убитого лежал паспорт и аж три «билета» — охотничий, военный и партийный; в карманах штанов — рублей сто, в рюкзаке — разные бродяжьи причиндалы.

Полтора литра керосина для лампы пошли на «растопку» — огонь загулял по зимовью, пожирая и топчан, и стены, и труп.

Рон, щурясь от дыма сигареты, пристроился неподалеку, оседлав обкорнанный ствол поваленного дерева. Пламя гудело, пожирая охотничью хижину снаружи и внутри.

Когда прогоревшая крыша рухнула, и файер-шоу пошло на убыль, убийца встал, закинул на спину рюкзак, да и зашагал к озеру Тенис.

«Рон Карлайл умер, — скупо улыбнулся он. — Да здравствует Аркадий Панков!»

Глава 2

Воскресенье, 8 ноября. Вечер

Щелково-40, улица Колмогорова

На весь день «оторваться от коллектива» — великое благо. Надо, надо хоть иногда побыть одному! Обдумать преходящие моменты жизни не на бегу, в вечной суете, а спокойно, наедине с самим собой. Да и просто отдохнуть от лихорадочной круговерти будней! Опять-таки, не подстраиваясь под детей и подруг, а по своему хотению.

— Что, котяра, жратеньки потянуло? — бодро спросил я Кошу, красноречиво тершегося об ноги.

Зверюга едва не закивал лохматой своей башкой.

— Лопай! — изрядный ком кошачьего лакомства плюхнулся в миску.

Питомец с урчанием приступил к трапезе, а я поднялся в кабинет. Мягкого кресла и телика вполне «необходимо и достаточно» для достойного финала дня, воистину выходного.

Баба Лида с дедом Филей похитили дочек на все ноябрьские. Лея умотала с незамутненной радостью в очах, а Юлиус немного нервничала — ее страшили перемены в судьбе. Невеста!

Антон явился к нам тридцатого сентября, в мой день рождения, и церемонно попросил «руки вашей дочери и родительского благословения». Я посмотрел на Юлю — каюсь, с оттенком грусти, — и спросил: «Ты согласна?» Доча выдохнула: «Да!»

Рита, как водится, всплакнула, Инна тоже захлюпала…

Алёхин растерялся даже. Думал, наверное, что я смотрю на него осуждающе. Вот, дескать, довел!

А мне виделось совсем-совсем иное, далекое от матримонии — Антоха здорово походил на молодого Адриано Челентано, только худущего, светловолосого и сероглазого…

Свадьбу назначили на март.

Я меланхолически вздохнул. Течет житие, течет…

Вот и Юлька, девочка моя, вступает во всеобщее человечье кружение — тот извечный биологический цикл, раскрученный и заповеданный нам эволюцией, что смахивает на сценарий всякой жизни — человек рождается, растет, влюбляется, женится, старится…

Мне будет не хватать Юлиуса. Конечно, она будет навещать родню, бывать частенько, но и отдаляться тоже начнет — своя семья, свой дом обязательно изменят «дочечку», ставшую замужней дамой. Хорошо бы осталась в ней привязанность к папе с мамой, а больше мне и не о чем просить великие небеса, черные и голубые…

Пусто дома.

И непривычно тихо. Ни снизу, ни с мансарды не доносятся высокие звонкие голоса моих любимых — оставили жёны своего султана… С осени стали пропадать, и подолгу. То вдвоем, а то и всем трио.

На прошлой неделе Рита с Наташей вернулись с «Крайнего Юга» — снимали телесюжет о «Шейтан-Кала», да с намеками на множественность пространств. Похоже, в Кремле поерзали-поерзали, но решили-таки и здешний советский народ тоже готовить к тому, что он не одинок во вселенной. Пока на уровне таинственных исчезновений и надуманных порталов в иные миры, а потом…

«Суп с котом», — скучно подумалось мне.

Нет, я очень рад за девчонок. Они действительно молодчинки, красотки мои и умнички. Стоит начаться «Звезде КЭЦ» — и дворы пустеют, все липнут к экранам. Интересно же! И всё на высочайшем уровне — кандидату экономических наук и кандидату наук физико-математических можно доверять, а заслуженная артистка РСФСР привносит в ученую строгость озорной элемент игры, незатейливого юмора и утонченного соблазна.

Впрочем, не стоит представлять Инну глупенькой блондинкой. Помимо внешности и сценических талантов, Дворская еще из семьи выдающегося геолога, исследователя Антарктиды и Луны. Она даже знает, чем ярозит отличается от реголита, и что аквамарин, изумруд и гелиодор — один и тот же минерал. Так что Инночка не просто гуманитарка — она может вести околонаучные беседы не хуже Сергея Капицы из «Очевидного-невероятного».

Порой я девчонкам даже завидовал. Не популярности, нет, публичности я бегу, а блаженной возможности познавать новое.

Всю прошлую неделю «мои» почти не покидали Звездный городок — на Центральном телевидении готовят шикарную программу о старте на орбиту, вокруг Земли, вокруг Луны… А полетят Инка с Риткой, плюс режиссер (он же камерамен, он же осветитель, он же звукооператор и так далее). Ну, как тут не впасть в унынье? Мне же тоже в космонавты хочется…

Я вздрогнул, прислушиваясь. Вроде, с улицы донеслось знакомое урчание «Волги»… Нет, померещилось.

Не пугайся, Миха, вытягивай ноги в тапках, да включай видик! Что тебе остается?

Мои губы скривились в кислой усмешке. Не гневи судьбу, доктор наук, директор института, замсекретаря ЦК, лауреат и прочая, и прочая, и прочая. Тебе и так многое дано, порой доставшееся даром, а ты хочешь большего? Это очень по-человечески, но ведь и меру надо знать. А заодно — и совесть иметь…

Фыркнув, я выцепил сверкнувший радугой диск и сунул в щелястый зев плеера. «Видео Иисуса», четвертая, заключительная серия.

Гайдай с Наташкой постарались на славу — впихнули «фантастико-комедийный триллер с элементами эротики» в четыре часа экранного времени. И ни единой секунды длиннот!

Критики, как издавна повелось, плюются и восторгаются, а зрители валом валят на сеанс. Говорят, табличку «Все билеты проданы» не снимают в кассах кинотеатров с начала сентября.

Спасибо Рите с Инной — провели на закрытый показ. Что сказать? Четыре часа удовольствия!

Мне было любопытно даже следить за выражением лиц зрителей. Люди развлекались, оттягиваясь по полной — и задумывались о вечном. Хохотали — и грустили о несбывшемся, а оно у каждого свое.

И, не знаю уж, сколько «Оскаров» выхватит Гайдай и его команда в новом году, но сборы в одном СССР уже превысили сотню миллионов рублей, а «касса» по Европе и Америке тянет на полмиллиарда долларов. И это за два месяца!

Мои губы дрогнули улыбкой. Я вспомнил, как давным-давно, еще в «прошлой» моей жизни, сходил на «Отроков во вселенной». Посмотрел, вышел из владивостокского кинотеатра «Океан» — и снова двинул на сеанс! Ричард Викторов сумел впечатлить отрока Мишу.

А нынче пересматриваю «Видео Иисуса». До обеда в экран пялился… В обед… И вот, на ужин. Смакую кадры, как яства!

Огромный экран, висевший на стене, как «Черный прямоугольник», осветился, безмолвно разворачивая «Рабочего и колхозницу». Просиял «Мосфильм» — и открылась, стелясь до горизонта, безрадостная и суровая пустыня Негев.

Зачинался рассвет, и у меня по спине мурашки забегали. Динамики проливали величественную и трогательную «Theme From Exodus» — этой музыкальной композицией Эрнеста Голда начиналась и заканчивалась каждая серия. Изначально, правда, ее написали в шестидесятом для документальной сионистской ленты «Исход», но правообладатели не стали возражать против того, чтобы обновленный вариант мелодии звучал, как саундтрек «Видео Иисуса». Похоже, люди рабби Алона поговорили с кем надо…

…Джип «Чероки» свернул с шоссе к Вади-Мершамон, двигаясь вдоль крутого черно-серого хребта величественных размеров.

— В одном я уверен, — сказал Видов, узнаваемый в роли Стивена Фокса, — если эти монахи на самом деле существуют, то они не часто ходят в кино…

Крутя баранку одной рукой, он отпил тепловатой воды из бутылки, и пустил ее по кругу.

— Вижу! — выдохнула Юдит, и поперхнулась, закашлялась.

Монастырь покоился в маленькой скалистой просеке, среди расщелин и трещин, и своими стенами из темно-серых глыб походил на руины.

— Может, они тут давно все поумирали, — неуверенно сказал Иешуа. — Да и кто бы это заметил?

Стивен кивнул:

— Так и ждешь предупреждающей таблички: «Осторожно! Через пятьсот метров — конец света!»

Покинув машину, все трое еще раз, по настоянию девушки, хорошенько глотнули воды, и пустились вверх пешком.

Вскоре вся их одежда намокла от пота, легкие ходили ходуном, словно отлавливая скачущее сердце, а рты хапали горячий воздух.

Юдит, как самая тренированная, неутомимо рвалась вперед, Стивен тщетно пытался поспеть за нею, а Иешуа все время отставал, ругаясь и ворча, и часто останавливался перевести дух.

Но они все же добрались до верха. Стояли, согнувшись, запыхавшись, уперев руки в колени, но все чаще поглядывая на единственный вход — узкий люк, перекрытый тяжелой дверью из древнего бруса.

— Вы только гляньте, — сказала Менец, которая разогнулась первой и первой смогла говорить, — каков вид!

Стивен ничего не мог ответить, только тяжело поднял голову. Да, вид сверху — отменный. Черные скалы, коричневые скалы, серые скалы — насколько хватал глаз, всё скалы да камни. Нигде ничего. Грандиозное разбазаривание пространства.

— И что теперь? — спросил Иешуа, отдышавшись.

— Теперь, — уверенно сказал Фокс, — мы вежливо постучимся!

Гулкие удары кулаком гасли, умерщвляя надежду.

— Никого нет дома, — прокомментировал Менец.

— Эй! — заорал Стивен. — Есть кто-нибудь?

Только он замахнулся, чтобы долбить в черную дверь ногой, как вдруг кто-то изнутри отпер задвижку смотрового окошка. Наружу выглянула пара старых, усталых глаз, и дребезжащий голос каркнул:

— Уходите!

Смотровое окошко снова захлопнулось, и задвижка со скрежетом вошла в свое гнездо.

— Вот так дела… — растерянно пробормотал Фокс, и крикнул через стену: — Эй! Мы пришли, чтобы взглянуть на зеркало, которое хранит образ Иисуса!

После недолгого молчания за дверью снова послышался скрежет, на сей раз другой, более серьезный. В своем пазу шевельнулся засов, загремело чугунное кольцо, и дверь отворилась с отчаянным скрипом.

За порогом стояли двое стариков — истощенных, немытых отшельников — босые, в прозрачном от ветхости тряпье, которое когда-то имело черный цвет. Однако от обоих исходила некая особая сила.

— Тридцать лет эта дверь не открывалась, — еле выговорил один из монахов, забыв речь по обету молчания. — Последним в нее стучался я. Входите…

На экране сменилась картинка. Основная группа преследования отставала от Стива Фокса на час. Машины пылили по необъятной каменистой пустоши Негев, а за кадром наигрывал немного адаптированный вариант «Розы в песках» от группы «Чингиз-хан», звуча контрапунктом бешеной гонке.

Я довольно заерзал…

Суббота, 14 ноября 1998 года. День

Московская область, Звездный городок

Яркое негреющее солнце, шуршащий асфальт… Серый бесконечный забор в зеленом бору… И вот прогал — у ворот двухэтажного КПП. Охрана деловито осмотрела обе «Волги» телевизионщиков. Водителям кивнула, «трем грациям» лихо отдала честь — и расступилась, пропуская на жилую территорию Звездного городка.

В сторонке мелькнули обычнейшие пятиэтажки, желтевшие за краснокорыми соснами — где-то там жили Гагарин, Титов, Леонов… Отсюда торилась та самая, воспетая «дорога в космос».

А потом машины ЦТ еще раз тормознули. Дотошно проверили бумаги — и подняли шлагбаум у въезда на территорию служебную, где прятался таинственный Центр подготовки космонавтов…

Уж как «грации» трепетали, однако строжайшая медкомиссия «оказалась бессильна» — опытные врачи, удивленно покачивая головами, признали состояние здоровья идеальным у всей троицы.

«Пройдете ускоренный курс, — мужественным голосом чеканил Климук, начальник ЦПК, — шестимесячный!»

И в расписание подготовки космонавтов внесли новые фамилии, урезанные по давней традиции: «М. Грн», «Н. Ивр» и «И. Двр». С пятидесятых годов «космос» засекречивали наглухо.

«Это еще что, — посмеивался Петр Ильич, — у военных космонавтов фамилии вообще до двух букв сокращаем!»

Не помогло — ведущих «Звезды КЭЦ» знали все, и в лицо, и по голосу. Каплан в Останкино довольно потирал ладоши — новая научно-познавательная программа затмила и «Клуб кинопутешественников», и «Утреннюю почту», и даже «Ленинский университет миллионов».

Рейтинг зашкаливал, но Борис Соломонович не унимался. После небывалого успеха «Видео Иисуса» он заслал «граций» в Иерусалим и Рим. Сам папа Назарий поддался искушению, и велел своим кардиналам провести теледив по мрачным подземельям Ватикана. Их высокопреосвященства, хоть и с постными лицами, но исполнили волю понтифика.

А затем Наташа с Ритой показали телезрителям новую станцию «Восток» — в самом холодном, самом гиблом месте Антарктиды, зато как бы «на берегу» колоссального подледного озера.

Даже суровые и неприступные дяди из Минобороны допустили Риту с Инной в секретные города — Снежинск и Железногорск!

Постепенно вырабатывались традиции, устанавливался формат «2 + 1» — в эфир выходили двое, а третья сидела в студии — на подхвате, как модератор и связник. Чаще всего в Останкино задерживалась Инна — театр она не бросала, вот и разрывалась между сценой и ЦТ. Хотя, кому быть в паре, а кому — в гордом одиночестве, девчонки решали по справедливости: тянули жребий…

— Дворская! — стегнул резкий голос, отсекая воспоминания.

— Я! — подскочила Инна.

— Ваша очередь… — строго начал инструктор в белом халате, и добавил с ухмылочкой: — Кататься на карусельке!

— Ага! — выдохнула красавица, содрогнувшись.

«Каруселькой» этот шутник называл Большую Центрифугу, а об ужасах перегрузок толковали все подряд, и обязательно самым зловещим тоном.

У «трех граций» подгибались их ладные коленки, стоило только увидеть круглое, как бочка, кирпичное здание. Там-то и вращалась центрифуга — громадный темно-синий ковшик с длиннущей ручкой-трубой. Вот в этом-то «ковшике» им и придется испытать все прелести восьми «же»…

— Не бойтесь, — зажурчал некто в белом комбинезоне, — наша центрифуга не просто самая большая в мире. У нее радиус — восемнадцать метров, поэтому никакая сила Кориолиса на космонавта не действует. Испытаете увеличение силы тяжести в чистом виде!

— Вы меня успокоили, — Инна вымучила бледную улыбку.

Ведущую сноровисто измазали гелем, как на сеансах УЗИ, обвешали кучей проводов с липучками, надели медицинский пояс, и усадили в здоровенное кресло, пристегнув ремнями.

— Готово!

Двое врачей, или кто они там были, развернули кресло, да так, что Инна легла, созерцая белый потолок, и покатили по коридору.

— Открывай!

Следующая пара сотрудников отворила громадные металлические ставни, и кресло заехало в темноту. В кабину Большой Центрифуги.

В «ковшик».

Дворская облизала губы.

Створки за спиной замкнулись, и все шумы как будто выключили. В тишине щелкнуло переговорное устройство, и сказало ясным голосом:

— Инна, всё в порядке. Приборы регистрируют учащенное сердцебиение, но волноваться — это нормально. Значит, так… Вам предстоит выдержать перегрузки от двух до восьми «же». Физически увеличение веса в несколько раз вы перенесете, но вот психологически… Запомните одно простое правило: дышать животом! Когда мы нервничаем, то начинаем дышать грудью, однако, стоит на вас навалиться тремстам кило, вы не сможете сделать вдох. Вывод: не бойтесь, не позволяйте организму паниковать! Аккуратно дышите низом живота — и всё будет в порядке. И еще. В момент перегрузок вам нужно будет выполнять задания — мы должны понимать, насколько хорошо работают ваш мозг и зрение. Вопросы есть?

— Вопросов нет! — бодро отозвалась Инна.

— Тогда начинаем…

Всё вокруг незаметно стронулось. Дворская ощутила неприятный прилив тяжести, но это было только начало. Перегрузка наседала, давила нещадно, плющила…

— Инна, у вас в руке тангента с кнопкой. Быстро жмите на нее, как только загорится лампочка!

— Хо-ро-шо, — вытолкнула женщина-космонавт.

Вспыхнул индикатор на офтальмологической дуге. Клик. Огонек… Клик… Огонек-огонек-огонек… Клик-клик-клик…

— Инна, смотрите на экран.

«Хорошистка» скосила глаза на монитор. Там чернели четыре колечка, три побольше, а одно поменьше. И все разомкнуты… Экран очистился, а бесплотный голос спросил:

— Сколько всего было колечек?

— Четыре…

— Из них больших…

— Три.

— Куда они были повернуты… м-м… разрывом?

— Два — влево… Нет, вправо. И одно – вверх. А маленькое — вниз…

Пять «же». Шесть «же». Семь «же». Восемь «же»…

* * *

Напротив круглого вместилища Большой Центрифуги пластался длинный корпус, поделенный внутри на классы для занятий. Смирно отсидев «урок» по матчасти ТМК — тяжелого межпланетного корабля — «три грации» задержались в «баре космонавтов». Разумеется, ничего спиртного в «барной» комнатке не держали, даже кефира тут не найдешь. Зато уютно пыхтел самовар, а на полках — заварка, сахар, сушки, конфеты…

Одолев второй стакан, Инна крутила в пальцах недоеденную баранку.

— Девчонки…

— М-м? — отозвалась Наташа. Косясь на Риту, она тихонечко, чтобы не шелестеть, разворачивала обертку четвертой по счету конфеты. — Здорово тут начинается день, — заговорила она с напускным энтузиазмом. — Чуть умоешься — и бежишь в одной комбинашке к весам!

— Если к весне поправишься хоть на полкило, — сказала Рита задушевно, — прибью!

— Эта — самая-самая последняя! — Талия быстро слопала батончик «А ну-ка, отними!».

— Девчонки, — тверже заговорила Инна, — а когда, по плану, у нас спуск на глубину? Ну… В батискафе этом?

— В апреле, — прихлебывая чай, ответила Наташа. — Двенадцатого вы с Ритой летите, а где-то в конце месяца — погружение в Курильский желоб. Насыщенный выпадет месяц! А какой тебе подарок ко дню рождения — в космос! Вокруг Луны!

У Риты зазвонил радиофон. Поспешно выхватив его и загодя улыбаясь, она юркнула за дверь.

— А давай, поменяемся? — выпалила Дворская, проводив Гарину глазами. — Ты полетишь вместо меня, а я тогда опущусь на глубину. Давай?

Талия растерялась даже.

— Ну, конечно, я согласна! — зарделась она. — Только… Ты же так хотела в космос!

— Да я и сейчас хочу, просто… Понимаешь… — Инна замялась, отводя взгляд. — У меня же театр… И океан мне как-то ближе!

В синих Наташиных глазах блеснуло понимание. Прислушиваясь к голосу Риты, что доносился из коридора, Талия спросила вполголоса:

— Ты хочешь остаться с Мишей?

Инна вспыхнула румянцем, и часто закивала. Наташа ласково накрыла ее напряженный кулачок ладонью:

— Оставайся! Спасибо тебе огромное! И… — она улыбнулась. — Буду должна!

Понедельник, 16 ноября. День

Щелково-40, проспект Козырева

Басистый гул ускорителя привычно опадал, затмевая посторонние шумы. Я осторожно переступил толстую вязку кабелей, и вышел из технического отсека, аккуратно захлопнув дверцу.

— Шеф, — приглушенно спросил Киврин, оглядываясь, словно в кино про шпионов, — а настоящую… э-э… машину времени когда тестировать?

Молча обойдя хронокамеру, я глубокомысленно воззрился на двухметровую стеклянную панель. Поднял голову — сверху над кубической камерой нависал составной электромагнит, похожий на шляпу с полями. А прямо будто из пола…

Я опустил взгляд на нижние катушки, похожие на гофрированный воротник-горгеру. Их секции плавно сходились и раздвигались, формируя поле нужной конфигурации.

— Володь… — мой голос был негромок. — Наверху ничего не знают о том, до чего мы тут додумались.

— К-как? — ошалел зам. — Но ты же…

— Ну, да, должен был! — кисло поморщился я, чувствуя подступающее раздражение. — Побоялся! Мне еще только «Терминаторов» не хватало…

— Ага… — соображал Киврин. — Агаганьки… — он встрепенулся. — Тогда я соберу все материалы по той теме — и засекречу, на хрен!

— В обход первого отдела, понял? — глянул я исподлобья. — Знать должны только те, кому положено — мы!

— Понял, шеф! — посерьезнел зам, и тут же схохмил: — Начинаю действовать без шуму и пыли, по вновь утвержденному плану!

Фыркнув, я покинул лабораторию локальных перемещений и поднялся к себе. В приемной уже топтался коренастый, плотный мужчина лет сорока, заросший бородой и усами, как полярник. Но строгий синий костюм сидел на нем, как влитой.

— Вы ко мне? — поинтересовался я на ходу.

— К вам, Михаил Петрович! — защебетала Аллочка. — Товарищ из Новосибирска!

Товарищ из Новосибирска протянул руку:

— Аркадий Ильич Панков, физик, доктор наук, — представился он, и продолжил в той же манере, лаконичной и разрывчатой: — Занимаюсь темой транспозитации. Направили в ваш институт.

— О, такие кадры нам нужны! — жадно ухмыльнулся я. — Прошу!

Мой сверхчувствительный организм чуял: Панков напряжен и многое скрывает, но мне и самому было, что прятать от города и мира.

— Сразу скажу, что ничуть не покушаюсь на ваши лавры первооткрывателя, — молвил Аркадий Ильич, усаживаясь в кресло. — Просто моим желанием было догнать и перегнать Америку, а у штатовцев в ходу именно этот термин — транспозитация…

— Да, меня допустили до ваших работ, — энергично кивнул я, небрежно приседая на край стола. — «Компактифицированный бета-ретранслятор», как вы выразились в диссертации, впечатляет. Вместить трехэтажную бандуру, что мы когда-то собрали здесь, в грузовой отсек «Бурана» — это надо суметь! Так… С жильем проблемы есть?

— Я продал кооперативную «трешку» в Академгородке, — спокойно сообщил Панков. — Думаю, купить хотя бы «двушку» здесь… В «сороковнике».

— Понятно. Если что, обращайтесь. Так… — я порылся в бумагах. — Ну, что ж… Один из двух засекреченных корпусов нам возвращают, откроем там лабораторию транспозитации! Статус завлаба и старшего научного сотрудника вас устраивает?

— Вполне, — сухо ответил Панков.

«А ведь он тщеславен, — мелькнуло у меня, — и, похоже, амбициозен не в меру… Но работает отчетливо!»

— Ваши планы, Аркадий Ильич?

Панков подобрался.

— Модели пространственно-временных структур, разработанные вами, хороши, — вымолвил он, — но мне хотелось бы несколько… э-э… расширить рамки теории совмещенных пространств.

— Гамма-пространство? — быстро спросил я. — «Дельта»?

Завлаб мотнул головой.

— Нет! — резко сказал он. — «Эпсилон» и «Дзета»! И «Каппа».

— Ого! — подивился я. — Запросики у вас… Хм. Ну-у… ладно. Согласен. Дерзайте!

Аркадий Ильич откланялся, и в кабинет тотчас же процокала Алла, цветя улыбкой.

— Михаил Петрович, — заворковала она, — звонил Марчук. Его утвердили членом Политбюро!

— Нормально! — обрадовался я. — Растет человек!

— Да, — подхватила секретарша, лучась, — и Гурий Иванович выдвинул вашу кандидатуру на должность секретаря ЦК КПСС вместо себя!

— О, как… — меня развинтило ошеломление. — А у нас коньяк есть?

— Конечно! — тряхнула Аллочка челкой. — Достать бутылочку?

— Доставай!

— Там уже Киврин с Корнеевым лезут, и Ромуальдыч замаячил…

— Тогда, — поднял я начальственный палец, — самую большую бутылочку!

Глава 3

Воскресенье, 22 ноября. Утро

Щелково-40, улица Колмогорова

Я выключил комп и развалился в кресле, глядя за окно. Там сосна качала веткой, словно пытаясь залезть в форточку, или хотя бы стекло царапнуть колючей хвоей.

Смутно мне было.

С одной стороны, всё в моей жизни складывалось превосходно и замечательно. На ближайшем заседании Политбюро, в четверг, утвердят нового секретаря ЦК КПСС — Гарина Михаила Петровича. Буду заведовать отделом науки и вузов, а этот пост нынче куда весомей даже промотдела — все отраслевые министерства, считай, демонополизированы и разукрупнены, директора вывели заводы и фабрики в автономное плавание. Из Центрального Комитета и рулить-то нечем!

Зато универов с НИИ только больше становится. Сам недавно ленточку перерезал на крыльце Клайпедского университета — это в Калининградской области. Долго ли, коротко ли, а заделаюсь кандидатом в члены Политбюро…

Всё хорошо и даже лучше!

А я с непонятной тревогой выискиваю тучки на безмятежно ясном небе. Иногда просыпаюсь посреди ночи, брожу по затихшему дому… Просто так, чтобы устать. Наброжусь, лягу и засну…

Вчера, вон, в три ночи спустился в холл, поближе к камину. За окнами тьма, первые снежинки шеберстят по стеклу, а я сижу и сонно пялюсь в огонь. Больше часа сидел и пялился, пока Рита не увела меня наверх…

Шибко чувствительная натура целителя улавливала некие знаки, косвенные, весьма туманные очертания неведомой угрозы, и я мучительно соображал с утра, что же это такое — реальные предвестия или экстрасенсорный шум? Отмахнуться мне или забеспокоиться?

— Пап… — негромкий голос Леи смахнул мысли. — Ты работаешь?

— Не-а, — отозвался я, и девочка быстренько забралась ко мне, прижалась, уютно задышала в шею. — Соскучилась?

— Ага! — хихикнула Лея. Поерзав, она спросила серьезно: — Пап… А когда я вырасту… Мне можно будет, вот так вот, приходить — и залезать к тебе на колени?

— А что, — мягко улыбнулся я, — есть сомнения?

— Ну-у… Я же буду большая… Тяжелая…

— Ну, не тяжелее твоей мамы.

— А и правда! — оживилась дочечка. — Она вчера целый час на тебе сидела, вы тут тискались… — в ее тоне зазвучала ревнивая ворчливость: — Наверное, все ноги тебе отдавила!

Я ласково погладил золотистые пряди, и с чувством сказал:

— Это приятная тяжесть. Вот, вырастешь, будете на мне обе сидеть!

— Мы же с ней не поместимся! — недоверчиво нахмурилась Лея.

— Почему? Ты — на правом колене, мама — на левом… Или наоборот. Так, втроем, и будем тискаться!

— Нетушки! — активно воспротивилась доча. — Я одна хочу! А мама… потом пусть. Или до меня… По очереди!

Смеясь, я крепко обнял маленького борца за социальную справедливость. И весь негатив — долой…

Там же, позже

Ровно в полдень к нам пожаловала Браилова. Прикатила на своей старой, чиненой-перечиненой, но круто тюнингованной «Ладе». Признаться, я обрадовался Ленкиному приезду, хотя и некий маловразумительный стыд тяжелил душу. Словно это я виноват в женских бедах моей бывшей помощницы.

Браилова продолжала работать в НИИВ на незаметной должности, по-прежнему стройная и приятная, но замкнутая, как бы отгородившаяся от всех. Замуж ее звали чуть ли не дважды, но Лена деликатно уворачивалась от серьезных отношений.

Сейчас-то ей полегче стало… Ну, как бы полегче. Сын Денис вырос, вымахал здоровяком, и в октябре его призвали в армию. А Юля Браилова в будущем году заканчивает институт.

Она, вообще-то, дочь той самой Инны Гариной, что погибла в «Бете», но к Ленке привязалась сильно. Юля с раннего детства легко и просто называет Браилову мамой, хотя и в курсе, кто ее родители. Вопросы об отце девушка старательно обходит, а вот на могиле матери побывала в прошлом году — разрешение на перемещение в «Бету» ей выдали сразу.

Так вот и живут вместе — «доченька» и «мамочка». Легко ли?

Встречать Лену я спустился сам. Женщина замешкалась на пороге, лицо ее дрогнуло, отражая неловкость, и мне самому пришлось наводить мосты и устанавливать отношения.

— Привет, Ленусик! — я платонически обнял гостью и чмокнул в щечку. — Ну, хоть раз в пятилетку заходишь, и то хорошо!

— Да, вот… — смутилась Браилова. — После работы некогда, а по выходным… То дача, то машина… А бывает, весь день валяюсь в субботу!

— Ну, правильно! — поддержал я ее с натужным энтузиазмом. — Не в понедельник же валяться… Проходи!

— Да я с Наташей хотела посоветоваться… Она дома хоть?

Я принял у Лены шуршащую куртку, и подбородком указал на кухню, откуда расточались сытные запахи.

— Здесь она! Вдохновенно творит шакшуку. Наташ! К тебе!

Талия в кружевном передничке выпорхнула из кухни, и радостно взмахнула руками:

— Ленка! Привет! — обняв незваную визитёршу, она решительно повела ее трапезничать. — Сейчас я тебе гранатового вина налью…

— Да я за рулем… — слабо воспротивилась Елена.

— Все равно налью! — пригрозила Наташа. — Развезет — такси вызовем…

— Оставляю вас… — шаркнул я ножкой по-светски.

— Миш, не уходи! — Браилова зарделась. — Какие у меня секреты… Да я и… Вообще-то, я из-за Юли!

— А что с ней? — Наташины бровки беспокойно сдвинулись.

— Ну… Понимаешь… — Лена нервно сплетала и расплетала пальцы. — Михаил… Каким бы он ни был, но ведь паранорм! А Юля… Она обычная девчонка, как все. Вот только… это пока? Или… В общем, не знаю, что и думать!

— Ах, вон оно что… — затянула Талия, светлея. Ловко плеснув темного «Римона», раздала звякнувшие стаканы, не забыв и себя. — М-м… Вкусно! — она поболтала остаток, и луч солнца выбил из вина бордовый высверк. — Паранормальность — дело тонкое… Рецессивный признак. Это у нас с Мишей без вариантов — «чистая линия»! Просто и у него, и у меня одинаковые пары рецессивных аллельных генов, поэтому Леечка стопроцентно унаследовала нашу паранормальность. А вот если пара аллельных генов гетерозиготна, как у Инны Дворской или у Марины-Сильвы, то вероятность появления паранормального ребенка от гомозиготного отца — пятьдесят процентов, фифти-фифти. Понимаешь? Это как в той шутке про синоптиков — то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет! Дворской повезло — родился Васёнок. И его Наталишка — паранорм. А вот у Инны Гариной из «Беты» не сложилось — родилась гетерозиготная Юлечка с «закладкой» в геноме…

— Понимаю… — протянула Лена, не двигаясь, будто зачарованная.

— Полегчало? — ухмыльнулся я.

— Ага… — Браилова смешливо фыркнула, мигом напомнив мне наше общее прошлое. — Получается, я еще могу стать бабушкой паранормика… Если Юлька выйдет за целителя! М-м… Наташ, а налей еще.

— Ну, я же говорила! — залучилась Талия. — Вкусное, да?

— Д-да… Знаешь, боялась, будет кисло, но нет… И послевкусие сладкое!

Зазвонил радиофон, и я, немо извиняясь, удалился.

— Алло? Маринка?

— Привет, Миш, — голос Ершовой звучал тускло. — Ты… сильно занят? Сможешь подъехать?

— Ну, да… — я насторожился. — Что-то случилось?

— Случилось… Жду.

Тот же день, позже

Щелково-40, проспект Козырева

Марина встретила меня в фойе Института Времени, всё такая же элегантная и стройная. Конечно, с первой нашей встречи минуло без малого четверть века, но черную гриву «Роситы» до сих пор не пятнала седина, а морщинки на лице и на лбу разглаживались почти без остатка, стоило ей напустить на себя безмятежность.

— Лит Боуэрс убит, — негромко сообщила Ершова, дрогнув лицом.

Я похолодел, одновременно испытывая пренеприятнейшее чувство беспомощности. Мне лично Боуэрс не был симпатичен, как тот же Фейнберг, но смерть уравнивает.

— Убит? — резко переспросил я. — Это точно?

Начохр сосредоточенно кивнула, и повела меня в лабораторию локальных перемещений.

— Тело Боуэрса обнаружила Ядвига Корнеева, приблизительно без десяти одиннадцать, — отрывисто излагала Марина. — Медэксперт установил время смерти — десять утра. Боуэрс лежал на полу, упав с верхнего яруса старого ускорителя. Двадцати метров хватило, чтобы разбиться. Поначалу я решила, что Лит нечаянно свалился, презрев нормы ТэБэ, но там, наверху, высокое ограждение, просто так не упадешь. Суицид? — она медленно развела руки и затрясла головой, выдохнув: — Не верю! Баба Валя рассказала, что Боуэрс забегал к ней часов в восемь. Шутил, говорит, смеялся, с удовольствием выпил две чашки кофе с пирожными… Как-то непохоже на поведение самоубийцы, согласись! А еще наша буфетчица удивилась тому, как Лит был одет — белый халат поверх нарядного костюма. Наглаженный, говорит, весь, при галстуке, и какой-то радостный, аж светится! Баба Валя его еще спросила, не на свадьбу ли собрался, а Лит засмущался, но сообщил-таки по большому секрету, что сделал предложение Лизе Пуховой…

Я застонал, морщась и задавливая утробное рычание.

— Вот же ж гадство какое! — вырвалось у меня. Снова бедная Лиза одинока, снова жизнь кувырком… — Сколько ж можно!

— Да вообще! — тонко поддакнула «Росита».

Мы вошли в лабораторию. Тело Боуэрса успели унести, лишь на полу белел страшненький рисунок — меловой контур. Последний из оперов, хмурый, набычившийся мужчина средних лет, остриженный под новобранца, вполголоса допрашивал заплаканную Пухову.

— Итак, он подарил вам кольцо примерно в восемь тридцать, — настойчиво бубнил он.

— Да… — вытолкнула Лиза уставшим и безжизненным голосом. — Лит… Его не было целый месяц, а в субботу он вернулся из отпуска. Позвонил вечером… ну, и мы договорились встретиться сегодня утром… Прямо здесь, на работе.

— А позже? — приставал следователь. — Позже вы виделись с убитым?

Женщина закрыла глаза, зажмурилась крепко, но слезы все равно покатились.

— Да… — всхлипнула она. — Где-то в полдесятого… На втором этаже. Лит был какой-то… очень задумчивый. Мне даже показалось, что он расстроен. Или напуган… Но я тогда ни о чем его не спрашивала, просто сказала, чтобы приходил к нам на чай, девчонки пирожки принесли, он их любит… Любил… А Лит… Заверил меня, что придет обязательно, только сначала кое-что проверит, и придет. Если дословно… Он сказал: «Я должен кое в чем убедиться». И… И всё. Лит ушел. Больше я его не видела… Живым…

Я сжал зубы, неприязненно глядя на опера, и тут милицейский чин реабилитировался в моих глазах: накрыл своей пятерней безвольную Лизину ладонь, и сказал, тихо, но жестко:

— Мы обязательно найдем того гада! Обещаю вам.

Пухова слабо улыбнулась и кивнула, моргая слипшимися ресницами.

— Товарищ Векшин, — Марина обратилась к оперативнику строгим официальным голосом, — вы просили информацию по сотрудникам…

— Да-да, товарищ майор… Слушаю вас.

«Росита» кивнула.

— Первыми на работу вышли Валентина Кибрит, наша буфетчица, и Зинаида Знаменская, уборщица. Затем пришли еще восемнадцать человек… Впрочем, двое из них явились уже после одиннадцати. Вот список.

— Ага… — хищно протянул Векшин. — Вайткус… Вэ Корнеев… Я Корнеева… Ядвига? Ага… Киврин… Панков… Почкин… Пухова… Спасибо, товарищ майор. Будем искать!

Вторник, 8 декабря. День

Центральная Атлантика, борт «Ка-29»

7-я оперативная эскадра оставила за кормой многие мили студеных морей, тяжелые свинцовые волны и суровый посвист ледяных ветров. Нынче вокруг синели теплые воды.

Гирин усмехнулся, глядя на океанский простор с высоты полета — рокочущие лопасти «вертушки» приподняли его над флотской суетой.

— Как идут, а? — довольно проворчал контр-адмирал Мехти, выглядывая за дверцу дежурного «камова».

— Да-а… — отозвался капраз, поправляя наушники.

Лишь оторвавшись от уровня моря можно оценить всю мощь «Атлантической» эскадры. Два больших авианосца, «Ульяновск» и «Свердловск», шли посередке ордера, «Новороссийск» и «Минск» — на флангах. Замыкали строй тяжелые атомные «Орланы» — «Калинин», «Фрунзе» и «Дзержинский», а впереди резали волны хищные длиннотелые «Атланты» — «Москва», «Комсомолец», «Октябрьская революция» и «Варяг». Чуть сбоку громоздился огромный УДК «Севастополь», а между кораблями 1-го ранга затесались эсминцы типа «Сарыч», парочка остроносых БПК, большие морские танкеры «Днестр», «Нева» и «Кама»… Две атомарины крались в глубине.

— Целый флот… — затянул адмирал Колмагоров, комэск. — Мать моя Родина…

Эскадра широко и лихо боронила океан — к самому горизонту утягивались параллельные белесые «борозды», кильватерные струи.

— Товарищ адмирал… — по-уставному начал Гирин, пальцем прижимая усик микрофона.

— Вадим Александрович, — перебил его командир эскадры, сохраняя лицо спокойным и бесстрастным. Однако глаза выдавали чисто мальчишеское озорство.

— Вадим Александрович, — моментально сориентировался капраз, замечая коварную улыбочку Мехти, — пока летим, не уточните ли? Какими будут наши действия — прямыми или непрямыми?

— И теми, и этими, — Колмагоров энергично кивнул, словно клюнул вибрирующий воздух. — Да и фронт… м-м… работ велик — Федерация Сахель грозит раскинуться на всю Африку, от Красного моря до Атлантики. Даже сейчас, без Судана и Чада, территория Федерации громадна. Поэтому разделимся на два отряда. Первый ОБК возглавит Тахмасиб Гасанович, и он будет действовать у берегов Сенегала. Направления: Мавритания и Мали. А вторым ОБК, Иван Родионович, командовать вам.

— Есть! — вытянулся Гирин, слыша пульсирующий звон сердца.

— Да сидите вы… — заворчал адмирал. — А то еще вертолет завалите… На втором ОБК — Нигер и Верхняя Вольта… э-э… Буркина-Фасо. Сосредоточитесь в Гвинейском заливе, Нигерия не станет мешать полетам палубной авиации. И помните самое главное — от нас с вами зависит, за кем пойдет Африка, за Советским или за Европейским Союзом! Прониклись? То-то… Мы сейчас, можно сказать, вписываем африканский континент в зону своих стратегических интересов. И правильно делаем! Вон, взять тот же Нигер — нищета там просто чудовищная. А ведь под ногами, в недрах — не счесть сокровищ! Один уран чего стоит. Вот только французы хапали его за бесценок, и местным надоело жить впроголодь. Поглядели они на Эфиопию, поглядели на САДР — и прогнали парижских хапуг. Давай нас теребить: «Мы тоже хотим!»

— Да это понятно… — протянул капраз, глядя, как за гнутыми стеклами перекашивается бирюзовый горизонт.

— Ну, раз всем всё понятно, — усмехнулся адмирал, — ставлю боевую задачу: уничтожать всеми средствами, кроме специальных, конвои и базы исламистских повстанцев, а туарегов, склонных к сепаратизму, особенно в районе Малийского Азавада, принуждать к миру! Пусть садятся за стол переговоров и рисуют с властями Сахеля границы будущей автономии… Однако дипломатия начнется лишь тогда, когда мятежники ощутят силу, и поймут, что сопротивление бесполезно. Вопросы есть? Вопросов нет.

«Ка-29» скользнул с небес, зависая над вертолетной площадкой ТАКР «Фрунзе», флагмана эскадры.

— Совет в Филях… — прокряхтел Мехти, отпирая дверцу.

— Вы не правы, Тахмасиб Гасанович, — спокойно парировал Гирин. — Мы же не отдаем Москву французу. Москва за нами!

Седой контр-адмирал фыркнул, и мелко рассмеялся.

— Что я вам говорил, Вадим Александрович? — воскликнул он. — Стержень в нем есть!

Посмеиваясь, комэск передал наушники с ларингами летунам, и натянул фуражку.

— Пойдемте, товарищи, обсудим… офф-лайн и он-лайн, — он ухмыльнулся: — Чем скорее сядем, тем скорее выйдем… На оперативный простор!

Пятница, 11 декабря. День

Луна, Залив Радуги, горы Юра

Это только так говорится — экспедиция на другой «берег» Моря Дождей. А попробуй-ка, разверни поиски без реперной базы! Это же Луна, здесь всё нужно завозить, даже воздух.

Леонов, правда, сдержал слово, послал пару луноходов колесить по долинам и по взгорьям Юры, но Дворский не доверял автоматам. Робот проедет мимо любого странного образования, поскольку само понятие «странность» не алгоритмизируешь. Не вдолбишь в скудный электронный умишко, что любую необычность следует трактовать, как рукотворную. Хотя…

Федор Дмитриевич усмехнулся, вспомнив, какой ажиотаж поднялся вчера — «Луноход-12» обнаружил четыре небольших кратера расположенных по дуге. Самое замечательное было в том, что одинакового размера воронки расходились под одинаковыми углами в десять градусов. Пришельцы⁈ Увы…

Каприз космических стихий…

Объехав громоздкий куб реактора, Дворский загнал вездеход-краулер под навес, и поставил его на зарядку.

«Наловчился!» — фыркнул он, достигая тамбура лунной «припрыжкой» — на «Звезде» даже соревнования устраивают, чисто здешний спорт.

Требуется хорошо владеть телом в условиях малой гравитации. Земные привычки толкают к серьезным усилиям, а на Луне мышцы нужно как раз «тормозить». Да с хорошим расчетом, чтобы выдерживать ритм мелких скачков, и при этом не терять равновесия.

Плотно закрыв овальную дверь кессона, Федор Дмитриевич дождался, пока давление сравняется, и протиснулся в «раздевалку». Стоило вылезти из скафандра, как ноздрей коснулся крепкий горелый дух — так пахнет лунный реголит.

Дворский зябко повел плечами — скафандровая обогревалась по «остаточному принципу», а на улице — минус двести… Быстро юркнув в переходник, он согрелся под волной тепла. Хорошо…

Станция с громким названием «Порт-Иридис» состояла из одного-единственного жилого блока, стандартного цилиндра на два отсека. Налево — жилой, направо — научный.

К спальным местам и крошечному кухонному модулю Федор Дмитриевич даже не сворачивал — искать Бур Бурыча надо было за рабочим столом. Так и есть…

Сидит, сутулится в мешковатом комбинезоне, уткнулся в микроскоп — и ушел от мира…

— Федь, ты? — глухо обронил Кудряшов, не отрываясь от окуляров.

— Не, не я, — Дворский присел перед толстым круглым иллюминатором, снаружи прикрытым козырьком. Гладкая равнина Залива Радуги укатывалась за горизонт, светясь пепельно-серым в сиянии невидимой отсюда Земли.

— Федя, глянь…

Геолог удивленно посмотрел на Бориса Борисовича, поражаясь тону его голоса, дрожащему, как ослабленная струна гитары.

— Знакомый минерал?

Кудряшов протянул прозрачный серый кристалл.

— Ивернит! — охнул Федор Дмитриевич, жадно рассматривая находку.

Это была половинка столбика, словно разрубленного вдоль. Место «разруба», испещренное порами микроскопических каверн, отливало матовой искристой серостью.

— Я откопал его у Органной скалы, — гордо сообщил Бур Бурыч. — Вероятно, кристалл тысячи лет лежал на поверхности. Видишь? Верхняя часть изъедена микрометеоритами. Потом рядом грохнулся болид покрупнее, и артефакт засыпало. А вот тут и тут видны остатки напыления из индия…

— Значит, верным путем идем, товарищ Кудряшов! — воскликнул Федор Дмитриевич.

— Может, и так, товарищ Дворский, — проворчал Борис Борисович. — Только сегодня твоя очередь дежурить по кухне, а я что-то не вижу ужина на столе…

— Будет вам ужин! — заверил его Федор. — Званый! С десертом и коньячком — надо же обмыть артефакт…

…Стояла долгая лунная ночь, но круглое окошко станции уютно светилось. Двое носителей разума сидели в крошечной скорлупке из алюминия с композитами, лепившейся к безжизненному шару косной материи.

Они праздновали — и придавали смысл всему, и крошечной Луне, и бесконечной Вселенной.

Глава 4

Воскресенье, 13 декабря. День

Щелково-40, улица Колмогорова

«Забыв» сделать уроки в пятницу, Лея быстренько прорешала задачки, а упражнение по русскому выписала красивым почерком, почти каллиграфическим — ей нравилось плавно водить пером, чередуя нажимы с «завитушками».

«Скоро Новый год… — подумала девочка с удовольствием. — Странно… Я же знаю, что Деда Мороза не бывает, а все равно жду елку!»

Она быстренько собрала портфель на завтра, и вышла на галерею. Сверху, с высот мансарды, доносились смутные голоса — мамин и тети Риты.

Лея не любила подслушивать, но тут вдруг встрепенулась, уловив папино имя. Девочка тихонько поднялась по крутой лестнице, думая о том, что сумеет бесшумно шмыгнуть к себе, если взрослые решат вдруг выйти из маминой комнаты. Никто и не заметит…

Чувствуя, как теплеют щеки, Лея одолела еще две ступеньки.

— Не знаю, Рит… — донесся задумчивый голос мамы. — Регулярные «слияния», конечно, омолодили Инне душу, но эгоцентризм закладывается в первые годы жизни… А может, и вообще — вещь врожденная?

— Да-а… — вздохнула тетя Рита, — когда Инка у нас поселилась, даже я почувствовала, что она начисто лишена эмпатии. Сколько раз бывало — Инна берется смаковать тошные для нас воспоминания… Вполне невинно, не со зла! Она просто не догадывалась, что Мише или мне плохо от них!

— О-о! — затянула мама. — Было, было… И ведь Инна сама же страдает от того, что нет в ней этой способности — ощущать чужую боль! И вот именно такой… м-м… душевный пробел портит ее жизнь с Мишей — Инна, как бы не ведая того, вносит в их отношения дисгармонию и разлад!

— Только как ее вразумишь?

— Так именно! — воскликнула мама расстроенно. — И ведь она чувствует — что-то не то! Копается в себе, мучается… Да пусть даже и разберется, поймет причину! А толку? Характер — это такая данность… Его можно сломать, а вот исправить — не получится…

Лея тихонько спустилась с лестницы, и вышла на галерею.

«А вот у меня получится!» — подумала она наперекор, решительно сжимая пухлые губки.

* * *

Уточнив в Интерсети, что значит «эгоцентризм» и «эмпатия», девочка взялась за дело. Силу в себе она чувствовала давно, но пользовалась ею редко. Разве что ранку залечить — на себе или на Юльке. Или Наталишку успокоить, когда та вдруг просыпалась и начинала хныкать.

Лея улыбнулась. Это папа, в самый первый раз, назвал так прелестную «мелочь». И повелось… Даже упрямый Васёнок обращался к дочери по милому уменьшительному: «Это кто тут у нас полные памперсы набу-улькал? Это Натали-ишка?»

А вот тетя Вера, когда наезжала из Рио-де-Жанейро, совсем иначе сюсюкала. Она ласково ворковала: «носса сережейра…»

По-португальски это значит: «наша вишенка». Говорят, в Бразилии так часто зовут темноглазых девочек. А глаза у «Наташки-какашки» и впрямь, как спелые вишни…

Второклассница задумалась. Странно, но ее способность взаимодействовать с «психосущностями» неожиданно усилилась с рождением Наталишки. Папа тоже чувствует подобное, гадая о причинах…

— Привет, Леечка! — Инна, взбираясь по лестнице, улыбалась через силу.

— Привет! — с готовностью ответила Лея, холодея и чуя неприятное зависание.

«Не бойся, — подумала она, — ты же сильнее страха!»

— Устала в своем театре? — спросила девочка, подлащиваясь.

— Да нет, репетиция сегодня на удивление — без задержек… — Дворская смешно наморщила нос, и пожаловалась: — Голова болит, раскалывается прямо!

— Да? — глупо обрадовалась Лея. — А давай, я тебя полечу? Я умею!

— Вся в папу, — дрогнули губы Инны. — Полечи!

— Пошли ко мне тогда, — деловито заявила девочка. — Садись… Нет, лучше на кровать, а то я не достану!

Дворская послушно пересела, и сложила руки на коленях. А Лея осторожно возложила ладошки на голову «заслуженной артистки», чуть касаясь гладких волос цвета золотистой соломы.

«Легкая психокоррекция, как папа говорит, — твердила про себя девочка, — очень легкая…»

— О-о-о… — сладко простонала Инна. — Хорошо-то как… Сразу будто свежим ветерком повеяло, и всю болючесть сдуло…

— Прошло? — спросила Лея вздрагивающим голосом.

— Ага! Спасибо тебе, Леечка. Вернула к жизни!

— Обращайтесь!

Детский смех пролился хрустальной капелью, и никто не заметил в нем следов былой трусости.

«Я все правильно сделала! — твердила девочка про себя. — Я же не только ради теть Инны, а ради папы!»

Дворская гибко встала, потянулась с возвращенным удовольствием, и вышла, напевая. В дверях она оглянулась — и послала Лее воздушный поцелуй.

Вторник, 15 декабря. Утро

Москва, Старая площадь

Сегодня у меня «цековский» день, и можно увернуться от научной рутины, от всей той текучки, что забивает мозги директору института, не позволяя мыслить хорошо.

НИИВ топчется на месте, и тут даже панковская транспозитация не в силах помочь. Аркадий Ильич всего-то догоняет и перегоняет Америку, флаг ему в руки и барабан на шею. А перспективы где?

А нету перспектив…

Нет, взяться за настоящую машину времени, «эмвэшку», как небрежно выражается Киврин, можно… В принципе. Но мы же сами, всем нашим дружным коллективом, наложили табу на подобные НИОКР, а то уж больно страшненькая побочка вырисовывается. Уж лучше потоптаться…

Я завизировал кипу важных бумаг, дабы в XIV пятилетний план включили строительство университета в Белостокской области.

У Белоруссии уже есть три универа — в Минске, Гомеле и во Львове… Стоп! Гомель – это уже на Украине, в Западно-Русской АССР. Всё никак не привыкну.

Ну, значит, два универа у бульбашей уже есть, пусть будет третий. Тогда в XV пятилетке откроем четвертый и пятый — Ивано-Франковский и Луцкий…

Мои неспешные размышлизмы грубо прервал телефонный звонок — винтажный аппарат из черного эбонита злобно трясся на столе и старчески дребезжал.

— Алло?

— Гарин Михаил Петрович? — провод донес строгий официальный голос.

— Да, это я.

— Пуго говорит, — веско сказала трубка. — Мы ждем вас на заседании Комитета партийного контроля ровно в десять часов.

— А по какой такой надобности, Борис Карлович? — подобрался я.

— Будем разбирать ваше персонально дело, товарищ Гарин!

Недоуменно послушав короткие гудки, я уложил трубку на место. Минутная растерянность в душе понемногу замещалась злостью.

— Однажды вы уже плохо кончили, товарищ Пуго, — тяжело вымолвил я. — Хотите повторить? Ла-адно…

Тот же день, позже

Москва, улица Куйбышева

В «доме с башенкой», где заседал могущественный КПК, я не бывал ни разу. Хотя и довелось пересекаться с Пельше, но на Старой площади. И вот, сподобился…

Очень вежливый молодой человек в секретариате предложил мне сдать партбилет — «временно, разумеется, до окончания заседания». Я нагло ухмыльнулся — дескать, не ношу с собой.

Знаю я здешние повадки… Еще при Арвиде Яновиче можно было лишиться партийного билета. И ходи потом, вымогай красную книжицу обратно… Нет уж.

Попав на заседание, я вежливо поздоровался. Мне сдержанно покивали в ответ. Людно не было, да и знакомы мне оказались лишь двое — сам Пуго, да Янаев, его зам. Последнего я, впрочем, помнил по окаянным дням ГКЧП — как у Геннадия Ивановича руки дрожали в прямом эфире. Обладай он хоть малой долей мужества, твердости, стойкости, то за измену Родине судили бы не его, а Горбачева с Ельциным!

Да, пришлось бы действовать жестко — устроить советскую версию Тяньаньмэня. Погибли бы тысячи распоясавшихся «демократов», выдающихся представителей «вечных двух процентов дерьма» — не жалко. Зато были бы спасены миллионы душ — нормальных советских людей! Спору нет, жизнь пошла бы трудная, но СССР не распался бы, не случилось бы смуты и разрухи «святых девяностых»…

Не знаю уж, как Янаев воспринял мой неприязненный взгляд, однако он заерзал.

— Начнем, товарищи, — чинно сказал Пуго, и секретарь тут же склонился над девственно чистым протоколом, запятнанным лишь чернильным грифом «Совершенно секретно». — В адрес Комитета партийного контроля поступило письмо от коллектива сотрудников НИИ Времени, подписанное от лица товарищей заведующим лабораторией, старшим научным сотрудником Панковым Аркадием Ильичем…

«Ишь ты… — поразился я. — Так вот откуда ветер подул! А вони-то, вони сколько нанес…»

— Не стану зачитывать письмо, — продолжил Борис Карлович, откладывая мятый исписанный лист с приколотым конвертом, — там приведено слишком много подробностей и доказательств полного морального разложения товарища Гарина…

— А можно чуть поконкретней? — холодно сказал я. — А то непонятно, как именно я разложился.

— Извольте, — криво усмехнулся председатель КПК. — Вы, товарищ Гарин, разумеется, станете отрицать факт вашего проживания с тремя женщинами одновременно?

Присутствующие возмущенно зароптали, глядя на меня, как на врага народа, но и завистливое любопытство я тоже уловил.

— Нет, товарищ Пуго, отрицать данный факт я не стану, — непринужденность далась мне с трудом, но сдерживаемая пока ярость неплохо тонизировала. — Да, я проживаю вместе с тремя женщинами, матерями моих детей, и что в этом плохого?

Бедный Пуго даже отшатнулся.

— Что? — растерянно выдавил он. — А вас разве не смущает аморальный характер данных отношений?

— Нисколько, — хладнокровно отрезал я. — На данном судилище присутствует, как минимум, четверо, имеющих любовниц, и характер подобных отношений почему-то никого не смущает, ведь эта достойная четверка тщательно скрывает свои внебрачные связи. Меня, знаете, всегда приводило в глубокое изумление то обстоятельство, что коммунисты — атеисты по определению — оценивают нравственность товарищей по партии с точки зрения христианской морали, причем в самом ханжеском ее выражении. И я не совсем понимаю, что конкретно вас не устраивает? Ведь жена-то по документам у меня одна, а число любовниц никакими регламентами не ограничено!

— Мы должны быть уверены в своих товарищах по партии, — послышался голос из толпы, — уверены в том, что он не предаст идеалы революции…

— Какие пышные слова! — зло усмехнулся я. — Мною сделано для этой страны больше, чем всеми вами, вместе взятыми. И кровь довелось проливать, что зафиксировано… «формализовано», как у вас здесь выражаются, в моих орденских книжках!

— Никакими прошлыми заслугами, — председатель КПК вяло шлепнул ладонью по столу, — вам не прикрыть нынешнего разврата! Коммунисту, занимающему ответственные посты, негоже иметь трех жен!

Я смолчал, понимая, что Пуго всего лишь исполняет чей-то заказ. Все это судилище затеяно лишь для того, чтобы посадить на мое место в ЦК своего человечка.

Наверное, прими я безропотно решение КПК, уже подготовленное заранее, то и все дальнейшие события текли бы иначе. Однако мне в тот момент до зуда, до щекотки хотелось уйти, громко хлопнув дверью, да послать «ответственных товарищей» по всем адресам, известным любому русскому человеку.

А тут еще Янаев оживился. Подняв руку, будто школьник, он заговорил со мною чуть ли не по-дружески:

— Михаил Петрович, а почему бы вам тогда не развестись со своей законной супругой? И встречались бы дальше с тремя любовницами, как многие делают, не будем их имен называть!

Как мне тогда удалось сдержаться, и не съездить этому идиоту по морде — отдельная история. Я встал, и аккуратно приставил свой стул на место. Нацепив любезную улыбку, сказал, ясно и четко:

— А не пойти ли вам всем в задницу?

— К-куда? — опешил Борис Карлович.

— В жопу! — рявкнул я.

Вышел — и с наслаждением грохнул дверью! Весь секретариат вздрогнул…

Тот же день, позже

Щелково-40, улица Колмогорова

Пока доехал до дому, успокоился. Хотя и понимал прекрасно, что меня ждет. Звонок из того самого вздрогнувшего секретариата подтвердил самые худшие опасения. Боязливый голос «сочувствующего» перечислил мои потери: «за аморальное поведение» меня поперли из секретарей ЦК КПСС и отстранили от руководства Институтом Времени. Из партии, правда, не исключили, но «строгач с занесением» влепили-таки.

Разумеется, и служебного жилья в форме коттеджа меня тоже лишили, а институтская «Волга» отныне будет катать «ВРИО директора НИИВ А. И. Панкова».

Впрочем, я больше переживал за своих «жен» — как бы и им не прилетело за мой недостойный «облико морале».

А природа-то, а природа… Небо распахнулось — яснее ясного, не жалея лазури, словно в утешенье. И сосны вдоль улицы выстроились разукрашенные, нарядившись в пышные снежные платья. Даже расставаться с ними жалко, с такими знакомыми, с такими привычными, почти родными… А надо.

Подъехав к дому, я не стал дожидаться бдительного завхоза со злорадными тетками из месткома, а вызвонил «Доставку на дом». Тамошние грузчики — ребята хваткие… Перевезу мебель на дачу — Игорь Максимович, в свое время, выстроил за домом огромный сарай, добротный, как изба. Нашим гарнитурам там будет хорошо…

Дорожка к дому серела, очищенная от снега, но я все равно вытер ноги о коврик на крыльце и вошел в прохладный холл. Рубить дрова и затапливать камин — моя обязанность, возведенная в степень ритуала. Как прихожу с работы, так и развожу огонь.

А нынче я безработный… И как бы бездомный. И с какой радости мне дрова переводить? Чтобы обогреть казенную жилплощадь?

Я сжал зубы. Бодрись, не бодрись, а с этим доминой многое связано, и он еще не раз вспомнится в ностальгических виденьях.

«Переживем!» — помрачнел я, и вслушался.

Все мои «грации» осваивали матчасть в Звездном городке, зато со второго этажа неслись милые голоса дочерей. Удивительно, но Юля с Леей не ругались и даже не спорили — разговор тек спокойно, даже дружелюбно:

— Юль, а ты точно его любишь? — спрашивала младшенькая с замиранием.

— Кого? — буркнула старшенькая, как будто не понимая, о чем речь.

— Да есть тут одна… половозрелая особь. Всё крутилась вокруг тебя… Антоном называется.

Юлиус словно и не заметила ехидной составляющей.

— Не знаю… — вздохнула она.

— Что значит — не знаю?

— А то и значит… Как понять, что ты любишь, если никогда этого не чувствовала?

— Но ты же любишь папу!

— Это другое…

Неторопливо поднимаясь по лестнице, я крикнул:

— Девчонки! Собирайтесь, мы уезжаем.

— Куда? — крикнула Лея. Спрыгнув с кровати, она выбежала на галерею. — Куда, папочка?

Следом вышла Юля. Я обнял обеих, и серьезно сказал:

— Пока переедем на дачу в Малаховке, поживем там. А сюда… Думаю, что сюда мы уже не вернемся. Ваш папа больше не директор!

— Папусечка! — охнула Юля, и негодующе сощурила глаза: — Придворные интриги?

— Типа того, — я неопределенно повертел кистью.

— Придворные — сейчас? — нахмурилась Лея. — Разве так бывает?

— Был бы двор, — усмехнулся я, — а интриги найдутся!

— Пап… — Лея глянула исподлобья. — Хочешь, я этому интригану устрою? Неделями будет икать!

— Спасибо, кисочка, — мои губы растянулись в ласковой улыбке, — но я как-нибудь сам!

С улицы призывно засигналили, и я резво выскочил на крыльцо — за оградой неуклюже ворочался «КамАЗ» с коробчатым синим фургоном. Наискось, белым по синему, тянулась надпись: «Доставка на дом».

Коренастый мужичок в чистенькой спецовке подкатился ко мне:

— Вы хозяин?

— Я хозяин.

— Что везем? — деловито осведомился мужичок.

— Мебель, технику, вещи.

— Ящики нужны?

— Пригодятся. Юля! Лея! Хватайте тару и складывайте пожитки — одежду, белье, книги, посуду… Всё!

— Есть, товарищ папа! — младшенькая лихо отдала честь, вызывая умиление бригадира грузчиков.

И закрутилась стихия переезда…

Я не вмешивался, не бегал, присматривая за работягами, как бы те не поцарапали антикварный буфет или не кокнули вазу — «доставщики» знали свое дело.

Первым в гулком нутре фургона расположился кухонный гарнитур. Следом, заполняя собой каждый кубический сантиметр объема, поместился спальный, столовый и гостиный.

Для перевозки компьютеров и прочей тонкой техники вызвали маленький тентованный «Зилант». Сначала в его кузов-кузовок закатили тумбу «ГОЛЕМа», потом умостили станцию «Байкал» и всё, что попроще.

Молчаливые грузчики роняли односложные лексемы, на диво избегая нецензурных:

— Берись!

— Стоп!

— Кантуй…

— Еще…

— Харэ!

Поначалу я пытался помогать «потаскунам», но те корректно оттеснили меня на обочину. Тогда я пристроился к девчонкам, однако пригодился им лишь в качестве носильщика — видать, для того, чтобы собирать и паковать домашний скарб, квалификации доктора наук маловато было…

К трем часам дом опустел. Бригадир получил ключи от дачных ворот и от сарая, двести рублей сверху, за старание — и грузовики убыли. Вернулась тишина — и непокой.

Я медленно прошелся по мансарде, пытаясь уловить давнишние запахи, но в носу лишь свербило от поднятой пыли. Спустился на второй этаж, заглянул в кабинет, в спальню, в комнату Юли. Девушка стояла у окна, глядя во двор.

— Снег пошел… — рассеянно пробормотала она.

Приблизившись, я нежно обнял ее, и дочь расслабленно откинула голову на мое плечо, щекоча растрепанными волосами.

— Странно… — молвила она. — Мне раньше не нравилось, когда вокруг мебель, ковры, люстры… Думала, что это всё — лишнее, и только отбирает простор. И вот в доме пусто… Просторно… Ау! Вот и эхо звучит… А дома больше нет!

— Чего ты тут разаукалась? — забурчала Лея, переступая порог. — Заблудилась, что ли?

Растревоженный Коша запрыгнул на подоконник, и младшенькая погладила зверька, нервно дергавшего хвостом.

— Кот, наверное, боится, что мы его оставим… — она заворковала: — Не бо-ойся, киса! Пап, поехали домой?

— Поехали! — рассмеялся я.

Вчетвером мы залезли в зеленый Ритин «Москвичонок» — Юля примостилась рядом со мной, а Лея с Кошей заняли заднее сиденье.

Ворота так и стояли распахнутыми настежь. Я вывел машину, и закрыл жалобно скрипнувшие створки. Глянул на трубу, из которой не вился дымок. На замершие в безветрии сосны, на темные окна…

Сел и поехал домой.

Среда, 16 декабря. Утро

Щелково, проспект Козырева

Лиза Пухова успокоилась за пару дней — просто смирилась с еще одной потерей. Хотя, если честно, тогда, три недели назад, она горевала не о том даже, что снова осталась одна, а о самой возможности построить отношения с Литом.

Ничего особенного между ними не было. Ну, встречались. Ну, пару раз он ночевал у нее, а она — у него. Лишь однажды, правда.

Всё равно, Боуэрс в душе оставался американцем, со всеми штатовскими повадками и привычками. Разве это нормально — начав ухаживать за женщиной, брать тайм-аут и срываться в отпуск? А потом встречаться на работе — и делать предложение…

А ей-то как отказать? Пусть даже нелюбимому, непонятному человеку? Жизнь-то проходит! Молодость уже миновала…

Выглянув в окно аналитического отдела, Лиза дрогнула губами — этот застенчивый и робкий опер снова здесь, околачивается перед входом. А охрана не пускает на режимный объект…

Пухова отошла от окна, затем снова вернулась — и отшатнулась в смешном испуге. Векшин, чудилось ей, смотрел прямо на нее.

Медленно пройдясь к двери, словно сомневаясь, Лиза убыстрила шаги, и спустилась в фойе. Независимо миновала суровых стражей, громыхнув турникетом, и вышла на улицу.

Опер топтался в пальто, замотанный в шарф и напяливший лыжную шапочку, смотревшуюся нелепо и даже жалко.

«Неприкаянный…» — улыбнулась Пухова.

— Вы же совсем замерзли! — сказала она, кутаясь в шубку, наброшенную на плечи.

Векшин смущенно развел руками:

— Никак… не могу уйти, — сбивчиво заговорил он. — Я… Я хотел просто… Даже не встретиться с вами… Просто увидеться… Увидеть!

Лизина улыбка пригасла, но ямочки на щеках все еще продавливались. Из женских глаз медленно уходила настороженность.

— Как вас зовут, капитан Векшин? — негромко спросила Пухова.

— Г-гена… — растерялся оперативник. Покраснел, и быстро поправился: — Геннадий!

— Очень приятно, Гена, — мягко сказала Лиза, и лукаво улыбнулась: — А зачем вы хотели меня увидеть? Только честно!

Векшин побурел.

— Я… Я хотел спросить, — заговорил он, мучительно подбирая слова. — Могу ли я… Вообще, хоть когда-нибудь… Встретиться… с вами? Не случайно, и не по службе, а просто так?

Лизина улыбка приподняла холмики щек.

— Вы приглашаете меня на свидание? — спросила она, сама удивившись кокетливым ноткам в своем голосе.

— А… могу? — выдохнул Геннадий.

— Можете… — женский взгляд опустился долу и прянул вбок. — Мы с Литом не были близки, Гена, а то кольцо… Понимаете… Это девушки вольны отказывать тем, кто им не нравится, а в моем возрасте…

— У вас самый прекрасный возраст, Лиза! — прорвалось у Векшина. — И вы — самая прекрасная женщина… Я люблю вас!

Там же, позже

Пухова замедленно поднималась по лестнице, склонив голову к плечу — она как будто прислушивалась к далеким голосам, рассеянно и вчуже. Душа ее активно затаптывала ростки надежды, а те все равно проклевывались, радостно и упорно, назло всем страхам и томленьям.

На какой-то ступеньке Лиза уняла внутреннее сопротивление, испытав предчувствие счастья. Тихонько засмеявшись, женщина легко одолела пролет — и прыснула в ладонь.

Умеет же она задумываться! Да еще так глубоко — ноги завели ее мимо «родного» отдела, аж на четвертый этаж.

«Ничего, с влюбленными это бывает! — подумала Пухова. — Но я же не… Совсем не… Или не совсем?»

Она громко рассмеялась и, хихикая, прикрыла рот ладонями.

«Как девчонка, честное слово… — мелькнуло у нее. — Ну, так я же не мальчишка! Мальчишка ушел… Но обещал вернуться!»

Из приемной, ступая ломким шагом, вышла Алла Томилина. Ее красивые губы вздрагивали, а длинные ресницы вразлет то и дело смаргивали слезинки.

— Аллочка, что случилось? — обеспокоилась Лиза.

— А ты что, не знаешь? — заплаканные глаза негодующе распахнулись. — Они Мишу сняли!

— Мишу? — Пухова растерянно ловила обрывки смысла.

— Да, да! Нашего Мишу! Директора! Вот! — секретарша нервно сунула распечатку на гладкой бумаге.

А на ней, черным по белому — «ПРИКАЗ». Текст прыгал, но главное Пухова уяснила: «…назначить ВРИО НИИ Времени тов. ПАНКОВА Аркадия Ильича».

В какой-то момент Лиза испытала жестокую ярость, еле удержавшись, чтобы не ринуться в директорский кабинет… В Мишин кабинет, куда нежданно, негаданно вползло нечто склизкое и текучее, чужое, как ксеноморф!

Медленно выдохнув, Пухова обстоятельно разузнала у Аллы все подробности, и бросилась вниз, к своему отделу.

Она застала рабочее место пустым, зато из лаборатории локальных перемещений доносился целый хор голосов. Замерев на пороге, поставив ногу на высокий комингс, Лиза огляделась.

В лаборатории было людно. Коллектив набился между хронокамерами, и даже перевешивался через парапеты второго и третьего ярусов старого ускорителя. Слышались возгласы:

— Да морду набить ему, и всё!

— Ага! И сам же в милицию попадешь!

— Вот не верю я, что это Панков один затеял! Он, конечно, сволочь та еще, но руки у него коротки.

— Это кто-то из ЦК, зуб даю.

— Ха! Еще бы! Секретарь по науке — это же власть!

— Посадят сейчас на Мишино место какое-нибудь кувшинное рыло…

Лиза набрала полную грудь воздуха, и крикнула:

— Лю-юди-и!

От неожиданности коллектив затих, а Пухова, раскрасневшаяся в праведном гневе, воскликнула:

— Что, митинговать будем? Или действовать?

— А ты что предлагаешь? — прогудел Вайткус.

— Лично я увольняюсь! — резко ответила Лиза.

— О-о! — восхитилась Ядвига, задыхаясь от восторга. — А давайте… тоже! Напишем заявления об уходе… Все!

Секундное молчание взорвалось ликующим ревом.

— Молодец, Ядзя! — заорал Киврин. — Правильно! Где бумага? Пишем!

Обрадованная Пухова все же напомнила товарищам об утрате служебного жилья, но Алёхин лишь головой мотнул:

— Перебьемся!

Обездолив принтер на пачку бумаги, он раздал листы всем желающим, а желали все.

— Пиши: «ВРИО директора НИИВ товарищу Панкову…»

— Не, надо писать сокращенно не «тов.», а «тв.» — твари!

— Ой, сбил меня! Я так и написала — «тварищу»!

— Ха-ха-ха!

— «От начальника отдела…»

— Наташка, да я помню…

— Кто написал, сдаем!

— А кому сдавать?

— Лизаветке!

Четвертью часа позже Лиза поднялась наверх, гордо держа в руках ворох заявлений. Навстречу, переваливаясь по-утиному, шествовала Знаменская, в далеком прошлом ученая, а нынче техничка.

— Здравствуйте, теть Зин! — прозвенела Пухова.

— Здравствуй, Лизавета, — залучилась уборщица. — А чего это ты так сияешь?

— А увольняюсь я, теть Зин! Мы все уходим!

Зинаида Знаменская вылупила притухшие глаза, зависнув на пару секунд, и тут же подняла суету:

— Ой, подожди, подожди, Лизочка! И мою заяву тоже возьмешь, ладно? Я быстро!

— Ладно! Я в приемной буду.

— Ага, ага…

Пока Аллочка, мурлыча простенький мотивчик, накатала: «Прошу уволить меня по собственному желанию с 16.12.98…», Знаменская притащила сразу два заявления — от себя и от тети Вали, «вечной буфетчицы».

— Ну, всё, — выдохнула Пухова, — пошла!

Деликатно постучавшись, она вошла в знакомый кабинет. Панков, обложившись бумагами, что-то писал. Он даже головы не поднял, задав ненужный вопрос:

— Вы ко мне?

— Да, — твердо ответила Лиза, и положила перед ВРИО директора кипу заявлений.

Аркадий Ильич и виду не подал. Рассмотрев верхнее, от тети Вали, он начеркал в уголку начальственное: «В ОК. Уволить». И так на каждом прошении — стопка входящих таяла, стопка исходящих росла. Подписав последнее, Панков вернул Пуховой пачку подписанных заявлений.

— Передайте в отдел кадров, — велел он, не теряя лица, и снова уткнулся в бумаги.

Лиза молча покинула кабинет. Слабо щелкнула дверь за спиной, словно отсекая прошедшее.

— Свобода! — пискнула Алла, прихорашиваясь у зеркала. — Лизочка, ты в кадры?

— Ага. Отдам только.

— Поехали со мной?

— Куда? — вскинула брови Пухова.

— К Мише! — весело хихикнула Томилина. — Он на дачу переехал, ну, и мы все — туда!

— Ой, конечно! — обрадовалась Лиза, и заторопилась. — Только ты подожди меня, ладно? Я быстро!

Глава 5

Среда, 16 декабря. Ближе к вечеру

Московская область, Малаховка

Пока папа носил воду в баню, Юля с Леей растопили обе печи в доме — центральное отопление барахлило. Одна из печек, огромная, под потолок, круглилась в Восточную гостиную жарким пузатым задом, а передом выдавалась на кухню, где ее жадный зев поедал дрова. Другая печь, сложенная из грубо обтесанных камней, грела Северную гостиную — топка у ней закрывалась широкой дверцей, только не из скучного чугуна, а из термостойкого стекла. Выключишь свет — и любуешься, как огонь пляшет…

Юлиус вздохнула, вспомнив камин в оставленном доме. Ничего, этот тоже в два этажа, а мансарда огромная просто!

Потянуло дымком, и тут же Лея захлебнулась кашлем.

— Юлька-а!

Старшая сестрица бросилась на кухню, полную дыма, немилосердно щипавшего глаза.

— Что… А-а! Ты же вьюшку не открыла, балда…

Часто моргая, Юля дотянулась до задвижки, и вытянула ее. Огонь восторженно загудел, получив вольную тягу, и с аппетитом отведал березовых поленьев.

Отворить присохшую оконную раму было непросто, но девушка одолела-таки наслоения краски. Дым заструился на улицу, а взамен вливался холодный свежий воздух, пахнущий снегом и хвоей.

— Я забы-ыла совсем… — ныла Лея, размазывая жгучие слезы пополам с жирной сажей.

— Да ладно, — улыбнулась Юля. — А ты сейчас на чертика похожа!

— Ой, а сама-то… — Лея неожиданно смолкла, и порывисто прижалась к сестре. — Юль, ты не обращай на меня внимания! Я не вредная, это во мне детство играет, никак не наиграется…

Старшенькая ласково огладила кудри маленькой блондиночки. Та вздохнула, тискаясь, и пробормотала:

— И что теперь будет?

— Не знаю, — Юля серьезно покачала головой.

— Папа что-нибудь обязательно придумает!

— Вот-вот… Ой, надо же что-нибудь поесть сготовить!

— Точно… Мы даже не обедали!

Будто учуяв интересную тему, в кухню заглянул Коша, весь в паутине и опилках. Лея уперла руки в боки.

— Явился… запылился! Ты где так извозился, чудище? — выговаривала она. Вздохнула, и присела, отряхивая питомца.

— Обнюхивался! — хихикнула Юля. — Весь подпол излазил!

Прикинув, она поставила на плиту кастрюлю с водой, и сунула в нее пару окорочков, смерзшихся в холодильнике до состояния окаменелости.

«Сварю бульон! — решила девушка. — С вермишелью! Скажу, что это такое вьетнамское национальное блюдо — фо га…»

Она выглянула в окно. На улице темнело, но в окошки бани пробивался тусклый свет, а из трубы валил дым. Мыться Юля предпочитала в ванной, но вот париться — обожала. Особенно зимой. Выбежишь — горячая, распаренная! — и в сугроб! Хорошо…

В сенях затопали, и толстенная дверь отворилась, впуская отца.

— О, тепло-то как! — заулыбался он. — Даже окно открыли!

— Это я про вьюшку забыла! — призналась Лея трагическим тоном.

— Пустяки, доча, дело житейское! — рассмеялся папа. Углядев косые лучи, мазнувшие по стеклу, он вышел в Северную гостиную, и крикнул оттуда: — Кажется, у нас гости!

Тревожась почти по-женски, Юля перебежала к отцу, замечая за окнами свет десятков фар. «Волга»… «Нива»… «Татра», вроде, или «Шкода»… «Лада»… Еще одна… И еще…

Захлопали дверцы, зазвучали голоса, и во двор повалил народ — мужчины и женщины, молодые или постарше. Узнав Вайткуса, а затем и Антона, Юлиус радостно завопила:

— Папусечка! Это же твои, с работы!

Выскочив на веранду, она сходу угодила в жадные руки Алёхина.

— Юльчик! — ликующе заорал Антон. — Мы все уволились! Представляешь⁈ Все-все-все!

Девушка видела за его спиной и весело скалящегося Ромуальдыча, и Киврина со смешными залысиными, и яркую Ядзю, и утонченную, томную Аллочку, и Лизу, совершенно бидструповскую женщину…

Юля немного стеснялась их, но надо же как-то наградить Антона за доставленное счастье, за нахлынувшую гордость?

И она крепко поцеловала Алёхина, долго-долго не отнимая губ.

Там же, позже

Я никогда не забуду этот день. Жалкие вражины хотели обратить его в дату моего позора и унижения, а доставили мне массу позитива. Пускай даже кто-то из мэ-нэ-эсов ушел с работы, повинуясь минутному порыву, всё равно — это мой коллектив! Моя команда!

Выйдя на террасу, я деликатно отвел глаза от увлекшихся Антона с Юлей, шагнул ступенькой ниже и выговорил, растягивая губы:

— Товарищи…

Товарищи ответили взахлёб — смехом и разноголосицей.

— Миша, не пугайся! — воскликнула Лиза. — Мы с собой принесли — и что пить, и чем закусывать!

— Проходите в дом! — поплыл задыхающийся Юлин зов.

— Не-е! — заголосили гости. — Наследим! Да и не вместимся! Хо-хо-хо!

Ко мне поднялся Ромуальдыч, и все стихли.

— Етта… — пробасил он. — Миш, мы к тебе нагрянули… не по-товарищески даже, а по-дружески! Верно же говорю? Да любого из нас возьми — почти каждому ты когда-то помог… Серьезно помог! А кого-то и вовсе спас. Ну? Реально же! И продолжать работать на старом месте… будто ничего не произошло… Вот етто, как раз, и было бы аморально!

— Миш, мы тебя тоже любим! — взвился радостный Лизин голос, и вся толпа захохотала.

Хлопнули пробки шампанского, забулькала «беленькая», Вайткус плеснул мне и себе коньячка в одноразовую посуду.

— Слово предоставляется директору Института Времени, — загудел он, со своей «фирменной» ухмылочкой, — секретарю ЦК КПСС, Гарину Михаилу Петровичу!

Толпа одобрительно зашумела.

— Стругацкие как-то сказали, что у человека в жизни есть только три радости — дружба, любовь и работа… — поднял я тост. — Ну, с дружбой и любовью у нас всё в порядке! А насчет трудоустройства… Будем считать, что мы ушли на длинные выходные! Но на работу выйдем обязательно. Не важно, на старом или на новом месте. За нас!

В морозной полутьме, расколотой светом фар на куски, сошлись десятки пластиковых стаканчиков, и тут же слились голоса, грубые и нежные, высокие и с хрипотцей:

— Ура, товарищи!

Пятница, 18 декабря. День

Московская область, Звездный городок

Фон Ливен подъехала к Центру подготовки космонавтов, почти не притормаживая — на ветровом стекле черной «Волги» белел пропуск-«вездеход». Вышколенная охрана еще и честь отдавала полковнику госбезопасности.

Елена вздохнула. Ах, с каким удовольствием она променяла бы и должность, и звание на десять лет молодости! Ну, хотя бы на годик…

Борюсик всё не сдает, хорохорится, крепенький старичок… Да и сама который год уже красится в блондинку — прячет седину. Поздняя осень жизни… Листья облетели, а продрогшие деревья сучат голыми ветвями под студеным ветром. И доносится ледяное дыхание снегов…

«Кыш, кыш, негатив! — припомнила княгиня смешную мантру Риты Гариной. — Кыш! Кому сказано?»

Миновав серебристый «МиГ», она затормозила у приземистого учебного корпуса. Климук верно сориентировал — у космонавтов «перемена».

В «баре» сидело пятеро — два китайских «тайкунавта», одинаковые, как близнецы, смуглый индийский «гаганавт», развеселый «спасьонавт» из Франции, и местный Авдеев.

Вся пятерка сосредоточенно грызла сушки и накачивалась чаем.

— А где ваши красавицы? — поинтересовалась фон Ливен, оглядывая красные лица, потные, но довольные.

— О-о, наши́ деву́шки! — вскричал француз, смутно кого-то напоминая. — Они в классе́!

— Мерси, — вежливо обронила Елена, и со второй попытки отворила нужную дверь.

В «классе́» было пусто, лишь трое — Рита, Инна и Наташа — вдумчиво осматривали большой и красивый макет ТКС «Луч».

— Странно… — бурчала Ивернева. — Нос, как у Буратино, а стыкуется…

— Задним местом! — хихикнула Дворская.

— Здра-авствуйте, — длинно сказала полковник госбезопасности, входя, и плотно закрыла дверь за собой.

— О, здравствуйте! — обрадовалась Талия.

Инна улыбчиво покивала, а в глазах у Риты блеснула тревога:

— Ничего не случилось?

— Ничего страшного, Риточка! — успокоила ее фон Ливен, и сжато посвятила «трех граций» в события последних дней.

— Так я и знала! — огорченно воскликнула Дворская. — Это все из-за нас!

— Ну, Миша уже большой мальчик, — усмехнулась Елена.

— Да-а? — голос Инны слезливо задрожал. — А вы представляете, как ему больно сейчас? Как плохо⁈

Рита с Натальей изумленно переглянулись, но фон Ливен не обратила на это внимания.

— Всё с Мишей в порядке, Инночка, он бодр, весел и зол! Представляете, весь коллектив уволился вместе с ним, даже уборщица, и та ушла!

— Молодцы какие… — впечатлилась Гарина, и тут же надула губы: — А почему он тогда не сказал ничего? Я же ему звонила — и вчера, и позавчера! Еще и Юлька молчала, как партизан…

— Папина дочка! — мягко улыбнулась Наталья.

— Риточка, вы только не обижайтесь на Мишу, — зажурчала Елена. — Он мужчина, и не хотел «грузить» своих женщин. Я заезжала к ним сегодня в Малаховку… Юля меня борщом угостила, а Лея даже пирог испекла! Шарлотка, правда, не поднялась, но все равно, было вкусно! — помолчав, она внимательно посмотрела на троицу. — Миша ищет выходы, и он их обязательно найдет. А я ему пообещала всё, как полагается, расследовать. В принципе, у «ответственных товарищей» были причины усомниться в моральной чистоте вашей семьи… Это я вас знаю, и россказни о безнравственности и разврате не слушаю. Но любому человеку со стороны достаточно самого факта — коммунист, секретарь ЦК, живет с тремя женщинами! Как султан! А если всё это подать под определенным соусом, скандал выйдет просто грандиозный. Но мы с Борисом… э-э… Семеновичем задались иным вопросом — кому выгодно? Ясно, что сам Панков не достиг бы своих целей в одиночку, ему кто-то помог. Или он нашел патрона в Центральном Комитете… — Елена поджала губы. — Выдам служебную тайну — уже несколько лет мы ищем «крота» в ЦК КПСС. Возможно, Панков вышел именно на него? Впрочем, я сюда к вам не для того наведалась, чтобы гадать, кто есть кто. Дело вот в чем… Миша очень надеялся, что его враги удовольствуются им самим, оттопчатся всласть, а женщин не тронут. К сожалению, он ошибся… Сегодня, с утра, принялись и за вас — сверху надавили на Останкино, на «Мосфильм», на театр сатиры. Требуют выпереть Инну из труппы, а телепередачу с Ритой и Натой закрыть, да еще и устроить собрания трудовых коллективов для публичного осуждения «гаремниц»…

— Не верю! — фыркнула Инна, бледнея. — Народ в театре здоровый!

Фон Ливен энергично кивнула.

— Да уж! Плучек разорался прямо на репетиции. Звонит министру культуры, и орет в радик: «У нас, говорит, съемки новогоднего „Кабачка 13 стульев“ срываются! Инна должна пани Беату играть! Собрание⁈ Какое, к лешему, собрание⁈ Вы что, хотите, чтобы весь театр разбежался⁈»

— Вот же ж молодец! — воскликнула Инна. — А еще сердился на нас, что на телевидении снимаемся! Только… — ее брови вздернулись в недоумении. — Хитрит что-то худрук — «Кабачок» еще в ноябре снят!

— У меня такое ощущение, — губы фон Ливен дрогнули в изгибе, — что они все сговорились заранее, и даже выстроили стратегию обороны. И Плучек, и Чухрай, и Каплан! Только учтите, — построжела она, — уйти вам все равно придется. И из театра, и из Останкино! И «Звезду КЭЦ» прикроют, тут уж…

— Надеюсь, что не навсегда? — серьезно проговорила Талия.

— Давайте, поступим так… — Елена осторожно шлепнула по корпусу «Луча». — Вас не будет ни видно, ни слышно… хотя бы до Нового года. Нам с Борюсиком надо во всей этой некрасивой истории спокойно разобраться. Подключим… Да уже подключили Марину Ершову… Мы еле уговорили ее не покидать Институт Времени! Нам же нужен свой человек… хм… в тылу противника. Очень надеюсь, что Панков — обычный мерзавец, а не враг! Так что… — она подпустила к губам улыбку. — Езжайте, девчонки, утешьте своего «султана»!

— И ничего не султан, — надулась Инна. — Просто мы любим его!

— Вот и любите, — мягко сказала фон Ливен. — Окружите Мишу тройной красотой и назойливым бесстыдством!

Талия, ощутив за словами княгини скрытую горечь, осторожно измолвила:

— Лена… Да вам еще и сорока… сорока пяти нет!

— Пятьдесят один, Наташенька, — кротко улыбнулась Елена.

Ивернева призадумалась. Глянула на Риту — та часто закивала — и вынула из сумочки маленький флакончик, наполовину полный тягучей золотисто-перламутровой жидкости. Фон Ливен решила, что это вязко покачивается лак для ногтей.

— Тут — молодильное зелье, — вполголоса объявила Ната. — Каждое утро добавляйте в чай или в кофе две-три капли себе, и столько же — Борису Семеновичу…

Княгиня недоверчиво нахмурилась, и на щеках Иверневой протаяли симпатичные ямочки.

— Юность эликсир не вернет, — молвила она с извиняющим оттенком, — но увядание отсрочит.

— Спаси-ибо… — растерянно протянула Елена. — Это… очень дорогой подарок.

— Вы достойны и большего, ваше сиятельство, — серьезно сказала Рита.

Суббота, 19 декабря. Ночь

Щелково-40, проспект Козырева

Марина Ершова, бывало, скучала даже по Григе, а уж по Искандеру ибн Джирджиру и подавно.

Григорий давно не вольная птица — встроившись в иракскую верхушку, он почти не покидает Багдад, а его давний оперативный псевдоним «Халид» пристал к нему, как второе имя.

В КГБ довольны — генерал Ершов возглавляет одновременно две могущественные службы: разведывательное ведомство «Мухабарат» и Управление общей безопасности. А это большая, очень большая власть, и в Кремле могут быть уверены — «в Багдаде всё спокойно».

В этом сентябре, правда, Джирджиру повезло — он сопровождал президента Объединенной Республики Ирака и Аравии, приехавшего в Москву с неофициальным визитом. Целую неделю «Мармарин» пробыла вдвоем с «Халидом», часто и днем не покидая постели…

А потом Грига умотал обратно в свой Багдад, и сына с собой увез — мальчику пора свыкаться с мужскими ролями в театре жизни. И осталась генеральша одна…

Марина усмехнулась. Вряд ли супруг обходится без местных гурий… Да и ладно. Раздельная жизнь не только обеспечивает ее безопасность, она еще уводит от мелкой лжи и больших, смрадных тайн…

Сосредоточившись, «Росита» включила подсветку радиофона — по стенам цокольного этажа шатнулись пугающие тени. Охрана НИИВ бдела, сторожа опустевший режимный объект — ни в двери, ни в окна извне не проникнуть. Но можно открыть ворота изнутри…

Марина включила свет. Неяркие светильники зажглись на низковатом потолке, роняя блики на автомашины — директорскую «Волгу» и пару «уазиков». Начохр проверила сигнализацию, и усмехнулась — отключена. Вздрючить бы бдительных стражей, но… Лучше не надо, пускай дремлют и дальше.

На всякий случай повторив «чек-ап», да припомнив, как расположены наружные видеокамеры, Ершова приоткрыла ворота. Двое мужчин в куртках бесшумно шагнули из ночной тьмы, откидывая шуршащие капюшоны.

Одинакового росту и сложения, они выглядели и вели себя по-разному. Алёхин был возбужден, как всякий взрослый мальчишка, и сильно нервничал, а вот Векшин осматривался со спокойным любопытством — опер и в засадах сиживал, и в ночных «догонялках» участвовал не раз.

— Доброй ночи, товарищ майор, — усмехнулся он.

— С чего начнем, товарищ капитан? — наметила улыбку Марина.

— С директорского кабинета. — Обернувшись к Алёхину, опер добавил: — Твой выход будет, а то я в этих ваших ЭВМ не «шарю».

Успокаиваясь, Антон кивнул.

— Установим прослушку, и — шпионскую прогу в комп! Мне Михаил Петрович скинул…

— Вперед! — скомандовала «Росита».

Незаметно подняться на «директорский» этаж труда не составило — видеонаблюдение закольцевали еще прошлой ночью, передавая на пост одну и ту же картинку — скучный, пустой коридор. Скучная, пустая лестница…

— Марин! — шепотом позвал Алёхин, на цыпочках взбираясь по ступеням. — Завтра надо будет обязательно перезапустить камеры, чтобы никто ничего не заметил!

— Без проблем… — прошелестел женский голос.

Пугающе громко хлопнула дверь этажом ниже, и невидимый охранник сказал, посмеиваясь и пуская слабое, быстро гаснувшее эхо:

— Свои надо иметь! Да на, держи… Вернешь в двойном размере!

— А это чё? — донесся приглушенный грубоватый голос. — «Ду-ун-нилл»…

— «Данхилл», неуч! Я — отлить…

Марина сделала жест — идем, только тихо. Холодные зрачки телекамер не видели их, как упыри — Хому Брута.

В директорском кабинете стояла духота, и несло табачищем. «Росита» не выдержала, открыла форточку. Векшин вопросительно глянул на нее. Женщина мотнула головой:

— Датчиков нет — четвертый этаж!

Кивнув, Геннадий аккуратно вдел в уши стетоскоп, и крутанул рукоятку сейфа, прослушивая щелчки механизма. Антон, уже малость освоившись, уселся за стол, врубая компьютер.

Панков, разумеется, поменял пароль в гаринском аккаунте «Ампарикс». Алёхин вошел, как администратор — и вуаля!

— Готово, — деловито доложил он.

Теперь Михаил Петрович будет знать, на какие сайты заходил Панков, с чем работал, что писал и кому слал письма. А подслушивающее устройство Антон пристроил прямо в дисплее, за пластиковой вентиляционной решеточкой.

— Готово, — удовлетворенно кивнул Векшин, отворяя дверцу сейфа. Зафиксировав в памяти, как лежали папки на второй полке, он изъял их, и пролистал.

— Тут техзадание на дзета-ретранслятор… — медленно проговорил он. — Угу… Лучше я всё это пересниму.

— Правильно, — заценила Марина. — А здесь что?

— Переписка, довольно забавная, — бегло улыбнулся опер. — Панков рекрутирует спецов в свой проект.

— Ат-тлично… — вытолкнула начохр. — Можно будет… Нужно! Заслать своего казачка…

Геннадий тихонько фыркнул.

— Только не говорите мне, товарищ майор, будто вы не имели дело с контрразведкой!

— У меня имя есть, товарищ капитан, — улыбнулась Ершова.

— Слушаюсь, Марина! — шутливо вытянулся Векшин.

Переворачивая листы проекта «Дзета», он зависал над папкой и щелкал маленьким фотоаппаратом — вспышки наполняли кабинет смутными тенями.

— У меня всё-о-о… — довольно потянулся Алёхин, зевая.

— У меня тоже, — Геннадий осторожно сложил папки на место, и запер сейф.

— Уходим! — Антон возбужденно вскочил.

— Секундочку… — Векшин внимательно осмотрелся, подвинул кресло поближе, чуть наискосок… Тщательно протер столешницу, клацавшую клавиатуру, и лишь затем снял перчатки.

— Уходим.

Понедельник, 21 декабря. Вечер.

Московская область, Малаховка

Пробегав весь день, и без особого результата, я вернулся домой измочаленным. Спасибо девчонкам — истопили баню!

Еще в субботу мне удалось вернуть к жизни насос, качавший воду из колодца — перебрал, починил — и пошла вода по трубам.

К дому провели водопровод и даже работала канализация, но всякий раз тягать шланги от крана до бани… Ну, вот еще!

Так что «трем грациям» не пришлось таскать воду, а только дровишки подкидывать. «Грации» и попарили меня, и во всё чистое да свежее переодели… И накормили!

«Перекормили», — подумал я в манере старого брюзги.

Маятник нащелкал семь часов, а меня уже спать тянет…

Блаженно потянувшись, я выдохнул и погрузился в мякоть старого кресла. Красота…

Через Северную гостиную пробежала хихикающая Лея, стрельнув на меня глазками, за нею протопотал Коша. А из Восточной доносились колкие, быстро тающие звуки пианино — Юля наигрывала причудливую мелодию, твердо решив освоить «Беккер» в совершенстве.

— Угодили ли мы своему господину? — Рита в коротком махровом халатике, в тюрбане из полотенца, присела на мягкий подлокотник слева, нежно воркуя и подлащиваясь.

Торопливо прошлепав тапками, справа навалилась Талия, встряхивая влажными волосами.

— Не желает ли наш господин чего-нибудь сладенького на десерт? — игриво промурлыкала она.

— Да я сегодня уже объелся сладким! — расплылся я, притискивая обеих одалисок. Девчонки радостно запищали, и на них тут же цыкнула Инна — она стояла на пороге столовой, вытирая руки полотенцем, а плечом прижимая к уху радиофон.

— Распищались тут… — ворчала Хорошистка. — Бесстыдницы назойливые…

— Ой, а сама-то! — фыркнула Рита.

— Это она из зависти, — авторитетно объяснила Талия. — Инка — видишь? — стоит, одна и грустна, как та пальма, а мы-то сидим…

— На Мише! — хихикнула «главная жена».

Инка показала им язык, и тут же преобразилась, словно пробуясь на роль пай-девочки, защебетала:

— Конечно, узнала! Здравствуйте, Наталья Игоревна! Ага! Ага… Так именно! Ага… Да, конечно! Всем же хочется булку с маслом, да чтобы еще икоркой намазать, да слоем потолще… Так что, вот… Коллективное письмо? О-о! Спасибо, конечно, Наталья Игоревна, только как бы вам самим не аукнулось… Да и Зое Николаевне… Что? И Ольга Александровна⁈ Ух, ты… А мне почему-то казалось, что она меня недолюбливает… Да? Вот, видите… Наталья Игоревна, я вам очень благодарна… Кто? Да вон они сидят, обе! Улыбаются… А мы в баньке попарились! И не говорите, как на каникулах… А вы тоже приезжайте! Мы в Малаховке! Ага… Передам обязательно! Ага… До свиданья! — отложив радиофон, она улыбнулась: — Вам привет, развратницы! От Селезневой! Подвиньтесь… — уплотнив Риту с Натой, Инна устроилась у меня на коленях. — Они всем театром пишут коллективное письмо в Минкульт! Шуму будет…

— А пусть не лезут! — воинственно вскинула кулачок Наташа.

Сигнал моего собственного радика я различил на третьем звонке — Талия зажала мой «ВЭФ» своим бюстом.

— Наташка… — завозился я. — Ну-ка… Алло?

— Michael Schlack? — толкнулось в динамике. — Mir wurde gesagt, das Sie Deutsch sprechen…

— Да, говорю, — перешел я на немецкий, и «три грации» живо слезли с меня. — А с кем имею честь?..

По-моему, такой оборот речи понравился моему собеседнику — его голос обрел благодушное звучание:

— С Эгоном Руди Эрнстом Кренцем, генсеком СЕПГ и председателем Госсовета ГДР.

— О, геноссе Кренц, — воскликнул я, чуя, как зацветают увядшие надежды, — очень рад вас слышать!

— Маркус Вольф передал мне, что у вас неприятности, геноссе Шлак…

— Поснимали со всех постов, геноссе Кренц, — криво усмехнулся я. — А весь мой коллектив уволился вместе со мной!

— О-о… — генсек СЕПГ впечатлился. — У нас к вам, геноссе Шлак, предложение… М-м… — он заговорил обстоятельно, как истинный немец, заходя издалека: — После краха операции «Полония», решающую роль в которой сыграла гражданка ГДР Хелена фон Ливен, за свою находчивость и героизм награжденная орденом Карла Маркса и советским орденом Александра Невского, к нам отошла бóльшая часть «Восточных территорий», в сорок пятом году отданных Польше. В том числе, Восточная Померания. В сложившейся диспозиции необходимость содержать 1-ю флотилию Фольксмарине в Пенемюнде отпала, и ее перевели в Штеттин. А на бывшей морской базе в Пенемюнде на острове Узедом, рядом с бывшим полигоном, где во время войны Вернер фон Браун свои «Фау-2» испытывал, мы открыли Институт ядерных исследований ГДР… — Кренц откашлялся, и торжественно закончил: — Геноссе Шлак, мы предлагаем вам переехать к нам со всей семьей и возглавить Отдел хронодинамики в упомянутом мною институте!

Я глубоко вздохнул, и медленно выдохнул.

— Геноссе Кренц! — мои слова звучали в той же картинной тональности. — Я искренне благодарен вам за приглашение, и с радостью приму его, но только с одним непременным условием…

— С каким же? — осторожно спросил немец.

— Если только ваше приглашение распространяется и на весь мой коллектив.

— Oh ja, ja! — взволнованно ответил радиофон. — Natürlich!

Обговорив пару деталей, я бессильно уронил «ВЭФ», чувствуя себя выжатым второй раз за вечер. «Три грации» смотрели на меня, не мигая, словно гипнотизируя.

— Ну? — заерзала первой Рита. — Что там?

— А то нам было понятно… с пятого на десятое! — призналась Инна.

— Мы уезжаем! — выдохнул я.

— Куда? — спросило всё трио разом.

— В ГДР! Все!

— Совсем все⁈ — полыхнули синим Наташины глаза.

— Совсем!

— Ура-а-а! — первой закричала Инна, и пустилась в пляс, исполняя нечто среднее между сальсой и ритуальным танцем племени мумбу-юмбу.

На шум прискакали Юлька с Леей. Полупав глазами, ничего не поняв, но уловив позитив, они тоже запрыгали и завопили.

Один только Коша пугливо и диковато поглядывал на нас из угла — зверюга не разумел немецкого, равно как и русского…

Глава 6

Среда, 23 декабря. Утро

Московская область, Шереметьево

Академия наук ГДР сработала отменно — хватило дня, чтобы все пятьдесят пять человек, уволенные из Института Времени, получили стандартные карточки приглашений на работу. Я был пятьдесят шестым.

Вернее, мне так думалось, такое число на ум пошло — пятьдесят шесть. А вот, когда очутился в аэропорту, то понял, что его следует умножить на два, как минимум, ведь мои хронофизики и физики-пространственники улетали вместе с детьми и любимыми.

Везет той же Ядзе с Витенькой или Володьке с Наташей — они коллеги, а вот у Почкина жена — из Госкосмоса.[1] А суженый Аллочки подвизается на поприще ландшафтного дизайна…

Весь наш «исход» ломал массу планов, рвал давние семейные связи, и обещал в ближайшем будущем создать кучу проблем. С другой стороны, встряхнуться, погрузиться в иную среду — полезно для мозгов…

Я осмотрелся. Коллективчик рассортировался… Мои «жены» вписались в стайку институтских красоток, и все они дружно щебетали о своем, девичьем. А мой удел — тесниться на «мужском» диване. Одном из.

Киврин чувствительно пихнул меня в бок.

— Хочешь загадку, шеф?

— Валяй, — я вытянул ноги к безразмерному окну, за которым пластал крылья «Ил-86» в красной ливрее «Интерфлюг». Наш борт. Наполовину — точно…

Володька азартно заерзал.

— Изначально её задал моему отцу академик Красовский — Николай Николаич изредка останавливался у нас, когда приезжал в командировки в Ленинград, а отец тоже время от времени ездил к нему в Свердловск: у них какие-то общие проекты были, да и читали они практически одинаковые курсы лекций по теории игр.

Так вот… У академика Будкера было две любовницы, и обе жили возле станций метро по Сокольнической линии — одна возле «Юго-Западной», вторая возле «Сокольников», а сам Будкер регулярно читал лекции на физфаке МГУ — станция «Университет», как раз посерёдке той же ветки. С обеими женщинами у него были… тождественно равные отношения — не выделял он, кто ему больше нравится. А, чтобы не обижать ни одну из возлюбленных, академик поступал так: спускался после лекций на перрон станции «Университет» и, какой первый состав прибывал, к той женщине он и ехал. Время поездки Будкер специально не подстраивал, ведь любовницы для него равны! В результате вышло, что за год он у одной женщины бывал в два раза чаще, чем у другой. Вопрос: почему так произошло? Красовский утверждал, что почти никто не давал правильный ответ…

— Интересненько… — затянул Корнеев, наваливаясь на спинку «нашего» дивана с соседнего. — А-а! Понял! До «Юго-Западной» же ближе, чем до «Сокольников»!

— Нет, Витёк, не угадал! — ухмыльнулся Киврин.

Я задумался, глядя за стекло, где разворачивался щеголеватый «Эрбас», и тут из потока сознания вынырнула отгадка.

— Да это, Вить, теория игр в чистом виде! — фыркнул я, умащиваясь поудобнее.

— То есть? — затупил Корнеев.

— То есть, одно и то же явление не может в точности повториться еще раз, — терпеливо объяснил я. — Сколько бы ты не бросал камень, двух абсолютно идентичных бросков не выйдет. М-м… Если представить любовниц Будкера как две величины, значение которых зависит от количества поездок академика к каждой из них, то они не могут быть равными, потому что Будкер сам не знает, к кому он поедет. То есть, если величина случайна, то в данном случае двух одинаковых вариантов быть не может. И чем больше общее количество поездок, тем меньше вероятность того, что их количество будет одинаковым.

— Верно, шеф! — восхитился Володя, и торжественно пожал мне руку.

— Achtung! — гулко разнеслось под сводами. — Passagiere des Fluges «Interflug» nach Berlin: Gehen Sie bitte zum Gate zum Einsteigen! Внимание! Пассажиров компании «Интерфлюг», следующих рейсом в Берлин, просят пройти на посадку…

Тот же день, позже

Москва, площадь Дзержинского

Насупленный и недовольный, Иванов пересек весь кабинет председателя КГБ, и остановился у окна. В помещении ничего не изменилось с давних пор и, мерещилось, что оглянешься — а за столом по-прежнему Юра…

Раздвинув шоколадного оттенка шторы, Борис Семенович выглянул на заснеженную площадь. Ярко-оранжевые тракторишки, маленькие и юркие, живо сновали, нарезая круги и сметая, сгребая осадки в кучу у Железного Феликса. Вот уже и «КамАЗ» подъехал, бесцеремонно осаживая «Волги» да «Икарусы», и мощный погрузчик, набрав полный ковш, опрокинул в кузов холодный груз снежинок.

— Всё понимаю, Виктор Михайлович, — забурчал председатель Совнацбеза, — одно у меня в голове не укладывается: как вы могли использовать Гарина «втёмную»?

— Да не мы это, Борис Семенович! — выкрикнул Чебриков, не сдержавшись, и беспомощно, неловко развел руками. — Не мы! Ну да, да! — выпалил он в досаде. — Виноваты! Сами же нас регулярно дрючили: «В ЦК явно окопался „крот“! Предположительно из МИ-6! Найти и обезвредить!» А как? И тут ко мне целая делегация контрразведчиков является от ВГУ, радостные такие, и хором заявляют: «Мы знаем, как!» Есть у них там один… хитроумный… Саша Щукин. Он и разработал совершенно секретный план по поимке «крота», а в нем всё как раз на том и построено, чтобы Михаила Петровича Гарина и его женщин использовать «втёмную»! — Виктор Михайлович сердито засопел. — Вы только не подумайте, будто я всю вину на Шурика спихиваю… Нет. И план был действительно хорош! Там как… Мы уговариваем Панкова подбросить Пуго кляузу, обвиняющую Гарина в аморальности. Тогда КПК рекомендует отстранить его от должности секретаря ЦК по науке, после чего «крот», по нашей логике, станет пропихивать на свято место своего ставленника. Через него Контора, согласно плану, и выходит на агента британской разведки. Финиш! Мы всем Комитетом дружно расшаркиваемся перед товарищем Гариным, принося глубочайшие извинения, а статус-кво мигом восстанавливается. План был прописан до мелочей, он не предусматривал ни увольнения Михаила Петровича с поста директора института, ни репрессий в отношении его женщин!

— И вы одобрили этот план, — тяжело сказал Иванов.

— Да! — кисло поморщился Чебриков. — Каюсь, что не посвятил вас в детали, намекнул только… А вы сразу выступили резко против! Мол, использовать Гариных, как наживку для «крота» недопустимо! Готовый план притормозили… — на скулах хозяина кабинета заиграли пятна нервного румянца, и он звонко шлепнул ладонью по столу. — И нас переиграли, Борис Семенович! Белые фигуры в этой партии оказались у «крота», и ход е2-е4 сделал он, самостоятельно подкинув кляузу Пуго! А дальше случилось то, что случилось: «полезный идиот» Янаев оскорбил Гарина, тот терпеть не стал, и послал всех в анус! Естественно, товарищи из КПК пошли на принцип, решив показательно растоптать Михаила Петровича вместе с его любовями… А нам пришлось спешно реактивировать замороженный план, действуя вдогонку, наспех!

— Не хреново девки пляшут, по четыре сразу в ряд… — медленно выговорил председатель Совнацбеза.

Не выдержав, Виктор Михайлович встал и заходил по кабинету, уминая ковер. Он то зябко потирал ладони, то складывал руки за спиной.

— Я не оправдываюсь, — глухо сказал председатель КГБ, — и не стану вас убеждать, будто наш план был продуман до мелочей, и уж он-то не дал бы… хм… «побочных эффектов».

Помолчав, поглядев на сутолоку у «Детского мира», Борис Семенович вздохнул и обернулся.

— А я вас и не обвиняю, — суховато сказал он. — Ответим оба, ведь больша́я доля вины и на мне! Что стоило скорректировать ваш план? Гарин — товарищ бывалый, да и женщины его — настоящие боевые подруги! Так нет же… Дождались, пока «крот» ударит первым! Вот что, Виктор Михайлович… Вы этим Панковым занимаетесь?

— Занялись, Борис Семенович, — проворчал Чебриков, — да поздно. К сожалению, мы не знаем, с кем Панков вступал в контакт, и вступал ли вообще — человек он весьма нелюдимый. Друзей у него нет, женщины тоже… Домосед, но… Пару раз в месяц выезжает на охоту.

— Хороший предлог для тайной встречи, — кивнул Иванов, и вздохнул. — Ладно, Виктор Михайлович… Работайте. Гроссмейстеров у вас хватает, так что… «Кроту» надо поставить шах и мат. Строго обязательно!

Суббота, 26 декабря. День

ГДР, Пенемюнде

Растрепанные нервы моих физиков и физинь пригладились уже в аэропорту Шёнефельд — «осси» выказали не только уважение к советским ученым, но и полное понимание. Всех нас провели «зеленым» коридором, и мигом подали три комфортабельных автобуса. Еще и покормили в пути, завернув в придорожный ресторан.

Подъезжая к месту назначения, не все хотели покидать мягко урчавший «Икарус-лайнер» — пригрелись, ощущая себя туристами на экскурсии. Ведь большая часть моих коллег даже в Болгарию не выезжала.

По мосту через речное устье попали на остров Узедом — местные, похоже, очень радовались, гордились даже, что отобрали у наглых поляков исконные немецкие земли. Отсветы этой радости ложились и на нас, ибо без русских ГДР никогда бы не приросла Восточными территориями.

А теперь Узедом полностью под властью «осси» — некогда польский порт Свиноуйсце на западном берегу острова снова зовется Швайнемюнде.

— А мы едем в Пенемюнде! — провозгласил Киврин с переднего сиденья. — По-нашему, в Усть-Пенск! Korrekt?

— Ja, ja! — добродушно заворчал курчавый водитель в чистенькой спецовке.

Поселочек Пенемюнде вместе с гаванью уже тысячу лет ютится на северо-западной оконечности Узедома, там, где Пене впадает в «Остзее», а длинная песчаная коса обрывается шумливым прибоем. Когда-то здесь хозяйничали варяги и безобразничали викинги, а нынче поселок граничит с морским курортом Карлсхаген.

Приземистые дюны, заросшие соснами и пихтами… Мелкий песочек и балтийский простор… Всё чинно-благородно.

И только руины газовой фабрики у Хауптштрассе, главной улицы Пенемюнде, напоминали об истории не столь давней — жидким кислородом, что вырабатывался в фабричных цехах, заправляли ракеты «Фау-2» — их стартовые площадки находились здесь же.

Англичане в сорок третьем разбомбили и огромный Werk Süd — «Южный завод», где строились ракеты, и самую здоровенную в мире аэродинамическую трубу, и конструкторские бюро, и бункера для управления пусками.

Одна лишь электростанция уцелела с тех времен — огромная, основательная, она питала секретный ракетодром, затем базу и штаб 1-й флотилии Фольксмарине, а теперь будет давать ток Центральному институту ядерных исследований АН ГДР, где и нам нашлось местечко…

Я поморщился. Что за слог? Мы тут не бедные родственники! Просто немцы жаждут стать третьей страной, запустившей хронокамеру… Что ж, нам с «осси» по пути.

* * *

— Нет, ну молодцы какие! — восхищалась Рита, пройдясь короткой анфиладой. — Уже и обставили всё!

Я скромно улыбнулся, как будто сам наводил порядок в домах советских специалистов и завозил в них мебель. Две аккуратные пятиэтажки, выстроенные еще при Сталине, ожидали нас — чистенькие, убранные, пахнущие легким косметическим ремонтом.

И еще два больших, длинных таунхауса — вроде бы, одноэтажных, но их высоченные острые крыши, аккуратно уложенные черепицей, прорезались окнами полноценных вторых этажей, и даже мансард.

Самое интересное, что возвели дома еще в тридцатых, а в войну здесь жили ученые-ракетчики. Здания чудом убереглись от английских бомбежек, зато четырехмоторный «Ланкастер» до сих пор гниет в озере неподалеку, одна кабина выглядывает над тихой водой…

Я даже не выбирал — сразу сказал Хорсту Бадеру, директору ЦИЯИ, что заселяюсь в «старый дом» на Дюненштрассе. Пятикомнатная квартира с мансардой меня вполне устраивает, а отселять Инну с Талией я не собираюсь. Мы жили вместе, и будем жить, а если это не нравится особо идейным и морально устойчивым гражданам, то траекторию движения я им уже указал…

— Гарнитурчик какой! — восторженно взвыла Инна, заглядывая на кухню. — И шкафчики, и буфет… Холодильник… Как? «Инка»?

— «Илка»! — хихикнула Юля, поправляя очарованную «грацию».

Улыбаясь, я поднялся на второй этаж, покачав перила — ни с места. Прочно. Это я люблю… А наклонные стены с проемами окон мне понравились уже своим отказом от скучного повторения вертикальных плоскостей.

Крапчатая спальня… Небесно-голубая спальня… Солнечно-золотая спальня… Нормально.

Неширокую лестницу к мансарде зажимали две стены. Здесь меня и притормозил радиофон. Звонил Эшбах, что само по себе было странно — последний раз я болтал с ним на премьере «Видео Иисуса»…

— Слушаю, — губы сами расползлись в улыбку, стоило лишь вспомнить бесподобно восторженного писателя-актера.

— Страфстфуйте, Михаэль! — старательно выговорил Андреас.

— Hallo! — рассмеялся я. — Lass uns besser Deutsch sprechen!

Эшбах с облегчением перешел на немецкий.

— Михаил, вы меня извините! Столько не звонил, и вдруг опомнился… Поверьте, очень был занят! Понимаете… Пока геноссе Гайдай не перевернул всю мою, кое-как устроенную жизнь, я планировал написать роман «Звезда Келвитта». Но теперь я отложил книгу, как у вас говорят, na potom. А дело вот в чем… Меня очень и очень заинтересовала тема беспорядков в Соединенных Штатах. Я расспрашивал Шимшони, Видова, Боярского, Харатьяна… Звонил, начитывал, заходил в Интерсеть… В общем, хочу написать сценарий фильма под названием «Кровавое Благодаренье»!

— Интересная тема… — медленно проговорил я, а в памяти всплывали пожары Лос-Анджелеса и развалины Лас-Вегаса.

— Да! Да! Очень интересная! — горячо поддержал исполнитель роли Эйзенхардта. — Но… Понимаете, я набрал столько всяческой информации, что, если стану писать без оглядки, то обязательно нанесу вред. Вам, Михаил, или Маргарите… А то и самому себе! Михаил… А нельзя ли нам встретиться, и всё обсудить? Вам, мне, Марго, Наталье, Инне… Я, признаться, уже в Москву готов был лететь, но тут мне сказали, что вы в ГДР…

— Вот что, Андреас, — перехватил я инициативу. — Давайте сделаем так. Я сейчас в Пенемюнде и, скорее всего, застряну здесь надолго. В Центральном институте ядерных исследований. Объект режимный, но я достану для вас разовый пропуск. Годится?

— О, да! Да! — забурлил радостью Эшбах. — Конечно!

— Тогда до связи, — улыбнулся я. — Позвоню, как только всё улажу. Tschao!

— Alles Gute!

Я сунул радик в карман, и тотчас же заслышал нежный Наташин зов:

— Ми-иша! Тут к тебе!

— Иду!

Внизу меня поджидал худой и длинный Хорст Бадер. Костюм висел на нем, как на вешалке, но ученый не обращал внимания на подобные мелочи. Его моложавое лицо было очень подвижно, постоянно меняя выражение — мимика легко выдавала всякое чувство, любое движение души, а голубые глаза блестели по-детски задорно.

— Здравствуйте, коллега! — зачастил он. — Прошу извинять опоздание, абер я иметь работа в Вольгаст. Вы готов?

— Всегда готов! — отсалютовал я.

— Гут. Прошу ехать!

* * *

Новенький «Вартбург», в габаритах «Волги»-универсала и даже чем-то похожий на «ГАЗ»-24–2, подвез нас к бывшей военно-морской базе. Флотские — молодцы, прибрали за собой. Чистенько везде, аккуратненько… Орднунг унд дисциплин.

Штаб, казармы, ангары, пакгаузы — всё выглядело излишне тяжеловесным, зато крепким, на века. Научники уже носились вокруг да около, привнося в воинскую размеренность чисто гражданский беспорядок.

Фырча и гудя, подъезжали бортовые «КамАЗы», и ученый народ с энтузиазмом бросался разгружать их. МикроЭВМ, осциллографы, столы-стулья-шкафы-стеллажи-картотеки; ящики, забитые справочниками, принтеры, электрические пишмашинки «Эрика» — всё рьяно таскалось и перетаскивалось.

«Осси» не собирались городить декорации — младшие научные сотрудники были полны решимости вывести Das Zentrale Institut für Kernphysik Peenemünde на уровень Фермилаба или ЦЕРНа — и превзойти их.

— Торопитесь входить! — Бадер провел меня за ворота широченного и высоченного сооружения с толстыми стенами из железобетона. — Сегодня вы совершать консультация. Всё есть полный порядок! Осталось мало — строить агрегатен…

Я осмотрелся. Внутри было пусто. Внизу — серый цементный пол, вверху — узкие окошки, тусклым светом разбавлявшие полумрак.

— Размеры хватать? — отрывисто пытал меня директор. — Можно строить? Мне интересно узнать годность!

— Годится! — кивнул я, задирая голову. — Полный список я передал Ульриху Иоганновичу, товарищ Вайткус ему поможет. Как только пойдет завоз — сразу начнем работы.

— О, прекрасно, коллега, прекрасно! — лицо Бадера отражало нутряное блаженство. — Много вам благодарен!

— Да не за что пока, — улыбнулся я.

— За будущее! — с чувством сказал директор ЦИЯИ.

Понедельник, 28 декабря. Вечер

Пенемюнде, Дюненштрассе

Главный корпус Отдела хронодинамики оставался точно таким же снаружи, каким и был, угловатым и серым. Но, стоило только шагнуть за ворота, как на вас обрушивалась какофония — шипела сварка, долбили отбойные молотки и перфораторы, лязгали тяжеловесные конструкции… Снопы искр, клубы пыли и дыма, люди — как мураши в робах и касках!

Но из этого видимого хаоса уже прорастал порядок — могучие стальные колонны пересекались двутавровыми балками, на сварные каркасы ложился гулкий рифленый настил. С верхней площадки уже опадал тяжелый запах краски, туда по стенам уползали вязки кабелей…

— Етта… — басил Вайткус. — Крепим трап! Эй! Ich sage, wir sichern die Rampe!

— Ja, ja! Die Rampe! — неслось в ответ, и две горизонтали со скрежетом и громыханьем смыкались крутой диагональю металлической лестницы с дырчатыми ступеньками.

Выбравшись из ворот на маленький плац, я стащил каску и устало утерся рукавом. От рассвета до заката…

Хватит на сегодня.

— Шеф! — ко мне грузной трусцой подбегал Киврин. — Пост принял!

— Задерживаемся? — хмыкнул я, чуя начальственный позыв.

— Да это Наташка всё! «В ночь надо хорошенько подкрепиться!» — передразнил мой сменщик благоверную. — Я даже выразил протест! «Куда ж мне, с полным животом?» — «Ничего, говорит, зато не голодный!»

— У каждого своя функция! Ладно, давай… Ромуальдыч со сварщиками… Да и так услышишь!

Хохотнув, Володька шмыгнул за приоткрытую воротину, а я побрел домой. Можно было еще часика на два задержаться, но в восемь придет Эшбах…

Хорошенько выстояв под душем, я переоделся, и вернулся в темноту зимнего вечера. Впрочем, как раз зимы в Пенемюнде не чувствовалось — плюс четыре! А вчера и вовсе дождь лил. Небо хмурое, море серое, валы так и колотятся о берег… Курорт!

Поломавшись, я все же сел за руль тесной, но юркой «Шкоды». Можно было и пешочком прогуляться, подышать свежим воздухом, настоянном на хвое и водорослях… Так ведь Эшбах…

Улыбнувшись, я проехал к воротам ЦИЯИ. Бдительный страж наклонился, убеждаясь, что за рулем начальник отдела, а не диверсант, и стал мне выговаривать подозрительно знакомым голосом:

— Нарушаем, значит, трудовую дисциплину? Домой опаздываем?

— Рустам⁈ — вылупился я. — Ну, ни фига себе! Ты-то как здесь?

— Наша служба и опасна, и трудна! — довольно хохотнул Рахимов. — Проезжайте, геноссе Шлак, проезжайте! Не задерживайте движение!

Наши руки смачно шлепнули ладонями, и я тронулся, выкатываясь на припортовую улицу. Улыбка словно прилипла к губам — приятно, когда о тебе помнят! А генерал армии Иванов ко мне относится, будто дед к внуку… Ну, тогда «три грации» — внучки!

А ведь мы никому не жаловались, и помочь не просили — гордые шибко…

За приятными мыслями и утомление прошло — натура такая. Подрулив к дому, я вышел из машины. Все окна квартиры светились уютным желтым светом, даже наклонные створки в мансарде.

Я тихонько открыл дверь своим ключом, однако ступать на цыпочках и прислушиваться было излишне — из гостиной накатывал шум и девичий смех. Его перекрывал сочный баритон Эшбаха:

— Я так и скасал: «Это нефосмошно, Леонит Иофич! Я не котов, и нет фремени!»

— О-о! — завела Рита. — Нашего «режиссенто» не переубедишь!

— Это прафта!

Нашарив тапки, я прошествовал к хозяйкам и гостю.

— Всем привет!

— Привет, папусечка! — залучилась Юля, пристроившаяся за Ритиным креслом и умильно тискавшая маму за шею.

— Миша! — подскочила Инна. — Кушать будешь?

— Чуть-чуть! — сжав два пальца, я показал размер маковой росинки.

Наташка живо подвинулась, освобождая мне место на маленьком диванчике, и я тут же плюхнулся, приваливаясь к ее теплому боку. Златовласка, мило улыбнувшись, прильнула со своей стороны. Хорошо…

— Расскасыфаю о сепе, — осклабился Андреас. — Телюсь опытом польшого киноартиста!

Инна притащила здоровенную миску, полную жаркого из курятины со стручковой фасолью, горячего и пахучего.

— Куда ж ты мне столько? — слабо воспротивился я.

— Кушай, кушай! — Хорошистка ослепительно улыбнулась, подсовывая вилку и тарелочку с хлебцами. — Поправляйся!

Утратив волю к сопротивлению, я вкусил. И вилкой указал на гостя:

— Выкладывай!

— Фыклатыфать? А-а! Та-та… Я уже расскасал тефушкам о моих планах… Смотрите, — сосредоточился Эшбах. — Я сопрал много расной информации, и понял, что глафных фигур в тех сопытиях тфе — фы, Михаил, и фы, Маргарита…

Автор не стал лукавить — выложил мне и «грациям» всё, что нарыл, а нарыл он немало. Вплоть до того, что это Рита «вычислила» готовящийся теракт по подозрительной своей странностью сделке Гиндельстерна.

Про мой «вещий сон» Андреас не знал, но зато был в курсе о почти что приятельских отношениях с Синти Даунинг, и о том, что из Штатов нас вытаскивал отряд спецназа «Кидон» во главе со «старлейкой».

— Я понимаю, — прижал он к сердцу пятерню, — что мне исфестно слишком много, и прошу фас отсеять то, что ни в коем случае не долшно быть претано огласке.

— Хорошо, — кивнул я. — М-м… Давайте тогда состряпаем тезисы сценария, отфильтровав реальные события. Ну, во-первых, мы будем не мы. Маргарита пусть назовется…

Ритка тут же вскинула руку.

— Мариной! — подпрыгнула она. — Кравцовой!

— Крафцофа… — записал Андреас. — А фы, Михаил?

— Кравцов! — ухмыльнулся я. — М-м…

— Антон! — шепотом подсказала Юля.

— Антон, — повторил я, дрогнув губами. — Только никакой не директор, а сотрудник советского МИДа.

— Отлично… — зажурчал Эшбах, строча в блокноте, и вдруг возбужденно выдохнул: — О-о! Я только сейчас понял, что меня утифляло на съемках! Марина-Сильфа те Вас Сетта Баккарин чресфычайно похоша на фас, Маргарита! О-о! Пусть она сыграет фас!

— Я согласна! — рассмеялась Рита.

К половине десятого мы набросали тезисы, изрядно присочинив, но от хорошей выдумки реальность только выигрывает. «Обмыв» с нами будущий шедевр, Андреас уехал, и в дом вернулась тишина. Я, правда, пока что не ощущал квартиру своим жилищем — наверное, здешние стены еще не пропитались «домашними» запахами.

Выцедив последние красные капли недопитого «Кампари», сыто отвалился на спинку дивана, наслаждаясь покоем.

Где-то наверху мило спорили Лея с Наташей. Инна напевала на кухне, вместе с Ритой наводя окончательный блеск, а затем мою шею обвили гладкие Юлины руки, и в уши пролился взволнованный голосок:

— Папусечка, я решила! Ну его, этот МГИМО… Переведусь на физфак МГУ! Возьмешь меня к себе в отдел лаборантом?

Тот же день, раньше

«Бета»

Москва, площадь Дзержинского

Тата Ивернева задержалась у витрины «Детского мира», и поправила пряди — короткие черные волосы укладывались безо всяких изысков, но прическа ей шла.

«Синеглазая брюнетка!» — улыбнулась девушка, и упруго зашагала к монументальному зданию КГБ.

Работа математиком в Госплане Северного Урала ей нравилась, но как только поступил приказ уволиться и ехать в Москву, Наталья ни на секунду не задержалась в Свердловске. Понимала, что ее ждет нечто новое и значимое.

Пропуском она не пользовалась давно, и было немного боязно, но молодой офицер на посту лихо козырнул ей.

— Старший лейтенант Ивернева? Вас ждут в кабинете товарища Семичастного.

Товарищ старлей сдержанно кивнула, и поднялась на тот самый этаж. Вышколенные секретари в приемной уже тянулись во фрунт, порываясь отворить дверь в кабинет, и провели ее к председателю КГБ не без суеты.

«Молодежь… — усмехнулась Ивернева. — Ой, а сама-то!»

Семичастный оторвал глаза от писанины, и широко улыбнулся.

— А, Тата! Проходи, проходи… Минуточку… Ты садись пока, там чай, сушки, конфеты… Я сейчас.

Наметив улыбку, Тата присела за небольшой столик, ближе к окну. Развернула конфету «Белочка», и откусила половинку.

«А Владимир Ефимович совсем уже седой…» — мелькнуло у нее.

— Тата, всё в порядке? Планов мы твоих никаких не сорвали? — Семичастный подсел к столику со своим стаканом, звякавшем в подстаканнике. — Тебе налить?

— Не полный.

— Вон заварник…

Отхлебнув горячего, но несладкого чаю, председатель КГБ сунул в рот ломтик пахлавы.

— М-м… Отец всё тебе рассказал? — он взял на полтона ниже. — Я имею в виду то, что касается твоего рождения?

— Да, Владимир Ефимович, — ровным голосом ответила Ивернева.

Семичастный покивал.

— Я не просто так спрашиваю, Тата. Ты одна из о-очень немногих, кто посвящен в тайны многофазности пространства. Подавляющее большинство людей у нас в «Бете» имеют «двойников» в Сопределье. Но не Наталья Мстиславовна Ивернева! И это одна из причин того, почему мы хотим, чтобы именно ты возглавила резидентуру в «Гамме».

— Ого! — не сдержалась Тата.

— Не ожидала? — усмехнулся хозяин кабинета. — Мы помаленьку сотрудничаем со спецслужбами «Альфы», следим потихоньку, как развивается их версия социализма… И всё лучше понимаем, что прямая и явная угроза обоим нашим мирам исходит из «Гаммы»! Ты наверняка читала всю эту научно-фантастическую чушь про «попаданцев», хотя встречается и весьма достойное чтиво. А ведь один-единственный «попаданец» существует в реальности… В андроповском КГБ он проходил под кодом «Ностромо». И ему действительно удалось изменить тамошнюю историю! Но самое интересное заключается в ином — в альфа-пространство он угодил из «Гаммы»! И случилось это… или случится… в две тыщи восемнадцатом году. И я прекрасно понимаю «Ностромо»! Сейчас в гамма-мире черте что творится… СССР развалился, в стране разруха, преступность зашкаливает! — он тихонько засмеялся. — Вижу по глазам твоим, что не веришь в «попадос»! Думаешь, разыгрываю? Ах, если бы!

— Да нет, — затрепыхалась Ивернева, — я верю…

— Всё — правда, Тата, пускай и не слишком приятная! — Семичастный стукнул ладонью по столешнице. — А теперь о твоем задании… Тот «попаданец», о котором я упомянул, тебя волновать не должен. Наоборот, сближаться с ним не нужно, а то, как бы не навредить. Понимаешь… Ведь изменение реальности в «Альфе» косвенно и нас затронуло. Положительно повлияло, говоря газетным языком! Поэтому перемещение во времени «Ностромо» должно состояться! Обязательно! Что может ему помешать? И тут, Тата, начинается область догадок… Я не обладаю, как товарищ Шелепин, всею полнотой информации, переданной еще товарищем Андроповым, но несколько точек бифуркации мне известны. Например, на новый, тысяча девятьсот девяносто девятый год Ельцин в «Гамме» передаст власть некоему Путину, Владимиру Владимировичу, кстати, выходцу из тамошнего КГБ. И Путин наведет порядок в стране! Так вот. Есть мнение, что Борис Николаевич не сам по себе уйдет с поста… Возможно, его убедят поступить именно так…

Ивернева побледнела.

— Вы полагаете… Ельцина убедила я⁈ То есть… — она смешалась, подбирая слова. — Смогу убедить?

— Уверен, Тата… — негромко сказал Семичастный. — В любом случае, надеяться на случай мы не должны. Пусть даже просто продублируем судьбу! И еще. Сам Путин тоже ведь либерал… Был! До какого-то момента! А затем отвернулся от идей «свободы и демократии» ради России, как когда-то Сталин отказался от «мировой революции» ради СССР. Но вот когда это с Путиным произошло? На какую дату приходится вторая точка бифуркации? Или Владимир Владимирович сам эволюционировал, став истинным государственным мужем? Найди эту точку, Тата… Или создай.

Старший лейтенант госбезопасности выпрямилась.

— Я выполню оба задания, — ясно и четко выговорила она.

— А я верю! — просто ответил председатель КГБ. — Пей чай, а то остынет…

[1] Государственный комитет космических сообщений.

Глава 7

Четверг, 31 декабря. Вечер

Пенемюнде, Дюненштрассе

Елочку мы поставили искусственную, «made in China», с виду не отличишь от срубленной под самый корешок — каждая иголочка выделана. Одно было плохо — синтетическое деревце не источало лесных ароматов. Но тут мне повезло — строители расчищали площадку под будущий синхротрон, и бульдозер свалил старую пихту. Я, правда, извозился в смоле, зато приволок домой целый ворох колючих веток — вся квартира пропахла хвоей!

Праздник же…

…«Три грации» с Леей накрывали на стол в гостиной, а я кружил вокруг, как голодная акула. Потом женщины собрались наряжаться, но Инна строго наказала младшенькой:

— Папу не кормить!

— Очень надо! — гордо фыркнул я.

«Грации» в утешение перецеловали меня и, хихикая, удалились, а Лея зашептала жалостливо:

— Пап… Ты сильно кушать хочешь?

— Потерплю! — мужественно улыбнулся я.

Дочка обняла меня и прижалась.

— А Юлька уже не успеет, да? — вздохнула она.

— Соскучилась? — я погладил Лею по голове.

— Ага… Привыкаешь же к этой дуре, привязываешься…

— Совсем, что ли, дура? — усомнился я.

— Ну-у… Не совсем, конечно… Вот, додумалась же, наконец-то, в МГУ перевестись! Только зачем перед самым Новым годом поперлась, спрашивается? Сессия-то все равно в январе, я узнавала!

— Ну-у… — туманно завел я. — Заявление ректору написать, то, сё…

— Ага! — хмыкнула младшенькая. — Как будто после Нового года нельзя это сделать! Я ж говорю — дура. И с Антоном этим…

— А что с Антоном? — насторожился я.

— Ну, она ж его не любит! Я же знаю… Антон-то давно втрескался, а Юлька… Этой дуре с пятым размером просто нравится, что ее любят!

— Знаешь, Леечка, — заговорил я серьезно, — мужчине и женщине очень повезет, если их любовь взаимна… — тут мои губы повело в изгиб: — А что это ты там про размер говорила? Завидуешь?

Девочка насупилась, ладонью огладив платье на груди.

— Ну да… — неохотно признала она. — У меня-то никакого нет!

— Будет! — заверил я ее. — Лет через пять — точно.

— У-у-у… Так долго еще…

В дверь позвонили, и мы с Леей пошли открывать.

«Наверное, Ядзя опять Витька шлет, — подумалось мне, — за солью или чего у них снова нехватка…»

Обе створки распахнулись, впуская порыв свежего ветра, и, в облачке тающих снежинок, ворвалась старшенькая, сияющая и румяная.

— Привет, папусечка! — восторженно завопила она.

— Юлька! — младшенькая бросилась обнимать любимую «дуру».

— Привет, Леечка! Ой, осторожно! — Юля опустила на пол свою поклажу. — Папусечка!

Я с удовольствием целовал ее холодные щеки и теплые губы.

— Привет, Юльчик! Молодец, что успела!

— Ой, там такие очереди, такая суета! — тараторила старшенькая, быстро расстегивая шубку. — А автобус только до Вольгаста, а дальше я такси поймала…

Я повесил меховое изделие, машинально стряхнув набухшие капли с рукавов. Юлиус, пыхтя, стаскивала сапожки, а Лея присела на корточки и громким шепотом спросила:

— А тут… кто?

— Ой, я совсем забыла! — рассмеялась Юля, и отворила дверцу переноски. — Встречай!

— Коша! — запищала младшенькая. — Иди сюда, ки-иса…

Котяра боязливо вылез на голос, увидел свою «хозяйку», меня, мяукнул, словно приветствуя, и скользнул прочь пушистой тенью.

— Баба Лида еле отдала! — оживленно рассказывала Юлиус, укладывая шапочку на полку и поправляя волосы. — Боялась, что Коша не перенесет полета! Куда там… Наелся, и дрых всю дорогу!

— Теперь ему опять обнюхиваться! — радостно заголосила Лея, и захлопала в ладоши. — Хорошо-то как! Вот теперь мы точно вместе! Все!

— Миш, кто там? — донесся Ритин голос.

— Ма-ам, это я!

— Юлька!

Моя брюнеточка в шикарном — черном, с красным отливом — вечернем платье, будто сбежавшая с великосветского раута, ворвалась в холл. Мама с дочей обнялись и закружились, завертелись, пища и смеясь.

— Господи, — снисходительно фыркнула Лея, — три дня не виделись, а крику…

— Да! — счастливо выдохнула Рита, притискивая старшенькую. — Потому что я очень люблю мою Юльку!

— А папу? — ревниво осведомилась младшенькая.

— И папу! — весело рассмеялась моя любезная. — И тебя!

Тут в гостиную явилась Инна в обтягивающем белом платье с искрой, зауженном ниже колена и с весьма нескромным декольте. Закинув голые руки за голову, она поправляла заколку.

— Юлечка! — обрадовалась Хорошистка. — Вот здорово!

— Что, Юля приехала? — послышалось с лестницы, и в гостиную, изящно переступая туфельками на шпильках, спустилась Наташа. А впрочем, ей, облитой узким бирюзовым платьем с открытыми плечами, сейчас больше подходило знойное израильское имя Талия — если уж стройные Наташины бедра повторяли изысканную амфорную линию, то «горлышко» этой живой и теплой амфоры, казалось, можно было обжать двумя ладонями.

— Привет, Юлиус!

Хохоча, «тетя Наташа» с «тетей Инной» затеребили Юлю, дурашливо мутузя.

— Что, — жизнерадостно воскликнула Хорошистка, — папу не кормила?

— Не успела! — хихикнула Лея.

— К столу! К столу! — воззвала Наташа. — Проводим старый год!

— Ого! — изумилась Рита, глядя на циферблат. — Два часа осталось⁈ Вот это ничего себе… А я думала, сейчас где-то семь! Миша, наливай!

— Водички? — уточнил я со смиренным коварством.

— Водочки! Шучу! Винца.

— Токайское устроит?

— Лей!

Выдался момент тишины, и его тут же озвучил Коша — усевшись на пороге, он вопросительно мяукнул. Я бы перевел этот мяв, как кроткое: «А мне?».

— Ох! — вздрогнула Рита. — Коша! О-о! Юлька, ты привезла?

— Ага! — гордо ответила доча.

— Иди сюда, маленький! — засюсюкала Инна. — Кис-кис-кис!

Здоровенный котяра дозволил «грациям» гладить себя в обмен на угощение — прожорливому любимцу наложили съестного в шесть рук.

Зацвел телевизор на стене. Шел «Кабачок '13 стульев».

— Ах, вы меня балуете! — умильно улыбнулся пан Директор, целуя ручку пани Беате.

— Смотрите! — подскочила Лея. — Там наша Инна!

Все, стоявшие по эту сторону экрана, рассмеялись, и бессменный ведущий Державин как будто услыхал их — раздвинул улыбкой холмики щек, проговаривая:

— «Хочу избаловать тебя». Поют пани Беата — и Патрисия Каас.

В эфире заныла, мельтеша, знойная восточная мелодия, и сильный, наполненный, зовущий голос «мадмуазель Блюз» простонал:

— Je veux te gâter…

У Инны, в отличие от Селезневой, был слух — она безошибочно попадала в ноты, шепотом пропевая текст, где надо — грустя, где надо — томно улыбаясь.

— Миш… — Рита прижалась к моей спине, губами щекоча ухо. — А ты заметил, как изменилась Инка? Не та, что на экране! Помогли-таки «слияния» — количество перешло в качество!

— Духовная эволюция? — шепнул я, чуть поворачивая голову.

— Да! Слушай… Давай, расскажем ей правду о тебе? Откуда ты, и вообще… А то… Знаешь, такое время на дворе… Нам всем надо держаться вместе, согласись! Но тогда и тайн быть не должно.

— А Инна не обидится? — складка у меня между бровей углубилась. — Скажет: «Все знали, а от меня скрывали⁈»

— Не скажет! — Рита уверенно мотнула головой. — Обрадуется только. Мы с Наташкой уже третью неделю следим за нею. Сначала, знаешь, я Инку подозревала даже, думала, что она притворяется, но Талию-то не проведешь!

— Да уж… — протянул я. — Ну, ладно… Раскроем карты.

— Только ты сам! Ладно? Прямо в новогоднюю ночь, как подарок! М-м?

Я молча развернулся, и чмокнул Риту в подставленные губы.

— Хватит лизаться! — сурово молвила Инна. — Салаты киснут!

— Миша, наливай! — подбодрила меня «златовласка».

Вино расплескалось по пяти бокалам, а Лее налили соку. Все сели, и я встал.

— Девчонки! Давайте запомним этот год таким, каким он был — хорошим! Вспомните Негев, вспомните съемки… А они еще аукнутся вам! Премиями и наградами! И даже та подстава, из-за которой мы здесь… Кто знает? Может, и она к лучшему? В любом случае, помните…

Девчонки, большие и маленькие, хором, не сговариваясь, продекламировали:

— Всё будет хорошо!

** *

Лея подавила кнопки на пульте, перебирая немецкие программы, и снова вернулась к двум советским. По «Центральному телевидению» шел «Кабачок», где пана Профессора наряжали Дедом Морозом, вот только на место Снегурочки метили сразу пятеро — Катарина, Зося, Каролина, Беата и даже пани Моника. Объявили конкурс…

А «Всеобщее вещание» транслировало «Голубой огонек» — молоденькая Елена Ваенга исполняла «Цыгана».

Затрезвонила Ритина «Тесла».

— Алё? О-о, Борис Соломонович! С наступающим! Что? Все-все-все! Ага… Да что вы говорите⁈ Ну, конечно! А как же… И вас! — отложив радиофон, «главная жена» захлопала в ладоши, призывая ко вниманию, и громко передала благую весть: — Звонил Каплан! Поздравил всех с Новым годом… И велел пятого января прибыть в Звездный городок — наши тренировки продолжаются!

— Ур-ра-а! — звонко закричала Наташа, и рассмеялась, глядя на меня. — А Миша и не рад будто!

— Почему? — вяло запротестовал я. — Рад…

— Мы обязательно будем тебя навещать! — пылко пообещала Талия.

— По очереди! — хихикнула Инна, дурашливо лохматя прическу зардевшейся Юле.

— Вот здорово! — довольно воскликнула Лея. — Вы все уедете тренироваться, Юлька — на сессию… Я тогда одна у папы останусь!

Смех загулял по гостиной, люстра рассыпала искристые блики по фужерам, и их хрустальный звон продолжился медным боем курантов.

Истекали последние минуты старого года. Земля, кружась вокруг Солнца, вкатывалась в новый, тысяча девятьсот девяносто девятый…

Там же, позже

Ясной ночью стены солнечно-золотой спальни будто отражали тьму — зыбкая чернота колыхалась, подсвеченная обоями, уловившими тусклое звездное сияние. Однако ветра редко разгоняли тучи, а когда небеса затканы пухлой серой облачностью, в спальне царил мрак.

Сегодня же, в третьем часу нового года, выглянула луна — косое голубое свечение заливало всю комнату, наполняя ее таинственными, сказочными смыслами.

Бурное дыхание стихало, погас последний стон, и в безмолвии завис внятный любовный шепот:

— Не слезай, Миш… Полежи…

— Я тебя раздавлю своей тушей.

— Хи-хи… «Тушей»! Ну, Ми-иша… Мне совсем не тяжело! Мне приятно… У-у, какой ты!

Улыбаясь, я лег на спину и притянул Инну к себе — она была податлива и ласкова. Закинула ногу, уложила голову мне на плечо, а ладошкой плавно водила по груди. Мои губы дрогнули.

— Ты улыбаешься? — шепнула женщина.

— Угу…

— Тебе было хорошо со мной?

— Очень.

— Обма-анываешь…

— Никогда не обманывал девушек…

— Тебе только с Наташкой по-настоящему хорошо…

— Не путайся в разностях, Инночка-картиночка…

— Не буду, — толкнулся в ухо послушный голос.

— Инна…

— М-м?

— Мне надо тебе кое-что сказать, — затруднился я. — Раскрыть… м-м… мой секрет…

— Что ты пришелец из космоса? — хихикнула подруга.

— Нет, — промямлил я, — «гость из будущего». Мне довелось прожить долгую жизнь, довольно тусклую, а в две тыщи восемнадцатом…

Я монотонно излагал, Инна слушала мое признание, едва дыша, а в конце всхлипнула — и полезла целоваться.

— Спасибо… спасибо тебе… — бормотала она в перерывах между поцелуями. — Спасибо…

— Да за что же? — я облапил гибкую спину женщины, пальцами оглаживая нежную шею.

— За всё! За то, что веришь… Что любишь… Что простил…

Темнота скрыла мою коварную ухмылку.

— Ну уж нет! Одним «спасибо» не отделаешься!

Я перевернул Инну на спину, и она радостно взвизгнула, бесстыже раздвигая ноги, а мне пришли на ум строки из давнего Наташиного стихотворения:

Две ниточки сплелись…

Без срока, без возврата!

Порвать их не берись —

Труда напрасна трата.

Две ниточки сплелись —

И нету в том позора!

Две ниточки — вся жизнь

И два согласных взора…

Пятница, 8 января 1999 года. День

Калининская область, Завидово

За годы, прожитые в России, Карлайл настолько… даже не внедрился, а вжился в «советскую действительность», что и думать начинал по-русски, как в детстве.

А его новое имя… Да уж получше «Арона Шкляренко»!

Иногда Рон сам себе дивился. Понятно, что капитализм — это мещанский строй, где эгоизм — норма. Иначе не выжить. И, если ты вырос совестливым, с обостренным чувством справедливости, то горе тебе! Заклюют, затопчут, фальшиво улыбаясь.

Поправив ремень ружья на плече, Карлайл усмехнулся. Ну, это не про него! Пихаться, сучить локтями да ставить подножки ближним он обучился еще в малолетстве. И нисколько не страдал от того, что переступал упавших, ведь побеждает сильнейший!

Разумеется, бывало, что и его самого обходили на повороте, спихивая в житейский кювет, вот только Рон Карлайл не сдавался — утирался и вставал, выжидал и мстил.

Правда, до смертоубийства никогда не доходило. Хотя его частенько подмывало всадить нож в брюшко Дорси! Если бы он тогда не покинул лагерь, тем бы все и кончилось…

Зато тут всё с этого и началось. С умертвия. Рон прислушался к себе. Совесть молчала.

Замерев, Карлайл потянул с плеча «зауэр». Ноябрьские сугробы стаяли или снег ветром вымело, вернулся чернотроп. Заяц-беляк давно «переоделся» в зимнюю шубку и в бесснежном лесу виден издалека. Вон, белеется что-то под разлохмаченной сосной…

Да это же заяц на лежке!

«Слишком близко!» — подосадовал Рон, медленно отступая. А косой сорвался с места, и в три прыжка исчез за деревьями.

— Ч-черт…

Карлайл, держа ружье в руке, зашагал по притихшему лесу. Проходя краем замерзшего лесного болота, он углядел в жухлой траве белый целлофановый пакет. Грибники, что ли, бросили?

Вдруг «пакет» ожил, оборачиваясь улепетывающим зайцем!

Поспешный дуплет лишь придал беляку скорости…

— Да и черт с ним… — беззлобно пробурчал Рон.

Сощурившись, он глянул на небо, перечеркнутое черными кривыми ветвей. Холодный блеск солнца падал с высоты, равно для охотника и для его ускользнувшей добычи. Хорошо…

Карлайл усмехнулся. Его положение прочно, как никогда. Успешный ученый, защитивший докторскую — и уже второй месяц возглавляющий секретный институт! Чего тебе еще надобно, старче?

Рон потянул носом, улавливая запах гари, и оживился. Осенью он точно так же вышел на «товарища Гальцева» — тот развел костер на поляне, где тогдашний завлаб припарковал свою «Ниву». Да-а…

Иметь в СССР союзника из ЦК КПСС — это все равно, что в Штатах обстряпывать делишки на пару с сенатором! Гешефт.

Рон потом, всякими обходными путями, проверил личность Виктора Сергеевича, но тот действительно числился в Международном отделе Центрального Комитета. Должность он там занимал не рядовую, заведуя Латиноамериканским сектором, а в новом году ему и вовсе светило повышение — Карен Брутенц, один из пяти замов Добрынина (бывшего посла СССР в Америке, нынче — секретаря ЦК и заведующего Международным отделом), вот-вот должен был стать членом ЦК — и первым заместителем экс-посла. А Гальцев автоматически занимал место Брутенца…

Продравшись через чахлый ельничек, Карлайл успокоено вздохнул — на поваленном дереве сидел плотный, коренастый мужчина с некрасивым красным лицом, и грел руки над небольшим костром.

— Здравствуйте, Виктор Сергеевич, — сдержанно поздоровался Рон, и присел на ствол, варежкой сметя не стаявший снег.

Гальцев покосился на него, и смешно пожевал губами, отчего седые усы зашевелились.

— Здравствуйте. Как дела в институте?

— В штатном режиме, — усмехнулся Карлайл. Прислонив ружье к вывороченному комлю, он протянул руки к огню и пошевелил пальцами. — Тех, кто не ушел с Гариным, я сразу повысил. Набрал человек пятнадцать… Все из Новосибирска, старшие научные сотрудники. Я с ними работал, знаю. Сейчас убалтываю… э-э… веду переговоры с молодыми дарованиями из ленинградского Физтеха. Так что… Где убыло, там и прибыло. И мы уже разворачиваем работы! Теория дискретного пространства… Дзета-пространственная транспозитация… О, это станет если не переворотом в науке, то прорывом!

— Это я и хотел услышать, — спокойно кивнул Гальцев, снимая сохнувшие над огнем рукавицы. — Высохли уже… — натянув их, он хлопнул руками по коленям, и сказал: — Вот что, Аркадий Ильич… С вами приятно иметь дело. Трезвый, расчетливый, холодный ум — и наполеоновские амбиции! Великолепное сочетание! И, насколько я понимаю, вы не воспринимаете пост директора НИИВ как вершину карьеры?

— Отнюдь, — Рон с интересом поглядел на кандидата в члены ЦК.

Тот величественно кивнул.

— Смотрите… Марчук временно, как и вы, исполняет обязанности завотделом науки вместо снятого Гарина…

Карлайл бесстрастно проглотил упоминание о своем статусе ВРИО.

— … Я организую ваше назначение ему в замы, — выкладывал Гальцев. — Не лично, а… через товарищей. От вас потребуется отменная работоспособность, оперативность и смекалка. Марчук благоволил Гарину, и вам будет нужно… Нет, не понравиться Гурию Ивановичу, а просто стать ему полезным, реально облегчить жизнь! Вот и всё. Что же до остальных «цекистов»… Беспрекословно следуйте тамошним правилам, льстите и прогибайтесь, станьте своим! И тогда, если всё сложится, вы займете должность завотделом науки. — Он снисходительно усмехнулся. — А унизительный привкус временного статуса постепенно забудется. Согласны?

Мрачные огоньки в глазах Рона вспыхнули, и погасли.

— Согласен, — твердо обронил он.

** *

Прогоревший костер аккуратно затоптали, и Виктор Сергеевич ворчливо сказал на прощанье:

— Нас не должны видеть вместе. Поезжайте минут через двадцать-тридцать…

— Понял, — с готовностью закивал Аркадий Ильич.

Он проводил глазами широкую спину Гальцева, что ломился через хрусткий кустарник, и запрокинул лицо, глядя в синеву, где медленно извивались облака, гонимые ветром.

С глухим дребезгом хлопнула дверца «Волги». Зафырчал мотор. Взревывая, машина одолела кочки и выехала на заброшенную лесовозную дорогу. Шум мотора стихал, словно растворяясь в лесу, пока не растаял совершенно.

Охотник вздохнул. Сколько бы не минуло времени с его аварийной транспозитации, он раз за разом убеждался, что тогда его «постигла удача». Чего бы он добился в Америке, кроме неприятностей? А здесь…

Умный человек, не отягощенный комплексами, именно в СССР добьется максимума того, на что способен. Да он уже вхож в высшее общество Советского Союза! А дальше — больше. Если Гальцев (та еще сволочь…) не подведет, то перед ним откроются бесподобные, небывалые перспективы. Кандидат в члены ЦК… Член ЦК… Секретарь ЦК… Кандидат в члены Политбюро…

«Ужас и восторг!»

Улыбаясь по инерции, Панков глянул на часы. Пора, однако.

Он неторопливо забросил на плечо «зауэр», и пошагал, обходя заросли кустарника. «Нива» вписалась между двух могучих елей, да так, что колючие лапы укрыли машину зыбкой тенью.

Уложив ружье на заднее сиденье, Аркадий сел за руль и завел движок. Глаза привычно скользнули по приборам. Бензина полно…

Стартер ворохнулся — и поршни, суча шатунами, провернули коленвал, пуская дрожь и разнося механический рев.

Погоняв мотор, ВРИО директора и будущий заместитель заведующего отделом ЦК тронулся, выворачивая к наезженной колее. Мысли о блестящей будущности умасливали мозг, заглушая позывы бдеть.

Как только «Нива» скрылась за поворотом, из чащи выехал неприметный, зачуханный «уазик» и покатил следом.

Глава 8

Среда, 13 января. День

Гвинейский залив, борт АТАВКР «Свердловск»

Ночные побудки дали о себе знать — Гирин не выспался. Обычно он боролся с таким «недугом» по-деревенски, зачерпывая руками ледяную водичку и омывая лицо. Ух, и продирало морозцем!

Вот только тут не Заполярье — и из крана с наклейкой «хол.» брызжет теплая струя… Тропики.

Помог капитан 3-го ранга Фролов, бывший командир Ивана — он перед самым походом перевелся из Камрани. Похохатывая, «Фрол» заварил Гирину крепчайший кофе.

— Не знаю уж, как там эфиопский с бразильским, — фыркал каптри, нависая над джезвой, — а только куда им до вьетнамского!

Иван выдул чашку горячего чернущего настоя — и сердце зачастило. Зато и дремать не тянуло больше. А миокард угомонится…

— Спасибо! — выдохнул капраз, и ухмыльнулся: — Разбудили!

Решив позавтракать как-нибудь потом, скажем, в обед, он поднялся наверх, минуя ходовую рубку. Привычно махнул вахтенным, тянущимся во фрунт — не на параде, чай, ОБК ведет боевые действия. А на войне, как на войне, тут все — товарищи…

Охолонив дежурного, чтобы не ревел: «Командир на мостике!», Гирин вышел на крыло мостика.

— Что новенького, Антон Павлович? — обронил он, поправляя фуражку.

Старпом Носов, лощеный, хоть и немолодой, ответил со скользящей улыбкой:

— На северном фронте без перемен, Иван Родионович! Тимбукту и Гао отвоеваны, Кидаль пока в руках туарегов. Сейчас наши наносят БШУ по сепаратистам у Менаки…

Командир корабля покивал. Утихомирить чернокожих мятежников в Нигере удалось быстро, а вот туареги… Эти «белые кочевники» не сдавались, хоть и покинули северные районы Нигера — отступили к Менаке, перебив тамошних исламистов, за что им отдельное спасибо…

Однако самое скверное открылось в новогодние праздники — французы, презиравшие «дикарей пустыни», неожиданно поддержали «стремление туарегов к свободе и независимости». И начали, хоть и негласно, поставлять номадам оружие.

Самым неприятным сюрпризом стали зенитные комплексы «Пэтриот», переброшенные на север Мали. Три истребителя «Су-27К», базировавшиеся на авианосце «Ульяновск», сбили над районом Тимбукту, а четвертый кое-как дотянул, загоревшись уже на палубе. Благо, баки пусты, а ракеты использованы по назначению. На помощь «ульяновцам» Гирин перебросил своих «свердловцев»…

— Обиделся Париж на Москву! — фыркнул старпом. — Отовсюду французиков пинками гонят, со всего Сахеля, а наших с хлебом-солью встречают. Вот и гадят…

— Да это понятно… — вздохнул капраз.

Он вернулся на мостик, вслушиваясь в негромкое бормотанье операторов.

— Пошел на боевой, — докладывал пилот «Су-30К», под 542-м номером.

— На боевом курсе чисто, 542-й, — передал рыжий и усатый руководитель полетов, сверяясь с показаниями парочки «Як-44», корабельных «аваксов». Внезапно он подскочил, вглядываясь в экран, и крикнул, наклоняясь к микрофону: — «Патриот»! Пуски по вам, три… Уходите, работу запрещаю!

— Понял! — обронил летчик, и начал резко маневрировать со снижением, срывая наведение ракеты.

— Уходите с отстрелом! Пуски, пуски по вам!

— Отстреливаем тепловые ловушки… — доложил штурман с натугой, осиливая перегрузки.

— «Патриот» продолжает работать! — подпрыгивал рыжий РП. — Маневрируй, маневрируй! Наблюдаю пуск по вам: азимут триста пятьдесят, дальность восемьдесят. Уходите вправо, курс двести сорок!

Гирин облизал губы. На грани слышимости бормотала «Рита» — речевой информатор в кабине самолета — сообщая, что достигнута предельная скорость.

— Ракеты в шестидесяти километрах… В пятидесяти!

— Влево, Петруха, влево! — тужился штурман.

— Ракета смещается влево! — взвыл РП. — Уходите вправо, под ракурс!

— Перекладка, Петруха! — отрепетовал штурман.

— Ракета вправо смещается, идет на вас! Малая высота, от вас азимут триста пятьдесят, дальность пятьдесят! Тоже идет в вашу сторону!

— Влево маневрируем! Она сместилась под… Догоняет! Влево, влево! Максимальные обороты!

Гирин машинально обтер потный лоб. Летчики уже не отвечали, они лишь дышали часто и прерывисто, стонали и рычали под тяжестью максимальных «же».

— Вспышку увидел сзади… — хрипло выговорил штурман.

— «Патриот» продолжает подсвечивать, уходи, — вытолкнул РП сипло и тяжко, будто самого придавливал перегруз. — Ракета прошла сзади вас! Перемещайтесь вправо, на курс сто двадцать!

— 542-й? — подключился «Ульяновск».

— Да! — прорычал пилот.

— Давай, братишка, уходи, маневрируй!

Секунд через пятнадцать летчик перевел дух, и спросил у штурмана:

— Витёк, доволен? Витёк! Витя, я тебя не слышу! Не слышу тебя!

Гирин закаменел.

— Что там? — выдохнул РП.

— Я видел вспышку позади, — устало доложил пилот, — и по ушам ударило… Да всё норм, просто у нас связь пропала — я правого вообще не слышал… Фу-у, блин… — выдохнул он и, сбрасывая напряжение, обратился к зенитчикам с веселой злостью: — Сосите ноги, ур-роды!

Вторник, 19 января. Вечер

ГДР, Пенемюнде, Дюненштрассе

Забулькал вызов программы «Визант», и я поспешно кликнул, подключаясь. Во весь экран круглилась чья-то грудь, правда, укрытая «олимпийкой».

— Миша! — вызвенел приятный голос. — Прием, прием!

— Наташ, — заулыбался я, — ты не совсем в фокусе.

Засмеявшись, Талия отодвинулась, вмещаясь в диагональ монитора.

— Так видно? А где Леечка?

— Лея! — крикнул я. — Тебя мама зовет!

Наверху ойкнули, и затопали по лестнице. Секунду спустя радостный вопль огласил эфир:

— Мамочка, привет!

— Привет, моя лапочка!

— Мам, а ты где?

— В Малаховке, на даче.

— Юлька с тобой?

— Нет, Юля на сессии, сдает! — синий взгляд посветлел. — Говорит, ректор сначала отговаривал, а как узнал, что она на физфак МГУ собралась, сразу заявление подписал — сам, вроде бы, тоже его оканчивал!

— Ну, и славно, — заворчал я. — А Рита в Звездном?

— Ага! Они там с Инной. По матчасти сдают…

— Всё с вами ясно. Докторскую пишешь?

— Урывками! — вздохнула Наташа. — Знаешь, какая тема? «Интуиция в системах искусственного интеллекта»!

— Ого!

— Да-а! — жалобно затянула Талия. — А мне, чтобы вывести теорию интуиции хотя бы тезисно, надо и квантовую механику учить с нуля, и даже основы ассиметричной теории относительности Колмогорова!

— Тяжело-о! — сказал я тоном Гюльчатай.

Наташа прыснула в кулачок, и заворковала:

— Леечка, можно я с папой поговорю?

— Посекретничаешь? — заулыбалась девочка. — Ла-адно… Пойду, тогда, уроки доделаю!

Наташа проводила ласковым взглядом ускакавшую дочь, и посерьезнела.

— Марина заезжала с Геной, — заговорила она вполголоса. — Векшин — опер, ты в курсе?

Я кивнул.

— Ага… В деле об убийстве Боуэрса появился интересный «свидетель» — механический робот-уборщик. А у него — своя камера! Еще и с видеорегистратором! И на записи в день убийства видно, что, минут за десять до преступления, в ту самую лабораторию… вошел Панков!

— Интересно… — затянул я. — Только это улика косвенная… А Панкова допрашивали… тогда, в ноябре?

— Во-от! — воздела палец Талия. — Векшин сам присутствовал на том допросе, и самозваный директор клялся, что вообще не покидал кабинета! Он у него где-то на втором этаже был, вроде…

— В отделе физики пространства, — кивнул я. — Значит, врал… Ну, это ничего не доказывает, хотя и наводит на размышления. Хм… Во всяком случае, то, что человек малосимпатичен, не является отягчающим обстоятельством. Ладно, златовласка, — вздохнулось мне, — хоть поглядел на тебя!

— Я тоже очень, очень скучаю… — синие глаза повлажнели, темнея. — Пока, Мишенька!

Наташа послала воздушный поцелуй в стиле Мерилин Монро, и экран погас. А я поник — не надо больше излучать силу и уверенность. Побарабанив пальцами по столу, вновь кликнул «Виз».

Мелкий факт, бросавший тень на Панкова, на ум пошел, однако меня больше тревожил не «самозваный директор», а его исследования…

Программа снова запустила булькающую мелодию, отдаленно похожую на ту, что в моей «прошлой жизни» наигрывал «Скайп», и с экрана ко мне обернулся Алёхин.

— Здрасьте, Михал Петрович! — с ходу залучился он. — Давно не виделись!

— Ага! — фыркнул я насмешливо. — Часа полтора! Слушай, Антон… Ты у нас неплохой пространственник…

— Лучший, Михал Петрович! — поправил меня собеседник, и улыбнулся с простодушием деревенского хитрована.

— Скромность тебе не грозит! — я задумался. — Мне нужно, чтобы ты, как следует, просчитал мои… м-м… прикидки, что ли. Они касаются дзета-пространства.

— Ага… — медленно вытолкнул Алёхин, и прищурился: — Это, куда Панков собрался?

Я кивнул, потирая подбородок.

— Мои… хм… прикидки держатся на уравнениях из матаппарата теории взаимопроникающих пространств и теории дискретного пространства. Я использовал… Помнишь, мы измеряли телегенность на линии дискретного перепада? А Почкин — он тогда на Луне работал с УМП — скинул нам параметры «Беты», «Гаммы», «Дельты» и «Дзеты»?

— Так, еще бы! — воскликнул Антон. — Прорывчик ж был! Но по «Дзете» там мало совсем, только пара значений нуль-фактора в обеих временных координатах.

— Тем не менее! — надавил я. — У меня получилось, что в «Дзете» скорость распространения электромагнитных взаимодействий не триста тысяч километров в секунду, а больше. Заметно больше.

Алёхин присвистнул.

— Но… это же значит…

— Это ничего еще не значит! — я резко оборвал его. — Выводы и я могу делать, но, чтобы они совпадали с реальностью, нужно использовать правильные исходные данные, проверенные и перепроверенные! Займешься?

— Займусь, Михаил Петрович, — серьезно ответил Алёхин, но тут же смазал значительность момента, осклабившись — и став реально похожим на Челентано: — Вы ж меня знаете!

Моя рука потянулась к «мыше», как вдруг Антон, явно о чем-то вспомнив, зачастил:

— Михаил Петрович, Михаил Петрович! Постойте! Уф-ф… Чуть не забыл! Мы… — тут он замялся. — Мы с Юлей… В общем, мы поговорили с ней… Хорошо так поговорили, по-взрослому… Короче говоря, мы решили не играть свадьбу в феврале или в марте! Нет, не вообще — мы с Юлечкой обязательно поженимся, но не сейчас…

— А когда? — грустно усмехнулся я, понимая дочкины побуждения.

— Позже! — выдохнул Алёхин. — Когда всё успокоится, и восстановится статус-кво… Юля сказала: «Когда папа восстановит справедливость!» А это обязательно случится, летом или осенью — не важно. Вот тогда Юлечка наденет белое платье и усядется в белую «Чайку», и мы поедем в ЗАГС…

Он довольно расплылся, как Чеширский кот. Экран погас, а широчайшая улыбка Антона все еще мерещилась мне.

Пятница, 22 января. Вечер

ГДР, Пенемюнде, Дюненштрассе

И снова в моей большой квартире тесно и весело. Огромный овальный стол в гостиной заставлен блюдами, салатницами, вазочками, бутылками, бокалами… Полное впечатление, что мы репетируем свадьбу!

На праздник явились все «три грации» — и Юля. Сегодня у дочечки день рождения! Моей маленькой, моей крохотулечке — восемнадцать…

Меня даже печаль одолела. Умом я понимал, что счастлив, а вот душа тихонько горевала. Подумать только, меня всю жизнь окружали красавицы — девочки, девушки, женщины, — и не чужие, а родные и любимые! Мама… Настя… Рита… Инна и Наташа… Марина и Наталишка… Лея и Юлечка… И всё-то у нас хорошо, а будет еще лучше!

Чего тебе еще надобно, старче?

Мелкие передряги? Пустое! Летом или осенью добро обязательно доконает зло. Антон же сказал…

Время тебя огорчает? Да, течение у реки Хронос быстрое… А сколько всего унесли ее мутные воды? Вспомни! И хорошего, и разного, тусклого и яркого. На десять жизней хватит!

Да и твоему житию, Миша, далеко до последнего всплеска. Ты еще и половины срока не отбыл на грешной земле! Дурачина ты, простофиля…

— Мишенька-а… — мелодично прозвенел Наташин голос.

— Иду! — отозвался я, сноровисто пересаживаясь за стол.

Выкрутил пробку бутылке «Хванчкары», налил девчонкам, обойдя Леечку за малостью лет, а себе плеснул коньячка.

— Миша, — дрогнули Ритины губы, — с тебя тост.

Голосок ее плыл, да и глаза на мокром месте. Я успокаивающе улыбнулся, вставая. Никогда не заучивал тосты заранее… Если есть, что сказать, слова и сами найдутся.

— Юлечка! — с чувством начал я. — Мы собрались сегодня ближним кругом не случайно. Так не только укромней и тише, но и теплей, что ли? Каждый видит и слышит друг друга, а чем уже круг, тем он тесней. Да и само определение «ближний» смыкается со словом «близость»… Юля, я очень тебя люблю. Мы все тебя любим! И никогда не бросим тебя, никогда не оставим в беде, будем приставать со своей любовью и нежностью!

Виновница торжества улыбнулась сквозь слезы. Рита кусала губы, чтобы не разреветься, а с ее ресниц капало. Лея тоже захлюпала, и только Талия с Инной держались пока, хотя глаза у обеих подозрительно блестели.

— Юлечка! — поднял я свой сосуд. — Оставайся всегда красавицей и умницей, и будь счастлива! А секрет счастья прост — люби сама и будь любима. За тебя, доча!

— За тебя, Юля! За тебя! — все дружно встали и потянулись к моей девочке, качая вино в бокалах, коньяк в рюмке и сок в стакане.

Хрустальный перезвон поплыл над столом…

* * *

— Мы опять тебя покидаем… — вздохнула Рита, прижимаясь с левого боку.

— Еще не скоро… — пробормотала Юля с правого.

— Да ладно… — улыбнулся я. — Юль, заезжала к бабушке?

— Ага! — хихикнула дочь. — Она так обрадовалась, что сразу обе внучки — и до самого лета!

«Главная жена» беспокойно оглянулась.

— А я еще ничего не говорила Леечке… — прошептала она. — Плакать же будет! Она так хотела со своим папочкой остаться…

— Лея всё понимает, — вздохнул я, — и мне с нею совсем не трудно… И ведь приятно, вернувшись домой, видеть эти синие глазенки, а в них — радость! Просто… Дело даже не в том, что я буду пропадать на работе днями и ночами, а… Знаете, где здесь училась Лея? Вместе с Галкой Корнеевой ходила к Изольде Генриховне, старенькой учительнице! Куда это годится? А иначе никак! Где тут найдешь русскую школу? Либо в Берлине, при посольстве, либо в «располагах» Западной группы войск! Ближайшая такая — в Мекленбурге…

— Папочка! — ласковый голос Леи послышался за моей спиной, и две гладкие ручки обняли меня. — Ты не переживай, всё будет хорошо! Сам же говорил… А потом ты вернешься — и мы опять будем вместе! Все!

Я накрыл пятерней обе девичьи ладошки, и проворчал:

— Сентиментальным становлюсь… Глаза щиплет…

Понедельник, 5 апреля. Раннее утро

Казахская АССР, Байконур

Снова проезжая по улицам Ленинска, Рита испытала тихую радость и томительную ностальгию. Всё же этот городишко был памятен ей, и будил хорошие чувства.

И у гостиницы «Космонавт» она стояла… Да, с коляской… А ей беззубо улыбалась маленькая Юля. Юльчонок…

Последний месяц виделись они редко, только по воскресеньям — жесткий график подготовки к полету особо расслабиться не давал. Зато у каждой мамочки по дочечке! Наезжая в Зеленоград, к Мишиной маме, Рита вволю тискала свое маленькое счастье, Наташа — свое.

Баба Лида цвела, а деда Филю Лея совсем заездила, но тот только рад был, баловал обеих внучек…

Рита вздохнула, глядя в окно автобуса на степь. Здешние просторы зеленели вовсю, вот только в шестом часу утра особо не полюбуешься цветением. Зато заря какая разгорается… В полнеба!

— Подъезжаем… — выдохнула Наташа.

«А вот здесь я не была ни разу — праздную публику на космодром не пускают…»

За травянистым горизонтом вставали, упираясь в синеву, решетчатые башни.

— Даже не верится… — пробормотал режиссер-оператор, ерзая в скафандре.

Бортинженер Римантас Станкявичюс лишь дернул щекой.

— Это поначалу, Эдик, — фыркнул Почтарь, — потом привыкаешь. Девушки, вы как?

— Нормально, — блеснула Наташа улыбкой.

— В штатном режиме, — обронила Рита, не отрываясь от окна.

Автобус, не снижая скорости, въехал на космодром. Поворот влево… Поворот вправо…

— Получасовая готовность! — объявил динамик с жутким жестяным призвуком.

— Успеваем… — буркнул Станкявичюс.

— Видишь⁈ — Ната затеребила подругу.

— Вижу… — выдохнула Рита.

Их нельзя было не заметить даже в утренних сумерках — они высились на стартовом столе, освещенные лучами гигантской прожекторной вышки, обвешанные кабелями и шлангами –распластавший крылья «Байкал» в связке с супертяжем.

Великанские башни обслуживания удерживали ракету и корабль, готовясь отпустить в небо.

— Наша остановка! — хохотнул Павел, первым покидая автобус.

Римантас галантно пропустил девушек, а «режиссенто» вылез последним.

— Живенько, живенько, барышни! Левицкий, долго тебя ждать?

В кабину лифта вместились все, а забраться в люк «Байкала» помогла космодромная команда. Рита коротко выдохнула.

Если внизу, на земле, корабль подавлял, то здесь, на расстоянии вытянутой руки, он потрясал — самой своей огромностью.

«Не верится…», — припомнила женщина слова Эдички.

Вот как раз в том, что давняя, невысказанная мечта сбывается, она уверена. Оттого и трепещет душа, а тело переживает счастливые жимы. Здесь, на Байконуре, космос — рядом!

Только никак не удавалось убедить себя, что крылатая громадина, смахивающая на перекормленный самолет, способна хотя бы оттолкнуться от тверди, на малую секундочку одолев силу притяжения.

Волнение зашкаливало. Добры молодцы в комбезах с удовольствием уложили красных девиц в ложементы и затянули ремни.

— Счастливого полета!

— Спасибо… — слабо отозвалась Наташа, но люк уже захлопнулся.

Рита зажмурилась, пытаясь угомонить разгулявшиеся нервы.

«За десять минут до старта нажимается кнопка „Пуск“, — вспоминала она пройденный материал, — и ракета с „Байкалом“ на горбу становится полностью автономной. За эти десять минут должны отсоединиться все внешние системы…»

Время шло, минуты истекали. В наушниках долбились переговоры экипажа с землей — голоса командира корабля и бортинженера звучали спокойно, даже обыденно.

— Готовность одна минута.

«Уже! — похолодела Рита. — Последняя минута!»

— Пятьдесят шесть секунд, выданы команды на расстыковку связей…

— Площадки два и четыре отводятся.

— Пятьдесят секунд до старта.

— Отошла платформа азимутальной ориентации…

— Сорок секунд.

— Есть раскрутка насосов двигателей блока «Ц»…

— Двадцать две секунды.

— Есть зажигание!

— Десять секунд.

— Есть запуск двигателя РД-0120!

— Пять секунд — двигатель выходит на режим предварительной ступени тяги!

— Есть запуск двигателей РД-170 блоков «А»… РД-0120 вышел на основной режим!

— Старт!

Сглотнув, Рита перевела взгляд на часовое табло.

«06 ч 00 мин 01 сек».

Где-то внизу или в стороне рождался тяжкий гром. Корабль мелко затрясло на подъеме. Он угрожающе наклонился, словно падая «на спину», но ракета выпрямилась, и потянула вверх.

— Десять секунд. Полет нормальный.

— Тридцать секунд… Полет нормальный. Двигатели блока «Ц» дросселируем, тяга снижена на пятнадцать процентов…

— Семьдесят семь секунд. Закончили дросселирование, двигатели работают в основном режиме.

Перегрузка наседала, но куда ей до той, что выжимала Большая Центрифуга! Потряхивает, но это понятно — чудовищная мощь ракеты разгоняет корабль, вознося к черным небесам…

— Сто пятьдесят две секунды. Есть отстрел параблоков!

«А голубое небо кончилось…»

— Четыреста сорок одна секунда. Есть перевод РД-0120 на режим конечной ступени…

— Четыреста шестьдесят семь секунд. Есть отключение первого и третьего РД-0120… Есть выключение второго и четвертого!

— Четыреста восемьдесят две секунды. Есть отделение!

— Рит! — запищала Наташа. — Мы в космосе!

В иллюминаторе заметно круглилась Земля. Между ее колоссальным шаром и мраком бесконечности сияла голубая дуга атмосферы, тоненькая каемочка, разделявшая жизнь и смерть.

Несколько минут спустя послышался невозмутимый голос Станкявичюса:

— Выдан первый импульс в шестьдесят семь секунд. Поворот…

«Байкал» плавно перевернулся набок, подставляя днище Солнцу.

— Это, чтобы теплораспределение вышло оптимальным! — шептала Наташа, задыхаясь.

— Всё-то ты знаешь, отличница! — улыбнулась Рита, незаметно отстегнув пару ремней. — Зубрилка!

И принялась мутузить подругу, тихонько визжа от счастья.

Вечер того же дня

ГДР, Пенемюнде, Дюненштрассе

Тахионный излучатель мы смонтировали старой системы — негоже баловать «осси» предельными технологиями. Пущай эволюционируют…

Басисто гудящая бандура уходила к самому потолку, на пяти уровнях закольцованная площадками, будто ракета-носитель на стартовом комплексе…

Дозволенные рабочие мысли вымело переживаниями за моих «космонавток».

«Всё будет хорошо!» — нахмурился я, силой воли возвращаясь к текучке. Придерживая каску, задрал голову.

С металлического потолка самого нижнего яруса выглядывали ребристые сопла ускорителя, пристыкованные к новенькой хронокамере.

«Всё в штатном режиме. И вообще… Пора!»

Непринужденно шагая, я подошел к главному пульту.

— Контрольная проверка установки! — обронил солидно и авторитетно.

— Норма! — тут же ответила Ядзя.

Я покосился на гостей, жаждавших причаститься пределов знаний — в почтительном отдалении мялись Хорст Оттович, Ульрих Иоганнович и Эрнест Карлович.

— Эмиссия!

— Запущена, — бодро откликнулся Киврин.

— Энергия!

— Есть выход на полную энергию. Есть включение баланса энергии!

— Стабилизация канала!

— Канал стабильный. Тахионный пучок локализован! Конфигурация поля близка к расчетной. Мелкие флуктуации в пределах погрешности.

В общем-то, прелюдия эксперимента не требовала, чтобы мы, будто в пинг-понг, перебрасывались отрывистыми фразочками, но немцам они ужасно нравились.

— Готовность к забросу.

— Есть готовность!

— Дистанция две минуты.

Обернувшись к немецким физикам, я популярно объяснил:

— Сейчас мы испытаем нашу хронокамеру в локальном перемещении — забросим на две минуты в будущее образец, бронзовый слиток весом три килограмма четыреста грамм.

— Гут! — выдохнул Бадер, нервно-зябко сжимая ладони, словно молясь.

Хтонически-низкий гул ускорителя рушился с верхних горизонтов — мелко дрожал пол под ногами, сам воздух вибрировал и, чудилось, мерцал. За двойными стеклами хронокамеры полыхнуло знакомое зеленое сияние, то воспаряя в голубизну, то опадая до красных оттенков спектра.

Брусок по-прежнему лежал посреди хронокамеры, уминая черную рубчатую резину, но вот он незаметно для глаз утратил блеск, и быстро истаял, как кусочек рафинада в кипятке.

— О, майн готт! — выдохнул Ульрих Иоганнович.

— Ждем две минуты, — спокойно сказал я, хотя и был напряжен. Мало ли что может произойти… Ничтожный сбой — и сегменты электромагнитов разойдутся… Или тахионный пучок расфокусируется…

Но нет. Ровно две минуты спустя образец вернулся из будущего, вновь материализуясь на подставке.

Не сговариваясь, гости захлопали. Alles gut!

* * *

Домой я вернулся поздно, и очень удивился, заметив свет в окнах первого этажа. Неужто забыл выключить? Какой-то я стал рассеянный…

Стоило повесить в шкаф куртку и сменить теплые ботинки на разношенные тапки, как все мои заботы и тяготы отдалились, замещаясь простейшими домашними делами, несущими релакс и отдохновение.

Женский смех рассыпал тишину, и я замер. По лестнице медленно спускалась Инна, затянутая в короткий халатик. Ее глаза радостно блестели, а губы растягивали улыбку.

— Приве-ет, Мишечка!

— Привет… — вытолкнул я. — А-а… Ты же должна была лететь… Завтра… В космос…

— Сегодня, Мишечка! — засмеялась Хорошистка, легко сбегая по ступенькам, и бросаясь ко мне. — Я еще осенью поменялась с Наташей, чтобы… Ну…

— Чтобы остаться на Земле? — ласково подсказал я.

— Да! — выдохнула Инна. Ее руки нежно обняли меня за шею. — Я не стану тебе мешать, Мишечка. Даже приставать не буду…

— А я — буду!

И куда только моя усталость девалась! Инкину фигурку тонкой не назовешь, но я легко подхватил женщину на руки, и понес наверх.

— Мишечка! — жарко зашептала Инна, опаляя мое ухо. — Я двадцать лет… Я так мечтала, чтобы ты… Именно ты! Чтобы ты нес меня на руках… Люблю тебя! Люблю! Люблю…

Глава 9

Четверг, 8 апреля. Раннее утро

ГДР, Пенемюнде, Дюненштрассе

Меня разбудили поцелуи. Я блаженно улыбнулся, ощущая долгие касания Инкиных губ. Спиною, плечами, шеей…

Догадавшись, что «Мишенька» проснулся, женщина стянула одеяло и прижалась. Сначала я почувствовал, как по лопаткам приятно чиркнули отвердевшие соски, а затем уловил горячее дыхание:

— Пора встава-ать…

— Еще минуточку… — зачмокали мои губы, изображая сонного. — Не-е… Одиннадцать минуточек!

Резво вывернувшись, я навалился на хихикающую Инну, а она и сама порывисто обняла меня, задыхаясь и торопя.

Коша деликатно замер на пороге, навострив ушки, и следил, как кормилец с кормилицей сплетают ноги, сплетают руки…

Прислушиваясь к сладким стонам и бурному людскому дыханию, зверек одобрительно сожмурил зеленые глазищи, и стал прилежно вылизывать шерстку.

* * *

Когда я вывалился из ванной, чистый до скрипа, Инна порхала по кухне, вымешивая в кастрюльке, доставая из холодильника, напевая…

— Садись! — ласково сказала она. — Буду тебя кормить.

Чмокнув мимоходом в подставленную щечку, я уселся. Мне наложили полную тарелку.

«Овсянка, сэр!»

— Ка-аша? — разочарованно протянул я. — А яичница? С колбаской?

— Нет, — убежденно сказала Инна тоном Мэри Поппинс, — на завтрак надо есть кашу. Она полезная…

Капризничать было не к лицу, и моя ложка загребла варево.

— Ты помешай, я туда маслице клала…

— Угу, — буркнул я, распробовав.

А ничего так… Изо всей моей троицы именно Инна проявила явную склонность к кулинарии, особенно в последний год. В отличие от Альбины, взыскующей изощренных рецептов и экзотичных блюд, Хорошистка доводила до совершенства обычные, вроде бы, яства, вроде борща или той же яичницы, пользуясь собственными ноу-хау.

Знаменитый «том-ям-борщ от Дворской» готовился на строго овощном бульоне, зато с кучей приправ. Солился он тоже по восточным мотивам: плеснешь соевого соуса — и всего делов…

Поглядывая на меня, радуясь тому, с какой живостью я уплетаю «геркулес», Инна, как бы между делом, готовила кофе себе самой — грела в микроволновке сливки на донышке любимой чашки, нарезала пластики сыра и ветчины.

Включив чайник, она села напротив, облокотившись на стол и кулачками уперевшись в подбородок.

— Наши, наверное, уже к Луне подлетают… — проговорила Инна задумчиво. — Хотя… Нет, наверное. Пока они всё на станции снимут… Потом в космос выйдут… А Наташка еще хочет, как Криста Макколиф, вести уроки по пятнадцать минут! Расскажет о «Салюте-8», покажет весь Советский Союз из космоса… Здорово, правда? «Здравствуйте, дети! — заговорила она, имитируя грудной Наташин голос. — Мы пролетаем над полуостровом Крым. Видите, как зеленеют поля и сверкают рисовые чеки? А вот и материк, скоро мы увидим заповедник Аскания-Нова!»

— Не жалеешь? — поинтересовался я с мягкой осторожностью, отодвигая пустую тарелку. — Променяла космос на старого развратника…

Инна опустила обе руки, покрывая ладонями мою.

— И ничего ты не старый, — прочувствованно молвила она, — и никакой не развратник. Ну-у, да-а… Это же понятно — и Рита хочет, чтобы ты был только с ней одной, и Наташа, и я. Но, если вдруг так сбудется для кого-то из нас, то двое останутся одинокими и несчастными. Да и третья… счастливица… Думаешь, ей хорошо будет? Увы… Нет, так, как сейчас — лучше всего! А все эти сплетни насчет гарема… — молодая женщина небрежно повела кистью. — Да не слушай ты их! Мы и раньше-то дружили, а теперь и вовсе стали подругами. Настоящими, Лея не даст соврать! Хотя… Знаешь, для меня это ново — чувствовать других, понимать их… Сама себе удивляюсь! И откуда что взялось? Лидия Васильевна подкалывает иногда — мол, как вы Мишу делите? А мы не делим! — засмеялась она. — Мы тебя любим. Ой! — Инна всплеснула руками. — Я тебе так и не рассказала! Ты-то не смотришь все эти комменты в Интерсети, а там тако-ое выкладывают… Помнишь, как вы чуть не поссорились с Ритой? Ну, когда «Расхитительницу гробниц» снимали?

— О-о! — закатил я глаза, состроив страдальческую гримасу. — Вот же ж дура-ак был… До сих пор стыдно.

— А как тебе там один сочувствова-ал… — Инна затрясла головой, возводя очи горе́. — Бедный, говорит, муж этой Литы Сегаль! Какое же он унижение испытал, когда Видов его голую жену тискал!

— Го-осподи! — вылупился я. — Ты подумаешь — груди в кадре мелькнули! Это же кино, игра! Да гордиться надо такой женой. Красивые у Риты… э-э… «верхние девяносто»?

— Красивые, — честно признала Инна, и уточнила: — Почти, как мои, только размером поменьше…

— Мне что теперь, — фыркнул я по инерции, — и от гинеколога унижение испытывать?

— Не говори… — поддакнула Инна, и засмеялась тихонько, ладошкой прикрывая рот: — А я… А я читала тот комментарий и, знаешь, что вспоминала? Как тебя соблазнила после школы. Ну, тогда, за девять месяцев до рождения Васёнка! Ой…

Улыбка на лице Хорошистки увяла, сменяясь испугом, а в синих глазах слезно задрожала мольба.

— Прости-и! — застонала Инна. — Прости, пожалуйста!

Я навалился на стол и поднес к губам изящную женскую кисть.

— Инночка, — сказал негромко. — После того, что было между нами, мне, конечно, всяко пришлось, но тогда… — мои губы дрогнули, складываясь в мечтательную улыбку. — Да что — тогда! Я до сих пор с удовольствием вспоминаю те минуты, потому что они незабываемы.

— Правда? — Инкины глаза засветились радостным облегчением.

— Правда.

Хорошистка гибким движением пересела ко мне на колени, одной рукой гладя мою шею, а другой стаскивая халатик. Как истинный джентльмен, я помог леди раздеться, и подхватил ее на руки.

«Опоздаю на работу… — мелькали суетные мысли, перебиваемые жаркими Инкиными поцелуями, — К черту орднунг, к черту дисциплину… Есть дела поважнее!»

Тот же день, позже

Пенемюнде, ЦИЯИ, Отдел хронодинамики

Несколько дней, проведенных вдвоем с Инной, я потратил вовсе не на интим, как могло показаться. Напротив, мы редко занимались любовью — вечером да утром, вот и всё кипение страстей.

Наши «постельные сцены» не отличались пылкостью и неистовством — Хорошистка была мягкая-мягкая, нежная-нежная. Она радовалась близости как-то по-детски, что ли — простодушно, бесхитростно, восхищаясь каждой моей лаской.

А я в эти дни понял многое про Мишу Гарина.

Помнится, было время, когда мне приходилось себе доказывать, что я люблю Риту, только ее и никого больше. Я носил внутри эти переживания, когда впервые встретил Наташу. Уж как мое естество смогло тогда пережить дофаминовый шок, не понимаю до сих пор. Наверное, нас с Натой упасли ее «ведьминские гены».

«Златовласка» лишь притворяется очаровашкой, сексуальной и недалекой. У нее могучий ум, и я нисколько не сомневаюсь, что теория интуиции, на которую она замахнулась, будет-таки создана.

Только ведь Наташа прячет в себе не одну лишь мощь разумения…

Говорят, ведьма выглядит на столько лет, на сколько она захочет, причем, в силу войдет к годам… эдак, к семидесяти пяти. Придется мне к тому времени усиленно питаться «молодильным зельем»!

А сколько смутных пробелов образовалось в моей мировой линии по Наташиной милости? Я далеко не сразу понял, что Талия даже меня способна… нет, не загипнотизировать, а как бы «заговорить».

До сих пор краснею, стоит только вспомнить, как встречал ее на вокзале… и как болтал без умолку, пока Ната «не сняла заклятье». Мне кажется, что она тогда просто испытывала меня, пробовала силы…

Но вот за Дашу Талия взялась всерьез. За ту самую Дашу, которая стала мне женой в «прошлой жизни». Нет, Наташка ничем не навредила ей, просто «убедила» вернуться на Дальний Восток…

Я покачал головой. Хм… Всё же тогда я действительно любил Риту. Именно поэтому Ната и вышла замуж за Дона Истли — она-то любила меня…

Ах, как всё запутано в этой жизни! Но одно я понял точно — мои метания в «трех грациях» давно стали лишь фигурой речи.

Я люблю их всех. Всех троих.

О, знаю, знаю, как ревнители нравов при этих словах, буде они сказаны всуе, подняли бы крик! Да всякий человек, перекормленный стихами слезливых поэтов, вознегодует: разве можно любить сразу трёх?

Можно. Я же люблю…

Вот только, в отличие от академика Будкера, не привожу своих любимых к общему знаменателю. Рита, Инна и Наташа равны для меня, но… Рита всё же немножечко «равнее».

«Всё! — твердо сказал я себе. — Девушки — потом. Первым делом — самолеты!»

Деревянные ступени энергично загудели под моими ногами.

Огромный ангар, куда вместился тахионник, мы разделили на три полноценных этажа — выставили стены и перегородки из сэндвич-панелей, облицовали всё пластиком, на гулкие полы уложили ламинат… Тетя Зина нарадоваться не могла — не уборка, говорит, а сплошное удовольствие!

Осторожно приоткрыв «торцевую» дверь коридора, я выглянул в обширную лабораторию локальных перемещений. Громада тахионного излучателя высилась несокрушимо, воистину в горном безмолвии, зато весь объем ЛЛП полнился гулким голосом Вайткуса:

— Етта… Die Feldkonfiguration wird über die Hauptkonsole eingestellt…

Немецкие физики почтительно внимали Ромуальдычу, строча в блокнотах, и робко задирая руки в моменты неясности. Технический директор лишь кивал величественно, и растолковывал для несведущих…

Тихонько прикрыв дверь, я вернулся в свой кабинет. Увы, приемной ему не полагалось, и Аллочка больше не украшала подступы к начальству… То есть, вертела попой не здесь, а в аналитической лаборатории, вместе с Лизой и Ядзей.

Зато и куча директорских забот — в отсев!

Я приблизился к окну, пробитому в толще наружной стены. Окно, правда, больше походило на амбразуру, зато какой вид!

За стеклом гуляли балтийские волны, а прибой, ослабленный молом, шлепал в бетонное основание Отдела хронодинамики. Рыбацкий мотобот, покачивая мачтой, упорно пахал море, оставляя за кормой белопенную кильватерную борозду… Красота!

Неопределенно хмыкнув, я сел за стол, рефлекторно врубая микроЭВМ. «Коминтерн-8» мерно зажужжал, и экран монитора раскрылся «Ампариксом». Усмешка тронула мои губы — нашлись умельцы, оставившие позади Мишку Гарина!

И Линус Бенедиктович Торвальдс, доктор технических наук… И Наталья Мстиславовна Ивернева, кандидат физико-математических…

Поколебавшись, я кликнул по скромной иконке в уголке экрана. Ввел код и пароль.

«Ничего нового…»

Я просмотрел вчерашние письма, отправленные Панковым — обычные отписки, скучная бюрократия. Вернувшись к началу, заново порылся в корреспонденции, и выудил-таки странное послание. Официально — заявка на электронное оборудование, а вот текст…

«Согласен. Встреча на том же месте. Время — как условились».

Вроде бы обычная деловая переписка, но на меня сразу повеяло тревожным сквознячком. Представилась дождливая полутьма и резкие тени, как в фильме «про шпионов»…

— Шеф, можно? — в дверь просунулась непричесанная голова Киврина.

— Как будто ты уйдешь на цыпочках, если скажу: «Нельзя!» — ответил я бурчанием. — Врывайся…

Володя вошел, не пряча ухмылки, рукой приглаживая лохмы.

— Полюбуйся, — отстранился я от экрана.

— Ох, ты… — завлаб наклонился, упираясь руками в край стола. — Как интере-есно… И с кем это наш Аркаша сговаривается?

— Знать бы… Адрес — сплошные цифры. Если письмецо ушло на «левый» радиофон, то не определишь.

— Ну да, ну да… — Киврин выпрямился и фыркнул. — А я как раз к тебе шел, думаю: «Чего это наш шеф мышей не ловит?»

— У шефа своя стратегия, — усмехнулся я. — Ее хорошо выразил один китайский мудрец: «Если долго сидеть на берегу реки, то увидишь, как течение уносит труп твоего врага». А мы, Володька, не сидим, мы действуем! Уехали всей толпой, пусть и в соцстрану, еще четыре месяца назад… И хоть бы кто вякнул по ту сторону границы! Видел Рахимова и обоих «Царевичей»?

— Я даже больше видел! — расплылся в улыбке Владимир. — Вчера Умар подъехал, так что нас вчетвером стерегут!

— Это здорово! — порадовался я и тут же съехидничал: — Да только не туда ты смотрел! А мне вот видно, что в КГБ и, вообще, в верхах явный разлад и раскол! Чебриков ничего не предпринимает против нас, потому как послушен Кремлю, а за кремлевскими стенами не знают, что же с нами делать. Если бы я жаловался во все инстанции, слал бы коллективные челобитные, мне бы просто отказывали под разными предлогами. А я тут! Сижу и работаю. И жду, когда же нас позовут обратно, суля повышения, премии и загранкомандировки за госсчет…

— Думаешь? — встрепенулся Киврин.

— Уверен, — буркнул я. — Почти… Вот только не радует меня подобная перспектива!

— Да почему⁈ — изумился Володька. — Шеф, я понимаю, и полностью разделяю ход твоих наимудрейших мыслей! Панков — хороший технарь, но больно узколобый, да и упертый. Он обязательно наломает дров — и придет наш черед!

— Не всё так просто, Володь, — вздохнулось мне. — Я кое-что рассчитал, Антон десять раз всё перепроверил. Панков ударными темпами строит дзета-ретранслятор… или транспозитатор… Да неважно. Меня не Аркаша пугает, а «Дзета»! Это совсем иной мир, Володя, и там нет жизни. Там даже Земли нет с Луной, а всё потому, что скорость света в дзета-пространстве не триста тысяч километров в секунду, а что-то около трехсот двадцати пяти тысяч. Соответственно, и скорость реакций слияний ядер в «Дзете» гораздо выше, и вместо Солнца там — железная звезда! Всё остальное «выгорело» за первые два миллиарда лет… Просто открой таблицу Менделеева — и трезво содрогнись!

— Диэлектрическая проницаемость вакуума обратно пропорциональна квадрату скорости света… — забубнил Киврин. — Значит, в дзета-мире силы отталкивания протонов в ядре будут гораздо больше… М-м…

— Не считай в уме, — улыбнулся я. — Последним устойчивым элементом в «Дзете» будет не свинец Pb-208, как у нас, а соответствующее ему олово Sn-124. Идущая за оловом «дзетовская» сурьма наверняка слегка радиоактивна, наподобие нашенского висмута, а вот тамошний теллур будет фонить уже не слегка… Короче, в дзета-пространстве радиоактивно не всё, что тяжелее свинца, а всё, что тяжелей олова, а «плюмбум» так вообще… Период полураспада у Pb-206, самого долгоживущего в «Дзете» изотопа свинца — всего несколько секунд…

— Весело… — пробормотал завлаб, и нервно потер руки. — Напугал ты меня! Слушай, Миш, не всё так уж страшно. Ну и пускай Аркашка запускает свою трахомудию! Им же хуже! Ну, транс… Тьфу ты! Ну, транс-пози-тируют они образец в пустоту, где Солнце греет, но не светит, и что? Ну, разгерметизация… Бахнет, конечно, не слабо, вакуумный удар повредит оборудование… вместе с барабанными перепонками — Аркашкиными и… кто там у него в ассистентах. А нам-то чего бояться?

— Иной физики, Володя, — серьезно сказал я. — Панков впустит к нам чужой мир с иными константами! Мы пока лишь прикинули, что в «Дзете» другая скорость света. А гравитационная постоянная? Постоянная Планка? Больцмана? Заряд электрона, наконец? Переходим мы из «Альфы» в «Бету» — никаких проблем! А прямое совмещение «Альфы» и «Дзеты»? Вот скажи, ты лично уверен, что пространство с другими физическими свойствами никак не повлияет на наше?

— Ну-у… — Киврин шибко почесал в затылке. — Не поручился бы!

— Во-от… — я длинно вздохнул, и раскатал по столу чертеж. — Ладно, отложим пока наше эсхатологическое нытье… Смотри, это эскиз Аркашкиной камеры межпространственной транспозитации. По сути, обычный дзета-ретранслятор, но очень компактный и… Глянь, какой у него получился преобразователь пространства — как бы разнесенный по окружности камеры. Ну, пусть не пятимерный, а лишь четырехмерный, но всё равно…

— А посередке чего тут у него? — Володя близоруко прищурился. — Установка совмещенных полей? Умно… Нет, я ж говорю — технарь неплохой, зашоренный просто! Ты посмотри только, как он расположил пластины контактов УСП! Тогда импульсаторы должны быть… где-то вот здесь… Точно!

— Разобрался? — сухо спросил я, скатывая и вручая Киврину голубоватые свитки чертежей. — На! Хватай своих самоделкиных — и вперед.

— Сроки, шеф? — деловито спросил Володька, шурша ватманом.

— Неделя!

— Хм…

— Десять дней! — мой голос звучал чеканно-твердо.

— Бу-сде! Разрешите идти?

— Брысь!

Я проводил взглядом своего зама. Как же часто он выводил меня своим безудержным оптимизмом!

Подобное отношение к жизни обычно свойственно жизнерадостным инфантилам, но Володя точно не такой. Он, как и я, с удовольствием слушает Бетховена или Рахманинова, но больше всего на свете любит грустноватую музыку Таривердиева.

А какое у Киврина хобби! О-о… Китайская каллиграфия в стиле цаошу! Одно удовольствие глядеть, как Володька водит кистью…

И, всё равно, порой он меня раздражает. У шефа смутно на душе, его страхи гнетут, а зам бодро хихикает!

Негодующе фыркнув, я зарылся в дела.

Тот же день, позже

Луна, Залив Радуги, станция «Порт-Иридис»

Солнце не высвечивало долину, а буквально выжигало ее кинжальными лучами. Сияние родной звезды пылало белым накалом на россыпях пемзы, и обесцвечивало коричневый реголит, перекрашивая его в скучную цементную пыль.

«Мир иной…»

Дворский плавно крутанул рулевую дугу, и луноход, перебирая «гусянками», свернул в тень, черную и непроглядную.

Юрские горы, хоть и вытягиваются до высоты земных Альп, пологие, и тени от них коротки. Объехав крутую осыпь порфира, краулер покатил вдоль склона, между ярчайшим светом и угольно-черной тьмой, безысходной, как провал.

— Я здесь вчера проезжал, — долбился в наушниках ворчливый голос Кудряшова, — нигде ничего…

Федор Дмитриевич умудрился развернуться всем корпусом к спутнику, хотя и без толку — забрало гермошлема отливало черным зеркалом светофильтра.

Всем хорош краулер — и скорости хватает, хоть гонки устраивай, и груза берет прилично, но уж слишком прост — открытая платформа на четырех автономных гусеничных шасси.

Была бы гермокабина, тогда можно и повернуться, и поговорить, а так… Сидишь на жестком… даже сиденьем не назовешь, насест какой-то… Сам, как груз! Ну, можно «покрасивше», как Инна выражается — карго…

Мысли, зацепившись за дочь, потекли иным руслом. Инночка не слишком откровенна, чтобы делиться тайнами своей личной жизни. Хотя и проговаривается изредка…

Впрочем, Дворский никогда особо не интересовался интимными подробностями. Главное, чтобы дочь была счастлива. И она нашла свое счастье! Пускай не сразу, пускай после тяжких ошибок и тусклых лет полуодиночества, но Инна снова встретила Мишу, и уже больше его не покинет.

«Никогда! — пылко восклицала она. — Ни за что!»

Римма, правда, бурчит о «жизни во грехе», да о том, «что люди скажут», но Инна Федоровна яростно отмахивается: «Да плевать мне на этих ханжей с постными лицами! Мы любим друг друга! Да, вчетвером! И мы счастливы! Все!»

«Да? — всколыхнулась мамочка. — А если твой Мишечка четвертую приведет⁈»

Доченька лишь дерзко улыбнулась в ответ:

«Будем любиться впятером!»

Федор Дмитриевич дернул губами в ласковой усмешке — на днях Инночка поделилась с ним своей радостью:

«Прости, папулечка, но я не полечу к Луне! Мы поменялись с Наташей, и я остаюсь на Земле. И всё это время буду с Мишенькой!»

— Будь… — обронил Дворский.

— Что? — тут же толкнулось в наушниках.

— Да это я так, себе…

Луноход проехал мимо небольшого кратера с красивым зубчатым валом, поразительно ровным в уклоне. Похолодев, Федор Дмитриевич остановился, и сдал назад.

— Ты чего? — удивился пассажир.

— Сейчас, сейчас… — суетливо ответил водитель.

Он слез с платформы, доскакал до кратерного вала, и рукою в перчатке провел по шершавой поверхности. Вблизи угадывалась ячеистая структура наклонной стены, как будто сложенной из одинаковых серых сот.

«Нет… — обреченно подумал геолог. — Таких пород не бывает…»

— Это не кратер, — сказал он глухо, — это остатки рухнувшего купола.

— Фе-едя! — ласково пропел Бур Бурыч. — Ты, случайно, кислородом не обдышалси?

И тут всегда такой мягкий, уступчивый Дворский ответил резко и грубо:

— Иди сюда, сам увидишь!

Наверное, Кудряшов испытал настолько глубокое изумление, что не возмутился, а живо, хотя и неуклюже, запрыгал к кратеру.

Старое сердце, пусть и затвердевшее в цинизме долгих лет, забилось гулко и часто.

— Я же проезжал здесь… — бормотал Бур Бурыч растерянно. — Дважды…

Он огладил выступавшие края шестигранных ячеек, нащупал щель, сунул туда руку…

— Осторожно! — вырвалось у Федора.

— Пустоты… — бормотал Кудряшов, будто не слыша. — Волокна какие-то, тяжи…

Соты оказались хрупкими — вытягивая руку обратно, Борис Борисович обломил порядочный кусок плоской части ячейки.

— Как наши стеклянные кирпичи! — задыхался он от возбуждения. — Миллионы, десятки миллионов лет этот купол… Да, да! Этот купол обтесывали, обтачивали метеориты… Микрометеоритная эрозия! Тут любой стройматериал истончится, — изогнувшись, ученый сумел поглядеть вверх. — Выпуклость едва заметна, а диаметр у купола…

— Четыреста метров, — быстро подсказал Дворский.

— Ага… Давай, объедем его!

Сказано — сделано. Гусеницы лунохода ворохнулись, и понесли. Ячеистая стена кое-где возвышалась метров на двадцать-тридцать. В одном месте ее рассекала щель, но слишком узкая, даже человеку в скафандре не пролезть.

Краулер нырнул в тень, автоматически включились фары — и сразу же высветили пролом. В незапамятные времена купольный останец разрушил болид, оставив по себе мелкий кратер.

— Вперед! — издал Кудряшов воинственный клич.

Луноход плавно съехал в воронку, а выбрался из нее уже по ту сторону кольцевой стены.

Огромное круглое поле слегка холмилось — слой реголита покрыл толстым слоем рухнувшие обломки, сгладив хаос осыпания.

— Федор, смотри! — воскликнул Бур Бурыч, поводя рукой. — Они строили базу по окружности, вдоль основания купола!

Не выдержав, Кудряшов слез с краулера, и запрыгал к стене — в пяти-шести местах к ней примыкали сооружения в форме четвертей сферы, такие же невзрачные и серые, исшарканные метеоритами. Остальная часть «базы» тонула в черноте серповидной тени.

— Да не беги ж ты так! — прокричал Дворский страдающим голосом.

— Я осторожно! — ликующе отозвались наушники.

Федор Дмитриевич, с трудом удерживая в горле нецензурщину, бросился вдогон. Однако Бур Бурыч первым миновал входной проем в виде равнобедренного треугольника.

Оказавшись на пороге, который не переступали ни ноги, ни щупальца долгие семьдесят миллионов лет, Дворский замер — и шагнул во тьму, нашаривая включатель пары головных фонарей. Четыре луча обегали полость метров двадцати длиной. Ее наклонные стены смыкались в высоте, куда свет не доставал, зато наметы реголита под ногами утончались и утончались, пока «космические сапоги» Федора Дмитриевича не ступили на ровные и гладкие шестиугольные плиты.

— Там еще вход! — радио донесло взволнованный голос Кудряшова.

На этот раз треугольный проем выглядел четко ограненным, а с остроконечной притолоки бессильно опадали выцветшие фестоны пушащихся нитей. Дворский остановился, боязливо вспоминая «Пикник на обочине», да всякие коварные ловушки инопланетян в Зоне Посещения, однако Бур Бурыч небрежно, мимоходом раздернул внеземные волокна, обронив:

— Наверное, это всё, что осталось от дверей…

Замирая, Федор ступил в следующий объем, и наткнулся на горбатую спину Кудряшова — встроенный ранец придавал человеку в скафандре согбенный вид.

— Это они, — проскрипел в наушниках голос Бур Бурыча.

Дворский отшагнул в сторону, столбенея. На серых матовых плитах пола лежали фигуры в серебристых скафандрах. Раз, два, три, четыре… Пять, шесть… Семь.

Скафандры отдаленно походили на полужесткий «Кречет» — цилиндрические кирасы с прозрачными полушариями наверху, а конечности прятались в пластинчатых рукавах и штанинах.

Чуть дыша, Федор Дмитриевич приблизился — и содрогнулся: на него уставились широко открытые глаза чужого.

— Рептилоид? — промямлил он, вспоминая развеселые комментарии в «Одноклассниках» или в «Контакте».

— Может, и орнитоид… — пропыхтел Кудряшов, с трудом опускаясь на колени. — Птицы тоже динозавры…

Дворский, чувствуя себя, как в сказке, с упоением разглядывал существо из невообразимо далекого мира.

Клювообразный безгубый рот… Круглая безухая голова…

Безволосая кожа, толстая и гладкая… Травянисто-зеленая на черепе, она постепенно светлела, стягиваясь к похожему на нос клапану мягкой кожи, и вокруг громадных, выпуклых глаз.

— Балбесы… — выговорил Бур Бурыч дребезжащим голосом. — Они погибли по собственной дурости… После столкновения с планетоидом в Море Дождей, часть трансуранидов от удара перешла в сверхкритическое состояние. Какое-то время по периметру колоссального кратера — и здесь, в том числе, по отрогам Юрских гор — шла цепная реакция распада, и радиация тут стояла свирепейшая! Вряд ли кто из рептилоидов-орнитоидов выжил, все окочурились от лучевой болезни… — с трудом встав, он заговорил другим тоном, сухим и деловитым: — Загоняй сюда краулер, увезем с собой хоть одного долбоящера…

— Сюда надо всей базой! — воскликнул Федор Дмитриевич, воодушевляясь. — Организуем Институт Внеземных Культур! Раскопаем тут кучу артефактов, разгадаем инопланетные технологии! Да ладно — технологии! — разбушевался он. — В них разве дело? Мы впервые в истории столкнулись с чужим разумом! Нашли следы иной цивилизации!

— Остапа несло, — насмешливо фыркнул Кудряшов. — Заводи, давай, свой драндулет! И поживее — запас кислорода не растет!

— Я мигом! — крикнул Дворский, уносясь.

Проводив его взглядом, Бур Бурыч снова склонился над рептилоидом, жадно всматриваясь в жутковатое лицо.

— Глаза разума! — благоговейно прошептал он.

Глава 10

Пятница, 9 апреля. Условное утро

Околоземная орбита, станция «Салют-8»

Рита пространствовала.

Она не ходила, потому что в невесомости не очень-то и потопаешь, но и не летала — ее научный склад ума отторгал подобный глагол. Крылья есть, аки у ангелов небесных, или пропеллер на спине? Нету? Тогда извините…

Хотя, если честно, грамматические рефлексии не слишком доставали ведущую «Звезды КЭЦ» — тот вал необыкновенных ощущений, что нахлынул на нее в момент старта, не спадал.

Здесь, на орбите, всё было не так, всё иначе. Внеземелье!

Гарина зависла у маленького иллюминатора вниз головой… Но это она по старой привычке так выражается. Где тут низ, а где верх?

Да, станция вертикально ориентирована — все ее центральные блоки состыкованы по одной оси, указывающей на Землю. Но веса-то нет! И бедный организм теряется, лишенный гравитационного устоя.

Рита прижалась к толстому стеклу. «Салют-8» доматывал виток над ночной стороной, и в круглом окошке горели тысячи звезд — не мерцая, не голубея. Холодные огонечки, искры вселенского костра.

Женщина дрогнула губами в слабой улыбке: она сама себе напомнила того странника с картинки в учебнике, что высунулся в дверцу у края света, и зрит на ход небесных сфер…

А вот ей не пристало любоваться, она знает, что эта глубокая чернота вовсе не бархатный полог с блестками, а пугающая бесконечность вселенной.

Колмогоров в своей АТО отбросил идею Большого Взрыва, окрестив Большим Вздором, посмеялся над фокусничаньем с Сингулярностью, и тут же выдвинул собственную гипотезу — об эволюции материи.

Дескать, двадцать пять миллиардов лет тому назад и пространство существовало, и время шло, а вот протоматерия находилась в доатомном состоянии. Десять миллиардов лет спустя она начала спонтанно квантоваться… Или не спонтанно, а подчиняясь менявшимся константам?..

Рита подпустила усмешку к губам. М-да… Здесь она слаба. Без Наты даже в основах асимметричной теории относительности не разобраться… Но, всё равно — ужас и восторг!

Подплыла Талия, подруги улыбнулись друг дружке, а затем обе изящными рыбками нырнули в средний базовый блок. Гарина быстро зажала рот ладонью, чтобы не хихикнуть — лицо Иверневой сияло блаженством. Как тогда, в Мишиных объятиях…

Вот, тоже непонятный выверт подсознания — она нисколько не ревнует Мишечку к Наташечке. Вообще! А вот Инну…

Инка сейчас на Земле. С Мишей. И как-то неспокойно на душе!

И суть этого смутного томления вовсе не в сексе.

А вдруг Мишина привязанность к Инне укрепится, станет главной в той зыбкой и запутанной паутине отношений, что стягивает всех четверых?

Минорные мысли оборвал Левицкий. Смешно раскорячившись в невесомости, он смахивал на исхудавшего Винни-Пуха, только не за воздушный шарик хватавшегося, а за видеокамеру.

— Товарищи женщины! — заголосил «режиссенто». — Надо снять еще дубль, самое-самое начало. Я тогда сегодня же всё смонтирую, и передам на Землю!

— Ла-адно… — бурчливо согласилась Рита.

— Сейчас я… — засуетился Эдик, цепляясь ногой за поручень. — Внимание… Начали!

— Добрый день! — заулыбалась Гарина, мягко копируя Капицу. — Сегодняшнюю программу мы ведем с борта орбитальной станции «Салют-8»!

— Забрались выше неба! — в кадр вплыла Наташа. Ее распущенные волосы вились золотистой короной.

— Ага! — поддакнула Рита. — На долговременной орбитальной станции — так правильно называется «Салют-8» — постоянно находится сорок два человека, и это, не считая нашу съемочную группу и экипаж «Байкала»! Ученые, инженеры, космонавты… Их нечасто встретишь — люди работают или отдыхают после смены. А мы сейчас находимся в «садике» — так тут называют переходный отсек между нижним и средним базовыми блоками. Посмотрите, — она провела ладонью по мелким листочкам ползучего растения, оплетшего лозами вогнутые переборки, — это клен! А из соседнего фитомодуля разрослась береза, и она тоже вьется. А вон там… — Гарина подплыла к огромному обзорному куполу. — Там кружится наша Земля. Недавно над ней рассвело и… Посмотрите, какая она красивая! Голубая… А как белеют облака!

— Выше нас — средний базовый блок, — перехватила инициативу Ивернева, всплывая в изящном фуэте. — Он на станции самый широкий — шестнадцать метров поперек. Под него использовали вторую дооснащенную ступень «Рассвета», нашей ракеты-супертяжа…

— Там мы, кстати, и ночуем, — вмешалась Рита. — Вот, смотрите! — в фокусе проползли гостевые спальни-капсулы, пристегнутые к вогнутому борту на манер патронташа. — Залезешь внутрь, задернешь пластметалловую шторку — и ты в домике!

— Стоп! Снято! — довольно пропыхтел Эдик. — Товарищи женщины! Сейчас нам в верхний базовый и дальше, к орбитальному доку. Снимем, как причаливает шаттл «Челленджер».

Ведущие пропустили режиссера вперед.

— «Челленджер»… — немножко нервно пробормотала Наташа. — Аж мурашки по коже… Миша тебе рассказывал про этот шаттл?

— Нет… — сердясь на себя, Рита загасила в себе ревнивое тление. — А что?

— В восемьдесят шестом «Челленджер» взорвался — на семьдесят третьей секунде после старта… — глухо проговорила Ивернева. — Так помнил Миша. Весь экипаж погиб тогда, среди них две женщины — Джудит Резник, «первый еврейский астронавт», и Криста МакОлифф, первый учитель в космосе… А причина — в гадкой мелочи, в уплотнительном кольце! Наши несколько месяцев надоедали НАСА, пока тамошние тупицы не заменили уплотнение…

— Криста МакОлифф! — воскликнула Гарина. — Вспомнила! Она тоже на этом «Челленджере»!

— Во второй раз, — Талия наставительно вытянула палец.

— Пошли встречать! — загорелась Рита.

— Полетели! — рассмеялась Ивернева.

* * *

Орбитальный док был велик — модуль в девяносто тонн весом, на шесть стыковочных узлов. Два больших иллюминатора толщиной в кирпич здорово облегчали жизнь «режиссенто» — Левицкий как только не тулился, снимая подлет «Челленджера».

Шаттл совершил обратный кувырок, повернувшись черным днищем, выложенным огнеупорными плитками, и вот, раскрыв створки грузового отсека, медленно сближался со станцией… Нацелился внешним шлюзом, что торчал сзади кабины…

— Есть захват! — деловито сообщил один из спецов, паривших в обширном доке.

— Есть касание! — затараторил другой. — Есть механсоединение!

Толчок был едва ощутим. Хоть и невесомость, но массу никто не отменял…

— А скоро выйдут? — звонко осведомилась Наташа.

Оба спеца разом заулыбались, и развели руками:

— Переходные люки откроются через два часа!

— У-у-у… — огорчилась Ивернева. — Так долго!

Спецы завздыхали, но тут отчетливо щелкнул информатор, и по доковой палубе разнесся уверенный, мужественный голос:

— Съемочную группу Центрального телевидения просят явиться в Центральный пост управления. Нижний базовый блок, служебный модуль-три!

Спецы засуетились:

— Быстренько, девушки, быстренько! Сам Титов вызывает! Дорогу найдете?

— Добрые люди помогут! — обворожительно улыбнулась Наташа.

Оттолкнувшись, ведущие плавно «спикировали», миновав верхний и средний базовые.

Все блоки, раз уж конструкторы выставили их как бы стоймя, делились на ярусы-этажи, чтобы впихать побольше оборудования в конечный объем. Лишь по центру круглых палуб зияли круглые люки-атриумы.

Нижний базовый оккупировали ученые — к блоку пристыковали восемь исследовательских и лабораторных модулей. Научники в чистеньких белых комбезах, словно крикливая стая чаек, вились между тумбами приборов, экранами и табло, ожесточенно споря на лету. Лишь двое усердно крутили педали велотренажеров, приделанных к условному потолку, но и эти физкультурники даже не глянули на спланировавших красавиц.

Обитель Титова первой обнаружила Рита, и вплыла вовнутрь модуля, задвинув в пазы пластметалловую шторку. Ей открылся бочкообразный отсек величиной с железнодорожную цистерну, кругом увешанный консолями, да экранами. Дежурные висели у терминалов, вполголоса переговариваясь, но они-то болтались — и болтали — в наушниках, а вот телевизионщики даже отшатнулись под шумливым напором главной диспетчерской:

— Орбитальный корабль «Буря», вам разрешена расстыковка с надирным причалом!

— Большой межорбитальный буксир пристыкован к заправочному модулю. Повторяю…

— Лизочка, лапочка, разверни панели… Да-да, солнечных батарей! Нет-нет, только на верхней ферме! На нижней всё нормально…

— Юра, тебе партийное задание! Короче. Вместо шести пассивных стыковочных узлов ССВП… Помнишь, ты их еще ругал? Так вот, вместо них ставим четыре андрогинных периферийных ССПП. Два по оси, два — сверху и снизу переходного отсека. А вместо второго ССВП по IV плоскости приваришь гермокрышку. Понял? Да, и не забудь заварить нишу под привод солнечной батареи по III плоскости — он уже на фиг не нужен…

— Герман Степанович! Тут к вам!

Из глубины модуля выплыл, умело скользя, космонавт номер два — седой, но крепкий, налитой здоровьем.

— Как у вас ловко получается… пространствовать! — вырвалось у Риты.

— Наловчился! — посмеиваясь, Титов перевернулся растянутым балетным движением. — Ну что, красавицы, обрадовать вас? — на его широкое лицо грубой лепки легло коварное выражение.

— Герман Степанови-ич… — капризно надула губки Рита. — Не пугайте!

— Не буду! — хохотнув, начальник станции заговорил решительно и властно: — Значит, так. Облет Луны отменяется… Вам предстоит высадка!

— На Землю? — пролепетала Наташа в жестоком разочаровании.

— На Луну!

— О-о-о! — глаза и рот Иверневой округлились одинаково.

А Титов оглянулся на бубнивших операторов, и негромко передал благие вести:

— Товарищ Дворский обнаружил базу пришельцев на Луне! Может вы себе такое представить? Самая настоящая Зона Посещения! Ну, на высшем уровне посовещались, и решили не делать из этого секрета. Помните? «Внимание! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза!» А тут вы! Вот и снимете репортаж с места события.

— Исторического события! — вытолкнул Левицкий.

— Именно! — энергично кивнул Герман Степанович. — Стартуете завтра, как и планировалось, но не одни. С вами на «Заре-2» полетят трое или четверо ученых — биолог, археолог, кто там еще… В общем, будущие ксенологи! Их сейчас спешно готовят к старту, в нарушение всех правил, ну, а что делать? — он развел руками. — Да, и еще. По просьбе американской администрации, с вами полетит специалист НАСА, женщина-астронавт…

— Криста МакОлифф! — радостно выпалила Наташа.

— Да, — удивился Титов. — Вы ее знаете?

— О, нам о ней много рассказывали! — вывернулась Талия.

— Спасибо, спасибо вам огромное! — с чувством сказала Рита. — Дайте мы вас поцелуем!

Тот же день, позже

ГДР, Пенемюнде, ЦИЯИ

Инка сегодня меня перекормила — сжалилась над обжорой, пожарила на завтрак яичницу, ту самую, с копченой колбаской. Но и кашу тоже сварила. Ячневую.

В итоге, я съел кашу «на первое», а глазунью — «на второе». Еще и чай с пирогом… Проглот.

Вышел на работу, засел у себя в кабинете, а трудового энтузиазма — ноль целых, хрен десятых.

Сижу… Пищеварю…

Я включил телик. Шла «Актуальная камера», что-то вроде информационной программы «Время», только в гэдээровском формате. Молоденькая, но очень строгая дикторша излагала на великолепном «хох-дойч»:

— … Оба отряда боевых кораблей советского флота продолжают действовать из акваторий Гвинейского залива и территориальных вод Сенегала. После того, как туарегские сепаратисты применили зенитно-ракетные комплексы «Пэтриот», командование изменило тактику — палубная авиация прекратила полеты, уступив небо беспилотникам типа «Симург» и «Финист», а тяжелые крейсера «Калинин», «Фрунзе» и «Дзержинский» обстреляли позиции мятежников крылатыми ракетами С-10 «Гранат». Ракетная атака лишила туарегов средств ПВО, и несколько эскадрилий истребителей «Як-141», базирующихся на авианосных крейсерах «Минск» и «Новороссийск», довершили разгром противника…

На экране, явно снятые с квадрокоптера, резали синие волны красавцы крейсера. Взлетали и садились «сушки».

— Как сообщил МИД Федерации Сахель, — щебетала приятная немочка, — шестеро туарегских вождей-аменокалей, возглавляющих различные движения за независимость Азавада, согласились с созданием автономии на севере Мали. Любопытно, что перед тем, как заключить соглашение с сахельскими властями, вожди поставили одно непременное условие: договор будет подписан только в присутствии советских морских офицеров. По решению главкома ВМФ СССР, в Тимбукту были посланы командиры авианосцев «Ульяновск» и «Свердловск», а также тяжелого атомного крейсера «Жданов»…

Я ухмыльнулся, стоило на экране мелькнуть белым парадным мундирам — Ваня Гирин, боевой капраз, гляделся орлом.

Кадры жаркой саванны сменились томно шелестевшими пальмами на фоне лазурных вод, а ведущая деловито перебрала распечатки:

— Продолжая военно-морскую тему, добавим, что с первого января этого года советские боевые корабли смогут бункероваться еще в двух пунктах материально-технического обеспечения — в Бомарсунде на Аландских островах, взамен оплаты за пользование Финляндией Сайменским каналом, и на острове Табитеуэа, по договору с Республикой Кирибати, бывшей колонией Великобритании. Британцы, неся «бремя белого человека», основательно ограбили островитян, и предоставили им независимость, как только месторождение фосфатов на острове Банаба выработали подчистую! Всё, что кирибатийцам было уготовано колонизаторами — это ловить рыбу да растить кокосы, то есть, не иметь даже малейшего шанса вырваться из нищеты. Порочный круг разорвало соглашение с Советским Союзом. Сейчас практически всё взрослое население Табитеуэа трудоустроено — люди работают на военно-морской базе и в порту, на консервной фабрике в Теваи, и на строительстве рыбообрабатывающего комбината в Катабанге…

Внизу экрана забелела надпись, наконец-то представившая дикторшу: «Emma Wagenknecht».

— Разумеется, официальный Лондон сразу же заговорил об «имперской экспансии СССР», — съехидничала Эмма. — Любопытно, что обвинения, хоть и в осторожной форме, были адресованы не только Москве, но и Вашингтону. Например, газета «Дейли Мэйл» прямо указала, что фактический выход Америки из НАТО… цитирую: «развязал руки советской военщине». Госсекретарь США Эдвард Кеннеди оставил эти нападки без комментариев. К другим новостям…

Зевнув, я ткнул красную кнопку на пульте, и экран погас. М-да… Все мировые проблемы, как правило, укладываются в набор вопросов о мире. А хочешь мира — готовься к войне. Инь и янь геополитики…

В дверь энергично постучали. Я изготовился встретить Володьку, как полагается, в моей любимой роли старого брюзги, но в кабинет скользнула… Елена фон Ливен. А я уже вошел в образ!

— Ну, наконец-то, — бурчу, — явились, не запылились. И года не прошло…

Княгинюшка весело рассмеялась.

— Обожаю вашу непосредственность, Миша! Позволите даме присесть?

Я встал, указывая на кресло двумя руками, после чего развел их в жесте сокрушения, и шаркнул ножкой:

— Пардон муа, ваше сиятельство! Не привык-с к визитам столь важных особ. Одичал-с!

Смешливо фыркнув, фон Ливен заняла кресло, и облегченно выдохнула.

— Спасибо Маркусу, — молвила она с наигранной томностью, — тот всё, как надо, организовал. Я здесь, скажем так, с неофициальным дружеским визитом… Ну, сначала по обстановке. Борюсик мало что может, и мы с ним заняли выжидательную позицию…

— Аналогично, — кивнул я.

— Да… Чебрикову, по-моему, надоело выслуживаться. Вот он и занялся делом вплотную — расставляет силки и капканы на «крота». Самое обидное, что мы почти вышли на этого гада — тот встречался с Панковым на охоте. А у нашего опера приказ — висеть на хвосте у Аркаши! Вот он «Волгу» с «кротом» и упустил. Хотя… Какие могут быть претензии? Парень обо всем доложил, а ему: «Продолжайте выполнять задание!» Видать, старшему группы захотелось лично поймать вражеского агента. А фиг… «Крот» бросил «Волгу» у избушки егеря, и пересел в «уазик»!

— Короче, упустили, — понимающе кивнул я.

— Ага… — вздохнула Елена, тут же распускаясь улыбкой. — Но круг подозреваемых резко сузился! Теперь мы точно знаем, что агент МИ-6 завелся в Международном отделе ЦК. Правда, народу там хватает, да еще… Сами, небось, в курсе — в Центральном Комитете не выносят пристального внимания КГБ. Ничего, потерпят! Тем более что и Машеров, и Романов дали «добро». Хватит Лондон подкармливать сверхсекретной информацией! А вообще… — она заелозила, умащиваясь поудобней, и положила ногу на ногу. Всё еще стройные бедра, обтянутые велюровыми джинсами, украсили кресло. — Мы ведь с Борюсиком не зря выжидаем — ситуация такая… м-м… пикантная. Нет, ваш моральный облик, Миша, совершенно никого не волнует, это был лишь повод! Всё вертится вокруг должности секретаря ЦК по науке. Не скажу, что Гурий Иванович всех устраивал, отнюдь. Просто… Раньше мало до кого доходило, что значение отдела ЦК по науке и вузам сильно возросло. Сейчас именно наука продвигает технологии, следовательно, определяет экономическое лидерство. А это влияние, Миша! Это власть и все сопутствующие ей бонусы. В ЦК, да и во всех фракциях КПСС сформировались то три, то ли четыре группы… так сказать, по интересам, и сейчас подковерная возня лишь ожесточилась. То есть, любая из этих групп могла — и хотела! — порадеть за своего человечка на посту секретаря по науке. Наглый «крот» их всего лишь опередил! Чем и выдал себя. Сейчас агент усиленно шифруется, но это ничего, расшифруем! Кстати, группа Машерова делает ставку именно на вас, Миша.

— Приятно, — мягко улыбнулся я. — Петр Миронович добро помнит.

— Ну, да… — Елена притихла, погружаясь в свои мысли, но вдруг встрепенулась. — Чуть не забыла о цели своей поездки! Как ваши успехи, Миша? Марина Ершова работает со мной в контакте, поэтому я в курсе… М-м… Выход в «Дзету»… Это реальная угроза?

Я кратко изложил ей суть своих опасений.

— Понятно… — затянула фон Ливен. — А «Каппа»? Панков, вроде, и туда рвался?

— Там ему ничего не светит. Чтобы выйти в каппа-пространство, не хватит энергии всей Смоленской АЭС. А что касается успехов… — я пожал плечами. — Все элементы дзета-ретранслятора проверены, можем их собрать для решающего теста, но… Сами понимаете. Поэтому… Я вчера, на совещании, предложил испытать установку, транспозитируя, скажем, беспилотник в «Гамму» — локальный барьер практически тот же, что и в «Дзете». А Володька… Простите, Владимир Киврин… Он предложил вообще отказаться от камеры межпространственной транспозитации, а вместо этого повторить наш опыт с дизель-электроходом «Бриз». Я поддержал его предложение. Хотя… Без вашей помощи, Елена, ничего у нас не получится!

— Миша, — мило улыбнулась княгиня, — я не была на вашем совещании…

— А, ну да… — смутился я. — Суть в чем? Надо не просто выйти в «Гамму», а с определенной целью. С важной целью! Помните историю с «Атлантисом»? Шаттл пропал в гамма-пространстве, он как бы затоплен. А экипаж? «Атлантис» канул в воду рядом с островами Рароиа и Ангатау. Вполне вероятно, что американцы спаслись, и робинзонят до сих пор. Но в этом нужно убедиться! Если они там — спасаем их, и везем в Союз. Понимаете? Допустим, самоликвидация сработала, и бета-ретранслятор на «Атлантисе» уничтожен. А экипаж? Там же, как минимум, двое специалистов-межпространственников! Нельзя допустить, чтобы «Гамме», и без того беспокойной, досталась еще и технология транспозитации!

— Понимаю, — мелко покивала Елена. — Что ж, Борюсик сможет такое устроить. Вам нужен боевой корабль?

— Лучше боевой экраноплан, чтоб побыстрее всё обстряпать, — заторопился я. — На Камчатке, в Вилючинске, держат три новеньких «Луня». Займем один, ракеты оставим на базе. Установим импульсаторы, преобразователи, мини-реактор… Выйдем в море — и вперед! Потом на этом… как его… Да вот, только что слушал в новостях… На Табитеуэа! Там дозаправимся, и курс на Рароиа! На подходе к острову транспозитируем «Лунь» в «Гамму», забираем американцев… или убеждаемся, что их нет — и домой!

— Хорошо! — княгиня упруго встала. — Готовьтесь, собирайтесь в командировку — мы всё организуем, на флоте у Борюсика друзей хватает… — покрутившись, она снова уселась, и прежнее напряжение, что проглядывало в ней с самого начала, вырвалось наружу скомканными словами: — Миша… Честно говоря… Я здесь, как бы и сама по себе… М-м… — опустив веки, Елена помассировала виски кончиками пальцев. — Знаете, наверное, что ваше дело в КГБ не закрыто? Тема «Ностромо» до сих пор в разработке… А веду ее я. Помню свое первое впечатление… «Особая папка»! Мне почему-то казалось, что высший гриф секретности как раз и распространяется на какую-нибудь папку, пухлую от тайн… А оказывается, это комната-хранилище! Заходишь, расписываешься, знакомишься с делом, уходишь… — помолчав, она осторожно продолжила: — Миша… А вы помните тот день, в две тыщи восемнадцатом году? Перед тем, как попасть сюда, к нам, «в себя»?

Я похолодел, и промямлил:

— Ну-у… Да. Вроде…

— Две хорошенькие девушки, якобы из будущего, якобы сотрудницы Института Времени… Вам тогда ничего не показалось странным?

Мой вздох вышел не наигранным.

— Елена, там всё было странным! И мое знакомство с этими красотками, и их странная симпатия ко мне… Я ведь целитель, и психосущность человека различаю! А тут… Чуть ли не любовь, да еще у обеих! Как? Откуда? И к кому — к потасканному жизнью мужику за шестьдесят! Смутно мне было… Приятно, конечно, чувствовать такой неприкрытый интерес от молоденьких девчонок, но он совершенно необъясним!

Глаза Елены блеснули.

— А еще что вас поразило?

— Еще? — задумался я. — Понимаете… Они не говорили всей правды, хотя и были искренни. Ведь заслать меня в прошлое… Я не верю, что на подобное решился какой-то там Институт Времени. Да хоть Мировой Совет! Попаданец непременно, хотя бы одним своим присутствием, меняет реальность. Меняет судьбы миллионов людей, многим из которых просто не суждено родиться! Кто же в будущем решится на такое?

— Никто, — согласилась фон Ливен, многозначительно усмехаясь. — Знаете, Миша… Я долго думала над этим, рассматривала каждый фактик, зафиксированный с ваших слов, перебирала разные варианты и версии, а вчера… Вчера я долго не могла уснуть. И тут меня озарило! Понятия не имею, до чего я додумалась, и достаточно ли безумна моя догадка, чтобы оказаться верной… Может, меня настиг обычный парадокс женской логики? Но… Смотрите, Миша. Вы очень правильно, очень резонно заметили, что никто в будущем не стал бы менять прошлое. Ну, а если этот кто-то действовал в настоящем?

Я малость подрастерялся.

— Ну… не знаю… Да нет… Откуда в «Гамме» взяться хронотехнологиям?

— Да причем тут «Гамма»? — повысила голос Елена. — Я о нашей «Альфе» толкую! О вашем, Миша, Институте Времени!

Я завис.

— Чувствую себя, как боксер в нокдауне… — пробормотал, растерянно качая головой. — Вы меня просто ошеломили, Елена!

— То-то! — довольно улыбнулась княгиня из КГБ. Поднялась, и театрально раскинула руки. — Ах, полегчало-то как! — она тихонько рассмеялась. — Что, заговорила я вас? Ухожу, ухожу, ухожу…

Глава 11

Пятница, 9 апреля. Вечер

ГДР, Пенемюнде, Дюненштрассе

Припахали меня сегодня изрядно — я и на сборке импульсаторов потрудился, и тяжеленных пластин отражателей натаскался. Народ ведь обожает грузить начальство, чтобы не слишком отрывалось от коллектива…

Душ меня освежил, и я, чтобы скорее прийти в норму, отправился домой пешком. На ходу мне думается лучше, плюс к тому — напряг сбрасывается, как балласт, и душа воспаряет…

Церемонно пожав руку Ивану Первому, изображавшему бдительного стража, я вышел за ворота ЦИЯИ.

Вечерело. Багровое пламя заката дожигало небеса — верхушки сосен чернели, как обугленные, на фоне лиловых облаков. Накаты близкого прибоя сливались с хвойными шорохами — смолистый дух перебивался йодистым запахом водорослей. Хорошо!

Правда, Рита с Наташей не давали о себе знать, но тревога не касалась меня своими холодными пальцами. Тем более что в «Нойес Дойчланд» мелькнуло несколько строчек в уголку: «ТМК 'Заря-2» готовится к полету на Луну в рамках программы, утвержденной Госкомитетом космических сообщений. Экипаж:

П. Почтарь, командир корабля, Р. Станкявичюс, бортинженер,

В. Джанибеков, штурман. Пассажиры: М. Гарина, Н. Ивернева,

Э. Левицкий, сотрудники ЦТ СССР; А. Елисеев, доктор тех. наук;

В. Янин, доктор ист. наук, академик АН СССР; Н. Дроздов, доктор биол. наук…'

Крошечная заметка, перепечатанная из «Правды», успокоила меня, но и насторожила. Что делать на Луне Янину, знатному археологу и ярому охотнику за берестяными грамотами? А что там забыл ведущий «В мире животных»? Кому в Море Дождей потребовался доктор биологических наук — и всем знакомая медийная личность? Неужто…

В голове мигом развернулись эпические картинки — подземный город на Луне, странные здания, на много этажей уходящие вглубь, чужие звездолеты причудливых форм…

«Тогда это вброс! — озадачился я. — Быть может, верхи затеяли хитрую многоходовочку? Как интере-есно…»

Подойдя к «старому дому», я постучался в толстую дверь, и обнаружил, что та не заперта. Меня это мелкое разгильдяйство не рассердило, как всякого добропорядочного немца, а умилило — Инна непредсказуемо тасовала периоды строгой дисциплины с откровенно взбалмошными «переменками».

Войдя и закрыв за собою дверь, мне сразу захотелось весело ухмыльнуться — сверху неслись крики ликования и экстатический визг.

«Музу пламенной сатиры» я застал в небесно-голубой спальне. Инна Федоровна радостно скакала по ухавшей кровати, словно на батуте, отчего легкий халатик вздувался колоколом, не пряча стройных ног, а груди чуть ли не выскакивали из запа́ха.

— Миша! — восторженно провопила солидная фрау. — Знаешь, кто мне только что звонил? Дмитрий Палыч! Да! Тот самый, великий и ужасный Григорьев! Дэ Пэ тако-ое сообщил… — она задохнулась от счастья, переходя на заливчатый писк. — И-и-и! Мой папа нашел на Луне… всамделишную базу пришельцев! Где-то там… В Заливе Радуги… Или в горах Юра? Да какая разница, правда? Ура-а-а!

Не докричав свой победный клич, Инна бросилась мне на шею, обхватила ногами, и я закружил ее, хохоча и радуясь, разве что не пища.

— Дэ Пэ сам признался! Я, говорит, как технарь, высокомерно смотрел на служителей муз! — запышливо болтала Хорошистка, целуя меня, куда придется. — Но, говорит, случай со «звездными кораблями» показал ему, как же сильно он ошибался! Да-да, так и сказал! Ой, Миш, пусти… А то я… хи-хи! Проявляю халатность!

Инна выскользнула из моих объятий, сбросила халат и упала спиной на развороченную постель.

— Скорей! — она с милым нетерпением протянула ко мне руки. — Ну, пожа-алуйста!

* * *

Ночью я долго ворочался. Инна мирно посапывала рядом, разметав волосы по подушке, а меня сон обходил стороной.

Нет, мой ум, мой дух нисколько не были взбудоражены известием о следах иной цивилизации. Подобная сенсация раздувала лишь довольство и гордость, быстро опадая до жадного любопытства: когда ж Рита с Натой явят нам лунные кудеса и диковины по первой программе?

Спать мешали иные переживания.

Я угодил в историю «по мотивам» известного одесского анекдота — про Абрама, задолжавшего денег соседу.

Ее сиятельство поделилась со мной своими догадками о событиях октября две тыщи восемнадцатого — и спала спокойно, а вот я таращусь в темноту за окнами, в который раз прокручивая наш с Еленой разговор.

Наверное, мои вздохи проникли из яви в женский сон. Инна заворочалась, зевнула дивным ротиком — и уселась в позе «Русалочки».

— А ты не хочешь поделиться со мной… — осторожно осведомилась она. — Что тебе не дает спать? М-м?

Я помолчал, соображая, и пожал плечами. Почему бы и нет? Инка и так уже вошла в кружок «посвящённых», так pourquoi бы и не pas, как любит выражаться полковник Зенков.

— Сегодня у меня побывала Елена фон Ливен… — начал я неторопливо, и всё также, основательно и спокойно изложил сказанное княгиней, пока ладонь гуляла по гладким коленкам Хорошистки.

— Хм… — глубокомысленно обронила Инна, придвигаясь поближе, и резюмировала: — То есть, ее сиятельство пришла к выводу, что те две девицы не из будущего, а из настоящего, и попали из «Альфы» в «Гамму» без сдвига по времени, безо всяких хронозондов и прочих хроноклазмов — прямо в двадцать первое октября две тыщи восемнадцатого?

— Именно, — невесело хмыкнул я, рассеянно оглаживая стройные Инкины бедра, теплые и бархатистые. — Более того, Елена Владимировна уверена, что Институт Времени, сотрудницами которого девицы назвались — это мой родной НИИВ! Понимаешь… Те красотки знали обо мне абсолютно всё, в том числе сведения под грифом «ОГВ», а на сегодня к ним имеют допуск только президент, председатели Совнацбеза и КГБ… Ну, с недавних пор еще и княгиня фон Ливен. Всё! И в обозримом будущем режим секретности не ослабят.

— А из своих? — со сладкой улыбкой мурлыкнула Дворская.

— А из своих только самые близкие мне — Рита, Наташка и ты, Инночка-картиночка. Больше никто — ни в будущем «Гаммы», ни в настоящем «Альфы»! В принципе, я готов принять версию ее сиятельства, и допустить, что обе девицы, Лена и Наташа — сотрудницы НИИВ. Но тогда откуда они знали обо мне вещи, которые даже в стенограммах КГБ отсутствуют напрочь? Ни Андропову, ни Иванову я не раскрывал подробности своей личной жизни! Да и зачем чекистам весь этот интим?

— А что именно Лена с Наташей знали… такого? — заерзала подруга.

— Ну-у… Например, им было известно, как звали мою жену в той, прошлой жизни, когда и при каких обстоятельствах я с ней познакомился…

— Даша Томина? — хихикнула Инна. — Это, которую в ноябре семьдесят седьмого Наташка шуганула?

— Ну! — улыбнулся я. — Златовласка тогда реально меня спасла. Я, как увидел Дашку — мигом ощутил себя мухой, угодившей в липучку!

— М-м-м… — задумавшись, Дворская пальцем рисовала спирали на моем животе. — А ты хорошо их запомнил? Можешь описать подробно?

— Еще бы не запомнить! — фыркнул я, приятно ёжась. — Та, что назвалась Леной Рожковой — рослая, выше метра восьмидесяти, натуральная синеглазая блондинка… Обалденно красивая! Длиннющие ноги, крутые бедра, осиная талия, а груди даже больше, чем у Наташи. В комплексе это смотрелось невероятно гармонично, а лицом она мне чем-то напомнила актрису Светлану Ходченкову, только понежней…

— А это еще кто такая, — Инна ревниво свела брови, — почему не слышала?

— Да ей в этом году только шестнадцать исполнилось, сейчас она фотомоделькой в Москве подрабатывает… — довольно туманно ответил я. — Но лет через пять о ней точно заговорят.

— А вторая, которая Наташа Томина, она же Алла Вишневская?

— Вторая ростом пониже. Наверное, и до метра семидесяти не дотягивала. Изящная и фигуристая шатенка… Хотя, кто ее знает, какой у нее естественный цвет волос? Мне запомнились ее глаза, большие и темно-карие, как спелые вишни. Кожа слегка смугловатая, черты лица медитеранского типа, как у Моники Белуччи… Но что нам это дает? — я пожал плечами, сминая подушку. — За всё время пребывания в новом теле мне они ни разу не попадались. Но откуда-то эти красотки взялись же? Не пришелицы же из космоса! А самая большая странность… Знаешь, какая? Я четко ощущал, что обе испытывают ко мне огромную симпатию. Может, даже любовь! Это было приятно, но, с другой стороны, они что-то явно недоговаривали… Помнишь второй сезон от Лиозновой про Штирлица? Он вроде назывался «Приказано выжить»… Там еще люди Мюллера накачали Исаева какой-то химозой, подавляющей волю, а он им вместо явок и паролей стал самое сокровенное выкладывать — про свое первое амурное увлечение! И вот мне сейчас кажется, что Лена с Наташей своей любовью, причем взаправдашней, не наигранной, маскировали нечто такое, во что меня нельзя было посвящать…

— То есть, эти девицы знали о тебе то, что ты мог рассказать лишь своим возлюбленным, и сами, как ты говоришь, любили тебя… — медленно, вкрадчиво выговорила Инна, склоняясь и водя ладонями у меня по груди. — Так может быть…

Я усмехнулся, пальцем вжимая набухший сосок, как кнопку.

— Хочешь сказать, что к шестидесяти мне стало мало тебя, да Риты с Наташей, и я завел себе еще парочку двадцатилетних малышек, которые мне не то, что в дочери — во внучки годятся?

— Как? — замерла Хорошистка, а в ее глазках затлели синие огонечки. — Как ты сказал?

— Что эти девицы мне в дочки и внучки годятся… — медленно повторил я, холодея от прилива морозящих истин. — Ты имеешь в виду… Да нет! Это исключено! Это — исключено!

— Мишенька, — ласково проворковала Инна, — Дэ Пэ тоже считал, что «пришельцев» не может быть, потому что не может быть никогда! — она выпрямилась, и шлепнула меня по животу. — Вот что: когда вернутся Рита с Натой — сядем рядком, ты вспомнишь всё еще раз, подробно — и мы проведем следственный эксперимент!

— Чего-о? — затянул я.

— А того! Распишем твои «воспоминания о будущем» по ролям и прогоним — наверняка всплывет еще что-нибудь интересненькое! А пока всё, товарищи! Революция свершилась, объявляется дискотека!

Хорошистка залезла на меня, качнув бюстом, а игривая ручка уже шарила между ног. Я с наслаждением вмял ладони в тугую Инкину «мускулюс глютеус максимус» — и беспокойное копошение мыслей унялось в момент.

Суббота, 10 апреля. День по БВ

Окололунная орбита, борт ТМК «Заря-2»

Такую Луну не разглядишь ни в один телескоп…

Круглая громадина ослепительно сверкала, как начищенное серебряное блюдо, распахнувшись в полнеба. Море Дождей, залитое древними лавами, темнело, выделяясь из пепельного сияния. Горы лунного Кавказа натягивали на равнину, рябившую кратерами, пильчатые угольно-черные тени.

«Кака-ая… — подумала Рита. — И совсем близко!»

Она на секундочку отвернулась от иллюминатора, глянув на приборную панель. Зеленые цифирки мерцали, словно подмигивая — до Луны ровно двадцать тысяч километров.

Свет в отсеке был выключен, хватало призрачного отражения солнечного огня.

— Так вот ты какая… — выговорил Елисеев, вторя Ритиным мыслям. Тембр его сочного баритона напоминал голос Сенкевича, ведущего «Клуба кинопутешествий». — Надо же… А мы ровно тридцать лет назад тренировались… — он хмыкнул и покачал головой, будто не доверяя своей памяти. — Готовились к облету Луны, к посадке… Меня даже в Сомали командировали — изучать южное полушарие неба!

— Зато теперь высадитесь! — утешила его Наташа.

— Сядем все! — хихикнул Дроздов, подплывая к иллюминатору. Рита вежливо подвинулась, но Николай Николаевич заполошно взмахнул руками: — Смотрите, смотрите, Риточка! Я так… Сбоку притулюсь! Красота-то какая…

— Лепота… — зачарованно обронил Янин.

Обтянутый удобным комбинезоном, профессор смахивал на Карлсона без пропеллера, но Гарина закусила губку — улыбка подрагивала лишь в ямочках на щеках. Зато Валентин Лаврентьевич целую уйму раскопов перелопатил — не во всяком колхозе столько пашни наберется…

— Криста! — аукнула Наташа. — Where are you? Come to us!

— Я льечу! — задышливо отозвалась МакОлифф, подтягиваясь из служебного отсека.

— Ты глянь, какая она здоровучая! — восторженно звенела Талия.

— О, да! — выдохнула «учителка».

Мужчины галантно уступили место женщинам, а чтобы не болтаться в воздухе зря, притянули себя к креслам и защелкнули ремни.

— Товарищи женщины! — ухмыльнулся Левицкий не без ехидцы. — Присоединяйтесь к нам! Все равно — последний маневр…

— Внимание! — ожил интерком, заговорив Пашкиным голосом: — Готовность! Приступаем к развороту и выводу на орбиту!

— Быстренько, быстренько! — беспокойно закудахтал Дроздов.

Рита дотянулась до ближайшего кресла, и усадила себя. Рядом села Наташа. Криста устроилась сзади, что-то шепотом наговаривая в диктофон.

Корабль еле заметно дрогнул, и Луна за иллюминатором плавно ушла вниз. За нею посыпались самые яркие звезды.

— «Заря» развернулась на сто восемьдесят градусов, дюзами по курсу, — спокойно комментировал Елисеев. — Сбросим скорость, и выйдем на орбиту вокруг Луны.

— Скорость — сорок пять километров в секунду… — забормотали динамики с легким прибалтийским акцентом.

— Двигатели — на торможение!

— Есть двигатели на торможение…

Риту повело вперед. Сопла, пыхая горячим водородом, осаживали корабль, и Луна снова вспухла за иллюминатором, став еще ближе, еще огромней. Колоссальные просторы больше не сливались в отраженном свете, размазывая подробности — зубцы каждого кратера выпирали четко и объемно.

После третьего витка, лишь только «Зорька» очутилась над обратной стороной, интерком довольно забубнил:

— Вышли на эллиптическую орбиту, близкую к расчетной. Пятьсот семьдесят два километра от Луны, скорость — два и три…

Тот же день, позже

Луна, Залив Радуги, станция «Порт-Иридиум»

— Перешли на орбиту снижения с апоселением сто пять и девять, с периселением пятнадцать и семь…

Скороговорки экипажа Рита слушала, как верующая — зовы ангелов. Впервые драгоценное счастье Пути она ощутила еще в малолетстве, когда с мамой и папой ездила к бабушке под Горький.

Плацкарт… Стук колес… Чай в подстаканниках… Пересадка в Москве…

Школьные годы смазали былой восторг, но он снова овладел ее душой в свадебном путешествии. Куба… Варадеро… Океан…

Незабываемо.

А потом была поездка в Париж. И полный комплект — «Железная дама» Эйфеля и кафе на бульварах, Елисейские поля, Нотр-Дам де Пари…

Отчего-то она решила, что подобное «детское» восприятие дороги увяло в ней, утратило остроту и значимость. Вторая поездка в Париж как будто доказала сей грустный факт — «момент счастья» не пузырился дофамином.

Рио-де-Жанейро, Иерусалим, даже Антарктида — было очень, очень интересно, но такого, чтобы дыхание перехватывало от восторга, больше не случалось.

И вот оно, вернулось — «Стой, счастье, стой!»

Который день подряд всё поет в ней, каждая клеточка изнывает от блаженства! Круче этого только «слияние»…

— Ритка, пошли скорее! — заторопила Талия.

— Куда? — затрепыхалась Гарина, вырванная из сладких грез в сладкую явь. — «Элкашки» же еще нет…

— А мы без «элкашки»! — расплылась Ивернева.

— Кто заказывал такси на Дубровку? — хохотнул Дроздов, отворяя круглый люк в командный отсек, который все звали «рубкой». — За мной!

Оказалось, что вся носовая часть «Зари-2» — это вместительный посадочный модуль. Отдельно от корабля-матки он смотрелся несерьезно, смахивая на детсадовскую ракету — этакую бочку с обтекаемым колпаком и сильно раздутой кормой. Но мог, если верить конструкторам, даже на Марс высадить двух-трех человек — и вернуть их обратно на орбиту. Космическая шлюпка.

Все пассажиры пересели в ПМ, тискаясь в узкой шахте переходного отсека, и уже там влезли в скафандры. Елисееву с телевизионщиками было попроще — опыт, а вот Дроздову с Яниным пришлось попыхтеть.

Посадочный модуль брал на борт четыре тонны груза и троих человек, не считая пилота, поэтому пассажиры рассредоточились — мужчины «ехали» в нижнем, грузовом отсеке.

Внутри верхнего, обитаемого, тоже было тесно, но Рита не жаловалась — ее прижали к маленькому кругленькому иллюминатору… Чего же боле?

— Расстыковка… — бубнил Джанибеков, держа руку на джойстике. — Визуально наблюдаю разделение…

— Приготовиться к спуску, — скрежетнул интерком голосом Почтаря.

— Есть приготовиться к спуску!

Луна тяжко ворочалась за стеклом, словно покладистая любовница, подчиняясь малейшему капризу пилота. Рита прерывисто вздохнула — и это они еще не сели! О, сколько им открытий чудных готовит «командировка в космос»!

— ТДУ отработала штатно. Высота чуть менее двух километров… Приближение к точке посадки…

Луна в иллюминаторе уже не круглилась, даже края не видать — огромное плоское пространство расходилось внизу, метеоритами битое, каньонами изрытое, скалами вздыбленное…

Рита затаила дыхание — в поле зрения медленно вплывала станция «Порт-Иридиум». Совсем недавно она состояла из одного-единственного блока, а ныне он будто размножился делением — пять серебристых цилиндров выстроились в рядок, обвязанные круглыми галереями переходников. Рядом — куполок, прячущий реактор, и что-то типа ангара, похожего на половинку прикопанной бочки.

Весь грунт многажды изъезжен, вдоль и поперек, но в путанице следов, оставленных колесами и гусеницами, угадываются набитые колеи. Будущие улочки?

— Oh, my God! — восторженно запричитала Криста. — Это не таун, это целый сити!

— Готовность к посадке! — сурово внушил Джанибеков с места пилота. — Высота восемьдесят метров… Вертикальная скорость снижения около полуметра в секунду…

Посадочный модуль завис, копотя клубящейся пылью — и обессиленно прилунился, зарылся в грунт тремя суставчатыми опорами.

— Сели! — выдохнула Ивернева.

— С вещами на выход! — пошутил космонавт. Мастерская посадка вернула ему хорошее настроение. — Шлюз-камеры тут нет, так что… Опустить лицевые щитки и светофильтры, проверить герметичность!

Рита послушно опустила «забрало», надвинула прозрачный светофильтр, пропитанный золотом — солнце в космосе злое…

Джанибеков стравил воздух за борт, разблокировал и открыл внешний люк. У Риты внутри затрепыхались «бабочки» — ее глазам открылся дальний склон горы, цвета молотого кофе.

Пилот неуклюже приспособил раскладную лесенку, и в наушники толкнулся натужно-юморной голос:

— Ваша очередь идти на спуск!

Гарина ступила на Луну последней. Она слабо улыбалась, слушая Наташино пыхтенье и оханье Кристы. Вылезать надо было спиной, а ноги плоховато слушались, зато и гравитация не пугала падением. Спускаясь, Рита нечаянно соскользнула с тонкой трубчатой перекладинки, повисла, но силы рук хватило, чтобы удержать тело в скафандре — сто шестьдесят кэгэ! Ну, это если на Земле взвешиваться… А здесь все эти жуткие килограммы нужно делить на шесть!

— Не спешите, Рита… — голос Джанибекова подрагивал.

— Надо же успеть насмотреться, — оправдывалась Гарина, — чтобы надолго хватило! Когда я еще на Луну попаду…

Смешки обитателей грузового отсека задолбили в уши — сильный пол перетаптывался у откинутого трапа. Рита снисходительно улыбнулась: внимание к женщине — предназначение мужчины. Хотя мужское желание помочь и позаботиться всегда подразумевает положительную ответную реакцию. В буквальном смысле — положительную…

— O, какой… какая красота! — выдохнула МакОлифф.

В черном небе сияла бело-голубая Земля. Убывающая планета на четверть скрывалась в тени, как будто выныривая из кромешного океана.

— Левицкий! — возмутилась Наташа. — Что стоишь? Снимай!

«Режиссенто» вздрогнул, и навел объектив, запечатлевая лунные просторы.

— Это за нами, наверное… — пробормотал он.

Со стороны недалекой станции пылили три краулера.

— Рита… Вы здесь? — в наушниках пробился знакомый голос.

— Федор Дмитриевич! — обрадовалась Гарина. — Это вы?

— Я, я! — посмеиваясь, Дворский притормозил. — Жаль, что Инночки нет. Наташа с вами?

— Я здесь! — вызвенел голос Талии.

— Садитесь! Мой «ползун» с номером «четыре»!

Ойкая, подпрыгивая на каждом шаге, Рита забралась на краулер с намалеванной четверкой, и ухватилась за поручень. Наташа с Кристой устроились на заднем «насесте».

— Поехали!

* * *

Торжественной встречи не получилось, уж слишком малогабаритны стандартные блоки станции. Пока Рита вылезла из скафандра, пока стащила костюм водяного охлаждения… В этом «комбинезоне-радиаторе», между двумя слоями синей ткани, зашиты сотни крошечных трубочек, по которым циркулирует водичка. Замерзнуть в скафандре невозможно — десять слоев термоизоляции! — а вот свариться легко. Прежде чем влезть в полужесткий «Орлан», подключаешь входную и выходную трубки к его системе жизнеобеспечения — и на солнышко…

В скафандровой было зябко. Рита шустро разделась догола, стянув спецбелье, отстегнув нагрудник с телеметрическими датчиками, и еще шустрее, резво извиваясь, влезла в мягкий комбинезон, застегнув распах от промежности до горла.

«А ничего так… — оценила она лунную моду. — Комфортно».

— Ритулька! — окликнула Талия. — Готова?

— Мне нечего одеть! — отшутилась Гарина. — Готова! Сейчас, обуюсь только…

Обувка умиляла — мягкие тапочки.

— Товарищи женщины! — глухо взвыл Левицкий. — Одних вас ждем!

— Да идем уже, идем!

Оглядывая себя, Рита вышла в самый «просторный» блок — командный пункт. Восемь с половиной метров в длину и больше трех метров в поперечнике…

«Землянок» и «землян» встречали трое «селенитов» — Леонов, Кудряшов и Дворский. Больше народу просто не вместить.

— Добро пожаловать! — широко улыбнулся директор базы, и шаркнул ножкой.

— Пойдемте, пойдемте! — засуетился Бур Бурыч. — Покажу… кое-что. Сегодня уже очень поздно, и вообще — день прилета, а завтра встанем пораньше, и отправимся на базу пришельцев…

Кудряшов плавно развернулся и шагнул к тамбуру, касаясь поручней. Его догнал Дроздов.

— А на чем… э-э… отправимся?

— На поезде! — бросил Борис Борисович через плечо.

— Тагач — и несколько прицепов, — быстро растолковал Дворский. — Это еще Королев придумал.

— Как санно-гусеничный поезд в Антарктиде! — хохотнул Кудряшов. Откатив толстую дверь, он сделал широкий жест: — Прошу!

Рита мельком огляделась. Они вошли под своды из гофрированной пластмассы. У наклонных стен выстроилась сложная аппаратура, а посередине, на помосте из пустых контейнеров, лежала мумия, накрытая прозрачным колпаком.

Усохшие конечности чужого, впалый живот и ребра туго обтягивала лоснящаяся кожа мертвенного, синевато-зеленого оттенка. Неестественно длинные пальцы, узловатые колени, острые плечи и локти… Рита примечала эти детали, но всем ее вниманием завладевало лицо инопланетянина — ноздри, как у змеи, безгубый рот… И огромные черные глаза.

— Рептилоид! — молитвенно выдохнул «режиссенто».

— Левицкий! — осерчала Наталья.

Эдуард мгновенно вскинул камеру. Плавно повел кругом лабораторного отсека, крупным планом снял импровизированный «рабочий стол»…

— Oh, my God! — вытолкнула Криста, и Бур Бурыч оживился.

— Многоуважаемая миссис МакОлифф! — зажурчал он, стараясь говорить помедленнее. — В развалинах базы рептилоидов, как их определил наш… э-э… коллега, — профессор неодобрительно глянул на Эдика, — мы обнаружили несколько мумифицированных тел. Поэтому вот эти останки… — он похлопал по колпаку. — Мы хотим передать в дар американским ученым! Ну, и скафандр… Для полного комплекта!

— О, болшое спасибо! Great!

Дворский прошептал Рите на ушко:

— Это единственный экземпляр, в голове которого мы не обнаружили имплантов. Можно и поделиться!

Гарина улыбалась, кивая, слушала восторженные аханья Кристы, а сама в это время наблюдала за всем будто вчуже. Иссохшие мощи пришельца не пугали ее, и не отвращали, как мумия Па-ди-иста в Эрмитаже. Ритино сознание уходило мимо — и дальше.

Ее потрясало само бытие разумного существа, мыслящего «нелюдя», пускай и прервавшееся миллионы лет тому назад.

Все материалисты тараторили, как заведенные: «Мы не одиноки во Вселенной!», но лишь теперь, вот сейчас, в эту самую минуту, человечество обрело доказательство смелой и дерзкой мечты.

— Борис Борисович! — Наташа первой вспомнила, что она на работе, и торопливо поднесла Кудряшову микрофон. — Мы понимаем, что ксенология, как наука, лишь переступает порог развития, но всё же! Расскажите нам о первых выводах, пускай даже самых черновых!

Кудряшов приосанился, откашлялся солидно, и заговорил тем уверенным тоном, которым вещал с кафедры студентам:

— Вы правы, наука в самом начале пути… Мы взяли образцы тканей, чтобы передать для анализа генома на Землю. Лично я очень сомневаюсь, что генетиков ждет удача — молекулы ДНК слишком нестойкий материал, чтобы сохраняться миллионы лет. Тем не менее… э-э… тела рептилоидов уцелели — вакуум и глубокий минус способствовали… э-э… консервации. Правда, все инопланетяне, обнаруженные нами, находились в скафандрах, однако разложения не наступило. Полагаю, что чудовищная радиация как бы стерилизовала тела, уничтожив бактерии и споры. Но… — ученый развел руками. — Будем ждать сообщений из земных лабораторий! Сами понимаете, здесь, на Луне, мало условий для настоящих, глубоких исследований. Пока нам удалось получить рентгеновские снимки… э-э… рептилоида. Хотя, с тем же основанием, можно считать его и орнитоидом, памятуя, что ящеры — это предки птиц… Да что там! Птицы и есть динозавры! Ну, а насчет предварительных выводов… Мы выяснили, что пришельцы были теплокровными и яйцекладущими, но вот их скелет в большей степени гуманоидного типа. Например, коленные суставы у инопланетян сгибаются вперед, а не назад, как у птиц или… к-хм… бронтозавров. Предположительно, сила тяжести на материнской планете пришельцев ниже земной — при росте, равном человеческому, их кости тоньше наших. И это, думаю, послужило одной из причин, почему свою базу они основали именно на Луне. Мы также предполагаем, что их планета обращается вокруг красного карлика. Посмотрите, насколько велики их глаза! Ведь от звезды класса «М» не приходится ждать яркого света! По нашим понятиям, на планете… э-э… рептилоидов царили вечные сумерки, а небо выглядело лиловым или фиолетовым… — набрав воздуху в грудь, Бур Бурыч бодро заключил: — Завтра мы отправимся в «Зону Посещения» расширенным составом, — он повел рукой в сторону Дроздова с Яниным, — и, надеюсь, узнаем чуть больше! Спасибо за внимание!

Воскресенье, 11 апреля. Условное утро

Луна, горы Юра, Зона Посещения

Остаток вчерашнего дня группа с Центрального телевидения провела в беготне. Галопом снимали блоки, отсеки, переходники… Рите полночи снились круглые галереи, а рано-рано, до зари условного утра, телевизионщиков подняли, обрядили в скафандры, усадили в вагончики-луноходы на причудливых мотор-колесах…

Вот только разбудить забыли. Битый час Рита с Талией продремали, не вылезая из скафандров, прежде чем, вялые и не выспавшиеся, присели на диванчик, стукаясь гермошлемами и зевая.

— С добрым утром, товарищи женщины! — пропел Левицкий, свеженький, как огурчик.

Наталья мрачно глянула на него.

— Издеваешься, да?

«Режиссенто» молча сунул им грушевидные стаканы с магнитным ободком вокруг донышка.

— Тоник, — лаконично объявил он. — Разбудит даже спящих царевен.

Рита выкушала свою порцию, потом утерла лицо мокрой салфеткой — и проснулась. Ожила. И погнала Эдика снимать всё подряд.

Прицеп покачивался, его потряхивало, а за окном стелился Залив Радуги. Вагончик делился перегородкой на две каютки, каждая на четверых, или, если уж речь о поезде, на два купе. Тягач и оба прицепа были трехосными, а последний вагончик, прозванный «теплушкой», катился на четырех колесах — он вез маленький атомный реактор.

— Всё хорошо, — вздохнула Рита, — но нам еще больше часа пилить до этой… «Зоны»!

— Ничего, — утешил ее Левицкий, изломив тонкие губы в коварной ухмылочке. — Ровно через двадцать часов нам улетать!

Наташины глаза потемнели.

— Вот, точно, прибью когда-нибудь! — сказала она задушевно.

* * *

База пришельцев не разочаровала Риту. Пустовато, да, зато какой размах! В мезозое рухнувший купол поднимался метров на сто пятьдесят, а нынче расколотые, изъеденные «микрометеоритным выветриванием» сектора выглядели величественно, как руины Парфенона.

На обломках копошились техники с «Урановой Голконды» — вся смена явилась на «субботник».

«Отоспались в дороге! — посмеивался начальник смены, алюминиевым заступом указывая на пыльный поезд из луноходов. — Тринадцать часов тряслись!»

Рите стало стыдно за свои «сонливые мучения», и она тоже ухватилась за лопату. Счищать реголит было не трудно, куда сложнее устоять при этом — Луна держала плохо.

— Это точно купол! — возбужденно кряхтел Янин, сгребая грунт. — Смотрите, обломок всего с метр толщиной, а его ячеи прозрачны!

— И он легкий! — вставил свое слово Бур Бурыч. — А ну-ка…

Парни в скафандрах обступили «осколок» размером со сцену сельского клуба, и дружно подняли его.

Дроздов, упав на колени, заглянул под полупрозрачные ячеи.

— Ах, не топчитесь, не топчитесь! — завопил он. — Тут растения! Под куполом был сад! Осторожно!

— Да мы и так… — натужно пропыхтел Елисеев, переступая бочком.

Рита приблизилась на цыпочках.

— Левицкий!

— Уже! — вытолкнул «режиссенто».

Горбясь, он водил камерой, снимая ломаные, придавленные стволики с редкими остатками листочков, больше похожих на расплющенные хвоинки темно-синего, почти черного цвета.

— Всё правильно, всё правильно… — возбужденно тарахтел Дроздов, ползая на четвереньках и любовно водя рукою в перчатке по опавшей хвое. — На планетах у красных карликов растения примут не зеленый, а синий цвет…

— Николай Николаевич! — пробасил техник, таща на плече вакуумный бак, похожий на стеклянную бочку. — Подойдет такая тара? Для гербария? Хе-хе… Контейнер герметичный, мы в таких уран на Землю отправляем!

— Отлично! — воскликнул ведущий «В мире животных», бережно подхватывая иссохший ствол. — Открывайте! Внесем свой вклад в развитие ксенобиологии! И хвою, хвою туда же… Ничего, что с пылью… Она лунная…

* * *

Работали до условного вечера. Солнце по-прежнему жарило с черных беззвездных небес, но людей донимали усталость и голод. Перекусить удалось лишь однажды, ненадолго забравшись в гермокабины луноходов. Никогда еще Рита не едала таких вкусных бутербродов…

Однако нетерпеливое любопытство гнало наружу. Там слишком интересно, чтобы отсиживаться!

За условный день удалось расчистить территорию размерами с парочку баскетбольных площадок. Дроздов пел, укладывая останки внеземных растений в вакуумные контейнеры, а Янин с помощниками трудолюбиво копался в самом центре, посреди Зоны Посещения — лопаты ширкали, нагружая гигантские носилки.

Левицкий приблизился бочком, и сказал виноватым голосом:

— Пора, товарищи женщины… Посадочный модуль уже отстыковался, готовится к посадке.

Рита вздохнула тихонько, а Наташа забурчала:

— Всё снял? Запись сохранил?

— Сохранил, — терпеливо ответил «режиссенто». — И продублировал…

— Тут ступени! — радостно заорал Янин. — Вход на нижний горизонт!

Смена взревела, потрясая лопатами, а Левицкий, не дожидаясь Наташиного окрика, бросился снимать последнюю сенсацию за день. Самый длинный день…

Было очень жалко улетать, но… Рита выгнулась, кое-как задирая голову. Белое пятнышко ПМ виднелось отчетливо. «Космическая шлюпка» подлетала с востока, одновременно снижаясь.

— Эдик, — мирно сказала Гарина. — Сними посадку.

— Ага! — подхватила Ивернева. — Потом вставим, как будто это мы садились! А что? — смутилась она. — Одинаково же всё…

Рита шагнула к подруге, и неуклюже приобняла ее. Одной рукой скафандр не обхватить, но Наташина рука уже скользила навстречу, неслышно шурша по кирасе.

Вторник, 13 апреля. День

Москва, Старая площадь

Виктор Сергеевич настолько привык к жизни в СССР, в Москве, в «логове» КПСС, что Лондон мстился ему городом нереальным, выдуманным, вроде Лонд-Даэра из Средиземья.

С каких-то пор он педантично, даже любовно обставлял свою жизнь мелкими традициями, превращая в ритуал даже обеденный перерыв. Вот, как сейчас.

Обстоятельно натянуть серое пальто с воротником из черного каракуля… Шарф? Да нет, на улице тепло. А вот шапку-пирожок нахлобучим. «Вожди», вознесенные на пятый этаж ЦК, еще не перешли на шляпы? Значит, и нам невместно…

Заперев кабинет, Гальцев с достоинством спустился в фойе, и вышел, по обычаю кивая вышколенным ребятишкам из кагэбэшной «девятки».

Выйдя наружу, вдохнув сырой апрельский воздух, он посокрушался — тоже по обычаю. Раньше столовая ЦК располагалась на улице 25-го октября, там, где ныне разместился ресторан «Славянский базар». И можно было хоть немного развеяться, пройтись… Десять минут ходьбы — немного, но полезно же. Но нет, кому-то капризному стало невмоготу шагать, и в переулке рядом со зданием ЦК, по соседству с лубочной церквушкой XVII века, выстроили трехэтажное здание новой столовой. Ничего так, светлое… Да и повара те же.

Предъявив пропуск ЦК КПСС охраннику, Виктор Сергеевич вошел в просторный вестибюль, где гуляли аппетитные запахи.

Всё, как всегда. Слева — газетный киоск, за ним кассы… Справа гардероб — и лестница наверх. Ему не в общий зал, что на втором этаже, а на третий — в диетический. Туда ходит лифт, но нельзя же настолько распускать себя…

— Товарищ Гальцев?

Обморочная слабость окатила Виктора Сергеевича. Глянув на двоих бесстрастных мужчин в плащах и шляпах, он вытолкнул, изображая легкое нетерпение:

— Да, это я. В чем дело, товарищи?

— Пройдемте с нами.

— Позвольте… — возмущение застряло в горле.

Его корректно, но цепко ухватили под руки, и повели к черной «Волге».

Глава 12

Среда, 21 апреля. Утро

Камчатская область, Приморский

Когда я был маленьким, а по радио передавали сигналы точного времени, то частенько переживал за жителей Камчатки.

Дикторша спокойным голосом перечисляла города, уводя всё дальше к востоку: «…в Чите — двадцать один, во Владивостоке и Хабаровске — двадцать два, в Южно-Сахалинске — двадцать три, в Петропавловске-Камчатском — полночь».

Вот, думаю, бедные, вечно у них темно и спать пора! Потом я, конечно, разобрался в часовых поясах, но сожаление о жизни на краю света, куда «…только самолетом можно долететь», осталось.

Правда, Северный Транссиб упорно строится — по железной дороге от Архангельска через Воркуту, через Уренгой до Дудинки и Норильска поезда уже ходят. В новостях вчера передавали: магистраль от Якутска к Охотску и Магадану, и дальше, к дамбе Пенжинской ПЭС, прокладывается с опережением графика. Остается дотянуть пути до Петропавловска-Камчатского, и…

Суровые камчадалы, пропахшие вулканическими испарениями, воротя носы от надоевшего аэропорта Елизово, выйдут у новенького вокзала. Усядутся в купе скорого поезда «Петропавловск-Камчатский — Москва», и двинут «на Запад», к полузабытой родне, а в их багаже будут стукаться круглыми боками трехлитровые банки, доверху набитые отборной зернистой икрой…

Улыбаясь, я прогулялся по пристани. Вдалеке чернели подвсплывшие туши «Ясеней» да «Бореев», стреноженных швартовами; на близком горизонте дыбился заснеженный конус Вилючинского вулкана, а прямо передо мной, у причальной стенки, покачивались на мелкой волне ракетные корабли-экранопланы проекта «Сапсан».

Гражданских в порту, кроме нас, командированных по линии КГБ, я и не приметил — сплошь флотские. Это было, как строгое напоминание (для нас, впрочем, привычное) — городок Приморский и по-другому звался — «Петропавловск-Камчатский-50».

«Наш» экраноплан отбуксировали к отдельному пирсу. Пусковые установки «Ониксов» уже сняли с его округлой «спины», и теперь лишь двухствольные пушчонки «гэша» грозили врагу — в носу и на корме. Или в хвостовой части? Как правильно сказать? Если сзади вздымается здоровенный киль с рулями высоты и направления, а по бортам вытягиваются крылья, пускай и скромного размаха, то это морской корабль или воздушный?

Я кривовато усмехнулся, поскольку мог сравнивать. Видывали мы «экраноплан первого поколения», видывали…

Обшарпанный «Лунь», он же «Каспийский монстр», гнил на берегу у Дербента, позабыт-позаброшен… Горбач навредил армии и флоту куда разгромней Хруща.

«Но это в „Гамме“, — полез в гору мой тонус, — а у нас, слава Богу, „Альфа“! Или слава Мне?»

Насмешливо фыркнув, я зябко передернул плечами. Плюс пять, однако… Как в холодильнике. Местные кряхтят, довольно щурясь: «Теплынь!» Ага…

Ладонями я погрел уши, а когда отнял руки, уловил позывные «Звезды КЭЦ» — они неслись откуда-то со средней палубы «Сапсана». Видимо, свободные от вахты ставили программу на «повтор». Фибры моего нутра понимающе резонировали — сам трижды смотрел и пересматривал…

Нестерпимый блеск голого, жесткого Солнца и провальный мрак резких, точно лезвием исполосованных теней… Черный ветер пространства… И — мороз по коже! — рептильное лицо чужого…

Хоть «грации» и ругают своего «режиссенто», в профессионализме Левицкому не откажешь — снято мастерски, а смонтировано и вовсе талантливо. Главное, верится во всё до жути, до головокружения! В наше-то время, когда «Исидис» легко выдаст смоделированную картинку за истинный реал! Слава Наташе…

Недаром вся Европа, с Америкой на па́ру, на ушах стояла, покупая и перекупая «звездный» репортаж. Говорят, Кристу МакОлифф встречали в Вашингтоне, как Гагарина! Впрочем…

Ведь именно Штаты во время оно так и не пригласили «майора Гага» — обаятельная улыбка космонавта номер один запросто аннулировала бы все усилия чернушной пропаганды.

Зато шикарные снимки Риты и Талии, распустивших волосы в невесомости, попали на обложку журнала «Тайм», а Интерсеть переполнилась фотками обеих, анфас и в профиль. Самые последние — с аэродрома «Юбилейный». Не успел «Буран», подбросивший телевизионщиков до Земли, сесть — еще горячий, потрескивавший остывающими плитками теплозащиты — как набежала орда журналюг…

Разумеется, мы с Инной и сами не утерпели, помчались «back to the USSR», только встречали «героинь космоса» на выезде с аэродрома «Чкаловский» — у меня, «лишенца», отобрали все пропуска…

Ритка взахлеб делилась впечатлениями, время от времени мутузя меня, сидевшего за рулем — от избытка чувств или недостатка слов, а Наташа то и дело перебивала ее, выкладывая свою версию…

Подъезжая к Малаховке, обе умаялись. Мы их хорошенечко попарили в баньке, полуживых затащили в дом, где на них напали Юля с Леей…

Ну, и что? Три дня «звёзды КЭЦ» активно ленились — отъедались, отсыпались (регулярно нарушая режим сна в течение ночи…), а теперь уже Инка с Наташкой, как велел жребий, вылетели в Северо-Курильск. Готовиться к погружению на батискафе «Пионер» в Курильский желоб. «Бездна Тускароры» — так называлась новая передача…

— Шеф! — заорал Киврин, белозубо скалясь из люка на крыше «Сапсана». — Реактор стоит, как вкопанный, Корнеев с Вайткусом доделывают обвязку! Так что… Завтра можно вылетать! То есть, отплывать… Короче, сваливать!

— Импульсаторы? — фыркнул я, вопросительно задирая бровь.

— Присобачены!

— Преобразователи?

— Мы их на нижней палубе… того… приэтовали.

— Отражатели?

— Пришпандорены! Фурычат в штатном режиме…

— Осталось тебя на курсы русского языка записать, — брюзгливо покривился я, глядя снизу вверх на пилон с мотогондолами.

На «Лу́не» стояло по восемь турбореактивных НК-87, а «Сапсан» оборудовали всего шестью двигунами, зато какими — «биротативными турбовинтовентиляторными» НК-93. Мощность у них раза в полтора выше, а топливо жрут втрое меньше. Главное, что дальность под шесть тысяч километров — как раз хватит до Табитеуэа…

— Ладно, товарищ Киврин, — вздохнулось мне. — Слушай мою команду! Поплывешь-полетишь без чуткого руководства. Вайткуса прихвати — Ромуальдыч всю жизнь мечтал на коралловом атолле позагорать… Витёк тоже пусть сходит. Больше народу дать не могу — «местов нет». На «Сапсане» четыре мичмана службу несут и семь офицеров. Ракеты мы сняли — три офицера долой. Займете их каюты — и… Счастливого полета-плавания!

Рот у Володьки растянулся не то, что до ушей, а до затылка, по-моему. Вот, не разумею я этих замов — на них ответственность перекладывают, а они сияют, как начищенные…

— Есть! — возбужденно завопил Киврин, прикладывая руку к непокрытой голове. — Так точно, шеф! Бу-сде!

— Скройся с глаз, — буркнул я и, видать, малость переборщил с желанием.

Володька с глухим треском провалился в люк, под гулкий инфернальный гогот экипажа…

Тот же день, позже

Тихий океан, к востоку от острова Онекотан,

борт д/э «Богатырь»

Судну обслуживания полностью подходило его имя. Вымахав в длину метров на двести с чем-то, «Богатырь» вписывался в размеры старой китобойной базы. Даже наклонная площадка слипа имелась на корме, а выше задиралась П-образная балка мощного крана.

Пока что батискаф «Пионер» возлежал на посадочных полозьях, занимая весь ют, от надстройки до уклона слипа. Сорок метров, однако!

Размалеванный темно-розовыми и белыми полосами, батискаф был овальным в разрезе, и эта приплющенность по вертикали как бы сближала его с китами, придавая обтекаемому корпусу живой оттенок добродушия.

Внутри «Пионера», залитые сферопластиком, сцепились четыре титановые сферы рядком, выглядывая за борт толстенными… даже не иллюминаторами, а смотровыми окнами из прочнейшего стекла.

Инка уже сидела внутри, за сквозистым, выпуклым полушарием, и радостно махала мне. Я оперся руками о скользкую стеклянную округлость, и заглянул внутрь.

Улыбающиеся Инкины губы дрогнули, пригашивая радость, но тотчас же расплываясь в ласковости. Почуяв мою тревогу, возлюбленная приложила ладони изнутри, напротив моих пятерней, и погладила их сквозь прозрачную толщу.

— Да вы не волнуйтесь, — послышался голос пилота за спиной, — машинка надежная, проверенная! Я на ней дважды в «Бездну Челленджера» опускался, и хоть бы что!

— Успокоили, — хмыкнул я.

На корме стало людно — суетились «богатырские» спецы, а пилот, расшаркиваясь перед Наташей, приглашал ее на борт. Талия послала мне воздушный поцелуй, и живо поднялась на покатую палубу «Пионера». Одарила всех улыбкой, и скрылась за люком маленькой рубки. Следом забрался глубоководник, бритоголовый и зубастый, подгоняя Левицкого.

— Приготовиться к погружению! — разнеслась команда, дрожа металлическим призвуком.

Все были заняты, действуя без суеты и спешки, и только двое любопытствующих бездельников путались под ногами — я и Каплан, сбежавший из Москвы на Курилы, «лишь бы зря не волноваться».

— Что, Борис Соломонович, — заговорил я, бодрясь, — не спокойно?

— Ой-вей, Михаил Петрович, — длинно вздохнул главред. — С чего тут будешь спокойным? Глубина, как космос, и еще не ясно, где опасней! Вот вернутся девчонки, и я буду радоваться рейтингам. А пока… Жду. Терплю. И тайком глотаю таблетки! Дать? Успокаивающее, на травках…

— Да нет, — вежливо улыбнулся я, — спасибо.

— Понимаю… — грустно покивал Каплан. — Знаете, Михаил Петрович… Я ведь старая акула пера и гиена телекамеры. А теперь еще и аллигатор клавиатуры, хе-хе… Много чего повидал, многих пережил. Вот, недалекая интеллигенция хвалит хрущевскую «оттепель», да ведь то обманка была! Нам вдохновенно врали, критики Сталина жидко испражнялись своими вонючими чернилами на вечную и добрую память о вожде, и мне, знаете, приятно, что на самом верху начали-таки говорить правду. Лучше поздно, чем… — он задумчиво пожевал губами, рассасывая пилюльку. — Честно скажу: не знаю, стоит ли возвращать Волгограду фамилию Иосифа Виссарионовича, но вот площадь Сталина в Новомосковском районе — это здорово, это справедливо! Бывали там, видели памятник? Вучетича работа. Скульптор умер, но дело его живет! Я к чему всё это? Понимаете, Михаил Петрович…

— Миша, — улыбнулся я, — просто Миша.

— Понимаете, Миша… — Каплан слабо отзеркалил мою улыбку. — Думаю, вижу — до Мира Полудня нам еще далеко, но уже развиднелось… Утро, Миша, утро настало! Мне ли не знать? Помните, какие обсуждения шли по реформе образования? Буря! Гром и молнии! Я тогда тоже спорил, пытался перекрикивать самых голосистых. «Чего вы развопились? — надсаживаюсь. — Дети как учились десять лет, так и учатся! По тем же учебникам! Просто учителей подняли повыше, платить стали побольше, а в пединституты сейчас — не хилый конкурс, как моя внучка выражается. В педвузы берут тех, у кого за душой ярко выраженный педагогический талант. Разве это неправильно? Разве наши с вами дети не достойны того, чтобы уроки вели учителя высшей квалификации?»

— Помню! — фыркнул я. — Вой стоял, как вонь!

— Да-а… — зажмурился Борис Соломонович. — Впрочем, все тогдашние заголовки, вроде «Вторая культурная революция», отличались, на мой взгляд, излишней крикливостью. А самое интересное… — он стыдливо хихикнул. — До меня лишь годы спустя дошло, какую колоссальную работу провернул Юрий Владимирович. Мы становились свободней, не растеряв ни равенства, ни братства! Наши «звезды» стали чаще выезжать за границу… А сколько у нас новых авторов появилось, вокально-инструментальных ансамблей, художников? Но ведь Главлит никто и не думал закрывать! Любую книгу, песню, фильм или полотно обязательно пропустят через фильтры худсоветов. А как же! Свобода творчества допускает детскую порнографию или, там, половые извращения? Значит, надо отмыть эту свободу от грязи, выстирать и высушить! — помолчав, пожевав губами, он продолжил вполголоса: — Лет десять назад это началось… Да нет, раньше! Политика гласности! Никаких указов в «Правде» или в «Известиях» не печатали. Помню, нас тогда — редакторов, режиссеров и прочих худруков — собрали в Кремле, и Андропов негромко так, доходчиво внушал: «Творчество — это важнейший культурный ресурс, это бескровное оружие в борьбе с империализмом, и победы нужно одерживать „мягкой силой“!»

— Гласность… — хмыкнул я невесело. — Помню, как же. Газеты стали на диво интересными! Я тогда только «За рубежом» брал в киосках, да «Неделю». Ну, «Комсомолку» еще. А потом, смотрю, и «Труд» расхватывают, как горячие пирожки! И «Красную звезду»… Даже «Сельскую жизнь»!

— Да-да-да! — со смехом подхватил Каплан. — А я-то во всем этом варился, можно сказать! От нас как раз «Всеобщее Вещание» отпочковалось, на Шаболовку переехало… Ох, и суеты было… Им только года через два настоящую Шуховскую башню выстроили, в триста пятьдесят метров — в двадцатых-то, при Ленине, металла не хватило на полноценную вышку… «Шаболовцы» просто горели энтузиазмом! Да мы и сами тогда раскрутились. Раньше, знаете, я ходил на работу, а в те годы — бегал! Ах, какие мозговые штурмы мы затевали… Какие идеи воплощали… «Поле чудес»! «Последний герой»! «Орел и решка»! До сих пор жалею, что не успел зазвать «АББУ» — распалась группа… Зато как гремела «Куин» в Лужниках! Как выкладывался Фредди Меркьюри, хоть уже и болел тогда, исхудал весь… А во Дворце Съездов надрывался Майкл Джексон — он с Москвы, по-моему, и начал свое мировое турне… Как бишь его… «Дэнжурез Уорлд Тур»! И хоть кто-нибудь имел понятие, под каким строжайшим контролем всё происходило? Насколько въедливо, дотошно проверялись и перепроверялись сенсации в прессе? Помните, как в «Ленинском университете миллионов» грамотно препарировали «Архипелаг ГУЛАГ»? А как тонко высмеивали солженицынские перлы? И ведь никто не видел телевизионное закулисье изнутри, не ведал, чего нам стоило вернуть доверие зрителей! Но сейчас я доволен. Почти счастлив! Если бы еще о девчонках не тревожиться…

— Аналогично! — фыркнул я невесело.

— К погружению! — рявкнули динамики.

Заворчала могучая лебедка, натягивая тросы. «Пионер» чуть приподнялся над палубой, чиркая полозьями. Наташа с Инной истово замахали в обзорное окно, старательно лучась.

Прибежала Рита, бросив свой пост модератора, и замахала обеими руками, закричала:

— Пока, пока!

Экипаж батискафа ее не слышал, но понял — девичьи улыбки за иллюминаторами зацвели еще пуще. «Пионер» заскользил по слипу, и погрузился в холодное море. Волнение было несильным, но, стоило отцепиться стропам, батискаф закачало.

Тросы пошли вверх, качаясь вислыми маятниками, а глубоководный аппарат плавно скрылся под водой. Минуты не прошло, как розово-белая тень стала смутным пятном, постепенно растворяясь в биении волн.

Тот же день, чуть позже

Курильский желоб, борт батискафа «Пионер»

Наташа, не отрываясь, смотрела за борт. Чернила… Тушь…

Прожектора высвечивали воду, на диво прозрачную, но ничего, кроме планктонного «снега» да огромных креветок, не попадало в скрещенье лучей.

«Надо же…»

Каких-то полчаса назад Эдуард Второй бодро отрапортовал по ультразвуковой связи: «Готов к погружению. Отпускайте!», и вот уже… Талия бросила взгляд на глубиномер. Мерцавшие малиновые цифры складывались в «3810 м».

Батискаф скользил вниз, будто пикируя. Солнечный свет пропадал быстро. Серо-зеленые краски меркли на глазах, вода наливалась мраком бездны…

Смешно, конечно, говорить о бездонности, когда до этого самого дна считанные километры. Но хихикать можно наверху, на суше или на палубе, а здесь, в титановой скорлупе, поглощенной влажной тьмой, смеяться как-то не тянет…

Оттикала четверть часа. Коротко прошипел кислородный соленоид. Замигал зеленый огонечек, и громкоговоритель сказал «металлизированным» голосом:

— «Пионер», это суша. Проверка связи.

Пилот подтянул микрофон, и забубнил, шаря глазами по панели управления:

— Суша, это «Пионер». Глубина — четыре тысячи семьсот шестьдесят метров. Скорость погружения — один и восемь метра в секунду. Системы жизнеобеспечения работают штатно.

Сообщение пронизало воду со скоростью звука, и вот донесся отклик:

— Повторите.

Эдуард Второй дисциплинированно докладывает во второй раз, а Эдуард Первый осоловело пялится в переднее смотровое окно, за которым падает и падает белый планктонный «снег» — полное впечатление, что ночная метель утихает за ветровым стеклом такси…

— Левицкий! — грозно прошипела Наталья. — Слева!

«Режиссенто» сильно вздрогнул, и схватился за камеру — в окне по левому борту распускал щупальца кальмар, розовый, как поросенок. Головоногий опускался с той же скоростью, что и батискаф, будто утоляя любопытство — экая зверюга в наших краях!

Пилот оглянулся.

— Снял? Молодец. Даю вводную…

— Ой, — спохватилась Инна, — а давайте мы вас заснимем! И вводную — на камеру!

— Ну-у… — оробел Эдуард Второй.

— Левицкий!

Фиолетовый блик объектива отразился в зрачках глубоководника.

— Э-э… В общем… — промямлил пилот, но собрался, выдохнул и заговорил в обычной легкой манере: — Курс у нас простой — идем на дно! Только у нас не прогулочная экскурсия. Дело вот в чем… Все слышали про Марианскую впадину, а самое ее глубокое место названо «Бездной Челленджера» — со дна этой бездны до поверхности Тихого океана… Ну, если верить беспилотному подводному зонду «Кайко», смастерённому японцами… то он намерил десять километров девятьсот одиннадцать метров. Почему я так подробно всё рассказываю? А потому что наш, советский беспилотник «Витязь-Д» спускался в Курильский желоб на еще большую глубину — одиннадцать тысяч сто сорок метров! В «Бездну Тускароры»… Вот туда-то мы и направляемся, к самой глубокой точке поверхности Земли. Ученые-океанологи предполагают, что «Бездна Тускароры» образовалась пятого ноября тысяча девятьсот пятьдесят второго года. Тогда на дне Курильской впадины вдруг углубился разлом, вызвав сильнейшее цунами, смывшее Северо-Курильск… Ужас, что творилось! К-хм… Но нам опасаться нечего, батискаф способен «нырять» и на двенадцать километров! Так что…

— «Пионер», это суша, — молвил звучатель. — Проверка связи.

— Суша, это «Пионер», — мужественным голосом ответил Эдуард Второй. — Глубина — семь тысяч семьдесят метров, скорость погружения — один и четыре метра в секунду. Температура за бортом — плюс два градуса. Все системы работают нормально.

— Повторите, — невозмутимо передала «суша».

Талия закусила губку, чтобы не выдать улыбку. А батискаф по-прежнему скользил вниз с сильным дифферентом на нос, как на салазках с горы…

* * *

— Глубина десять тысяч восемьсот пятьдесят метров. Скорость погружения — ноль двадцать шесть метров в секунду. Температура за бортом — плюс двадцать семь…

«Пионер» опускался в манере падающего листа, медленно и плавно. Хотя восходящие течения ощутимо покачивали батискаф.

— Отчего так тепло? — пробормотала Инна. — Прямо, как на Черном море летом…

— Скоро увидите… — заворчал Эдуард Второй.

Наташа внимательно посмотрела на него — спина напряжена, пальцы нежно ласкают рычажок джойстика… И вода за смотровыми окнами помутнела…

— Держитесь!

«Пионер» резко вздернул корму, его закачало с борта на борт, одновременно вращая против часовой, а в свете прожекторов набухали клубы темной взвеси.

— «Черные курильщики»! — ахнула Ивернева.

— Они самые! — оскалился пилот. — Добро пожаловать в «Долину Дымовых Труб»!

Оранжевый столбик глубиномера подполз вплотную к отметке «11 000 м».

— Глубина — десять тысяч девятьсот шестьдесят метров, — оповестил синтезатор бортового компьютера. — Температура за бортом — семьдесят градусов Цельсия…

— Ого! — охнула Инна.

— Считайте, что мы постучались в ворота ада! — оскалил зубы Эдуард Второй. — Да-а… Натоплено тут порядком! Мало того… Слышите, как моторы воют? Тут как бы и не вода кругом, а концентрированный рассол! Такой куда тяжелее «нормальной» морской аш-два-о… Ниже нам не погрузиться — вытолкнет, как поплавок! Спустим «Октябрёнка»! — он тревожно оглянулся, закидываясь румянцем. — Девушки, вы… того… лучше сотрите! Ладно? Мы его так только среди своих называем…

Девушки закивали дуэтом, а под их стройными ногами что-то тихонько лязгнуло. В днище раскрылся люк, и на свет прожекторов выскользнул подводный беспилотник, смахивающий на желтую торпеду, короткую и пузатую. Блеснул, разматываясь, тонкий провод из оптоволокна.

— Глубина — одиннадцать тысяч восемьдесят метров… — бубнил пилот, считывая телеметрию. — Температура воды — двести пятьдесят семь градусов…

— А видео можно будет переписать? — жадно спросил Эдуард Первый.

— Поллитра, — фыркнул Эдуард Второй, отставляя большой палец и мизинец в известном жесте, — и хоть видео, хоть аудио… Шучу! Чего бы и нет? Перепишешь… Дно!

«Октябренок» скользил по-над самой поверхностью, покрытой комковатым рыжим наметом. Подальности дыбились конусы и хрупкие башни «черных курильщиков» — перегретая «вода» из недр земной коры, до предела насыщенная солями металлов, фонтанировала клубящимися султанами, и впрямь походя на шлейфы черного, копотного дыма.

Но даже здесь, в водянистом пекле, плодилась и размножалась жизнь. Целые груды неказистых раковин, с наростами и гребнями на створках, копились у трещин, бурлящих сероводородом. Повсюду колыхались полупрозрачные бактериальные маты — бесчисленные скопления мельчайших экстремофилов, смахивавшими на студенистые ворохи волос и пуха.

— Ай! — Инна коснулась смотрового окна, и отдернула руку.

— Не обожглась? — с тревогой спросила Наташа.

— Да н-нет, вроде… — неуверенно пробормотала Дворская.

— Всё засняли? — нетерпеливо осведомился Эдуард Второй. — А то «Октябренку» надоело греться…

— Всё, что могли! — с чувством выдохнул Эдуард Первый, опуская камеру, и льстиво заметил: — Но по оптоволокну качество лучше.

— Так, еще бы… — самодовольно хмыкнув, пилот склонился над боковой консолью. — Сейчас, только пробы возьмем…

— Левицкий! — цыкнула Наташа.

— Да чё я-то? — обиженно вскинулся «режиссенто». — До этого «куряки» метров сто или двести! Как я сниму?

— Да всё нормально… — проворчал Эдуард Второй. — «Октябренок» поделится… Гляньте, какая картинка четкая!

На экране было хорошо видно, как манипуляторы беспилотника, сложенные втрое, развернулись, и аккуратно зачерпнули донные отложения.

— Ага… Сейчас… — бормотал глубоководник. — Еще саму «трубу» колупнем…

Левицкий навел камеру на Эдуарда Второго, но тот даже не заметил оказанного ему внимания. Управляя «Октябренком», он отрывисто комментировал:

— «Курильщики» извергают геотермальную… ювенальную воду, разогретую до четырехсот градусов… Она не кипит только потому, что давление здесь — тысяча сто атмосфер…

— А почему она такая черная? — дрогнувшим голосом спросила Инна, и поднесла микрофон пилоту.

— Это всё сульфиды металлов… — натужно выдавил тот, будто на своем горбу тащил беспилотник. — Геотермальный кипяток сливается с холодной океанской водой — и сразу выпадают соли железа, никеля и меди, а они окрашены в черный… Потом водичка еще сильнее остывает, до трехсот, до двухсот пятидесяти — и тогда уже выпадают сульфиды цинка и марганца, которые белого цвета. Видите? Вокруг конуса всё будто грязным снегом усыпано! Сейчас…

Взяв пробы, глубоководник повеселел.

— К всплытию готовы? — громко спросил он.

— Ага! — радостно ответила Инна.

— «Октябренок», домой!

Вернув на место «малолетку», батискаф медленно поднялся над «Долиной Дымовых Труб», качаясь в восходящих потоках, и тут прорезался голос «сверху»:

— «Пионер», это суша! «Пионер», это суша! — нудно бубнил звучатель. — Ответьте!

— Суша, это «Пионер»! — подхватился пилот. — У нас всё в порядке!

— Уф-ф! Почему молчали?

— Да не слышали мы! Здесь сильнейшая конвекция! Возможно, ультразвук просто не доходил до нас! — Эдуард Второй, словно заглаживая вину, быстро добавил: — Приступили к всплытию!

— Понятно, — вздохнула «суша». — Эдик, отставить всплытие. Балласт еще не сбрасывали?

— Н-нет. А…

— Где-то на границах «Бездны Тускароры» терпит бедствие еще один глубоководный аппарат. Мы сами… вот только что узнали об этом! Помнишь, когда на «вертушке» подлетали, в паре миль от нас красная посудина болталась? Ты ее еще траулером обозвал. А это судно сопровождения батискафа «Дипси Челленджер»! На нем сам Джеймс Кэмерон спускается! Спускался… Завис! Опуститься никак — сварится, и подняться не может — заклинило замки на бункерах с балластом!

— Поня-ятно… — забормотал пилот. — А с кислородом у него как?

— Часа на четыре должно хватить.

— Понятно… Переключите этот их «траулер» на меня! Достанут они?

— Да должны! — оживились на «суше». — Радиус действия — тридцать километров!

— Понятно. Конец связи.

Эдуард Второй криво усмехнулся, и подмигнул Наташе.

— Везет вам, как… утопленницам!

Тот же день, чуть позже

Кирибати, ПМТО «Табитеуэа»

«Сапсан» летел над океанскими валами в неумолчном реве и брызгах — пенная дорожка, взбитая реактивными выхлопами, утягивалась до горизонта.

У Вайткуса захватывало дух от полета над волнами. Авиалайнер мчится вдвое быстрей, но его бешеная скорость не ощущается, а здесь…

Блещущие волны накатывались, утекали под заостренный нос. Пятьсот километров в час!

«Сапсан» пересек экватор, и командир заглушил первый и шестой двигуны. Экраноплан чуток просел, почти касаясь днищем пенных гребешков.

— Подгребаем! — крикнул Киврин, оглашая анфиладу отсеков вдоль низковатой палубы.

— Етта… — внушительно начал Арсений Ромуальдович. — Не ори, не дома. И дома не ори.

— Поорешь там, как же! Натаха живо утихомирит!

Корнеев сумел обогнать Володьку в тесном центральном проходе, и подпустил ехидцы:

— Выйдешь на пенсию, напишешь «Записки подкаблучника»!

— Ой, а сам-то? Я хоть напишу, а тебе Ядзя не даст! Скажет: «Только под моей редакцией!»

Пока Витёк мучительно искал достойный ответ, Вайткус примиряюще захмыкал:

— Все мы немного подкаблучники… — и тяжко вздохнул.

— «Ходовая»! — отгулом донесся голос командира «Сапсана», каптри Пьянзина.

— Есть, «ходовая»!

— Удерживать курс корабля!

— Вас понял, курс сорок пять удерживаю!

Плоские атоллы почти не возвышались над волнами, и узнавались визуально лишь по рядам лохматых кокосовых пальм. Затем из вод поднялись здания — аккуратные сборные коттеджи, плоские ангары и цеха местной фабрики, выстроенные спецами «Зарубежстроя».

Последними проявились корабли.

На рейде в лагуне стоял ТАВКР «Минск». С его палубы поблескивал строй «Яков-141», выглядевших издали лакированными модельками самолетиков.

А вот самый здоровенный корабль даже не пытался зайти во внутренние воды Табитеуэа — большой атомный разведывательный корабль «Урал» дрейфовал в океане, светясь белыми сферами, прячущими РЛС. Картинка!

Движимый двумя моторами из шести, «Сапсан» плавно приводнился, сбавляя скорость до «пешеходной». Большой минус экраноплана, как, впрочем, и судна на воздушной подушке — паршивая маневренность. Его не развернешь на месте, а в поворот надо вписываться загодя, по широкой дуге. Впрочем, неумеха и на велике не свернет, а человек умелый справится со всем, что движется.

Со свистящим рокотом «Сапсан» рассекал голубые воды лагуны. Глухой гул реверса — и «летучий корабль» отшвартовался, со скрипом потершись носом о вывешенные кранцы.

— Иа ора на! — на пирсе запрыгали молодые зубастые парни в одних шортах, смуглые и босые. — Иа ора на!

Выглянув из люка, Вайткус помахал в ответ, вызвав у местных взрыв энтузиазма.

— Арсений Ромуальдович! — трубно взревел командир экраноплана, слегка заплывший атлет. — Объявляется перерыв на заправку, профилактику и чек-ап. Часика три можете погулять… Соблазнить хорошенькую вахине — или налопаться манго — они тут дюже сочные!

— Вахине? — ухмыльнулся Арсений.

Переждав обильную порцию гогота, он услыхал жизнерадостный ответ Пьянзина:

— Само собой, местных женщин не сравнить с русскими красавицами, зато они очень покладисты и совершенно не капризны. А наших просто обожают! Водят повсюду, и лопочут: «Мы…» М-м… Как же они себя называют… Экскурсоводы? Нет… А! Гиды! Вертят попами, и — «Мы — гиды!» Хе-хе…

Подумав, Вайткус переоделся в «тропичку», и сошел на гостеприимный берег. Давненько его не водили на экскурсию…

Глава 13

Среда, 21 апреля. Ближе к вечеру

Тихий океан к востоку от острова Онекотан,

борт д/э «Богатырь»

Второй час я бесцельно шатался по палубе. Была, правда, попытка засесть в каюте, наедине с компом, и поработать на благо, но ее не засчитали — беспокойство гнало меня наверх, под зябкое солнце.

Хотел было присоседиться к Рите, но застыдился, и ушел на цыпочках. Моя разлюбезная серьезными делами занималась — отвечала на звонки, переговаривалась то с Останкино, то с Северо-Курильском, связывалась с «Пионером», — что ж ей, еще и суженому слезки вытирать?

А когда я в третий раз спустился в каюту, и тут же покинул ее, вернувшись на шкафут, то рассмеялся, хотя и немножко нервно. Мне стало понятно, от какой истины я бегаю. Она изумляла меня, эта истина, приводила в смятение, но в то же время странно успокаивала.

С каждой минутой я всё больше, всё полнее уверялся в том, что действительно люблю Инну, что расточаемые ей некогда признания шли не от руки, а от сердца. И всё, что было между нами, начиная с того далекого февральского дня, когда я влюбился в эту милую дурёху, случилось не зря. И завилась наша с ней мировая линия, пусть и ломаная местами, кривоватая, но общая…

«Две ниточки сплелись…»

Удивительно, но за Талию я не переживал так, как за Инну — моя прелестная «ведьмочка» куда способней меня. Я давно признал превосходство Наташиного разума, Наташиной души, и обладать ее телом бывало даже лестно.

И ведь не случайно Рита дружнее именно с Наташей — они обе натуры сильные, волевые, а вот я насчет них ошибался.

Мне, к примеру, казалось, что у Сулимы научный склад ума, что статус донны Фальер — ее высший уровень, а она вдруг раскрылась совсем с иной, творческой стороны, прославившись, как Лита Сегаль!

Я даже Иверневу долгое время представлял «гуманитарием с уклоном в технаря»! Ну, и где была моя хваленая смышленность? Наташа, вон, штурмует заоблачные научные вершины!

Я ведь слежу за тем, как продвигается ее докторская, а теория интуиции — это по-настоящему мощно. Там и психофизиология, и кибернетика с квантовой механикой… И прямой выход к машинному интеллекту, к эвристическим метапрограммам, да чуть ли не к разумным роботам!

Ага… Подходит к тебе голый здоровяк вот с таким кулаком, и рокочет: «Your clothes. Give them to me! Now!»…

А вот Инна — женщина до кончиков ногтей. Блондинка. Балбесина. И весь свет в ее окошке — любовь ко мне.

Когда я беру на руки Риту, она вспоминает восхитительную ночь после выпускного вечера. Хватаю в охапку Наташу — ей приходит на ум незабываемый дофаминовый шок, великолепное безумие страсти, когда наши зиготы слились, обещая рождение Леи. И так ли уж случайна была та «побочка», когда Талия угостила меня «кофием по-бедуински»?

Да нет, нет, пускай это и было сердешным коварством — я только благодарен Наташе! Но вот Инна, хоть и частенько включала стервозину, оставалась ребенком, наивным и невинным, даже в тот день, когда изменила Видову со мной.

И я жалею ее. И люблю. И томит, томит меня тревога, все нервы уже повымотала!

Набродившись по палубе, наглядевшись на темную зелень волн, я снова спустился по трапу вниз. Задержался у каюты Каплана… И пошел себе мимо. До распахнутой двери здешнего «хакера» — молодого и, как водится, бородатого Юрика, живо напомнившего мне «манагеров» из «нулевых».

В роскошных парусиновых штанах и тельняшке, Юрик глядел на дисплей «Коминтерна-8» с усталой мрачностью в глазах. Одно лишь искупало его внешность, схожую с извратом в моем «прошлом будущем» — полное отсутствие «татушек».

Прислонившись к переборке, я поставил ногу на высокий комингс, и поинтересовался скучным голосом:

— Дебажишь?

— Типа того, — буркнул айтишник, продолжая угрюмо заклинать монитор.

Я оттолкнулся плечом, и вошел.

— Давай, помогу.

— Чего-о? — растянулся ответ, с высот профессиональной спеси упадая до низин брезгливого игнора.

— Вот молодежь пошла… Никакого почтения, — вздохнул я, бесцеремонно сгоняя хозяина с удобного кресла, и протянул руку: — Михаил Гарин.

— Ух, ты… — Юрик растерянно пожал мои пальцы.

Вдвоем мы докопались до «багов», и вылечили микроЭВМ.

— Нормально! — крякнул айтишник. — А это правда, что ты «Ампару» за две недели накатал?

— У-у-у… — завел я. — О том периоде моей бурной молодости еще и не то сочиняли! Один молчел, помню, всё допытывался, откуда у меня взялась разводка печатной платы? А в чем проблема, интересуюсь. Прекрасно разводил на миллиметровке! Сперва компонуешь элементы, отмечаешь контакты, потом простым карандашом проводишь трассировку соединений. По точкам на миллиметровке сверлишь отверстия, набираешь рейсфедером или шприцем нитрокраску, рисуешь дорожки, потом травишь…

— Да не-е, — отмахнулся Юрик, — тут вопроса нет! А как же «оську» писать? Пусть даже шесть килобайт? Не с клавы вбивать, а каким-то… этим… пультиком с тумблерами? Это ж… Ого!

— Ого, — согласился я. — В простых машинных кодах. Можно успеть за три месяца, по три часа в день, аки пчела… Вопрос: а зачем? Лично я коварно проник в папин институт, по блату получил доступ к мощной ЭВМ. Написал под нее кросс-ассемблер на ЯВУ и слепил программатор…

— И всё сразу набирать набело, — недоверчиво прищурился айтишник, — без синтаксических и логических ошибок?

— Ага! — хладнокровно кивнул я. — Будут ошибки — стираю ультрафиолетом, и прогаю заново. Но это только базовую часть «оськи»! Плюс чуток служебных функций, вроде вывода байт с адреса ОЗУ на экран в шестнадцатеричном виде… Ну, вот смотри! Набираем набело, на ручном программаторе. То есть, вводим адрес в двоичном виде переключателями, вводим байт тем же способом, нажимаем кнопку программирования, и так далее, всё переключателями и ручками, до посинения. И то, в этом режиме надо набрать только два килобайта! А у меня в распоряжении была БЭСМ-6 и кросс-ассемблер! И я уже на ней писал «асм» и БИОС для «Коминтерна-1», да и код в ОЗУ микроЭВМ заливал с нее же. Всё! Ассемблер есть, дальше можно писать на нем отладчик и интерпретатор Бэйсика. Бэйсик… Ну, пусть даже восемь килобайт машинного кода, но теперь-то можно писать на «асме»!

— Ну-у, «ось» — это еще и планировщик процессов, — внушительно начал Юрик, — и…

— Стоп! — вскинув руку, я заговорил с большим чувством: — Пойми, мне не нужен был планировщик процессов! И компоновщик не нужен, и загрузчик исполняемых файлов, и драйвера внешних носителей! Зачем? Мне нужно было, всего-навсего, показать работающую микроЭВМ! А для этого вполне достаточно текстового редактора… М-м… Ну, там, навороченного калькулятора, да пары игрушек, вроде «Тетриса». И всё! Понимаешь? Показать и доказать, что не обязательно программист, а любой человек, школьник или домохозяйка, может сесть за «Коминтерн-1» — и юзать!

Тут в коридоре торопливо затопали, и разнесся ликующий голос Каплана:

— «Пионер» всплыл! Они вернулись! Ура-а-а!

Тот же день, ранее

Курильский желоб, борт АГС «Пионер»

Отыскать батискаф на поверхности океана, пляшущим на волнах, куда легче, чем во тьме глубин. Нащупать сонарами крохотный «Дипси Челленджер» можно было в радиусе сотни метров, а с сорока — разглядеть его в луче прожектора. Вот только вокруг вечный мрак на многие, многие мили!

— В принципе… — ворчливо рассуждал Эдуард Второй, глазами шаря по приборам. — Мы знаем глубину, на которой завис Джимми, да и Долина Дымовых Труб не шибко велика, а на этой посудинке, — он похлопал по борту «Пионера», — можно хоть неделю не всплывать! В курсе, как она сокращенно зовется?

— ГОА! — авторитетно заявила Инна. — «Глубоководный обитаемый аппарат».

— Одну букву угадали! — хихикнул пилот. — АГС! «Атомная глубоководная станция». Так что… Всё, мы у края желоба!

Лучи прожекторов отразились от слоистого каменного склона, круто опадавшего вниз. Батискаф прошелся вдоль обрыва на север, и повернул на запад.

— Ну, мы-то можем хоть до следующей пятницы кальмарами любоваться, — пробурчал Эдуард Второй. — А у Кэмерона кислород на исходе… Да еще всплывать часа два! Вообще, — озлился он, — «Дипси Челленджер» проектировал конструктор-маньяк для маньяка-глубоководника! Всё по-минималке! Сидит там, скрючившись — ни ног не вытянуть, не разогнуться! Зато огромная осветительная панель — и камеры!

— Наш человек! — ухмыльнулся Левицкий.

— А там что-то есть… — неуверенно молвила Инна. — Вон, на кругленьком экранчике… С краешку!

— Да-а… — затянул пилот, вдохновляясь. — Есть сигнал! Похоже, кашалот заныривает… Тьфу, ты! Какие киты на такой глубине!

— Может, гигантский кальмар? — загорелся Эдуард Первый.

— Может, — серьезно обронил Эдуард Второй. — Мне попался однажды архитойтис… Вытягивался метров на двадцать, но вся длина… Вот у вас, девчонки, ноги от ушей, а у кальмара — щупальца!

— Абиссальный комплимент! — прыснула Инна, и заерзала: — Он, он это! Смотрите!

«Пионер» прибавил ходу. Сонары всё четче обрисовывали вытянутое по вертикали… тело? Или все-таки корпус? Тут вспыхнули светодиодные панели штатовского батискафа, хоть и пригашенные толщей воды, и пилот довольно крякнул.

— Нашли!

Сбавив ход, он торопливо заговорил, склоняя голову к усику микрофона:

— Суша, это «Пионер»! «Дипси Челленджер» обнаружен!

— Левицкий! — Наташа осерчала.

— Снимаю! — выпалил «режиссенто».

АГС плавно описал круг, словно дивясь американскому собрату-уродцу.

— Попробовать за верхний стабилизатор? — проговорил Эдуард Второй, соображая, и выдвинул из-под пульта маленькую панель.

Глухо лязгнув, разложился коленчатый манипулятор, раз в десять мощнее того, коим орудовал беспилотник. Медленно, словно неуверенно, металлическая клешня загребла… Прицелилась… И мягко ухватилась за верхний стабилизатор «Дипси Челленджера», торчавший как сучок на стволе.

Динамик на пульте засвистел, захрипел, и неожиданно ясно выдал:

— Howdy, folks! Are you Russians?

— Hi, James! They are the very ones! — ответил пилот, свободной левой рукой пробежавшись по клавишам пульта. — How are doing with air?

— It’s fine! That’s enough for two hours!

— OK, let’s start the climb!

Эдуард Второй решительно вдавил кнопку, обычно прикрытую колпачком, и через корпус передалось гулкое грохотанье — это чугунный балласт, отлитый в шары, сыпался из бункеров.

Однако сброшенного груза было явно недостаточно — «Пионер» всплывал, но очень медленно. Пилот развернул все четыре водомета соплами вниз, и дал полный ход. Привычный гул перегретого пара в реакторе поднялся октавой выше.

Минул час, но сверху не пробивался ни единый квант света.

— James, how are you?

— Normally… — был хриплый ответ.

— Что толку его вытаскивать? — озлился Эдуард Второй. — Задохнется же!

Выдвинув второй манипулятор, он осторожно постучал им по балластному бункеру «Дипси Челленджера».

— What was that? — задышливо спросил Кэмерон.

— The best method — Russian kuvalda! — бодро ответил пилот. — Sledgehammer!

Третий удар основательно сотряс творение конструктора-маньяка. Что-то тихо клацнуло, и электромагнит сдался — металлические пластинки балласта посыпались на дно.

— Ну, вот… — ворчливо прокомментировал Эдуард Второй. — Раз! — и минус полтонны!

«Русская кувалда» и наддув исправила — по бокам американского ГОА вздулись два серых баллона, резко придавая плавучести.

В кабине «Пионера» было темно, полный мрак разгоняли огни пульта, да отсветы снаружи, поэтому слабое сияние солнца, добравшееся с поверхности, заметили все. Сначала корпус «Дипси Челленджера» за окнами выделился из бархатистой тьмы смутной фиолетовой тенью, затем батискаф приобрел более определенные, хоть и размытые густо-синие формы.

— Thanks, buddies! — выдохнули динамики.

Там же, позже

Солнце закатывалось, подпаливая огненной краснотой маленькие тучки, редкие и рваные, как ветхая кисея. Океан лениво гнал легкие волны. Волны плескались и журчали, не доставая до башенки люка «Пионера».

Рядом, толкаясь в борт, покачивался «Дипси Челленджер» — в горизонтальном положении его удерживал третий распухший баллон — оранжевого цвета.

Сам Кэмерон, вымокший, но абсолютно счастливый, сидел на палубе советского батискафа, привалившись спиною к рубке.

— Christ, that felt good… — блаженно вытолкнул он.

Наташа, присевшая рядом, глянула на спасенного искоса. Весь последний месяц Иверневой не давала покоя одна мысль, что зудела и зудела в голове.

Ровно десять лет назад Миша рассказал ей об эпичной мелодраме «Титаник», которую снял вот этот самый человек, что жмурится на заходящее светило. В прокат картина вышла в марте, но это там, в Штатах. Пока фильм переозвучат на русский… В СССР его покажут, наверное, в мае… Да не в этом дело!

Кинокартина названа иначе — «Сердце Океана». Вот это и мучало Талию.

Миша никому, кроме нее, о «Сердце Океана» не рассказывал, тем более с привязкой к «Титанику» и цвету ее глаз. И она не раскрывала их интимную тайну… Выходит, что Миша раздавил ненароком ту самую бабочку?..

Исчерпав весь запас терпения, Наташа небрежно спросила, переходя на «инглиш»:

— Скажите, Джеймс, а почему ваш последний фильм так назван? «Сердце Океана»… Хм. В честь кулона из танзанита?

— О-о, — затянул «режиссенто», оживляясь, — это очень занятная история! И название придумал вовсе не я, а… одна женщина по имени Исида. Я далек от романтики, и хотел назвать картину просто… даже очень просто: «Титаник». А зимой передумал! Я к тому времени… еще до прошлого Рождества… здорово «подсел» на генеративную нейросеть «Исидис» — и пришел к выводу, что это вовсе не бездушный робот, а живое, разумное существо, обладающее не только интеллектом, но и интуицией, чувством юмора и даже сарказмом. Окончательно я в этом убедился, когда Исида нарисовала мне несколько рекламных постеров к «Титанику». Я до того был впечатлен ими, что сходу поменял название на «Сердце Океана». Согласитесь, так гораздо лучше!

— Соглашусь, — мило улыбнулась Талия.

Душа ее успокоилась, как океан вокруг. Миша не наступал на бабочек… Ну, а о том, что она — «мама» Исиды, умолчим…

— Лю-юди! — донесся голос Инны из недр батискафа. — «Богатырь» от нас в двадцати милях, «Мэрмейд Сапфир» чуть дальше. Скоро оба причапают!

— Левицкий! — воззвала Ивернева.

— Да иду я, иду! — ворчливо отозвался Эдуард Первый. — Посидеть уже не дают…

Малиновое солнце боязливо, калёным краешком, коснулось темнеющего горизонта, и словно растеклось по волнам, нагоняя багровый сумрак. Восстававшие из вод мачты «Богатыря» чернели внахлёст, штрихуя алый диск. Классика!

Наташа вздохнула. Вот и сказочке конец… Страшной сказке со счастливым концом.

Скоро, очень скоро подвалит судно снабжения, и ими снова завертят дела. А пока…

А пока «Богатырь» всё еще далеко, и не глушит величавую тишину вечного наката, где шуметь позволено лишь волнам.

Четверг, 22 апреля. День

«Гамма»

Тихий океан, атолл Рароиа

Вайткус не спал часов с пяти утра. Возраст…

Лежишь, дремлешь, мысли перебираешь…

Губы его дрогнули, складываясь в улыбку.

Маруата… В переводе — «Тень облаков»…

Смуглая и миниатюрная, «гидесса» перекидывала копну черных волос на маленькую, но высокую грудь… Босые ножки уминали белейшие коралловые россыпи… Такой она ему и запомнилась.

Перистые листья пальм то целомудренно смахивали тени на юркую попку, то бесстыдно выставляли ее сверкать на солнце…

А рядышком, в двух шагах, блистала нереально голубая лагуна, и реял в лазурной выси фрегат, притворяясь огромной ласточкой…

Смешливая и озорная, в любви Маруата оставалась дикаркой, не знающей приличий, и не умеющей притворяться. Стоило ему потянуться к ней, как девушка ослепительно улыбнулась — и сбросила легкое платьице.

«Ты такой большой… — жарко лопотала вахине, уже дважды извалянная в песке. — Такой добрый… Я хочу любить тебя еще и еще, долго-долго…»

Смущенное бормотание любовника Маруата слушала, смутно улыбаясь.

«Старый я совсем… — выталкивал Арсений, впервые стыдясь своих лет. — Восемьдесят семь скоро…»

Девушка весело рассмеялась, встряхивая иссиня-черной гривой, шаловливо потерлась о Вайткуса грудями, и медленно, томно потянулась к его уху.

«Ты не старый, а большой… — шептала она, перебирая пальцами седые волосы. — И очень хороший…»

Маруата радостно взвизгнула, опрокинутая на спину, заерзала, подставляясь — ножки врозь, и вся навстречу! Выдержало сердце, сдюжил организм… Арсений Ромуальдович вздохнул.

Марта…

Забавно, но лишь вечером, когда «Сапсан» отплыл из ПМТО, его удивило сходство имен — супруги и «гидессы». Марту он забыть не сможет, а Маруату не хочет забывать…

С кряхтеньем сев, Вайткус оглядел тесную каютку. Узкая койка, откидной столик под круглым иллюминатором, коврик перед дверью. Одеваешься, когда — постоянно задеваешь гулкую алюминиевую переборку…

Натянув флотские шорты, обувшись, Ромуальдыч вышел в коридор, наполненный гулом и свистящим рокотом. Теплая вода, плескавшаяся в умывальнике, не бодрила, но как будто разгладила лицо, а чистое «вафельное» полотенце стерло сонливость.

Вернувшись в каюту, Вайткус накинул рубашку и выглянул в иллюминатор. Времени… Он посмотрел на серебряный «Ролекс». Ага… Второй час, как Володька перетащил их в гамма-пространство.

А вокруг — острова Туамоту. Детская мечта! А уж Рароиа…

Арсений нахмурился, и присел на скрипнувшую койку.

Марта…

Жена отошла зимой. Усохла за осень, а к декабрю слегла, и всё нашептывала ему, где похоронить, да где отпеть. Так и померла, не договорив. Выдохнула — и не стало Марты, одно лишь тщедушное тельце едва морщило накрахмаленную простыню, словно насмехаясь над былою красотой.

Маруата…

Как этой девчонке удалось растормошить его, избыть вялую горечь! Трижды заниматься любовью за каких-то полдня! В его-то годы…

«Я не старый, — вспомнил Арсений с нежной улыбкой, — я большой!»

— Внимание! — разнеслось по громкой связи. — По местам посадочного расписания! Дрон — к запуску!

Вайткус резко подался к иллюминатору — в нескольких кабельтовых, прямо по курсу, гнулись кокосовые пальмы. Рароиа…

* * *

«Сапсан» перелетел рифы с подветренной стороны, и мягко осел на воду лагуны. По инерции заехал днищем на скрипучий песок.

Пьянзин первым соскочил на берег, вторым был Вайткус.

Пышные кроны пальм смыкались, даруя зеленистую тень, отсвечивая круглыми боками зреющих кокосов.

Пышный кустарник осыпан белоснежными цветами, в благорастворении воздухов парили птички с перьями того же невинного цвета, что и лепестки…

А посреди тропического парадиза перекашивалась убогая хижина, крытая пальмовыми листьями. Перед нею, выстроившись в ряд, стояли трое робинзонов — грязных, заросших оборванцев.

Их трясло от волненья, а полубезумные глаза таращились синими и карими кругляшами.

— Хэллоу! Нас послали за вами, — официально улыбнулся Пьянзин, переходя на английский. — Кто из вас Майкл Дорси?

Из строя вышагнул тощий и сутулый доходяга, похожий на попа-расстригу.

— Кто вы? — хрипло и невнятно выговорил он.

— Не беспокойтесь, — зарокотал Вайткус. — Мы из вашей родной «Альфы»!

Робинзоны мигом оживились, улыбчиво разевая беззубые рты.

— Я Дорси! — сознался расстрига.

— Я Николс, — проскрипел его товарищ с неподвижным лицом и потухшим взглядом.

— Ван Хорн, — неуклюже поклонился самый косматый.

Арсений Ромуальдович внимательно осмотрелся.

— А где четвертый? Карлайл, кажется?

Дорси развел руками.

— Рон… Ушел от нас. Давно уже… Разругался со всеми, подрался — и ушел…

Лестер Николс передернулся.

— Рон не ушел, — вытолкнул он с натугой, мрачно глядя в сторону. — Он уплыл!

— Куда? — удивился Пьянзин.

— Да я-то откуда знаю? — ответил Николс с ноткой агрессии. — Уплыл… На яхте. Я сам видел… — помолчав, будто прислушиваясь к себе, он неохотно добавил: — Ровно три года назад… Я каждый день черточку ставлю… ножом на доске. Во-он там, на берегу, где риф. Доска тяжелая, будто каменная, ее бог знает когда штормом забросило… Вырежу семь черточек — и перечеркиваю. Неделя прошла… Насчитаю пятьдесят две недели — год минул… А в тот день… — Лес замер, невидяще глядя в пространство, и снова обмяк. — В тот самый день я плот смастерил. Буря прошла, и целую связку огромных пластмассовых поплавков закинула. Наверное, с какого-нибудь японского траулера сеть сорвало… А я на связку этих поплавков — настил, и сам сверху! Лагуна тут мелкая, вода спокойная… С самого утра плыл. А Рон на том конце атолла прижился, где раньше деревня стояла. Миль двадцать отсюда. Там его лачуга, и кострище… Только самого Карлайла я уже не застал. Зато видел яхту! Большая, такая… Она как раз пролив миновала, и ложилась на новый курс. К северу.

— И далеко была яхта? — недоверчиво нахмурился Дорси.

— Да где-то… За сотню ярдов от меня, — Николс равнодушно пожал костлявым плечом. — Называлась… «Дезирада», вроде.

— И ты не задержал ее⁈ Не просигналил⁈

— А зачем? — выговорил Николс с убийственным спокойствием. — Мне и здесь плохо…

— Всё с вами ясно… — забурчал Пьянзин, и вытянул руку в приглашающем жесте: — Прошу на борт!

Суббота, 24 апреля. День

Москва, площадь Дзержинского

Елена фон Ливен не слишком тряслась над своим статусом. И, когда освободился отдельный кабинет на цокольном этаже, рядом с «внутрянкой», она сразу заняла его.

Невозможно думать в общем помещении! Как сосредоточиться, если трое коллег всячески наводят суету? А тут…

Окна, правда, подвальные, да и те прикрыты щитами, зато тихо, как в пещере гималайского отшельника.

Первым делом, товарищ полковник затащила в кабинет пластиковую доску — из тех, что частенько мелькают в детективных сериалах, вроде «87-го участка», снятого Говорухиным по сценарию Эда Макбейна… Или Эвана Хантера? Ну, неважно.

Порывшись в папке, Елена прицепила на доску две фотографии — Гальцева, агента МИ-6 под оперативным псевдонимом «Кесарь», и Аркадия Панкова. Сняв колпачок с маркера, провела между снимками жирную линию.

— Связь между вами, голубчики, точно имеется… — хищно ворковала княгиня. — Знать бы, какая…

«Кесарь», вроде бы, раскололся на допросе. Он много и подробно говорил о вещах второстепенных, а то и вовсе третьего плана. Вся его болтовня проверена, вот только сей объемный ворох фактов здорово напоминает ту самую кучу опада, в которой легко спрятать важные листики…

Гальцев, он же «крот», он же «Кесарь», охотно поведал историю о том, как ему удалось рекрутировать жадного и тщеславного Панкова, как подговорил его накатать кляузу на Гарина.

Ну, а если это лишь часть правды?

Насупившись, Елена вывела в сторонке букву «гамма», и провела от нее стрелочку к вензелю «альфы». Информация, полученная от Ромы Почкина, не давала расслабиться.

Физик-межпространственник прислал кучу распечаток с трехэтажными индексами, а в сухом остатке — тревожный факт.

Три года назад, в последние дни апреля, установка межпространственных полей на Луне зафиксировала явление класса «переход» между «Гаммой» (предположительно, из Калифорнии) и «Альфой» — в районе озера Тенис, что в Новосибирской области. Тамошние оперативники обещали перерыть окрестности лесного водоема, а ей уже сейчас, до зуда, до щекотки хотелось связать явление с Панковым! Ведь Аркаша именно тогда устроился на работу в Академгородке…

Что это? Она интуитивно нащупала связь — или подгоняет факты под версию?

В дверь вежливо постучали, и в кабинет заглянул дежурный лейтенант.

— Разрешите, товарищ полковник? Прибыли те американцы… Из «Гаммы».

— О! Отлично! — обрадовалась фон Ливен. — Давай их сюда!

— Есть!

Минуту спустя троих «робинзонов» — чистых, переодетых, бритых и стриженных — завели в кабинет. Американцы настороженно поглядывали вокруг, мялись и не знали куда им руки девать — то ли независимо сложить на груди, то ли покладисто завести за спину?

— Добрый день! — Елена непринужденно уселась на край своего стола, и вытянула руку к дивану. — Присаживайтесь!

Троица осторожно устроилась на кожаных подушках.

— У вас отличное произношение, — опасливо подал голос Дорси.

— Не удивительно, — бегло улыбнулась княгиня. — Я родилась в Штатах. Но не обо мне речь. Прежде всего, хочу успокоить — вы свободные люди, никто вас не загонит в ГУЛАГ и не отдаст на расправу СМЕРШу. Просто некоторое время вы побудете под наблюдением, в том числе и врачей. Сами понимаете, если взять вас, и отправить в Америку, мигом возникнут проблемы. Куда делся «Атлантис»? Где вы сами пропадали десять лет? Ну, и так далее… Одно могу обещать твердо: мы незаметно разузнаем всё о ваших семьях, и передадим вам фотографии или видеозаписи. Возможно даже, что в близком будущем нам удастся организовать встречу с вашими родными. Но тут всё зависит не только от нас… Сами подумайте, каково будет вдовам узнать, что мужья живы и здоровы?

Дорси и Ван Хорн истово закивали, а Николс лишь бросил на Елену тусклый взгляд, и опустил глаза, пробормотав:

— Небось, недолго плакали… Давно все замужем опять…

— Могу просветить, — усмехнулась фон Ливен. — Не знаю, с кем жила Кэтрин Дорси, но сейчас она одна. Лайза ван Хорн лет пять назад вышла замуж, оставив в новом браке прежнюю фамилию. Развелась через пару лет. Энни Николс, насколько нам известно, не заводила ни мужей, ни любовников.

Лестер сгорбился, и спрятал лицо в ладонях.

— Простите… — глухо выговорил он.

— Пустяки, Лес, — смягчилась Елена, слезая со стола. — Вы все изрядно натерпелись, и большое вам спасибо, что не сдали здешние секреты тамошним ловкачам…

— Да ладно… — смутился Дорси, вставая.

— Нет, Майк, — серьезно сказала княгиня. — У вас же был выбор, но вы решили удалиться в изгнание ради безопасности своего родного мира.

— Ну уж… — вытолкнул Николс. Взглядом скользнув по доске, он воскликнул: — О, и Рон у вас?

Фон Ливен промолчала, лишь бы скрыть свое изумление.

— Да это его штарая фотография, — зашамкал Джон. — Видишь, в белом халате…

— Да где старая⁈ — вознегодовал Лестер. — Вот! — он щелкнул по снимку Панкова. — Видишь? Бровь рассечена! Это я ему заехал, лет пять назад! Помнишь, как мы сцепились на Рождество?

— Да, дейштвительно… — закряхтел Ван Хорн, и криво усмехнулся: — Но вштречатьша ш этим выродком… Ни жа што. Иначе я ему вторую бровку рашшеку!

Елена гостеприимно отворила дверь, еле сдерживая нетерпение.

— До свидания, джентльмены! На будущей неделе вас отвезут к дантистам… И не беспокойтесь, у нас медицина бесплатная!

Выпроводив «робинзонов», княгиня бросилась к телефону, и быстренько наклацала номер.

— Алло? Борюсик? Есть оч-чень интересные новости!

Глава 14

Воскресенье, 25 апреля. Позднее утро

Московская область, Малаховка

Гирин с прошлого года подыскивал себе машину «по размеру» — чтобы и ему не тесниться, и Насте с Максом было, где сесть, да еще для палатки места хватило, для раскладных столиков-стуликов и прочего барахла, без которого выезд на природу лучше даже не затевать.

Мечталось о «новой» пятидверной «Ниве» — и внутри просторно, хоть в шляпе садись, и триста «лошадей» скачут в восьми цилиндрах… Однако в автомагазинах лишь руками разводили — дефицит, однако! А без очереди можно было только «Вольво-комби» купить, «Москвич-440», «Шкоду-Октавиа» или «Волгу» ГАЗ-27.

Иван выбрал «Волгу», молочно-белый «универсал» с еле заметным, но приятным кремовым оттенком.

И вот настал великий день — первый день отпуска! «Свердловск» почивал на рейде Севастополя под домовитым приглядом старпома, а Гирины уселись в новенькое авто, и сказали: «Поехали!»

В Москву! В Москву! В Москву!

Хотя в столицу так и не попали — мужественный капраз, которому оказывали почтение вожди воинственных туарегов, побоялся большого движения на московских улицах. Со штурвалом он бы справился, а вот с баранкой…

А ведь, еще подъезжая, капитан 1-го ранга вырядился в черный мундир со всеми онерами и причиндалами — хотел покончить с кое-какими формальностями в Минобороны. Но малодушно отложил визит на завтра. «Маньяна…»

И «Волга», прошуршав по МКАД, свернула к Малаховке.

* * *

Гирин, не отрываясь от руля, покосился на жену. Настя, стоило ей завидеть дом брата, напряглась немного, но не отвернулась, не отвела глаза, как бывало раньше, а храбро посмотрела на то самое место, где когда-то убили ее отца.

Она как-то признавалась, что была «папиной дочкой», да и сама очень любила папу. И потеря давила на нее до сих пор — боль истончилась, но не пропала вовсе, держа за душу черной нитью.

Настя изредка вспоминала об отце, грустила немного, но все же обычная жизнь заполняла ее дни, отвлекая от горестных дум. Только в прошлом году она сильно расстроилась, как раз из-за того, что забыла о папином дне рождения…

Женщина перехватила взгляд «водилы» и мягко улыбнулась:

— Всё нормально.

— Ого! — воскликнул Максим, подскакивая на заднем сиденье. — Пап, смотри, машин сколько!

Действительно, на обширном дворе Мишиной «дачи» поместились четыре или пять легковушек, не считая зеленого Ритиного «москвичонка», выглядывавшего из раскрытых ворот гаража.

— Понаехали! — фыркнул Иван, и притормозил у красивой кованой ограды. — Чинно-благородно…

— Это Миша выставил, — похвасталась Настя, — а старый забор спалил в бане!

Капраз кивнул, глуша мотор.

«Видать, та дощатая ограда и ему память бередила», — подумал он.

— О-о! Крымчане пожаловали! — разнесся веселый голос Риты, вышедшей на крыльцо. — Привет, Настёна!

— Привет! — завопила Настя, срываясь с места.

Давние подруги, ставшие родственницами по велению благосклонной судьбы, обнялись с разбегу и закружились, смеясь и щебеча.

Иван, как и ранее, ощутил легкую оторопь при встрече с Маргаритой. Эта женщина редкой и дерзкой красоты не только будила в нем древние инстинкты, но и вызывала упоительный восторг, сродный смятённости.

Если долго смотреть на Риту, то в какой-то момент приходило пугающее понимание — ты ступаешь по краю бездны. Притягательной и влекущей бездны! Жадно разглядываешь прелестное Ритино лицо, гибкую женственную фигуру, словно отыскивая изъян, а убеждаешься в совершенстве — и голову кружит эмоциональный штопор…

Даром, что ли, кубрики и каюты на «Свердловске» увешаны постерами с великолепной Литой Сегаль!

На крыльцо шагнула Наташа Ивернева, одетая в обтягивающую тонкую блузку с открытыми плечами и застиранные джинсы — женщина в полном расцвете красы, с вызывающим сознанием особенной силы своего тела. Выпуклый гладкий лоб, тонкие косые брови и безбрежно синие, лукавые глаза гармонировали со смешливым очерком полного крупного рта.

Красавица спускалась к Гирину по ступеням, дразняще покачивая бедрами. Былые раздумья моряка всколыхнулись, но не погрузились в тайные глубины вожделения, а сменили русло ассоциаций — капразу пришла на ум любимая книга, недавно выпущенная без купюр, но с прежними шикарными иллюстрациями Шалито и Бойко. «Час Быка».

Вот какой фильм стоило бы поставить!

Только не упрощать, не сводить к убогому «экшену» со звездолетами и потасовками, а передать всю глубину мысли и высоту духа, ефремовские мудрость и печаль!

Гирин даже остановился у решетчатых ворот, завороженный не свойственной ему идеей.

«А почему бы и нет? Снять эпичную кинокартину часа на четыре, вроде „Видео Иисуса“… Только не для проката! Да-да-да! — вдохновился он. — Снять — и показать… Школьникам! Старшеклассникам, студентам… Пусть смотрят — и думают. А что? Разве плохо? Ведь вот она — Рита! Воплощенная Фай Родис! Или Инна… — Иван засмотрелся на Инну, дразнившую рдеющего Макса. — Вылитая Чеди Даан! А Наташа тогда… Олла Дез? Не-не-не! Эвиза Танет!»

— О чем задумался, детина? — улыбнулась Талия, милостиво подставляя щечку.

— О будущем советского кино, — отзеркалил ее улыбку капраз, и храбро чмокнул, чуя холодок услады. — У вас сегодня день приемов?

— Вроде того! — рассмеялась Ивернева. — Сначала Васёнок нагрянул с Мариной-Сильвой… Слышишь? Это Наталишка деда ищет… — на красивое лицо пала тень. — Миша уехал с самого утра, пытается остановить опасный эксперимент… — пересилив себя, Наташа нацепила голливудскую улыбку. — Ага… А потом Лидия Васильевна пожаловала с Филиппом Георгиевичем… Вопли — это Лея, а Наталишка сегодня в сильном расстройстве, даже свою акустику не включает…

Гирин прислушался.

— И Ромуальдыч здесь? — приятно удивился он. — Или это не его голос?

— Его, его! — темная синева Наташиных глаз просветлела. — И Ромуальдыч не один! — оглянувшись, Талия громко зашептала: — С невестой!

— Вот это я понимаю! — У Ивана скачком поднялось настроение. — А то, как схоронил Марту, так и увял. Настя всё беспокоилась, в Ялту к нему наезжала…

— Вань! — тихонько засмеялась Ивернева. — Если ты решил, что избранница Арсения Ромуальдыча — пожилая и грузная матрона, вроде фрекен Бок, то ты ошибаешься! Это девчонка, откуда-то из Полинезии! Хорошенькая, такая, смугляночка! Ей двадцать восемь… Будет!

— Правильно! — впечатленно рубанул Гирин. — Вот это правильно!

Наташа сделала большие глаза, но капраз не уловил сигнал, пока за спиной не послышался знакомый басок:

— Етта… Привет, Иван, — Вайткус крепко пожал руку командиру корабля, и сокрушенно завздыхал: — Сам не знаю, правильно или неправильно… К-хм! Просто… Тоска такая — и вдруг Маруата! Помнишь наш поход на «Бризе»?

— Еще бы! — с чувством вытолкнул капраз.

— Ну, вот… Похожий рейс был. К-хм… Возвращаемся обратно, заходим на заправку в Табитеуэа, а Маруата уже ждет! Я бы, может, и промолчал, так ведь она ничего не просит, не берет — ни денег, ни подарков! Ну и… «Хочешь, говорю, будем вместе?» Она в слезы… Висит у меня на шее, целует, плачет — и смеется… А мне… Не знаю. С ней хорошо, конечно, но… Сколько мне, там, осталось? Ведь Маруата мне во внучки годится!

— Ромуальдыч, — серьезно сказал Гирин, — она годится тебе в жены! А сколько вам осталось — неважно.

— О! — подняла палец Наташа. — Вам! А то — мне, мне…

Заслышав знакомое урчание мотора, Иван обернулся. По улочке скользнула черная «Волга», изрядно запыленная, отчего ее радикальный цвет больше напоминал «гризайль». С места водителя выбрался мрачный Гарин, но дверцей хлопать, вымещая досаду на машине, не стал — замок аккуратно клацнул.

Завидев «понаехавших», Михаил смягчился.

— Мишенька! — радостно взвизгнула Настя, бросаясь к брату.

Хохоча, Гарин закружил сестренку, по-девчоночьи болтавшую ногами. Тут и Лидия Васильевна выбежала, и Марина-Сильва, а затем Миша подхватил на руки счастливо смеющуюся Наталишку — девочка облапила любимого деда, прижалась, и хорошенькая мордулька выразила полное довольство жизнью.

Не отпуская внучку, Гарин приблизился к Ивану, и крепко пожал ему руку.

— Ромуальдыч, твоя Маруата сияет на тебе, как на мне — Наталишка! — натужно пошутил он.

— Етта… — хмыкнул Вайткус, зарумянившись. — Дед Мороз со Снегурочкой…

— Ну, это еще разобраться надо, была ли Снегурка внучкой! Увел, небось, старый хрыч красну девицу!

Ромуальдыч довольно ухмыльнулся, и посерьезнел, заметив, что в глазах Мишиных — ни кванта веселья.

— Етто из-за Панкова? — позондировал он почву.

— Ну да! — Гарин кисло поморщился. — Я звонил ему, писал на электронку… Бесполезно! — вспомнив, что Иван не в курсе, он объяснил в двух словах: — Панков — это ВРИО директора моего института, и ему приспичило транспозитировать… э-э… переместить зонд в дзета-пространство! Я подсмотрел его план… Сегодня, уже сегодня, он собрался запустить в «Дзету» обычный наш, стандартный образец — отливку из бронзы. Просто, чтобы протестировать системы. А назавтра в графике — транспозитация зонда! А в дзета-пространстве иные константы! И там вообще нет аналога Земли, а Солнце — «черный карлик», излучающий в инфракрасном диапазоне! Ну, куда там зонд запускать? В космическую пустоту? Я этому придурку уже не говорю — ору по радику: «Тебе же из-за разгерметизации всю установку искорежит! Заработаете эмфизему легких! Баротравматическую! Разрыв барабанных перепонок и газовую эмболию! Сдохнете же, идиоты!» Да и черт бы с ними, так ведь… — Наталишка ласково ухватила деда за щеки, и притянула, чтобы страстно поцеловать. И снова уложила голову на широкое мужское плечо. Миша погладил девочку по спинке, и вздохнул. — Больше всего я боюсь воздействия иных физических законов. Черт его знает, как оно произойдет… Может, и не будет ничего… Или оба мира возьмет, да и замкнет? И станут «Альфа» с «Бетой» бесструктурными, а потом — тыдыщ! –аннигилируют! Ничего, так, перспективка?

— Как говорит мой старпом, — свел брови капраз, — «бесперспективняк»…

— Мигел! — нежным голосочком воззвала Наталишка. — У тебя радик звонит!

— И правда…

Михаил передал внучку подскочившей Насте, и вытащил свой изрядно потертый «ВЭФ».

— Да-а?

Радиофон был включен на громкую связь, и до Гирина донесся приятный женский голос:

— Привет, Миша! Нам удалось! Пока все были в актовом зале — Аркашка речь толкал на торжественном собрании — Векшин пристроил видеокамеру! Прямо напротив дзета-ретранслятора! Я скинула тебе ссылку — подключайся и смотри… Как ты говорил? Он-лайн!

— Мариночка! — восторженно взвыл Гарин. — Прелесть моя! Вот, что бы я без тебя делал!

В радиофоне заплескал ответный смех, а Михаил уже несся к дому. Иван припустил следом — не каждый день от гибели спасают Вселенную…

Гарина он обнаружил в кабинете, торопливо клацавшим по клавиатуре и возившим «мышкой».

— Гляди! — напряженным голосом сказал Миша, явно догадываясь о присутствии капитана 1-го ранга.

На экране монитора высветилось обширное помещение лаборатории, до того забитое оборудованием, что стало тесным.

— Вот эта бандура… Видишь? С отражателями, вязками кабелей… Это и есть дзета-ретранслятор, — комментировал Гарин, шаря глазами по дисплею. — Мы-то его сделали покомпактней… Ну, там, в ГДР. А квадратный люк… Вон, посередине, который, с отдельным импульсатором на крышке! За ним — камера транспозитации… — он добавил громкости, но микрофон донес лишь усиленное шуршание вентиляции, да вибрирующий гул энергонакопителей. — Не пришли еще…

Вслушавшись, Иван разобрал звук торопливых шагов.

— Идут, кажется… — молвил он неуверенно.

— Ага…

В лабораторию стремительно ворвался некто растрепанный, бородатый и усатый, в не застегнутом белом халате. Вся его растительность давно требовала ухода, но не до того — нервная поступь выдавала хрестоматийного ученого-безумца, рассеянного чудака, чей извращенный ум готов был устроить людям глобальную пакость.

— Это Панков! — сказал Михаил, почему-то шепотом.

Гирин кивнул, чувствуя себя, как в засаде.

— Что значит — нет⁈ — вскричал Панков с экрана, не пряча раздражения. — Куда они делись? Три образца лежали, я помню — по пять, по восемь, по двенадцать кило! Кому нужна бронза?

— Ну, здрасте! — насмешливо фыркнул ассистент, вкатившийся следом, лысый, румяный и толстый. — Кому нужна, главное! Да в любой гаражный кооператив зайди, мужики за бронзу полцарства отдадут! Из нее же втулки для «Жигулей» вытачивают… Я даже знаю, кто бруски слямзил! Кузьмич, шофер институтский! Видать, когда со всеми вместе уволился, скоммуниздил по старой памяти…

— О-о-о! — зарычал Аркадий, стискивая кулаки. Резко развернувшись к толстяку, он ткнул ему в грудь мосластый палец. — Немедленно! Сейчас же! Найди мне хоть что-нибудь металлическое взамен стандартных образцов! Чем плотнее, тем лучше!

Ассистент будто и не заметил грубости. Задумчиво потеребив аккуратную «шкиперскую» бородку, он размышлял вслух:

— Гирю из спортзала?.. Да ну, такую железяку, через весь институт… О! В гараже, тут рядом, сдохший аккумулятор валяется, от «Жигулей»! Пойдет?

— Свинец? — оживился Панков. — Оч-чень хорошо! Тащи!

— Только не это! — выдохнул Гарин, и застонал: — Ну я же говорил, писал этому идиоту! Свинец в «Дзете», как у нас флеровий — период полураспада меньше двух секунд. И это у самого стабильного изотопа!

— Рванет? — тяжело обронил Иван, переводя физические премудрости на понятный язык армейщины.

— Как «грязная бомба» мощностью… где-то в дюжину фугасок! — вскочив, Миша выцепил радиофон и наклацал номер. Обождал несколько секунд, кусая губы. — Ч-черт! Не отвечает!

— Марине звонил?

— Ну! И там же еще жених Лизкин… Ч-черт! — сорвавшись с места, Гарин бросился вон.

Капраз догнал его во дворе.

— Ты в институт? — крикнул он, ссыпаясь со ступенек.

— Да!

— Я с тобой! — Иван на бегу успокоительно улыбнулся Насте.

— Это опасно!

Зря Миша выпалил про угрозу… Он сразу же язык прикусил, да поздно — Васёнок брови нахмурил, подтянулся… А Ромуальдыч, обнимавший льнувшую к нему знойную креолку, ласково пожал девичьи плечи — и зашагал к Гарину, переминавшемуся с несчастным видом опоздавшего навсегда.

— Это, правда, очень опасно… — пробормотал хозяин дома вполголоса, чтобы женщины не услышали.

— Етта… — заворчал Вайткус. — Прорвемся!

Виновато вздохнув, Миша скользнул за руль, Иван притулился рядом, на переднем сиденье, а Ромуальдыч с Васёнком устроились на заднем.

Под капотом гаринской «Волги» прятался мощный мотор от «Чайки» — он хищно взревел, и понес машину, разгоняя с дрифтом…

* * *

…«Три грации» молча стояли у ворот. Настя жалась между Инной и Ритой; Марина-Сильва, с Наталишкой на руках, плечом касалась Талии, положившей ладони на плечи Лее. Семеня, приблизились Лидия Васильевна и Маруата — обеих, похоже, связала неведомая «химия».

Женщины молчали, и мрачный Старос, спустившись с крыльца, заявил с вызовом:

— Я за ними!

— Не пущу! — грозно сказала «баба Лида», и «деда Филя» сник.

— Вс-со бу-удет хо-ро-со… — промолвила Маруата, робко погладив Филиппа Георгиевича по рукаву.

— … И даже лучше! — строго вытолкнула Лея.

Тот же день, чуть раньше

Щелково-40, проспект Козырева

«Росита» металась по кабинету, как пантера в клетке. Векшин, сумрачно следя за нею, пробурчал:

— Успокойся, Марин! Я тебя прекрасно понимаю. Сам, бывало, хотел настучать начальнику по организму! Но арестовать Панкова…

Ершова резко остановилась, нервно барабаня пальцами по столешнице.

— Это единственный способ, Гена! — вырвалось у нее. — Не прекратить эксперимент, так хотя бы остановить!

— Да понимаю я! — поморщился опер. — Но Аркашка — твое непосредственное руководство! Да я… Хоть сейчас — решать и вязать! Но на каких основаниях?

Телефон на столе звякнул, словно включаясь в разговор, и деловито затрезвонил. Марина живо подхватила трубку.

— Алло?

— Здравствуй, Мариночка! Это такая фон Ливен тебя беспокоит…

— Здравствуйте, ваше сиятельство! — через силу улыбнулась Ершова.

— Слушай меня внимательно, Мариночка, — в голосе княгини лязгнул металл. — По всей видимости, ваш Панков не тот, за кого себя выдает! Подробности — не по телефону. Этого Аркадия Ильича нужно арестовать! Сегодня вечером или завтра утром… Официальные бумаги готовятся.

— Сегодня! Сейчас! — выдохнула «Росита», и затараторила: — Панков затеял очень опасный эксперимент! Миша Гарин звонил мне, он пробовал достучаться до верхов, но Машеров в больнице, а Романов… Миша ругался, говорил, что до Сталина легче было дозвониться!

— Тогда действуйте, Марина! — жестко сказала фон Ливен. — Разрешаю применить табельное!

— Есть! — бросив трубку, Марина резко обернулась к Геннадию. — Слышал?

— Задержим на законных основаниях! — ухмыльнулся Векшин.

— Пошли!

Спустившись на первый этаж, начохр и ее зам энергично зашагали по плохо освещенному коридору. Время истекало, атмосфера накалялась, волнение пульсировало с частотой сердечного биенья…

Ближе к лаборатории Марина ощутила угрозу почти физически, стоило ей глянуть на крутоплечие фигуры, что мялись у стальных дверей, засвеченные солнцем из единственного окна. Их было четверо — дембелей ВДВ, принятых на ставки «младших научных сотрудников».

— Стопэ! — развязно ухмыльнулся самый огромный «м. н.с.», широкий, как шкаф. — Посторонним вход воспрещен!

Тут тяжелая дверь влажно клацнула, и повернулась на пудовых петлях. Высокий комингс переступил Панков.

— О, Марина Теодоровна пожаловали! — масляно улыбнулся он. — Что ж вы такая недоверчивая? М-м? Следите за мной, подслушиваете, подглядываете… Нехорошо!

— Вы задержаны, гражданин Панков, — холодно молвила Ершова. — Пройдемте. Но сначала прекратите подготовку к эксперименту. Немедленно!

В глазах ВРИО директора мелькнул опасный блеск, и он покачал головой.

— Э, нет, девочки и мальчики… — в его голосе пробились дребезжащие нотки. — Сначала я завершу то, что начал, к чему шел! А уж где-где, но в Кремле быстро оценят то, что я преподнесу на блюдечке с голубой каемочкой — простой и легкий доступ в миры Сопределья! Хоть в «Бету», хоть в «Дзету»!

— Идиот! — яростно вырвалось у Марины. — Да ты «Альфе» конец света устроишь!

Саданув локтем ближнего «научного сотрудника», она будто подала сигнал Векшину — тот выхватил табельный ПМ. Но применить оружие не удалось — десантников готовили на «хорошо» и «отлично». Начохра с опером скрутили.

— С-сволочи! — стонуще вырвалось у Марины.

Панков с любопытством заглянул в ее глаза, пылавшие черным огнем ярости.

— Оставьте вы в покое всю эту апокалиптическую дребедень! — презрительно выговорил он, зло дергая губами. — Гарин, небось, наплел? Я лучше разбираюсь в физике дискретного пространства, чем этот выскочка-прелюбодей! И знаю о «Дзете» всё, что нужно знать! Ясно? — повернувшись к дембелям, он усмехнулся: — Парни, благодарю за службу! Этих отведите и заприте… Да хоть в ее же кабинете. Только обыщите всё, чтоб ни оружия, ни телефонов! И свяжите этих… пионеров-героев!

— Есть! — рявкнули «мэ-нэ-эсы», и поволокли начохра с опером.

На первых шагах Марина по-детски упиралась, пока усилием воли не велела себе успокоить нервы — чего позориться зря?

А по коридору гулко разнесся голос Панкова, подрагивавший от сдерживаемого торжества:

— И помните, това-арищ Ершова! Победителя не судят!

— Победа будет за нами! — выдавила «Росита», но ВРИО директора ее не услышал.

* * *

Десантура втолкнула «пленных» в кабинет, и надежно связала им руки и ноги, усадив на коврик у стенки.

— Сидеть и не рыпаться! — прогудел шкафообразный старшак, небрежно роясь в открытом сейфе. — Шмонаем!

— Есть! — браво откликнулся молоденький лобастый крепыш.

Марина следила за ним, губы сжимая в нитку. Двое «мэ-нэ-эсов» швыряли на пол документацию, вываливали все из ящиков стола — короче, гадили. А вот крепыш именно обыскивал…

«Росита» напряглась: молодой обнаружил-таки запасной радиофон! И… жестом фокусника сунул его между папок.

— Чисто! — бойко доложил он.

— Уходим! — скомандовал старшой, первым покидая кабинет.

— Есть!

Перешагивая вытянутые ноги Векшина, крепыш «нечаянно» уронил канцелярский ножик, и опер словил его, зажимая между коленей. Лязгнула металлическая дверь, со скрежетом провернулся ключ, затихли удаляющиеся шаги.

Геннадий заерзал по ковру, пока руками, связанными за спиной, не ухватился за нож, не защелкал им, вытягивая острое лезвие.

— Марина!

Женщина, отталкиваясь ногами и елозя попой, придвинулась, на ощупь подставляя давящие веревки.

— Осторожно… Порежу…

— Режь!

Путы не сразу, но поддались. Марина, освободив руки, мигом завладела орудием труда, полоснув по узлу на ногах. Пять ударов сердца — и Векшин уже растирал запястья. А начохр сразу кинулась к радику. Нет, ей не показалось — крепыш сознательно оставил им связь!

— Не всё прогнило в здешнем королевстве! — ухмыльнулся опер.

Бегло улыбнувшись, «Росита» набрала Мишин номер.

— Алло! Алло! Миша? Это я! Панков нас…

Геннадий пригнул голову, чтобы слышать получше.

— Маринка! — в голосе Гарина узнавалось громадное облегчение, но и напряг позванивал. — Бегите! Сможете?

— Да! — выдохнул Векшин.

— Хватайте, угоняйте машину — и дуйте оттуда! Вы в самом эпицентре! Я скоро!

— Дуем! — вытолкнула Марина без тени улыбки.

Сунув «Теслу» в карман, она бросилась к окну.

— Третий… этаж! — запыхтела она, отворяя раму.

— Ну-ка… — опер подвинул начохра, и перевесился за окно. — Пустяки! — сипло доложил он. — Тут до пожарной лестницы один шажок… Зря я, что ли, паркуром интересовался?

Запрыгнув на подоконник, Векшин ступил на карниз шириной в полкирпича, оттолкнулся… Крик угас на Марининых губах — опер, кряхтя и постанывая от натуги, цеплялся за облупленные перекладины.

— Руку! — сдавленно обронил он. Укрепившись ногами на гудящей лестнице, держась за нее одной рукой, другую он протягивал «Росите».

Задохнувшись холодом высоты, женщина вылезла в окно — и шагнула, отчаянно цепляясь за крепкую мужскую длань. Слабость и нервическая дрожь запоздали, охватив Марину уже на земле.

— Ходу! — вырвалось у Векшина. — Там мой «уазик»!

Перебежать до угла, свернуть… Замурзанный, болотного цвета «козлик» скромно жался в сторонке от сверкавших лаком «Волг», «Вартбургов» и «Лад».

Мотор завелся с полоборота — и начохр с опером покинули обреченный НИИВ.

Там же, позже

Пост охраны на въезде в Щелково-40 я миновал, почти не снижая скорости. Сначала хотел дать газу — и снести шлагбаум, но передумал, ведь рядом сидел капитан 1-го ранга в парадном мундире.

И я со всей дури засигналил. Очумелая охрана забегала, мигом подняла полосатый брус, да еще и во фрунт тянулась, козыряя блеску погон…

— Етта… — хохотнул Вайткус. — Здорово ты их построил!

— Ивану спасибо, — улыбнулся я мельком, выезжая по асфальтированной дуге к проспекту Козырева.

— А-а! — смущенно поморщился капраз. — Хотел главкому представиться при полном параде, он это любит, да забоялся! Такое движение в Москве… А я права только на прошлой неделе получил! Опыта — йок!

— Но пригодилось же! — обронил я, поглядывая на дорогу.

По сравнению со столицей, в «сороковнике» царила размеренная провинциальная неспешность. Проспект почти пустовал, лишь вдалеке, у кинотеатра «Тахион», желтел коробчатый автобус, то ли «ЛиАЗ», то ли «Икарус».

— Етта… — заворчал Ромуальдыч. — Миш, а куда мы так несемся? Ежели шарахнет…

Я мотнул головой.

— Если шарахнет в «Дзете», то по нам ударит как бы джет — радиоактивный поток и вспышка… Ну, что-то вроде направленного ядерного взрыва! От института, думаю, вообще ничего не останется… Так только, круг остеклованного шлака, метров сто в поперечнике, вот и вся зона полного поражения…

— Едут! — неожиданно воскликнул Васёнок. — Это они!

Теперь и я заметил зеленый «уазик» — машинка неслась нам навстречу, обогнав давешний автобус, как стоячий.

Я замигал фарами, сбавляя скорость, и съехал на обочину.

«Точно они!»

Хрустя гравием и пыля, рядом притормозил «УАЗ». Пока улыбчивый Векшин вылезал из-за руля, Марина выскочила и бросилась ко мне — я схватил женщину в охапку.

— Миша… Мишенька… — лепетала она, и наконец-то дала волю слезам.

А я прижимал «Роситу» к себе, да перебирал картинки из прошлого. Нас так много связывало, но так и не связало до конца, как меня и Риту. А ведь если бы тогда, в Одессе, Маринка думала не о том, что я на семь лет младше ее… Да что об этом говорить!

Жизнь сложилась так, как она сложилась. Не во всем отвечая былым мечтаниям, но я доволен.

«Житие мое…»

Мысль еще порхала между нейронами, когда ноги уловили содрогание земли. Я замер.

Отсюда, с небольшого пригорка, я видел высотки впереди, парк, частный сектор вразброс — симпатичные коттеджи по Колмогорова, по Канторовича, по Александрова…

А в крайней точке, куда сходились два ряда многоэтажной застройки, куда утягивалась широкая лента проспекта, глыбился НИИ Времени. И было жутко видеть, как институтские корпуса распухали ярко-фиолетовым огнем, бледным отблеском адского пламени распада.

— Глаза! — каркнул я, прижимая к себе Маринкину голову, и лбом упираясь в ее плечо.

Наверное, бетон, стекло и сталь Института Времени на мгновенье заслонили безудержную реакцию деления, уберегая сетчатку. Я изготовился упасть под близкий раскидистый дуб, роняя с собой Маринку, но ударная волна не накатила.

«Дзета» уготовила нам катаклизм пострашнее. Мурашки забегали у меня по спине, стоило увидеть, как уцелевшие или рушившиеся корпуса НИИВ складываются вовнутрь, нещадно пыля, но и пыль, и стены — всё валилось в прорву!

Непередаваемо низкий рев, пугающий хтонический зык сотрясал землю, а в воздухе уже закручивался черный клубящийся вихрь — ёкающий организм всей кожей ощутил мощнейшую тягу.

«Вот они, иные физические константы!» — задыхаясь от ужаса, подумал я.

Панкову удалось «проколоть» аж четыре межпространственных барьера — и всё сразу вышло из-под контроля! Свинцовый аккумулятор за долю миллисекунды превратился в сияющее облако радиоактивной плазмы. А по ту сторону — межзвездный вакуум! Земной воздух мгновенно втянуло в «прокол» — там он ионизировался, и мощный поток ионов «сцементировал» электромагнитное поле, как стинт в кровеносном сосуде! «Прокол» в «Дзету» должен был моментально схлопнуться, а он только ширится…

— Уходим! — закричал я. — Не то засосет! Маринка!

— Я с тобой! — сгибаясь под тугим ветром, «Росита» шагнула к «Волге».

Гирин молча кивнул, и помог женщине сесть на переднее сиденье.

— Я в «уазик»! — мотнул он головой, и до меня лишь сейчас стало доходить, что Иван без фуражки. Унесло.

Ветер свистел, набирая силу. Вдоль проспекта струилась пыль, мусор, листья… Кувыркаясь и хлопая, пролетела большая картонная коробка.

— Газу!

Еле отворив дверцу под шквалистым напором, я плюхнулся за руль. Марина улыбнулась, смущенно и вымученно.

— Всё будет хорошо! — упрямо вытолкнул я.

«Волга» тронулась, и покатила прочь. Впереди пылила дорога. Деревья в парке, еще толком не зазеленев, гнулись и трещали — прелые листья, словно ожив, выметались роями причудливых насекомых; падали сухие ломкие ветки. А в зеркальце заднего вида лучше не смотреть…

Института Времени больше не существовало — «провал в инферно» выел даже фундамент. Судя по темному «хоботу» воронки, что бешено вращался, пожирая здания вокруг НИИВ, диаметр провала измерялся десятками метров!

Грузные бетонные блоки сыпались, как детские кубики. В воздухе реяли мусорные баки; чудовищная сила волочила по асфальту киоски и автомобили, поднимая их в воздух и мгновенно утягивая в черную пасть «Дзеты». Вот «газон» с желтой молочной цистерной стал на передок, опрокинулся, его снова подняло — и зашвырнуло в исполинский смерч.

Высотки шатались, будто их трясло под девять баллов, сверкающим градом сыпались стекла окон, рамы, двери… Вот и стены не выдержали — дом в восемнадцать этажей тяжко обвалился.

С коттеджей срывало крыши, разбирало по бревнышку, по кирпичику… Вот, крутясь нелепым веником, в прорву канула вырванная с корнем береза…

«Волга» пошла юзом, и я вцепился в руль.

— Нас тащит! — закричала Марина.

— Миша! — гаркнул Вайткус. — С дороги! Шины скользят!

Я резко свернул на обочину. По гравию нас проволокло, но тут колеса вцепились в рыхлый бугристый грунт, и «Волга» медленно, сопротивляясь ураганному потоку воздуха, съехала в лесопарк.

Страшно было глянуть в зеркальце — вдруг «уазик» катится по асфальту, переворачиваясь и раздирая тент⁈ Но нет — брезентовый верх с «козлика» действительно сорвало, но внедорожник упрямо полз против ветра, швыряясь комьями земли.

Деревья гнулись и трещали, поддаваясь, но стволики тонкие… Молодая поросль нам не страшна, а вот великанские сосны, согнутые в дугу, лучше объезжать… Но не ставить машину против ветра! Опрокинет…

Я глянул в зеркальце — воздух со страшной силой втягивался в «прокол». Жадный монстр, разбуженный идиотом, высасывал атмосферу Земли…

Апокалипсис и Рагнарёк в одном флаконе.

Черная воронка, размытая от частящих оборотов, вздымалась всё выше, пронизанная молниями, смахивая на вулканическую тучу. Вот завились оборванные провода ЛЭП… Скрутилась сама опора…

— Етта… — сквозь воющий грохот я еле разобрал слова Вайткуса. — Надо помочь эвакуировать! Милиции, пожарным, военным! Детей вывезти… Миша!

— Надо! — крикнул я, не оборачиваясь, и переключился на пониженную передачу. Глухо ворча, машина выползла на дорогу, на мелко трясущийся асфальт, мимо верстового столбика с трепетавшей синей табличкой. Скоро и этот километр уйдет за радиус ширящейся зоны полного разрушения…

А пока, повизгивая шинами, «Волга» тянула мимо — и дальше.

Глава 15

Среда, 28 апреля. Ночь

Московская область, Фрязинский лесопарк

Я стоял на опушке, и глядел за темную стену леса. Сильный ветер клонил деревья, шатал стволы, трепал верхушки, швыряясь дождем — крупные капли не падали, а носились в воздухе, стегая струями со всех сторон. Но буря не пугала — подумаешь, непогода!

Страшило то, что разверзалось далеко за лесным массивом. Там бешено крутилась адская воронка, затягивая воздух в прорву чужой вселенной. Иногда, стоило телеграфному столбу или мятому «Икарусу» угодить в кружение, несусветное торнадо передергивалось оранжевым сполохом. А, впрочем, все эти проблески бледнели в зловещем мерцающем свете бесчисленных молний — мощнейшие заряды били постоянно и кучно, прорастая между истерзанной землей и тучами, рушившими тропические дожди. И рёв, непередаваемо низкий грохочущий рёв разносился до самой Москвы, потрясая тела и души.

Вайткус рассказывал, что пугающий рукотворный «супертайфун», чья жуткая серая спираль стягивалась к «сороковнику», виден с орбиты, но я лишь пожимал плечами. Нам-то какая разница?

По радио болбочут о чудовищной «климатической» катастрофе — в пяти-шести километрах от «прокола» все деревья вырвало с корнями, в десяти кэмэ — зона полного разрушения, кое-где даже фундаменты вывернуло, а в радиусе тридцати километров снесло все деревянные постройки. Серьезно пострадал аэропорт Шереметьево, а железнодорожную станцию Фрязино сравняло с землей, как после бомбежки.

Надо всей северо-восточной частью Москвы и Подмосковья — непрерывные грозы и ливни. Да что там область — «погодная аномалия» охватила всю Европу!

«Би-Би-Си» заходится от визга, требуя покарать «военного преступника Романова», коварно применившего геофизическое оружие против миролюбивой НАТО… А что половина Москвы завалена сорванными крышами, битым стеклом, перевернутыми автомобилями, спутанными проводами — так это русские для отвода глаз, любят они свою столицу громить и жечь…

Я откинул капюшон, и подставил лицо хлеставшему дождю — будто пощечин надавали мокрым полотенцем.

Устал. Вымотался. Иссяк.

Хорошо, хоть в воскресенье силы были. По первости, «прокол» в «Дзету» держался в поперечнике двадцати или тридцати метров. К вечеру спецам из гражданской обороны, милиции, пожарным и военным удалось вывезти почти всех из Щелково-40.

Это было страшно. Превозмочь ураганный ветер почти невозможно, а близко к «эпицентру» задувало под пятьдесят метров в секунду! Доходило до того, что мы привязывались канатами к танку «Т-64», и лишь так, ощущая себя воздушными шариками на веревочках, пробирались в полуразрушенные, трясущиеся дома, чтобы вытащить, выцарапать перепуганное население. Бывало, жильцы — маститые ученые, доктора наук, — звали маму, заходясь от ужаса, но это не смешило, а угнетало.

Нас чудом не придавило в кинотеатре «Тахион» — выводим последних эвакуантов, и тут здание кренится. С оглушительным звоном лопаются стальные балки, и культурное учреждение валится. Если подумать…

Встряхнувшись, я снова нахлобучил капюшон. Если подумать, то минувшие дни не были заполнены сплошным негативом. Меня восхищали наши люди, которые буднично, как бы мимоходом совершали подвиги, балансируя на грани.

Как Гирин волок раненого мальчишку, цепляясь буквально за землю, за пучки травы! Его сносило, а он упрямо полз, пока танкисты не добросили до Ивана канат…

А Васёнок? Этот балбес забежал в разгромленный магазин «Спорттовары», и переобулся в шиповки — для пущего упора! А я потом оплывал ужасом, следя, как он загребает землю против губительного воздушного потока, согнувшись, почти падая…

И разве я напрасно волновался? Скольких унесло безвозвратно в иной мир, под ужасное грохотанье «глобальной разгерметизации»? Пятерых? Десятерых? Кто их сейчас сочтет?

А когда я позвонил в Пенемюнде — просто так, чтоб знали, куда пропал геноссе Шлак, в Малаховку прилетели добровольцы, человек двадцать «истинных арийцев» во главе с Бадером. Ну, и «мой» спецназ с ними заодно, в первых рядах, — Рустам с Умаром лыбились даже в ночь на вторник, в дрожащем сиянии молний… И Киврин с Корнеевым, и Алёхин — куда ж без него?..

Я поморщился. Причем тут это? Поперечник «портала в инферно» перевалил за сотню метров, и темный, клубящийся вихрь разбух, и сила ветра выросла на порядок… Тлела, тлела у меня надежда, что схлопнется «прокол»! Что утихнет рев, и разойдутся тучи! Нет…

Ревет… Высасывает… А много ли той атмосферы? Глянешь из космоса — тонюсенькая голубая пленочка…

Резко развернувшись, я зашагал к пятистенку егеря Филиппыча, приютившего всю нашу команду, разулся в сенях и шагнул в «залу». Света не было, но в круге из камней пылал очаг. Дым закручивался в гудящую трубу, накрывавшую огонь жестяным конусом, а ярко-оранжевые отблески плясали на стенах.

За длинным столом, усыпанным картами, сидели четверо. Гирин давно сменил изорванный китель на брезентовую тужурку — они с широкоплечим егерем носили один размер. Вайткус откинулся к стене, меланхолично жуя бутерброд, а Васёнок трудолюбиво сооружал себе подобное яство, намазывая паштет на изрядный ломоть чернушки. Руки у него дрожали.

Нахохлившийся Бадер сосредоточенно клацал калькулятором, и я присел напротив.

— Получается, Хорст Оттович?

— Плохо, Михель, — вздохнул директор ЦИЯИ, сокрушенно качая головой. — Нет, рассчитал я хорошо, абер ответ плохой… В «прокол», со скоростью до семисот шестидесяти метров в секунду, уходит порядка кубического километра воздуха в сутки — по пятнадцать тонн в секунду! Но у меня позавчерашние данные…

— Етта… — пошевелился Ромуальдыч. — Хреново!

В окна горстями лупили капли, анафемское свечение нагоняло тьму. Неожиданно шатнулись синие тени, на крыльце затопали, и в обширную комнату шагнули Володя с Антоном, веселые, шумные, увешанные пакетами да сумками.

— Здрасьте! — расплылся Киврин, опуская свою кладь, и заспешил, обращаясь ко мне: — Там всё в порядке, шеф! Малаховку только дождь захватил, да так, кое-где шифер посносило… Но твой-то домина крепкий, кровля железная, прибита — фиг сорвешь! Вон, нагрузили! Понадавали всего…

— А одна, там, мелкая, смугленькая такая, — подхватил Алёхин, выгружая банки из рюкзака. — Марта, кажется…

— Маруата! — поправил Вайткус, распуская улыбку.

— Во-во! Так она нас живо построила! Грозная такая! Куда, говорит, с грязными ногами⁈ По-нашенски еще плоховато лопочет, но мы ее поняли…

Хохотнув, Ромуальдыч потянулся к гостинцам.

— Етта… Ух, ты… Заливное! Живем…

Киврин, скинув дождевик, пригладил мокрые волосы, и присел за стол.

— Успели хоть? — обронил он, оглядывая собравшихся.

— Йа, — кивнул Бадер, не отрываясь от своих расчетов. — Группа товарища Рахимова вернуться… э-э… вернется через два часа. А мы выдвигаемся к Фрязино…

— «Собачья» вахта! — фыркнул Гирин.

— А техника? — деловито поинтересовался мой зам.

— Оба танка нам оставили, Владимир Федорович, — сказал я терпеливо. — Мехводы дрыхнут в амбаре… И «сто тридцатый» впридачу. Будут завалы, как вчера — танки растащат.

— Гут… — вздохнул Хорст Оттович. — Абер это не решать главной задачи…

— Да уж… — буркнул я. — Таких задачек нам еще не задавали…

Киврин смешливо прыснул, и объяснил причину позитива:

— Вспомнил, как вчера Генка Векшин сказал! Надо было, говорит, сразу этого гада Панкова кончать! И орудие убийства в руке, и возможность! Только, говорит, мотива не было. Зато теперь есть, да поздно… Вот же ж идиот был… — покачал он головой. — Помню, у нас, на ленинградском физфаке… Там, возле отдела аспирантуры, долго один плакат висел. Наизусть выучил: «Памятка аспирантам! Создавая Вселенные, не менять нижеперечисленные глобальные физические константы, найденные мной эмпирически: скорость света; гравитационная постоянная; постоянная Планка; заряд электрона; постоянная Больцмана. Если кто-то из аспирантов попытается это сделать, то будет проклят и отправится жить в созданной им необитаемой Вселенной вечно!» И подпись: «Зав. отделом Бюро Обитаемых Галактик». Поняли, да?

— Б. О. Г.? — ухмыльнулся Гирин.

— Ну!

Бадер вежливо улыбнулся, и снова оплыл в сумрачной тоскливости. Забормотав: «Сейчас я очень хорошо понимаю Оппенгеймера…», он негромко, но с выражением продекламировал:

— Ich bin die Zeit, die alle Welt vernichtet,

Erschienen, um die Menschheit auszulöschen;

Auch о hne dich sind sie dem Tod verfallen,

Die Kämpfer all, die dort in Reihen stehen…

Киврин глубокомысленно покивал:

— Очень ёмко! Первые три слова я, кажется, понял…

Вайткус фыркнул, а я покрутил пальцами в воздухе, и выдал перевод:

— Аз есмь Время — всесильный миров сокрушитель,

Явился я племя сие уничтожить.

В битву ты вступишь иль поле брани покинешь,

Тебе так и этак пощады не будет!

— О, браво, Михаэль! Браво! — воскликнул Бадер.

— Всесильный миров сокрушитель… — пробормотал Корнеев задумчиво, и увял.

— А мне еттот рёв напомнил кое-что… — выговорил Ромуальдыч, погружаясь в недра памяти, и встрепенулся, энергично выразившись: — Чертов склероз! Федя же звонил в полпервого, Дворский! Они там, на Луне, одну идею обмозговали с Бур Бурычем: а если еттот «портал в инферно» заткнуть взрывом, как сбивают огонь с горящих нефтяных скважин?

— У нас «скважина» за сотню метров в растворе, — пробурчал я, — да больше уже…

Какая-то мысль проклюнулась в голове, сверкнув импульсом озарения, но додумать я не успел — со двора донеслось рычание мощных моторов, топот, и сильная рука рванула дверь.

Порог, сгибая голову в фуражке, перешагнул офицер в больших чинах. Его погоны скрывались под мокрой накидкой, но двойные лампасы выдавали немалое звание. Мундир плоховато скрывал изрядную упитанность военного, а седые бакенбарды указывали на возраст.

— Генерал Гремин! — трубно представился он, бросая ладонь к виску, обвел присутствующих маленькими голубенькими глазками, и остановил внимательный взгляд на моей скромной персоне. — Товарищ Гарин, мне приказано срочно доставить вас в Кремль. Вас хочет видеть товарищ Романов.

Мне оставалось только встать, да отряхнуть свой рваный костюм от портных с Севил Роу, измазанный в глине и саже.

— Я готов.

Тот же день, позже

Москва, Кремль

Мне подали темно-зеленый «Тигр» в полосатых разводах, порыкивающий мощным дизелем, и мы помчались. Ну, сначала, как водится, потряслись на валкой лесной дороге, а затем выскочили на шоссе. За нами следом катили еще два «Тигра» с пулеметными башенками наверху, а замыкающим несся БТР с десантурой.

Никому и никогда не признаюсь, что в те минуты я был рад и доволен, оставляя друзей. Им скоро выдвигаться к Фрязину, рисковать жизнью, чтобы спасти уцелевших, а мне выпало качаться на мягком сиденье, и сонно глядеть за окно…

Круговерть над устьем «прокола» виднелась за мокрым, заляпанным бронестеклом. Отсюда она казалась неопасной — расстояние скрадывало размер. Черный смерч разросся до размеров вулканической тучи, вздымаясь в стратосферу и обертываясь дождевыми полосами гороподобных кучевых кумулюсов, — грозный и неистовый, подсвеченный блистанием молний…

Но порой непрерывные, неостановимые потоки воздуха ощутимо качали броневик, заливая толстые ветровые стекла мутной водой с небес, и я мигом цеплялся за поручень.

Третья бессонная ночь давала о себе знать, однако я терпел, да и занят был, то так, то эдак обдумывая идею, подброшенную с Луны. Сбить взрывом воронку не получится, ведь сам «портал в инферно» останется, а тяга там просто сумасшедшая.

Но тут мне пришла на ум давняя авария в Узбекистане, у кишлака Урта-Булак, где вспыхнул гигантский газовый факел. Загасить его удалось лишь три года спустя — подземным ядерным взрывом… Вот оно!

Если услать в «Дзету» тактическую ракету и подорвать боеголовку в момент перехода, то это реально заштопает «прокол» электромагнитным импульсом! Только рвануть надо чисто плутониевый заряд, имплозивный, одноступенчатый — у него время детонации минимальное.

Килотонн, так, тридцать-пятьдесят должно хватить. Главное, чтобы заряд сработал четко в момент межпространственного перехода… Но тут сами законы природы нам в помощь! Скорость света в «Дзете» выше, и полностью снаряженный «специальный» боеприпас сдетонирует сразу, едва миновав локальный барьер, ведь критическая масса плутония в дзета-мире в несколько раз, а то и на порядок меньше. Рентгеновское излучение — а это, на секундочку, чуть ли не восемьдесят процентов энергии взрыва! — разрушит «прокол» прежде, чем осколки деления ядер успеют разлететься…

«Да, — кивнул я сам себе, — это единственный выход! Осталось в этом убедить товарища Романова…»

* * *

Московские улицы встречали безлюдьем и темнотой — целые кварталы лишились электричества. Зато техники нагнали — тыщи единиц. Осколки стекла, ветки и прочий мусор уже, видимо, смели и вывезли. Теперь у домов трудились автовышки, задирая рабочие площадки с электриками, а мощные автокраны выхватывали из кузовов «МАЗов» и «Татр» штабеля да рулоны кровельного материала, и перебрасывали их на изуродованные крыши.

«Не одним нам не спать!» — мелькнуло у меня.

Коммунальщики пахали, как матросы авральной команды на судне, угодившем в тропический шторм — дождь льет, ветер свищет… Монтеров, бедных, мотает в люльках, да и стрелы автокранов пошатывает — целые толпы кровельщиков тянут-потянут за тросы, удерживая груз, не дают ему раскачиваться и колотиться об стены.

Та еще работка! Можно себе представить, сколько отборных матюгов сносит шквалистыми порывами!

Ближе к центру окна светились, но лишь кое-где, ведь стояла глубокая ночь. Пустые улицы наводили тоску, но вот мокнущие постовые, а на перекрестках и патрульные машины с мигалками — успокаивали.

— Товарищ Гарин, — неожиданно заговорил генерал, до этого молча сидевший рядом. — Шансы у нас есть?

Заметив, как навострил уши молоденький лейтенант, сидевший за рулем, я изобразил улыбку, подняв уголок губ.

— Есть, товарищ Гремин. Вы, кстати, в каких войсках служите? Не во внутренних?

— Нет, — мотнул головой офицер, — я ракетчик.

— Зенитчик или РВСН?

Гремин внимательно посмотрел на меня, но ответил:

— 11-я гвардейская армия.

— ОТРК «Искандер», «Ока»?

— Вы хорошо информированы, товарищ Гарин, — усмехнулся генерал.

— Есть маленько, — скромно признал я.

Мы проехали Красную площадь и миновали ворота Спасской башни — строгие часовые мигом оглядели и пропустили наш, головной «Тигр», за кремлевскую стену. Минута — и мы с генералом вышли у здания Совета Министров.

Всё происходило на скорости, в быстром и четком темпе.

Распахнутые двери… Проверка документов… Лестница… Этаж…

И мы с Греминым энергично шагаем по красной ковровой дорожке. Залы бывшего Сената гулки и пусты. Ночь.

Однако люстры ярко горят, выдавая биение жизни, а «кремлевка» под ногами глушит шаги. У бывшего кабинета Брежнева нас уже ждали — трое беспокойных помощников мигом засуетились. Они и двигались похоже, и внешне роднились, как близняшки — одинаковые костюмы, очки и даже залысины.

К президенту СССР я вошел вместе с Греминым, а за высокими дубовыми дверями угодил в толчею — десятки человек стояли, переговариваясь и водя руками, или ходили, бубня по радиофонам, или сидели, озабоченно проглядывая бумаги. Я узнал Квицинского, достойного преемника Громыко, и Предсовмина Талызина. И фон Ливен здесь крутилась, и седенький Иванов, всё еще крепенький, как белый гриб. Машеров, несгибаемый генсек, первым заулыбался экс-секретарю ЦК, а Романов даже привстал, и пожал мне руку.

— Спасали? — кивнул он на мой костюм от «Хейст энд Лахтер».

— Изо всех сил, — скупо улыбнулся я.

Честно говоря, мне не было дела до того, как Романов отнесся к моему приходу. Я и раньше-то не увлекался любимым спортом чиновного люда — жадно или исподтишка наблюдать за вышестоящими, выверяя барскую милость.

— Товарищи! — повысил голос президент. — Садимся! Времени нет! Присаживайтесь, Михаил Петрович. Вас ждали! Каюсь, упустил из виду, хотя Гурий Иванович мне докладывал, что вы искали встречи, что пытались прекратить опасный эксперимент… — заметив движение фон Ливен, он нетерпеливо повел рукой: — Мы обязательно выслушаем вас, Елена Владимировна, но сначала разберемся с тем, что не терпит отлагательств! Товарищ Язов, вам слово.

Лица членов Политбюро и секретарей ЦК обратились к министру обороны. Эти люди, облеченные властью и отягощенные долгом, смотрели по-разному — кто с неистовой надеждой, кто с тайной досадой, кто с тяжким сомнением. Были и потухшие взгляды или отупевшие — от усталости и безнадеги.

— Буду краток, — ворчливо молвил Дмитрий Тимофеевич. — Наблюдение за «Объектом-40» ведется со станции «Салют-8» и с трех спутников. Беспилотники типа «Симург» и «Финист» регулярно облетают… э-э… «прокол». Эвакуация из тридцатикилометровой зоны завершается, — его запавшие глаза скользнули по мне. — Дороги перекрыты, движение запрещено, доступ ограничен. У меня всё.

— Товарищ Гарин? — глаза президента уперлись в мои.

Мне показалось, что в них дрожала слезная просьба: спаси! Скажи, что всё будет хорошо, как раньше! Утешь!

— Всё началось с того, что Панкову приспичило исследовать пространство «Дзета»… — постарался я донести мысль. В двух словах рассказал, какой это пустой и темный мир, изложил историю с аккумулятором, и сухо закончил: — Мы с товарищами в эти дни искали не только людей в развалинах, но и выход из создавшегося положения. И мы его нашли…

Собравшиеся зароптали, оживясь, а фон Ливен улыбнулась гордо и ясно: видали, мол, кого вы списали в отверженные?

— Тихо! — строго прикрикнул Романов, шлепая ладонью по столу, и резко добавил: — Слушаем, Михаил Петрович!

— Выход у нас один, товарищи, — спокойно проговорил я. — Для разрушения «прокола» будет достаточно стандартной плутониевой боеголовки в двадцать-тридцать килотонн…

Боязливые шепотки, гулявшие по кабинету, мигом вознеслись в крики негодования.

— Я вижу, вы совсем с ума сошли! — вскочил Егорычев. — Устроить атомный взрыв в Подмосковье⁈

— Да, — хладнокровно ответил я. — А иного варианта «заштопать» брешь между мирами не существует.

— Хватит орать! — поднялся Юрий Исраэль, председатель Госкомитета по гидрометеорологии (в «Гамме» Ельцин попер его с этой должности — Исраэль был упертый коммуняка, верный идеалам революции, и либерального изврата не стерпел). — Это вы, я смотрю, с ума посходили! Мы с вами не подготовку к празднованию годовщины Октября обсуждаем, а ищем способ, как избежать конца света! Да! Мы начали вести свои замеры с утра понедельника. И что? Если в первые сутки через «прокол» утекло чуть больше одного кубического километра воздуха, то сейчас улетает уже три! И брешь не уменьшается, а увеличивается! Если так и дальше пойдет, ее придется «Кузькиной матерью» затыкать, в пятьдесят мегатонн! Вы этого хотите⁈

— Тихо! — гаркнул Романов, и сдержанно добавил: — Раз уж речь зашла о Великом Октябре, я напомню вам слова Ленина, сказанные им накануне революции: «Промедление смерти подобно!» Поэтому давайте не ёжиться, а думать, только быстро, в темпе! И действовать! — обернувшись ко мне, он нахмурился: — Михаил Петрович, это просто идея, или вы вели расчеты?

— Вёл, — слегка исказил я истину. — В принципе, нам не нужен ядерный заряд точно определенной мощности. Двадцать килотонн — это минимум, пятьдесят — максимум. Однако, чтобы избежать радиоактивного заражения местности, лучше остановиться на среднем значении в тридцать килотонн. Главное тут — средство доставки! Лучше всего использовать квазибаллистическую ракету ОТРК «Искандер» — она даже чересчур точна для стрельбы по «проколу»…

— О, как! — крякнул Язов, и в его заинтересованном взгляде протаяла цепкость. — Ну-ка, ну-ка…

В любое иное время я бы улыбнулся, но не сейчас. Меня гнула и давила страшная ответственность — реально! — за судьбы мира. Не получится у меня убедить кремлевскую команду — всё! Финиш. Я до сих пор не прикидывал, сколько конкретно протянет человечество, если сесть в позу Ждуна, а не спасаться.

Боялся вычислять! Ведь сгинут все! Ближние и дальние, враги и друзья! И Рита, и Наташа с Инной, и Юлиус с Леей, и Наталишка! Нарушится нормальное движение атмосферных потоков, и мы тут же дождемся непрерывной череды чудовищных климатических катастроф. Целые стаи белых пушистых зверьков из Заполярья ляскнут пастями…

Прерывисто вдохнув, я поделился теми смутными прикидками, которые выдавал за подробный, четко продуманный план спасения:

— Стандартная ядерная боеголовка у «Искандера» — двухступенчатая, на двести килотонн. Первая ступень — имплозивная плутониевая, а вторая — термоядерная, с урановым тампером, дейтерид-литиевой начинкой и урановым керном. Вот эта вторая ступень, которая термоядерная, в мире «Дзеты» не сработает — тампер и керн моментально испарятся еще до детонации плутония в первой ступени, и никакой рентгеновской абляции контейнера с дейтеридом лития не произойдет. Короче говоря, боеголовку надо заменить на простую плутониевую, мощностью в тридцать килотонн. Надеюсь, такие на складах есть. Детонация — от барометрического датчика, выставить его на давление в десять миллибар, и… и всё. Этого должно хватить, чтобы заряд рванул аккурат в момент пересечения «грани миров». В нашу «Альфу» прорвётся лишь поток ультрафиолета и обычного света. Вспышка будет мощной, не слабее, чем от РДС-1, первой нашей бомбы, но не критичной. Радиация останется в норме, а воздушная волна… Да, она тоже выйдет ощутимая, но там, в радиусе десяти километров, больше просто нечего разрушать! Вот, собственно, и весь мой план.

— Простой план, — буркнул Язов, — надежный. Я — «за».

Романов раздумывал целую минуту, вперившись в «рогатые часы», а когда поднял голову, то посмотрел на меня — и сразу на генерала-ракетчика.

— Юрий Владимирович Андропов очень любил давать красивые, звучные названия специальным операциям… — медленно проговорил он. — Операцию по разрушению «прокола» назовем «Инферно», а руководить ею и исполнять будете вы, товарищ Гремин.

— Слушаюсь, товарищ главнокомандующий! — генерал вытянулся и отдал честь.

— Сроку вам — сутки, — тяжело вымолвил президент СССР, — но постарайтесь максимально его сократить.

— Есть!

Там же, позже

Мне здорово полегчало — лёд тронулся! — но ведь напряжение, лишая покоя, подстегивало тонус. А я успокоился, и усталость, что копилась с выходных, сразу отяжелила меня, разжижая ум.

Единственное, что удерживало разомлевшую душонку на поверхности яви, это сознание того, что друзья и товарищи не спят. Они сейчас трясутся на танковой броне, прочесывая деревни и дачные поселки на краю тридцатикилометровой зоны.

А дождь хлещет по ветру, как душ Шарко, молотит по плащам и курткам… И чавкает под ногами грязь, и натягиваются тонкие тросики, противясь тяговой мощи, страхуя от уноса…

— Елена Владимировна, слушаем вас! — громко сказал Романов, и я вздрогнул, выныривая из вязкой, обволакивающей дрёмы.

— У меня будут два сообщения, по обоим виновникам чрезвычайной ситуации, — спокойно сообщила княгиня.

Мне стало интересно, кого же она сочла вторым «козликом отпущения», поскольку даже теоретически не допускал, будто ее сиятельство грешит на Мишу Гарина.

— Начну с Панкова, Аркадия Ильича, — громко и уверенно заговорила фон Ливен. — Ну, во-первых, никакой он не Панков. Лет до шести он звался Ароном Шкляренко, а затем его отец эмигрировал в Соединенные Штаты вместе с сыном-малолеткой. В школу Шкляренко-младший пошел, уже как Рон Карлайл. Окончив «Калтех», Рональд профессионально занялся физикой, и не где-нибудь, а в Лос-Аламосе, в секретном центре, под руководством Лита Боуэрса. Когда же Штаты решили сыграть в «звездные войнушки», и отправили на орбиту челнок «Атлантис» с бета-ретранслятором на борту, то Карлайл переквалифицировался в астронавта… Дальше еще интереснее! — усмехнулась она. — Не знаю, правда, все ли присутствующие имеют допуск? И всем ли понятны термины, которыми я оперирую?

— Здесь все свои, Елена, — усмехнулся президент СССР. — Нету допуска — получат.

— А теорию совмещенных пространств мы проходили! — рассыпчато засмеялся Чебриков. — По статьям в журнале «Техника — молодежи»!

Переждав недолгое веселье, княгиня продолжила с прежним азартом, немножко играя Эркюля Пуаро, излагающего версию преступления:

— «Атлантис» без спросу вышел в бета-пространство, и тамошний советский космический корабль подбил шаттл. Тот совершил экстренный переход и, как всегда бывает, если к технике относиться грубо, случился сбой. «Атлантис» покинул «Бету», но вышел не в родную «Альфу», а в «Гамму»! Надо отдать должное астронавтам — они дружно решили потопить шаттл, чтобы его секреты не достались иномирцам… Кстати, троих членов экипажа «Атлантиса» мы недавно спасли — спасибо товарищу Гарину за гамма-ретранслятор. И стало ясно, что астронавты реально ненавидели гамма-пространство! К примеру, командир шаттла Майк Дорси постоянно рассуждает о необходимости уничтожения мира «Гаммы», причем не прямой военной интервенцией. Знаете, что он предложил? А, давайте, говорит, взломаем тамошние «системы Судного дня» — американский «Looking-Glass» или советский «Периметр» — чтобы спровоцировать термоядерную войну! А потом, когда уцелеют лишь те, кто укрылся в тайге, в джунглях или на далеких островах, явимся, как белые рыцари, спасители цивилизации! Впрочем, я отвлеклась… Так вот. Астронавтам всё удалось — шаттл канул в воду, а экипаж высадился на атолл Рароиа. Там американцы и робинзонили десять лет подряд… Кроме одного. Рона Карлайла, поселившегося отдельно, тремя годами ранее спас некий миллиардер-романтик, путешествовавший на собственной яхте. Пока неясны мотивы этого богатея, но отдельные факты позволяют сделать вывод: именно он организовал работы по подъему шаттла и доставке бета-ретранслятора в Калифорнию. Это всё, что нам удалось узнать. А теперь следующий факт! Около трех лет назад ученые зафиксировали явление класса «переход» — перемещение материального тела из «гаммовской» Калифорнии в нашу, «альфовскую» Сибирь. В Новосибирскую область! Сотрудники областного КГБ обнаружили в районе озера Тенис и саму капсулу для транспозитации, и человеческие останки в спаленном зимовье — причиной смерти стала пуля, застрявшая в кости обгорелого скелета. А ДНК-экспертиза подтвердила, что погиб именно Аркадий Панков, реальный физик из Дубны…

— Рон Карлайл убил его, — тяжело вытолкнул Талызин. — И стал им!

— Совершенно верно, — кивнула фон Ливен. — А экипаж «Атлантиса» на допросе уверенно опознал Карлайла на фото Панкова! Но этим список жертв Рональда не исчерпывается. Когда он перевелся в НИИ Времени, то еще не знал, что там же работает Лит Боуэрс, его прежний начальник. Боуэрс находился в отпуске, а когда вышел на работу… Уверена, что именно Карлайл сбросил его с высоты! Возможно, Боуэрс узнал своего бывшего подчиненного, или же тот решил сыграть на опережение — и загодя избавился от опасного свидетеля… — она захлопнула папку, и поправила очки, глянув по-судейски строго. — В общем-то, у меня всё по Лжепанкову. С историей его связей с выявленным нами «кротом», британским разведчиком, внедрившимся в ЦК КПСС, товарищ Чебриков знаком, а насчет подставы, организованной, чтобы вражеский лазутчик мог подсадить на место Михаила Гарина своего человечка, вы все в курсе, товарищи. Но верные ли мы сделали выводы? Лично я не считаю, что председателя КПК Бориса Пуго использовали, как утверждают некоторые доброхоты. Прежде всего, на мой взгляд, полномочия партконтроля должны быть ограничены именно рамками КПСС, а не так, как сейчас, когда на комитете разбирают семейные отношения или подсчитывают число любовниц у товарищей по партии!

— Согласен, — твердо сказал Машеров. — У нас уже есть предложения вернуться к ленинским принципам партийного строительства и возродить Центральную Контрольную Комиссию со строго прописанными в Уставе полномочиями, избираемую на съезде и подотчетную только съезду.

— Замечательно, — кивнула княгиня. — Ну, а пока мы имеем то, что имеем. Борис Карлович Пуго, не разобравшись или поддавшись влиянию иностранного шпиона, инициировал снятие Михаила Петровича Гарина с должностей — и секретаря ЦК, и директора НИИВ. Нам очень повезло, что оперативники КГБ как раз в это время вышли на след «крота», и не позволили ему протолкнуть своего агента на пост, занимаемый товарищем Гариным. А вот то, что НИИ Времени лишился директора и основателя, привело к теперешнему положению! Михаил Петрович никому бы не позволил ставить опасные эксперименты! Более того, даже снятый с должности, он неоднократно пытался помешать Лжепанкову осуществить его задумку! И вы посмотрите, как отреагировал коллектив! Ведь все инженеры и ученые, даже уборщица и буфетчица — все уволились вместе с директором! Только поймите меня правильно, — нахмурилась она. — Я не выгораживаю товарища Гарина, его дела говорят за него лучше слов, а просто указываю на виновного — на Бориса Пуго, который своими действиями или бездействием… или преступным бездумьем привел нас на грань катастрофы! — помолчав, словно остывая, Елена добавила официальным тоном: — К сожаленью, судить гражданина Пуго уже нельзя — сегодня вечером он застрелился в своей квартире, оставив покаянную записку…

Романов слушал ее сиятельство весьма благожелательно, кивая с полным пониманием, а я восхитился… нет, даже не хитростью фон Ливен, а каким-то ее чистосердечным лукавством. О, насколько изящно она подсунула президенту «стрелочника»! Как упростила жизнь Григорию Васильевичу!

Известие о смерти Бориса Карловича меня не тронуло ничуть, даже злорадство не всколыхнулось в моей далеко не святой душе.

История повторилась, только и всего…

— А его зам? — деловито поинтересовался хозяин кабинета. — Янаев, кажется?

— Янаев — идиот! — презрительно фыркнула Елена. — Какой с него спрос? Выгнать — и забыть.

Машеров согласно покивал, и его движенье подхватили почти все, сливаясь в трогательном консенсусе.

— Ну, что? — бодро сказал Романов, пришлепывая по столешнице. — Предлагаю принять за основу и… пару-тройку часов отдохнуть! Кто «за»? Кто «против»? Единогласно!

— Григорий Васильевич… — робко обратился стеснительный помощник (какой из трех, я не разобрал). — Протокол заседания штаба по ЧС готов, только… Тут, в графе «Присутствовали»… Как мне записать товарища… э-э… Гарина?

— Пиши! — велел президент тоном царя, диктующего дьяку посольского приказа. — Гарин Михаил Петрович, член ЦК КПСС… Секретарь ЦК КПСС, заведующий отделом науки и высших учебных заведений… Записал? Директор НИИ Времени… НИИ физики пространства… и… и НИИ внеземных культур!

— Записал! — выдохнул помощник, ходульным шагом поспешая в приемную — перепечатывать набело.

Я еще толком не очухался, чтобы прочувствовать рокировку из опалы в фавор, а Романов встал, потянулся — и подмигнул мне:

— Думаете, я оптимист-энтузиаст, с этаким комсомольским задором и безудержной верой в лучшее будущее? Не-ет… Я — скучный, очень хорошо информированный реалист! Ничего… Лишь бы у Гремина всё сошлось. А институты мы выстроим заново, сразу целый объединенный научный центр отгрохаем — и на том же месте! Только научный городок надо как-нибудь иначе назвать… Может, Орехов, как у Шелепина? — прервав себя, он засуетился: — Всё, всё, Михаил Петрович! Спать, спать — это приказ!

— Слушаюсь, — вытолкнул я.

Тот же день, позже

Московская область, Фрязинский лесопарк

Будильник «Слава» тычет короткой стрелкой в фосфорическую двойку, а за окном будто вечер — клокочущие тучи черно-синего окраса ворочаются по-над самым лесом, застя и небесную лазурь, и само солнце. Природа будто обезумела — всем телом ощущается не ветер даже, а могучий атмосферный поток. Воздух со всей Восточно-Европейской равнины затягивается в жуткую прорву, утекает в чужой, мрачный мир, где темнота и пустота, а если и вспыхивают звезды, то их совсем мало — хватит пальцев на руках, чтобы пересчитать. Тамас…

Хоть лить перестало. Все реки переполнились, даже милые лесные ручейки разлились мутными течениями. Топкая почва не держит, сапоги выдираешь с утробным чавканьем.

Мне, правда, повезло — плоский вездеход Гремина подхватил меня и Гирина. Хитроумный Вайткус, разумеется, устроился под броней, он и с генералом был знаком…

Мы двигались целой колонной — танки, БМП, странные инженерные машины… И парочка восьмиколесных СПУ — самоходных пусковых установок. И ТЗМ — транспортно-заряжающие машины, и еще, и еще…

Гремину захотелось быть поближе к цели, и он решил свой командный пункт выдвинуть на расстояние километров двадцати от «прокола». Неслышная команда разнеслась по машинам, и колонна принялась «кучковаться».

Лес перед нами смахивал на то место в тайге, над которым рвануло Тунгусское диво — елки лежали вповалку, сломанные у комля или вывороченные с корнями, а острые кроны указывали на виновника их гибели — на угольно-черную воронку, блиставшую пучками молний, что ворочалась вдали, но различалась ясно и зримо, дыбясь над горизонтом.

Место для ракетного комплекса выбрали с умом — каменистая почва держала крепко. Офицеры засновали, сгибаясь под бешеным напором воздуха. Полная боеготовность.

Гремин, высунувшись из люка, заорал:

— Заводи АИП на пусковой! Открывай крышки!

Мощные гидродомкраты приподняли СПУ, толстенькая ракета плавно возвысилась, утыкаясь острым носом в бегущие тучи — она стояла нерушимой вертикалью, пренебрегая вселенской бурей.

Хватило пятнадцати минут, чтобы всё было готово к пуску. Оператор-вычислитель выкрикивал числа полетного задания, а Гремин лично ввел их в БЦВМ. И как-то обычно, буднично, без пышных фраз, отдал команду:

— Пуск!

Я лежал в укрытии, чувствуя, как дрожит земля, и со страхом поглядывал на ракету.

«Сдует же! Сдует! — пульсировала паника в голове, тут же сменяясь зыбкой надеждой: — Да нет, нет, тяга двигуна сильнее! Они ж там ракету модернизировали…»

«Искандер» стартовал, кренясь, обдав СПУ факелом выхлопа, и взлетел-таки, просверлив тучи — блеснул луч солнца, но тяжелое свинцовое бурление живо заткало брешь.

— Телеметрия! — гаркнул генерал. — Наведение ракеты в точку прицеливания!

— Координаты цели установлены! — донесся ответный крик. — Цель на сопровождении!

Сейчас вокруг воронки кружили только беспилотные «Симурги» — пилотируемые «сушки» разлетелись по своим аэродромам, от ядерного греха подальше. Да еще с высокой орбиты подглядывал военный спутник…

— Время… — вытолкнул Гремин, и заорал не по уставу: — Глаза!

Мне стало зябко от ужаса, что скребся где-то в подкорке. А вдруг ошибка⁈ И ничего не выйдет?

Крепко зажмурившись, я уткнулся лицом в рукав, вдыхая запах сырой глины — и всё вокруг залило мертвенно-белым светом, сверхсолнечным огнем. Бледное сияние распада впитывалось всей кожей, даже сквозь толстую ткань. И докатился резкий, странно короткий гром…

Звук был не таким, как у обычного ядерного взрыва, а гулким и металлическим — словно титанической кувалдой шибанули по рельсу, или гигантская петарда жахнула в стальной трубе.

Накатила взрывная волна, а я лежал и криво усмехался, слушая, как перекатывается эхо.

«Осторожно, двери закрываются! — крутилось в мозгу, как заезженная пластинка. — Осторожно…»

Монотонная тяга пресеклась не сразу, сменяясь дикой турбуленцией, но дрожь земли угасла, и зычный рёв, омрачавший сознание, стих.

Мои глаза защипало, я глупо хихикнул — и окунул лицо в мелкую лужицу. Дождевая вода в ней не рябила больше.

Глава 16

Среда, 12 мая. День

Московская область, Ново-Щелково

Я оставил машину на пригорке, там, где раньше стелилась улица Колмогорова. Отсюда открывался неплохой вид, унылый, но не безрадостный.

На месте Института Времени круглился громадный провал глубиной в сотню метров, а в диаметре чуть меньше километра. Эпицентр. Зловещий послед «прокола».

Речушка, протекавшая когда-то через Щелково-40, трудолюбиво впадала в котловину, мелкой Ниагарой рушась в народившееся озеро. Спасибо ливням — дождевая вода заполнила провал почти до краев, остекленевших после ядерного взрыва. Перельется, заплещет — и схлынет по старому подсохшему руслу. Будет, где купаться…

Я вздохнул. Меня точно не потянет на пляж… Нервный стал, впечатлительный. Окунусь, заплыву — и представлю, как в глубине снова отворяется «портал в инферно»! Оглушительный хлопок, как в унитазе авиалайнера — и вся вода, вместе с купальщиками, срывается во тьму над бездною…

Мои губы презрительно скривились — физик, блин… Доктор наук! И не стыдно?

Переступая камни и расщепленные стволы, выбрался к бывшему своему дому. Половина фундамента уцелела, да обломленная каминная труба… Я взобрался на бетонный останец, и осмотрелся. Лес встает местами — пучками, как злаки в сухой степи, а вокруг озера — пустошь, исковерканная оврагами. Зеленые клочки травы оживляют пейзаж, а порыкивающие желтые бульдозеры питают надежды — в три смены разравниваются завалы по линии проспекта Козырева, засыпаются промоины, а строители копошатся на фундаментах высоток. Железобетонный монолит не поддался, вцепился в землю намертво. Можно расчищать — и заново выстраивать жилые башни.

— Я знаю — город будет, я знаю — саду цвесть…

Бормоча строки из Маяковского, я вернулся к Наташкиной «Ниве» — моя «Волга» здесь попросту не прошла бы — дороги и улицы не просто размыло, их унесло.

Нынче в «Дзете» вокруг тамошнего инфракрасного Солнца медленно обращается облако пыли, оплавленных обломков, застывших капель металла и золы от пережженной органики — «прокол» шуровал, как сопло исполинского ПВРД, а жар там стоял в полторы тысячи градусов. Так что от человеческого тела на выходе в «Дзету» оставалось меньше, чем от воробья, затянутого в турбину «Ил-96» на взлёте — горсть пепла…

Отвлекаясь от траурных мыслей, я поднял глаза к небу. Больше недели успокаивалась атмосфера — стихали грозы, истощались хляби, расходились облака. Отдыхает планета. Маленький земной шарик…

Я сунулся за руль. «Нива» заворчала, и покатила по склону — кое-где, перекрытый пластами наносов, выглядывал асфальт переулка. А вот парк выкосило напрочь, лишь редкие пеньки торчат, букетясь рваными расщепами.

Я сжал губы. Ничего… Хваткий Вронский из Центрального окружкома клятвенно пообещал высадить тысячи деревьев еще до лета. Причем, не хилых прутиков из питомника, а по новой технологии: спецмашина выгребает «взрослое» дерево в лесу — и пересаживает его в яму, выкопанную, где нужно.

А Вронский, хоть и отличен повадками незабвенного Бендера, более известен иной чертой характера — он всегда выполняет свои обещания. Что и требовалось доказать…

«Нива» ехала зигзагом — мимо верткого экскаватора, разбиравшего гору мусора, круто замешанного на глине и гравии, мимо груженых «КрАЗов», взрыкивавших вдоль набитой колеи, мимо огромного бульдозера, выгладившего целое поле рыхлого грунта, — прямо к стройплощадке на берегу озера.

Всё Ново-Щелково возрождалось, стартуя с «нулевого цикла», но тут, где строился Объединенный научный центр, работа кипела, еще выше поднимая градус.

Глубокие котлованы уже вырыты, и сотни монтажников в одинаковых робах и касках суетились, деловито и целеустремленно выставляя опалубку или проволокой увязывая целые заросли арматурин. Я насчитал восемь «КамАЗов» с крутящимися бочками бетономешалок — раствор тяжко сливался по желобам, смачно плюхался, а работяги, покрикивая и скалясь, уплотняли будущие устои этажей.

Увидав Киврина, я притормозил, и вышел. Под каблуком хрустнула стеклистая корочка, но страху нет — тут радиационный фон не выше двадцати пяти микрорентген в час.

— Шеф! — весело заорал Владимир, одной рукой придерживая белую каску, а другой делая широкий жест в манере Атоса. — Мое почтение!

Я насмешливо фыркнул. Люди, не знающие, насколько глубок и серьезен Киврин, принимают внешнее за суть, не утруждая себя анализом. Да, Володька не изжил в себе нечто мальчишеское, вечно юное, но это лишь основа его всегдашней жизнерадостности.

По моим губам скользнула каверзная улыбочка. Тогда, в Свердловском зале Кремля, чествовали всю мою группу — наши пиджаки или кители украсились скромными с виду золотыми звездочками Героев Советского Союза и орденами Ленина. Эта «раздача плюшек» была хоть и закрытой, но весьма торжественной, и я впервые увидал Вайткуса в мундире полковника госбезопасности со всеми регалиями.

Вечером мы спрятали награды, а Киврин еще пару дней не снимал их, невинно хвалясь, пока Наташа не отобрала…

— Здорово, прораб, — заворчал я, пожимая крепкую и сухую Володькину ладонь. — Прогуливаешь?

— Шеф! — трагически взвыл Киврин. — Как можно? Я тут… это… держу на контроле!

— Держать на контроле здесь — моя обязанность, — сухо заметил я, — а твоя — в Пенемюнде.

— Тебе хорошо, шеф, — заныл Володька, — на Старой площади всё цело, работай себе, да работай! А на берегах Пене скучно, что там контролировать? И так орднунг везде, а у Бадера лапа железная, кому хочешь, дисциплину вправит!

— Ну, тебе же не вправил, — фыркнул я.

— Это он из чувства товарищества! — ухмыльнулся Киврин. — Мы же с ним Герои Советского Союза!

— А в ЦК КПСС такая же скукота, как и в ЦИЯИ, — вздохнулось мне. — Просто работа нужная, и лучше уж я ее сделаю, чем какой-нибудь функционер, вроде Огурцова. Ладно, контролируй… Но учти — Бадер если пожалуется, я те вправлю не хуже Оттовича!

Мило улыбнувшись, я сел в машину и уехал. В ЦК я сегодня не заезжал, и не буду — день и без того выдался сложный, а вечер тоже обещает не быть томным. Сегодня мои «грации» затеяли «следственный эксперимент».

Честно говоря, душу делит надвое — мне очень хочется понять, что же, собственно, произошло в ночь с двадцать первого на двадцать второе октября две тысячи восемнадцатого года. И в то же время я боюсь узнать о себе некую правду, недобрую или просто неудобную.

— Всё будет хорошо, — проворчал я, выруливая на асфальт.

«Нива» в ответ бодро заурчала, и покатила, набавляя скорость.

Вечер того же дня

Московская область, Малаховка

— Bravo tu as gagne et moi j’ai perdu

On s’est tellement aimes on ne s’aime plus…

Чудный голос Мирей Матье рвался с огромного экрана «Рубина», бушуя обидой и мукой. Инна, давняя поклонница прекрасной француженки, сидела рядом со мной. Прижавшись плечом, она шепнула:

— Это в записи! Мирей пела вчера в Ленинграде…

— Ничего, завтра будет повтор, — утешила ее Рита. Дослушав великолепную композицию, она с пультика погасила экран, и громко оповестила: — Наташ! Мы готовы!

— Идите сюда! — донеслось сверху.

Разумеется, я галантно пропустил женщин вперед — они поднимались по крутой лестнице, и мне открывались роскошные виды. Инка, зная мою страсть к мальчишечьим забавам, еще и юбку подтянула, чтобы мне было лучше видно. Наташа хихикнула сверху, выглядывая из-за перил, и весело сказала:

— Заходите в гости к «Исиде»!

Я присел в кресло, с почтением взирая на большой экран — там посверкивал золотом профиль коленопреклоненной богини, раскинувшей руки-крылья, с иероглифом своего имени над головой.

— Итак, девочки и мальчики, — улыбчиво заговорила Рита, — вчера мы выяснили, что, собственно, происходило девятнадцать лет тому… э-э… вперед — с вечера двадцать первого октября до глубокой ночи двадцать второго числа. Выяснили, уточнили, расписали по минутам. Дознание продолжается! Лично мне очень нравится версия Елены фон Ливен — ее сиятельство считает, что сознание Миши-взрослого «подселили» Мише-мальчику не какие-то «гостьи из будущего», а его же сотрудницы из Института Времени! Ну, мы тут с Натой посоветовались… В общем, давайте составим фотороботы тех красоток, что так трепетно любили Мишу в будущем!

— «Но только я в недоуменье: я не слыхала, чтоб любовь могла от ревности зажечься, — томно произнесла Инна, входя в роль. — Родится ревность от любви!»

— Лопе де Вега, — угадала Рита, — «Собака на сене»! Да-а… Лучше, чем Терехова, Диану не сыграть… — затянула она, тут же возмутясь: — И не ревную я вовсе! Просто меня бесит, что я никак не могу понять, кто они, эти девицы из будущего!

— Рит, — улыбнулся я, — если эти коварные прелестницы реально отсюда, то сейчас им по пять годиков!

— Или даже меньше… — проговорила Наташа, задумчиво кивая, и энергично хлопнула в ладоши. — Начнем! Миш, вспомни, как выглядела Лена Рожкова. Или… На кого она была похожа?

— М-м… — замешкался я. — Пожалуй, на Ходченкову, только понежней… И посексуальней. В общем, высокая блондинка — она всегда смотрела прямо мне в глаза, то есть мы с ней были одинакового роста. Длинная шея… Само собой, длинные ноги… Большие, тугие груди — они приятно упирались, когда мы танцевали…

Я выговаривал, описывая приметы, а Наташины руки порхали по клавиатуре, и на экране возникал притягательный образ. Он слегка туманился, меняя формы — округлые бедра перетекали в крутые, ужимая талию. Груди набухали в размере, прямые плечи делались покатыми, круглое лицо вытягивалось в овал.

— Не-ет… — напрягал я память, морща лоб. — Груди у нее не обвисали, они были… такие… круглые. Да, как шары!

— А ты откуда знаешь? — с дурашливой грозностью поинтересовалась Рита. — Эта Ленка… Она что, раздевалась?

— Она гладила платье! — ухмыльнулся я. — В одних трусиках! Чудное виденье! Лена стояла ко мне спиной, ловко водила утюгом… Мы повторяли данные по урожаям в семидесятых, а потом она развернулась ко мне лицом… Прищурила глаза, будто целясь, направила на меня утюг — и он зашипел, пуская струи пара…

Смолкнув, я поглядел на визуализацию девушки, улыбавшейся с экрана монитора. Похоже, очень похоже… Но, все-таки, чего-то не доставало… И тут я ухватил смутную мысль за хвостик.

— Наташ… — упруго поднявшись, я протянул руку. — А давай, станцуем!

— О! — просияла женщина, откатываясь в кресле от стола. Гибко встав, она положила мне руки на плечи, легонько прижалась, а я обнял узкую талию. Повел под мелодию, звучавшую в голове, и словно вернулся в далекий вечер… до которого еще надо дожить.

В какой-то момент мне довелось испытать острую, сбивающую дыхание радость открытия, хотя и морозец студил душу.

Я отступил, обрывая танец под неслышную музыку, и сказал:

— Наташ, дорисуй… Лена Рожкова на пять-шесть сантиметров выше тебя… Соответственно, и ноги чуть подлинней, и грудь немного побольше… Но главное, что до меня только сейчас дошло, что запомнили руки — фигура у Лены была типично «иверневская», те же изгибы, те же пропорции тела!

Наташа замерла, а глаза потемнели, наливаясь густой синевой сапфира.

— Не может быть… — пробормотала она. — Лея⁈

— Да! — воскликнул я. — Это была Лея! И я даже знаю, почему она представилась Рожковой… Лет через десять выйдет роман «Ганфайтер», фантастика. Какого-то Большакова… А Лея любит такое чтиво! И вот там-то, в романе, одну героиню звали Марина Рожкова! И она была под стать Лее — красивая и эффектная блондинка…

Инна с Ритой переглянулись, а Наташа, ни слова не говоря, сунулась к компьютеру, и нанесла последние штрихи.

С экрана на меня глянула Лена Рожкова… Лея Гарина…

— Она! — выдохнул я.

Немая сцена длилась недолго. Рита, заметно нервничая, сказала:

— Теперь — Наташу Томину!

Наши взгляды пересеклись, и «главная жена» отвела глаза, боясь, что ее беспокойство станет понятным.

— Ну, во-первых, — ворчливо начал я, — если кто-то подумал на Юлиуса, то зря, ей тогда тридцать шесть стукнет! Молодая женщина, красивая, да! Но не девушка! Ко всему прочему, Наташа была… или будет не брюнеткой, а скорее шатенкой. Цвет волос у нее был, знаете, такой… темно-каштановый, хотя, конечно, можно и перекраситься… О, Наташ, а изобрази-ка ее в образе Моники Белуччи! В Интерсети должны быть фото…

— Нашла! — кивнула Талия. — Похожа?

— Д-да… — вытолкнул я в раздумьях.

Моника мне всегда нравилась, вот только полного сходства с Томиной не было… Томина…

«Ох, не верю я в совпадения! — запульсировало в голове. — Та брюнетистая шатенка… Она ведь точно знала многое о моей жене из „прошлой жизни“, раз назвалась такой фамилией!»

— Помню странные диаграммы из «бука» этой шатеночки, — выговорил я вслух, следя за дисплеем. — Там были такие, разветвляющиеся графики, похожие на генеалогические древа аристократов или на схемы происхождения видов из учебников по биологии… Мы тогда часа четыре, наверное, потратили на разбор этих диаграмм, чтобы точно запомнить, когда, что и кому я должен буду сказать, чтобы произошло нужное событие…

Помолчав, я вгляделся в образ на экране.

— Губки сделай пухлее… Примерно, как у Риты… Ага… Да, и волосы не прямые, а такие, знаешь, склонные виться… М-м… Да, и еще — глаза у Наташи, как и волосы, не черные были, а такие… темно-вишневые, как у Наталишки…

— Так это Наталишка и есть! — выпалила Рита со странным облегчением. — Потому и фамилию такую выбрала — Вишневская! Ее же всю жизнь «вишенкой» звали! Зовут… А Томина… Она узнала, как звали твою бывшую!

— Интере-есно… — затянула Инна. — Но… Не знаю. Нет, с Леей попадание в «десятку», но вот с Наталишкой… Хм… Да, есть совпадение с цветом глаз, можно сюда и фамилию «говорящую» притянуть, но… Маловато как-то доводов «за».

— Да я понимаю… — выговорила Рита. — Миш… Вот, ты говорил, что чувствовал их симпатию, даже любовь. А кто из этой парочки тебя сильнее любил?

— Наташа! — твердо сказал я. — Лея… Лена была нежнее, ласковей, сентиментальней, что ли, а вот Томина… Я, помню, даже застеснялся ее откровенности… пылкости!

— А вот это уже довод! — щелкнула Инна пальцами, и засмеялась: — Наталишка еще в памперсы писает, а уже сгорает от страсти!

— Так что же? — Талия стрельнула ясной синевой. — Мы вычислили этих девиц?

— Будущее покажет! — сверкнула зубками Рита.

Пятница, 11 июня. День

Москва, Старая площадь

С утра была запарка, мы с Гурием Иванычем посетили массу высоких кабинетов, забираясь на пятый этаж ЦК, но к обеду согласовали-таки проект Второго Московского университета. Его будем создавать на базе МИФИ, как и мечтал ректор Колобашкин.

Довольный, я сбегал в «цекистскую» столовую — тут, рядом, улочку перейти. Вернулся, отяжелев, и засел в мягкое кресло для посетителей. Тихо, спокойно… И мысли посещают исключительно позитивного свойства…

Завтра моя Юлька, мой Юлиус возьмет фамилию мужа, и станет Алёхиной. Вроде, и плюсовое событие, а у меня печаль.

Потому ль, что свадьба дочери — это еще и веха в жизни? Оглянись, человече, и — memento mori? Ну, это уж совсем в минус…

Лучше о Васёнке думать — ему скоро диплом защищать. Получит свой «красный», а идей у парня столько, что можно сразу кандидатскую писать. Один гель-кристалл чего стоит — Васёнок небрежно зовет его «желейкой»…

«Такие кадры нам нужны, — усмехнулся я. — Сманю к себе!»

И у Маришки тоже праздник — нашу «бразильяночку» утвердили на роль Риты в многосерийном художественном фильме «Кровавое Благодаренье», по сценарию Андреаса Эшбаха. Правда, Рита в сериале будет не Рита, а Татьяна, но это уже мелочи. Главное, что продюсировать взялся сам Джеймс Кэмерон!

Конечно, нынешнему Голливуду далеко до «Мосфильма», зато в рекламе американцы знают толк.

Моя «главная жена» стала звездой после роли Литы Сегаль, а Марина-Сильва де Ваз Сетта Баккарин-Гарина может засиять, как сверхновая, войдя в образ родственницы…

Я заерзал, вспоминая недавние известия с Луны, весьма скупые и обрывочные. Что-то они там нашли… Понимаю, отчего таится Янин, но уж Федор Дмитрич мог бы хоть намекнуть любимой дочери! А она — мне…

Задумавшись, я не сразу догадался, что дверь в кабинет открыта. На пороге стояла Елена фон Ливен, улыбаясь ехидно и лукаво.

— После сытного обеда, — выговорила она, — по закону Архимеда?

— Это уже тенденция, ваше сиятельство, — пробурчал я, вставая. — Вечно вы меня подловите… на рабочем месте!

— Сидите, сидите! — хихикнув, княгиня процокала каблучками, и устроилась за моим столом. — Я сегодня заезжала к вам домой, застала одну Наташу. Она мне и рассказала о… хм… «следственном эксперименте». Знаете, Миша, я очень рада, что мои смутные догадки оправдались! По дороге сюда, я угодила в «пробку», но не разозлилась, а обрадовалась даже — само собой появилось время, чтобы сесть и рассудить. И я пришла к догадке, что смысл затеянной в восемнадцатом году «хронодиверсии» не в том вовсе, чтобы изменить прошлое, а в том, чтобы не дать ему измениться! Звучит парадоксально, но это так! Ведь ваш перенос сквозь пространство и время стал для «Альфы» неотвратимым событием!

О, я даже в чем-то разделяю взгляды рабби Алона на вашу мессианскую сущность, Миша! Ведь я, хоть и состою в партии, а родилась-то в семье дворян-белоэмигрантов с богатыми традициями, и не просто крещена, но и хорошо знаю основы христианства. Уж поверьте, Миша, я сама прошла долгий путь осознания того факта, что вы — Мессия, причём через отрицание и противление очевидному! Господи! Да я ведь в своё время и стреляла-то в вас, руководствуясь религиозными мотивами! Только что, в отличие от рабби, даже не пыталась доказывать происхождение Миши Гарина от Дома Давида: отсутствие документальных свидетельств вашего родства с ветхозаветным царём вовсе не означало, что вы не его потомок, и наоборот, гипотетическое наличие такого свидетельства не гарантировало генетических уз…

— Елена, это уже перебор, — забурчал я, чувствуя стесненность.

— О, нет! — фон Ливен помолчала, унимая волнение, но продолжила не менее горячо: — Понимаю, что абсолютное большинство знать не знает, чему обязано вам! Вы спасли СССР, Израиль, Иран, Эфиопию, Сомали, Ирак, Северную Корею, Польшу, Югославию, Никарагуа, Чехословакию, ЮАР, Кубу, Афганистан — список длиннён! Посмотрите, как окреп социализм, как мощно заработал Восточный Общий рынок! А сколько миллионов человек, спасенных от войн, голода, безнадеги, счастливы благодаря вам⁈ И вот теперь представьте себе вашу милую родню, Лею и Натали… — ее страстный накал чуть пригас. — Представьте себе, что им думать о две тысячи восемнадцатом году! А вдруг никто не явится к тамошнему вам, не предложит вернуться в прошлое, в юность? Что тогда? Вдруг весь тот Мир Справедливости, чистый, безопасный, счастливый мир, что уже строится, растет потихоньку… Пропадет? Доживет до двадцать второго октября две тыщи восемнадцатого — и исчезнет? Сменится воистину инфернальным, разобщенным миром беспредела, как в «Гамме»? И вот тогда Лея с Наталишкой поймут свое главное предназначение — и возьмут, обязательно возьмут дело в свои слабые гладкие ручки! Перейдут в «Гамму»… Транспозитируются! Уговорят Михаила Петровича… Стоп! — она выставила ладонь в останавливающем жесте. — Знаю, что вы хотите сов… сказать! Дескать, машина времени — сказка! А кто мешает сделать ее былью? — пропела фон Ливен. — Я вам не назову инсайдера, конечно, но мне доподлинно известно, Мишенька, что вы ставили опыты по забросу в прошлое на дистанции и в пять, и в десять лет! Следовательно, машина времени возможна?

Я с усилием кивнул.

— Ну, хоть не спорите! — коротко рассмеялась Елена. — Переход в «Гамму» и перемещение в прошлое — это главное. Еще одна важная деталь — пересадка сознания от пожилого Гарина к юному. Вы знаете, Миша, я также в курсе исследований Светланы Сосницкой… Да и разработки Василия Гарина оч-чень перспективны — на его гель-кристалл можно будет идеально скопировать человеческое сознание.

— Чувствую себя, как боксер в нокдауне… — пробормотал я, качая головой. — Какие-то урывки из сказанного вами бродили и у меня в голове, но вот целостной картины…

Теперь мне и самому хотелось до конца во всем разобраться, но я уже не надеялся на свой мужской интеллект. Зато рядом — гибкий женский ум, раз за разом доказывавший, что все гениальное просто.

— Но все равно, Елена… — возбужденно заерзал я. — Лея… Наталишка… Вы представляете, сколько людей нужно будет подключить для этой вашей… хронодиверсии? Не десятки — сотни! Причем, людей не простых, а с полномочиями!

— А их полно, Миша, — ласково сказала фон Ливен. — Вас окружает множество людей, верных, стойких и добрых! И они уже подключаются к решению нашей общей задачи, порой даже не зная об этом! Знаете, мне очень понравились слова Светы о клане Гарина… За исключением самого названия. Клан предполагает лишь родственные отношения, а ведь в ваш ближний круг, Миша, входит и Вайткус, и Киврин, и Ядзя, и Марина Ершова, и… Борюсик! Надеюсь, что и я вписана в него… Да, клан — красивое, звонкое слово, но не то… О! Приорат! Приорат Ностромо! Нравится?

— Д-да, — еле вытолкнул я.

Княгиня откинулась на спинку кресла, сидя за столом, будто моя начальница, и рассеянно глядела в окно. Однако складочка между ее соболиных бровей по-прежнему не разглаживалась, сигнализируя о напряженных умственных усилиях.

— Скорей всего, Миша, руководить «хронодиверсией» буду я и… «Росита». Кстати, вы в курсе, что Ершовы разводятся?

— Ого! — удивился я.

— Да, — кивнула Елена. — Только это тайна, Григорий не хочет шума… Вы же видите, они месяцами живут отдельно! Марина — здесь, он — в Багдаде. Это уже не семья! Сын останется с отцом, но будет навещать маму… Ну, там всякие мусульманские тонкости, я в них не вдавалась. Так что скоро Марина Теодоровна получит новый паспорт, и мы обмоем звездочки подполковника Исаевой…

— Не скажу, что огорчен… — пробурчал я.

Елена тихонько рассмеялась, кивая.

— Ну, и еще немного секретов с грифом «Особая папка»… — проговорила она обычным голосом. — Уже этим летом Марина займет мое место, а мне поручено организовать Управление СБС по «Альфе»…

— СБС? — вскинул я брови.

— Служба Безопасности Сопределья, — серьезно выговорила фон Ливен, и сообщила обычным, слегка официальным тоном: — Позавчера состоялось очередное совещание представителей спецслужб «Альфы» и «Беты». Я там ознакомила смежников с протоколами допросов экипажа «Атлантиса», особенно их воинственного командира. Теперь задача КГБ и ГРУ «Союза Союзов» — не только исключить овладение «Гаммой» хронотехнологиями, но и не допустить попыток недружественных стран взорвать тамошний мир изнутри, а такие попытки в недалеком будущем вполне могут… — она неопределенно покрутила кистью. — … иметь место быть.

— Да уж… — помрачнел я. — Англосаксы всюду одинаковы, что в «Гамме», что в «Бете»…

— И еще… — княгиня покусала губу. — Думаю, уверена, что ни вам, Миша, ни вашим «грациям» не следует в инициативном порядке рассказывать детям или внучкам всю эту историю… — она усмехнулась. — Могу сослаться на евангелие от Иоанна, там есть фраза о том, что никто не знает, в каком облике явится Спаситель, но когда он явится — мы его сразу узнаем! — светло улыбнувшись, Елена с чувством сказала: — Настанет день, когда и Лея, и Наталишка, да и Васёнок сами придут к вам со странными вопросами… И уж тогда вы отвечайте прямо, правдиво, но не говоря ничего лишнего… — она запнулась, и смущенно забормотала: — А ещё лучше сразу наберите мой номер! Можете счесть меня особой, подверженной поповщине, но я уверена, что ваши дети сами, без подсказок извне, придут к выводу о том, что «авторство этого мира» принадлежит им! Ну, и начнут действовать соответственно.

Разумеется, моя атеистическая суть мигом взбунтовалась:

— А почему вы так в этом уверены, ваше сиятельство?

— Не топорщите иголки, Миша, — ласково улыбнулась княгиня, и фыркнула: — Почему, главное! Да вся история вашей странной семеечки, хоть и выглядит вблизи набором совершенно случайных событий, однако при рассмотрении в перспективе… Мне, например, приходит в голову мысль, что за ними стоит некий единый замысел, что теория вероятностей в их случае не сбоит, а вообще неприменима! Примеры? Пожалуйста! Взять, хотя бы, историю появления на свет вашей внучки. Как так получилось, что Васёнок вообще встретил «малышку из Рио»? Ведь изначально вероятность этого события была меньше, чем, скажем… выиграть «Мерседес» в «Спортлото»! А встретил он её в конечном итоге потому, что один раззява-студент ГИТИСа забыл в самолёте книжку Агаты Кристи! Одно только это событие повысило вероятность встречи мальчика Васи из Москвы с девочкой Мариной-Сильвой из Рио-де Жанейро на несколько порядков! Следующий момент — через пару часов эту книжку нашёл и прочитал по дороге в Пулково Леонид Гайдай, придумал «Расхитительницу Гробниц», и… Вероятность выросла ещё на порядок! Дальше Инна увидела в словесном портрете главной героини, «нарисованном» режиссером, свою школьную подругу Риту — и событие, немыслимое еще пару недель назад, стало вдруг вполне вероятным! Причём «окно возможностей» для пересечения Василия с Мариной-Сильвой было довольно узким: через год она бы уехала с родителями в Калифорнию, и её судьба сложилась бы совсем иначе. — Елена коварно улыбнулась. — А на досуге, товарищ Гарин, можете расписать, как появился сам Васёнок! Да и Юля, и Лея… Там столько интересного и странного! Что, заговорила я вас? Ухожу, ухожу, ухожу… — ее сиятельство поднялась, театрально раскинув руки. — Ах, полегчало-то как! До свидания, Миша! И не переживайте вы так, до роковой даты еще — ого-го! Чуть ли не двадцать лет! Мы всё успеем. Приорат Ностромо… — проговорила она с выражением, и ясно улыбнулась: — Звучит!

Глава 17

Понедельник, 9 августа. Утро

Таиланд, Паттайя, улица Джомтьен

Юля встала пораньше, и босиком, на цыпочках, прокралась в ванную. Душ без труда освежил ее, смывая сонную одурь. Девушка тщательно, до скрипа вытерлась пушистым полотенцем, однако выйдя, все равно зябко ежилась — кондиционер неприятно обдувал голое тело. Но без «эр-кондишена» никак — на улице плюс тридцать. Баня! Таиланд!

Глянув на мужа — Антон трудолюбиво сопел, чуть пошевеливая острыми лопатками, — Юля накинула легкий шелковый халат, расписанный драконами, и тихонечко вышла на балкон, сдвинув половинку стеклянной стены. Сразу пахнуло влажным теплом, и память услужливо подсунула самое первое впечатление — «Ил-96» подкатывает к терминалу аэропорта Суварнабхуми, она ступает на трап… И тропическая парилка окутывает ее всю! А рядом совсем, выстроившись вдоль аллеи, вяло помавают листьями пальмы, как ленивые аквариумные рыбки — плавниками…

Девушка счастливо вздохнула. Нет, она знала, конечно, что папа подарит ей с Антоном свадебное путешествие — Инна не выдержала, проговорилась… Но вот куда унесет ее самолет «Аэрофлота», стало известно лишь на свадьбе. Визгу было…

«Папусечка…» — ласково улыбнулась Юля.

Отель «Драгон Бич» замыкал пятиэтажной скобой огромный голубой бассейн — именно в нем можно было освежиться, потому что море поражало теплом своих вод.

Сиамский залив плескался совсем рядом — перейдешь узкую, пустынную улочку, отороченную рядком пальм, и можно скидывать сланцы! Дальше — пляж, и мелкий песок греет подошвы…

Антон, окунувшись для приличия, прячется в тень зонтика, вытягивается на шезлонге, и умиленно следит за молодой женой, резвящейся в прибрежных волнах…

Юля задумалась, вспоминая и переживая наскоро радости и горести замужества, первые сцены из семейной жизни. Да, за два месяца успели пару раз поругаться! Она губы надует, а он ходит, страдалец неприкаянный, пока не стиснет ее в полнейшем отчаянии — и давешняя ссора бурно перетекает в фазу примирительного секса…

Сладко потянувшись, девушка уловила вкусный запах рыбы, печеной в гриле — видать, прислуга накрывает «шведский стол». А они трапезничали прямо на пляже — тайцы разносили поджаристых окуней, набитых травами и лемонграсом. А до чего вкусны стейки из крокодила!

Словно продолжая ассоциативный ряд, по стене скользнули извивом геккончики — две крошечные ящерки. Юля шлепнула ладонью по шершавому камню, и рептилии порскнули на балкон к соседям.

— Побежали, побежали, побежали!..

Девушка перевесилась за парапет, наблюдая ленивый подъем. К бассейну выдвигались первые туристы, а местные потянулись на пляж — будут приставать к отдыхающим с дешевыми сувенирами или «настоящими» рубинами…

Удивительный народ, эти тайцы, а особенно — тайки. Ходят по пляжу в балахонистых шароварах и в глухих блузах с длинными рукавами, надевают широкополые шляпы и даже перчатки, лишь бы не загореть! Считается, что смуглая кожа — удел бедной деревенщины… Можно себе представить, какого мнения тутошние о северянках, бледнолицых с рождения, как истинные принцессы… и загорающих на солнце почти «без ничего»!

Юля ловко обчистила манго, и объела сочную, сладкую мякоть. Вот оно, второе удовольствие тропиков — после моря — фрукты! Те плоды манго или маракуйи, что она брала в гастрономе дома, не шли ни в какое сравнение вот с этими — спелыми, вызревшими под жарким солнцем Сиама! М-м-м…

Зашуршало, сдвигаясь, стекло, и на балкон выбрался Антон. Худой, узкоплечий, костлявый, он стеснялся того, что не атлет, не «качок». Обмотав тощие чресла полотенцем, муж бережно вынес пыхтящий кофейник, в левой руке держа подносик с хлебцами, наструганным сыром и колбаской.

— Ваш кофий, сударыня, — пропел Алёхин, осторожно выставляя нарезку на столик. — Извольте отведать!

— Спасибо, — мурлыкнула Юля и придвинула чашку.

— Сахарку? Сливочек? — ворковал муженек, прогибаясь.

— Да-с, — томно ответила женушка, ощущая в этот момент абсолютное довольство жизнью. Тонко зазвякала ложечка.

— Когда поедем на реку Квай? — поинтересовался Антон, усаживаясь в плетеное кресло. — Или сразу в Пхукет?

— Давай, сначала на Квай, — решила Юля, отхлебывая кофеек и жмурясь, как обласканная кошка.

— Давай… — Алёхин сдержанно вздохнул, косясь на хилые бицепсы.

Девушка перехватила его расстроенный взгляд.

— Зато ты легкий! — хихикнула она. — Когда сверху — не раздавишь!

Антон густо покраснел, и Юля, желая помочь ему справиться со смущением, защебетала совсем о другом:

— Ты вчера весь вечер «бук» терзал… Что новенького понаоткрывал?

— Понимаешь… — затянул Алёхин, мигом оживляясь. — Я и сам не сразу понял, куда, в какие дебри зашел, и лишь вчера, так… знаешь… определился чуток. Подобрал термин посолидней, и всё как-то прояснилось! — помолчав, он выговорил: — Бифуркационный анализ исторического процесса.

Юля и сама заинтересовалась. Быстро доев кусочек сыра, она сказала, поднимая руку:

— Погоди, не объясняй! Дай, я сама. М-м… Ты собрался определять точки бифуркации? О, нет-нет! Стоп! Рассчитывать «минимально необходимое воздействие»? Ну, для изменения реальности? Микроскопическое или макроскопическое?

— Да! — просиял Антон. — Адекватно, Юлька! Можно будет просчитывать все возможные варианты событий, исторических явлений… Ну, тут еще пахать и пахать! — заторопился он. — Я еще только-только нащупываю внешние контуры, всё так смутно… Но до чего ж интересно!

Отодвинув пустую чашку, Юля слизала пенку с губ. Встала, небрежным жестом скидывая халатик, и пересела на колени оробевшему Алёхину.

— Нащупывай! — игриво выдохнула она. — Ты у меня такая умница… Больша-ая умница!

Среда, 11 августа. День

Москва, Ленинские горы

Гулкие коридоры ГЗ — главного здания МГУ — подавляли пустынностью и даже напрягали, но это потому, наверное, что нервишки пошаливали. В одной из аудиторий мехмата заседал ученый совет, изворотливо мучавший мою Наташку.

Я уже давно излечился от мужского шовинизма, признав за возлюбленной самую настоящую гениальность. Только эмоции здесь ни при чем. Кому, как не Талии, принадлежит приоритет использования матаппарата квантовой механики для описания процессов познания?

Тема у Наташкиной докторской очень серьезная и ёмкая — «Интуиция в системах искусственного интеллекта». Но уж больно скромное название! Ведь, по сути, Ната не просто написала диссертацию, а создала теорию интуиции, серьезно, очень серьезно продвинув науку!

Когда я знакомился с черновиком «диссера», продираясь сквозь сумрачные дебри эрмитовых операторов и комплексных частиц, то твердо уяснил, что Талия — обыкновенный гений.

Ее теория объясняла и саму интуицию, и психодинамическое поле, предсказывая на бумаге малопонятное для моего скудного ума явление «генеративных эгрегоров»…

Вопрос: как воспримут ее доклад члены Совета? Восхитятся ли?

Да поймут ли они вообще суть⁈

Невнятное эхо загуляло по безлюдному коридору, словно донося шумные и нервные отголоски экзаменов.

На цыпочках я подкрался к дверям. Благословенный сквозняк приоткрыл створку, и мне удалось разглядеть Наташу, стоявшую у доски. Даже в строгом глухом платье она была неотразима. Донесся приятный голос:

— Если отринуть определения заведомо антропоцентричные, то сознание следует признать формой нервной деятельности, заключающейся в субъективном переживании чувственного опыта. В способности понимать себя, как субъекта, взаимодействующего с внешним миром. Проще говоря, в способности улавливать закономерные связи между собственными действиями и их результатами, анализируя опыт (представление о мире плюс выявленные закономерности) и вырабатывая условные рефлексы. Собственно, природа сознания рефлекторна. Моделируя свои действия в «виртуальном мире» сознания, человек пытается представить возможные сценарии бытия…

— Позвольте, перебью докладчика, — забасил кто-то невидимый. — По моему мнению, важно, что непосредственное включение сознания в квантовую теорию, показанное нам Натальей Мстиславовной, не только позволяет преодолеть концептуальные трудности квантовой механики, как таковой, но вместе с тем открывает совершенно неожиданную возможность — по-новому взглянуть на сам феномен сознания. Это приводит фактически к выходу за рамки физики в обычном понимании этой науки, к непосредственному соприкосновению физики и психофизиологии, а в более общем плане — естественных наук и гуманитарной сферы!

Ученые мужи затеяли вежливую перебранку, но я начал успокаиваться. Разницу в трактовках и в подходах чувствуют все, главное, что товарищи академики признают сам исходный факт — Наталья Мстиславовна Ивернева достойна ученой степени доктора физматнаук…

Промаявшись еще час, я дождался-таки окончания прений. Ученый совет расходился, азартно споря или глубоко задумавшись, с восторгом или с боязнью принимая новый прорыв за пределы понятых истин. Наташа вышла последней, усталой, но счастливой.

Увидав, что я жду ее, она сразу оживилась, взвизгнула, как девчонка, и бросилась мне на шею.

— Получилось! — радостно пищала она между жаркими поцелуями. — У меня! Всё! Получилось!

— Да кто бы сомневался? — засмеялся я, ловя умиленные или завистливые взгляды седовласых профессоров. — Пошли! Обмоем твои регалии!

— Пошли! — воскликнула Наташа. — Напье-емся… А пото-ом…

Я притиснул ее покрепче, сохраняя в тайне то, что мы затеем потом — женщина задохнулась и приникла губами к моим губам, будто ловя выдох. Трепещущие ресницы неожиданно взлетели, распахивая сияние — синий всплеск из Сердца Океана, пронизанный солнцем.

Воскресенье, 15 августа. День

Москва, улица Малая Бронная

Марина-Сильва, напевая, собирала чемодан. Туфельки на шпильке… Босоножки… Кроссовки… На все случаи жизни. Платье вечернее… Нет, его лучше сверху положить, а на низ — джинсы, повседневку…

— Покидаешь меня, да? — жалобно вздохнул Васёнок.

— Ненадолго, Базилиу! — пропела девушка, рассеянно чмокая его в щечку. — Так, на месяцок, на другой…

Базилиу и вовсе заскучал.

— Зато… Представляешь? — Марина-Сильва картинно всплеснула руками. — Голливуд! Сам Кэмерон будет снимать! Да вообще… Натура какая — Лос-Анджелес, Лас-Вегас, Нью-Йорк, Техас!

— Брюсу Уиллису привет передай… — пробурчал Гарин-младший.

— Обя-за-тельно! — обняв мужа за шею, она прилегла ему на спину и заворковала: — Ревнуешь? Пра-авильно! Кто ее знает, эту вертихвостку! Хи-хи… Да я сама, знаешь, как соскучусь⁈ И по Наталишке, и по тебе…

— Даже по мне? — горько вздохнул Васёнок, и хмыкнул уныло: — Наталишка… Да ей лишь бы дед рядом был!

— Вот и бери с него пример! — наставительно сказала Марина-Сильва. — Знаешь, почему женщины сами твоему папе на шею вешаются? А просто чувствуют, что они — не главные в его жизни! Я и сама однажды попала под обаяние Мигела… Давно, когда мы с ним Деда Мороза со Снегурочкой изображали… — на секундочку опечалясь, она снова воспряла. — А правда, что он взял тебя к себе в институт?

— Правда, — приободрился Базилиу. — Младшим научным сотрудником.

Марина-Сильва заколебалась, но не в ее характере было долго сомневаться в выборе. Порывисто захлопнув крышку чемодана, она с размаху села на мужнины колени.

— Не переживай! — сказала она ласково. — Всё будет хорошо…

— И даже лучше! — подхватил Васёнок, натужно улыбаясь.

— О, забыла тебе сказать! Юлька вчера звонила! Они там, где-то на реке Квай… Отдыхают! Отель прямо посреди джунглей, представляешь? Так Юлька всё время Антохой своим хвалилась! Чего-то он там напридумывал, такого, что — ох! А я же тоже хочу!

— Ну, так и ты хвались! — ухмыльнулся муж.

— А чем? — огорченно воскликнула жена. — Я же не знаю! А ты ничего мне не рассказываешь… — она надула губы.

Васёнок снисходительно заулыбался.

— Я, лапуся, тоже напридумывал такого, что — ох! Например, гель-кристаллический процессор со своей, особенной, гелевой архитектурой! Еще пару лет, и у нас заработает первый в мире нейрокомпьютер, функционирующий по тем же принципам, что и мозг, а на его панель прилепят этикеточку: «Gel-Crystal inside»… Хотя проц — лишь одна из возможных функций нейристорных структур! — увлекся он. — Они же могут, эти структуры, как мозговые нейроны, служить и оперативной, и долговременной памятью. Да лет через пятнадцать «желейки» полностью вытеснят классические полупроводники! Ну, из той микроэлектроники, что работает не в экстремальных условиях — точно! Ведь при том же быстродействии, гель-кристаллическая электроника потребляет почти на два порядка меньше энергии!

— Ничего себе! — впечатленно ахнула Марина-Сильва.

— Да! — с жаром воскликнул Базилиу. — «Желейный» ноутбук сможет без подзарядки работать десять суток минимум, особенно днем, когда подсветка дисплея минимальная. Один только минус: «желейку» не подключишь к розетке, требуются специальные гидразиновые картриджи, но их хватает надолго, и они совсем небольшие…

— Какой ты у меня… продвинутый! — с чувством сказала девушка, любуясь суженым. — Я мало что поняла, просто у меня в голове осталось ощущение чего-то большого и важного! А вот Рита поняла бы… Она очень умная! Представляешь, Рита «вычислила» подготовку мегатеракта по строке финансовых новостей! Правда-правда! Я сама не поверила, когда сценарий читала. Спросила Андреаса, а он говорит, что всё так и было, на самом деле! Нет, я сыграю Риту, но вот быть такой, как она, мне не дано… Знаешь, я даже подумала однажды… М-м… Мигел обронил как-то, что это благодаря терпению Риты у них в семье любовь да лад. А вот мне кажется, что он не прав. У них же не полигамия… Дурацкое слово! — рассердилась она. — И смысл дурацкий! У них — полиамория. А всё почему? А всё потому, что и Рита, и Наташа не просто очень любят твоего папу, они еще и очень умные! Лучше я не смогу объяснить. Они и маму твою приняли, потому что Инна — другая, такая, как я… — ее брови сошлись в легком недоумении. — Знаешь… Вот раньше твоя мама… выделялась, была как бы чуть-чуть отдельно, а сейчас все трое как-то уравнялись, что ли…

— Моя мама изменилась, — мягко улыбнулся Васёнок. — Сделалась добрее и… Отзывчивей? В общем, стала больше думать о других.

— Ну, вот, — заулыбалась Марина-Сильва, — я же говорила, что ты у меня тоже больша-ая умница! — она обняла мужа, и зашептала: — Не переживай, Базилиу! Ни на кого я тебя не променяю! Даже на Брюса Уиллиса. Понял? И я буду тобой хвалиться!

Вторник, 17 августа. День

«Бета»

Москва, площадь Дзержинского

Тата Ивернева шагала по длинному коридору, будто дефилировала на подиуме, благо, новенький мундир не стеснял движений. Признаться, она доставляла себе бескорыстное удовольствие уже тем одним, что дышала воздухом родного мира, оставив за спиной смуту и злобу «Гаммы».

А каково приходилось — и приходится — тем ее коллегам, что всю жизнь отбывают на чужбине, в тылу вероятного противника? Трудно быть нелегалом! Но…

«Надо, Тата, надо!»

В приемной ее уже ждали, и мигом провели в кабинет Семичастного.

— Здравия желаю, товарищ председатель Комитета государственной безопасности! — без запинки отбарабанила Тата.

— Экая вы строевая стали! — посмеиваясь, Владимир Ефимович выбрался из-за своего стола. — Рад видеть вас… товарищ капитан! — заметив радостный блеск в глазах напротив, он рассмеялся в голос. — Да, Наталья, да! Имеете право обмыть звездочки! И не только. Товарищ Шелепин на днях подписал указ о вашем награждении орденом Красного Знамени.

Ивернева задохнулась.

— Служу Советскому Союзу! — вытолкнула она, разволновавшись, словно в детстве, когда ее принимали в пионеры.

Семичастный глянул на девушку со стариковской печалью.

— Служите, Наталья, служите… — проговорил он, сутулясь. — Иначе… Сами же видели!

— Да уж… — неласково улыбнулась Тата. — Насмотрелась до тошноты.

Хозяин кабинета мелко покивал, выглядывая в окно, на площадь, где лаково блестевшие авто водили хоровод вокруг Железного Феликса.

— Задание выполнено блестяще, — измолвил он, оборачиваясь. — Пятого августа Ельцин вызвал к себе секретаря Совбеза, директора ФСБ Владимира Путина и предложил ему занять место премьера, а заодно подумать и о самом высоком в стране посту. Но мне интересны подробности! Любопытен стал на старости лет, хе-хе… Присаживайтесь, Наталья! Или… Лучше Тата?

— Да как хотите, Владимир Ефимович, — улыбнулась Ивернева, приседая за небольшой столик с начищенным самоваром, и сложила руки на коленях. — Я долго искала способ пересечься с Ельциным, и нашла его как раз в то время, когда он стоял перед выбором преемника. Мы встретились в Кремле! Только не в коридорах власти, а на пленэре, в Тайницком саду. Заслон из телохранов был неплотный, хотя мне и пришлось поднапрячь мои «ведьминские» потенции… Помогло то, что я уже трижды до этого встречалась с Борисом Николаевичем, а начохр меня запомнил. Да и сам президент мне обрадовался — он тогда остро нуждался в собеседнике, даже не так — в советнике! Вот я ему и присоветовала выбрать Владимира Путина, хотя он склонялся к кандидатуре Николая Аксёненко.

Семичастный заерзал, и спросил, облокотясь на столешницу:

— И как вам это удалось?

— А я президенту правду сказала, — тонко улыбнулась Тата. — Николай Емельянович, сам того не зная, болеет лейкемией, и проживет лет пять, от силы, да и то, безо всяких стрессов и — если повезет. А уж во главе государства он протянет два-три года, максимум. Я, помнится, развила мысль, сказав Ельцину, что, выбрав Аксёненко, он своими руками обречет на распад уже не СССР, а Российскую Федерацию. И дело тут даже не в том, что Николай Емельянович плохой руководитель, а в том, что не жилец. В отличие от Путина, у которого здоровье железное.

— И как на это отреагировал Ельцин? — поинтересовался председатель КГБ.

— А Ельцин спросил меня, когда умрет он сам! — Тата дрогнула улыбкой, и на щеках ее протаяли ямочки. — В принципе, я могла бы и правду открыть, но решила напустить туману, сказав: «Аксёненко вы переживете, Борис Николаевич, на много лет. И будете, в трезвом уме и здравой памяти, наблюдать, как гиены и шакалы рвут Россию на части, но сделать уже ничего будет нельзя». Ну-у… — развела она руками. — Вот как-то так. Конечно, я сомневалась в том, убедила ли президента, переживала, но уже в конце июля Ельцин поделился своими планами — выдвинуть Путина премьером и кандидатом в президенты — с Минтимером Шаймиевым. Глава Татарии, человек хитрый и скользкий, засомневался в том, что Путина удастся сделать премьером, а, главное, потом и президентом, но Борис Николаевич настоял на своем. И я немного успокоилась…

— И правильно! — энергично кивнул Семичастный. — И хорошо! Ну, что ж… Поделюсь и я тайными деталями жизни, хе-хе… Смычка между «Бетой» и «Альфой» крепнет — мы, в обоих мирах, всё лучше и лучше понимаем, что их судьбы зависят от нас, от нашего разума и доброй воли, а не от милости какого-нибудь Всевышнего. Ну, о «Союзе Союзов» речи пока не заходит — оба советских народа просто не готовы к объединению, но на уровне спецслужб сотрудничество развивается весьма интенсивно. Более того, уже принято решение о создании нашей общей охранительной системы — Службы Безопасности Сопределья! В «Альфе» структуру СБС возглавила некая Елена фон Ливен. Да-да, самая настоящая княгиня! Пра-пра-правнучка той самой Шарлотты Карловны, и к тому же имеющая неплохие шансы вскоре выйти в генералы госбезопасности. Да, Наталья… Поэт был неправ, времена и пространства выбирают! А миры создают… — кряхтя, он поднялся, и сцепив руки за спиной, прошествовал к окну. — Сидите, сидите, Тата! Просто колени побаливают… Немочь! А вот вы — на острие удара… Слава богу, в которого я не верю, что мы поняли и осознали — самая страшная угроза Сопределью исходит из «Гаммы». И нейтрализовать ее разовыми акциями не представляется возможным. Конечно, без «прямых действий» не обойтись, но наша цель — не захватить гамма-пространство, а переформатировать его. Обойдемся как-нибудь без вооруженной интервенции… И что нам остается? Остается кропотливая агентурная работа, чтобы методично подтачивать и разрушать Pax Americana во всех трех мирах! А уж тут огромное поле деятельности на десятилетия вперед…

Тата поднялась, оправляя юбку, и сказала обычным голосом:

— Я готова, Владимир Ефимович!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Целитель. Приорат Ностромо

Content

Целитель. Приорат Ностромо

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Nota bene