Александр Воронков

Въ лѣто семь тысячъ сто четырнадцатое…

ПРОЛОГ

Дмитрий Иванович Умнов[1]

Лето 2014

Гр-р-ах! Вуииииивуивуууу-гр-р-ах! Вуииииивуивуууу-гр-р-ах!

От сотрясения при взрывах дом заметно вздрагивает, перевёрнутый стеклянный «зонтик» люстры под потолком, качается, будто стараясь подменить остановившийся маятник настенных ходиков. Сами-то часы не тикают уже, без малого, четверть века, с тех пор, когда не стало Мелиты. Сорок два года прожила она со мной, действительно, как пчёлка хлопоча и по дому, и на работе, воспитывая детей, после — внуков, находя время и на самодеятельность, и на профсоюзные дела… А потом: села у телевизора и всё смотрела, смотрела на экран, где русские танки посреди русской столицы размеренно били и били по русским людям в дымящемся белом доме на Красной Пресне. Так же, как сейчас размеренно бьёт артиллерия по нашему Луганску. Смотрела, плакала, комкая в пальцах синий платочек. Она любила синий цвет, и песенку эту любила… И вдруг тоненько застонала — и попыталась прикрыть рукой сердце…

Доктора говорили потом, что смерть при первом инфаркте случается редко. Им, конечно, виднее. Вот только от научных познаний медиков не легче. А старые ходики, доставшиеся ей в приданое от бабки, перестали ходить через год. Так что висят они теперь простым украшением на стене, рядом с её портретом в рамке. Портрет пастельными мелками на толстом картоне хорош: наш завклубом был большой мастер на разные художества. Срисовал Мелиту с той самой фотокарточки, которую она вложила в новогоднюю посылку «самому смелому».

Не скажу насчёт «самости», но всё-таки за просто так на фронте нашему брату, рядовым да сержантам, наград не давали, а у меня к декабрю сорок четвёртого, кроме медалей «За отвагу» и «За оборону Кавказа» ещё и ордена имелись. Причём не просто абы какие, а «Отечественная война» обеих степеней. Кто на самом деле воевал тогда на передовой — тот поймёт. Ну и нашивок за ранения справа на груди было три штуки: две красные и жёлтая. А чуть позже, в феврале сорок пятого, довелось ещё одну жёлтую заработать. И медаль «За взятие Будапешта». Так что, думается мне, посылку ту я всё же заслужил.

А хороша была посылочка: две пары вязаных носок, шерстяные трёхпалые рукавицы, как раз, чтоб удобно на спусковой крючок нажимать было, холщовое полотенце с греческим узором по краям и вышитым пожеланием: «Возвращайся с победой!» и даже дикий дефицит в то военное время — два куска ещё довоенного «Цветочного» мыла. И как такое сокровище удалось сохранить на оккупированном Донбассе, да и после освобождения — ума не приложу!

А вот я подарки не сберёг: носки те от солдатской походно-пешеходной жизни быстро стёрлись, рукавицы я позабыл, оставив на подоконнике в каком-то венгерском доме, где нам пришлось работать прямо с чердака, направив миномётный ствол в огромную дырищу в черепичной кровле. А рушник тот кто-то из ребят приспособил мне вместо дополнительного тампона: чёртов осколок рубанул по спине почти вертикально, повредив и мышцы, и лопатку, и рёбра. Так что чинили меня медики больше двух месяцев. А как более-менее в божеский вид привели, то, видать, решили, что и без Димки Умнова Красная Армия уж как-нибудь сумеет Гитлеру козью морду устроить, и направили раба божьего в звании старшего сержанта в запасной полк. Там и конец войны встретил…

Вот только конец войны — не конец солдатчины. Пришлось оттрубить, как медному котелку, по сорок седьмой год включительно. Тогда уже и уехал налаживать мирную жизнь со старшинскими нашивками на погонах. Я ж сам двадцать второго года рождения и призывали меня в августе сорок первого, когда первые настроения «малой кровью, могучим ударом и к Октябрьским — по домам» прошли даже у таких дурных оптимистов, каким я был тогда по молодости и малосознательности.

Хотя, если посмотреть — ну что я до армии знал? Киреевка — село у нас хоть и немаленькое, но и не слишком большое. В поле народу работает сравнительно немного — да и урожаи у нас на Тульщине не сравнить с Югом. Дон, Кубань, Полтавщина: вот где землица родит так, что, как говорится, дрючок воткнёшь — сразу прорастёт. А в основном мужики наши на заработки ещё с крепостных времён уходили, на хозяйстве оставались одни бабы с детворой. И дед мой ходил, и отец с братьями, дядьями моими, значится: сперва барину оброк платить надо было, а после — долги за земельный надел. Земелька-то у наших всех мужиков поголовно была помещичья, считалась до выплаты всех сумм с процентами в долговременной аренде. Не заплатишь вовремя сам, или сельское общество не сложится рубликами — в любой минут могут по всем законам тебя под зад коленом, дескать, ступай, куда ветер дует! А что щуры-пращуры в этих местах со времён Ивана Грозного жили — это судейским крючкам без интересу. Так что не привыкать было в отход хаживать.

И когда в двадцать девятом началась коллективизация, отец возмущаться не стал, а пошёл в контору свежеоткрытого Киреевского рудника, да и оформился на работу проходчиком. Взяли его со всем своим удовольствием, потому как герой Гражданской, в партии с октября девятнадцатого. А это, ежели кто подзабыл, как раз то время, когда Деникин на саму Москву пёр со страшной силой, а Юденич Петроград в бинокль разглядывал. Тогда за большевистскую книжечку-партбилет с твоей фамилией свободно можно было смерть принять. И добро ещё, если лёгкую: а то ведь, рассказывают, многих коммунаров белые не по одному часу казнили. И шашками в капусту пластали, мясо ломтями с костей состругивая, и шкуру сдирали, солью да горячей золой тело присыпая, и живьём закапывали… Озверение в те годы у людей друг на дружку было великое, так что простой расстрел, что в Чека, что в белой контрразведке — порой за леготу себе считали. Такие вот дела…

Но главное, почему взяли батюшку на рудник — что местный он был, не из навербованных. Избу свою имел, а значит и на жильё в бараке для себя с семейством не претендовал. Тогда на левом берегу Оленя — речка у нас на руднике так прозывается — целый посёлок из бараков построили. Но всё одно места в них не хватало. Так и записали тятьку в пролетарии. В тридцать третьем он уже в бригадирах ходил.

А я тогда в школу бегал да по хозяйству пособлял в меру сил. Ещё через год село наше с рудником начальство порешило объединить, и стали мы называться посёлком. Не город, конечно, но статус уже посолиднее. А раз посёлок, то и полагается ему по тогдашним сталинским временам никак не менее, как школа-семилетка. Учителя подобрались толковые, да и сам я к знаниям тянулся. Понимал, что в жизни всякое случается, когда-никогда и то, что в голову вошло, пригодиться может. Так что для тридцатых образование у меня было неплохое, хотя и среднее.

И, кстати говоря, действительно: пригодились знания, хоть и не сразу. Меня ж как в армию взяли, так после военного обучения послали сперва на пополнение 23-й кавдивизии товарища Селиванова, которая в Иране тогда стояла, вместе с англичанами[2]. Считаю — свезло, что с начала службы в самую мясорубку не попал. Приобвыкся, подучился, под пулями басмаческими раз с несколько земельку понюхал — вот и вышла лишняя дурь. А как ганс летом сорок второго удар на Юге нанёс — нас на защиту Кавказа перебросили. С тех пор и закрутилось: то бои, то переходы, то краткий передых в прифронтовых тылах: это когда уж совсем народ повыбьет до небоеспособного состояния, тогда и отводят. Называется «в резерв»: бойцов новых подгонят, лошадок, каких в тылу наскрести сумели, боеприпасов подбросят — а там вскоре и опять на позицию марш! Эх, до-ороги…

В весеннюю распутицу сорок третьего меня первый раз пулей приголубило как раз, когда из тылов полковых к своим топал… Ну, как топал? Правильно сказать — неспешно перемещался. А как быстрее, если грязь выше колена хлюпает, в голенища залилось столько, что ног не поднять — сапоги утонут. У нас, кавалеристов, не в пример махре пехоцкой, сапоги яловые были, не говнодавы с обмотками. В обмотках конём шенкелями управлять неудобно, факт. Но воевали мы тогда пеши, конский состав на передний край не выводили: куда лошадок в окопы, да ещё в такие, где впору заплывы устраивать, как на Московской Олимпиаде?

В тот раз волок я ребятам с эскадрона провиант. Здоровый такой мешок с буханками! Расщедрились снабженцы, напекли как-то. Благодарность им огромная, потому как мы к тому времени уже пять суток без жратвы, считай, позицию держали. Ну а как харч до полковых тылов довезти, если ни машина, ни телега не проедут? А на солдатских спинах много не принесёшь, так что, понятное дело, до переднего края и вовсе ничего почти не доходило. А тут вот отыскалось. Мешок буханок я волоку, второй мешок — колченогий ефрейтор Михельсон, почтальон наш, письмоноша. Между прочим, несмотря на происхождение — доброволец. В полк попал из госпиталя, а до того провоевал с винтовочкой от Киева до Моздока. Доктора ему два пальца на ноге оттяпали и полагалась по этому случаю отставка. Но мужик — уж не знаю, кого он там убеждал, как, — но добился, что послали в войска, хоть и не на строевую должность. А вы говорите — еврей. К евреям я вполне имею уважение, как и к другим народностям. А вот жидов не люблю, вне зависимости от их национальности! Словом, тащили мы те мешки на плечах, оскользаясь постоянно. И так уж вышло, что не дотащили. Там и оставалось-то до хода сообщения метров сорок от силы, когда ганс со всей своей фашистской дури лупанул из дежурного пулемёта. Одна очередь. Но нам обоим хватило. Мне-то ладно, пуля руку ниже подмышки прошила, а вот почтарь наш с тех пор разве что ангелам депеши доставляет. Вот так вот в жизни-то бывает…

Гр-рах! Гр-рах! Гр-рах! Гр-рах!

Что-то зачастили хохляцкие гармаши[3], да и взрывы заметно приблизились. В задницу себе те снаряды засуньте, ушлёпки! А лучше — своим киевским хозяевам. Хотя там в Верховной Зраде такие недолюдки, что только удовольствие получат. Тьфу!

Ничего, придёт час — наши им пропишут Могилёвскую губернию. Будут болтаться недолюдки, как полицаи-каратели в ту войну. У меня двое внуков и правнук в ополченцах, они не оплошают, не опозорят фамилии. Умновы всегда не из последних были! Дед мой крест за Плевну заслужил и медаль, когда братушек из Туреччины вызволял, отец на Империалистической Георгиевской медалью награждён, а в Гражданскую за храбрость — кожаной курткой и офицерскими сапогами. Орденов тогда давали мало, да и орден — штука такая, что в холод не согреет, и есть ты его не станешь. Потому многие красные герои норовили вместо украшения на грудь выпросить что посущественнее и полезнее в хозяйстве. Так что порода у нас не из последних. И внуки, верю, не подведут меня, старого!

Ну да, старый я, факт. Всяко старше Тёркина: это ж он грозился, мол, «большой охотник жить лет до девяноста». А я этот срок уже на пятилетку перекрыл, так-то…

Пожил. Работал всю жизнь честно: после демобилизации в депо пошёл, паровозы ремонтировать, а в первый же отпуск съездил на Донбасс, привёз оттуда себе супружницу — ту самую Мелиту Филипповну, с которой с того самого новогоднего подарочка памятного несколько лет переписывались. Красавица она у меня была в те поры: косы чёрные блестят, будто из антрацита выточены, кожа смуглая, лицо — ровно у статуй, которые мы видели в Эрмитаже, когда в Ленинград ездили к дружку моему Стёпке Ртищеву[4]. Я ведь его из виду потерял в январе сорок четвёртого после боёв под Знаменкой, когда мы Манштейна с его майнштенятами на нуль множили. Его тогда в санбате оставили, как легко пораненного, а меня в тыловой госпиталь аж в сам Ростов укатали. А после лечения засунули славного бойца-кавалериста в миномётчики, где и довелось довоёвывать. А тут глядим как-то телевизор, передачу «Клуб фронтовых друзей — „Победители“»: глядь — а Стёпка в студии сидит! Постарел, конечно, но вид такой же бравый! На кителе парадном капитанские погоны блестят. Он-то всегда пофорсить любил, когда возможность выдавалась. На позициях или в походе, конечно, франтом не походишь, но как только на отдых и доукомплектование нас в тылы выводили — так он чуб начешет, фуражку с синим околышем из вещмешка вынет, довоенную ещё, с козырьком блестючим, сапоги как зеркало чёрное надраит — ну, смерть девкам! Так я в тот же день на телевидение в Москву письмо отправил: дескать, так и так, углядел на вашем экране боевого товарища, и теперь нужен мне егоный адрес, где сегодня обретается герой Отечественной бывший кавалерист славного Пятого гвардейского казачьего корпуса! Так с тех пор мы с Ртищевым списались и каждый год к друг дружке ездили. То я к нему в Ленинград, то он ко мне в Луганск.

Вот только как перебрался он к внучке в Москву в девяносто третьем — так связь и оборвалась. Уже год спустя на мой адрес письмо пришло от той самой внучки с чёрной вестью: погиб капитан в отставке Ртищев в те дни, когда Ельцин в России свою власть захватывал. Два дня его по больницам и моргам искали, пока не нашли: смерть от кровоизлияния в мозг наступила, в метро подобрали после того, как ОМОН на людей напустили[5]. Вот так в жизни и бывает: на фронте выжил, а в центре столицы от руки какого-нибудь русского Ваньки погиб…

Я ж, как по мелитину совету после депо в институте на инженера выучился, хоть и трудновато было для меня, с моими-то семью классами, — попал по распределению на Луганский паровозостроительный, бывший Гартмана. Эх, как вспомнить, сколько локомотивов наладили мы в путь по железным дорогам — душа радуется! И паровозы, а когда им срок пришёл — и тепловозы и проектировали, и до ума доводили до самых моих проводов на почётную пенсию. Ещё в советское время было: провожали торжественно, в Доме культуры, на сцене под бархатным знаменем, с цветами и грамотами. Потом я в тот ДК частенько приходил: вёл с детворой технический кружок. Вон, на книжном шкафу модель локомотива «Иосиф Сталин», действующая, между прочим! Заливаешь в котёл воды, в топке спиртовку запаливаешь — сам спирт в тендере закачан, и подаётся по трубкам с помощью электромоторчика — и через десяток минут пар до мерки поднят! Крючочком стопор тормоза сдвигаешь — и по-о-ошёл! Чух-чух-чух-чух! Давай только зелёную улицу!

Чух-чух-чух-чух-чах-гр-рах-гр-ах ГРРРРАХ!!!

Паровоз слетает с рушащегося книжного шкафа, сыплются на пол разноцветные томики: «Живые и мёртвые», «Искры», «На сопках Маньчжурии», «Шипка», «Баязет», «Фаворит», «Пётр Первый», «Азов»… Вспышка огня опаляет переплеты, раскрывшиеся в падении страницы, которые тут же скукоживаются, чернеют. Чёрная рваная железина осколка направленная многотонной энергией взрыва, летит, не сворачивая, прямо в лицо…

«А своего-то говорят, и не услышишь» — отчего-то очень спокойно всплывает в голове.

Сыплющиеся с серванта хрустальные бокалы звенят тревожными колоколами…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДОЛГИЙ ДЕНЬ СЕДЬМОГО ТРАВНЯ

1

Дмитрий

Дзвон-дзвон-дзвон! Бо-о-ом! Дзинь-дилень, дзинь-дилень, дзинь-дилень! Бо-о-ом! Дзвон-дзвон-дзвон!

В голове как колокола трезвонят. Шум какой-то, словно прибой или гомон толпы… Когда нас в сорок первом из военкомата на вокзал доставили, там тоже народ так шумел, только погромче. Поскольку близко совсем. А тут — как через толстые стены… И запах… Странный запах: вот только что, мгновение назад, воняло горелой взрывчаткой, так, что аж во рту горечь — мне ещё с фронта эта вонь знакома… А сейчас воздух пахнет воском и костерком, и ещё отчего-то — лампадным маслом. Вроде как в церкви… Хотя нет, там всё ладаном пропитано, ни с чем не спутаешь этот тяжёлый сладковатый аромат. А тут будто в детстве, в избе, когда бабуля запаливала лампаду у образов и пристраивалась на молитву. Вот только костерок даёт деревянный дым, словно уже весёлым пламенем занимаются деревянные стены…

Пожар?.. Пожар!

Подскакиваю, будто молодой, садясь на постель. Босые ступни касаются, вместо половика, гладких досок. Странно, у меня же паркет? Или это не моя комната? Похоже — так и есть.

Стена за спиной — бревенчатая, как в нашей избе в Киреевке, пазы заделаны паклей и просмолены. Где я очутился? Вот только что лежал у себя дома, ждал, пока укропам надоест долбать по Луганску. А, вспомнил: они всё-таки угодили в мой дом. Военный объект, итить! И гарнизон в нём — старшина в отставке, которому сто лет в обед стукнет, из всего оружия топорик на кухне да палка-ковылялка. Ир-рои, коромыслом их через ноздри! Стену развалили и, видать, чем-то меня не слабо так приложило…

Так… А ну-ка…

Ощупал голову. Вроде всё цело, лишних дырок не отмечается. Хотя странно… Нос вроде бы длиннее… И бородавка на нём сбоку — крупная такая бородавка… И на лбу вторая, чуть ниже волос… Стоп!

У меня ж уже лет двадцать, как причёска «под Ленина» образовалась! Хоть к католикам в попы записывайся — макушку брить без надобности, природа сама тонзуру сделала! Не понял… Кожа явно молодая, не морщинистая. Ноги хоть и не избалованные, но переплетения вздутых вен не видать. Руки… Смотрю, а руки-то тоже молодые, сильные: ногти обрезаны явно ножиком, на пальцах — три массивных перстня с камнями, причём один — на безымянном пальце, словно обручальный.

Ничего не понимаю! И пожара вроде никакого нет: запах жжёной древесины идёт от горящих лучин, укреплённых в держаках на поддерживающих сводчатый потолок опорах. Под каждым держаком — бадейки с водой. Противопожарная мера. В углу — богатый иконостас с горящей перед ним лампадой. Оклады на образах — явно не из фольги, как бы не золотые! На массивном столе в ногах кровати — не кровать, а прямо три шифоньера, рядком уложенные — пара бронзовых фигурных подсвечников: их, кажется, шандалами называют. В одном горит «дежурная» толстая свеча белого воску, остальные свечи погашены.

Половину кровати занимает укрытая по плечи девушка, вернее сказать, молодая женщина. Тонкая шея над воротом тонкой сорочки, тонкие, сжатые даже во сне в упрямую линию, губы, тонкий породистый нос и тонкие брови над смеженными веками. На голове — нитяная сетка с жемчужными бусинками, не дающая рассыпаться по огромной подушке тёмно-русым волосам. Да и сама её фигурка, укрытая пуховым одеялом, похоже, также отличается стройностью Спящая женщина — хороший знак. Почему? Да потому, что помалкивает! Не до болтовни сейчас.

На мне свободные порты из тонкой жёлтой ткани и белая рубаха. Шёлк, или я ничего не понимаю в материи. На лавке у стены разложена какая-то одёжка. Встал, взяв со стола шандал, позажигал свечи. Сразу заметно посветлело, запах воска стал сильнее.

Сделав несколько шагов, поднял одежду. Ну ничего себе! Синий кафтан, расшитый по спине и рукавам серебряной нитью, сплетающейся в прихотливый цветочный узор! Не похоже, что киношный реквизит: серебро-то настоящее, даже на ощупь заметно, да и сукно тонкое, хорошее: явно не синтетика с китайского рынка. Рядом на лавке — старинная шапка с меховой оторочкой по околышу, сложенный аккуратно широкий кушак с золотыми кистями на концах. Мягкие сапоги тонкой жёлтой кожи также не сравнятся с солдатскими кирзачами: крашеный алым высокий деревянный каблук с подковкой, загнутый вверх острый носок. Обувка на Ивана-Царевича, да и костюм ей под стать!

Но всё-таки — где я, и что со мной случилось? Это — точно не моё тело. И никак не мой дом.

Совершенно неожиданно мои пальцы вдруг разжались и руки самопроизвольно дважды звонко хлопнули в ладоши. Тут же я услышал молодой повелительный голос:

— Эй, кто там? Одеваться!

Не мой голос. Но, тем не менее, крикнул это именно я! Или, вернее, человек, в чьём молодом теле я каким-то непостижимым образом находился.

«Ну вот… Раздвоение личности» — мелькнула мысль и я, словно камень в тёмную торфяную воду, ушёл в илистую темноту…

Вновь я пришёл в сознание… Нет, не так: моё сознание вновь вернулось в разум в момент, когда человек, в теле которого я оказался, быстрым шагом двигался по широкому коридору с толстыми оштукатуренными станами, расписанными древнерусскими мифологическими сюжетами: всякие птицы Сирин (или правильно говорить — Гамаюн?) между деревьями, схематичные, будто тульские пряники, всадники верхом на красных конях, цветы и травы совершенно сказочного вида. Не могу никак понять: не то я оказался после взрыва на какой-то съёмочной площадке, не то, как в фильме про Ивана Васильевича и Шурика, и вправду очутился, «пронзив время и пространство» в тереме времён Ивана Грозного? Впрочем, терема вроде бы были деревянные? Ну, значит, в палатах… Хотя, скорее всего, не в палатах, а в палате: лежу сейчас на железной кровати без памяти, а все эти интерьеры, старинная одежда, новое молодое тело — всего лишь бред бодрствующего подсознания.

Да, это вернее! Это сон. Очень явственный и подробный в деталях, но всего лишь сон. А раз я не могу проснуться — то почему бы не поглядеть, что там мне покажут, как в кинофильме? Тем более, что пока сознание больше не проваливается и есть возможность наблюдать глазами, как говаривала моя младшая невестка, «реципиента». Любила Олька-покойница умность показать. А что, зря, что ли, на доктора выучилась? Мать у неё только при ликбезе[6] читать принялась, и подпись ставила как курица лапой, зато из троих дочек — две высшее образование получили, хоть и росли без отца: помер через последствия фронтовых ранений.

А глаза уже привыкли к мечущемуся свету факела, который кто-то невидимый несёт за моей спиной, громко цокая по деревянным плахам пола сапожными подковками. Иногда краем глаза замечаю чужое запястье над красным краем рукава, но мой «теловладелец» даже и не пытается обернуться и поглядеть, кто там ему прислуживает. Видать, привык к такому. Ну, судя по костюму, тело моё принадлежит человеку не бедному, так что ничего удивительного: «господа» только тогда господа, когда у них имеются слуги. А без того, пусть хоть у тебя десяток предков-панов в роду насчитывается, но если всего имущества — штаны да шашка, то ты не «господин», а гольтепа бесполезная. Самый бедный мужик себя своим трудом прокормить может, ещё без учёта того, что с него все, кому не лень, семь шкур дерут, а такой вот «пан» голоштанный — от него какая польза? Только небо коптит.

Из-за поворота навстречу вышла живописная троица в таких же «сказочных» костюмах: впереди шествовал самый натуральный боярин в тяжёлой, крытой зелёным сукном, шубе, с высоким расшитым золотом воротом размером со спинку детского стульчика и такими же золотыми оплечьями, сверкающих в факельном свете не хуже маршальских погон. Рука, обтянутая красным рукавом, просунутая в длинную прорезь рукава этой шубы, крепко стискивала посох с его рост (если, конечно, не считать высокой бобровой шапки сантиметров тридцати пяти высотой). Благообразное лицо с хитрыми карими глазами было окаймлено густой, но аккуратно подстриженной бородой и столь же густыми усами под прямым породистым носом.

Чуть позади боярина шли двое бородатых мужиков, каждый в толстом стёганом доспехе с нашитыми на груди металлическими пластинами — по-моему, такой называется тегиляем. Один держал над плечом начальства горящий факел с железной «корзинкой» на рабочей части, второй, повыше, тащил на плече совершенно музейного вида карамультук[7] в паре с металлической сошкой-рогулькой[8]. Наискосок груди, как пулемётная лента у матроса из революционных времен, у дядьки висела перевязь с полудюжиной длинных деревянных подвесок.

Похоже, троица не ожидала встретить меня с сопровождающим: глаза боярина забегали, он дёрнулся, как бы собираясь развернуться и удрать. Но тут же низко склонился, в поясном поклоне. Тут же, содрав с голов шапки, переломились в поясницах и его слуги.

— Здрав будь, Государь! — Выпрямившийся представитель феодальной верхушки стоял, смиренно опустив взор, но костяшки пальцев, вцепившиеся в посох, заметно посветлели, как будто он непроизвольно норовил сжать кулак. Странно…

— И тебе здравия, княже Димитрий Иоаннович! Чего ты взыскался в сию пору, почто по сеннице бродишь в час неуказанный?

Странное звучание! Вроде и по-русски, но слова будто из «Псалтыри». Давненько я такого не слышал… Мой «сосед» по телу, которого, оказывается, величают «государем», вопрошает собеседника требовательно — явно имея право спрашивать, — но не сурово. Скорее для порядка, чем с желанием «вставить фитилЯ».

— Не вели казнить, Великий Государь! Аз, холоп твой, службу твою исполняя, уже всё прознал, яко набат прослышал. То во граде ненароком пожар приключился, вот народишко и шумит. Не об чем, Государь, беспокоиться!

— Пожар, говоришь? А где горит-то? Не дай Всевышний, на нас пал нанесёт! — Моя рука словно сама по себе совершила оберегающее крестное знамение. Опять же — непривычно — сложивши средний и указательный пальцы, а большим касаясь кончиков согнутых мизинца и безымянного. Интересный мне бред представляется, детальный!

Боярин опять кланяется подобострастно, хотя уже и не так низко:

— Не изволь беспокоиться, Великий Государь! Пал на Кремль николи не падёт, ибо Гавриловская слободка занялась. Весь пал вовне пойдёт, ан и ему жечь не зело долго. Аще там, коль ведаешь, Государь, Поганый пруд близко, людишки бадьями воду натаскают, да жар и позаливают.

— Ну, коли так, то и добро есть. Тогда, пожалуй, схожу, успокою Марию Юрьевну…

Снова всё словно опускается в ил. Как под наркозом в операционной ощущаю какое-то движение, глухие, сквозь перину, голоса, будто радиоприёмник в машине потерял волну в эфире. Постепенно всё окончательно пропадает и воцаряется тёплая влажная тьма…

Словно шторки фотоаппарата раздёрнулись со щелчком и так и застыли, проецируя отражение света на эмульсию. Я вновь ощущаю себя, вновь гляжу на окружающий мир глазами своего нового тела.

Спина неудобно опирается на высокую и прямую спинку деревянного кресла, пальцы нервно стискивают резные львиные головы на подлокотниках. Помещение хорошо освещено свечами и горящей лучиной, так что мне прекрасно виден чернобородый кучерявый красавец, стоящий около небольшого окна, с разноцветными фигурными стёклышками величиною не более ладони каждое, вставленными в частую раму, поблёскивающую в колеблющемся свете, словно свежерасплавленный свинец.

Бордовая длиннополая одежда — не кафтан, но что-то наподобие — украшена десятком узких золотых застёжек-«разговоров», отдалённо напоминающих те, которые в Гражданскую войну были на красноармейских шинелях. «Да только за одну такую штучку можно обмундировки на взвод солдат накупить, и ещё им на табак на целый год останется!» — ехидно хихикнула память. У бедра незнакомца — хотя моему «реципиенту» этот человек, разумеется, должен быть хорошо известен — висит кривая сабля в обтянутых чёрной кожей ножнах с узким бронзовым «стаканом» на конце. Заметно, что это вовсе не парадное оружие, нацепленное для форсу, а предмет, вполне пригодный для того чтобы отделять при необходимости души от бренной плоти. Как ни странно, шапки на брюнете нет. А ведь по правилам моего логичного бреда все, кто мне до сих пор привиделись, ходили с покрытой головой. Даже та юная женщина, рядом с которой я впервые очнулся в своём новом теле — и та прятала волосы под сеткой. Вот и первый сбой в подсознании?..

Или, всё же?.. Нет, глупости. Не может быть такого на самом деле. Вот доктора постараются, уколы нужные поделают — и очнусь я в больнице, на чистых простынках… Хотя жаль, жаль такого молодого, сильного тела! Ведь так посудить: в думах своих мы завсегда ощущаем себя молодыми, мыслится — всё по плечу! Однако годы — они берут своё, а отдают лишь старческую немощь…

За распахнутыми настежь двустворчатыми дверями гуртуется, негромко переговариваясь по-немецки, небольшая толпа вояк в костюмах, будто снятых с персонажей Боярского, Смехова, Старыгина и Смирнитского из прекрасного советского кино. Вот только мушкетёрами этих немчиков никак не назовёшь: ни одного мушкета или, хотя бы, громоздкого старинного пистоля, из тех, что никак не спрятать в карман, у них не видать. Да и шпаг почти ни у кого нет. Только короткие двухметровые алебарды, да недлинные узкие мечи, больше похожие на кинжалы-переростки болтаются в лопастях перевязей.

Откуда-то снаружи, заглушённые оконным стеклом, доносятся невнятные людские крики.

Чёрт, как же странно и неуютно всё видеть, слышать, чувствовать запахи и не быть способным ни шевельнуться, ни произнести слово без воли принявшего меня в своё тело молодого «государя». А если всё же попробовать? Сосредотачиваю внимание на правой руке. Пальцы на деревянной львиной гриве медленно и как бы с неохотой разжимаются, рука отрывается от подлокотника — и тут же, будто обжегшись, удивлённый «реципиент» суёт её подмышку, крепко прижимая левой.

— Басманов! Узнай, чего хотят люди на дворе, с каким челобитьем пожаловали?

Так, значит, чернобородого звать Басмановым. Слышал я эту фамилию раньше, в прежней жизни! Вот только — в связи с чем?

— Слушаю, Великий Государь! — Басманов поклонился, приложив руку к сердцу и, развернувшись к окну, сильным рывком распахнул раму. В комнату тут же ворвалась струя свежего утреннего воздуха, пламя свечей и лучины затрепетало, тени мультяшными чертенятами запрыгали по стенам, колоннам и потолочным сводам.

Тут же крики толпы с улицы и звон колоколов усилились.

— Что вам надобно, что за тревога? — Крикнул Басманов.

— Отдай нам своего вора[9], тогда поговоришь с нами!

— А не отдашь, тогда уж попляшешь на дыбе, а вор — на плахе! А выдашь его нам головой да с литвинкой — то и ступай себе, куда похощешь!

— Это вы, Шуйские, воры, а на престоле — верный Государь Димитрий Иоаннович! Пошто он вас не сказнил о прошлом разе — запамятали? А по то, что природный царь русский, милосердный! Расходитесь добром, да повинные головы несите — тогда он вас и сызнова помилует! — Боярин надсаживался бы и дальше — хорош голос, форменный Шаляпин! — если бы с улицы не грянул выстрел и тяжёлая пуля рванула раму окна, заставив Басманова отшатнуться и кинуться ко мне.

— Ахти, государь! Не верил ты своим верным слугам! Спасайся, а я умру за тебя!

И тут я вспомнил. «Шуйские…. Царь Димитрий Иоаннович… Литвинка…». Неужели мой разум очутился в теле Лжедмитрия Первого — или действительного сына Ивана Грозного, или беглого монаха Отрепьева, или иного авантюриста, сумевшего венчаться Шапкой Мономаха? А «литвинка» — не кто иная, как Марина Мнишек, на которой я, в смысле, царь, женился и даже сделал её полноправной русской царицей, венчанной на царство по всем правилам! Остальные царские жёны вплоть до петровских времён, не короновались и не раз оканчивали свои дни в монастырях по воле царственных супругов. Ну ничего себе… Это, получается, меня вместе с новым телом сейчас должны убить, потом сжечь и пеплом пальнуть из пушки? Ни черта себе ситуация! А я, старый, только-только приохотился к новой жизни, пусть и в старинных декорациях! С одной стороны — ну что я теряю? Убьют одного царя, посадят другого — Василия Шуйского, про которого я помню только то, что он нарушил царское слово, ослепив Ивана Болотникова и казнив всех пленных, а потом передал Россию польскому королевичу Владиславу, после чего Смутное время продлилось ещё без малого десяток лет — это только из Москвы поляков выгнали в тыща шестьсот двенадцатом, это я точно помню, в «Юрии Милославском»[10] дату затвердил. А по остальной Руси польские отряды, да и просто бандитские шайки шлялись ещё долго. А после уже Романовым пришлось у ляхов отбирать профуканное в годы Смуты вплоть до екатерининских времён.

Мне-то что? Убьют меня здесь — и очнусь на больничной кровати, в том же возрасте девяноста пяти лет. А если — нет? Если всё же не очнусь? Если я на самом деле погиб там, в Луганске, от попадания укропского снаряда, а то, что попы называют «душой» каким-то непостижимым образом перенеслось через толщу времён в прошлое, получив ещё один шанс на жизнь? Выходит, шанс получил я… И получила шанс Русь? Или ничего изменить нельзя и всё пойдёт так, как идёт? И я снова умру, а после умрут ещё сотни тысяч и миллионы русских людей, которым суждено погибнуть в той истории, которая стала моим прошлым, а сейчас, в начале семнадцатого века — это пока что вероятное будущее, которое можно изменить? Чтобы не было ни Смуты, ни плывущих по Волге многих вёрст плотов с повешенными мужиками, ни горящих в церквах старообрядцев, ни продажи барами крестьян, ни сдачи Севастополя, ни кровавого позора Японской и Германской, ни гражданского смертоубийства, ни июня Сорок первого года? Неужели это — ВОЗМОЖНО? Даже если шансы — один к ста, к тысяче — но пренебрегать ими? Нет!

Ну что ж, попробуем жить!

И снова всё начало погружаться в чёрный ил…

Ну уж дудки! Стоять! Так пропадёшь из сознания, а вернуться будет и некуда: уже из пушки царским прахом бабахнут.

Напрягся, стараясь не допустить черноты в разум, представил пляшущие языки красно-оранжевого пламени, мысленно словно погнал струю воздуха в огонь, добиваясь постепенного посветления, пока всё в голове не стало обжигающе-белым, словно полоса раскалённого металла…

Судя по обстановке, времени прошло совсем немного: минута, две, от силы — пять. Я — на этот раз, действительно, я, а не моё тело — стоял, держась рукой за прикрытую половинку двери в горницу. Прямо передо мной стояли, частично перекрывая обзор двое алебардщиков, остальные немцы выстроились на расширяющейся книзу короткой лестнице, направив оружие на сотрясаемую мощными ударами вторую дверь, ведущую на улицу.

— Басманов, где мой меч? — Голос мой прозвучал на удивление ровно. Значит, то, что называют «душой» уже не только прописалось в мозгу, но и может теперь брать под контроль голосовые связки, лёгкие, губы — всё, с помощью чего человек может разговаривать? Это хорошее дело. А ну-ка… Отпустил край двери и спрятал руки за спину. Двигаться тоже могу свободно? Вообще замечательно!

Под очередным ударом входные двери распахнулись и на площадку перед лестницей ломанулось несколько десятков бородачей в разнокалиберных доспехах с топорами на длинных рукоятях, саблями, булавами-шестоперами и прочими приспособлениями для радикального сокращения человеческой жизни. У некоторых за широкими кушаками торчали пистоли, а человек семь вооружились здоровенными ружьями с дымящимися фитилями. Из эдакого в «десятку» целиться не обязательно: калибр такой, что два пальца в дуло войдёт спокойно, а тонких женских — и все три! Так что куда бы ты ни попал, противник или труп или инвалид первой степени с гарантией. Вот только сейчас я нахожусь не с той стороны приклада, и это неприятно…

Нападающие, увидев перед собой острия алебард, смешались, резко притормозив свой порыв. Раздалась недовольно-испуганная матерщина. На минуту отлегло от сердца, мелькнула наивная мысль: неужели обойдётся?

Но тут же по немецким наёмникам из толпы дали несколько выстрелов. Кто-то упал, строй рассыпался и алебардщики, многие побросав оружие, бросились в боковые коридоры, пропуская атакующих. Руководил новым натиском облачённый в дорогой кольчужный доспех со стальными пластинами, прикрывающими грудь и живот рыжий бородач с островерхим шлемом на голове. Потрясая мечом и здоровым осьмиконечным распятием, он басовито орал, подбадривая своих сторонников:

— Ломи, ребятушки! Имай вора! Пятьдесят рублёв за мёртвого, сто за живого! С нами Крест животворящий!!!

Показалось мне или нет, что чёртов «крестоносец» — почти точная копия повстречавшегося в дворцовом переходе боярина, только заметно старше? Того мой «сосед» по телу назвал Дмитрием Ивановичем… Получается, полный тёзка. А этот — навряд ли отец или дядька. Старший брат — оно вернее. Иваныч тоже. И ведь не успокоится же! Такие, пока силу чуют, никому покоя не дают, а как по сопатке получают — так только их и видели!

— Имай его, православные, яко Борискиных последышей о минулом лете имали!

Ага, ещё чего не хватало! Так просто не дамся! Выхватил у одного из наемников алебарду и, взмахнув ей, как оглоблей в деревенской драке времён моей молодости, крикнул:

— Прочь, я вам не Борис!

Басманов с обнажённой саблей в руке выступил вперёд и сбежал на пару ступенек вниз, смело прикрывая меня от десятков противников. Не часто бывает, чтобы человек прикрывал собой командира: для этого нужна не денежная заинтересованность, и настоящая преданность, а главное — вера, что командир такой преданности достоин.

— Остановитесь, безумцы! За кем идёте? За вором Васькой идёте! Повинитесь, и Государь вам простит!

— Заткни пасть нечистую, еретик! Не слушайте Петрушку, ребятушки! Крушите его, опричного выродка! Дюжину рублёв за его голову даю! Аще не загубим ныне сих воров — висеть нам на колёсах ломаным!

Алчность ли победила у заговорщиков, или напоминание о вероятной каре при провале переворота — но не меньше полутора десятков их кинулись вверх по лестнице. Басманов, изогнувшись, нанёс колющий удар в шею тому, кто первым оказался рядом, тот рухнул назад, сбивая со ступенек задних. Зазвенели клинки: одна сабля против трёх, потом — против пяти… Я тоже попытался достать алебардой одного из нападающих, но тот ловко уклонился, одновременно отступая к перилам.

— Татищев! Мишка! И ты с ворами?! — Мой защитник выбил булаву из руки воина в рыжем тегиляе. — Я же тебя, пса, от опалы упас! У, каинова кровь!

— Сам ты пёс опричный! Сдохни! — Отскочивший от неминуемого удара, Татищев вырвал из-за кушака короткий пистолет, чем-то щёлкнул и, почти не целясь, выпалил в Басманова. Пущенная почти в упор пуля угодила в бок подмышку и смельчак, выронив зазвеневшую по ступенькам саблю, рухнул навзничь. Одним прыжком убийца прыгнул на него. В руке его оказался длинный нож, который он по самую рукоять вонзил в горло раненого так, что окровавленное лезвие вышло под затылком, обагряя красным черноту вьющихся локонов.

Остававшиеся подле меня наёмники тут же побросали оружие и рухнули на колени. А, зар-раза! Сомнут!

Мгновенно я отскочил назад, вновь оказавшись в сводчатой горнице. Бежать? Хрен-растение! Отступать!

Захлопнул вторую створку и тут же навалился на неё, стремясь на несколько мгновений сдержать напор нападающих. В два движения задвинул щеколду. Заговорщики по ту сторону двери принялись ломать ее. Нет, так она долго не простоит — не крепостные ворота! Пристроил алебарду поперек, постаравшись заклинить в дверной коробке.

Так, куда отступать? Я же ничего тут не знаю, и оружия никакого? Да, но зато знает мой «сосед» по телу! Пусть показывает путь, чёрт побери, а то ведь тушка у нас одна на двоих, и Шуйские весьма хотят перевести её из живого состояния в неживое. Так что обеим «душам» мало не покажется, и плоти — тоже. А я, может, только-только новой жизни начал радоваться! Эй ты, как тебя там? Вылазь на свет, да быстренько!

…Я бежал по переходам дворца, но не мог найти выхода, все двери были заперты. Загнали, сволочи, как рыбу в вершу!

Распахнув узкое окно, затянутое скоблёным бычьим пузырём как, бывало, в нашей Киреевке до войны «стеклили» амбарушки и конюшни, увидел вдали стрельцов в красных кафтанах, с топорами, ружьями и железными рогульками на плечах. Отряд численностью с отделение спокойно стоял у входа в какое-то кирпичное здание, не выказывая никакого желания бежать на помощь к мятежникам.

От моего «соседа» как будто пыхнула волна радостного узнавания: «Свои! Народ любит меня, стрельцы защитят! И непременно растерзают воров! Скорее, к ним!». Дмитрий — теперь уже он, а не я — вцепившись в подоконник, высунулся из окна по грудь. Перед глазами открылись деревянные леса без подмостков, с привязанными с непонятной целью под разными углами закопчёнными картонными, как мне показалось, трубками и обмотанными паклей колёсами на длинных горизонтальных осях-шипах. Ни хрена-растения украшения царского жилища! Что-то не похоже, что тут ремонт вовсю идёт и маляры напропалую трудятся…

Стоять! Ты куда?

Дмитрий, похоже, совсем сбрендил, попытавшись выбраться наружу, даже ухватился за стойку лесов. Пришлось резко «отжимать» его от управления телом. Вот дурень же! Тут же метров девять высоты, никак не меньше! Сверзишься — костей не соберёшь и будет со святыми упокой! Оно нам надо? Оно нам не надо. Хотя понятно: Дмитрию-то, судя по всему, не больше двадцати пяти, в голове ещё ветер гуляет.

Тут, паря, надо технически!

Опершись о стену, стянул, ухватившись за каблук, один сапог, потом — другой. Знатная обувка, но карабкаться в такой по стенам — дурных нема, как говаривал наш повар Прокопенко. Сбросил вниз: спущусь — вернусь и подберу. Так, теперь нужно какую-нибудь страховку соорудить… Монтажных поясов нет и не предвидится, альпинистских верёвок тоже. Посему применим подручные средства… Узорчатый шёлковый кушак довольно длинён: тяжёлые пышные кисти свисают до колена. Снял, затянул на конце жёсткую петлю. Попробовал обвязаться подмышками — но ничего не вышло: свободного хода почти не остаётся. Ладно, тогда мы — так: распустил узел и перевязал иначе, зафиксировав одну петлю выше локтя левой руки, а вторую — поближе к середине — оставив свободной. Ослабив очкур штанов, запихал туда полы кафтана. Не больно красиво, но и скидывать его не годится: наверняка встречают тут по одежке, и царский кафтан не меньше, чем на мундир Генералиссимуса тянет! Шапку — за пазуху.

Вдали уже слышны крики и топот приближающейся толпы. Ворвались-таки, сволочи! Ничего, Бог не выдаст — шуйская свинья не съест. А съест, так подавится!

— Ну, Господи, благослови!

Втягиваю тело в окно, осторожно балансируя на подоконнике, захлёстываю кушаком стойку лесов. Ага, хорошо… Поймав кисть, продёрнул в свободную петлю, наскоро затянул двойной узел. Должен вроде выдержать… А вот теперь пора на волю из этой верши.

Дотянулся до стойки левой рукой, потом — правой. Вцепился, как солдат в девку — не оторвёшь! Подтянулся, выпростав из окна ногу, обхватил бревно, прижался, как сумел. Оттолкнулся второй босой ногой от подоконника и, цепляясь со всей силы молодого двадцатипятилетнего тела, пополз вниз. Добравшись до первой горизонтальной перекладины, сел на неё верхом и, рискуя свалиться, перезакрепил кушак заново, заодно оценив состояние страховки. А ничего поясок, крепкий! Вышивке, конечно, амба, но само двойное шёлковое полотно практически целое, хотя потёртость уже заметна. Так, ещё дважды останавливаясь на перекладинах, я спустился метров на шесть. До земли оставалось уже немного, но тут в покинутое мною окно высунулась бородатая морда злобно оскалившегося мужика в полукруглом шлеме с длинной кольчужной сеткой, прикрывающей железными кольцами шею и затылок. Заметив меня, мужик заорал весёлым матом, извещая своих подельников о том, что ускользнувшая было добыча обнаружена.

Ах ты ж зараза… Ничего, даст Бог — встретимся на узенькой дорожке, иуда бородатая…

Расстояние до очередной перекладины я просто проскользил по вертикали, больно ударившись большим пальцем ноги. К счастью, страховка выдержала. Но теперь спасительный кушак мешал мне быстро двигаться дальше, и я принялся распутывать туго затянувшийся узел.

На смену круглошлемному, в окошко по грудь высунулся уже известный мне Татищев со своим пистолетом:

— Не уйдёшь!

Грохнул выстрел, но то ли в силу несовершенства оружия, то ли по принципу «меткий глаз, косые руки — жопа просится к науке» — пуля ушла «за молоком». А ты чего хотел, сукин сын? В упор-то на лестнице тебе промахнуться было сложнее!

Выругавшись, недоделанный снайпер скрылся внутри, но тут же вновь высунулся, уже с другим пистолем. Видимо, отобрал уже заряженный у кого-то из своих. А вот это мне уже не нравится… Одно дело, если бы он перезаряжал по паре-тройке минут свою машинку. А если начнёт палить, как фриц из гевера — то ведь и попасть нечаянно может! Что-то мне этого не хочется, потому что меня уже убивали. Удовольствия никакого.

Наконец узел подался и последние три метра высоты я преодолел прыжком, приземлившись на четыре точки и кувыркнувшись вбок, чтобы погасить энергию удара. Снова Бог миловал: вторая пуля Татищева ударила рядом, выбив в лицо фонтанчик сухой земли. А вот приземлился я не очень удачно: правое запястье дёрнуло болью. Зар-раза! Ну ничего, мы ещё повоюем! Кое-как поднявшись, первым делом постарался уйти в непростреливаемую зону под стену дворца: раз он с правой стреляет, то из узкого окна ему разворачиваться ещё правее несподручно.

— Стрельцы! Сюда!

2

Дмитрий

Спустя минуту стрельцы, державшие караул, подбежали ко мне. Но двое часовых остались на месте. Молодцы, службу знают.

Меня — вернее конечно, не меня, а царя, в чьём разуме одновременно уживались обе «души», — опознали сразу. Оно и понятно: раз несут караул близ дворца, наверняка не раз видели своего государя в лицо. Принялись, было, суетиться вокруг, но мне было не до того. Тут минуты решали многое. Даже не часы.

— Кто старший?

— Я, Государь! — Немолодой широкоплечий, но не слишком высокий стрелец с саблей в зелёных ножнах у пояса низко поклонился, комкая в руке красную шапку грубого сукна.

— Как зовут?

— Евстафий я, Никитин сын. По-уличному Зернины мы. Десятник Стремянного Приказу.

— Знаешь, кто я? Вижу — знаешь. Так вот слушай: Шуйские захватили дворец, охрану мою кого убили, кого схватили. Меня хотели убить, сволочи, а Василия Шуйского царём поставить. Да вы все сами видели, как в меня сейчас стреляли.

Ошарашенные таким известием стрельцы подняли было возмущённый гвалт:

— Сказнить изменников!

— Да статочное ли дело?! На Государя руку поднимать! Воры!

— С палатами запалить, пущай в Геену низринутся!

— Да что ж это такое?! Борискиных выродков поимали, так теперь Васька на престол жопу мастит? Не бывать!

— Верь нам, царь-государь! Мы за Иван Васильичев корень любую крамолу изведём!

— Постоим за Государя Димитрия Иоанновича! Ура!

— Постоим! Животы положим! Слав-в-вааа!!!

Тут из-за угла дворца высыпала группа вооружённых заговорщиков бойцов в пятьдесят. Почти все — в доспехах, хотя мелькали и несколько тегиляев. Многие — при ружьях, у нескольких я увидел и пистолеты. Мало того: кроме сабель и булав мятежники вооружились ещё и двумя десятками алебард. Явный трофей от давешних европейских наёмников. Охранничков, чтоб их… Топорики на нескольких древках были в кровавых потёках. Похоже, участники госпереворота решили перемножить на нуль всех сопротивляющихся. А может, и сдающихся…

Увидев меня в окружении красных стрелецких кафтанов[11], мятежники резко остановились. Донеслась негромкая команда:

— Пищальники, вперёд! Фитили вздуть! Готовьсь!

И — во весь голос — стрельцам:

— Эй, православные! Выдайте нам головой сей миг сего вора, блядою[12] люд во искус введшего! То не кровь Иванова, а суть шпынь знаемый! Имайте супостата да волоките к нам!

— Изыдь вобрат, откель вышел, вымесок псоватый! Сам ты супостат и вор проклятый! — Десятник Евстафий заорал так, что у меня даже в ухе зазвенело. Ну ни хрена-растения командный голос у человека! — Аль мы не отличим природного Государя от самозваного? Слава Христу, я сам третий десяток летов в Стремянном приказе состою, видывал Государя Иоанна Васильевича, Царствие Небесное, самолично и не единожды! На кресте Господнем роту дам, что с Димитрием Иоанновичем суть едины ликом[13]! А что до брады — так по младеню брада и у апостолов не рОстет!

Падите лучше Государю в ноги, молите прощения за-ради Христа-Бога, да выдавайте головами воров-Шуйских и иных, кои суть вас на измену подбили! — и своим стрельцам:

— К пальбе и сече готовься! Пищали — цель!

Бойцы перестроились мгновенно, прикрывая меня. Трое припали на колено, наставив свои карамультуки с дымящимися фитилями в сторону мятежников, остальные остались стоять, оперев стволы четырёх пищалей на рогульки подставок. Толково, однако: и опора дополнительная — удержи-ка на весу эдакую железину! И захочешь, а в цель не попадёшь.

— Лучше отступитесь, стрельцы! — Вновь заорали из толпы мятежников. — А не то пойдём к вам в слободу и перебьём всех жонок ваших и чад! И животы ваши на поток пустим[14]. Попомните ужо! А избы запалим, чтоб и золинки не осталось! Берегитесь!

Мне показалось, что угроза семьям заставила стрельцов дрогнуть. Они зашевелились, опуская ружейные стволы. Неужели же выдадут? А ведь минуту назад грозились постоять за царя Дмитрия и уничтожить всех изменников! Видать, своя рубаха к телу ближе. Ну, раз так…

— Кто ещё кого перебьёт, да только не ты, сука позорная! — Заорал я во весь голос, напрягая лёгкие. — Слышите, ребята, чем эта гнида грозится? На баб с детьми лапу подымает! Так не бывать тому! Родню вашу мы спасём, слово даю! Царское слово! А ну, орлы, пали по этой сволочи!

— Пали! — Тут же подхватил команду Никитин.

Не в лад заклацали ружейные замки, тлеющие фитили принялись воспламенять порох на полках пищалей. И секунду спустя нестройный треск выстрелов выбил несколько человек из отряда мятежников, заставив некоторых отшатнуться, а кого-то — и припасть на колено. Ответной команды я не услышал, поскольку от грохота стрелецких карамультуков позакладывало уши. Но, тем не менее, выстрелы по нам сделали своё чёрное дело: двое моих стрельцов рухнули убитыми. У молодого парня, который стоял впереди меня по левую руку кусок свинца развалил череп. Ну, с-суки… Наклонившись, я здоровой рукой вытянул из ножен свежепреставленного раба Божия тяжёлую саблю с ромбоподобным перекрестием рукояти. Да, железо — дрянь, я-то насмотрелся на правильную сталь!

— Евстафий, отступаем! Вырвемся из Кремля — и к вам в слободу! Этих гадов мало, но кинутся — сомнут.

— Слушаю, Государь! А ну, господа стрельцы, бегом за мной, не отставать никому!

Чёрт побери, как мы бежали! Так я не мчался даже в армии, когда после войны в нашем гарнизоне командование устраивало «спортивный праздник». В руке тяжёлая сабля, подмышкой сапоги, которые так и не успел натянуть, ступни колют попадающиеся мелкие камешки, черепки каких-то горшков, начисто обглоданные куски костей, явно побывавшие в мощных собачьих челюстях. Кремль, блин, «сердце Родины моей» — и тот замостить никто не догадался! Это сейчас ещё по-весеннему сухо, а представляю, какая тут распутица бывает осенью или после таянья снегов! Вокруг меня громыхала сапожищами полудюжина стрельцов. Звонко щёлкали друг о дружку деревянные подвески на перевязях, хлопали холщовые сумки наподобие противогазных, с шумом вырывался из лёгких воздух. Привычные к несению караулов в Кремле, стрельцы неслись не напрямую, кружили закоулками, успешно минуя тупики застроенной разнообразными постройками и перегороженной частоколами кремлёвской территории. Странно, мне казалось, что в Кремле кроме царя с семьёй и слуг никто жить не должен, так что должно хватать дворцов с пристройками. Ну, и храмы, естественно, должны быть рядышком: они даже в советское время там имелись, за вычетом пары кремлёвских монастырей, разрушенных при сталинской перестройке Москвы по генплану.

— Стрельцы, стойте! — Чуть приотставший десятник, тяжело дыша, подбежал к резко затормозившим воинам. — Не дело так бечь, коль пищали пусты! Не ровён час — иных воров встренем. А ну, господа стрельцы, становись яко указано! Все ли стрелили, аль кто заряд не стратил?

— Все, батюшка десятник! Как можно царёву волю не сполнить? Велено палить — и палили! — Пятеро краснокафтанных мужиков, утирая рукавами и шапками потные лица, выстроились в нестройную шеренгу вдоль бревенчатой стены какого-то не то амбара, не то хлева.

Никитин степенно поклонился мне:

— Дозволь, Великий Государь, пищали снарядить! А то, не дай Господь, лихо стрястись может.

— Снаряжайте. Ты, Евстафий, сам ведаешь, как лучше командовать — вот и командуй. И ещё, — повысил я голос. — За верность и отвагу проявленную сегодня, жалую тебя, десятник, сотником моей личной охраны! Сотню же наберём, когда врага изведём. И всем вам, стрельцы, жалую в память сегодняшнего дня, особый знак! Награда эта даст право каждому беспрепятственно являться ко мне со всякой просьбой. А по смерти тот знак в роду от сына к внуку и правнуку переходить будет, с потомственным освобождением от всех поборов и пошлин, которые нынче существуют на Руси!

Стрельцы разразились радостными криками и здравицами в честь «царя Димитрия Иоанновича». Свеженазначенный сотник низко-низко поклонился, коснувшись снятой шапкой утоптанной земли:

— Благодарствую, Великий Государь! Живот положу за тебя и за род твой, что ни повели — всё исполню! Брехали злые языки, дескать, ты лишь литвинов, да бывых борискиных воевод возвышаешь, а до людства тебе дела нет. Ан теперь вижу, что за тобою, Государь, службишка наша не пропадает. Весь свой век служил, ан чинами не вышел. А ныне тобою возвеличен и тебе вовек предан буду! На сем крест целую! — После этой патетической речи Евстафий вытянул из-за ворота позеленевший от пота медный крестик на буром от старости гайтане и, смачно приложившись к нему губами, трижды размашисто перекрестился.

— Тебе, сотник Евстафий Зернин, верю! — У меня даже защемило в груди от волнения, как в тот день, когда я впервые стоял в строю, принимая красноармейскую присягу. Вдруг, совершенно неожиданно для себя самого, повинуясь внезапному порыву, шагнул к сотнику и по-русски троекратно расцеловал в обе щеки. Оставив совершенно обалделого мужика, точно так же «осчастливил» каждого из пятерых рядовых стрельцов.

Не понял… Это что — мой «реципиент» такой сентиментальный? Но я ведь не почувствовал перехвата управления телом с его стороны! Или наши «души» потихоньку начинают соединяться? Да ну, не может такого быть! Хотя… То, что я, вернее, моё сознание, каким-то образом находится в теле целого царя — или самозванца в роли царя, сейчас не важно — в Кремле начала семнадцатого столетия — такое тоже считается невозможным! Так что посмотрим…

Офонаревшие стрельцы, осознав, что вот сейчас были по-братски обласканы венценосцем, помазанником Божьим, Великая, Малая и Белая Руси самодержцем и что там ещё по списку, — дружно повалились на колени и принялись бить поклоны, креститься и громогласно уверять, что теперь за меня порвут на мелкие тряпочки любую сволочь, которая посмеет хотя бы косо глянуть в сторону Великого Государя.

— Ну, довольно, довольно! Верю вам, всем верю! — Я с некоторой натугой поднял бывшего десятника с колен, правда, он попытался, было, вновь грохнуться. Пришлось удержать силой.

— Сотник! Кому сказал: стоять! И подними своих людей. Хотел пищали снарядить, так снаряжай, живо! …Так до ночи прокланяетесь, а нам в слободу надо, запамятовал?

— Не вели казнить, Великий Государь! Винен! Сей миг всё исполню!

С полминуты понадобилось, чтобы моё маленькое войско вновь выстроилось. Теперь мужиков было не узнать: с лиц пропала та тень страха, которая часто овладевает даже лично храбрыми людьми после проигранного боя и отступления, когда приходится бросать тела павших товарищей и их оружие, спасая знамя, без которого полк — не полк, а просто толпа людей с винтовками. Сегодня таким знаменем был я, вернее, царь Дмитрий. Знаменем не одного только полка, а всей Руси. И даже если он — Лже-Дмитрий, то этим людям всё равно. Для них-то это — единственный «настоящий», законный Государь Всея Руси. Когда-то, только выйдя на пенсию, я несколько раз прочёл пушкинского «Бориса Годунова». В памяти отложился финал, когда на амвон поднимается какой-то мужик, призывая людей: «Народ, народ! В Кремль! В царские палаты! Ступай вязать Борисова щенка!» Народ несётся с криками: «Вязать! Топить! Да здравствует Димитрий! Да гибнет род Бориса Годунова!». Да, кровь уже пролилась тогда, чтобы посадить на русский престол этого человека. Не знаю, самозванец ли он, или, действительно, потомок русских государей: общеупотребительную версию истории всегда переписывают в угоду правящей власти. «Свидомиты» и «демократы» переписывали историю СССР, хрущёвцы перелицовывали историю сталинской эпохи, при Сталине затирали строчки о Троцком и разных прочих эсерах с анархистами, с которыми товарищ Коба когда-то вместе делал революцию. Троцкисты всячески обливали грязью империю последних Романовых, те, в свою очередь, клеймили «тёмной, не просвещённой, не европейской» допетровскую Русь… Так почему мы должны верить, что занявшие царский трон Романовы не постарались оклеветать своих предшественников, особенно вероятного легитимного, как пишут в газетах, наследника рода Рюриковичей? Я в этом смысле не доверяю на слово никому.

Но даже если данный Дмитрий — всё-таки «Лже-», то, в конце концов, раз уж получилось так, что моя «душа» оказалась в этом теле, надо постараться, чтоб кровь, которая уже пролилась и которая ещё прольётся, чтобы спасти именно его — не оказалась напрасной.

Пока я стоял, погружённый в свои мысли, сотник руководил перезарядкой пищалей. Не сравнить с трёхлинейкой! Там-то просто: открываешь болтовой затвор, как у нас говорили, «стебель-гребень-рукоятка», в пазы вставляешь снаряжённую обойму на пять патронов, пальцем загоняешь патроны в магазин, подаёшь затвор вперёд с доворотом рукояти, пустая железячка скидывается, и ставишь винтарь на предохранитель. И всё, милое дело!

А тут всё не то: медленно, размеренно, под команду старшего:

— Пищаль шуйцею имай, дуло вздень! Десницей с курка фитиль — сойми! Фитиль в колпак суй! Десницей под полкой берись, ко рту поднесь! В полку — дунь! Пищаль, как было, — опусти! Натрусник — бери, на полку сыпь! Пищаль поколоти! Полку перстами — закрой! Пищаль стряси! Ко рту поднесь! В покрышку — дунь! Левой — шагай! Пищаль ввысь вздыми, прямо от себя простри! Правой — ступай, пищаль наземь — ставь! Шуйцей держи, десницею зарядец с берендейки имай! Кровельку за зарядцем спихни, да открой! Зелье в пищаль ссыпь! Пульку закати! Пыжа на пульку суй! Десницею забойник вынай — и един, и другий, и — третий дёрг! Забойник о серёдке имай, и обороти его, и в пояс упри. Десницу вниз подвинь, за конец имай! Забойник в ствол — воткни, пульку забей — и един, и другий, и — третий толок! Забойник выдерни, на место воткни! Пищаль под полкою имай, да прямо держи! К десной стороне поднесь! Пищаль на плечо — вскинь! Правою ногой вперёд ступай!

Да с таким раздельным заряжанием в бою — хорошо, если один залп успеешь сделать, пока к тебе конница не доскачет! Стреляют-то здешние карамультуки не сказать, чтобы далеко. Ну, по пехоте атакующей и два-три раза пальнуть можно, а там уж и рукопашная. Не люблю я рукопашных: довелось в своё время… Хотя тогда атаковали мы, а не нас. «Отечественная война» первой степени у меня как раз за такой бой. Когда мы в конном строю ухитрились наскочить на румынский батальон, сопровождающий какой-то их удирающий штаб. Отступать было нельзя: положили бы всех нас из пулемётов. Вот и пришлось с ходу врубаться в них на шашки.

Так что повезло нам, считаю, что мятежники не кинулись на нас после перестрелки у царских палат. Видно, командира их голосистого кто-то из моих бойцов всё же пулей «приголубил», а у остальных тямы не хватило своей шкурой рисковать: смять бы нас смяли, так ведь царские стрельцы — профессиональные воины, да все при пищалях да при саблях: покрошили бы не одного нападавшего.

Когда отряд восстановил свою боеспособность, мы продолжили своё отступление. Вероятно, мятежников было не слишком много, две-три сотни от силы. Они, вместо того, чтобы захватывать ключевые точки Москвы, видимо, предпочли заниматься грабежом в царских палатах. Иначе чем объяснить, что, когда мы добрались к квадратной Тайницкой башне, стрельцы тамошнего караульного десятка были совершенно удивлены известиями о происходящем в центре Кремля. Нет, они, конечно, слышали выстрелы. Но в последние дни, начиная со свадьбы царя с «литвинкой» (оказывается, у меня только-только начался «медовый месяц»! Я когда-то читал о Лжедмитрии, но как-то казалось, что между той свадьбой и убийством прошло довольно много времени. Или это у меня уже память от старости тогда отказывать начала?), в Кремле и Китай-Городе часто слышна стрельба. То шляхтичи салютуют: «Нех живе круль Димитрий!». То вокруг дворца пускают фейерверки иллюминации. А то, недавно, я сам, — ну, не я, конечно, а молодой царь Димитрий, — устроил примерную, то бишь показательную, пальбу из хранящихся в Оружейной палате музейных стволов. То есть они потом станут музейными, а в семнадцатом столетии считаются вполне себе боевым оружием — хоть и в люксовом исполнении. Между прочим, оказалось, что там даже двуствольная пищаль имеется, заряжаемая «с заднего места». Нужно будет потом поинтересоваться. Так что к ружейной канонаде караульщики привыкли и не дёргались из-за каждого хлопка. М-да, Устава ГиКС на них нету: через подобных разгильдяев и Чапай загинул…

Что хорошо в должности Великого Государя — так это безоговорочное подчинение всех лояльных подданных. В разумных, разумеется, пределах. Уж сколько с той же Опричниной накуролесил Иван Грозный! Даже от престола отрекался как-то, посадив вместо себя в Кремль какого-то татарина, как там его звали? И всё равно люди вспоминают его как сурового, а порой — и беспощадного, но в целом — СПРАВЕДЛИВОГО отца народа. И царская власть подобна отцовской в большой патриархальной семье: глава велел — изволь исполнять!

Так и тут: никто из караульщиков не стал оспаривать мой приказ затворить башню и никого не пропускать до того момента, пока я лично не отменю распоряжение. Самого молодого и шустрого я погнал с эстафетой по остальным стрелецким постам, чтобы те также позапирались и были готовы встретить мятежников огнём. Для убедительности пришлось вручить гонцу один из трёх царских перстней: тот, что с рыжим опалом. Что поделать: караулка в башне — ни разу не канцелярия и писчих принадлежностей тут не нашлось. Ещё трое бойцов присоединились к нашему отряду. У одного из оставшихся я позаимствовал разношенные рыжие сапоги взамен прежних тесных, скинутых при бегстве из царского дворца, которые так и тащил подмышкой через половину Кремля. Ничего, ему внутри башни далеко ходить не нужно, а стоимость обувки я ему позже с избытком компенсирую, коль жив останусь. Воспользовавшись кирпичной галереей, мы покинули Тайницкую башню через выходящие к Москве-реке ворота. Разумеется, известной мне в прошлой — или правильнее говорить, «будущей»? — жизни по фотографиям и телевизионным съёмкам широкой асфальтированной набережной ещё не было и быть не могло. Весь спуск от кремлёвской стены был застроен какими-то бревенчатыми, а местами — и лубяными халабудами. От берега далеко в воду тянутся мостки, где бабы-портомойки стирают бельё. На поблёскивающих в лучах утреннего солнца волнах покачиваются лодки рыбаков, ближе к тому берегу довольно ходко идёт вниз по течению небольшой кораблик с наполненным ветром прямоугольным парусом.

Но это всё не то: мост! Где мост, я вас спрашиваю? Стрелецкая слобода, как выяснилось, сейчас находится в Замоскворечье. Ну и как, спрашивается, нам туда добраться? До переправы довольно далеко и если двигаться вдоль реки, в дефиле между крепостной стеной и берегом, велика вероятность напороться на мятежников или попасть под обстрел со стороны Кремля. Да, караул Тайницкой башни оказался не замешан в заговор, но кто даст стопроцентную гарантию, что никто из прочих стрельцов не участвует в перевороте? Или что сторонники Шуйских не сумели захватить часть укреплений и не устанавливают там прямо сейчас свои пищали, а то и артиллерию? Есть такой «закон подлости», и проверять его на собственной шкуре лишний раз не стоит: раз повезло, другой раз, третий — но рано или поздно везение может закончиться и произойдёт это, по тому самому «закону», в самый неподходящий момент.

Так что особого желания лишний раз подставляться ни у кого, думается, нет.

— Сотник!

— Слушаю, Великий Государь?

— Пошли кого-нибудь найти лодки. Будем переправляться на тот берег.

— Почто, Великий Государь, искать? Недалече самолёт стоит.

Всё, приехали… Это точно бредовые галлюцинации. «Стрельцы, пользуйтесь самолётами „Аэрофлота!“». А то и похлеще, что-то вроде «Доблестные сталинские, в смысле — царские — соколы в неравном воздушном бою уничтожили авиационную армаду Крымского ханства. Парашютировавшийся Салим-Муслим-гази-паша был захвачен в плен автоброневым боярским полком „Пересвет Селянинович“ на танках „Змей Горыныч-34“…».

А мне-то уже показалось, что всё вокруг происходит на самом деле… Привык даже немного.

— Ладно. Где там этот самолёт? Пойдём, полетаем…

Идти пришлось недолго: обогнув несколько халабуд и пройдя вдоль довольно длинного забора, наш отряд спустился к самому урезу воды. От подножия башни этот участок берега был не виден, поскольку взору мешали постройки. А заранее подняться и обозреть окрестности из бойниц мне почему-то в голову не пришло. А зря: почти сорок метров высоты строения, да прибавить высоту склона — это же НП «мечта корректировщика»!

И тут я расхохотался так, что мои спутники даже остановились в удивлении. Моя младшая невестка, помнится, называла такой смех «реакцией на стресс». Над кем же посмеяться, если не над собой!!! Сморчок старый, в панику впадать наловчился? Видать, не хочется помирать на девяносто шестом году-то?! Ишь ты, понапридумывал себе: «бред, царские соколы и танки „Змей Горынычи“». А дудки!

Вот он, самолёт образа тысяча шестьсот какого-то года: приткнулся у бережка преспокойненько. Двое босых мужиков отнюдь не богатырского сложения в закатанных штанах, сидя на краю жердевого настила, увлечённо играют в кости, поочерёдно пристукивая глиняным стаканчиком по подложенному куску кожи. Вода тихо плещется по толстым деревянным плахам полупритопленных бортов и пропитывает давно потемневший провисающий канат.

— Эй, на пароме! Чего сидим, кого ждём? Нас? Так уже дождались!

Дядьки неторопливо поднялись, скидывая колпаки, дежурно поклонились:

— Здрав будь, боярин! Угодно в Заречье слётать? Так мы мигом! Со всем нашим старанием по твоей воле!

— Как стоите, смерды! — Похоже, Зернину не понравилось слишком вольное, на его взгляд, поведение перевозчиков. — Великий Государь перед вами! Ишь, распустились!

— Госуда-арь?! — Бухнулись мужики на колени, закланялись, касаясь земли. — Смилуйся, прости, Великий Государь! Не признали! Как же так вот — явился неведомо, без бояр, без рынд, без поезда[15]?! Мы людишки мизинные, зрим тебя впервой!

Ну, прямо как стрельцы давеча. Что за порядки такие: на карачках ползать? Надо будет с этим делом как-то радикально разобраться. Но — позже. Не до того: того и гляди злые дядьки поймать могут, а потом сожгут моё новое тело и из пушки стрельнут.

— Подымайтесь-подымайтесь! Довольно поклоны бить! Недосуг нам: в Стрелецкую слободу спешим. За сколько отвезёте?

Начавшие было вставать паромщики вновь кинулись на колени:

— Смилуйся, Великий Государь! Да разве можно с Помазанника плату требовать! То нам честь великая, и чадам нашим, и внукам-правнукам!

— Я кому сказал: подымайтесь! Звать-то вас как?

— Епишка я, холопишко твой, Великий Государь, из черносошных. А это — брательник мой меньшой, Сысойка. Попустительством Господним перевоз тут содержим для людишков.

— Ну, раз перевоз держите, так перевозите. Сколько ждать-то можно?

— Слушаем, Великий Государь! Изволь на самолёт ступить своей ноженькой! Сысойка, убей тебя гром, ну-ка, устели рядном, дабы Государю Димитрию Иоанновичу сапожек не намочить! Да жи-ив-во!

Ну, рядном, так рядном. Раз тут принято о царях заботиться — ничего не поделаешь. Дождался, пока тот мужик, что помоложе, приволок из-под соседнего навеса свёрнутую рулончиком мешковину и покрыл ею жердяную палубу парома.

— Ну что, стрельцы, пошли, что ли!

Как только наш маленький отряд оказался на борту плавсредства — хотя ещё вопрос: можно ли считать «бортами» простые неструганные перила вроде тех, которыми снабжают в наших деревнях мостики через ручьи — держащие самолёт на привязи верёвки были сдёрнуты с вбитых в берег колышков. С натугой навалились на шесты паромщики, отправляя нас в плаванье в Замоскворечье.

Речное течение надавило на погружённую в воду плаху, натянулся канат и паром неспешно заскользил наискосок к противоположному берегу.

Братья-перевозчики, стремясь ускорить переправу — как же! Самого царя везут! — подхватили с настила толстые сплющенные дубинки с продольным вырезом в центре, чем-то напоминающие укороченные песты, какими во времена моего деревенского детства бабы в ступах толкли крупу в толокно. Накинув их на канат, мужики принялись изо всех сил подтягивать его. Паром, действительно, стал двигаться немного шустрее.

— Вот что, Елпидифор, — обратился я к старшему, — фамилия у вас с братом есть? Или кличка какая? А то мало ли на Руси Сысоев да Епишек? Вы мне помогли, а царю в долгу быть нельзя. Знать хочу, кому обязан.

— Мокрые мы по-уличному, Великий Государь! — Не прекращая работы, ответил паромщик. — Только ничего, царь-батюшка, ты нам не должен: честь великая твою особу везть! — Тут он всё-таки оторвался от каната и низко, в пояс поклонился.

Ну, на колени не плюхается — и то хорошо. А то непривычно мне это. И, честно сказать, неприятно. Не барское у меня воспитание, а самое, что ни на есть, крестьянско-пролетарское. «Сосед» мой по телу что-то вовсе прижух, только помогает понимать речь окружающих и самому отвечать на понятном им языке. Да ещё и движения, осанка у тела моего остались прежними, гордыми и, я бы даже сказал, величавыми. То-то я смотрю — при взгляде в мою сторону стрельцы постоянно норовят подтянуться, браво выпятить грудь и принять бодрый вид.

— Что вы с братом верность мне, Государю, проявляете, это похвально. И что чести хотите, а не денег — тоже верно. Запомни, Елпидифор Мокрый: за Богом молитва, а за царём служба — никогда не пропадают! Нынче боярин Василий Шуйский с родичами своими сам решил царём стать. На меня напал, убить хотел, слуг моих верных многих порешил.

— Да как же так, Государь! Как он вор, насмелился! — Возмущенно закричали оба перевозчика, побросав канат. — Статочное ли дело! Что ж делать, царь-батюшка?! Вели — живот за тебя положим!

— А вот что: как свезёте нас за реку, возвращайтесь назад. Кого на берегу встретите — каждому о злодействе Шуйского поведайте. А те пусть другим передадут. Чтобы вся Москва, вся Русь об измене знали. И пусть все ведают: не убили меня, по Божьей воле спасся. И в скором времени вернусь в Кремль, карать предателей. Кто же иное скажет — тот лжец, а то и лазутчик изменников. Того приказываю хватать и под замок сажать. А если на перевоз ваш выйдут какие-нибудь иные мои люди: стрельцы ли, или дворяне, или ещё какие воины — по слову моему везите вслед за мной. Пусть ищут меня на Замоскворечье, в Стрелецкой слободе.

— Слушаем, Великий Государь! Всё свершим, яко велено!

— А за это всё получите специальный знак отличия, за верность в трудный час. С тем знаком и вы, и дети, и внуки ваши навечно освобождены будете от всех пошлин и поборов, которые есть на Руси на сей день. А теперь — за работу! Надо спешить!

3

Степан Тимофеевич Ртищев, нынче сын пушкарёв

Наша барыня лиха,

Всё не сыщет жениха:

Больно уж разборчива,

Больно несговорчива

Барыня-барыня, сударыня-барыня!

Загрубелые пальцы колотят по туго натянутой коже бубна, другой рукой потряхиваю простеньким с виду инструментом, заставляя позванивать тонкие железные пластиночки. Рядом подыгрывает на сопилке Гришка, а в кругу выламывает коленца Глеб, чья чёрная косматая борода нелепо торчит из-под деревянной маски, изображающей козью голову.

Барыня-барыня,

Чего тебе баяла?

Купи колокольчик,

Повесь на подольчик!

Барыня-барыня, сударыня-барыня!

Наша барыня в углу

Растянулась на полу.

Только повалилася —

Юбка заголилася!

Барыня-барыня, сударыня-барыня!

Хватит, барыня, плясать,

Хватит землю сотрясать:

У тебя от пляски

Выкатились глазки

Барыня-барыня, сударыня-барыня!

Ой, барыня вышла в сад,

У барыни толстый зад.

Как уселась у стола —

Всю скамейку заняла!

Барыня-барыня, сударыня-барыня!

Народ вокруг скалится весело: развлечение! Да ещё и репертуар свежее некуда: первое исполнение для почтеннейшей публики! Мои нынешние коллеги-скоморохи «Барыню» уже слыхали с утра, когда я, наконец, полностью овладел движениями и речью паренька, в чьём мозгу неожиданно оказался мой разум после того, как удар омоновской дубинки по голове сшиб меня на ступеньки эскалатора метро «Баррикадная» и позвякивание фронтовых медалей на парадном кителе сменилось звоном колоколов древней Москвы…

…А потом очнулся от звона настоящих колоколов, лёжа на расстеленной прямо на земляном полу дерюге: места на широких самодельных лавках были уже заняты несколькими явно недовольными жизнью похмельными мужиками в нарядах «а-ля рюсс», как в дурном спектакле провинциальной самодеятельности. Разве что бороды и шевелюры разной степени косматости у всех были натуральными, а не наклеенными в гримёрке. Сам когда-то подедморозил, глаз на всякие парики намётанный… То есть был намётанный, но вот сейчас — не те у меня глаза, вижу, словно в молодые годы, несмотря на сумрак внутри помещения с бревенчатыми стенами, не слишком успешно освещаемого лампадкой перед потемневшей иконой и проникающим в малюсенькое, меньше форточки, ничем не застеклённое окошко под крышей. Не под потолком, а именно под крышей: потолок, а следовательно, и чердак, в здании отсутствуют изначально. У нас и сараи-то так с послевоенных голодных годов редко кто строит, а тут — люди ночуют и, по всему судя, на постоянной основе. Нищета — не нищета, но «незаможность» в глаза бросается.

Сел прямо на дерюге, руки будто сами потянулись протереть кулаками глаза со сна. А ведь давно уже отучился от этой привычки, ещё когда после хрущёвского сокращения армии занесло меня к геологам в поисково-ревизионную партию за Полярный Круг, где вдоволь наездился на вездеходе от Кандалакши до финской границы и от Гаджиево до Северной Двины. Не то, что там дорог и цивилизации как таковой вообще не было — но вот мы по специфике работы чаще всего оказывались от них в стороне. А пространства там… Много! Руки при такой работе не всегда в чистоте содержать удавалось, вот и занёс как-то в глаз инфекцию. Ох и струхнул! Думал — окривею. Но обошлось, спасибо советской медицине. Но с тех пор немытыми руками больше к глазам не прикасался…

И руки, при внимательном осмотре, тоже оказались не мои: сильные, натруженные, однако же без следов старческой дряблости и с тонкими длинными пальцами, каковых я сроду не имел. Да и одёжка моя, что называется, «из той же костюмерной», что и у прочих обитателей жилища: льняная рубаха с опояской, к которой привязан кожаный кисет, много повидавшие потрёпанные штаны с очкуром вместо пояса и с отсутствием малейшего намёка на ширинку, рядом с босыми ступнями «озонируют» воздух ношенные портянки-не портянки, обмотки-не обмотки с прилагающимися к ним верёвочками и не новые, но ещё крепкие кожаные чувяки-постолы, вроде тех, какие я видал у румынских крестьян когда наш гвардейский кавкорпус наступал через тамошние сёла в сорок четвёртом году.

А руки мои вдруг сами по себе, без моего на то распоряжения, принялись мотать эти портянки-обмотки и фиксировать верёвочками прямо поверх штанин и втискивать ступни в постолы. Вообще ничего не понимаю! Попытался прекратить — куда там! Конечности действуют независимо от моего разума, а вот и всё тело, опершись на край близстоящей лавки, поднялось на ноги. Лавка качнулась, разбудив невысокого мужика с будто специально растрёпанной русой бородой, в которой запутались несколько полосочек капусты.

— Стёпка, лихоманка тебе в ухо! Ты чего почивать мешаешься? — Голос у похмельного оказался на удивление высоким: с такой внешностью ожидался, как минимум, баритон.

— Поздорову, вуй Глеб! Так ведь звонят ныне на Москве неурочно[16], аль сам не слышишь?

И это сказал… я? Нет, не я! Я впервые видел этого бородача, также, как и остальных людей в этом странном помещении, да и сам бревенчатый полусарай незнаком, и непривычен мне собственный голос и всё тело — подростковый голос и организм подростка. И этот подросток с моим именем действует и общается с окружающими независимо от меня!

— Не услышишь тут! Те колокола ровно бы во главе во всю мочь трезвонят яко на Пасху, прости Господи! — Собеседник попытался перекреститься по-старообрядчески двоеперстием, но вышло у него скверно. — Слышь-ка, сестричищ, подай-ка мне кваску, авось хозяин не осерчает…

— Не осерчаю, коли и мне поднесёт, — раздался хриплый голос от противоположной стены, где уже сидел на лавке, прижимая ладони к вискам, босой мужик в сером армяке, судя по измятости не снимавшемся несколько суток подряд. — В сенцах со жбана черпани, да не запнись, гляди, не то расплещешь аки брагу давешнюю!

Подросток, в чьём мозгу — теперь я это знал, хоть и не понимал, как такое возможно — соседствовали два разума, исполнил поручение старших товарищей не прекословя. Я же, не имея возможности хоть как-то действовать, был вынужден продолжать знакомиться с окружающим, не слишком комфортным миром, посредством зрения и слуха паренька. При этом мой ум постепенно впитывал обрывки его знаний. Жбан обнаружился сразу: здоровенная, почти в полметра высотой деревянная посудина с ручкой и фигуркой петуха, приделанной поверх крышки. Вряд ли бы хлопчик удержал ёмкость в одной руке, будь она полна до краёв, но этого и не требовалось: туго скрученный из берёсты черпачок примерно полулитрового объёма обнаружился тут же, висящим на вколоченной в стык меж рёбрами длинной щепке. Пришлось, конечно, сделать два подхода, а куда деваться? За это время попросыпались и прочие жертвы «зелёного змия», однако им тёзка освежающего питья подносить не стал. С чего бы? Одно дело — хозяин дома, бобыль Андрей и его, стёпкин, дядька Глеб, брат покойной матушки, пригревший сироту после того, как в минувшую зиму сгорел в горячке батюшка, орловский пушкарь Тимофей Степанов сын, с которым Стёпка о прошлом годе пришёл в стольный град в составе войска государя. И не просто пригревший, но и взявший в свою ватагу, обучая хоть и не почтенному, однако довольно прибыльному скоморошьему ремеслу. Днями ватажники на улицах да в богатых усадьбах веселили христианский люд плясками, песнями да всяческими глумами, а тёмными долгими вечерами не гнушались и с кистеньком погулять, собирая «дань» с припоздавших зажиточных прохожих. Сам пушкарёв сын по малолетству и слабосильности в татьбе[17] не участвовал, однако и гранёной гирькой на узком ремешке, которую прятал в рукав, и коротким ножиком уже обзавёлся, успешно осваивая под глебовым руководством эти «орудия труда».

Впрочем, осваивал Стёпка и ещё один инструмент: лёгкий скомороший бубен из туго натянутого на берестяной обруч с вделанными в него по кругу гремучками отскобленного и высушенного куска бараньей кожи. Вот и теперь, собираясь покинуть вместе с ватагой бобылёво жилище, он натянул армячок, обнаруженный рядом с дерюжным «ложем», опоясался верёвкой взамен отсутствующего кушака и запихал бубен за пазуху.

Уже давно по воспоминаниям тёзки я понял, что он, а теперь получается, и я вместе с ним, живёт в далёком-далёком прошлом, и хорошо ещё, что в нашей стране, а не где-нибудь в Турции или Португалии. Нельзя сказать, что я был вовсе не знаком с иностранной историей, но про события в России знал, разумеется, больше, хотя временами путался с их датировкой. Стёпке идёт пятнадцатый год, хотя на вид пареньку трудно дать больше двенадцати — и при этом он современник уже четырёх царей, поскольку родился при правлении Фёдора Иоанновича и успел пережить и Бориса Годунова, и его свергнутого сына. Но лично в лицо пушкарёв сын видел только Лжедмитрия, о котором вспоминает с неподдельным восторгом и всерьёз считает чудом спасшимся младшим отпрыском Ивана Грозного. Этот исторический персонаж уже почти год, как правит Россией, а недели полторы назад обвенчался с Мариной Мнишек, причём — неслыханное дело — та была миропомазана и коронована по православному обряду под именем «царицы Марии Юрьевны». В школьных учебниках двадцатого века о Лжедмитрии писали исключительно плохое, как о предателе и польской марионетке — так почему Степан так его обожает? Что это — монархизм головного мозга на всю голову, молодая дурость? Так вроде бы ни то и ни другое, я бы понял. Ведь парнишка не слепой и не дурак, не могут ему нравиться творимые в Москве поляками безобразия!

Погрузившись в подобные мысли, я шёл — вернее сказать, мы со Стёпкой шли, деля одно тело на два разума — вместе с ватажниками по кривым и немощёным древней Москвы. Не знаю как, но, похоже, бессознательно мне удалось частично перехватить управление организмом, поскольку отвлёк меня от размышлений «о политическом моменте» крепкий дядькин подзатыльник:

— Не свисти впустую! Денег не станет!

Материн брат хоть и невысок, даже по сравнению с прочими здешними мужиками, среди которых ни одного «Ильи Муромца» пока что не замечал, но удар имеет поставленный: не смертельно, но больно и досадно.

— Погоди, Глеб! Со всяким проруха бывает. — Вклинился в разговор Гришка, худой рыжеволосый скоморох лет двадцати, чьи проворные пальцы одинаково способны перебирать отверстия сопилки и ловко вытягивать кошели из-за очкуров зазевавшихся горожан. — Что-то я такого не упомню. Ну-ка, Стенька, напой нам, что ты там свистел-то?

А что я свистел? Это ж надо, сам себя не слышал…

— Ну чего молчишь? Вот это: «Та-та-татта-тататата…»

— А-а! — узнал я с детства знакомый ритм! — Понятно, «Барыню», значит? Легко.

А ба-ры-ня у-го-рела,

Много са-ха-ру поела,

Ба-рыня-ба-рыня, су-да-рыня-ба-ры-ня!..

В лад немудрящей песенки запритопывали чувяками сперва Гришка, потом вуй, а за ним и последний из скоморохов, Первак, крестильным именем Никишка, весело ощерился, являя любому желающему начисто лишённый верхних передних зубов рот.

Так зазвучала в Москве озорная и неунывающая «Барыня», и хотя звучит она пока что лишь полдня, и только в исполнении крохотной скоморошьей ватаги, но я-то знаю, что и год пройдёт, и четыре, и четыреста — а «Барыню» ещё будут петь, так никогда и не узнав, кто первым запустил её в народ. А я и не претендую: не мной придумано, чужой славы не прошу. Вот только с той самой минуты я, наконец, смог контролировать своё новое тело, а сверх того — научился мысленно общаться с разумом своего тёзки, как-то сумев передать ему образ дородной помещицы в пышном платье девятнадцатого столетия, чинно пьющей чай с сахаром вприкуску у ярко начищенного медного самовара… Потом были и образы автомашин и трамваев, виды Москвы, Ленинграда, порушенных в боях Харькова и Будапешта, своих смеющихся жены и дочек, отрывки из кинокартин и обрывки классической музыки… Но всё это — потом. А пока… Барыня-барыня, сударыня-барыня!

4

Дмитрий

Нет, ну это же надо: не понос, так золотуха! Только-только сумели выбраться из кремлёвской западни и, форсировав Москву-реку, углубиться в путаницу предместья, как напоролись на противника. Вернее сказать, противники напоролись на нас: двое детин откровенно каторжного вида верхом на ухоженных конях в богатой сбруе, с простёганными цветными попонами. Представьте себе расхристанного бомжа с синими от «партаков» пальцами за рулём, допустим, новенького «крайслера» последней модели. Представили? Так эти рожи были поотвратней любого нашего урки, а если подумать — то, пожалуй, и большинству депутатов Верховной Зрады до них было не дотянуть. Так что ни малейшего сомнения, что коняшки краденые или, что скорее, отняты у прежних владельцев силой, не имелось.

Увидев стрельцов, двигающихся между кривыми заборами строем подобно букве «П», «под перекладиной» которой «для пущего бережения» находилось «моё царское величество», один из угонщиков средневековых транспортных средств осадил коня с такой силой, что благородное животное вздыбилось, на миг заслонив собою ездока и, резко развернувшись, рванул назад. Второй же всадник, видимо, решив, что за счёт скорости разбега сумеет миновать заслон раньше, чем мы прочухаемся, заверещал дурным голосом как пилорама о стальной костыль и, со всей дури ударив коня пятками, помчался на нас, стараясь проскочить в зазор между крайними стрельцами и свежевозведённым, не успевшим ещё потемнеть, тыном.

Отряд, однако, шёл в боевом порядке, стрельцы первой линии несли пищали с тлеющими фитилями в положении «на руку». Палить в смельчака никто не стал, да стрельцы и не успели бы изготовиться, укрепив стволы на опору. Но вот на удары ружьями и тычки в конскую морду фитилями служивые не поскупились, так что незаслуженно пострадавший скакун принялся так резко уворачиваться от пугающего огня и тумаков, что спустя минуту «урка», явно не бывший прирождённым кавалеристом, не сумел удержаться в седле и грохнулся с коня. На удачу, ему удалось не угодить под удар копытом, но в остальном не подфартило. Сразу трое моих ребят набросились на упавшего и скрутили его, разумеется, от души при этом намяв бока. Ещё один, повиснув на узде, словно персонаж Клодта, сумел смирить испуганную лошадь.

Схваченного подтащили, швырнув, словно мешок шерсти, прямо к моим ногам.

— Ты кто, холоп, и как ты дерзнул напасть на Государя?! — Евстафий Зернин, наклонившись, вздёрнул его за волосья так, что стало видно перекошенное лицо с всклокоченной чёрной бородой. Выскочит такой неожиданно в тёмном переулке на иного — прохожему и заикой стать недолго. Что этот тип пил перед нашей встречей, понять было невозможно, но такого перегара не бывало даже у завзятых алкашей, с лёгкостью употреблявших и лосьон, и политуру в смеси с перегнанным «лаком Гунтера» в годы горбачёвских гонений на алкоголь.

— Брешешь, пёс смердячий! Государь Фёдор Борисович от воров упасся, верные люди сказывали. А Гришку-самозванца сей момент изведём! Лучше меня отпустите, а сами крест целуйте Фёдору-царю и ступайте литву воровскую[18] бить, тогда он вас пожалует!

— Это я-то — «пёс»? Ах ты, вор, собачий сын, жабий выкидыш! Как смеешь Великого Государя «самозванцем» поносить?! — Выпустив патлы разбойника, Евстафий от души пнул его грязным сапогом в лицо. Одновременно со вскриком раздался хруст ломаемой челюсти.

Тут я решил вмешаться. Конечно, в семнадцатом столетии свои понятия о ведении допросов: читывал я и про дыбы с их виской и встряской, и про батоги, и про горящие веники, не говоря уже о суровых казнях, вроде колесования или четвертования. Но одно дело — читать про такое в умных книгах, а совсем иное — самому попустительствовать ненужной жестокости. Я за свою жизнь повидал многое. И драться приходилось от души, и убивать врагов на фронте не только с расстояния, но и до шашки, случалось, доходило. Но то — в горячке боя, когда или ты, или — тебя. А вот так: чтоб безоружного, связанного метелить? Это не по мне. Тем более, что я-то примерно помню, в общих чертах, как менялись русские самодержцы. Царь Фёдор после Смутного времени на Руси имелся только один — но много лет спустя, сын Алексея Михайловича и старший брат Петра Первого. Так что, судя по всему, пойманный повторяет подсунутую ему дезинформацию или попросту — врёт. Так зачем излишняя жестокость?

— Погоди, сотник! — Остановил я ретивого командира. — Мудрые люди говорят: собака лает, а караван идёт. Этот бандит своё получит. Эй ты, говорливый ты наш, — обратился я к пленнику, — скажи лучше, как тебя звать и кто послал тебя народ мутить? И много ли вас таких говорливых сейчас по Москве шляется, тоже поведай, не стесняйся. Правду скажешь — оставим в живых. Слово даю. Ну, а будешь в молчанку играть — извини, тут уж сам себе виноват будешь. — Развёл сожалеюще руками.

Связанный мужик перевалился на бок и, сплюнув кровью и зубным крошевом, заговорил уже не тем дерзким тоном, как только что. Вот только сломанная челюсть мешала понять, что имеется в виду.

— Ахо я, Х’айка. До хетухох нахь хь оуа ыухыхы, ояин Иитий Хуйхий елел люду хихять ити Литху хить! А хихла я не хетаю, хотхи ха тхе, кахихь.

— М-да, Евстафий Никитин, перестарался ты малость с бандитом. Ну и как теперь с ним разговаривать?

— Прости, Великий Государь! Нечистый попутал, не вели казнить! Такая досада обуяла, как сей пёс лаяться начал, что силу не сдержал! — Вид у сотника был настолько убитый, что невольно хотелось ему посочувствовать.

— Казнить — не велю. Но впредь пленным морды не крушить! На то в государстве другие люди найдутся.

И вновь повернулся к пойманному.

— Видишь, что случается, если грубить начинаешь? И тебе больно, и мне непонятно. Одно сплошное расстройство. Хорошо ли?

«Ахо Х’айка» осторожно помотал головой.

— Писать умеешь?

Снова качание.

— Ну и что нам с тобой делать?

— Ауты, ‘еликий хохудахь!

— Великий Государь, дозволь молвить! — Вмешался в разговор белобрысый молодой стрелец лет девятнадцати со светлой вьющейся бородкой и почти незаметной на светлой коже ниточкой усиков. — У меня дед Фрол, Царствие ему Небесное, и со Святыми упокой, ещё батюшке твоему служил, так ливонские немцы ему всю главу мечом изъязвили, тако же и длань, и плечи. Тако до кончины своей мычал невнятицу. Я же по младости лет кой-что из его речи разуметь выучился. Дозволь, Великий Государь, поведать, что сей вор тебе сей час сказывал?

— Ну давай, переводи… — И, видя удивлённое выражения лица парня поправился. — Толмачь, говорю!

— Слушаю, Великий Государь! Речет вор, дескать, кличут его Пахомкой, прозвание не разобрал: не то Харька, не то Свайка, уж прости. Дескать, до петухов[19] его с иными татями из поруба вынули, а лжу кричать им боярин Димитрий Шуйский повелел, и ещё повелел люду кричать, чтоб твою, Государь, Литву идти бить, какие литовские люди с тобой на Москву пришли и в свадебном поезде Великой Государыни супруги твоей. А числа тех татей вор сей не ведает, але ж мнит более двух сотен[20].

Закончив вольный перевод «показаний» вражеского агитатора, стрелец чинно поклонился и застыл в ожидании моей реакции. Остальные также молча стояли, выжидающе поглядывая на своего царя.

А что сказать? Конечно, известие о том, что, помимо заговорщиков в Кремле, по Москве бродит ещё двести выпущенных из заключения головорезов, призывающих к погромам и — уверен — устраивающих резню на национальной почве, не радует. Но, с другой стороны, кое-что стало понятнее. Во-первых, выясняется, что кроме стрельцов Стремянного приказа, своеобразной лейб-гвардии допетровской Руси, мне, в качестве царя Дмитрия Ивановича, можно опереться ещё на одну силу. Сила эта — «литовские люди». Как я понимаю, это те самые «поляки», о которых упоминали книги моего времени, из войска Лжедмитрия, которые оставались в столице после его воцарения. Когда-то давно произошла какая-то «уния», после которой Польша соединилась в одно государство с Великим княжеством Литовским и Русским, так что сейчас слова «Литва» и «Польша» для русских означают практически одно и то же: «Ржечь Посполита». Точно так же, как столетия спустя для европейцев с американцами были синонимами слова «Russia» и «Soviet Union». Правда, где их найти, этих союзников? Ну, да ладно: сами найдутся, когда сабли зазвенят. А то я поляков не знаю: насчёт подраться — это братья-славяне готовы всегда со всем своим удовольствием. Под толковыми командирами воюют не хуже наших. Одна беда, задор у них выдыхается быстро: европейцы-с… Да и с правителями и генералами им частенько не везёт. А тот факт, что заговорщики запустили дезинформацию о чудесно спасшемся царе Фёдоре Годунове говорит о том, что Василий Шуйский опасается пока в открытую объявить себя царём, зная о популярности Лжедмитрия (а точно ли — «лже-»?) и, до того момента, пока не увидит царского трупа, старается как-то легитимизировать свой мятеж. То есть вслух твердят, что «борются с самозванцем за права законного царя — Годунова», а как только московский престол гарантированно будет свободен, все сказки про «спасение Фёдора» будут отброшены, и Шуйский сам наденет Шапку Мономаха. А тех «Пахомов», которые не поймут изменения генеральной линии и будут продолжать кричать о «правильном царе Фёдоре Борисовиче» очень скоро помножат на нуль. Как тех «идейных левых наци» из штрассеровского «Чёрного фронта», которые после прихода к власти Гитлера продолжали кричать о необходимости борьбы с капиталом за социальную справедливость и о построении немецкого социализма в Германии.

— Коня!

Стрелец подвёл животное под уздцы. Скакун — явно европейских кровей, не сравнить с нашими «сивками» и «монголками», которых много было в войну у советской кавалерии. Как у нас в полку их называли, «подарок Чойбалсана». Был тогда у цириков такой маршал и большой друг СССР. Высокий игреневый жеребец косит глазом: понимает, видать, что ходить ему теперь под новым хозяином. Синяя стёганая попона прикрывает спину почти во всю длину, а вот с боков — коротковата. Стремена непривычной прямоугольной формы. Потёртое рыжее седло с высокой задней лукой и отполированным деревянным рожком над передней не создаёт впечатления роскошного, однако же видно, что когда-то оно знало и лучшие времена. А вот декорированная квадратными кожаными зубцами уздечка и поблёскивающие серебром накладок оголовье с налобником выглядят заметно новее. Видимо, прежний владелец не мог позволить себе заказать качественный гарнитур для коня, но всё-таки старался не ударить в грязь лицом.

Огладив четвероногого красавца, потрепав по холке, я дал ему немного привыкнуть к запаху нового хозяина. Конечно, можно продолжать путь и пешком: здоровье молодого царя вполне позволяло пройти с десяток вёрст без привала. Но внешнее подтверждение статуса — штука в эти времена необходимая. И верховая лошадь хороших статей для меня сейчас нужна, как знаменитый броневик для Ленина, чтобы привлекать народное внимание. Проверил затяжку подпруг, и, проигнорировав подставленные «ступенькой» руки Зернина, вступил в стремя. Толчок правой, левая слегка пружинит — и мгновение спустя я — в седле.

Оглядел сверху своих парней: усталые, закопчённые дымом от выстрелов и пищальных фитилей, на лицах — разводы от засохшего пота, бороды многих нуждаются в гребне… Но в глазах — упорная решимость. Люди с такими глазами в будущие времена будут месяцами драться в Воронеже, Соловках, Севастополе, Бресте. Пройдут от Волги до Сахалина и Калифорнии. Возьмут на штык неприступный Измаил и перейдут непроходимые Альпы. В драных шинелях, с пачкой патронов и куском хлеба из муки напополам с соломой в кармане будут уходить в Ледяной Поход, неся на плечах полоски погон и в голодные чёрные Астраханские пески — те, которые без погон, со звёздами на шапках. Поставят русский красный флаг на Полюсе и бутылками с бензином станут жечь фашистские танки под Мадридом и под Москвой. С боями откатятся к кавказским перевалам, но встанут, врастая в скалы, а потом, оттолкнувшись спиной, пройдут тысячи вёрст до Вены, Будапешта, Берлина, напоив своих коней из Дуная и Эльбы. Запустят в космос «Восток» и «Буран» и проложат через всю страну «Уренгой-Помары-Ужгород» и стальную дорогу БАМа… А потом та же решимость, погасшая было из-за кремлёвских измен, вновь вспыхнет в глазах людей с гвардейскими лентами на рукавах и старых СКСах… Пусть светит!

Отряд шёл по Замоскворечью как по прифронтовой полосе, будучи готовым в любой момент дать отпор любому противнику. Судя по распахнутым воротам в некоторые дворы и изредка встречающимся ограбленным трупам на улицах, мелкие группы освобождённых Шуйскими преступников и подстрекателей к погромам, здесь уже побывали. Но, чем дальше мы продвигались вглубь, тем реже попадались следы этого безобразия. В одном месте мы обнаружили следы небольшого побоища — если, конечно, можно назвать «следами» расстрелянные из пищалей трупы десятка антисоциальных личностей. Что характерно: не считая срезанных кошельков, покойники валялись практически не обобранными, даже оружие, среди которого были не только ножи, топоры, кистени, но и вполне себе солидные прямые мечи, с какими принято было в советском кино изображать всяческих древних богатырей, осталось валяться рядом с владельцами. Правда, ничего огнестрельного или просто дальнобойного, вроде луков, не наблюдалось — не то те, кто перестрелял эту шайку, прихватили трофеи с собой, не то нынешние покойнички «по бедности своей мелкоскопов не имели».

Миновав печальное место, мы вскоре услышали характерный шум рукопашного боя: лязг металла о металл, разноязычные проклятия и команды, вскрики поражаемых сталью людей.

— Великий Государь, дозволь поворотить вобрат? Там подале еще проулок есть, по нему к Скородому[21] и выберемся. Дольше, но твоему царскому величеству гораздо сохраннее.

Желание сотника избегать, по возможности, стычек, имея под своей командой отряд численностью в десять человек, включая самого Зернина и тщательно оберегаемого самодержца, было понятно.

Но, с другой стороны, царь, прячущийся в заулках и норовящий удрать от опасности, даже не увидев, что именно ему грозит — вряд ли будет пользоваться авторитетом у окружающих.

Ведь я сам всегда презирал «начальничков», прячущихся на войне далеко в тылу под пятью накатами блиндажей, а в мирное время просиживающих кожаные кресла в кабинетах размером со спортзал. Они отгораживались от народа адъютантами, секретарями, секьюрити, полицаями, хитрыми и несправедливыми законами — и народ их люто и вдохновенно ненавидел. И рано или поздно такая ненависть выплёскивалась: то Пугачёвщиной, то Пятым годом, то Семнадцатым…

Сейчас вот дело идет к Смуте, к очередной междоусобице, в которую подбросят огонька и поляки, и шведы. Внук рассказывал в своё время, учась в аспирантуре, что когда первые Романовы провели учёт налогов на Руси, выяснилось, что много существовавших еще при Борисе Годунове сёл и мелких городков просто исчезли. Жилища сгорели или были разрушены, а жители — кто погиб, кто сбежал, кого угнали в неволю…

— Нет, Евстафий Никитин. Там нас не ждут и не знают нашего числа. Атакуем с ходу! Но сперва предложим сложить оружие. Не дело лишний грех на себя брать, русскую кровь лить зря. А вот коли не сдадутся, тогда и бить: кровь их на них же будет.

Понял ли?

— Слушаю, Великий Государь! Твоя воля.

Несколько кратких команд, очередное перестроение, трехминутное движение между неизменными московскими заборами-частоколами — и вот перед нами место стычки.

Толпа человек в тридцать, среди которой мелькают и бойцы во вполне приличных тегиляях, кое-кто — даже в шлемах и при саблях, — норовит прорваться в крохотную деревянную часовенку, на ступенях которой отмахиваются длинными клинками двое воинов в европейских шлемах и железных кирасах. На земле лежит с дюжину тел, одетых как в русские кафтаны, так и в европейскую одежду. Некоторые из них еще подают признаки жизни, но большинство не шевелится даже когда попадает под ноги нападающим.

Увлеченные боем сражающиеся даже не заметили появления нашего отряда: никто из атакующих не смотрел в нашу сторону, а защитникам часовни было откровенно не до того.

Воспользовавшись этим, стрельцы выстроились в две шеренги. Первый ряд, укрепив пищали на сошках, приготовился дать залп. Задние же держали заряженные ружья, чтобы сразу же передать их передним, если первые выстрелы не вразумят разошедшихся вояк.

Я, по чапаевскому завету, обозревал местность с возвышенности, в роли которой выступил отнюдь не киношный чугунок из-под картошки, а трофейный жеребец.

— Нет, ты посмотри, сотник, какое нахальство! К ним, понимаешь ли, сам царь прибыл, а они даже «здравствуй» не сказали!

Стоящий рядом с обнажённой саблей на плече Зернин, оценив шутку, усмехнулся:

— Так невежи ведь, Государь! Видать, пороли их мало и с небрежением. Дозволь вежеству поучить?

— Поучишь ещё. А ну-ка — обратился я к «молодому специалисту по переводу с челюстно-лицево-травмированного» на общепонятный русский, — пальни-ка разок вверх, чтоб заткнулись. А то их и не перекричать, так чего зря глотку надсаживать!

— Слушаю, Великий Государь! — щелкнул пищальный курок, воспламененный фитилём порох зашипел, разбрасывая весёлые искорки, и выстрел громыхнул, перекрывая гвалт и звон металла.

От неожиданности, как мне показалось, участники сражения на миг застыли. Кто-то из нападающих кинулся в стороны, огибая часовню, кто-то чуть отступил, вероятно, подумав, что прибыла огневая поддержка и опасаясь оказаться на линии огня. Но многие из толпы повернулись на звук выстрела, разумно рассудив, что обороняющиеся бойцы никуда со ступенек не денутся, а вот пренебрегать пищальниками за спиной не стоит: такое равнодушие может быть весьма чревато.

Не думаю, что вид стрелецкого десятка с готовыми к залпу ружьями доставил погромщикам удовольствие, учитывая, что стволы были направлены не куда-то, а прямо в них.

— А ну, прекратить безобразие! Всем — убрать оружие и отойти! Старшие — ко мне! Что здесь происходит?

Разумеется, что происходит — абсолютно ясно: кем-то организованные, вооруженные и разагитированные москвичи развлекаются этнической чисткой иностранцев. Это у нас в стране такая старинная национальная забава, называется «понаехали тут!». Думается, организатор этого локального геноцида уже примеряет перед зеркалом Шапку Мономаха.

«Боярский царь Василий Шуйский», как утверждалось позднее в читанных мной книгах, сумел «прославиться» исключительно резнёй мужиков, клятвопреступлениями и передачей польскому королю русских городов и почти всей царской казны, включая два царских венца: золотые шапки Бориса Годунова и Дмитрия[22]. Эта порода «боярских царей» с веками не меняется: партбоссы Ельцин и Кравчук, ставшие президентами, олигархи Ющенко, Кучма, Янукович, Парашенко — все они сперва кричали о «народном благе», судорожно набивая карманы, а набив — о народе и не вспоминали, продолжая хапать, как не в себя. Видимо, генетический сдвиг…

— Православные, подсобите, выпалите в тех немчинов! А то они, анчутки, вон уж сколько наших посекли! — Один из мужиков в тегиляях, не иначе, решил, что стрельцы прибыли на подмогу.

— Как стоите перед Государем?! — не сдержался мой сотник. — А ну, пади, не то батожья отпробуешь!

Никто не поспешил выполнить команду. Напротив, к нам развернулась уже практически вся толпа. Угрюмо-яростные бородатые лица не отражали ни малейшего желания подчиниться. Скорее — наоборот.

Воспользовавшись передышкой, двое воинов на крыльце часовни, устало опустив клинки, отступили к самым дверям, стремясь хотя бы прикрыть спины.

— Повторяю: всем убрать оружие и разойтись! Я, царь и великий князь Всея Руси Дмитрий Иванович, вас всех прощаю и отпускаю с миром. А кто ослушается — тем смерть!

Толпа колыхнулась. Кое-кто и вправду в растерянности опустил топоры, сабли и окованные железными полосами дубины. Пара мужиков принялась часто креститься, то ли отгоняя «дьявольское видение», то ли молясь про себя о вразумлении: царь ли доподлинно этот всадник, пусть и в богатом кафтане, но всё же не облачённый в расшитые золотом царские бармы с венцом на голове, который окружен не огромной свитой, а всего лишь десятком стрельцов?

Но вот на «одоспешенных» мой приказ подействовал, как детонатор на взрывчатку.

— Православные, то воры!

— Бей их, пока не палят!

Страшное дело — сила примера. Уверен: если бы хоть один из мужичков в тегиляях швырнул свою саблю под ноги — за ним оружие побросали бы все. И удалось бы решить дело миром, не проливая русской крови.

Но тут случилось иначе: сперва полдюжины хорошо вооруженных бойцов кинулись на нас, рассекая воздух клинками, а мгновение спустя за ними с воплями рванула почти вся толпа.

— Бей воров! Круши!

— Пали! — По команде сотника пять пищальных стволов расцвели пламенеющими тюльпанами, швырнув в нападающих куски горячего свинца. Сложно промахнуться по куче врагов с пятнадцати метров даже из таких карамультуков.

Несколько передних упали, мешая другим бандитам, кто-то в испуге отшатнулся и, воспользовавшись этой заминкой, уже без команды, вразнобой пальнули две остававшиеся заряженными пищали.

— Топоры вздень! Левой ступи! Держать строй! — Нет, правильно я Евстафия назначил сотником. Не теряется мужик, командует толково. Вот где бы только сотню для него набрать?

А бандиты-то молодцы, не трусят. Набежали толпой, хоть и выбило у них не менее десятка. Даже жаль таких рубать: сразу видна русская удаль… И такая же наша дурость.

Стрельцы топорами и саблями отмахиваются — словно косами поутру луговину косят. Звенит железо о железо, стучит, перерубая кости, чавкают отточенные лезвия в парном мясе, алая кровь брызжет на красные кафтаны.

— Постоим за Государя Димитрия!

Кто-то из передних стрельцов упал, пропустив в грудь острие клинка. Тут же на его место заступил сам Евстафий Зернин. Молодец, истинно молодец! Тяжёлая сабля мелькает, то сшибаясь с вражеским оружьем, то просекая сукно кафтанов и стёганые тегиляи.

Рукопашный бой короток: долго тяжёлой железякой не помашешь. Тут уж кураж на кураж, упорство — на упорство, сила на силу. Вот справа подался стрелецкий строй: ещё кто-то упал, охвативши окровавленную голову. Ну, даёшь резервы!

— За Русь! — Верховой — это вам не пеший-пехотинец, это посильнее всяких «Фаустов»[23]. Ну, вспомним службу в красной кавалерии!

Склонившись вправо, добавляю вес тела в сабельный удар. Всё, как учили, с потягом назад. Клинок, попав под высокий ворот тегиляя, врубается в чужую шею.

Карие глаза давешнего агитатора по-детски изумлённо наполняются слезами, будто свежепреставленный в последний миг хочет спросить: «меня-то за что?!». Не спросит уже. Эх, Смута, мать её!

Конь хорош, хотя и пуглив: видно, что ращён не для боя, а для парадов. А вот стрелецкая сабля — дрянь: руку-то перекрестие защищает сносно и в ладони неплоха, ухватиста. Но вот весит… Рубишь — словно арматуриной машешь. Да и железо — тоже дрянь: почти при каждом ударе по подставленному оружию противника на клинке остаются отметины. Стараюсь по мере возможности не убивать: лишний грех ни к чему, а раненый в такой рукопашной — уже не боец. Сабля и стрелецкий топор не так «гуманны», как автоматная пуля, к примеру. Та, если не пробьёт жизненно важный орган, даёт возможность, перевязавшись, продолжать стрелять. А здесь каждый удар — это раздробленные кости, рассечённые мышцы, бешеная потеря крови… Нет, с такими ранами особо не повоюешь.

Хорошо, что мои стрельцы, в отличие от большинства нападающих, профессиональные воины, хоть и из столичного гарнизона. Рубиться умеют всяко лучше этого сброда, причём настолько, что разница в численности, похоже, скоро исчезнет.

Неожиданно позади нападавших упал, дымясь, какой-то темный предмет величиной с голову. Три-четыре секунды — и грохнул взрыв!

Ничего нет в бою хуже растерянности. Страх — это постоянный спутник бойца, но его можно одолеть, загнать вглубь. Нехватка боеприпасов, оружия — худо. Но их можно отбить у врага, а там и из тылов что-нибудь подкинут. А вот если человек растерялся, дрогнул, опешил, на миг издав фальшивую ноту в музыке боя — тут и конец всему, пишите письма мелким почерком!

Так и тут: хоть взрыв и не нанес заметного ущерба нападающим, — по крайней мере, я не увидал убитых им врагов, — но бандиты растерялись, решив, видно, что зажаты в клещи с фронта и тыла.

Кто-то завопил:

— Измена!

Кто-то:

— Спасайся, братия! — и кинулся перелезать через тын.

Кто-то, просто отбросил топор в надежде на пощаду и рухнул на колени, размашисто крестясь.

Дурной пример — заразителен, так что спустя полминуты толпа погромщиков разбежалась кто куда. Троих воинов в тегиляях, сохранивших присутствие духа и желание драться, стрельцам пришлось порубить, а полдюжины пленных покорно дали связать себя собственными кушаками.

Теперь, когда никто не мельтешил оружием перед глазами, отвлекая от обозрения окружающего пейзажа, мы увидели, что двое защитников часовни стоят уже совсем неподалёку, всё также своим видом выражая готовность продолжить драку. Но теперь к ним присоединился третий: полный молодой мужчина с усами-пиками под подозрительно семитским носом. Верхнюю половину лица носача маскировала тень от широкополой шляпы с закреплённым серебряной пряжкой пучком ярких перьев, смахивающих на хвост попугая ара. Длинный кинжал его оставался в ножнах у пояса, но в правой он привычно держал пистолет с солидным бронзовым шаром на конце рукояти. Хорошая, однако, штука: и баланс оружию даёт нормальный, и по башке таким заедешь — никому мало не покажется. А это в эпоху однозарядного оружия — весомый аргумент.

— Я же велел: всем убрать оружие! Вам что — непонятно? Развели, понимаешь, фехтование!

Нет, ну сколько раз можно повторять? Царь я или не царь? Должны меня слушать, или не должны?

Вот обижусь и уйду. В монастырь. В женский.

Усач с пистолетом засунул оружие за широкий ремень со здоровенной фигурной пряжкой, прикрывающей чуть ли не треть живота и поклонился на европейский манер. После чего что-то сказал своим товарищам на незнакомом языке, отдалённо смахивающем на германскую мову.

С видимым нежеланием воины отёрли окровавленное оружие и вложили клинки в ножны. Теперь, когда боевая суета прекратилась, я обратил внимание на существенную разницу в их вооружении и доспехах. Одинаковыми, вернее, сходными внешне, были только глубокие полукруглые шлемы с прикрывающими лица от поперечного удара стрелками-наносниками, закреплённые на краю козырька. Загривок прикрывали собранные наподобие рачьих хвостиков трёхсегментные назатыльники. Но вот всё остальное — заметно разнилось. Если один был облачён в пластинчатые доспехи с прикрывающей тело железной кирасой, латной «юбкой» и наплечниками, а ноги защищались поножами на бедрах и ниже колен, то серый кафтан второго был закрыт спереди лишь изрубленным кованым нагрудником и «набрюшником» из нескольких пластин внахлёст. Да и оружие заметно разнилось: воин в сером кафтане — или как эта одежда ещё называется? На наши русские кафтаны всё же не совсем похоже, — гордо носил у пояса саблю, на первый взгляд, весьма похожую на стрелецкие, но всё же слегка не такую. А его товарищ вооружился тяжёлым даже с виду прямым палашом с гардой, прикрывающей всю кисть руки и длинным тонким кинжалом, больше смахивающим на шило-переросток, упрятанное в изящные кожаные ножны с медными чеканными накладками.

Скрыв оружие, троица приблизилась, насторожённо поглядывая на заляпанных кровью стрельцов, всем видом выказывающих готовность напластать на заготовки для бифштекса любого, кто не так посмотрит на их государя. Нестройно, но почтительно поклонились: толстячок даже повыкаблучивался, перебирая ногами в тупоносых туфлях и разметая шляпой московскую пыль.

— Ну, довольно политесы разводить. Покланялись — и будет. Отвечайте: кто такие и что здесь делаете?

Усач в шляпе принял почтительную позу и, приложив руку к груди, ответил на плохом, но всё же понятном русском языке:

— Ваше величество, Великий Государь, царь и Великий кназь всея Руссии Деметрий Иоганновитш! Припадаем к твоим стапам и просим застшиты от буйства тшерни! Аз есмь Исаак-Абрахамзоон Массарт, негоциантус из Хаарлема[24]. А это — он слегка картинно развернулся, указывая на своих спутников — книгт[25] Винсен Бремер, третьего дня прибывший из Амстердама, и ясновелмошный пан Ватслав Возняковитш из Гнездиловитш, сопровождавший его в пути от Шетши Посполитой до Масквы.

Ну вот, начинается… Только интуристов «защищать от буйства» мне и не хватало. И так народу в отряде — всего ничего и как оно дальше пойдёт, ещё бабушка надвое наворожила. А ну, как стрелецкое начальство откажется признавать царя Дмитрия и пожелает выслужиться перед новым царём Шуйским, поднеся тому в подарок голову прежнего правителя? Или, что не менее вероятно, отряд просто не сумеет прорваться в Стрелецкую слободу, напоровшись на более сильное и подготовленное подразделение заговорщиков? В гражданской войне часто те, кого считаешь своими, на поверку оказываются перевёртышами, а боевые действия в лабиринтах городских улиц могут перемешать войска, как щепки в водовороте. Но… А почему нет? Рубиться эти конкретные иностранцы умеют. Лично сейчас видел. И смелости не занимать им, потому как положение не из лучших: обратно по домам из русской столицы им добираться будет сложновато, учитывая неприязнь местных жителей к «немчинам». А в Москве в данный исторический момент иноверца прирезать могут за милую душу, особо не разбираясь, католик ли этот бритомордый тип или гугенот какой-нибудь. Главное — не наш. А «не наше» часто представляется таинственным и опасным из-за непривычности и необычности. Потому и уничтожается… на всякий случай.

Вот и мне этот толстяк отчего-то интуитивно не слишком нравится. То ли застарелая классовая ненависть зашевелилась, то ли гены Ивана Грозного, везде врагов искавшего, пробудились… Но интуицию, как говорится, к делу не пришьёшь, а пока нидерландский купец находится в положении «врага моего врага» и должен выступать против погромщиков Василия Шуйского хотя бы для того, чтобы сохранить свою шкуру. Второй голландец, насторожённо зыркающий по сторонам, пока что не вызывает никаких чувств. А вот шляхтич явно расслабился после боя, глядит весело, но без дерзости во взгляде. А что не веселиться? Молод, красив — аж девки ахают, силой и ловкостью не обижен, да и в бою умел. Видно, что сабельная рубка для него сродни азартной игре, где на кон ставится голова, но и выигрыш — жизнь. Долгая ли, краткая ли — до следующей сечи — но жизнь. Из таких вот парней либо друзья выходят, верные до гроба, либо враги с кристально чистой ненавистью в душах, которых не сломит ни страх, ни подкуп, ни пытки. Руси такие люди нужны. А что поляк… Так мало ли их русским царям служило, да и Советскому Союзу? Богдан Хмельницкий, Николай Пржевальский, Константин Циолковский, Константин Рокоссовский и множество других, чьи имена не на слуху…

— Чем торгуешь, негоциант, и где твои товары?

— Я, Великий Государь, царь и Великий кназь Деметрий Иоганновитш, патое лето обретаюсь на Маскве. Торг вёл тканями, та посудою тоброй, та оловом, та метью в листах и кованой, та и литой тош[26]. А паче сего утшилса я у лютей масковских, как способней торг тершать. А сам покупал я шемчуг та меты питьи тобрые, каковых в моих краях отнють не варят, та воск белый, та аксамиты персицкия та антейския. А мяккой рухляди противу указу та пищалей, та селья[27], та книг русских отнють не покупаю.

Ну что же: может и не врёт купчина… Хотя… Пятое лето безвылазно? Он что, купленное впрок засаливает? Я до сих пор представлял торговое дело в эти времена как-то иначе: привёз купец товар, распродался, закупил, чего надо, и домой, свежеприобретённым добром торговать, земляков радовать… Какой смысл в чужую землю корнями врастать? Возьмём на заметочку такую нестыковку.

А пока пообщаемся с ляхом. Читал я, конечно, что «реципиент» мой более, чем тесно с ними общался, и в свите у него, в смысле — у меня они были. Но голландец утверждает, что шляхтич приехал только третьего дня, так что навряд ли успел поучаствовать в войне против Годунова.

— Витаю пана Возняковича! Цо допровадзило тшебе в мой край? — Мои губы произнесли фразу явно по-польски, хотя до вселения в новое тело я на этом языке ни слова сложнее «проше пана», «бимбер» и «краковяк» не знал. Видимо, «включилось» умение прежнего Дмитрия. Раз он скрывался столько лет в Польше — должен бы научиться болтать по-ихнему. Хотя, судя по мимолётной гримасе собеседника, моя речь звучала совсем не идеально. Но раз понимает — это уже хорошо.

И что ещё странней, ответ поляка звучал как бы одновременно на двух языках: польские фразы слышали мои уши, а мозг сразу же без перевода воспринимал их значение на родном языке, причём именно моём родном, а не той архаичной версии древнерусского, которой пользовался здешний народ.

— Здравствуй сто лет, Демитрий, царь Московский! Счастлив видеть тебя воочию, живым и здоровым! Я прибыл к тебе по обещанию моего отца, чтобы служить тебе и твоей царственной супруге в походе на нехристей[28] своей саблей и своим знанием. Воевал я со шведами[29], имея под началом наряд из четырёх полевых орудий, был ранен. Но к тому времени, когда я оправился от ран, круль Жигмунт принялся притеснять исконные шляхетские вольности[30]. Тогда мой отец внял совету пана Микулая Зебжидовскего и послал меня с четырьмя верными людьми, на службу к твоему величеству. Ведомо мне, что на службе твоей ныне много славных шляхтичей, утесняемых нашим крулем, состоит и ты их за ту службу жалуешь и поношений им не творишь, веру отцовскую менять не заставляя. Поскольку всем известно, что ты поклялся на частичке Креста Христова выступить против окаянных османов и постоять за веру христианскую, то быть под твоей рукой не зазорно.

А в Бялыстоке повстречался я с людьми Весента Бремера, которого хорошо знал ещё с боёв против шведов, когда он служил Короне. Бремер нанят был негоциантами с поручением свезти на Москву два воза оловянной посуды. Так вместе и поехали, ибо малым отрядом идти небезопасно. Третьего дня прибыли мы сюда, остановившись у купца Массарта, чья доля была в той посуде.

Прости, царь Демитрий, что не поспели к твоей свадьбе: не ведал я, когда она случится. Но от рода моего прими, государь Московский, мои поздравления и верную службу. Возняковичи добро помнят: если б не ты со своими воинами, погиб бы я нынче от рук разбойников, как пали мои верные люди, защищая своего пана.

С этими словами шляхтич обнажил голову и отвесил глубокий поклон, скребнув снятым шлемом землю.

Похоже, не хитрит ясновельможный: не слыхать в его словах неискренности. Уж я-то на своём веку научился отличать брехню от правды. Ну что же: острая сабля сейчас лишней не будет, а что она из польской стали выкована — то не во вред. Я так понимаю, мы сейчас с ляхами вроде как союзники. Какая-никакая — а всё же родня, славяне. Хотя то, что шляхтич рассказал о клятве драться с турками — это конечно, надо обмозговать… Не тот османы противник, чтобы очертя голову на них кидаться: дед мой, освобождавший Болгарию, много о них порассказал. Злые они в драке и опасные. Да и дикие: русским раненым в Болгарии головы резали, над народом местным измывались так, что ужас. Ну да не до них сейчас: пока что наша задача — не с турками резаться, а у себя навести порядок.

— Принимаю, пан Вацлав Вознякович из Гнездилович, твою службу и верность! Становись пока под начало сотника Евстафия Зернина, хочу сам порадоваться твоей отваге в бою. А когда одолеем мятежников, покажешь, как ты умеешь обращаться с орудиями.

Не похоже, что молодому шляхтичу такой подход к его военной карьере понравился, судя по недовольному лицу, но спорить он не стал. А вот голландцы, хоть и со всяческими политесами и расшаркиваниями, но, тем не менее, от почётной царской службы отказались. Бремер заявил, что не имеет права нарушить контракт с купеческим сообществом, согласно которому его задача стоит в охране и сопровождении товаров, а также защите жизни и здоровья своих нанимателей. А остроусый Исаак Абрахамзон Массарт отбрехался тем, что вообще человек мирный и вояка из него бесполезный. Ну да, будто бы никто не заметил, как профессионально этот «пацифист» обращается со своим пистолем… Но силком заставлять иностранных подданных влазить в нашу локальную «беллум цивил» я посчитал неправильным: одно дело, когда всё по доброй воле, за идею ли, за деньги ли — не важно. А совсем другое — приневоливать, тем более, не бродяг каких без роду-племени. Дипломатические скандалы нам на пустом месте не нужны. Впрочем, Исаак оказался не совсем уж бессовестным и в виде «добровольного взноса на нужды обороны» пожертвовал укрытую им на груди плоскую шкатулку тонкого дерева с четырьмя десятками серебряных лёвендальдеров: по весу явно больше килограмма металла. Тоже полезное дело, а то ведь я как тот Грициан Таврический из «Свадьбы в Малиновке»: «что за атаман, у которого золотого запасу нема». Война, хоть и гражданская, мероприятие весьма затратное. Правда, чего стоит голландская валюта в Москве и что на эти деньги можно купить, я пока не знаю, но серебро — оно в любом случае серебро. Лишнее не будет.

Сунув за отворот шапки полдесятка монет, остальное я передал на сохранение сотнику, который тут же запихал шкатулку за пазуху. Надо будет попозже «озадачить» портных, чтобы понаделали карманов на одежде: с ними как-то попривычней будет.

Но чтобы «интуристам» жизнь спасённая совсем уж мёдом не казалась, пришлось поручить им оказание помощи раненым и уборку трупов на месте боя. Вместе с тем я разрешил своим ребятам собрать трофеи. Излишнее оружие и доспехи стрельцы заскладировали в часовне, где обнаружился плюгавенький попик. Там же находились двое раненых поляков в беспамятстве, о которых Вознякович ничего не мог пояснить, кроме «когда мы сюда пробились, эти уже здесь лежали» и несколько зарёванных русских девок, часть из которых, как выяснилось, прислуживала у Массарта. Ну, не знаю, что у них там за работа по хозяйству, однако пузо у одной заметно перевешивало вперёд. Раненых погромщиков оказалось всего четверо, а у крыльца обнаружились подающие признаки жизни двое жолнежей и недорубленный голландский наёмник. Всех их затащили внутрь, не разбирая, кто за кого дрался. Пусть батюшка делом показывает, насколько он выполняет завет любви к ближнему: «ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?».

Найденные у покойников деньги стрельцы, судя по всему, решили оставить себе за труды, поскольку ни одного кошеля с монетами представлено не было. Зато у одного из мёртвых наёмников был изъят и поднесён мне явно дорогой, судя по посеребрённым насечкам на стволе и костяным накладкам с изображениями стоящих на дыбках львов, но зверски тяжёлый пистоль со всеми принадлежностями — от пороховницы до пулелейки. Голландцы, судя по кислым рожам, не слишком приветствовали изъятие ценного образца (по принципу «нам самим мало»), но возражать воинам, только что спасшим их головы, не решились.

Принцип заряжания дульнозарядного оружия я для себя уже уяснил, наблюдая «экзерциции» с пищалями. Единственная разница была в том, что пистоль оказался кремнёвым, так что не было необходимости возиться с тлеющим фитилём. По габаритам и весу оружие здорово походило на обрезы трёхлинеек, которых после Гражданской у нас в селе было огромное количество: практически у каждого мужика на подворье был запрятан такой «коротыш», а то и не один. Как власть ни боролась с этим, всё равно всё изъять так и не смогла до следующей большой войны. Конечно, те обрезы превосходили пистоль в скорости перезаряжания, тем не менее иметь при себе что-то убойное, помимо плохонькой стрелецкой сабли, мне было спокойнее.

На некоторое время меня посетила мысль предложить пленным мятежникам присоединиться к отряду, так сказать, «искупить вину кровью». Однако вовремя сообразил, что шесть «штрафников» на девять наших, включая меня самого и только что присоединившегося шляхтича — это слишком рискованный процент. Дать им оружие не трудно, благо его в часовне набралась целая груда — есть из чего выбирать. И даже клятву верности с них можно стребовать. Но вот сдержат ли они эту клятву или при первой же опасности сбегут? А может, ударят в спину моим стрельцам? Нет уж, пусть пока посидят, подумают над своим поведением. А когда ситуация успокоится — тогда-то «суд разберется, кто из вас „холоп“!»…

Покинув место боя, стрельцы во главе со мной продолжили свой «анабасис» по Замоскворечью. Минут через сорок мы миновали, судя по разговорам моих ребят церковь Параскевы Пятницы и по достаточно широкой и прямой улице добрались, наконец, до Стрелецкой слободки, за которыми на взгорке темнели стены деревянной крепости — Скородома.

Улица и переулки были перекрыты укреплёнными на повозках передвижными стенками «гуляй-города», за которыми находились готовые к сопротивлению караулы. Слухи о происходящих в Москве погромах иноземцев успели достичь ушей здешних стрельцов, но, поскольку никаких команд от вышестоящего начальства не поступало, стрелецкие головы — «на наши деньги» командиры полков — видимо, помня извечную армейскую мудрость о том, что именно инициатива делает с инициаторами, ограничились организацией обороны собственного пункта постоянной дислокации. Отчего-то вспомнились телесюжеты о подобном же поведении бравых украинских вояк во время крымских событий 2014 года.

Это вы, ребята, зря… Сидение ровно на собственной заднице для командира противопоказано. Вон, генерал Павлов до 22 июня досиделся — и чем это для него закончилось? И если б только для него, а так — для всей державы! Не зря Энгельс, сам понюхавший пороха во время немецкой революции середины девятнадцатого века, говорил: «оборона есть смерть всякого вооруженного восстания; при обороне оно гибнет, раньше еще чем померилось силами с неприятелем. Надо захватить противника врасплох, пока его войска еще разрознены; надо ежедневно добиваться новых, хотя бы и небольших, успехов; надо удерживать моральный перевес, который дало тебе первое успешное движение восстающих; надо привлекать к себе те колеблющиеся элементы, которые всегда идут за более сильным и всегда становятся на более надежную сторону; надо принудить неприятеля к отступлению, раньше, чем он мог собрать свои войска против тебя». Надо же: ещё на истмате учил, а до сих пор помню! И хотя сейчас восстание устроили Шуйские, но это правило действует как для революции, так и для контрреволюции. Так что побудем немного умными контрреволюционерами, применяющими мудрость грядущих столетий для разгрома мятежа.

Задержались на этом прообразе КПП мы недолго, только дав караулу возможность погнать посыльного к местному командованию. Ребята мои, увидев, что нежданного нападения на их семьи, которым угрожали давешние мятежники в Кремле, пока не предвидится, заметно повеселели.

— Вот что, ребятушки — обратился я к своему отряду. — Понимаю, что у каждого душа неспокойна: как там без вас семьи, не случилось ли какой беды. Рад бы я всех распустить по домам, но, сами видите, что сейчас на Москве творится. Послужили вы верно, за что мной будете обласканы. Но пока сделаем так: трое из вас разойдутся к своим семействам, успокоят домашних: дескать, при царе теперь состоите. А чтобы не было споров меж вами, жребий кинете, кому идти, а кому остаться. Пусть Бог рассудит. Любо ли?

— Любо, Государь!

— Славно! Пусть Бог решает, он справедлив, и кому нужнее — ведает! — Радостно загомонили стрельцы.

Я поднял руку, призывая к тишине, и продолжил:

— Также по пути всем стрельцам и иным служивым людям, кого повстречаете, от моего царского имени передавайте, чтобы брали своё оружие, доспехи, у кого имеются, харчей на два дня и шли на подмогу, изменников Шуйских, как гнид, давить!

После того, как в избах своих побываете, ступайте каждый к семьям товарищей своих, которые нынче погибли, долг свой честно исполняя, и поведайте об участи их. А семьям павших передайте, что за верность их всё семейство до самой смерти, освобождается от всех поборов и пошлин, какие только на Руси есть, а если еще какие пошлины появятся — то с них платить половину. А в каких семьях сироты малолетние пооставались — тех я, Государь всея Руси, под свою руку беру для обучения разным наукам. Пока же передадите от меня тем семействам помощь — по три талера серебра. Их вам сейчас сотник Зернин выдаст. Справедливо ли моё слово?

— Справедливо! Истинно так!

— Евстафий Никитин, ты при мне остаёшься. Пока стрельцы жребий кидают, отсчитай монеты из той шкатулки, что я тебе на сохранение отдал.

— Слушаю, Великий Государь. Да только ежели за каждого ныне павшего стрельца по три талера давать, то обсчитался ты: не двенадцать, а осьмнадцать монет потребно.

— Как так? — Удивился я. — Двоих в Кремле изменники застрелили, ещё двое — у той часовни в бою легли. Четверо выходит.

— Прости, Государь, но не досчитал ты двоих. Ивашка Трын, да Ивашка Чистой ещё в карауле оставались, твою скарбницу стеречь, когда мы к тебе, Государь, в Кремле на подмогу кинулись. Небось, воры их давно живота порешили. Так что осьмнадцать тех талеров получается, Государь!

Толковый у меня сотник: о своих людях думает, не боится с царём спорить…

— Добро. Решим так: раз пока никто их мёртвыми не видал, будем считать тех стрельцов без вести пропавшими. Семьям их — пока ничего не говорить, потому что вдруг — да объявятся? Грех по живым заупокойную служить. А серебро ты отдельно отложи, на всякий случай. Когда доподлинно об их судьбе узнаем, тогда и видно будет: семействам ли помощь выделять, или свечку в церкви «во здравие» ставить. Доволен ли, сотник?

— Премного доволен, Великий Государь! — С низким поклоном ответил «отец-командир».

Толковый, всё-таки, мужик попался! Побольше бы таких.

5

Степан

Самый страшный хищник — разъярённая Толпа. Именно так, с заглавной буквы, ибо разъярённая Толпа — это не просто множество людей, это Имя Зверя. Сколько ещё проживу — не ведаю, но случившегося в эту субботу вряд ли сумею забыть.

На перекрёсток у мостика через речку Неглинную, где веселила московский люд скоморошья ватажка, подскакали два всадника на ладных, хоть и не слишком рослых маштаках[31], заставив людей отшатнуться к потемневшим бревенчатым тынам. Один из них, горяча своего мерина, заставил того встать на дыбки и хорошо поставленным зычным голосом прокричал:

— Эй, православные! Братие! Измена! Ляхи хотят умертвить царя! Не пускайте их в Кремль! Имайте, бейте воров, хоть и до смерти, а животы их, казну да узорочье пускайте на поток, на то вам — во-о-оля! — И, застыв на мгновение, будто конная статуя, рукой с зажатой в ней тяжёлой плетью, указал вправо, где по-над берегом виднелись двухэтажные терема в городских усадьбах дворян московских[32], дьяков[33] и иных небедных хозяев. Стёпка, мыкавшийся по Москве с прошлого июня, знал, что в таких усадьбах квартируют многие богатые литовские и польские шляхтичи. И если месяца два назад паны не слишком обращали на себя внимание московских жителей… Ну, скажем точнее, обращали внимания на себя не больше, чем знать «отечественного производства», то с тех пор, как на царскую свадьбу массово стали прибывать гости, их слуги, охрана и просто любопытные «из ближнего зарубежья» (куда уж ближе: от Москвы до Смоленска меньше четырёхсот вёрст, а там до кордона, считай, рукой подать) — их стало чересчур «чересчур». Я-то сам к полякам относился при жизни в двадцатом веке неплохо, с учётом взаимных русско-польских трений, а к белорусам, которые пока что считаются «литвой» вообще прекрасно. Но вот владельцу нынешнего моего телесного обиталища паны и пидпанки успели намозолить глаза. Как врагов он их пока не воспринимает: как и его покойный отец-пушкарь юный Степан Тимофеевич — искренний сторонник нынешнего царя, считающий того непогрешимым «ибо Помазанник Господен суть!», а раз паны пока союзники, значит, всё правильно происходит: «Государь не стал бы на врагине жениться!». Вот и переубеди такого… Он сам тот ещё «комиссар» — прямой предтеча тех, кто с наганом в атаку поднимался, а не на Ташкентских фронтах галифе протирал. За невосторженные мысли, похоже, способен пойти сдаваться попам на предмет изгнания беса, то бишь моего сознания. Не дай бог фанатиком вырастет — дров наломает столько, что только держись!

Всадники успели умчаться через мост в сторону Кремля, а вот число окружающего народа как-то внезапно заметно увеличилось. В толпе кляксами зачернели рясы нескольких безместных попов[34], откуда-то подтянулись крепкие мужики с заткнутыми за кушаки топорами, из-за угла вывернулись, пьяно горланя, дюжины полторы бородачей в простёганных тегиляях и при рогатинах… И вот уже на перекрёстке, оказывается, толпятся семь-восемь десятков москвичей. А ведь прошло немногим более пяти минут, вряд ли десять: знаменитых часов на Фроловской башне, которую пока что не называют Спасской, отсюда не видать (хотя сам Кремль вон от, только речку перейти), а наручных ни у кого нет, не придумали их ещё… Народ в толпе глухо волнуется, мужики обсуждают промеж себя новость о стремлении ляхов убить царя: кто-то верит сразу, но большинство, похоже, сомневается и побаивается. Я лихорадочно роюсь в полученных в той своей жизни знаниях, но никак не могу найти воспоминание, чтобы вот так вот, прямо в Москве поляки кого-то из царей убивали. Ивана Грозного вроде бы лекари ртутью отравили — это не из учебника, а из каких-то статей, из «Науки и жизни» вроде бы. Оттуда же — про то, что тот Иван своего сына не убивал, а картина Репина — просто часть пропагандистского мифа, хотя и создана гением живописи[35]. Сына Бориса Годунова убили, но вроде бы не поляки, свои Каины отыскались. Про Петра Третьего и его сына — тоже помню: одного вилкой в почку, кажется, ударили, второго табакеркой в висок. Лжедмитрия[36] тоже убили, но и там без ляхов обошлось: сугубо по чучхэ[37], «с опорой на собственные силы». Полякам тогда как раз сильно вломили, а потом война с ними началась. Ещё Скопин-Шуйский там отличился и Минин с Пожарским ополчение собрали и всех победили. Никогда не интересовался подробностями, разве что кинофильм «Минин и Пожарский» видел. Неплохое кино, но не считать же его за научный источник?

И тут до меня дошло: блин горелый! Да ведь тот тип с плёткой и орал, что надо идти ляхов бить! Выходит, как раз сейчас это всё и происходит, и царя Лжедмитрия уже убили или в данный момент убивают, и война с Польшей начнётся с прочим Смутным временем? У-й-ё-ё-ё… Ртищев, ты влип! Причём влип в историю. Со всеми вытекающими. И шанс, что мы с юным скоморохом сумеем её пережить в живом-здоровом состоянии, похоже, невелик.

Пока я размышлял, толпа ещё немного увеличилась и стала заметно более агрессивной. В руках у многих откуда-то появились солидные колья и довольно длинные ножи: ещё не мечи, но уже и не «перочинники». Москвичей распаляли и «ораторы», особенно старались пара небедно одетых, с саблями на боку — с виду братья или близкие родственники и безместные попы.

Вот в нескольких шагах от Стёпки (и, разумеется, от меня) кликушествует тонколицый долговязый «батюшка» с медным крестом на пол-груди и неопрятно свисающими с рукавов обтрёпанной рясы нитками:

— Православные! Ляхи суть латынцы поганые, литва же холопи их, веру истинную в небрежение ввергающие! На землях их вдоволь всякого зла в законе нашем сталось, насилия Святыни, замыканье Святых Таинств, запечатание церквей святых, запрещение звонить, выволакивание от престола из церквей Божиих попов, яко злодеев, запрещение мирским людям молиться в церквах! Таких насилий не делается и поганскими царями — но и этого мало: рубят кресты святые, захватывают колокола в панские замки. Из церквей делаются костёлы езуитские, имения Церкви Божией данные теперь к костёлам привёрнуты. В монастырях честных, вместо игуменов и братьи, игумены с жёнами и детьми живут и церквами святыми владеют![38] Того же взалкали они для Святой Руси, волхвованиями богомерзкими Государя околдовавши да с ведьмой самборской[39] его окрутив! Ужо восплачет Богородица кровавыми слезьми над поруганием на Руси веры истинной, прострется длань Господа карающая над отступниками да усомнившимися!

Истинно вам реку, православные: выжигайте латинскую погань! Имайте да побивайте до смерти ляхов да литвинов, да воров, им передавшихся! Нет в том греха, ибо сказано: «и да не пощадит его глаз твой, не жалей его и не прикрывай его, но убей его; твоя рука прежде всех должна быть на нём, чтоб убить его, а потом руки всего народа; побей его камнями до смерти, ибо он покушался отвратить тебя от Господа, Бога твоего!»; «и поступи по слову, какое они скажут тебе, на том месте, которое изберет Господь и постарайся исполнить все, чему они научат тебя по закону, которому научат они тебя, и по определению, какое они скажут тебе, поступи, и не уклоняйся ни направо, ни налево от того, что они скажут тебе. А кто поступит так дерзко, что не послушает священника, стоящего там на служении пред Господом, Богом твоим, или судьи, тот должен умереть, — и так истреби зло от Израиля»[40]!

Очередной порыв ветра от реки вздёрнул козлиную бородёнку «орателя» и на мгновение будто прилепил рыжую волосяную сетку к лицу, закрыв щёки, нос и подбородок. Только зелёные глаза фанатика блеснули по-волчьи. Через мгновение бороду сдуло и внешнее сходство с хищником исчезло.

Кто-то позади злобно заорал:

— На ляхов!

Толпа шатнулась раз, другой — и двинулась вперёд. Материализовавшийся рядом со Стёпкой дядька Глеб — уже без скоморошьей личины на голове, зато с непонятно откуда взявшейся короткой охотничьей рогатиной, дёрнул парнишку за рукав:

— Пошто застыл, аки лотова жонка? Без нас ляшские животы раздуванят! За Государя!

«За Государя!» — эта мысль сильно колыхнулась в нашем с тёзкой общем мозгу, дёрнул сильный спазм — и я пропал оттуда, как будто резко выключили свет…

…

После тьмы свет майского солнца бьёт в глаза, как луч прожектора и я — да, я снова очнулся в теле моего тёзки — на секунду зажмуриваюсь.

В ушах — крики, хрипы, глухой деревянный стук, звон металла… Звук недалёкого выстрела, будто пальнули из обреза охотничьей «двенадцадки»… Вновь открываю глаза — и вижу раскинувшегося навзничь Никишку, одетого прямо поверх посконной рубахи в богатый малиновый жупан, пробитый глубоко вошедшей наискосок стрелой с красным оперением на выкрашенном в чёрное черешке. Щербатый рот Первака открыт, борода окровавлена. Видел такое на фронте: пробитые лёгкие, плесканувшая кровь, болевой шок… Словом, помяни, Господи Боже, иже о вере и о надежди живота вечнаго, усопшего раба Твоего Никифора, яко Благ и Человеколюбец, превосходя грехи и потребляя неправды, ослаби, остави, прости все вольное его согрешение и невольное, возставляя его во святое второе пришествие Твое, в приобщение вечных Ти благ. О нёмже в Тя Единаго вероваша, Истиннаго Бога и Человеколюбца. Яко Ты еси Воскресение и живот и покой Твоему рабу, Христе Боже наш, и Тебе славу возсылаем, со Безначальным Ти Отцем и с Пресвятым Духом, ныне и присно и во веки веком… Аминь!

И ведь слышал это ещё в детстве, думал — всё прочно забылось. А теперь вот как-то само резко вспомнилось. Или это сейчас от Стёпки шло? Возможно…

Пальцы сами складываются в двуперстие, ото лба к животу, по плечам справа налево — и только тогда я, наконец, поднимаю взгляд от покойника.

Подворье довольно большой боярской усадьбы завалено людьми. Много трупов, но куда больше раненых: в армяках простолюдинов, в тегиляях, в явно отнятых, а то и снятых с мертвецов богатых одеждах. По левую руку здание конюшни — ворота распахнуты настежь, из-под крыши вырывается белёсый дым, но лошадей не видно и не слышно, а ведь животные они пугливые, должны бы были биться в стойлах, ржать и рваться на волю. Видно, всех уже угнали, и вряд ли это сделали хозяева усадьбы. Метрах в двадцати пяти от меня, в глубине двора, высится двухэтажный терем с высоким крыльцом, ведущим прямо наверх и украшенным затейливыми балясинами балкончик-галдарея вдоль фронтальной стены верхнего этажа. Рядом с теремом — явная поварня: с сорванной дверью, выломанными ставнями на окнах, в одном из которых свесился наружу подстреленный из чего-то крупнокалиберного покойник. Содержимое черепной коробки выхлестнуло и полураскрывшийся узел, из которого повываливались разные чугунки и кувшины, изгваздан светлыми комками вперемешку с засыхающей кровью. Терем поднимается на приличной — выше метра — каменной подклети, так что окна нижнего ряда расположены довольно высоко. Но и там большая часть ставень сорваны, а под стенами то тут, то там валяются кучки дорогой одежды, металлической изукрашенной посуды… И тела неудачников, попытавшихся этими ценностями поживиться.

Да… Это же надо было так влипнуть нам с тёзкой! Молодой организм, точно знаю, штука хорошая. Тем более, что я оказался в симбиозе с ним уже весьма пожилым, много повидавшим и немало умеющим человеком, что, возможно, как-то компенсирует дурную инициативу моего юного тёзки. А что без неё не обойдётся — к гадалке не ходи. Стоило ненадолго отключиться — и вот, пожалуйста, «война в Крыму и всё в дыму». Одна радость: теперь я почти на равных со Стёпкой контролирую действия нашего общего тела. Надеюсь, когда слишком припечёт, сумею спасти нашу голову с двумя разумами, а не провалюсь снова в темноту. Откуда есть риск и не вернуться вовсе: мало ли, что с парнишкой произойти может? Здесь, на минуточку, стреляют, и не только стреляют…

И стреляют, заразы, неплохо. Это я о защитниках усадьбы, держащих оборону на втором этаже терема: из-за полуприкрытой ставни вырывается клуб порохового дыма, стоящий неподалёку дядька в тегиляе и остроконечном шлеме с криком хватается за пах и валится наземь. Чёрт, такое сейчас и лечить никто не возьмётся, да и не успеют: отсюда вижу, как хлещет кровь, мгновенно пропитывая и штаны страдальца, и землю под ним. Бр-р-р-р!

Тут же плюхаюсь на пузо, стараясь прикрыться от стрелков телом покойного Никифора. Хоть и был тот при жизни человеком неприятным, но хоть посмертно поможет и прикроет! Тем более, что у меня, то есть у Стёпки, как выясняется, всего-то оружия — кистенёк на ремешке, да источенный ножик за правой онучей. Перестрелку вести не из чего. А и была б пищаль — так из такой неподъёмнины, да ещё лёжа, попасть куда-то невозможно в принципе.

Да и не хочется мне, говоря откровенно, драться против засевших в тереме людей. Даже если это трижды поляки: в конце-то концов, они прибыли в Москву как гости, и это москвичи пришли, чтобы убивать и грабить гостей. По всем обычаям такое — большой грех. Тем более, что уж кто-кто, а я точно знаю: поляки царя не убивали, а устроили заговор его же бояре, поэтому наши действия — вдвойне подлы и несправедливы. Что хуже всего: ничего я сейчас изменить не могу, даже если вскочу и примусь уговаривать и совестить мужиков. Кто послушает пятнадцатилетнего хлопца, тем более выглядящего младше своих лет? Да никто! Вот и придётся, по заветам задорновского шпиона, «прикинуться ветошью и не отсвечивать». И при первой возможности попытаться покинуть Москву, поскольку из того немногого, что я помню о Смутном времени, особо ярко отложился рассказ о том, что ближе к концу начинающейся сейчас войны в столице был сильный голод, съели не только коней, собак и кошек, но уже не брезговали и человечиной[41]… Нет, нужно будет перебраться отсюда — хотя бы в Нижний Новгород, там Минин с князем Пожарским станут ополчение собирать, а значит, и пищи там должно будет хватать не только на солдатиков. Впрочем… В двенадцатом году тёзке уже двадцать один стукнет, так что вполне могут в армию забрать. Ну да ладно, сейчас важно тут под пулю или саблю не подставиться, а потом видно будет.

Одна из ставен верхнего этажа распахнулась и оттуда принялись размахивать длинной пикой с привязанной к ней белой, расшитой золотыми узорами, скатертью. Почти сразу открылась настежь и дверь, выходящая на высокое крыльцо. Они там что — сдаваться решили? Ой, идиоты-ы-ы… Их же сейчас озверевшие от потерь московские «патриоты-разбойнички» на бешбармак кусочками нашинкуют!

«Православные патриоты» поняли этот сигнал однозначно и, минуту спустя, толпа человек в триста или около того уже с рёвом промчалась мимо меня — оказывается, мы с покойным Перваком были почти в первых рядах нападающих! Ну, тёзка, вообще с головой не дружишь! — преодолели оставшиеся двадцать пять метров и, отпихивая один другого, попёрли по лестнице к гостеприимно распахнутой двери. Как только через перила никто не кувыркнулся, непонятно. Я предпочёл остаться в тылу: это бычьё сейчас хлопчика растопчет и не заметит. Только, оглядевшись по сторонам, предпочёл переместиться в менее простреливаемую точку, за сруб булки привратного сторожа. Хотел было зайти внутрь, но, заглянув, понял, что мне там не место: на земляном полу и единственной лавке лежали тела, а двое из давешних безместных попиков активно крестились и бубнили молитвы.

«Борцы с католическим засильем» частично уже вломились внутрь терема, частично ещё толпились на лестнице и у её подножья — и вдруг внутри строения загремели ружейные залпы, гораздо более мощные, чем прежние одиночные выстрелы пищалей, из вентиляционных продухов и дверного проёма заклубился дым и наружу принялись скатываться нападавшие: обожжённые, перепуганные, раненные и мёртвые. Они прыгали вниз с высоты второго этажа, в страхе приземляясь друг на друга, судя по крикам, не обошлось там и без переломов разной степени тяжести. Вслед за ними на крыльце, сверкая обнажёнными клинками, появились четверо мужчин: двое в русских доспехах, двое в европейских. Расшвыривая ногами трупы они несколько расчистили площадку и пока двое пластали саблями по головам и плечам не успевших ретироваться москвичей, остальные спокойно, словно в тире, открыли пальбу по толпе на лестнице из здоровенных пистолей, по несколько штук торчащих у них за широкими цветными кушаками. Вдруг один из них взглянул в сторону ворот — и мы встретились глазами. Нехорошо, как мне показалось, усмехнувшись, поляк навёл пистолет и нажал спуск. Даже с такого расстояния мне показалось, что я вижу искры от кремня и снопик пламени, вырывающийся из-под крышки пистолетной полки — и я дёрнулся, рефлекторно стараясь уклониться от выстрела. И услышал стук, с которым голова резко ударилась о бревенчатую стену.

И снова наступила темнота…

6

Дмитрий

Головы Большого, чаще именуемого Стремянным, и Сергеевского приказов — встречали наш подсократившийся отряд на полдороге к стене Деревянного города. Были они верхом в сопровождении пары конных стрельцов, вооружённых помимо сабель почему-то не пищалями и бердышами, а луками в фигурных плоских футлярах. Странно, мне отчего-то казалось, что стрелецкое войско — это поголовно пехота, а в кавалерии на Руси служат исключительно разные дворяне, казаки да какие-нибудь русскоподданные татары. Ведь были же они, раз Иван Грозный «Казань брал, Астрахань брал» и только Антон Семёныча Шпака проигнорировал? А Казань без татар — как Антарктида без пингвинов. Не бывает. Татары же — от рождения наездники. Помню, прибыло к нам в кавполк как-то пополнение с Камы — хорошо ребятки воевали, хоть и молодые все. Вот только мало кто из них уцелел. Война…

При виде стрелецких командиров я ощутил резкое раздражение вместе с чувством узнавания. Это мой «сосед», притихший было, вновь попытался активизировать управление телом: «Кирюшка Огарёв да Епишка Сергеев, годуновские последыши! Супротив меня свояку прямили, ироды! Ишь, невесть что о себе мнят, благо — стрельцы их любят! Не то давно б надобно их подале сослать: в Терки, а того лучше — в Тобольский острог. Пусть бы там с самояди[42] ясак имали!».

Смотри-ка, его царское величество «такую неприязнь к „потерпевшим“ питает — аж кушать не может», а это никуда не годится. Других стрелецких голов у меня сейчас нет, так что поумерь-ка злость, товарищ самодержец! Тем более, что чем дальше, тем проще мне тебя контролировать. Есть такое умное слово — симбиоз. Явление в природе, где есть ведомый и ведущий организмы, сосуществующие ко взаимной выгоде. А поскольку ты, величество, судя по историческим книжкам, самостоятельно доигрался до пальбы пеплом из пушки — то роль ведущего пусть будет у меня. В силу жизненного опыта, так сказать!

Ну что же, теперь я, по крайней мере, мог узнавать людей, с которыми сталкивался мой «симбиот», а не спрашивать как дурак: «— Ваше имя-отчество? — Марфа Васильевна я!»… Так что будем налаживать взаимодействие с теми, кто имеется.

Приблизившись к нам, всадники спешились и, обнажив головы, с достоинством поклонились.

— Здрав будь, Великий Государь Царь и Великий князь всея Русии Сомодержец, на многие лета! Слыхали мы ныне сполох на Москве, ан пожара-то и нету, и вестника с твоего, государь, подворья не дождались! Не чаяли тебя тут узреть. Поздорову ли прибыл?

Стрельцы нахлобучили шапки и уставились на меня с видом почтительным, но вовсе не раболепным. На колени, по крайней мере, не падали, а то я уж думал, что это здесь повсеместная традиция. Хотя понятно: стрелецкий голова — должность солидная, по привычным мне советским меркам — полковник, если не генерал-майор. Своё достоинство блюдут.

— И вам здравствовать, Кирилл… — в мозгу всплыло: «Григорьев сын» — …Григорьевич да Епифан Сергеевич! Слава Богу, здоров я, и вам того желаю.

Тоже спрыгнул с коня: как-то неудобно беседовать, глядя на людей сверху вниз. Стрелецкие командиры при виде этого снова отвесили поклоны, как-то сразу растерявшись. Видимо, не в обычае Дмитрия было снисходить к людям такого ранга. Не бояре, чай, не воеводы…

— Прибыл я по делу, зная, о верности вашей присяге, отваге и воинском умении. Сегодня Василий Шуйский с иными изменниками ворвался в Кремль, чтобы, убив меня, самому сесть на престол. — На лицах стрелецких командиров промелькнула череда эмоций от растерянности до гнева. Хотя нет: Кирилл Огарёв, похоже, на заговорщиков вовсе не зол. Скорее, его мимика больше соответствует выражению «этого следовало ожидать рано или поздно». Похоже, личная неприязнь у них с царём взаимная… Учтём. А вот Сергеев — тот более открыт и событиями явно недоволен. — Однако, благодарение Господу, — моя рука при этих словах размашисто сотворила крестное знамение, хотя сам я креститься не собирался. Рефлекс, выработанный этим моим новым телом или это так «симбиот» реагирует? — и этим славным воинам — указал на свой отряд, — мне удалось уйти с боями.

Окружающие тоже принялись креститься, один из стрельцов — тот, что с луком вместо пищали — тихонько, как ему казалось, забубнил молитву.

— Хотя изменники и грозили стрельцам, если те не выдадут меня на расправу, разорить Стрелецкую слободу и повырезать стрелецкие семейства, и жён, и детей малых, но десятник Евстафий Никитин Зернин со своими людьми, верные присяге своему государю, бой приняли и отразили врагов. За то Зернин пожалован мною в сотники, а все люди его отныне в охране моей избранной, а сами они и потомство их от всех поборов освобождены на вечные времена. Впрочем, об этом они и сами поведают, коль спросите. За Богом молитва, а за царём служба — никогда не пропадают.

Изменники шайками по Москве бродят, убивают иноземцев и тех русских, кто за твёрдый порядок стоит, семейства их уничтожают, дома грабят. Словом, ведут себя как враги не одного царя, но и всей Руси нашей. На пути сюда мы с такими дважды дрались. Верно я говорю, стрельцы? — Обратился я к своему отряду.

— Верно, государь! Так оно и есть, как Бог свят! — Загомонили воины.

Стрелецкие головы слушали царский монолог, не прерывая: субординация у военного человека вбита на уровне инстинкта. Услышав же стрельцов, они решились на продолжение беседы. Первым, по старшинству, заговорил Огарёв, смело глядя прямо мне в глаза:

— Исполать тебе, Великий государь, что очестил ты нас, холопей твоих, «-вичем»! Великая в том нам честь! За то почествование роду моему, да за то, что снял ты немилость свою царскую за прежнюю мою службу Борису, служить тебе буду изрядно крепко и я, и дети мои! — Голова Большого приказа вновь скинул колпак и, размашисто перекрестясь на купол виднеющейся неподалёку церкви, отвесил низкий поклон, коснувшись пальцами земли. Выпрямившись, он продолжил. — Стрельцов твоих у меня под началом ныне четыре сотни да двунадесять. Да коней у них семь, да маштаков семь десятков, да кобыл две дюжины. Сам ведаешь, государь, какова лошажья убыль была о прошлом годе, как Борис супротив тебя ратился, да до того в голодуху тоже урон был велик. Огненного бою довольно, рушницы, почитай, у трёх сотен есть. Да вот огненного зелья да свинцу через твоё, Великий государь, нелюбье, дьяки на мой приказ в сем году не отпускали. Так что великой пальбы нам учинять немочно. Одначе, поелику род Шуйских стола царского недостоин, мы руку твою держать будем, ибо радением своим о люде русском ты, государь, поколебал наветы и хулу, кои в досюльные времена возводили на тебя борисовы людишки, дескать, расстрига ты, а не царь-Иванов сын. Да и расстригу того, Юрья, Борисова сына Нелидова-Отрепьева, многия видоки признавали, сиречь лжу на тебя возведённую, мы зрим и ей ныне отнюдь не поддаёмся. Повели, государь: верой тебе послужим!

Командир Стремянного приказа вновь поклонился, не снимая, однако, при этом шапки, и не так низко, как прежде. Надо понимать, что этикет на Руси этого времени не менее сложен, чем в Европе, и глубина поклона знающему человеку говорит больше, чем выписывание ногами кренделей разными хитрозадыми европейцами, требующими себе очередную «Кемску волость».

Стрелецкий голова Епифан Сергеев повторил те же манипуляции с шапкой, поклонами и благодарностями за высокую честь, оказанную ему простым обращением не как к царскому холопу, каковыми на Руси считались практически все[43], а с уважением, по имени-отчеству, что и Огарёв, явно стремясь перещеголять своего старшего «коллегу» в степенности. Русский этикет суеты не любит…

— Повели, Великий государь, супротив воров ополчаться! Стрельцов твоих у меня три сотни без единого, все пеши. Однако ж огненного бою довольно: рушница у каждого, да пистоли у дюжины со двумя, своекоштные[44], да зелья довольно. Одначе свинцу недостаток: в сумках-то жеребейных по дюжине пуль, как указано, имеет, почитай, каждый, а вот запасцу вовсе нет. В приказной избе осьмушка с пуда осталась, а своекоштно покупать его стрельцам не на что. Поелику цесарские да аглицкие немцы его, почитай, и не везут боле на Москву, а что и продают — так не мене пяти алтын требуют, басурманское семя! Так ты, Великий государь, повели, как воров побьём, нам того свинцу отпустить пудиков с пять, ибо без оного пальбе учить немочно.

Взгляд холодных серых глаз спокойный, глядит на царя без подобострастия и приниженности. И впрямую требует награду за силовую поддержку, не стесняется. Причём не для себя лично, а для пользы дела. Толковый мужичок…

— Будет! Всё будет: и свинец, и зелье, да и милостью царской никого не обижу! А теперь — давайте-ка, ведите меня куда сами знаете: не годится на улице беседу вести!..

* * *

Время, время, время, время!!!

Кажется, Ленин сказал: «Вчера было рано — завтра будет поздно, надо брать власть сегодня!». Применительно к моей ситуации вчера московский царь был сам по себе царь, свой собственный и плохо ли, хорошо ли — а управлял одним из крупнейших государств Европы (и частично Азии), хотя и не самым развитым. А сегодня его не только чуть не убили заговорщики, но и получил в довесок к собственному разуму ещё и личность человека из невозможно далёких будущих времён, прожившего довольно долгую и, смею надеяться, нужную людям жизнь. Поздно же будет завтра, если Василий Шуйский, ныне проходящий по категории «воры и изменники» будет объявлен царём. Снова на Руси начнётся двоецарствие, пойдёт усобица, от которой народ только-только стал приходить в себя. А от смут добра не будет…

Так что «планёрку» по выработке тактики восстановления статус-кво в столице, которую я провёл в приказной избе у Огарёва, пришлось максимально сократить. В пять минут, конечно, уложиться не удалось, но уже через два часа стрельцы Стремянного приказа не только усиленно охраняли собственный пункт постоянной дислокации и не убитого до сих пор монарха в моём лице, но и рассыпались патрулями по два десятка по московским улицам. Кто-то ведь должен пресекать разгул распоясавшихся с благословения бояр-заговорщиков Шуйских бандитов! Если уж не предотвратили погромы, то необходимо хотя бы как можно скорее прекратить резню иностранцев и сторонников царя Дмитрия в столице.

Я дал это задание именно стремянным стрельцам потому, что в огарёвском приказе хотя и было туговато с пищалями и боекомплектом, зато часть бойцов имела лошадей и благодаря этому имела значительное преимущество в мобильности. Хотя, говоря откровенно, мне, как старому кавалеристу, здешние лошадки категорически не понравились. Мелковаты, вислопузы, почти все — не подкованы… Ну, да маємо те, що маємо, как сказала одна жовто-блакитная сволочь в 1990-е…

Кроме того, откровенно говоря, несмотря на все заверения, я не мог полностью положиться на лояльность Кирилла Огарёва царю Дмитрию. Память моего «соседа по разуму» подсказала, что стрелецкий голова был в своё время активным сторонником Бориса Годунова и даже подписал, среди прочих, грамоту об избрании того на царство. Позднее же ездил в Ржечь Посполитую агитировать против объявившегося там «царевича», обвиняя его (или правильнее сказать — меня?) в самозванстве. Почему мой «реципиент» не сместил его с командования крупнейшей воинской частью в столице — было не совсем понятно мне, знавшему из книг и о грядущих стрелецких бунтах, и о гвардейских переворотах восемнадцатого столетия, когда цари помирали от колик серебряной вилкой или апоплексического удара табакеркой, и про то, как «в промозглой казарме суровый и трезвый молился Волынский полк»[45] перед тем, как выйти на питерские улицы под лозунгом «Долой царя!».

Похоже, молодой русский царь, пришедший к власти через гражданскую войну, оставил на прежних постах всех присягнувших ему военных и управленцев, доставшихся в наследство от династии Годуновых. Зачем? Допускаю, что с самой благой целью: не нарушать работу сложного государственного механизма «охотой на ведьм». Я уже знал из воспоминаний Димитрия и обмолвок покойного Петра Басманова, что те же бояре Шуйские за предыдущую попытку подготовить дворцовый переворот отделались, что называется, «лёгким испугом». Нехарактерно мягок самодержец для сына Ивана Четвёртого, Грозного: тот и за меньшее мог в монахи насильно постричь, затворив виновного навечно за стенами Соловков, а то и головы предателей на колья вздеть прилюдно. А Димитрий оказался слишком, как говорят по телевизору, толерантным правителем[46]. В итоге его гуманизм привёл к большой крови в Москве. А если переворот не удастся ликвидировать в ближайшее время, с новой, небывалой силой полыхнёт Смута и кровью будет залита уже вся Россия от Пскова до Астрахани…

Сам же я решил, по заветам Чапая, «впереди, на лихом коне» лично поучаствовать в операции по освобождению от заговорщиков московского Кремля. Покамест они считают, что путч прошёл успешно и царский венец уже в их руках… Следовательно, люди Шуйских на какое-то время должны расслабиться, ослабить бдительность и дисциплину. А уж если им удалось добраться до дворцовых запасов вина… Это будет очень на руку.

Основной силой ударного отряда стали сто восемьдесят хорошо вооружённых пеших стрельцов Сергеевского приказа, которые уже были, так сказать, отмобилизованы своим командиром. Об остальных Епифан Сергеев честно заявил, дескать, «пребывают в нетех, а где сей день бродят — того не ведаю». Поскольку армейских казарм на Руси сроду не водилось[47], а стрельцы жили своим хозяйством, во внеслужебное время занимаясь для пропитания разными промыслами, включая мелкую торговлю, их отсутствие дома было не удивительно.

Кроме того, неведомо как прознав, что царь спасся из Кремля — воистину, слухи на Руси разлетаются чуть медленнее радиоволн — к Стрелецкой слободе принялись пробираться недорезанные иноземцы и казаки. Были среди приходящих и сохранившие лояльность служилые дворяне, по разным причинам не уехавшие до сих пор под Елец, где мой предшественник в царском теле назначил общий сбор русского войска. Зачем? Да пока что не узнал: сознание «реципиента» то появляется ненадолго, то исчезает, словно краткими вспышками фонарика высвечивая воспоминания и умения. Каждый раз — разные. Как при встрече с Вацлавом Возняковичем, когда оказалось, что я вполне понимаю и могу изъясняться по-польски. Кстати говоря, гнездиловичского пана я назначил командовать сборной хоругвью из иностранцев, которых набралось свыше трёх десятков. В основном, конечно, литвины, то есть те же православные русские, но подданные Княжества Литовского и поляки, но приблудилось также трое шведов, немец из Ганновера и непонятно как попавший в Москву на двести лет раньше Наполеона француз с известной каждому советскому человеку фамилией Буонасье. Почему, собственно, я и обратил на него внимание. Не галантерейщик, правда, а гравёр по профессии, тем не менее в молодости этот крепкий ещё дядька успел помаршировать с алебардой на плече по Франции в Восьмой гугенотской войне. На сей раз алебарды у француза не оказалось, однако явился он в Стрелецкую слободу в полукирасе, шляпе со стальной подкладкой и с узким мечом в лопасти перевязи. Наш человек! Хоть и иноверец.

Служилых дворян вместе с их подчинёнными — как их называли на Руси, «боевыми холопами» оказалось полсотни, из них всего семеро конных. Вооружены они были не так единообразно, как стрельцы: было у них и несколько боевых топоров, пищалей и две пары пистолей, но в основном — копья, охотничьи рогатины с перекладиной у основания наконечника, чтобы в поединке с медведем зверь не добрался на вонзившего в грудь сталь добытчика, клинки наподобие сабельных на длинных древках, называемые тут совнями. Однако сабли и мечи, а главное — доспехи — были почти у всех. И не только тегиляи, к виду которых я уже привык в этом времени, но и вполне добротные пансыри из плоских колец наподобие кольчуги и кирасы вполне западноевропейского вида.

Ещё почти час ушёл на проверку людей и оружия и комплектование отрядов. Но вот толстый священник из церкви Параскевы Пятницы отслужил краткий напутственный молебен — а что вы хотите? Народ в семнадцатом веке такой, что без Бога ни до порога! Я сел верхом, скомандовал: «На конь!». И, дождавшись, когда конники заняли места в сёдлах, а пешие воины подобрались в ожидании приказа, махнул рукой в направлении Москвы-реки:

— Пошли, с Богом!

По рядам пробежало повторяемое командирами отрядов; «Ступай!» и маленькое войско «царя Всея Руси Дмитрия Ивановича», чьи служебные обязанности я так неожиданно для себя должен исполнять, двинулось на Кремль.

7

Дмитрий

— Не можно сего творить, Великий государь! От веку заповедано на Руси творить всё подобно пращурам нашим. На том и уряд у нас держится таков, что крепки мы в вере аки камни порожные посередь реки, воды коей суть ереси!

В пылу спора собеседник даже возвысил голос, но, видимо, вспомнив, с кем затеял препирательство, продолжил чуть тише:

— Сам посуди, государь: коли по велению твоему учинить, так ведь придётся все книги богослужебные и даже само Писание перелицевать! А ведь речено ране: «Единым азбучным словом вносится ересь, а православным должно умирать за едину букву „аз“![48]».

— Чего-то ты, Григорий, не то говоришь. Видать, недопонял ты меня. Никто на Священное писание или на труды отцов Церкви не покушается. Нам тут того, что в Европе было после того, как Мартин Лютер Библию с латыни перевёл[49], после чего католики с протестантами друг дружку резать да сжигать принялись, и даром не надо. У нас на Руси и без того настроения ходят… всякие. Кто-то, вон, до сих пор обо мне слухи распускает, дескать, «царь-то не настоящий, бритомордый и в польскую веру всех перекрестить желает!» — Я с усмешкой огладил пока что реденькую тёмно-русую бородку, которую принялся отпускать сразу же, как осознал, что занесло меня в ту самую «Московию», где свободный человек мог стерпеть удар плетью от скачущего верхом боевого холопа или конного стрельца, а вот в случае хватания за бороду мог потребовать царского суда даже над боярином или окольничим… Теоретически. Потому что на практике бояре себе такого непотребства не позволяли. Ибо в нынешнем средневековом понимании даже обычный пахарь сотворён по образу и подобию божьему и покушение на этот образ — это уже попахивает святотатством… Потому, кстати, и европейцев на Руси за полноценных людей не считали: как можно на равных относиться к тому, кто мало того, что иноверец, так ещё и морду имеет голую, будто задница? Пусть даже и с усами. «В бороде — честь, а усы и у кошки есть» — не мной придумано.

— Нет, Григорий, богослужебные книги так по прежним образцам печатать и продолжим. Мало того: думаю я, что полезно будет открыть Патриаршую типографию, то есть Печатный двор. Пусть и Библию, и Евангелия, и прочее подобное во славу божью издаёт. — Тут я перекрестился. Вернее, рука сама привычно сотворила крестное знамение при произнесении «славы божьей». Мало того: пусть на бумаге срисованные образа и поучительные картинки из Святого Писания для бедного люда тысячами там печатают.

Но вот скажи мне, как человек учёный: много ли на Руси нашей грамотеев, кто, подобно тебе, три языка иноземных понимает и писать-читать на них способен?

— Не ведаю, государь. Должно, по обителям, ежели всех собрать, сотня, аль две, наберётся. Да в старых родах боярских с полсотни, остальные — разве то русскую грамоту кто одолел, а кто так и вовсе лишь титло[50] своё поставить гож. Опять же — толмачи по приказам служат, да на порубежье в крепостях. Сколь их — сызнова ж не ведаю. Но из тех редко кто боле единого иноземного языка ведает. Иное дело — гости торговые, что с иноземцами дела ведут. Те то одно, то другое, то третье слышат, да на разум себе кладут. Понятное дело, вирш, аль псалом во славу Господню сложить, аль грамотку какому вельможе иноземному, да чтоб со всем вежеством, купчине не составить. Однако ж для того, чтоб товар чужой купить, да свой продать подороже, познаний сих им хватает.

— Вот то-то и оно! — Встав с кресла, я подошёл к распахнутому по случаю весны, окну и указал Отрепьеву на высящийся неподалёку кремлёвский Чудов монастырь. — Сам говоришь: на всю нашу землю не более полутысячи человек языками иноземными владеет. И считай половина их вон, по обителям в монашеском чине сидят, пользы государству русскому никакой не принося. Если только молитвы не считать. И с русской грамотой у нас хоть лучше, да не на много: священники — и те не все грамоту знают, из книг богослужебных куски с чужого голоса на память заучивают[51]. Не то, что простолюдины — воеводы многие для того, чтобы царские грамоты читать, писарчука или подьячего грамотного кличут: сами не способны! А если я в той грамоте воеводе чего тайное написал? Проболтается писарчук под хмельком приятелям или бабе своей, да и конец тайне государственной! Обязательно языками растреплют, а лазутчик вражеский услышит. И выйдет та неграмотность воеводская для Руси боком. Большой кровью может обернуться, если враг наши намерения и планы заранее узнает. Не так разве?

— Так, Великий государь! — Склонился в поклоне Григорий. — Слово твоё мудро: не мыслил я допрежь о таком. Потому как от отчич и дедич тако на Руси повелось, что наука книжная зело трудна и не каждому по разуму.

За неделю, прошедшую с того памятного дня, как я очнулся в теле русского царя, широко известного в наше время как Лжедмитрий Первый, здесь же признаваемого большинством русских людей за спасшегося от смерти младшего сына царя Ивана Грозного Димитрия Иоанновича, мне довелось познакомиться со множеством людей самых разных социальных слоёв: от простых ремесленников до князей. Конечно, мой предшественник, которому в известной истории предстояло быть предательски убитым заговорщиками 17 мая 1606 года, многих из них — князей и бояр с дворянами, разумеется, а не ремесленников — знал и до того, но мне-то, явившемуся из двадцать первого столетия, даже имена их были неизвестны, за исключением нескольких, бывших, что называется, «на слуху».

В своё время мне довелось читать и о Василии Шуйском, и о вожде крестьянской войны Болотникове, называвшем себя «воеводой царя Дмитрия», и о Кузьме Минине и Дмитрии Пожарском, и о Лжедмитриях, которых было, кажется, трое, если считать моего нынешнего «реципиента» за самозванца под номером один[52]. Разумеется, знал я и имя Гришки Отрепьева, беглого монаха, якобы выдававшего себя за спасённого царевича. Ещё в советское время, читая исторические романы, я удивлялся, как это возможно: выдавать себя за другое лицо, если живы-здоровы десятки людей, лично знающих тебя как расстригу из Чудова монастыря? Ладно бы в дикой Польше, где никому не было дела до подлинности претендента, а иезуиты стремились подчинить Россию влиянию католичества через своего ставленника. Но в Москве-то полным-полно народа, начиная от родителей и заканчивая приятелями детства, с которыми ещё в сопливом возрасте в лапту да бабки игрались! Одного, двоих, пусть десяток можно уговорить или застращать чем-то, чтобы тебя не признали. Но чтобы ВСЕХ? Нет, так не бывает. А когда стрелецкий голова Огарёв упомянул, что при походе на Москву я, то есть, конечно, не я, а якобы «Лжедмитрий», мой предшественник, показывал народу настоящего Отрепьева, чтобы развеять пропаганду о своей с ним идентичности, я для себя решил всё же постараться познакомиться с этим историческим персонажем.

Желание это сбылось даже быстрее, чем я думал. Когда в тот памятный день наш отряд, приблизившись к мосту через Москву-реку, был встречен выстрелами с непривычно выглядевшей без высокой шатровой крыши Свибловой башни, захваченной мятежниками, я приказал отойти, укрывшись за бревенчатыми избами. Ситуация оказалась весьма неприятной: в башне, как выяснилось, имелись пушки, а отрезок кремлёвской стены был занят пищальниками и стрелками из лука. Люди Шуйских то ли захватили также и Тайницкую башню, то ли каким-то образом заблокировали возможность для тамошнего стрелецкого караула выбраться на стены Кремля. Так что варианты переправы по мосту или перевозки бойцов мелкими группами на пароме грозили слишком большими потерями среди моих людей. Я, к сожалению, был совершенно не уверен в стойкости и боевой выучке московских стрельцов, которые в отличие от провинциальных воинов, давно не участвовали в реальных походах и чаще использовались в качестве «роты почётного караула» или столичных пожарных. Поэтому гнать их на штурм кремлёвских стен с одними пищалями и холодным оружием не рискнул.

Посему, следуя совету стрелецкого головы Епифана Сергеева, я решил было направить отряд к Пушкарскому двору, чтобы разжиться чем-то посерьёзнее.

Конечно, я мог бы приказать «раскулачить» пару башен Деревянного города, изъяв оттуда на время короткоствольные «тюфяки». Но большого смысла это не имело: малокалиберные недопушки, намертво вмонтированные в бесколёсные колоды попросту не в состоянии пробить брешь в крепостной стене или разнести в щепки дубовые, окованные железом ворота Кремля. А учитывая факт отсутствия в их боекомплекте ядер — эти, по сути, артиллерийские дробовики заряжались исключительно жеребеем, то есть рублеными на куски металлическими прутками — пострадать от их применения при рикошете могли скорее посадские люди и наши бойцы, нежели заговорщики.

А в Пушкарской слободе, где, как известно, живут местные «боги войны» и мастера по изготовлению артиллерийских орудий и всего, к ним полагающемуся, вполне могло найтись несколько готовых изделий, не переданных пока что в войска.

Сердце старого сталинского миномётчика уже предвкушало, как загрохочут пушки, снося ядрами кремлёвские ворота и сгоняя мятежников с крепостных стен… Но тут в голове на мгновение потемнело, как случалось всегда при всё более слабеющих попытках «реципиента» взять под контроль наш общий с ним мозг. И тут же внутренним взором я увидел город с высоты птичьего полёта. Прикрытые расшитыми рукавами ферязи руки царя — то есть мои нынешние руки — крепко сжимали перила открытого ветрам высокого арочного проёма, рядом угадывались две фигуры: в богатом кафтане и в чёрной рясе. Я смотрел вниз, на здания, стены и башни Кремля, лабиринты улиц Китай-города, вторую, китайгородскую стену, снова какие-то дома, заулки, церквушки, дворы… Между второй и третьей, деревянной крепостными стенами виднелась Пушкарская слобода. Я отчего-то совершенно ясно сознавал, что это — именно она. Видимо, во мне проснулись воспоминания того дня, когда только прибывший в Москву молодой царь с кремлёвской колокольни озирал лежащую у ног его столицу Русского царства. За деревянной стеной Скородома жилых дворов было уже меньше, посады охватывали город узкой полосой, за которой виднелись огороды и уже желтеющие ржаные поля, ограниченные у горизонта тёмной полоской лесов.

Но вот стоящая перед глазами далеко внизу кремлёвская стена с башнями была не той, напротив которой находился наш отряд лоялистов! Да и Москвы-реки что-то не замечалось. Выходит, Пушкарская слобода расположена на противоположном краю города и пробиваться туда придётся через всю столицу. А это, по меркам семнадцатого столетия, тот ещё мегаполис! Так что посылать небольшой отряд за артиллерией рискованно: есть большая вероятность, что он напорется на превосходящие силы изменников. А что такое бои в городе — я себе хорошо представлял по собственной воинской службе. Конечно, пока нет опасности напороться на пулемётную засаду или быть закиданными с чердаков «лимонками», но и просто попасть в «клещи» в узком переулке — радости никакой. Идти же всеми силами, сметая вероятные заслоны, конечно, можно. Но время, время, время!!!

— А скажи-ка, сотник, — обратился я к свежеиспеченному командиру царских телохранителей, — вот ты со стрельцами ведь не только в Кремле караулом ходил, но и вокруг тоже, так?

— Вестимо, так, Великий государь! — Евстафий Зернин в очередной раз расцвёл улыбкой, услыхав от меня свой новый чин. И округ Кремля, и по Ките, бывалоча, доводилось, а как за ради учения ратного пальбу учиняли, так и вовсе за Скородом выходили, того для, дабы люду православному ненароком какой охулки не учинить.

— Тогда напомни, сотник: нет ли где поблизости от Кремля пушек покрупнее? А то без них неладно, а к Пушкарскому двору путь долгий…

— Про пушки не знаю, а пищали есть, как не быть, государь. На Ките по башням с давних времён поставлены. Однако ж, погоди! Не вели казнить холопа своего, Великий государь, что запамятовал, ибо на всё воля Господа нашего! Велика пушка есть, на берегу у моста стоит, всяк зрит, кто с правого берега на Торг да Пожар выходит. Рекома «Царь», суть во имя твоего, Великий государь, старшего брата Феодора Иоанновича, при коем и лилась. Предивной работы орудие! Вот только не ведаю, есть ли при ней огневой припас, али за кремлёвскими стенами от непогод уберегается. То, государь, дела пушкарские, а нам, стрельцам, того ведать и ни к чему вовсе.

М-да… Пушка «Царь», значит… Знавал я про одну Царь-пушку. В натуральном виде не доводилось, правда, прикоснуться, потому как хоть и бывал несколько раз в советской столице, но вот в Кремль ни разу не попадал. Это только в новой (или правильнее сказать — в древней?) моей жизни впервые ощутил себя прямо в царской опочивальне, но и тут за суетой было не до осмотра достопримечательностей. Немножечко убить хотели, однако. Зато на картинках и по телевизору это произведение искусства, для изничтожения человеков предназначенное, видывал не раз. Впечатляет!

Интересно, а Царь-колокол тут уже отлили? Вот не припомню, хоть убей, времени его создания. Плаваю слегка в исторических датах. Так, основные вехи в памяти отложились, а дальше — по хронологии туда-сюда блукаю. Вот что из Кремля в 1612-м году иноземцев выгнали — помню. За двести лет до Отечественной войны с Наполеоном. Фильм такой до войны сняли, «Минин и Пожарский» назывался, там ещё гениальный Борис Чирков играл. А воссоединение Малороссии с Россией — это уже 1654-й, за триста один год до смерти Верховного. Эх, проживи товарищ Сталин подольше да всякую хрущёвскую сволочь на чистую воду выведи — глядишь, и не было бы у нас Перестройки-Катастройки, не развалили бы страну гниды в Беловежской Пуще! И не было бы ни войн внутри нашей земли, ни нищеты народа при сверхдоходах олигархов, ни нападения укропов на мой Донбасс… И не угодил бы в мой дом тот украинский снаряд. Всё было бы по-другому. Разве за это сражались и гибли мои сверстники, устелив костями своими просторы от западной границы до Кавказа и Волги и обратно аж до Эльбы и Дуная? А вот прочих дат на этот семнадцатый век приходящихся — даже и не упомню. Что казаки Азов у турок брали при царе Алексее, что Медный да Соляной бунты и восстание Степана Разина тогда же случались — это в голове отложилось. Даже книга такая в моей домашней библиотеке была: «Бунташный век». А вот на какие годы эти события пришлись — хоть озолотите, а не вспомню!

— Ну что же… Двинемся, пожалуй, к тому Пожару, поглядим, какой это «Царь»…

8

Вот тут-то, по пути к Красной площади, именуемой в эти времена пока ещё «Пожаром», я и познакомился с дьяком Григорием Нелидовым-Отрепьевым, тем самым «Гришкой-Расстригой», на которого официально списали «самозванчество Лжедмитрия». Нет, разумеется, мой предшественник по телу царя прекрасно знавал его и до этого дня, но я-то, Дмитрий Умнов, ветеран войны и паровозный инженер на пенсии, видел этого человека в первый раз! В стёганом тегиляе поверх длиннополого чёрного кафтана, отороченной беличьим мехом шапке из дорогого ярко-алого сукна с пристёгнутым к нему на европейский манер серебряным пером-брошью и вооружённый небольшой секиркой на метровом ухватистом топорище, с всклокоченной реденькой бородёнкой, он был испуганно-радостно возбуждён.

Отрепьев стоял у широких ворот солидного подворья на Варварке, за тыном которого виднелись богатые трёхэтажные палаты. Стоял, что характерно, не один, а с отрядом в дюжину бойцов под предводительством дородного верхового боярина в доспешном пансыре из плоских железных колец, украшенном восточной вязью островерхом шлеме с кольчужной сеткой-назатыльником, возможно, помнящем ещё взятие Казани, если не Куликовскую битву. Скакун под ним заметно отличался от низкорослых и косматых лошадок конных стрельцов Стремянного приказа: высокий, рыжий аргамак персидских кровей, покрытый расшитым золотым узорочьем зелёной попоной, он всем видом заявлял о своём импортном происхождении, будто «роллс-ройс» на фоне «ушастых запорожцев». Поскольку улицы в Москве семнадцатого столетия особой шириной не отличались, этой небольшой толпы хватило, чтобы перегородить проход начисто. Но вот возвести баррикады или перекопать всё траншеями, они не догадались. Или, может, тут ещё этого делать не принято?

Завидев нас, бойцы маленького отряда сперва забеспокоились, принялись кто раздувать ружейные фитили, кто поухватистее брать на изготовку длинные копья с узкими гранёными наконечниками… Их предводитель даже привстал в стременах, присматриваясь к нам, картинно приложив ладонь козырьком ко лбу, отдалённо напоминая фигуру Ильи Муромца с картины «Три богатыря» кисти Васнецова. Впрочем, былинный защитник Земли Русской, надо признать, смотрелся на холсте гораздо внушительнее.

Тем временем десяток стрельцов, шедший передовым охранением в пятидесяти-шестидесяти шагах — в условиях городской застройки выдвигать авангард дальше не было смысла — остановился и их командир зычно заорал приказ встречным обозначить себя и следовать изъявить покорность «природному нашему Государю, царю и великому князю Димитрию Иоанновичу». Палить без разбора во всех вооружённых я запретил ещё до того, как мы выступили из Стрелецкой слободы. В конце концов, мы в своей, а не во вражеской столице, а отличить приспешников Шуйских от лоялистов по внешнему виду невозможно: одежда и вооружение у всех одинаковы, говорят и те и другие по-нашему… Так что риск ударить по вероятным союзникам слишком велик.

Приглядевшись, боярин что-то скомандовал своим людям и те расступились. Всадник в богатырском доспехе неспешной рысью направил скакуна в нашу сторону. Ненадолго задержавшись возле бойцов авангарда, он, горделиво подбоченившись, бросил пару фраз и стрельцы освободили проезд. Не доезжая дюжины шагов, боярин ловко, несмотря на комплекцию, спешился и, оставив коня подбежавшему бойцу, подошёл к нам. Отчего-то мой «реципиент» ничего толком не сей раз подсказывать не стал, однако я внутренне ощущал, что этот человек и царь неоднократно встречались, хотя и Димитрий и не испытывал особо сильных чувств. В голове странно крутилось словечко «каша», но ассоциаций с пищей мужчина, разумеется, не имел.

— Здрав будь, пресветлейший и непобедимейший Монарх, Божиею милостию Цесарь и Великий Князь всея России, и всех Татарских царств и иных многих Московской монархии покорённых областей Государь и Царь[53] наш надёжа Димитрий Иоаннович! — Громко, но невнятно обратился он ко мне после степенного поклона. — Вельми рад я зреть тя в доброздравии! Ибо слух чёрный по Москве идёт, будто воровским обычаем тя поимали да живота лишили изменщики некие, да во Кремле без мала тыщу людишек твоих убили, из них многих смертию[54]. Ан зрю ныне тя вживе и со войском. Сталбыть, тя Бог любит, коль вдругорядь милость Свою проявил, чудесно спасши семя государя Иоанна свет Васильевича!

Звучало это обращение далеко не так чётко и внятно: боярину явно стоило бы в детстве посещать логопеда, поскольку примерно треть сказанного я на слух воспринять не мог, улавливая только контекст. Я, кажется, начал догадываться, что словечко «Каша» было, скорее всего, прозвищем этого человека, поскольку говорил он так, будто рот его был набит той самой кашей, причём горячей, свежесваренной, что и проглотить невозможно, и выплюнуть жалко.

Не беря во внимание дефект своей речи, вельможа тем временем продолжал:

— А поелику аз, государь, твоею милостью извечно обласкан и в Правительствующий Сенат введён, то собрал ныне челяднинов своих и челом тебе бью: прими, Димитрий Иоаннович, под свою царску руку, да позволь оружной силою супротив воров послужить! Дабы не клал никто охулки на романовский род, что мы-де целованье крестное отринули.

Боярин вновь поклонился, на сей раз заметно ниже, и выпрямился, пытливо вглядываясь в моё лицо. Глаза его бегали, а полускрытые густой бородой и усами черты лица выражали что угодно, но не искренность и уж тем более — не преданность своему царю. Не удивительно: Сенат, надо понимать, — это верховный властный орган. Прожжённые политиканы. А искренний политикан либо долго не живёт, либо сам становится изгоем в этой среде. Вот и сейчас: по «правилам игры» я должен сделать вид, что поверил его заверениям, а этот… Романов-«Каша»… — притвориться, что верит в царскую наивность. Кстати говоря, фамилия уж больно знаменитая: именно Романовы после Смуты сумели протолкнуть на русский престол малолетнего Михаила и на три столетия стали царствующей династией. Впрочем, в последнем из императоров собственно романовской крови оставалась пара капель: были Романовы, стали — Голштейн-Готторпы. Это я ещё помню из истории. Ну, передо мной-то явно не Михаил: тот, небось, ещё в салочки с детворой играется. А кто? Фёдор, отец его? Нет, тот, насколько я понимаю, на данный исторический момент уже не Фёдор, а патриарх Филарет… Или ещё не патриарх? Но точно в монашеском состоянии: постриг он принял ещё при Борисе Годунове, я точно помню. Какая-то там была нехорошая история.

Так что передо мной сейчас стоит какой-то другой Романов. Видимо, родственник. Дядя того самого Михаила или какой ни есть двоюродный… Был у него дядя? По идее — вполне мог иметься: рожали в эти времена много, вот только выживали не все дети. Так что будем считать пока что так и не особо доверять боярину: может, человек он и не самый худший, не знаю, но уж больно мутная у него семейка… Тем более, что ещё пять минут назад он явно и не думал, что царь Дмитрий жив-здоров, да ещё и имеет в своём распоряжении значительную вооружённую силу. Зачем же тогда он вооружил своих людей и вывел на улицу? Явно не для того, чтобы, как те стрельцы из комедии Гайдая, прийти в Кремль, «радуясь и царя спасённого видеть желая». А для чего? То ли отогнать нежелательных людишек от городской своей усадьбы, то ли самим пойти поучаствовать в резне иностранцев и моих сторонников, попутно пограбив от души? Неизвестно. Но лишь только углядев стрельцов с государем во главе, явно замотивированных на восстановление в столице порядка, господин Романов-Как-Его-Там явно сообразил, как дед Ничипор из «Свадьбы в Малиновке», что «власть больше не меняется» и кинулся рассыпаться в уверениях преданности. Оно и понятно: такие типы всегда стремятся оказаться на стороне сильного, не заботясь о том, на чьей стороне справедливость.

Ну что же, мы сейчас не в том положении, чтобы разбрасываться даже такими союзниками. Сделаю вид, что принял всё за чистую монету.

— И тебе, боярин, — я чуть было не произнёс «боярин Каша», но вовремя удержался, — здравствовать многие лета! Радение твоё о пользе государевой и верность всем известны, и заслуживают награды. Мы сейчас движемся к Кремлю, чтобы выбить оттуда изменников. Ступай с нами. Людей своих поставь рядом с иноземной хоругвью, поскольку вижу я, что рушниц у них немного и потому в перестрелке они стрельцам уступят.

— Невместно мне, государь, с немчинами обочь стоять! Роду моему то в умаленье, ибо пращуры мои князьям московским служили исстари, ещё при Симеоне Иоанновиче на Русь пришедши!

— Служить Руси на любом месте почётно, что предки твои не раз доказали! Не было такого никогда, чтобы Романовы воле царей русских перечили и вред непокорством причиняли. Ты ли первым стать желаешь? Ставлю я тебя, боярин, туда потому, что нет у меня ни на кого такой надежды, как на тебя: не ровён час изменники на нас ударят, так иноземцы могут и не устоять. Мало им веры, сам знаешь. А тут как раз ты со своими людьми и станешь стеной! Сам посуди: кому, кроме тебя, я такое доверить могу?..

…Вот так, практически случайно, мне в этой моей новой жизни повстречался Иван Никитич Романов-Юрьев, по прозвищу «Каша», пронырливый, но при этом лично смелый вельможа, а по совместительству — действительно, младший брат ростовского митрополита Филарета, в миру Фёдора Романова, чьи потомки в моей истории правили Россией три века. Нельзя сказать, что Каша вызывал какую-то симпатию, как человек: да и мне, воспитанному в семье крестьянина — большевика с Гражданской войны, откровенно говоря, вообще все здешние бояре, окольничие, стольники и просто дворяне были интуитивно неприятны. Конечно, можно сказать, что «не они плохие, а жизнь такая», а сами они люди почтенные, богобоязненные, хорошие и чадолюбивые, но факт остаётся фактом: они были самыми натуральными эксплуататорами, сидящими на шее своих мужиков. А «хороший человек» — это ещё не критерий: Гитлер вон тоже детей любил и овчарок… Своих, немецких. А наших советских детей по его приказу «юнкерсы» крошили бомбами и пулемётами, и зондеркоманды сжигали живыми прямо в избах…

Нам с Кашей судьба улыбнулась одновременно, когда в тот раз у романовской усадьбы на Варварке он, следуя своим потаённым мыслям, открыто встал на сторону ставшего жертвой заговора государя, в чьём молодом теле оказался мой разум довольно пожившего и много повидавшего — да, скажем прямо: старика. Притом сделал он это первым и на тот момент единственным из бояр — членов Правительствующего Сената, как мой «реципиент» на западный манер переименовал боярскую Думу. Остальные, хотя и не перебежали открыто на сторону Шуйских, массово поприкидывались ветошью. Позже почти все они объясняли своё «пребывание в нетях» хворями своими или членов семейств. Прямо-таки эпидемия по боярству прошла, хорошо хоть не смертельная. На самом же деле все они прекрасно знали, что я понимаю, отчего господа сенаторы сидели серыми мышками под веником, «проявляя нейтралитет»: ожидали, кто одержит верх в противостоянии. Господа сенаторы вполне разумно решили, что кто бы ни победил, им лично ничего сверхординарного не грозит, по крайней мере на первых порах: как новому, так и прежнему царю рулить страной без поддержки высшего законодательного органа будет проблематично. Вот только этим хитрованам было невдомёк, что мне-то прекрасно известно, к каким бедам приводит государства самоуправство бояр, магнатов, олигархов — как ни зови эту воронью породу, а если не висит над их головой ослоп Ивана Грозного или дубинка Петра, если не перехватывает их дыхание дым от сталинской трубки — пальцем о палец не ударят они для пользы страны и народа, а будут только судорожно рвать на части и поглощать не ими созданное национальное богатство.

Так что как только беспорядки в столице удалось подавить и жизнь вновь вошла в мирную колею, я, помозговав, назначил Ивана Романова-Юрьева верховным сенатором, говоря современным языком — премьер-министром. Косноязычный, но честолюбивый боярин был крайне доволен новым постом и служил не за страх, а за совесть. А поскольку был Каша и умён, и хитёр, то ухитрялся интриговать среди бояр и иных государевых чинов с редкой эффективностью. Ну, на то и щука, как говорится, в реке… Пока эти хитрозадые ведут подковёрную борьбу друг с дружкой, мои руки развязаны для работы.

Дьяка же Нелидова-Отрепьева определил я себе в секретари, взвалив на него, кроме приведения в принятый здесь канцелярский вид моих указов, ещё и обязанность, так сказать, «главного обсуждателя» царских идей. Всё-таки от моего «реципиента» сохранилось множество прежних навыков — начиная от умения говорить в соответствующем эпохе стиле, читать и писать на нескольких языках и заканчивая достаточно глубокими познаниями в военном деле семнадцатого столетия и навыками верховой езды, сабельной рубки и пальбы из пистоля и «нарядной пищали», как здесь называют пушку (а «пушка» тут — это, скорее, гаубица по характеристикам: я-то, как бывший артиллерист-миномётчик, азы теории стрельбы ещё не позабыл). Но вот многого из известных всем здесь бытовых моментов я так и не узнал: то ли Димитрий, как долго живший за кордоном сам их не ведал, то ли просто какие-то нейроны в мозгу моего нового тела закоротило и воспоминания шли далеко не в полном объёме.

Так что Григорий терпеливо рассказывал мне и о денежной системе — на мой взгляд, излишне усложнённой, — и о податях, и об административном делении Руси: страны, крупнейшей в Европе по площади, но при этом далеко не самой многолюдной и процветающей. Да мало ли о чём мы беседовали! Порой случалось, что эрудиция моего секретаря давала сбой и приходилось вызывать дьяков из соответствующих профильных приказов. Впрочем, я завёл традицию внезапных проверок «боеготовности», с небольшой свитой периодически приезжая в приказы и государевы мастерские, или, как их здесь называли, «дворы». Ну, что такое визит ОЧЕНЬ большого начальства для работников, думаю, рассказывать не нужно: сами всё можете представить в подробностях. Вот после такой поездки на Печатный двор я и озадачился созданием гражданского шрифта, писаных правил грамматики, выпуском учебников для начальных классов и, собственно, проведением в жизнь ленинского-сталинского Ликбеза на три столетия раньше Октябрьской революции.

А куда деваться? Без культурной революции — в советском её понимании, конечно, а не в маоистском — страна так и останется сырьевым придатком Запада и транзитным плацдармом между Персией и Европой. Конечно, продаваться будет не нефть-газ-лес-металлолом и редкозёмы, а пенька-меха-поташ-зерно, но сути это не меняет. Оказывается, что в крупнейшей по площади европейской стране даже собственных сукновален нет и всю одежду, кроме домотканой ряднины и овчинных полушубков ввозят из-за границы! Здешние богатеи друг перед другом кичатся, щеголяя в покрытых снаружи материей меховых шубах: дескать, вот я какой, многих рублей на сукна цветные да тафту узорчатую не жалею! Кстати говоря, о площади государства: выяснилось, что во всём Московском Кремле имеется только одна карта страны — в смысле, не просто одна, но и вообще в единственном экземпляре, старательно, но наивно нарисованная от руки. Вычерчивал её, как говорят, собственноручно Фёдор Борисович Годунов, мой предшественник на русском престоле. Впрочем, на тот момент он пребывал ещё в статусе царевича. По сведениям дьяка Григория, в каком-то из московских приказов существовал и некий «Большой Чертёж», составленный и описанный ещё при Иване Грозном, но вот где этот картографический документ хранится — хрен-растение его знает! Надобно искать и копировать. Это, конечно, паллиатив «на бескартии»: если по уму, то нужно создавать картографическую службу и рассылать по стране землемеров и рудознатцев-геологов… Но опять же: где их столько набрать? Так что без повышения образовательного уровня — и ни туды, и ни сюды…

— И вот, что я тебе скажу, Григорий Богданович: знаю я, что человек ты верный и раньше времени от тебя задумка моя по чужим ушам не пойдёт… — На самом деле я сильно подозревал, что насчёт кого прочего навряд ли, но вот боярин Каша услышит эту новость не далее, чем завтра к обеду, но то как раз не беда: с Иваном Никитичем мне так и так пришлось бы на эту тему общаться. Его лично мой план совершенно не стеснял, что же до остального состава Сената, то, если не считать патриарха Игнатия, все остальные бояре-сенаторы глядели на Романова волками и с ними-то он вряд ли стал бы делиться мыслями о прогрессе в образовательной системе. — Решил я на Руси создать учебное заведение, по образцу университетов, процветающих в Европе: уж больно мне люди нужны образованные. Ты, конечно, при мне как правая рука и помощник в делах — польстил я дьяку, — но и руке человеческой невозможно разом во многих местах очутиться и много действий выполнять. Так что наберём в новое училище юношей потолковее, основам грамоты и счёта уже обученных и пусть постигают важные для государства науки: географию, то есть землеописание, геологию — науку о том, что Господь в землю для пользы людской скрыл до поры, физику, химию, инженерное дело: что нужно мастерить да как это способнее сделать. Это ложку каждый мужик себе вырезать способен из деревяшки, или лапти сплести, а чтоб ту же пушку из самых простых отлить — мастеру уже много лет учиться нужно. А бывает такая штука, паровоз называется, — так их не только у нас в державе или у ляхов — в Англии и то ни одного нету пока что. А ведь машина полезнейшая: такой паровоз может целый поезд товаров за собой везти много дней и ночей напролёт, только воду в него наливай, будто в котелок, да дрова или уголь в топку — в печку, в смысле, паровозную — не забывай подбрасывать. Или войска целый полк за день перевезёт, да так, что ни бойцы не устанут, ни кони из сил не выбьются. Вот чтоб его построить — мне тоже людей обучить надобно.

— Чудны дела Господни, ничто же без Воли Его не вершится, Великий Государь! Поелику ты в странствиях иноземных многие науки превзошел, то несть сомнений в речах твоих. Однако ж негли не лепы для Святой Руси те юниверситетусы. Аще сия новина возведётся, так юнот сколь ни есть, сыскать можно, а вот учить их кому повелишь? Не слыхал я о том, чтоб на Руси розмыслы, сведомые в тех науках, что ты, Государь рёк, живали. А коль иноземцев звать, так выйдет един грех неотмолимый. Как почнут папежники блядословить о латынской прелести, так как бы не сыскались средь юнотов таковы, кто духом дрогнет, да в папску ересь перейдёт, православие отринув. Беда то будет и Руси, и всему люду православному, и тебе, Государь-батюшка.

Вот так-то вот, Дмитрий Иваныч Умнов, так, товарищ инженер-пенсионер: говори, да не заговаривайся. Тут не то, что в моё время: здесь к вопросам веры относятся серьёзно. Шаг вправо, шаг влево — и всё! Ересей и царям не прощают: до Алексея Михайловича с Никоном, ввёдших греко-униатские реформы ещё далеко, а меня — в смысле, царя Димитрия — совсем недавно норовили свергнуть путём смертоубивания, а для предания легитимного вида путчу активно распускали сплетни о нестойкости в православии…

— Учителей из-за границы, возможно, и придётся приглашать, тут ты, Григорий Богданович, не ошибаешься. Хотя, если хорошо поискать, то и у нас умные головы сыщутся. Чем мы хуже латинян? А вот насчёт ересей и прочего такого — ты не прав. Раз народ у нас православный, правильный — то и храм на территории училища должен быть, и достойное духовное окормление. Да и уроки закона Божьего введём обязательно: патриарх Игнатий ради нужного дела священника выделит потолковее. А назвать я всё это думаю Училищем во имя Кирилла и Мефодия, святых славянских вероучителей. Неужели ж они его без своего покровительства оставят?

— Святые? Да ни за что, Государь! Завсегда перед Всевышним в заступу станут, по молитвам святых отцев наших. — Дьяк размашисто перекрестился, демонстрируя свою уверенность в действенности помощи вероучителей славянских.

— Вот и я так же мыслю. И ещё одно дело хочу начать и богоугодное, и Руси полезное. Желаю я со всей земли набрать сирот, тех, кто ходит, да милостыньку Христа ради просит, а также младших сыновей из семейств служилых воинских людей, кого родные на это благословят, в особые поселения. И завести там военное училище во имя архистратига Михаила, воеводы небесного воинства. Нехватка у нас толковых младших командиров, пушкарей да сапёров, а военных лекарей, считай, и вовсе нет, от того многие раненые помирают без исповеди, причастия и отпущения грехов или калеками остаются. Вот пускай юноши с младых лет этому учатся, да не только по старым прадедовским обычаям, а по новым военным порядкам, чтобы малой кровью победы одерживать. Всяко лучше десятником, к примеру, стать, чем от голодухи с ножиком на большую дорогу тёмной ночкой выходить.

Похоже, сегодня в Отрепьева вселился дух противоречия:

— Прости, Государь, за слово дерзкое, да только виданное ли дело покон, что с дедич, щуров да пращуров ведётся, рушить? — Дьяк низко, в пояс, поклонился, коснувшись пальцами досок пола. — От веку на Руси того не бывало, чтобы в начальных воинских людях младени бывали, а не мужи смысленные добрых родов. Да и в иных землях того отнюдь не водится. Науки же воинские испокон от батюшки к сыновьям в каждом роду особливо передаются, ибо от Господа заповедано человецам учити чад своих, дабы те честь да место рода своего довеку крепко держали. От того-то из веку в век воеводы от воеводского корня, ратники от ратников, стрельцы от стрельцов, пушкари от пушкарей ведутся: на том мир стоит! А коль побродяжек безродных премудрости воинской учити повелишь, тем все добрые рода древлие принизятся, да и ратным людям через то — поношение. Ибо ныне, как и при дедах наших, дабы в урядное начальство над сотоварищами своими выйти, стрельцу да ратнику великую отвагу в сече явити потребно и кровью своею сей чин омыть. А ежели бывым побирушкам урядничье достоинство присваивать — в том великая обида людишкам твоим верным будет, Государь!

Образованнейший по нынешним временам человек Отрепьев, светлая голова, а всё же дворянское происхождение сказывается. Вот поди ж ты: чуть речь сословных предрассудков коснулась — эвон, как встрепенулся! С самим царём в пререкания вступить не побоялся. Впрочем, он того царя не первый день знает: видал и на троне, в Шапке Мономаха, но видал и в загоне, когда Димитрий не Государем Всея Руси, а простым изгнанником по городам и сёлам ходил, а после — с разбойной казацкой вольницей на Москву на «царя-ирода» поход начинал… Такие вот «свидетели начала славных дел» при любой власти считают, что они немножечко равнее среди прочих равных. Порой так и случается: вспомнить Алексашку Меншикова при Петре Первом, или Ворошилова с Молотовым, до самой смерти Вождя по-человечески друживших со Сталиным. А бывает и наоборот, когда длинные языки и непомерные амбиции приводят к печальным последствиям. Те же Адашев и Курбский при Иоанне Четвёртом, или Никон-Патриарх при Алексее Тишайшем уж на какую высоту вознеслись! А с той высоты в прах рухнули — и не поднялись вновь.

Но Отрепьев мне нужен: не сто рук у царя и не десять голов, чтобы всё задуманное для страны в одиночку совершить, вытянув народ поближе к счастью и достатку. Велика земля наша, но скудна народом, а богатства её до поры от людей скрыты. Не то, что золото или серебро для чеканки денег — простую медь и сталь из-за границы завозить приходится, платя притом не втридорога даже, а вдесятеро против справедливых цен! Богатейшие залежи руд пропадают в неизвестности на порубежных землях под Курском и на Урале, а каменный уголь — и вовсе в Диком Поле, где вовсю хозяйничают служащие Турции крымчаки. Как в таких условиях прикажете создавать хоть какую-то промышленность в государстве? А без промышленности, хотя бы на уровне мануфактур, и без того отстающая от осчастливленной благодатным климатом Европы Россия будет вынуждена всё дальше и дальше отступать в своём развитии. И только через три столетия, через миллионы смертей, десятки миллионов переломанных судеб в результате сперва александровского, а затем — сталинского, большевистского рывков на крайнем напряжении сил страна сможет обрести второе дыхание и встать в ряду держав, творящих глобальную историю. Это к хорошему привыкаешь быстро и правнуки мои принимают как должное большие светлые города, сотни машин на улицах, белый хлеб в каждом магазине, текущую из крана воду и тёплый туалет с удобным унитазом. А вот я, родившийся вскоре после Гражданской, ещё помню, каким чудом стали для моих земляков проведение электричества в крестьянские избы и тарелка радиорепродуктора на площади рядом с поселковым Советом, помню деда моего, научившегося писать свою фамилию уже стариком, при Советской власти, поскольку при старом режиме грамоте выучиться так и не смог: чтоб ходить в церковно-приходскую школу за десяток вёрст по зиме нужна была верхняя одежда, а на шестерых детей в избе приходился один армяк, перешитый из прадедовской шинели, в которой тот прошёл через пол-России, Румынию и Болгарию, воюя с турками, а потом столько же обратно. И так по всей стране было. Помните, небось, из некрасовской поэмы про мужичков-правдоискателей:

«Подтянутой губернии,

Уезда Терпигорева,

Пустопорожней волости,

Из смежных деревень:

Заплатова, Дырявина,

Разутова, Знобишина,

Горелова, Неелова

Неурожайка тож…»

Вот чтобы Терпигоревских уездов на Руси не стало, отец мой в своё время и пошёл в Красную Армию, и в траншеях, а не в тёплых кабинетах, честно заслужил свою большевистскую эркаповскую книжечку. Потому что дрался он, и товарищи его, за то, чтобы дети и внуки-правнуки жили лучше, чем довелось им при проклятом царизме.

Скажете — не так всё вышло, как они хотели? Зря кровь проливали? А зажгите-ка в комнате свет. Горят лампочки? Горят. А батька мой рос при лучине…

— Ты, Григорий Богданович, хоть от сердца говоришь, а всё не по уму. Родовитых людей государевых никто их мест лишать не станет. Люди храбрые, верные да умные царству Русскому во все времена нужны будут. Но сам посуди: воевод немного нам требуется, а вот десятников — не одна тысяча. И готовить их надо заранее, чтобы в случае чего было, кем убыль заменить. Кроме того, сам понимаешь, не дворянское дело увечным руки-ноги пилить, брюха больные лечить или, к примеру, рожениц выхаживать. А сапёрное дело или пушечное литьё — и подавно. На то простолюдины есть.

Я на секунду умолк и хотел уже было продолжить, как дьяк вклинился в возникшую паузу:

— Прости, Государь, неразумие холопа твоего, но поведай: что то за дело сапёрное? Другой раз уж речёшь, а я и в ум не возьму, как то уразуметь?

Да, этот эрудит недоделанный и по дороге на тот свет будет норовить у святого Петра все ключи пересчитать, или чертей замучит вопросами, до скольких градусов у них котлы со смолой нагреваются, а до скольких — сковороды с маслом…

— На разумный вопрос отчего б и не ответить? Слово это иноземное, из французского языка. Сапой там длинную яму в земле кличут, в которой воины укрываются, когда к вражьей крепости на приступ идти хотят. Враги со стен палят из пушек, либо пищалей — но попасть им в цель сложно. Благодаря той придумке много жизней христианских сберечь удаётся. Вот сапёры те канавы и копают, укрепления различные возводят, фугасы под стены подтаскивают и взрывают, чтобы те обрушились и много чего иного полезного делают.

— Мудрёные слова говоришь, Государь Димитрий Иоаннович, да только в нашей земле тем сапёрным делом от веку розмыслы промышляют. Вспомнить, наприклад, как при батюшке твоём те розмыслы русские в стене Казань-города пролом растворили, дабы ратям на приступ идти способнее стало. Ямин, правду сказать, у нас для осадного сиденья вроде бы доси не рыли, но тут уж воля твоя, Государь: како повелишь, тако людишки и исполнят, ибо все посошные мужики ямы копать обвыкшие. Так и выходит, что которое дело иноземцы удумают, ан на Руси то испокон ведётся, да токмо Божьим соизволением по-людски всё кличется, а не лаем немчинским.

— Ну, пускай будут розмыслы, не в том суть. Но только ты мне, Григорий, к завтрашнему утру всё одно напиши вчерне указ о тех самых училищах. Погляжу, исправлю, где нужно — и пусть бояре из Сената приговорят. А после — пять дней тебе на то, чтобы в моих деревнях места для Кирилло-Мефодьевского и Михайловского[55] военного училищ подобрать. Смотри, чтоб поблизости они были, не далее десяти вёрст от Москвы. Самолично ездить стану, смотреть, как учёба идти будет.

— Слушаю, Великий Государь! — Нелидов-Отрепьев покорно склонился в поклоне. Секретарь уже успел прекрасно изучить мои повадки и по тону улавливал, до каких пор можно прекословить, а когда следует остановиться.

— И вот ещё… Вели сыскать в людской половине[56] Стёпку, пушкарёва сына, который в скоморошьей ватаге прежде ходил. Услугу его я обещал не забыть, негоже царским словом разбрасываться. Парнишка толковый, думаю, нечего ему на задворках крутиться. Так пусть же теперь тот Стёпка в училище Михаила Архангела воинские науки постигает. России умные да верные нужны.

9

Степан

…И снова свет в глаза, будто прожектором!

А ведь живой я, оказывается! Промазал лях! Хорошо-то как…

— Да ты погляди, какой товар-то! Бумага же набивная[57]! А внутрях — чистый пух, с полпуда будет, еле доволок. Три алтына да две денги[58] всего прошу! Ты ж её за рубль продашь, аз тебя добро знаю!

Дядька Глеб, весь из себя нарядный: в рыжих сапогах на высоком каблуке, в суконной шапке с овчинным околом, опоясанный не новым, но нарядным зелёным кушаком, активно втюхивал лавочнику здоровенную подушку.

Торгаш особого интереса не выказывал, но и отказываться не спешил, со знанием дела мацая и оглядывая предлагаемый товар.

— Ты, Глебка, уши-та мне не заливай. Бумага — оно, канешно, бумага. Ин пуху внутрях ей с начала веков не бывало. Что ж аз, перо от пуху не атличу? Хароше перо, хулить не стану. Але ж не пух. Да и пра полпуда лжу речёшь. Аткуда полпуда-то? И четверти не будет. Алтын дам, да и то аттаго, што давно тя ведаю. Ведь ты ж, скамарска[59] твоя душа, с пропою научился лгати. Не токмо покинулся татьбити, но и сущих с тобой научал красти и разбивати. Так ежли я за алтын не вазьму, прапьёшь ведь за так!

— Не пропью! А ежели и так — то твоё какой дело?

— А тако, что под раскатом у Никольских[60] целовальник тебе полугару нальёт аль полведришки пивишка — да всё денги на три, много четыре. А поутру мне ж её и принесёт за палтара алтына. А ить боле двух алтын с неё не выручу: вещь-то татьбою добыта, скажешь нет?

— Ан нет! Не было татьбы! Мы за веру староотеческую православную ляхов да немцев зорили да разбивали. Все рухлядь брали — и я брал. Не я, так другой возьмёт, не другой — так третий. Эх, ладно, бес с тобою! За два алтына забирай, я ныне гуляю! — «Гулял» мой дядька, судя по перегару, способному сшибить на лету мелкую пичугу вроде воробья, уже не первый час. Стёпке явно тоже наливали, поскольку во рту было гадостно. Похоже, мародёрство и пьяный разгул я пропустил, зато тёзка вполне поучаствовал. Стыдобища…

— Алтын да денгу дам, а боле невмочно! Саглашайся, скамар, хараша цена-та!

Внезапно желудок забурлил и стало ясно, что сейчас опозорюсь. Это что же такое Стёпке наливали и чем закусывал?

Панически глянув по сторонам, заметил щель между тыном и соседней лавкой Торга близ кремлёвской стены и, ни слова не говоря, ринулся туда. Эти прохиндеи сами разберутся, не до них сейчас!

Несло и сверху, и снизу, благо, хоть очкур на портах успел вовремя развязать, иначе бы совсем мерзко вышло б. Да и травы свежей у забора выросло много, хватило на минимальные гигиенические процедуры. Впрочем, рвотный вкус во рту было нечем: ни фляжки, ни другого какого сосуда с водой у Стёпки при себе не оказалось. Не оказалось, кстати, и ни единой монетки в холщовой калите за очкуром — лишь железное кресало, стилизованное под забавную стилизованную лошадку, пара кремешков и кусок обугленного трута. Желания возвращаться к Глебу не было никакого, а вот привести себя в порядок, да и напиться — наоборот. Сориентировавшись, я шустро двинулся к реке. Пробежав мимо раската у моста, в мгновение ока разнагишался и прыгнул с разбега в Москву-реку, вытянув вперёд руки и работая ногами. В той жизни я был неплохим пловцом, да и тёзка, судя по реакциям нашего общего тела, был большим любителем поплавать-понырять. Что хорошо в семнадцатом веке — так это экология. Неприятней коровьей лепёшки или дыма от костра в глаза пока ничего нет. Соответственно и речную воду пьют и используют для хозяйственных нужд, совершенно без опаски. Так что и наплавался, и напился вволю проточной водицы: авось обойдётся без заразных микробов, хотя, конечно, пара-тройка чашек чая устроили бы больше[61].

Погода стояла отчего-то вовсе не майская, ветер задувал довольно сильно, поэтому, выбравшись на берег и кое-как согнав с себя ладонями остатки воды, я быстро влез в оставленную одёжку, обратив заодно внимание, что вместо утренних чувяков тёзка где-то надыбал простецкие ношенные сапожки — оба без каблуков и скроенных на одну колодку, без различия на правую и левую ногу. Подивился изыску древнерусской моды, подосадовал, что Стёпка, судя по всему, всё-таки поучаствовал в мародёрстве наравне с прочими скоморохами, но куда деваться, не ходить же босиком? Загнать занозу нетрудно, трудно потом вытаскивать, и то — если нагноение не начнётся. Что-то я нынешним докторам не доверяю от слова «совсем».

Не успел я подняться от уреза воды к раскату, как позади раздался весёлый голос:

— Стёпка! Тимохин! Здрав будь во святой Москве!

Стёпка Тимохин — это, значит, я. Покойный отец тёзки, так же, как и мой — в будущем — крещён был Тимофеем. По-уличному, значит, Тимка, Тимоха, Тимошка. В этом времени, как понимаю, с фамилиями пока что не очень, они в основном знати полагаются. А простолюдинов различают либо по именам отцов, либо по профессиям, либо по прозвищам, иногда довольно обидным. Обзовут кого Дураком Дураковичем — а потомков лет триста Дураковыми кликать станут. Неприятно, знаете ли. На краю раската — двое стрельцов в серых кафтанах, как положено, при пищалях, за плечами торчат заткнутые за кушаки топоры на длинных рукоятях. Не бердыши из кино и со старых картин, — я их, кстати, в этом времени пока не видал, — а именно что топоры, по форме ближе к плотницким. Но не им я удивился, хоть до сего момента так мчался к реке, что не обратил никакого внимания ни на них, ни на раскат у моста: настолько хотелось смыть с себя всю пакость. Удивился я, застыв верстовым столбом, Пушке.

Блин горелый! Я же знал её! Да и кто в Советском союзе хоть раз в жизни не видел это орудие на картинке, фотографии или по телевизору? Царь-Пушку видели все! Покоящаяся не на изукрашенном чугунном лафете с колёсами и львиной мордой, а на дубовых колодах с упором казённой части в кирпичную стенку, явно специально для этой цели возведённую, без ядер, каждое диаметром без малого в метр, она стояла не внутри Кремля, а у ветхого деревянного моста… Но она внушала почтение[62]!

А Стёпка узнал стрельца. Да и мудрено не узнать земляка-орловца, бывшего приятелем его батюшки Тимофея Степановича с самого их голоштанного детства. Крепость Орёл хоть и стратегически важная, но город-то махонький, и уж кто-кто, а служилый люд, стрельцы с пушкарями, все друг дружке известны, по большей частью поперекумились да породнились промеж собой. Не с мужиками же окрестными родство вести! То невместно. А на дворянских да боярских дочек и заглядываться-то дело зряшное. На Святой Руси каждому своё место положено, да так, что выше и на коне не запрыгнуть, а вот сверзиться — дело несложное.

— Поздорову и тебе, во имя Господне, дядя Трифон! Не чаял встречи!

— Гляди-ка, Иване! — обратился отцов приятель ко второму стрельцу. — Не чаял он! А должен бы ждать, надеяться да во здравие Бога молить! Это Стёпка, друга моего Тимохи сын. От самой орловской крепости с государевым войском шёл пятьсот вёрст[63] прошёл. Тимоха у нас сурьёзный, на пушку аль телегу и сам не садился на походе, и сына не пущал: упряжке и без того столь тяжкий груз тянуть нелегко.

— Ну, здорово, Степан-землетоп! Стрелец блеснул белозубой улыбкой под толстыми, сливающимися с русой бородой, усами. Меня Иваном кличут, Воиновым[64]. Знакомцами будем.

— И тебе здравия, Иване! Помогай тебе Господь — и, на рефлексах тёзки — сдёрнутая с головы кудлатая шапка и поясной поклон. Это в прошлой жизни я был много повидавшим в жизни стариком-пенсионером. Здесь и сейчас — я обычный подросток, и если взрослый мужик — оп, не оговориться бы: назвать стрельца, да и другого служивого человека «мужиком», это значит нарваться на неприятности: здесь мужики либо, как в поговорке, землю пашут, либо же они мужики торговые, статусом до купца-«торгового гостя» несколько не дотягивающие, но также пробавляющиеся куплей-продажей — если старший мужчина снисходит до знакомства с пареньком, то хлопец не может не показать, как ему приятно такое уважение.

Трифон тем временем присел на колоду, успешно притворяющуюся лафетом и вновь обратился ко мне:

— А где же батька-то? Я ить Тимоху с самого Рождества не видал: как тогда гулеванили, так с тех пор вы с ним и пропали. Я уж мыслил, что вобрат в Орёл подались. Ещё пенял, чего ж к нам в Стрелецкую слободу не завернули. Я б за пару денег писучего кого нашёл, пусть бы цидулку с моих слов отписал, а вы б с Тимофеем семейству моему и отнесли бы. А там бы поп всё им подробно прочитал бы. Да и по малости передачку бы снесли: всё ж на Москве не то, что дома: где денга, а где и копейка сверх государева жалования, случается, в прибытке бывает.

— А нету его, дядь Трифон. В зиму от горячки преставился.

Оба стрельца смущённо крякнули, перекрестились, стянув шапки и пробормотав положенное «упокой, Господи, раба…».

— А ты ж чего меня не сыскал? Эвон сколь времени прошло. Вместе и голов — вполголоду, и холод — в полхолоду, аль не ведаешь того?

— Так ведь матушки покойной брат ещё допрежь того сыскался. Он-то из её братьёв меньшой были уж давно долю искать пошёл. Бродяжничал да скоморошничал, а как Государь Димитрий Иоаннович повелел боле ту скоморошью братию не утеснять, так они всей ватагой на Москву и подались. Сами поди ведаете, что все деньги на Москве крутятся, из калиты в калиту пересыпаются. Вот как раз в Рождество отец его и признал, когда тот плясал да глумы орал. А на чужой стороне свой своему поневоле брат. И ходил вуй Глеб к нам на пушкарскую слободу дважды, а как в третий раз пришёл нескоро — а отец успел лихоманку подхватить и в четыре дня помер. Как раз его в гроб положили. А вуй и на поминки денег отсыпал — в ту пору заработок у него хороший был, — и меня к ремеслу своему пристроил. Потому как в пушкарской слободе искусство пушки лить да из них палить от отца к родным детям передаётся. А я-то пришлый. Был отец жив — учить-то начал, да доучить не успел…

— Ты, Стёпка, вот что. Послушай моего совета: шёл бы ты обратно в Орёл, до дому. Сейчас уже на подножном корму не пропадёшь, да и мы промеж себя тебе харчей в путь насобираем. Верно говоришь: на чужой стороне свой своему брат. А в Орле надобно тебе к пушкарскому голове явиться и рассказать про Тимоху-то. А то ведь выходит, что его могут в нетях посчитать и избу вашу с землицей продадут — и останешься ты ходить меж двор. А так тебя заместо батьки впишут да к делу пристроят. Орёл не Москва, там русский за русского держится, ибо Дикое Поле недалече. А пока не уйдёшь, держись меня: где один прокормится, там и на двоих хлебушка хватит…

10

Дмитрий

Вот вы меня, может, спросите, что это за Стёпка такой, что умудрился какую-то услугу оказать? Да вроде как пацан обыкновенный, как в советское время пионеры были. Ну, помните, небось, стих Твардовского о таком?

Что ж, бой не ждёт.

«Влезай сюда, дружище…»

И вот мы катим к месту вчетвером,

Стоит парнишка, мимо пули свищут, —

И только рубашонка пузырём.

Подъехали. «Вот здесь!» И с разворота

Заходим в тыл и полный газ даём,

И эту пушку заодно с расчётом

Мы вмяли в рыхлый жирный чернозём.

Вот так и у нас примерно вышло, только вот ни танка, ни танкистов, понятное дело, в нашем отряде, готовившемся штурмовать Кремль, понятное дело, не было. Была Красная площадь, рядом с Лобным местом, не ограждённым пока что каменным заборчиком. Поблизости же скособочено ютилась караульная изба для личного состава. Да и вообще «главная площадь России» выглядела сильно непривычно… Из знакомых каждому нашему современнику-соотечественнику зрительных образов в глаза бросался только Троицкий собор с пристроенной церковью Василия Блаженного, впрочем, не радующий глаз разноцветьем куполов: все его «луковички» были покрыты посеревшей от дождей деревянной чешуёй. Поверх кремлёвской стены виднелась сплошная тесовая крыша, опирающаяся на «ласточкины хвостики» крепостных зубцов. Такой же деревянный шатёр с позеленевшей фигуркой двуглавого орла на шпиле венчал вытянутый параллелепипед вдвое укороченной Спасской башни. Впрочем, как я уже знал, пока что башня именуется Фроловской. Непривычно смотрелись над её воротами белокаменные рельефы каких-то святых воинов с мечами и копьями: в двадцатом веке их уже точно там не было. Чуть ниже, на месте иконы, выделялась фреска с изображением Христа. Всё остальное было иным, ни разу мною не виданным. На месте Мавзолея Ленина, для посещения которого, помню, пришлось отстоять довольно немаленькую очередь, находился деревянный мост, переброшенный через крепостной ров. Некогда он, похоже, был устроен как подъёмный, но то ли механизмы за долгие годы повредились, то ли воротные сторожа разучились ими пользоваться, но мостовое полотно буквально заросло землёй… А что вы хотели? Привычной брусчатки на Красной площади пока что нет, так что в сырую погоду грязь тут небось стоит если не по колено, так по щиколотку: вот и натаскали ногами… Примерно половину и без того небольшой площади занимали деревянные лавки и рундуки Торга. Не удивительно, что тут периодически случались возгорания, за что это место надолго получило прозвание Пожар.

Вот между этих-то лавок и расположились мои бойцы после того, как с крепостной стены по ним — к счастью, безрезультатно — прозвучало несколько ружейных выстрелов. Всё ясно: затеявшие путч мятежники взяли под контроль и этот оборонительный участок, причём, похоже, захватили и Фроловскую башню: её постоянно распахнутые в дневное время ворота сейчас наглухо задраены. Вероятно, людей у них немного, иначе залп был бы намного солиднее и без жертв с нашей стороны точно бы не обошлось. Но даже и в нынешней ситуации дуриком переть на штурм стены безо всякой предварительной подготовки — это значит почём зря класть головы поверивших мне — ну, пусть не мне, а своему, как они считают, «природному Государю, сыну Иоанна Грозного» — людей. А сегодня в Москве и без того слишком кровавый день…

Нет, всё-таки удивляюсь я нашему народу! Тут у нас в полный рост мини-гражданская война или, если угодно, восстановление конституционного порядка образца семнадцатого столетия — а обывателям хоть бы хны! Правящего монарха чуть было не ухайдакали прямо во дворце, в центре Москвы от войск не протолкнуться, пули свистят над головами, причём калибром с пол-кулака, и коли что — ту невезучую голову очень даже просто снесёт с плеч — а столичные обыватели попросту переквалифицировались в зевак и торчат тут же, за спинами стрельцов, как будто так и надо! Помню, случилось мне в прежней жизни оказаться в отпуске в Крыму как раз во время съёмок фильма про геройских большевистских разведчиков в белогвардейском тылу: так там тоже за оцеплением съёмочной площадки толпа «свидетелей создания киношедевра» околачивалась, активно комментируя действия артистов и каскадёров. Но там-то если и палили из наганов — так холостыми же! А сейчас свинец летит весьма полновесный. А ну как подстрелят? Одно хорошо: зеваки местные не успели заплевать всё кругом шелухой от семечек: не завезли, видно, пока на Русь подсолнуха!

Мне кажется, большинству зрителей было, по большому счёту, всё равно, кто одержит верх: наши ли стрельцы, мятежники ли… За последние годы им слишком часто пришлось наблюдать смену царей, но люди от этого не стали жить лучше, не стало им и веселее. Скорбного умом Фёдора Иоанновича сменил Борис Годунов, чьё царствование запомнилось большинству народа только страшным голодомором, что восприняли как небесную кару за незаконное воцарение не природного Рюриковича, разгромом русской рати на Северном Кавказе[65], да походом к столице войска «чудесно спасшегося царевича Димитрия». Краткое правление Фёдора Годунова ознаменовалось проигранной гражданской войной и переворотом с цареубийством. Про правление «чудесно спасшегося» мне в будущем тоже доводилось слышать нехорошее: вроде бы заигрывания с католическим Западом у него (то есть у моего предшественника в этом теле) были, да и поляки с литвинами, приехавшие на царскую свадьбу, сильно безобразничали в Москве, чем дали повод Шуйским обвинить царя чуть ли не в ереси. А еретиков на Москве не любят…

Но как же, всё-таки, нам брать этот чёртов Кремль? Вышибить Спасские ворота выстрелом из Царь-пушки, не представляется возможным. Мы её от берега просто не допрём. Наделать из подручных материалов лестницы и послать стрельцов напропалую штурмовать достаточно высокую кирпичную стену с облупившейся от непогоды старой побелкой? Так потери будут такие, что как бы суровые бородатые мужики с пищалями и саблями не решили, как в том советском фильме, дескать, «Царь-то не настоящий» и не перемножили самодержца на нуль… А мне это тело почему-то нравится, видимо, успел привыкнуть: всё-таки теперь я не старец девяностопятилетний, а вполне себе хлопец хоть куда, хоть на личность и не красавец, но и не страшил какой: молод, здоров, и хозяйство имеется немалое: как-никак, а в самодержцы всероссийские угодить сподобился. Вот только в собственную хату не попасть: заперлись там какие-то, и не выходят…

Эх, сейчас бы сюда батарею восьмидесятидвухмиллиметровых миномётов с расчётами и полуторным бэка: живо бы посгоняли со стен мятежников, но «чого нема, того нема», как говорил старый бандеровец из анекдота на просьбу УНСОвцев дать им «гармату по москалям палить». А тут даже дымзавесу ставить бесполезно: дым — он понизу только густой, чем выше, тем реже, так что даже если добегут мои стрельцы, поминутно кашляя, до подошвы стены без серьёзных потерь, то как только полезут по лестницам — стрелки Шуйских из сразу заметят и встретят огнём практически в упор. Не годится. Да и дымовых шашек нету. Впрочем…

Покинув свой наблюдательный пост, я принял у телохранителя поводья своего коня и, взлетев в седло — прежний владелец тела видать, тоже лошадник, как я в молодости[66]! — в минуту доскакал до укрывающегося за лабазами вместе со своими стрельцами голову Сергеевского приказа.

Со стены раздалось несколько запоздалых выстрелов, но только одна пуля на излёте стукнула в бревенчатую стенку неподалёку. Тут же какой-то бедно одетый парнишка из зевак, доставши короткий ножик, принялся выковыривать из дерева свинцовый «сувенир». Мальчишки — всегда мальчишки!

— Вот что, Епифан Сергеевич, — обратился я к Сергееву, дождавшись окончания непременной «поклонной церемонии», — помнится, говорил ты, что у твоих людей пуль не больше дюжины на каждого, а вот в порохе — увидев лёгкое недоумение в глазах стрелецкого головы, поправился — в огненном зелье недостатка нет?

— Верно, Великий Государь, свинцу для пуль у нас нехватка, потому как басурмане цену ломят вовсе невместную, а откуда у стрельца лишняя денга?..

— Ну! Довольно печалиться. Сказал же: будут и свинец, и зелье, и награды достойные за верность и храбрость.

— Благодарю, Великий Государь!..

— Погоди благодарить! — Остановил я его. — Это всё не сей момент будет, а после того, как изменников из Кремля вышибем. А пока вот что: пошли кого по Торгу, пусть сыщут большой котёл, можно медный, но лучше бы железный, а также всякого тряпья старого, соломы, сена и верёвку просмолённую. Будем выкуривать этих — я кивнул в сторону крепости — из-за стен. А то взяли обычай — в царский двор незвано залезать, как хорь в курятник!

Пара близстоящих стрельцов натянуто заулыбалась: царь-батюшка шутить изволит, видать, дела на лад идут! Но тут же, наткнувшись на взгляд своего головы, мужики сделали морды кирпичом, подтянулись и принялись предано пожирать начальство глазами.

— Слушаю, Великий государь! Всё будет исполнено в точности. — Стрелецкий голова склонил голову, не переламываясь привычно в пояснице — видимо, в боевых условиях этикет поклонов как-то отличался в сторону упрощения — и тут же обернулся к чернобородому стрелецкому командиру рангом пониже, судя по количеству витых из зелёного шнура числу застёжек на груди:

— Илейка! Слыхал, что государь повелел?

— Знамо, слыхал, Епифан Сергеевич. — Илейка выглядел старше Сергеева лет на семь, а моё нынешнее тело превосходил возрастом, похоже, более, чем вдвое, но никакой негативной реакции на пренебрежительное обращение не выказал. Похоже, принцип «ты начальник, я — дурак» появился гораздо раньше, чем родился Пётр Третий, которому эти слова приписывали.

— Ну так и что стоишь?! Бери своих людишек и сполняй, что велено! А мы с прочими сотнями покамест здесь поприсмотрим, не ровён час воры на вылазку отчаются. Им-то теперича терять неча: легче в сече порубанным быть, нежели вздёрнутым в петле корчится. Хотя Великий государь наш нравом мягок, может, смилуется, да на колья посадит.

Сотник, как я для себя определил ранг «озадаченного» распоряжением командира, отдал команду своим бойцам и сам, вместе с засуетившимися стрельцами, пропал среди лабиринта лавок, лабазов и навесов, раздвигая московских зевак.

Сотник, как я для себя определил ранг «озадаченного» распоряжением командира, отдал команду своим бойцам и сам, вместе с засуетившимися стрельцами, пропал среди лабиринта лавок, лабазов и навесов, раздвигая московских зевак.

— А с чего ты решил, Епифан Сергеевич, что сажание на кол может кому-то больше нравиться, чем повешение? Виселица на тот свет отправляет быстро, а на колу людям долго мучиться приходится.

— Так как же? — Стрелецкий голова уставился на меня изумлённо, будто на человека, не знающего, что мёд сладкий, а вода мокрая. — Знамо дело, на кольях воры помаются, да Господу покаются в своих прегрешениях. Господь же милостив, авось и простит душеньки грешные, допустит к себе опосля Страшного суда. А у повешенного-то, государь, душа с последним дыханием отлететь не может, ибо путь ей через горло петлёю перекрыт. Так что выходит из мёртвого тела грешная через сральную дыру, тем ещё более поганясь. А тогда уж ей в Пекле пребывать во веки вечные…

…А дозволь узнать, Великий государь, почто повелел котёл сыскать? Аль проголодался, ества возжелал горячего? Так только скажи — с любой боярской поварни поблизу мигом мои людишки доставят, аль в обжорном ряду у торговых мужиков чего велишь, сыщут…

— Успеется. А из котла мы фугас сделаем: набьём порохом, к воротам, вон, приспособим, да и вышибем их взрывом. А чтобы изменники со стен поменьше в твоих ребят попадали, как палить начнут — подожжём солому, сено, тряпки. За дымом им выцеливать будет неудобно. Покашлять, конечно, придётся, пока стрельцы до выбитых ворот добегут, но дым не иприт, даст бог, большой беды не будет. Добегут стрельцы-то, успеют, пока этим — мотнул я головой в сторону Фроловской башни — подмога не подоспеет?

Голова промолчал немного, глядя на Кремль, и, огладив бороду, степенно подтвердил:

— Добегут, Великий государь, коль соколы да лествицы с собой волочь не придётся. К пищальному-то весу они у меня сыздавна привычные, а тот снаряд несть неспособно больно. А про твой фугас я слыхивал, токмо фряжские немцы[67] оный петардом прозывают. Да вот только где ж зелья для того петарда взять? С Пушкарского двора пока доставят — уж и тьма падёт, а во тьме пищальный бой нам несподручен станет…

При этих его словах внезапно, словно бы прямо в небе, раздался басовитый звук удара тяжёлого колокола, а затем радостным перезвоном залились десятки мелких и средних колоколов сперва на колокольне Успенского собора, а потом и других кремлёвских церквей.

Что это они так возрадовались? Может, пока мы тут стоим, к Шуйским через другие ворота подмога подоспела? Так вроде в остальных башнях, через которые можно попасть внутрь Кремля, забаррикадировались стрельцы, лояльные царю Димитрию, вот только из-за того, что стены меж ними заняты мятежниками, нам туда не прорваться. Или получили почтовым голубем известие, что какое-то союзное войско подступает к Москве? Так вроде бы не действует пока голубиная почта, не то столетие[68]… В чём же тогда дело?

— А скажи, Епифан Сергеевич: сегодня что — праздник какой-то? В честь чего трезвон такой подняли?

— Не ведаю, Великий государь причины сей. Господу единому известно, с чего звонят. Но зело мне сие подозрительно…

Ладно. Как в двадцатом веке кто-то неглупый написал, «запишем в непонятное».

Тем временем стрельцы и добровольно присоединившиеся к ним помощники из числа москвичей уже споро подтаскивали понадобившиеся «надёже-государю» сено, тряпьё подозрительного вида и чуть ли не два десятка раздёрганных снопов соломы. Сыскались и два не слишком крупных котла, причём один с массивной крышкой, и пара-тройка солидных мотков конопляных верёвок.

Сергеев принялся за активное руководство процессом инженерной подготовки атаки. В котёл высыпали имевшийся в распоряжении головы приказа бочонок чёрного пороха, но его не хватило для того, чтобы заполнить весь объём посудины. Так что пришлось недовольно бурчащим стрельцам, всем своим видом выражающим сожаление по поводу траты ценного имущества, добавлять в будущий фугас собственное «пищальное зелье» из подвешенных на портупеях поперек груди зарядных трубочек-берендеек, искусно сработанных их дерева. Для предстоящего боя было приказано оставить только по три заряда: один — в пищали, и пару про запас. Но даже «обездолив» собственных бойцов, заполнить котёл до краёв так и не удалось, так что пришлось применить эрзац-пыж из куска грубого войлока. Крышку, перевернув, приспособили сверху, рукояткой притиснув к пыжу и обвязали всю конструкцию по периметру верёвками. Для пущей герметичности щель между крышкой и котлом была обмазана смесью из перетопленного на разведённом тут же неподалёку костерке свиного жира и грязи. Уж чего-чего, а в грязи на московском Торгу, несмотря на вполне себе тёплую майскую погоду, недостатка не было. До того, чтобы замостить будущую главную площадь страны брусчаткой тут то ли ещё не додумались, то ли не посчитали нужным тратить время и средства.

Всё это происходило, напомню, под непрекращающийся перезвон колоколов кремлёвских соборов, который был привычно подхвачен и звонарями многих московских церквей. А как иначе: раз в Успенском звонят — значит, так и надобно. Однако вскоре, ещё до того, как последние соломенные снопы, которым я предназначил роль своего рода «дымовых шашек», были замотаны влажным тряпьём и привязаны к верёвками для волочения, из-за кремлёвской стены до наших ушей донеслись звуки ружейной пальбы, колокольный перезвон смешался, а затем и вовсе прекратился. Явно там что-то происходило — но вот что?

Однако, что бы там ни было, происходящее в Кремле должно отвлечь внимание засевших на стенах мятежников. И этим стоит воспользоваться. Задачи моим командирам были ясны и они уже сами отдавали распоряжения своим людям. Мешаться было ни к чему: в конце концов лично меня штурмовать средневековые крепости, да ещё спонтанно и без поддержки артиллерии никто сроду не учил, так что пока стоит ограничиться только внесением общей идеи. Вон, с тем же фугасом для взлома ворот неудобно получилось: я-то про себя втайне думал, что такое устройство — новое слово в здешней военной технике. А оказалось, что эта «инженерная новинка» давно тут известна под именем петарды. Как удалось уловить из распоряжений Епифана Сергеева, два десятка его стрельцов вообще вооружены какими-то «винтовками», хотя ничего похожего на ту же трёхлинейку или даже бердан заметить не удалось. Так, пищали как пищали, только стволы чуть длиннее, калибр, похоже, чуть меньше, да и заряжают раза в четыре медленнее. Нужно будет после всей этой суеты, если всё сложится хорошо, внимательно ознакомиться с местным вооружением, равно как с тактикой и стратегией, проистекающими из уровня технического развития войск. Да и на промышленность стоит взглянуть пристрастно: уж фабричное производство здесь точно ещё не налажено. Да и сельское хозяйство, судя по здешним мелкорослым лошадкам, на которых смотреть жалко, далеко не самое продуктивное, поднимать придётся… А это дело долгое и неблагодарное.

От дальнейших размышлений меня отвлёк стрелецкий голова:

— Всё готово, великий государь! Повелишь ли на слом идти?

— Всем быть готовыми к бою. Пускай конники растащат подожженную солому под стеной. Пусть дым бунтовщикам палить мешает. А тем временем — вышибайте ворота. С Богом!

— Слушаем, государь!

Вновь раздалась переголосица команд, и несколько конных стрельцов, волоча за собой по грязи за верёвки дымящие снопы, проскакали вдоль кремлёвского рва. Со стены и из Фроловской башни вслед ним раздалось несколько выстрелов и один из всадников рухнул наземь вместе с бьющимся и дико визжащим от боли конём, но остальные, побросав солому, уже скрылись от пуль между лавками Торга.

Двое стрельцов, добровольно-принудительно назначенные в сапёры-подрывники, оставили пищали, и, дружно хекнув, подхватили самодельный фугас. Минуту спустя они выбрались из-под защиты построек Торга и торопливо затопали к башенным воротам. Разумеется, мятежникам со стены служивые были видны, как на ладони, а сообразить, что стрельцы несут не праздничный тортик в подарок, люди Шуйских сумели. А сообразив, тут же принялись палить вразнобой, норовя уничтожить носителей угрозы. Да, пищаль хороша для залпового огня, в плотном строю, притом желательно палить по такой же плотной группе противника. До снайперского оружия ей ещё очень далеко. Но сейчас сработал закон больших чисел: всё-таки достали! Сперва рухнул на колени, выпустив котёл, один стрелец. Постояв так, схватившись за лицо руками, он будто бы стёк на землю. Второй, русобородый, с ожесточённым упорством продолжал волочь фугас к башне. Но и его догнал свинец: метрах в полутора-двух от ворот вдруг блеснуло в амбразуре подошвенного боя, рявкнуло дымом и картечью, и брюнет беззвучно упал.

Захотелось с досады ругнуться, да с загибом через три колена, и я уже открыл было рот, как вдруг непонятно откуда появился тот самый давешний мальчишка в перепоясанном верёвкой коротком армячке и клокастой шапке. Сжавшись за лежащим котлом, он ухитрился сдёрнуть со спины убитого (или всё-таки только раненого?) стрельца топор, подсунул верхний его край под фугас и, приладив подток на своё плечо, резко выпрямился в полный рост.

Чёрт побери, закон рычага сработал! Заключённый в котёл фугас подкатился почти на метр к воротам и парнишка тут же подскочил к нему, повторив тот же фокус.

Всё замерло, только кричали что-то ругательное путчисты на стене, хотя и не стреляли в смельчака. Видимо, порастратили боезапас на конных стрельцов, ставивших дымзавесу и на подрывников, вот и не хватило в ответственный момент заряженного ствола. Отсюда не видно, но, думаю, мятежники сейчас судорожно заряжают пищали, намереваясь подстрелить московского «Гавроша», как только станет возможно. Однако не тут-то было! Парень уже приспособил котёл жерлом к воротине, подклинил снизу древком того же бердыша и возится с огнивом, норовя подпалить трут, а от него запальный шнур… Да кто ж его такому научил-то? Ведь с виду шантрапа-шантрапой, а соображает, не хужее иного взрослого.

— Вот что, Евстафий Никитич — обратился я негромко к командиру моих телохранителей. — Ты пригляди за тем мальцом, сбереги его. А как бой кончится — ко мне приведи. Такие толковые Руси во как нужны! Жаль будет, если по случайности сгинет.

— Исполню, государь! — Поклонился сотник.

— Ну вот и ладно. Бери с собой троих, да и ступайте. А то ведь как бой пойдёт — загинуть может, в толпе-то.

… И тут ГРОХНУЛО!!!

Отвлекшись на разговор, я не заметил ни как хлопец запалил шнур, ни как удирал подальше от «петарда», зато не услышать сам взрыв было невозможно. В одно мгновение и воины, и праздные зеваки уставились на скрытые клубами дыма Фроловские ворота. Не успело ещё грязно-серое облако рассеяться, как над площадью пронеслась торопливая перекличка команд, и вот уже туда в дым, мчится дюжина конных стрельцов, а за ними стуча, как кастаньетами, пороховыми берендейками, размеренным бегом направились и пешие. Не добежав, выстроились в три шеренги и, положив пищали на упёртые в землю подставки, изготовились к открытию огня. Это верно: вдруг противник успел подвести подкрепление и сейчас повреждённые створки распахнутся и из них, сметая спешившиеся конников, расширяющих сейчас брешь, ринется на вылазку штурмовой отряд? А вот, не слишком удачно пытаясь сохранить строй, топает хоругвь иноземцев под командой пана Возняковича. Это тоже правильно: как на стрелков, на них надежды мало, а вот внутри башни их клинки будут весьма к месту. Как шутил мой первый начальник цеха: полководец должен правильно флажки на карте порасставить, а воевать солдаты-то сумеют. Так и я: «флажки расставил», а дальше, похоже, командиры сами рады постараться. Тем более, что не манёвры, а бой, да ещё на глазах у царя. Никому оплошать неохота.

Со стен палят редко и не прицельно. Не то мятежники подрастерялись, не то сняли часть бойцов со стен для обороны Фроловской башни. Если так, то это плохо. Там может получиться «бутылочное горлышко», простреливаемое пространство, в котором ну никак не развернуть даже небольшое подразделение и люди вынуждены будут находится под огнём скученно… Нет, Дмитрий Иваныч, хреновый из тебя полководец, не научился ты за противника продумывать. Или разучился за столько-то мирных годов. Да и если б и нет — как был ты старшиной, так и остался, хоть и орденоносным. Дали бы тебе сейчас хоть миномётный взвод — всё бы за стеной зачистил, в пять минут уложившись. Да только где те миномёты, где те миномётчики…

И тут… Вы верите в чудеса?

Я вот с недавних пор верю. За стеной, возле той башни, которая в моё время называлась Сенатской, вспухло облако порохового дыма и до нас донёсся звук орудийного выстрела. Среди мятежников, ещё находившихся на этом участке, раздались крики. Кто-то выпустил из рук пищаль и она, выскользнув из амбразуры, шлёпнулась под стену с внешней стороны. Как только дым слегка снесло майским ветерком, от той же башни зазвучали размеренные пищальные залпы. Палили явно не по нашим бойцам, первые из которых, закончив курочить ворота, уже ворвались под своды Фроловской башни. Да, вовремя неведомая подмога ударила в спину мятежникам! Теперь дело пойдёт веселее!

11

Час спустя я, в окружении краснокафтанных стрельцов-телохранителей, верхом въезжал под арку Фроловских ворот. У стен лежало несколько тел как в европейской, так и в русской одежде. Раненых уже сволокли внутрь Кремля, разместив во дворе какой-то большой избы казённого обличия с распахнутыми настежь воротинами, которая приткнулась под стеной здорового строения, видом сходного с малой крепостцой, лишённой башен по углам, но сохранившей узкие окна-бойницы, забранные железными решётками. Память прежнего Димитрия подсказала: «Кирилловское подворье».

Там откуда-то появились четыре широкие лавки, на которых уже промывали, чем-то смазывали и бинтовали рубленые и стреляные раны наиболее тяжело пострадавших бойцов. Пара впавших в беспамятство лежала на постеленных прямо на утоптанную землю рогожах, а с полдюжины легкораненых возились у крыльца.

Я хотел было подъехать туда, но внезапно мой внимание привлёк резкий нечеловеческий визг, раздавшийся рядом, а сразу за ним — злобные вопли на французском, единственным знакомым словом в которых было «merde!». Вот как-то не сподобился в прошлой жизни изучить язык Золя и Дрюона, да и выполнявший до сих пор внутреннего переводчика «реципиент», как выяснилось, тоже. Оно и понятно: русских царевичей всё больше принято обучать латыни, греческому, польскому, татарскому, да ещё немецко-австрийскому диалекту постольку-поскольку. А иную речь, вроде «аглицкой», «гишпанской» или, к примеру, персидской, им драгоманы[69] перетолмачивают. А уж самозванцам и того не достаётся: добро, если имя своё писать умеют, как тот же Пугачёв или Тушинский вор.

Обернувшись на крики и звуки ударов, я увидел в ближайшем проулке спину одного из моих иноземных «ополченцев», который злобно пинал норовящего извернуться бородатого щёголя в светло-жёлтой ферязи, чьи расшитые алой и зелёной «листвой» рукава нелепо торчали из-под добротного юшмана[70]. Морда франта была разбита в кровь, но память на лица не подводила меня и в девяностопятилетнем возрасте, а уж «скинутые» семь десятков годов и четыре столетия никак её не ухудшили. Иноземец старательно метелил того самого Мишку Татищева, который нынешним утром дважды норовил меня прикончить, убив при этом сохранившего верность своему «природному царю Димитрию» Петра Басманова. Неподалёку валялась пара двуствольных пистолей, поблескивающих на майском солнышке позолотой гравировки.

Да, вот этого путчиста-активиста упускать никак нельзя. Не Шуйский, понятно, уровень пониже, сусло пожиже… Ну, да ведь и мелкая блоха, говорят, больнее кусает.

— А ну-ка, приведи сюда того вора, — обратился я в телохранителю. И француза тоже покличь.

— Прости, Государь-батюшка, холопишку непонятливого! Не уразумел яз: кого кликнуть велишь? — Стрелец не придуривался: его лицо выдавало титанические усилия мысли — как угодить царю, не ведая, кто потребен государю.

— Иноземца, говорю, позови, который вон того гада ногами пинает! Ступай!

Отвесив ещё один глубокий поклон, телохранитель тяжко потрюхал исполнять указание.

Перу минут спустя раскрасневшийся француз с избитым Татищевым уже стояли «пред царскими очами». Вернее, стоял, выпрямившись после традиционного поясного поклона, тот самый мэтр Буонасье, уже успевший заткнуть оба тяжёлых пистоля за кожаную перевязь и сунуть подмышку подбитую железом негнущуюся шляпу. Мятежника же мой стрелец уже успел скрутить по рукам мотком пищального фитиля и ткнул коленями в пыль у конских ног.

— Что ж ты, мьсье Буонасье, решил воевать сапогами, а не мечом? Зарубил бы вора — никто бы его не пожалел. Дрянь человечишко. А чтобы дворянами в самом Кремле в футбол играть — такого на Руси ещё не видано.

Старый рубака вновь склонился:

— Прости, в футовый шар я не играл, не ведаю сей забавы. Я важный дел вершил. Благодарение Богу, царь Дмитрий Иоанновитч, что дозволил он не попустить чёрный дело! Сей злодей умышлял сгубить тебя, уж и леурс пистолетес навёл. На счасть, в тот миг я нёс порцелет… как это по-русски?.. Поросён! Тут у воров на двор поросён добрый, бон парти молле де ла виан… мясо хороший. Домой нёс, Сристмас… на Рождество покормить, за твой, царь Дмитрий Иоанновитч, здоровье и во славу Бога раз-го-веть себя. И тот поросён я в сего злоденя кидал, сильно кидал, я сильный гуеррёр[71]. Вор от того поросён упадал, пистолетес ронял. Хотел хватить, стрелить, да я, милостью Бога, сильно бил, вопрошал, почто тебя, царь, стрелить хотел. А вор не отвечали сызнов я его бил, и тут твой стрелетц приходил, кричал, дескать, царь зовёт. Я — вот он. Прими, царь Дмитрий Иоанновитч, сего злодея на свой суд и армес[72] его.

Вновь поклонившись, француз вынул из-за пояса изукрашенную пистолетную пару и, рукоятями вперед, протянул мне.

Ну что ж, версия заслуживает доверия, учитывая неблаговидные поступки избитого Татищева и наличие внутри кремлёвских стен десятков подворий, как собственно царских, так и принадлежащих монастырям и некоторым родовитым боярам. Поскольку до супермаркетов-гастрономов человечество пока не додумалось, здешние хозяйства жили на полном самообеспечении и с подворий порой доносилось мычание, блеяние, хрюканье, а по утрам по всему Кремлю голосили петухи. Об «экологически чистых ароматах», витающих над центром русской столицы в жару, и упоминать, думаю, не стоит. Так что «отжать» где-то поросёнка хозяйственный француз вполне мог, да и швырнуть добычу в стрелка — тоже. Благо, комплекцией мэтра Буонасье природа не обидела.

— Так выходит, что из-за недоделанного террориста ты остался без рождественского обеда? — я принял из рук католика пистолеты, мельком взглянув на тонкой работы колесцовые замки и украшенные псевдоантичным батальным сюжетом стволы, но прятать далеко не стал.

Бывший гравёр поклонился ещё глубже, выражая согласие и пряча при этом хитрые глаза. Подозреваю, что бедный Хрюша был не самой ценной его добычей: вон, как вздулась болтающаяся у бедра кожаная солдатская сумка. Ну да ладно: война без трофеев не бывает, да и отобрано, небось, не у бедняков. В Кремле хозяйства богатые, авось не обеднеют.

Но уже с утра придётся брать Москву в ежовые рукавицы, чтобы прекратить революционный разгул. Или, правильнее сказать, контр-революционный? Я ж сейчас, вроде как царь и легитимный самодержец. Вот и буду само-держать, раз по должности полагается! Бардака в стране и так у нас переизбыток.

— Ну что ж, видно, не судьба тому поросёнку быть тобою съеденным. А вот тебе, человек, повезло. Будешь сегодня при мне: за русским царём служба не пропадает.

Вот же — вроде бы и вжился в новую роль, а всё равно как-то непривычно и неуютно говорить о себе: «царь» и понимать, что да, теперь — царь, и на плечах моих груз такой, от какого и многие с малолетства в цесаревичах воспитанные, надламывались. Вот и Димитрий — прежний, который то ли «Лже-», то ли и взаправду чудесно спасённый последышек Грозного Государя — он тоже надломился. И не перекинь сюда из Луганска разум дряхлого деда — ещё нынче поутру голый труп убитого самодержца валялся бы в собственной крови. Не знаю, по чьей воле, или, может, по случайному совпадению колебаний во Вселенной, но и для меня, и для русского царя это объединение пошло на пользу. А вот будет ли польза Русскому Царству, или народ низринется в пучину новых несчастий? Не знаю… Откровенно боязно: такая ответственность навалилась за всё и за всех на Руси… И ведь обратно переиграть не получится.

— Прими за храбрость твою и находчивость, мсье Буонасье, это оружие, — я вновь протянул пистолеты невольному царскому защитнику. — И доспех с этого мерзавца — гневный жест в сторону Татищева — также станет твоим…

Я на миг задумался и закончил навеянной читанными романами фразой:

— И сверх того, жалую шубой с царского плеча!..

— Государь! — Театральным шёпотом забасил ближайший стрелец. — Так на твоей царской особе сей миг шубы-то нет?..

— Ничего — обернулся я к бородатому педанту. — На мне нет, да в царских сундуках шуб довольно, небось не всё людишки Шуйских растащили. Выдадим.

Француз, мешая родную речь с русской, принялся рассыпаться в благодарностях за милость и превозносить до небес царскую щедрость, но я жестом остановил его и переключил внимание на неудачливого террориста:

— Ну что, Миша, рассказывай, как дошёл до жизни такой? Трижды сегодня ты меня убить норовил. Чем тебя купили: бочкой варенья да корзиной печенья? Или, может, воеводство богатое или место в Боярской Думе посулили? Так не дали бы: ни к чему Шуйскому такие как ты? Кто раз царскую кровь пролил — тот и другой раз того же захотеть может. Подтёрлись бы тобой, как лопухом, да и выкинули…

Связанный думский дворянин поднял покрытое пятнами засохшей крови лицо, на котором выражения смятения и дерзости сменяли одно другое.

— Я кому Миша, а тебе Михаил Игнатьевич! Мы, чай, Рюриковичи — не голь подзаборная! Смейся, безродень, твоя теперь сила, ан памятай: не долго тебе на московском-то столе сидеть. Не люб ты боярству, а на боярстве-то всё Русское Царство и держится. Как на Москву шёл — честь да волю набольшим людям сулил, а севши крепко былых вольностей и не дал. Кто еретикам-иноземцам мирволил? Ты! Кто заместо легот пушки велел лить, да за Москвой почасту с полками огненный бой учинял, поход готовя? Ты! А от тех походов дворянам да боярству едино разорение суть, да перевод корню семейственному. Государь Василий Иоаннович, на царство ныне венчанный, первым делом повелел блажь ту отменить, а еретиков-латынцев, да лжепатриарха Игнашку, им споспешествующего, на Москве под корень извести, за-ради дедовского благолепия! Нет теперь тебе воли на Руси!

То ли храбёр террорист без меры, то ли дурак конченный… А может, то и другое. Ишь, не нравится ему без «былых вольностей». А небось ещё вчера помалкивал в тряпочку, исподтишка пистолеты готовя. Ну, или в честь «государя Димитрия Первого» «Боже, царя храни…» пел, или что там сейчас в роли госгимна исполняется[73]. Вот не люблю таких тихушников. Не люблю… Стоп! А что он там сказал?

— А поведай-ка, что за царь Василий такой объявился? Уж не Шуйский ли?

— А хоть бы и Шуйский! — Татищев попытался фыркнул разбитым носом. — Он-то породовитее всякого самозванца будет. Третий час идёт, как митрополит Исидор его на царствие повенчал.

— Вот оно как… Мит-ро-по-лит, говоришь? А что не папа римский, или какой мулла татарский из Крыма? — Я подпустил в голос столько яда, что хватило бы на опрыскивание от вредителей полей десятка колхозов-миллионеров.

Спрыгнув с коня, я ухватил мятежника за ворот юшмана и с силой вздёрнул на ноги:

— Вы куда, суки, патриарха подевали? — И в полный голос:

— Убили, иудины дети, патриарха русского? Царя законного порешить не смогли, так на патриарха, ироды, руку подняли?!! Люди православные! — Это я уже кричал своим, искусственно нагнетая ненависть. — Сами сейчас слышали, как этот изверг сознался, как Шуйские со своими псами покушались на царя и на патриарха, чтобы Русь обезглавить, а Васька самочинно венец московского царства захватил, да тайным манером при живом государе сам на престол взгромоздился!

Стрельцы возмущённо загомонили, не отставали от них и собравшиеся поглазеть на царя горожане и воины, разными путями поотстававшие от своих подразделений. Ну да, с дисциплинкой у нас туго: прорвавшись в Кремль многие, небось, посчитали, что ухватили Жар-Птицу за хвост и расслабились. В застроенной до предела маленькой крепости закоулков столько, что затеряться при желании, а то и без него, вовсе не трудно. Всё-таки хорошо, что у мятежников серьёзной военной силы практически нет, и кроме личных боевых холопов остальное воинство сборное, что называется, с бору по сосенке. Иначе в здешнем лабиринте две-три пехотных роты нам бы такой Будапешт образца сорок пятого могли устроить, что мало бы не показалось. Говорят — везёт новичкам, а я как раз такой. Как-никак первый день царскую должность занимаю.

Продолжил играть на эмоции публики, благо, бояр поблизости незаметно, всё больше «чёрная кость»:

— Слыхали вы и то, как этот убийца меня, царя Димитрия, хаял всячески, за боярские вольности заступаясь, кричал, дескать, на боярстве всё держится, и за то, что я боярам воли не давал, они меня и порешили убить. Слыхали вы это, я вас спрашиваю?

— Слыхали, государь!

— Так!

— Оный пёс тако и брехал, все то слышали, царь-батюшка! — раздалась разноголосица.

Люди частенько в своём подсознании играют в «испорченный телефон», додумывая для себя недосказанное. И если дать этим додумываниям своевременный толчок в нужном направлении, большинство искренне поверит, что они сами всё слышали и видели именно так, а не иначе. Немцы во время войны использовали эту психологическую черту в своей пропаганде, когда в кинохронике обснимали пару советских повреждённых танков с разных ракурсов, выводили наших пленных из лагеря, куда их собирали месяцами с разных участков фронта и проводили, опять же, постоянно перетасовывая, чтобы в объектив попадали разные лица, съёмки «многокилометровых» колонн. Потом все эти кадры нарезались, монтировались с пылящими по русским дорогам немецкими танками и улыбчивыми панцергренадирами и, снабжённые соответствующей озвучкой, пускались в прокат[74]. Помню, как удивлены были пленённые в сорок втором-сорок третьем гансы свежих «призывов» тому, сколько советских бойцов и техники встречали на пути от места своего пленения до советских лагерей прифронтового размещения. Пропагандисты Гёббельса тогда уже создали у немцев впечатление, что Красная Армия уничтожена минимум на девяносто процентов, и нужен только толчок, чтобы Советский Союз рухнул. А оказалось, что всё вовсе не так, как им рассказывали, и по обещанным немецким зольдатам улицам Тбилиси, Баку и Москвы они если и пройдут — то лишь в качестве пленных-строителей, восстанавливая разрушенное бомбёжками и возводя новые здания, мосты и дороги.

Ну что же, воспользуемся чужими наработками, тем более, что «реципиент» очень вовремя приоткрыл очередную порцию воспоминаний.

— А и верно: боярам я воли не давал, и давать не буду! Потому что я — государь всея Руси, всего народа Русского, а не одних лишь князей да бояр! Небось, слыхали, православные, как на десять лет сняты были подати с Путивля и иных земель и городов, что первыми выступили против боярского царя Годунова? Если кто не слыхал — так поспрошайте купцов из тех мест — всякий подтвердит! Так скажите: простым людям с тех земель лучше с того стало, или хуже?

— Лучше, государь-надёжа!

— От леготы кому ж хужее станется?

Я резко вскинул руку, заставляя смолкнуть:

— Ещё пенял мне убийца, что много, дескать, пушек лить велю, да войско утруждаю огненным учением. То вы тоже слышали. Верно! И войско обучаю, и пушки новые делаются. А зачем? А затем, что опять же, о простом люде забота моя. Король польский Жигимонд требует себе град Можайск и иные земли. А знаете, чего ваш царь поляку ответил? Нет? А вот чего! — Вновь вскинул я руку со старательно свёрнутым кукишем. — Не видать католикам православных земель, как собственной задницы! Не отдадим братьев единоверных еретикам! Или, может, кто иное что скажет, а то и сам в латинскую веру перекреститься готов? Отвечайте!

Ещё более увеличившаяся толпа — а как иначе, ведь живой царь с народом беседу ведёт! Небывалое дело на Москве! — всколыхнувшись, нестройно выдохнула дружное:

— Не отдадим!!!

— Верно, не отдадим! А коли ляшский король захочет силой отнять — вот тут-то те пушки и пригодятся. А кто против пушек, да воинского учения, тот, выходит, и против веры православной стоит, может, по дурости своей, а может, и попросту еретикам запродавшийся! — всё сильнее разжигал я эмоции толпы.

— У-у-у-у-у!!!.. — негодовала всё разрастающаяся толпа.

— Так кто, выходит, Васька-то Шуйский, себя царём боярским называющий? Подлинно ли он православный человек или Иуда запродавшийся?

— Иу-у-уда-а-а!!!

— Православные! Ловите Иуду, да волоките ко мне! Бейте иудиных приспешников, кого сыщите! За Русь! За веру! Ступай!!!

Отшвырнув посеревшего Татищева, я привычно вскочил в седло и, выдернув из тесных ножен саблю, картинно махнул вперёд жестом молодого Наполеона. Разгорячённый народ вновь двинулся вглубь крепости…

…Стычки в Москве продолжались до раннего утра. Последних мятежников внутри Кремля повязали ещё в сумерках, но от разбойничавших на улицах города банд так быстро избавиться не удалось. Лишь с рассветом последние шайки, громившие дворы, где размещались приезжие иноземцы, были рассеяны и те из бандитов, кому повезло, сумели ускользнуть от пули или поруба, как называют здешнюю разновидность тюрьмы. Повеселились погромщики знатно: десятки европейских купцов и живущих издавна в Немецкой слободе на Яузе ремесленников, без различия национальности, убиты, несколько сотен самосудно избиты, подвергнуты пыткам и ограблены. Долго ещё после этих событий на царское имя шли жалобные челобитные, а подьячие Разбойного Приказа лишь изумлённо кряхтели и ерошили бороды, вписывая в «опросные столбцы» жестокую статистику: «А у купчины иноземного Амвроськи Келария те тати поимали тридцать тысяч червонных, самого же смертью убиша… Торгового немецкаго гостя Нафана огнем жгли и всячески примучивали, доколе тот не выдал тем татям сорок тысяч флоринов златых… Купчине Яшке Вину отсекоша главу собственным его мечом, рухлядишко же всё поимаша и людишек, с ним бывших, смертью побиша…». Дошло даже до применения артиллерии: осадив хоромы одного из московских дворян, где жили шестеро шляхтичей, прибывших на царскую свадьбу и пожелавших затем поступить на русскую службу, разбойники потребовали выдать гостей на расправу. Однако хозяин дома оказался не робкого десятка и, как водится на Руси, ответил бандитам матерно, а для доходчивости подстрелил из лука кого-то из нападавших. Дважды те пытались прорваться через двор усадебки и высокое крыльцо сеней внутрь, но в эти времена дворяне что на Руси, что в Польше, ещё не выродились в привилегированных бар, вроде описанных Салтыковым-Щедриным, и были привычны к сабле, луку и пистолям. Так что атакующих встречали весьма меткой стрельбой из нескольких стволов практически в упор, и те вновь и вновь откатывались за тын, оставляя во дворе и на ступеньках раненых и убитых подельников. Судя по всему, командовал этой бандой не банальный уголовник, а кто-то из тех «начальных людей», кого мятежники рассылали организовывать эти беспорядки, поскольку и без того неплохо вооружённые, вплоть до луков и пищалей, налётчики додумались приволочь из недалёкого Скородома старую пушечку, стоявшую у амбразуры подошвенного боя на случай обороны от внешнего врага. Неизвестно, где бунтовщики добыли порох к орудию и ядра, однако два выстрела по хоромам они сделать сумели, и даже раз попали, попортив столб крыльца и бревенчатую стену. Но тут из-за поворота улицы в тридцати шагах появился спешивший на звуки пальбы десяток наших стрельцов с дымящимися фитилями пищалей… Словом, пришлось разбойничкам разбегаться, бросая оружие и раненых подельников. Как потом посчитали, нападавшие потеряли два десятка убитыми и ранеными, а из защитников дома только двоих шляхтичей зацепило случайно залетевшими внутрь пулями[75].

«Оттянулись» мятежники и в Кремле. По царским палатам будто прошёл ураган: перевёрнутые столы и лавки, разбитые поставцы с посудой и различными диковинками, причём большая часть того, что можно сунуть за пазуху или в мешок, растащена людьми Шуйских. На полу — рваные, залитые брагой, вином и блевотиной, парадные одеяния. То тут то там попадались голые и многократно изнасилованные девушки — дворянки из свиты царицы Марии Юрьевны и просто дворцовые челядинки. Саму дочь сандомирского воеводы Василий Шуйский своим людям трогать запретил, возможно, планируя использовать её как заложницу при переговорах. С царицы только посрывали все украшения и упрятали её под замок, приставив караул из наименее пьяных боевых холопов. Вот только переговариваться с ним никто не стал: я хорошо помнил крыловскую басню о попавшем на псарню волке. Под прицелом двух десятков стрелецких пищалей люди Шуйского сами побросали оружие, сообразив, что «фокус» с переворотом не удался, а дырки от пуль в башке не запломбируешь.

Узнав, что Фроловская башня взята и с минуты на минуту мои люди могут оказаться у дворца, свежекоронованный Шуйский-старший отчего-то решил, что сумеет укрыться от наказания под церковными сводами и бросился в Успенский собор. Там, его и отыскали, стоящего на коленях перед алтарём и истово читающего молитвы. Мешать грешнику каяться никто, разумеется, не стал. Вот только голова Кирилл Огарёв, прознав об этом, перекрыл все выходы из собора, включая и тот, который вёл из крипты, стрелецкими караулами, чтобы никто не мешал молитвам путчиста. А вокруг Шуйского встали четверо молодцов поздоровее, хоть и безоружных, — чай, не басурмане какие, чтобы в храм с саблями да пищалями врываться — но из тех, про кого говорят: «кулаки пудовые». Время шло, стрельцы сменялись, чтобы потрапезничать и передохнуть от молитвенного бдения, а мятежный боярин всё не останавливался. Лишь к исходу второго дня молитв Шуйский-старший повалился на пол, лишившись чувств от голода, жажды и страха, после чего был бережно поднят на руки и выдворён из храма в отдельный чулан-одиночку без окон…

Дмитрия Шуйского, раненого в шею шальной пулей во время боя в Кремле, опознали и также поместили под стражу, хотя в его горнице окошко всё-таки имелось. Всех прочих пленных мятежников, которых набралось больше сотни, загнали в поруба до окончания следствия. Семьи замешанных в заговоре бояр и дворян я распорядился заключить под домашний арест, предварительно обыскав их жилища и изъяв все бумаги до богослужебных книг включительно, оружие, деньги и ценности — чтобы не возникло желания бежать. Это бедняку-работяге терять нечего: накрутил онучи, затянул поясок, да пошёл волю искать на Дон или в Сибирь. Руки-ноги есть, голова на месте — на хлебушек завсегда добудет. А богатеи эмигрировать без денег не привычные. Да и кому они без нужны в заграницах без своих капиталов?

12

Степан

Когда Трифон предложил Стёпке — то есть, не зная о нашем с ним слиянии, по факту мне — я ничего не ответил. И вовсе не потому, что задумался, и не потому, что никаких выгод в нём не находил. Топать на малую родину пушкарёва сына, где его, а тем более меня, никто не ждёт, чтобы, если всё сложится хорошо, до скончания веку тянуть гарнизонную лямку (а ведь можно и попросту не дойти, или не получить принадлежавший семейству Тимофея Степановича домик с огородиком в слободе — ибо, откровенно говоря, сомнительно, что тамошние командиры доверят пушку необученному сопляку: стёпкин отец-то вместе со своим орудием покинул орловскую крепость, присоединившись к шедшему к Москве войску кандидата на престол, а после смерти артиллериста оно так здесь и осталось). А в столице у Степана единственный родич — дядька Глеб, тип довольно неприятный и околокриминальный, который рано или поздно — думается, всё же рано — обязательно вляпается и попадёт в руки здешних правоохранителей и почти наверняка утянет с собой племянника. А допросы здесь, если верить историческим фильмам и книгам, жестокие, с дыбой, кнутом и пытками огнём, да и наказания преступников гуманностью не отличаются. Помню, доводилось читать, что даже за простое курение трубки царь Алексей Романов приказал уличённых «кнутом бить, ноздри рвать да в Сибирь на вечное поселение высылать». Против Сибири ничего не имею, авось не страшнее Заполярья, где поработать с геологами пришлось довольно долго, а вот два предыдущих пункта радости не вызывают. Конечно, папаша Петра Первого ещё не родился, однако не думаю, что ныне действующее законодательство намного гуманнее. Так что связываться без самой крайней нужды с уголовщиной откровенно боязно, да и, думается, не затем мой разум кто-то в голову этого хлопца пересадил, чтобы тот грабил-убивал, а потом сдох под пытками или в каком-нибудь притоне от ножа собрата-урки.

Потому я сперва и не ответил Трифону, а минуту спустя стало поздно. По настилу наплавного моста застучали копыта и со стороны Замоскворечья проскакала группа конных стрельцов в таких же серых кафтанах, как и на моих собеседниках. Четверо прогалопировали мимо, а пятый осадил коня у раската:

— Ванька! Тришка! Чего лясы точите? — Закричал тот сердито. — Вот ужо голова Кирилло Григорьев[76] узрит — будет вам калачей горячих по плечам да спинам! Чтоб не позорили наш огарёвский приказ в очах Великого Государя!

— Пошто шумишь, Иване, пошто словесами разоряешься? С чего вдруг царю-батюшке наша служба не сподобится? У нас здесь, слава Господу, покойно: это эвон за Неглинною шумство да буйство с пальбою даже и пушечной учинялось, да уж кой час как стихло всё[77]. Ан там туда ходить немочно, потому как на сем месте заставой[78] поставлены. А Великому Государю во Кремлёвских палатах до нас и дела-то нет. При нём немцы службу несут, да стрельцы стремянные. — Воинов оставался совершенно спокойным, отвечая коннику ровным безразличным голосом. А вот Трифон несколько засуетился: застегнул нижние петельки кафтана, поправил кушак, поудобнее приладил за спиной длинное древко топора… Видно, упомянутый голова Кирилл — тот ещё уставник и на взыскания подчинённым не скупится.

Конный стрелец в удивлении аж полез в потылицу, сдвинув на лоб шапку:

— Нешто не ведаете? Так ведь бояре зло на Государя умыслили, воровски его до смерти убить хотяше и многих верных государевых людей животов лишили! Немцы-то расточились, токмо Господней милостью стрельцы его царское величество из лап воров спасли! И ныне Великий Государь Димитрий Иоаннович с нашим Огарёвским да с Сергеевским приказами, да с иными людьми ратными вборзе идёт воров Ваську да Митьку Шуйских, что в Кремле засели, карать, да и тех, кто их руку держит, тож. Нас сторожей ертаульной[79] послали, ан за нами и войско государево воспоследует. Э, да вон же оно! — всадник указал на противоположный берег Москвы-реки, где из Замоскворечья уже вступала на мост серая колонна стрелецкой пехоты, а дальше, на видимом от раската отрезке Большой Ордынки, виднелись какие-то знамёна, краснели кафтаны и поблёскивали доспехи группы верховых.

— Ну, помогай вам Бог, православные! — И, не слушая ответа, конный стрелец поскакал вслед за давно исчезнувшими из моего поля зрения товарищами-дозорными.

Москва — не самая широкая из рек, потому-то меньше десяти минут спустя я наблюдал проходящий отряд уже вблизи. Войском, а тем более армией я, успевший полтора десятилетия с гаком прослужить в Непобедимой и Легендарной, назвать это формирование не рискнул бы. Слишком уж всё выглядело… Кустарно, что ли? Даже в советской комедии «Иван Васильевич меняет профессию» стрельцы смотрелись единообразнее и дисциплинированнее. А сейчас мимо проходили, поворачивая зачем-то на Варварку, дядьки разной степени бородатости в суконных и сермяжных кафтанах разных оттенков серого колеру и различного покроя и серых же шапках, среди которых резко-редко мелькали зелёные и красные колпаки[80], в разнокалиберных сапогах, изгвазданных, несмотря на сухую погоду, московской грязью. Вооружены они также были однотипно, но разнообразно: у всех имелись топоры на длинных рукоятях, у большинства — здоровенные фитильные пищали с железными сошками-рогульками — всё кованое вручную мастерами разных способностей: на что-то и посмотреть приятно, а многое выглядело настолько убого, что без крайней надобности и в руки такую кривондюлину брать противно. Многие имели у поясов сабли различной кривизны, а некоторые счастливчики вооружились мушкетами с кремнёвыми замками. Пистолеты заметил только у нескольких конников, остальные же стрельцы-кавалеристы, к моему удивлению, имели при себе азиатского вида луки в специальных футлярах. Я читал когда-то, что такие «налучья» назывались саадаками, но думал, что их перестали использовать давным-давно[81].

За отрядом конных стрельцов двигалась группа конных — сразу видно: командиры! — в окружении нескольких «краснокафтанников». Похоже, один из них и есть царь. Ни разу в жизни не видал живых монархов кроме как по телевизору, а тут вот сподобился, когда умер и воскрес в теле подростка. Удивительно даже: вроде бы мне тот царь и даром не нужен, тем более что я сам большевик с 1943-го года, и в партию вступил ещё на фронте, младшим сержантом. Притом царь этот, как писали в учебниках, должно быть и не настоящий, а лже-Дмитрий. А всё-ж таки любопытно! Как-никак — историческая фигура, не каждому попы ежегодную анафему провозглашают. Вроде бы только ему, Степану Разину, Мазепе да Льву Толстому. Ну, Мазепа тот ещё «сам себе петлюра[82]», а насчёт Толстого и Разина я с церковниками резко не согласен. Про Толстого хорошо булгаковский Виктор Мышлаевский сказал: «„Войну и мир“ читал… Вот, действительно, книга. До самого конца прочитал — и с удовольствием. А почему? Потому что писал не обормот какой-нибудь, а артиллерийский офицер[83]». Что до Степана Тимофеевича — так по семейному преданию один из моих предков в войске атамана то ли есаулом был, то ли ещё кем и очень Разина всем сердцем уважал до такой степени, что сыновей Тимофеем, Степаном да Фролом поназывал. С тех пор и пошли у нас в роду сплошь Степаны Тимофеевичи да Тимофеи Степановичи. Вот и я с уважением отношусь к тому, чьим именем родители нарекли.

В той своей жизни мне приходилось видеть репродукции с пары портретов Лжедмитрия, но на них он смотрел прямо на зрителя. Теперь же мне был виден только профиль единственного безбородого из троих всадников: высокий лоб, прямой нос, чуть выдающийся вперёд волевой подбородок… Заметных на одном из портретов бородавок не увидел: обе они на правой стороне лица, мы же со стрельцами стояли слева от колонны. Один из всадников придержал коня и скомандовал моим собеседникам:

— Воинов, Орлович[84]! Вборзе ступайте до своего десятка! Сеча предстоит, каждый верный дорог, а вы тут торчите! Никто же тот бомбард не скрадёт: не подымут! Ступайте живой ногою! — И поскакал догонять удалившегося царя.

Трифон с Иваном поспешно распрощались, причём приятель покойного отца Стёпки суетливо перекрестил меня и, вскинув на плечи пищали, полу-бегом-полушагом двинулись догонять однополчан. И я вновь остался сам по себе.

Замыкая колонну вслед за стрельцами бодро протопал отряд в три-четыре десятка безбородых и разномастно вооружённых вояк: кое-кто в доспехах, остальные частично в польской, частично в европейской одежде, с саблями и мечами и даже при нескольких алебардах. Сомневаюсь, что в обычное время эдакий «Иностранный легион» много навоюет, однако конкретно здесь и сейчас, во время погромов на национально-религиозной почве, оказавшиеся в Москве иноземцы хорошо мотивированы на самооборону. А поскольку нашлась реальная объединяющая сила в лице царя, то ничего удивительного, что они предпочли пойти в бой в его отряде, чем покорно ожидать толпы погромщиков каждый в одиночку. А гуртом, как говорит народная мудрость, и батьку бить легче, не то, что всяких уголовников и злых бояр.

Да, выражение «царь добрый, да бояре злые» тоже слыхать доводилось. Однако что ж это, дорогие товарищи, получается? Я ведь в той своей жизни не только картинки с Лжедмитрием видел — я и текст читал. И хотя сейчас в подробностях, пожалуй, и не вспомню, что там и как однако про то, что этого царя в Кремле убили, а потом сожгли и пеплом из пушки стрельнули, там точно написано было. А тут — здравствуйте пожалуйста! — он, живёхонек-здоровёхонек вместе с войсками идёт «злых бояр» на нуль перемножать. К боярам у меня любви ещё меньше, чем к царям, но тем не менее — непонятно! Ну не было такого в истории России! Получается, что это не та Россия или, скорее — не та история? Как в детском стишке, про то, как «не было гвоздя — подкова пропала, лошадь захромала — командир убит, армия бежит»… Интересно, что это за «гвоздь» такой, из-за которого планы Василия Шуйского захватить царскую корону накрылись начищенным медным тазиком? Сильно сомневаюсь, что это произошло из-за того, что это я после смерти вселился в пятнадцатилетнего мальчишку, пусть даже наработанный в той жизни опыт и умения остались при мне. За минувшие полдня я ничего особенного точно не совершил, разве что запустил в народ «Барыню»… Тогда в чём причина?

Русский народ — народ любознательный, если не сказать любопытный. Во времена же полного отсутствия газет с журналами, радио, телевидения и «этих ваших интернетов» данная черта национального характера проявляется особенно заметно. И сейчас вслед за царским отрядом тянулась толпа москвичей и гостей столицы в надежде самолично в подробностях разглядеть, как царь-батюшка станет штурмовать Кремль, карать супротивников и награждать отличившихся. А после, разумеется, довести эти известия в своём пересказе до максимально возможного числа слушателей. И рассказов этих такому свидетелю хватит до глубокой старости. Помню, как мой тесть — в той жизни — любил, слегка «поддав», рассказывать, как в девятьсот пятнадцатом их полк с несколькими другими отвели на отдых и пополнение вёрст на пятьдесят в тыл и приехавший со свитой Николай Второй принимал у них смотр и вручал награды специально отобранным офицерам и нижним чинам. Впрочем, обойти с награждениями все полки император тогда не успел: в небе появился германский аэроплан-разведчик и свита быстро засобиралась, посадила самодержца в автомобиль и все машины куда-то уехали. Тут Михаил Никифорович при рассказе постоянно высказывал своё огорчение: ему-то самому Георгиевский крест достался не из рук государя-императора, а от корпусного командира. Конечно, награда от генерала — тоже большой почёт, но досадный осадочек у старого фельдфебеля так и оставался до конца жизни[85].

Решив, что штурмы Кремля бывают не каждый день и даже не каждое столетие и не худо бы понаблюдать за этим действием со стороны, я затесался в толпу зевак и потопал вслед за царскими людьми. Было ощущение, что легенда о Сусанине, водившего врагов вкругаля и заведшего в итоге в болото или непроходимые дебри имеет в основе своей реальные факты. Вместо того, чтобы от Москвы-реки пройти через Торг прямо к Кремлю, отряд за каким-то лешим попёрся направо, на Варварку, покрутился по нескольким улочкам и переулкам и в итоге всё равно вышел к Фроловской башне. При этом хождении вокруг да около было несколько остановок и пару раз до нас, гражданских, доносились нестройные залпы, а после у заборов я замечал трупы, возле которых уже суетились, освобождая от ненужного покойным имущества, прибившиеся к зевакам мародёры. Останавливать и усовещивать их никто и не пытался: себе дороже может выйти.

Оказавшись у кремлёвской стены, верные царю войска выстроились несколькими отрядами, расположившись между лавками московских торговцев, занимавшими большую часть и без того невеликой Красной площади, стараясь укрыться от ружейной стрельбы обороняющих Кремль людей Василия Шуйского. Отчего те ограничились пальбой из пищалей, игнорируя наверняка имеющиеся пушки — теряюсь в догадках. То ли артиллеристы у них перепились вусмерть, то ли ключи от склада с артбоеприпасами про…любил кто-то — однако факт остаётся фактом[86]. Впрочем, стрелки на стене оказались криворукими, впустую переводившими порох и пули. Одну такую, на излёте ударившую в стену неподалёку, я выковырял ножиком из бревна: пускай останется на память хоть такой сувенир!

Спустя некоторое время среди царских сторонников началось активное шевеление: стрельцы засуетились по Торгу, поволокли откуда-то снопу соломы, какое-то непрезентабельного вида тряпьё, даже котёл объёмом в двадцать-тридцать литров зачем-то притащили и принялись творить вокруг него какое-то «колдунство». Я сперва даже и не понял, что они делают и лишь разглядев, как из деревянных трубочек-подвесок высыпают туда порох, сообразил, что мастерят что-то вроде мины. Азы подрывного дела мне пришлось освоить ещё на фронте, хотя взрывчатка двадцатого века в разы практичнее и безотказнее «дымаря» ручного помола для пищалей. Потому сама идея мне понравилась, хотя в эффективности такого фугаса оставались сомнения.

С криками и улюлюканьем несколько конных стрельцов, волочащих на верёвках обмотанные тряпьём дымящиеся снопы, проскакали вдоль кремлёвской стены, откуда по ним вразнобой вновь ударили пищали. Один из конников рухнул наземь, придавленный подстреленной лошадью, но остальные удачно избежали попаданий и, побросав свои прототипы дымшашек, укрылись от пуль между лавками Торга.

Несколько минут спустя я увидел, как двое стрельцов, подхватив самодельную мину-котёл, потащили её прямо к запертым воротам Фроловской башни. Одного из них я ранее не встречал, а вот вторым был тот самый Трифон, дружок Стёпкиного отца, с которым мы не так давно разговаривали на раскате возле Царь-пушки, бескорыстно пожелавший помочь сироте так, как сам считал верным. Боярские слуги на стене вновь активизировались как вшиварнадзе[87] и открыли суматошный огонь. Незнакомый стрелец вдруг остановился, выронив ручку котла и, закрыв руками лицо, опустился на землю. Орлович Трифон продолжил тянуть фугас ко входу уже в одиночку. Мелькнула мысль вновь очнувшегося в глубине мозга Стёпки: «Не дотащит! Там одного металла побольше пуда, а то и двух!». И, как когда-то в атаку, я, стараясь не думать ни о чём, побежал на подмогу. Похоже, на эти секунды пушкарёв сын снова перехватил управление общим телом, потому что соображение, где я и что делаю, вернулось уже в тот момент, когда, скорчившись на коленках, я пытался спрятался от выстрелов за тем самым начинённым порохом котлом метрах в полутора от ворот, тупо уставившись при этом на валяющуюся прямо перед глазами сплющенную картечину. Рядом хрипел, зажимая окровавленный бок, Трифон. Пороховой дым у одной из нижних амбразур кремлёвской стены ещё не рассеялся и его горький запах раздражал носоглотку, вызывая желание хорошенько прополоскать рот и отплеваться-отсморкаться.

Выходит, хоть какая-то артиллерия у боярских слуг ещё имеется. Значит торчать тут, в зоне поражения — верное самоубийство. Но и назад тащить раненого Трифона нереально: тело у нас с тёзкой достаточно хлипкое, не выглядит Стёпка на свои пятнадцать. Обычное дело, последствия голодухи в годы формирования растущего организма. Взрослого мужчину на себе допереть просто не получится. Пока враги — а подстреливших отцовского друга тёзка прочно отнёс к этой категории — занимают Кремль, они смогут держать под огнём все подступы, а становиться мишенью как-то не хочется.

Стоп! Пока враги занимают Кремль… А отряд царя как раз и прибыл для того, чтобы их из Кремля вышибить и поскольку Трифон сам числится в одном из поддержавших Лжедмитрия стрелецких приказов — то объективно мы союзники, как бы лично я, Семён Ртищев, не относился к царизму в целом и к этому конкретному царю в частности. Придётся помочь союзничкам, а то «заперлись там какие-то и не выходят». Как привести в действие пороховое взрывное устройство я, естественно, знаю. Бикфордов шнур ещё не придумали, но вот на груди у стрельца пропитанный селитрой фитиль. Пищаль, что характерно, Трифон с собой на минирование не потащил, и верно сделал: в ней на вид не меньше двенадцати килограммов, тяжелее пехотного «дегтяря» бандурища, только мешала бы.

Ну, раз надо, значит, надо, приступим, благословясь! Ножиком отхватываю кусок фитиля и, вытащив из-за спины раненого длинный топор, пристраиваю его под котёл, уложив конец топорища на плечо. Резко поднимаюсь во весь невеликий рост… Получилось! Древко, повинуясь законам физики, сыграло роль рычага и котёл на метр подкатился ближе к воротам. Быстро шагнул вперёд и снова повторил упражнение, подогнав фугас впритык к окованным железными полосами створкам. Повозившись, примостил его крышкой прямо книзу центральной части, зафиксировал топором, чтобы не откатился и, поковырявшись, приспособил фитиль в качестве огнепроводного шнура. Выкресал искры на хранившийся в кошеле трут, добыл в конце концов огонь и, подпалив фитиль, опрометью бросился прочь — и тут же, запнувшись о ногу Трифона, полетел мордой в землю, успев лишь подставить руки в надежде смягчить удар.

И тут ГРОХНУЛО! Показалось, что сзади рухнула одновременно вся башня — и сознание в очередной раз за сегодня отключилось…

13

Степан

Очнулся я от того, что какой-то нехороший человек, матюкнувшись, споткнулся о мои сильно замёрзшие ноги. Ёлочки кучерявые! Это ж не только обидно, но ещё и больно, когда тебя сапожищем — да по босой ноге!

— Смотри, куда идёшь, филин слепоглазый! — Ещё не раскрыв глаза, возмутился я таким отношением к моим конечностям. А чего он? Если каждый начнёт так топать по не глядя, никаких ног не напасёшься.

— Ах ты ж елдыга! Разлёгся на пути, тако теперича ерпыля эдакого всяк стороной обходить должон? От яз тя!

Не то дьячок, не то попик-расстрига в засаленной камилавке стеганул меня поперек туловища конопляной верёвкой. Не ожидая такого, я пропустил болезненный удар, но тут же, откатившись, вскочил на ноги… И тут же голову пронзил спазм и я плюхнулся на четвереньки и, уже второй раз за день, организм скрутило в приступе рвоты. Впрочем, непереваренной пиши давно не оставалось, потому лилась из меня лишь речная водица, смешанная с желудочным соком.

Новый верёвочный удар прошёлся вдоль спины. И тут же я услышал сердитый баритон:

— Охолони-ко! Зришь ведь: сей отрок здравьем скорбен.

— Ступай своим путём, тебя ж не трогаю, так чего ты не в своё дело лезешь?

Я, наконец, сумел поднять голову — увы, ощущения были знакомыми: явно схлопотал приличную контузию с сопутствующим сотрясением мозга. А тут ещё и эта скотина в рясе решила посамоутверждаться. Конечно, мальчишку — а по тёзке не видно, что почти пятнадцать годков прожил, поскольку рос паренёк в самый голодомор — избивать куда как проще, чем крепостные ворота взрывать. В паре шагов от моего обидчика, подбоченясь, стоял зажиточно одетый мужчина с аккуратно подстриженной тёмно-русой бородой, с кривой саблей через плечо и кавказского вида кинжалом в простых чёрных ножнах, заткнутым за кушак. Лицо его от злости багровело прямо на глазах. На вид — не больше тридцати годков, а уже, похоже, гипертоник…

— Ах ты лободырь смердячий! Да как ты смеешь мне перечить? Аль не видишь, что разрядный дьяк перед тобой стоит?

Чернорясник тоже закусил удила: есть такая порода много о себе понимающих и всегда норовящих оставить последнее слово за собой. Чаще этим грешат особо дурные бабы, но изредка встречаются и мужчинки. Теперь ему был уже неинтересен мальчишка, хотелось лишь настоять на своём, тем более, что, как обычно и бывает в таких случаях, неподалёку начали кучковаться зеваки:

— Ишь ты, дьяк! Много ныне таких развелось! Ведомы таковые: ночной татьбою промышляют, а поутру в богатые кафтаны обряжаются да духовным лицам указы указывают, что делать, а что не делать!..

Договорить «духовное лицо» не успело: выдавив сквозь зубы что-то вроде «ах ты…», назвавшийся дьяком дядька сделал шаг вперёд и зарядил оппоненту кулаком в ухо. От такого «угощения» склочник рухнул прямо на покрытые грязью в три вершка брёвна мостовой.

— Караул! Спасайте! — Ну кто бы сомневался, что без «гражданских активистов» не обойдётся: это на хлопчика избиваемого зевакам плевать, одно лишь развлечение, а вот когда «духовному» прилетело — сразу «борец с хулиганством» обнаружился. Что характерно: не сам вступился, а «правоохренителей» позвал. Как ни странно, они оказались поблизости и отреагировали, как полагается. Хотя… Тут же Кремль рядом, не заулки окраинные: в будущей своей жизни в Ленинграде у Смольного тоже дежурящих милиционеров в любое время суток встречать доводилось, в отличие, скажем, от Пулкова или даже Лиговки.

Четверо серокафтанных стрельцов, вооружённых саблями и пищалями, почему-то без примелькавшихся за день топоров, бухая сапогами, прибежали меньше, чем за минуту:

— А ну, стоять всем! — старший сходу «включил начальника». — Вора споймали, аль просто татя?

Мне, пережившему «перестройку» и уничтожение Союза, показалось удивительным, что при появлении «стражей порядка» группа зевак не разбежалась, да и оба конфликтующих даже не попытались покинуть место ссоры.

— Вон тот вот батюшку по главе вдарил! — Раздался тот же высокий голос, который кричал «караул». Вот же зараза, какого чёрта он лезет? — Яз тому послухом[88] стану!

— Бил? — Стрелец воззрился на моего защитника.

— А нешто терпеть, когда сей расстрига, аль кто он там, меня, государева человека, лаял бесчестно да в татьбе облыжно обвинил? Пущай Бога благодарит, что шуйцей его слегка приголубил, а не саблею! Ныне сабельку лишь в защиту великого государя нашего Димитрия Иоанновича вынать велено, да воровских людишек ею сечь, а вовсе не всякого маракушку[89]. — Русобородый принял картинную позу, выставив вперёд ногу, будто демонстрируя дорогой сапог на высоком каблуке и скрестив руки на груди. Всем своим видом он показывал, что никакой вины за собой не ощущает.

— Пошто лаялся, божий человек? — На этот раз стрелец направил строгий взгляд на моего обидчика, уже успевшего подняться и пытающегося очистить испачканную рясу.

— Не было того! — Затряс головой чернорясник, вскинув ладошки в отрицающем жесте. — Яз лишь рек ему, дабы проходил мимо, не мешаясь в мои дела. Яз же не ведал, что он государев человек, а не пустомеля какой.

— Врёт он! — Возмутился на этот раз я. — Этот человек себя разрядным дьяком называл, а тот, в рясе, стал кричать, что такие, как он, по ночам татьбой промышляют, а днём, от битья ни за что защищая, переодевшись, себя за честных людей выдают. Не понравилось ему, что тот за меня заступился, вот и стал выкобениваться!

— А ты нишкни! Млад ещё, елдыга, дабы пасть раскрывать без спросу! — Разозлённый «божий человек» тут же попытался заставить меня заткнуться. Возможно, со Стёпкой бы это получилось, однако меня, прожившего минимум вдвое, если не втрое дольше этого скандалиста, на горло брать — бесполезное занятие.

— А ты мне рот не затыкай! Ты мне не Государь и не отец, так что лучше сам помалкивай. А то ведь слушать противно, всё верещишь, словно баба, никак не угомонишься.

Среди зевак раздались смешки: хмырь с его противным голосом точно не был кумиром народных масс, но, пользовался неким авторитетом на основании того, что носил рясу с камилавкой. Семнадцатый век на дворе, тут пока что даже у совершенно непрезентабельных церковников никто не интересуется, «почём опиум для народа».

— Будь я тебе отцом, давно запорол бы за непочтительность к духовному сану! Ишь, разлёгся на пути, дабы рабы Божии об него запинались, дак ещё и пасть раззявливает!

— Тебя б так взрывом шандарахнуло — небось вовсе б через реку перелетел!

— А ну, нишкните оба! — главному стрельцу надоела наша перебранка.

У человека служба — патрулировать, а не разбирать, кто прав, а кто наоборот.

— Ты вообще чей холоп будешь, отрок, и пошто у башни отираешься?

Вопрос мне резко не понравился: холоп — это почти что раб, оказаться в этой категории населения — самое последнее дело. Хуже только вообще в плен попасть: к татарам, полякам, шведам… Кто там ещё в эти времена на Русь наскакивал, уже и не припомню… калмыки вроде бы, или они позднее прикочевали?

— Степан я, сын пушкаря Тимофея Степанова, сроду ничьим холопом не бывал. А лежать здесь — лежал, не отрицаю. Когда ворота подрывались, не успел далеко отбежать, вот когда грохнуло — меня и пришибло, до сих пор голова болит и что в животе было — всё выблевал. Да ещё пока лежал без памяти, кто-то сапоги с ног стянул, не побрезговал. Спасибо, хоть не догола раздел…

В огорчении я сплюнул наземь, стараясь угодить поближе к скандальному чернорясцу. Понятно, что обувку мою не он попятил, но сволочь первостатейная. Как раз такие в сорок первом году для гансов приветственные молебны служили да комсомольцев и раненых наших на казнь выдавали. Были, конечно, и честные попы, встречал и таких: но те бы ни в жизнь избивать хлопчика не стали, тем более без причины. Именно потому, что порядочные, а этот — козёл в камилавке, иначе не скажешь.

— А послухи у тя есть, Тимофеев сын, что сапоги скрадены?

— Откуда, начальник? Говорю же: без памяти лежал. Если кто чего и видел, так, должно быть, давно по своим делам ушёл…

Стрелец внимательно оглядел группу зевак, задумчиво почесал бороду и вопросил:

— Православные! Есть ли ещё послухи про лай да бой[90], да про скрадену обутку? А то ить по Судебнику велено, дабы не менее двоих послухов-то было, да чтоб не холопского звания, поелику им веры не дают[91].

— Ан есть у меня послухи! — Заступившийся за меня дядька ещё больше напыжился. — Вот сей муж — указал он на какого-то мужчину в буром кафтане, да ещё Еропка Петров, что бумагою да чернилом торгует, лавка его на Торгу обочь Покрова на Рву[92], ино он исшед куда-то, потребно за ним посылать. Да ещё сей вьюнош, что себя Степаном Тимофеевым назвал.

— Подлинно ль ты послух? — Старший стрелец теперь обращался к бурокафтанному брюнету.

Тот огладил красиво подстриженную «лопатой», почти мультяшную бороду, рефлекторным движением подправил ус и лишь затем ответил:

— Яз Вторак Истомин, нарядчик[93] теремной. Истинно зрел всё. И как сей лободырь на отрока с вервием накинулся, и как Иван Михайлов за того заступился, а расстрига, аль кто он ещё есть, Ивана Михайлова поносил. Яз Ивана знаю добро, он меньшим дьяком в Разрядном приказе служит, усадебки наши в Замоскворечье одна от другой неподалёку. Не поспел вборзе, гляжу: энтот уже на земле, а кто-то «караул» кричит.

— Выходит, у тебя, дьяче, двое послухов, да только одного на месте нету, сыскивать потребно. А у тебя, — жест в сторону моего обидчика — един послух всего. А посему следует быть тако: поелику крови нету, а лаю было ли аль нет, мы не слыхали, то поступим по правилам: до завтрева вы, оба-два, своих послухов сыщите да опосля обедни ступайте в Судную избу, тамо и тяжбу свою ведите. Да денег на пошлину прихватить не запамятайте. Тамо разберутся, было ль поношение дьяческой чести аль бой лица духового. Аз же ныне о сем деле доложу и поелику обоих вас знаю — не советую балахвостить[94] аль суемудрие казать.

Заступившийся за меня Иван Михайлов попытался перечить:

— Погодь, человече! Как так у тебя выходит, что у меня двоих послухов счёл. А вон он, третий-то, аль не перед очами стоит? — ткнул тот пальцем в мою сторону.

— Стоять-то стоит, ан отрок ещё, вёсен с дюжину, а посему в послухи ему не можно.

И, вновь обращаясь ко мне, главный стрелец распорядился:

— Ты, Стенька, ступай-ка до дому к мамке, небось, заждалась тебя уже. Нечего тебе тут делать-то.

Добрый дядька попался. Да вот беда: и моя родная мама из будущих времён, и Стёпкина — обе уже давно покинули мир живых… А где искать дядьку Глеба — ума не приложу, да и остался ли жив скоморох? День нынче выдался суматошным да кровавым, немало народу полечь успело…

— Сирота я. Матушка в голод преставилась, а отец в эту зиму. И годов мне не дюжина, а пятнадцать будет на Степана Галатийского[95].

— Выходит, четырнадцатого травня[96], через седмицу всего… Ну, коли до того дня тяжба затянется, хотя и навряд ли — можешь тогда сам в Судную избу пойти да послухом сказаться. Да только мелковат ты да статью не вышел, посему потребно, дабы с тобой добрый муж пришёл да поручился, что ты и впрямь пушкарёв сын да пятнадцать вёсен тебе стукнуло[97]. Есть ли у тебя таковые поручители?

М-да, вопрос вроде бы и простой, да как ответить? Сам-то Стёпка вращался в самых низах местного общества. Ниже скоморохов по статусу — только откровенные, неприкрытые уголовники, смерды, холопы да нищие на паперти… Да и не помню отчего-то никого из Стёпкиных знакомцев, кроме членов ватаги да Андрея-бобыля, пускавшего на ночлег.

Кстати, почему? Раньше личность тёзки периодически проявлялась и не только делилась знаниями, но и перехватывала управление телом, прогоняя меня, Ртищева, во тьму… А вот с момента взрыва эрзац-фугаса из набитого порохом котла — как отрезало… То ли Стёпка затаился в самом дальнем уголке подсознания, то ли вообще душа отлетела? Если так — то желаю пареньку воссоединиться с родителями на в Раю, если правду говорят попы про тот и этот свет.

Но кого можно вот прямо сейчас назвать «поручителем», чтобы не вызвать у стрельца негативной реакции? Не думаю, что служилый люд относится с уважением к околокриминальным кругам, к которым скоморохи прямо относятся. Никифор Первак точно убит, при мне дело было. Дядька Глеб, если и жив, что тоже под вопросом, наверняка продал награбленное при погроме и пропивает вырученные деньги. Гришка-скоморох вообще исчез в неизвестном направлении… Да, незадача… Хотя… Ну да, конечно же!

— Поручители, думаю, найдутся. Стрельцы Трифон Орлович да Иван Воинов меня знают. Они нынче днём у Царь-пушки стояли, а после с государевым войском к Кремлю пошли, да и я за ними. Трифон друг батюшке моему покойному — рефлекторно я отмахнул крестное знамение. — Только его поранили, когда он котёл с порохом к башне волок. А после я его и не видел — как грохнуло, так из меня память-то и вышибло.

— А ну погодь-погодь, отроче! Речешь — как грохнуло, так с тебя и дух вон? Так ли?

— А зачем мне врать? Не один я был, люди видели хоть и с отдаления.

— А не тебя ли велено сыскать да до Евстафия Зернина доставить? — и один из стрельцов, повинуясь жесту старшего, крепко взял меня за плечо…

Попробовал дёрнуться. Куда там! Не со стёпкиным теловычитанием с откормленным воякой тягаться.

Да… Похоже, я влип: уж не знаю, кто такой этот Зернин, но словечко «сыскать» навевает печальные ассоциации и мысли о том, зачем это понадобился кому-то неизвестный подросток, закрутились в голове нехорошие…

14

Дмитрий

Сложно сказать, почему мятежники, активно занявшиеся погромами в обоих свежепостроенных — для царя и царицы соответственно — дворцах и части расположенных внутри Кремля усадеб, даже не попытались ворваться ни в Оружейную палату, ни в Грановитую. Шуйские даже не удосужились поменять тамошнюю охрану на своих людей. Впрочем, как стало понятно, собственно их людей, включая вооружённых холопов, внутри кремлёвских стен было сотни две с небольшим, плюс к тому сотня-полторы привели прочие заговорщики, не имеющие финансовых возможностей сформировать более-менее серьёзные подразделения. «Массовку» же составили выпущенные из порубов уголовники и примкнувшие к ним любители разбогатеть на халяву, отирающиеся внутри крепости на постоянной основе.

Стрелецкий голова Фёдор Брянчанинов, начальник над стрелецкой частью царской охраны, изрядно принявший на грудь накануне во время пира, вследствие чего благополучно проспавший в своём кремлёвском доме момент государственного переворота оказался разбужен только басовитым гулом от удара большого колокола-благовестника, вслед которому залились радостным перезвоном десятки мелких и средних колоколов колокольни Успенского собора, а и подхвативших его прочих кремлёвских церквей. Это не был обычный благовест, начинающийся с трёх ударов: колокольная разноголосица больше походила на пасхальный перезвон, но отличалась от него как конь прост отличается от аргамака[98]. Хоть Брянчанинов и был примерным христианином, но ввиду сильнейшего похмелья любой громкий звук доставлял ему лишь головную боль, а потому, поднявшись с постели он был крайне раздосадован. Хотя здоровье удалось подправить при помощи рассола от квашенной с анисом капустки, настроение головы Стремянного полка это не улучшило. А потому он, одевшись и захватив с собой двоих верховых слуг, выехал со двора, дабы выяснить, что, нечистый всех раздери, в Кремле происходит?! Ну и выяснил…

Обычный служилый помещик из-под приграничного Курска, искренне воспринявший идею о том, что поразившие Русскую Землю несчастья — это Божье наказание за то, что на престол пролез Бориска Годунов, царь не настоящий, Брянчанинов больше года тому назад вместе с подчинёнными городовыми стрельцами перешёл на сторону «истинного царевича Димитрия Иоанновича», с войском которого и добрался до Первопрестольной. Во время похода Фёдор отличился и своим умом и преданностью приглянулся «сыну Грозного Государя» и тот, венчавшись на царство, передал под руку Брянчанинова стремянных стрельцов. Для служилого дворянина, не связанного с боярскими родами, это назначение стало вершиной карьеры. И при этом голова понимал, что теперь его судьба накрепко связана с царской: слишком много сразу же завелось недоброжелателей, льстиво улыбающихся в лицо и готовых при первом удобном случае толкнуть в спину. Потому-то, к слову, не спешил он и перевезти из поместья в Москву, где теперь проживал в дареной избе на территории конфискованного годуновского подворья, супругу и родившегося аккурат на Богоявление сына. Дорога дальняя, на трактах неспокойно, ибо озоруют нынче не только пришлые казаки, но и всякого чина людишки. Куда там ехать с младенцем-то.

И вот теперь Фёдор Брянчанинов узнал, что суматошно-праздничный колокольный перезвон затеян по повелению митрополита Исидора в ознаменование венчания на царствие недавно прощённого за заговор и возвращённого из ссылки боярина Василия Шуйского. Прежний же царь не то убит, не то схвачен, не то ударился оземь и, обернувшись чёрным враном, улетел в земли Ханаанские[99]. В любом случае верному слуге свергнутого Государя отныне не стоило ждать ничего хорошего. Потому, после недолгого раздумья, стрелецкий голова решил покинуть Кремль, а позже — и Москву и перебраться подальше от новых властей и недоброжелателей. Но как это сделать? Скрытно, переодевшись, дождаться, пока суета прекратиться? Невместно, да и трудновыполнимо: слишком многим Брянчанинов знаком в лицо. Прорваться из крепости верхом, сам-третий? Велик риск не доскакать до ворот, да и сами ворота должны охраняться так, что не проскочишь. Значит, нужно пробиваться не с одними слугами, а тем более — не в одиночку, а во главе серьёзного отряда. Так рассудил Фёдор — и не ошибся. Пользуясь своим статусом стрелецкого головы, Брянчанинов оперативно снял с караула всю дежурную подсмену и частично стрельцов с не самых важных постов в Оружейной и Грановитой палатах, а также государевых мастерских Оружейного приказа. Набралось сорок пеших бойцов с пищалями, включая двоих десятников. Остающимся на постах было приказано закрыться в зданиях изнутри и при попытке нападения палить на поражение.

С этим-то отрядом Фёдор Брянчанинов и предпринял свою попытку прорыва. Сперва отряд напоролся на крестный ход, сымпровизированный по распоряжению митрополита Исидора по случаю поспешного венчания на царство Василия Шуйского. Всё бы обошлось, вот только у кого-то из «наотмечавшихся» до синих чертенят сторонников «боярского царя» при виде выходящего навстречу строя стрельцов в красных кафтанах, не выдержали нервы и. Он посчитал, что войско предыдущего самодержца уже ворвалось в Кремль и открыл пальбу из пистолетов, никого, к счастью, не зацепив. К нему — с тем же результатом — присоединилось ещё несколько мятежников. Стремянные стрельцы в походы ходили редко, в основном выполняя роль кремлёвского гарнизона. Однако люди они были обученные воинскому делу и подставляться под пули пьяных идиотов, пусть даже и присоединившихся к крестному ходу, совершенно не желали. Пули — они ведь дуры, им в башку угодить, чтоб ума набраться, ничего не стоит. Потому-то, по команде головы, первый ряд опустился на колено, наводя стволы пищалей на толпу, норовя целить мимо находящихся в голове икон с хоругвями, второй десяток изготовился к пальбе стоя… И двумя залпами весь крестный ход был разогнан: были убитые и раненые из числа как мятежников, так и просто примкнувших к шествию мирян, была и поднятая разбегающимися паника. Но Брянчанинов, понимая, что времени на то, чтобы постараться добраться до выхода из Кремля, не привлекая внимания, у него ужа не остаётся, позволил задержаться лишь для перестроения, чтобы сохранившие заряды в пищалях десятки сменили в строю спешно перезаряжающихся, повёл отряд дальше, надеясь выскочить из-за стен на Торг.

Однако на подходах к Фроловской башне, стремянные стрельцы напоролись на заслон мятежников, укрывающихся за импровизированной баррикадой из повозок и, потеряв троих товарищей, включая одного из слуг головы, сманеврировали, углубившись в территорию, занимаемую приказными избами и двором государевых духовников. По случаю госпереворота и осады мятежников внутри кремля, о которой, впрочем, Брянчанинов и его люди в тот момент и понятия не имели, у приказов не толклись обычные в это время посетители, только то тут, то там торопливо перебегали одинокие фигуры. Пораскинув умом, Фёдор решил добраться к заветным воротам в обход, по боевому ходу кремлёвской стены, а потому повёл отряд к Глухой башне[100], которая, не имея выхода вне крепости, была удобно расположена, замыкая собой боевой ход[101] от башни Фроловской. А главное — караул в ней несли стрельцы его Стремянного приказа — всего двое, поскольку башня не имела ворот и держать здесь более многочисленную охрану не было смысла: какой дурак вознамерится украсть дробовые тюфяки подошвенного боя или установленные на третьем ярусе две пушки? Мало того, что замается их переть, так ведь порох, ядра и жеребеи к ним в мирное время башне не хранят!.. Чем стрелять-то? И, хотя эти ребята и были оповещены моим посланцем из Тайницкой о необходимости никого не впускать, однако выполнить прямой приказ непосредственного командира не решились, открыв дверь перед беглецами.

Лишь оказавшись внутри оборонительного сооружения, Брянчанинов узнал, что уже мысленно похороненный Государь Димитрий Иоаннович на самом-то деле спасся, и это его войска сейчас стоят за рвом, укрываясь от пальбы занявших все кремлёвские стены и Фроловскую башню с воротами бойцов мятежных бояр Шуйских. Малочисленный караул в Глухой башне, не имея возможности ни присоединиться к царским отрядам, ни уйти, бросив пост, вглубь кремлёвской территории из-за опасности напороться на превосходящие силы мятежников, заперли оба выхода на боевой ход, благо специально для этой цели в третьем ярусе башни имелись окованные железом крепкие двери, и затаились в ожидании, соблюдая вынужденный нейтралитет.

Однако теперь, с приходом отряда стрелецкого головы, внутрь Глухой башни набилась без малого полусотня неплохо обученных пехотинцев. Поскольку Фёдор Брянчанинов теперь знал, что законный с его точки зрения — то есть признанный всем народом, в том числе и матерью, вдовой Иоанна Грозного, и по всем правилам венчанный на царство Государь жив-здоров и его крестное целование продолжает действовать, то и бездействовать — преступно. Пораскинув мозгами, командир маленького гарнизона решил, что терять, по сути, ему уже нечего и распорядился развернуть стоящие на третьем ярусе башни пушки жерлами к дверям, перекрывающим выходы на оба боевых хода. За неимением специального пушечного пороха он распорядился использовать пищальный, хранившийся у каждого стрельца на перевязи-берендейке в деревянных трубочках-зарядцах. Вместо отсутствующих ядер и картечи снизу, от тюфяков, расположенных у бойниц подошвенного боя, приволокли с полпуда каменного дроба: в отличие от железных боеприпасов использовать его в хозяйственных целях было проблематично, поэтому и в арсенал его, для предотвращения покраж, никто сдавать не додумался. Вот внезапным выстрелом одной из этих пушек брянчаниновские стрельцы и смели вооружённых пищалями мятежников с отрезка стены между Глухой и Фроловской башнями. Впрочем, об этом я уже упоминал…

…И вот теперь Фёдор Брянчанинов обильно потеет неподалёку от моей царской особы, наживающей геморрой на очень красивом на вид, но совершенно неудобном троне. Вот она, царская доля: «только и делай, что ничего не делай». Впору, как тому мультяшному самодержцу, взять кисть и пойти забор красить[102]. А что? Я бы с большим удовольствием покинул это церемониальное сиденье и размял ноги — но увы: «невместно». Хотя май в этом году выдался прохладный, не сказать — холодный, но всё-таки внутри Грановитой палаты воздух хорошо прогрет большим количеством горящих лучин и свечей. Привычных по историческим кинофильмам факелов на стенах нет, да это и хорошо: своей смоляной копотью они бы сильно попортили отличные фрески, украшающие помещение. В прежней моей жизни мне в Кремле побывать не довелось, хотя несколько раз видел фотографии интерьера Грановитой палаты и телесъёмки с официальных мероприятий. За четыре сотни лет изменилось многое. То же электрическое освещение сейчас бы не помешало, но увы: кроме молний пока что на Руси источников тока не имеется… Впрочем, жарко Брянчанинову не столько от свечей, сколько от надетой медвежьей шубе, крытой снаружи синей парчой. Всего сегодня шубами с царского плеча я наградил пятерых: всех троих стрелецких голов, во главе своих приказов активно поддержавших подавление боярского переворота, Евстафий Никитич Зернин, ставший сегодня сотником государевых телохранителей и простой «хранцуский немец» Жан Буонасье, спасший меня от выстрела в спину. Престиж награждения одеждой, которую носил сам царь, на Руси крайне высок. До орденов и медалей пока что не додумались, хотя, как было вычитано в далёком-далёком будущем, случалось, что отличившихся награждали золотыми монетами — разумеется, иностранными, кажется, венгерскими, поскольку в России таких пока что не чеканят — и большинство старалось их не тратить, а пришивали себе на шапки или кафтаны. Но здесь и сейчас находятся лишь двое награждённых подобным образом, Зернин и Брянчанинов. Огарёв с Сергеевым отправлены руководить оцеплением Москвы и зачистками скрывающихся пока в городе мятежников и уголовного сброда, крепко покуролесившего при попытке госпереворота. Брянчаниновские стрельцы, свободные от караулов, постепенно собирают бояр, думных дьяков и духовных лиц, отсидевшихся во время мятежа по домам для предстоящего заседания Правительствующего Сената, вызванного чрезвычайными обстоятельствами. Полностью отделить овнов от козлищ вряд ли получится, но официальный боярский приговор должен легитимизировать предстоящие опалы и уголовные репрессии с конфискациями. Мой предшественник в царском теле оказался нехарактерно для этой суровой эпохи мягким и слишком недальновидным правителем, от чего в итоге не только погиб, но и создал возможность для активации Смуты на Руси и иностранного вторжения. Придётся исправлять: «кровопролитиев» постараемся избегнуть, но вот наказать причастных к совершившимся безобразиям придётся сурово.

Зернин, всего лишь за день проскочивший дистанцию от простого десятника до царского телохранителя, к новым своим обязанностям относится ревностно: всё время то исчезает, проверяя караульных стрельцов и собирая свежую информацию, то возвращается, тихонько мне сообщая о прибывающих боярах и их ближниках. Часть «господ сенаторов» постепенно приходит сама, ожидая у крыльца дозволения войти в палату, иных же, несомненно замешанных в путче, временно волокут в расположенные в соседней Чудовой обители глубокие ямы монастырской тюрьмы. Мой предшественник в этом теле побывал там минувшей осенью, чтобы по обычаю после празднования Новогодья[103] раздать милостыню заключённым. Впечатления остались премерзкие, но ощущение, что из этих каменных «зинданов» сбежать очень сложно, в подкорке отложилось.

Четверо рынд в белых одеяниях с посеребрёнными топориками в руках, обступившие трон по углам, косятся неприязненно, князь Юрий Трубецкой вообще, похоже, готов рубануть «выскочку» этим самым топором по хребту, но сдерживается. Нельзя! Приходится смирять свой гонор: в конце концов, сегодня государя от гибели спас именно этот простолюдин со своими стрельцами, а не он, Гедиминович, второй рында. Ну, этот-то хоть сам не замарался, в отличие скажем, от князя Алексея Сицкого, всего лишь девять дней назад вместе с Трубецким стоявший рындой на свадебном пиру молодого царя с семнадцатилетней Марией Юрьевной, но уже тогда вовлечённого в боярский заговор. Вот и вышло так, что один князь, Гедиминович, стоит сейчас по левую руку от самодержца, а второй, Рюрикович, ещё утром примерявший к себе почётную должность кравчего, сидит в вонючей яме с каменными стенками, откуда его будут вытаскивать только на допросы, ну и для оглашения приговора.

В очередной раз вернувшийся Евстафий с поклоном сообщает:

— Великий Государь! Повеление твоё исполнено. Сыскан отрок, что со стрельцами у Фроловских ворот петард взорвал. Ты велел его пред твои очи доставить, так у крыльца уже.

— Это хорошо, что отыскался! Хвалю! Поговорить с ним хочу. Вот только некогда сейчас: пора бояр запускать, да обсудить, как мы дошли до жизни такой, когда в самой Москве людей убивают и грабят сотнями и на царя покушаются. И что потребно сделать, чтобы срама такого на весь мир больше не случалось.

А малец тот… Вот что: распорядись-ка от моего имени: пусть его в баньку отведут, попарят, одежду дадут чистую, да поприличнее. Небось, воры не всё из Кремля растащили, что-то должно остаться. Потом пусть кормят досыта, да отведите ему место, пусть отдыхает, пока не позову. И да: вели, чтобы там присматривали за ним: вдруг напугается чего или заскромничает — так чтобы не удрал. Но следить так, чтобы волос с головы не упал!

— Слушаю-с, Государь!

— Ну, ступай! И пускай уже зовут бояр в палату!..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ХОЛОДНОЕ ЛЕТО

15

Дмитрий

Как всё же хорошо, что табак на Русь ещё не завезли[104]!

И без того в Грановитой палате стоит духота от сотен горящих свечей, вонь от тел потеющих в шубах — это в августе-то месяце! — и высоких шапках дущатого соболиного меха бояр смешивается с запахом выгорающего в лампадах низкокачественного оливкового масла, именуемого здесь отчего-то «деревянным»… У самого давно уже спина свербит от пота, будто искусанная злобными мухами — и не почесаться, даже если бы было можно это сделать, наплевав на правила древнерусского этикета: не позволят несколько слоёв парадных одежд из добротного иноземного сукна, да покрытая расшитой золотой нитью синей индийской парчой шуба. Добро хоть, что на голове не золотая Шапка Мономаха, а менее претенциозный убор. Как там говаривал киношный управдом Бунша: «Вы думаете, нам, царям, легко?!» Да вот ни разу!

А если бы ко всей той благо-вони, которой пропиталось помещение, добавились ещё клубы табачного дыма — то эффект для непривычного человека был бы сравним с применением газового оружия в Первую мировую…

Весь этот паноптикум официально называется «собранием Правительствующего Сената». Судя по всему, мой предшественник в царском теле был до некоторой степени поклонником Древнего Рима, или хотел им казаться. Потому и переименовал увеличившуюся в числе Боярскую Думу на римский лад. Да и себя на полном серьёзе именовал в письмах европейским властителям «императором», переплюнув Ивана Грозного[105]. Тот хотя и решил с какого-то бодуна именовать себя прямым потомком Октавиана Августа по мужской линии, но титуловался всё-таки просто царём. Если припомнить, что у того Октавиана сыновей не было вообще, а единственную дочь Юлию разгневанный владыка Рима за распутство выслал на какой-то островок, где та вскоре и померла — что-то в этой версии не сходится. Видал я уже черновики этих писем Дмитрия и справедливо решил, что над московским государем в Европе только посмеялись. Ну никак бедная золотом и малонаселённая Русь не могла сравниться ни с нынешней империей германцев, ни тем более — с Римом, раскинувшимся в давние времена от Британии до Армении…

Собственно говоря, собирать лишний раз сенаторов в Кремле мне не хотелось. За два с лишним месяца я уже разобрался, кто из них что из себя представляет и какого уровня пакостей от кого в будущем стоит опасаться. Всё-таки власть — тот ещё гадюшник. Стоит ступить неосторожно, и обязательно цапнут. Правда, самые ядовитые из гадин, князья Шуйские с подручными, уже схвачены и изолированы, но вот посворачивать им головы, как сделал бы Иоанн Васильевич, номинальный (а может быть, и реальный) батюшка моего нынешнего тела, теперь нельзя. Хотя и хочется. Не та политическая ситуация, чтобы устраивать массовые казни. Боярство и богатые столбовые дворяне возмутятся: заговорщики какие-никакие, а Рюриковичи, притом происходящие не от младшего, а от старшего сына самого Александра Невского. Конечно, открыто вряд ли кто устроит новый мятеж, поскольку в данной ситуации царь в своём праве карать за бунт, но вот подлить позже какой-нибудь ядовитой дряни в пищу или устроить «апоплексический удар табакеркой по голове» вполне могут. А этого мне совсем не хочется. Так что приходится привлекать «широкие эксплуататорские массы» к подобию сотрудничества и делать вид, что всё идёт по плану.

Четвёртый час бояре работали, не покладая… ушей. Сменяя друг друга, к ступеням престола выходили все трое думных дьяков и, торжественно держа перед собой свитки «столбцов», громкими голосами перечисляли вины тех, кто не так давно сидел здесь же, в Грановитой палате: Василия Шуйского, его брата Дмитрия, Василия Голицына и иных… Самих обвиняемых в мятеже я велел не приводить. Всё-таки нынче у нас не телешоу с юридическим уклоном, транслируемое на всю страну по телевидению, а формальное завершение проводившегося с мая месяца следствия. Говоря откровенно, хотелось обойтись без этого сборища, но… Закон есть закон. Членов Боярской Думы, а теперь Сената русский царь не может осудить без «приговора» этого органа власти. Вернее, мочь-то может, но вот права на это не имеет: «народ нас не поймёт», как верно говорили в советское время.

…Весь оставшийся день на Никольской улице грамотеи-печатники набирали из металлических литер строчку за строчкой, разводили и перемешивали краску, ругали подсобника за неладно обрезанную бумажную десть. Прибывший на Печатный двор под охраной троих стремянных стрельцов дьяк лаялся неподобно и требовал государевым именем шибче поворачиваться, не дав остановить работу и на вечерней заре. Всю ночь монотонно, раз за разом вертели друкари рукоять винтового пресса, прижимая лист за листом к смазанному краской набору, развешивая царский указ для просушки на вервии, словно бабы выстиранное платно. Три сотни листов за едину ноченьку — не шутка! А наутро осовевшие от бессонницы стрельцы доставили те листы в Разбойный Приказ, откуда бирючи[106] развезли их по московским площадям, а спешные гонцы, сложив указы в сумки, разъехались по всем старшим городам Руси.

«Великий Государь указал, и бояре приговорили», — а народ слушал, как во весь голос кричали бирючи слова этого указа и давался диву: насколько кроток и преисполнен христианского всепрощения нынешний государь, и как мягко наказаны бунтовщики. При покойном Иоанне Васильевиче, батюшке нынешнего самодержца, пожалуй, не обошлось бы без плахи, кольев и виселиц, а ныне преступников лишь ссылали в дальние дали, лишив, правда, при этом всех чинов, а князей — и вычеркнув из родословных книг, будто и не было таковых ни среди Рюриковичей, ни среди Гедиминовичей. Василия Голицына и Дмитрия Шуйского со всей роднёй, «со чады и домочадцы» под караулом из проштрафившихся стрельцов угоняли далеко на восток. Голицыным предстояло ехать до Томского острога, а затем самостоятельно добираться до места впадения реки Иркут в Ангару, где и обосноваться на жительство, построив при этом укрепление против вероятных набегов немирных аборигенов. Для будущего острога им была выделена та самая пушка, которую использовали мятежники во время московского погрома. В конце концов, если Иван Третий вырывал языки новгородским вечевым колоколам, то почему бы Димитрию Иоанновичу не отправить в ссылку орудие?

Более многочисленному клану Шуйских предстоял ещё более далёкий путь. Им было указано отыскать реку Хэйлунцзян (да, я почему-то случайно запомнил, как китайцы по-своему обзывают наш Амур) и сплавиться по ней до самого устья, где и поселиться в остроге на морском побережье без права возвращения в Центральную Россию вплоть до именного царского указа. «Владивосток далеко, но ведь это город-то нашенский» — сказал как-то Владимир Ленин. Вот пусть они его и основывают: Россия до Тихого океана исторически обязана расшириться, так почему не сделать этого пораньше?

Ну а сам Василий Иванович Шуйский, как главный изменник, согласно указу, должен был покинуть этот мир. Впрочем, никто не собирался его казнить: заливающегося на допросах слезами и сдающего всех подельников без разбора, бывшего боярина и почти царя милостиво постригли в монахи под именем Василиска и, вместе с лишённым митрополичьего сана Исидором, до зимы отправили в подвалы Чудова монастыря. Пусть грешники помолятся, попостятся, а как на реках станет лёд, под охраной стрельцов, чтоб чего не стряслось, отправятся в Архангельск. А уж оттуда по весне их на поморском коче вывезут за Маточкин Шар: пусть строят скит на Новой Земле. Топор, ножи да пару заступов им выделят, равно как и мешок ржи. А там уж как приживутся: на всё божья воля.

Что касается основной массы мятежников и бандитов, захваченных во время мятежа да пойманных позже по показаниям свидетелей и допрашиваемых татей, то я решил приспособить их к делу. Незачем им зазря хлеб скармливать, пускай потрудятся. В отличие от князей да бояр большинству этих погромщиков физический труд не в новинку. Колонна преступников была отправлена под конвоем в Тулу, куда уже был вызван отряд касимовских татар, которым предстояло послужить конвойными. От этих природных людоловов не очень-то поубегают. Получив инструменты, первые русские каторжане должны будут проложить дорогу от самой Тулы до хорошо известного мне места. Того самого, где в двадцатом и двадцать первом веках будет стоять моя родная Киреевка. Я особо настоял именно на нём, поскольку других мест поблизости, где точно имеются природные ископаемые, попросту не знал. Конечно, в прошлой своей жизни я бывал и на Сивашских соляных озёрах, видел и рудники Криворожья, и шахты российского и украинского Донбасса. Вероятно, и сейчас смог бы их отыскать, доведись оказаться в тех местах. Но увы: Кривбасс, Донбасс и Приазовье для русского народа пока что были недоступны. Сейчас там лежало Дикое Поле, где хозяйничали татарские разбойничьи орды.

Случалось мне в прошлой жизни съездить и на Север, куда перебралось семейство дочери. Показали там родичи громадный котлован Ковдорского рудника, на дне которого КамАЗы кажутся размером со спичечный коробок и хвалились, что металлов в тамошней руде — чуть не вся таблица Менделеева. Может, и привирали насчёт «таблицы», но в Советском Союзе пустое место никто бы осваивать не стал. Вот бы где прииск открыть, да вряд ли выйдет. И не только потому, что точное место указать я не сумею, поскольку определённо знаю лишь, что город тот будет стоять западнее Кандалакши, а вот насколько западнее — и не ведал сроду. Проблема тут ещё и в том, что есть у меня нехорошее подозрение: а не прихватили ли ту землю, где в СССР будет стоять город Ковдор, шведы? Финские племена в семнадцатом веке точно живут под шведской властью, а до советско-финской границы в ту мою поездку было не так уж и далеко[107]… Ну и третья проблема — транспортная. Грузы в Русском царстве перевозятся либо по рекам, либо санными обозами. По тёплому времени и колёсные повозки используются, но в весеннюю и осеннюю распутицу возить руду на телегах — людям мучение и лошадям погибель.

А с лошадьми на Руси дела такие, что, может, бывает и хуже, но не сразу сыщешь. Мало их сейчас, да и те, что есть, в массе своей породы слабой и низкорослой. Татарские лошадки, может быть, и повыносливее, но не намного. Конечно, свежая кровь от захваченных при стычках с ногаями и крымчаками коней постепенно улучшает породу, но такими темпами чего-то путёвого в ближайшую сотню лет добиться вряд ли получится. Вот у наших западных соседей — мадьяр и ляхов — боевые кони на загляденье: быстрые, выносливые, злые в сече… Да только вожделенные венгерские жеребцы отделены от нынешнего русского рубежа Диким Полем, где «резвятся» чамбулы степняков и никому неподконтрольные казаки-разбойники, которым по большому счёту всё равно, кого пограбить: ногайскую ли отару угнать, в окрестностях ли русского приграничного острожка покуролесить, маеток ли шляхетский на польской пока Слобожанщине дымом в небо пустить или на своих судёнышках-«чайках» в Крым или на Туреччину за добычей наведаться. Лишь бы было потом с чего дуван дуванить. Казакам по их нынешним обычаям хлебопашествовать под страхом смерти запрещено[108]: так и живут с добычи, звериной охоты да рыболовства.

Эх, тяжела ты, шапка мономаховая: сколько всяческих забот вместе с тобой на голову свалилось! И ведь вот какая беда: и менять в русском царстве нужно многое, но притом так, чтобы не оттолкнуть ревнителей старины, как случилось при Борисе Годунове и чьей поддержкой впоследствии воспользовались Шуйские, готовя свержение моего предшественника в этом теле, «царя, рекомого Димитрием». Сейчас я — единственный, кто знает, что в истории моей страны этот дворцовый переворот удался, вчерашнего «Государя Димитрия Иоанновича», убив, опорочили, на столетия прицепив кличку «Лжедмитрий», а Русь рухнула в самую кровавую часть Смуты, чьи последствия ощущались триста лет. Я человек, хоть и крещёный в младенчестве, но слабо верующий уже в силу рождения своего в СССР и большевистского воспитания, тем не менее затрудняюсь назвать как-то иначе, нежели чудом божьим факт, что сознание моё оказалось в голове двадцатитрёхлетнего Дмитрия — не то сына и наследника Грозного царя, не то и вправду самозванца, захватившего престол Московской Руси. Остатки его разума в первое время проявлялись и пару раз даже вытесняли меня куда-то вглубь мозга, но уже на второй день моего пребывания в этом теле от прежнего владельца (кстати, искренне считавшего себя царским сыном) остались только независимая манера поведения, умение разговаривать на нескольких языках, включая греческий, польский и татарский, узнавать знакомых людей и тут же вспоминать о них всё, известное прежде «государю».

Так что тот, кто закинул мой разум сюда за мгновение до смерти, спас тем самым не только меня (а я уж сумел спасти и своё новое, или, если вспомнить, за сколько лет до появления на свет прежнего Митьки Умнова оказалась моя личность, скорее уж старинное тело), но и многих людей, кому было предначертано погибнуть во вспыхнувшей с новой силой Смуте. Так что, невзирая на атеистическое, в целом, воспитание, я подолгу отстаиваю церковные службы, блюду пост и выполняю основные требования русской Церкви. Кстати, в неспешном семнадцатом столетии молиться за весь люд православный, оказывается, одна из обязанностей самодержца на Руси. Вон, даже бородку с усами отпустил, чтобы «скоблёным рылом» не контрастировать с окружающими. Изменение внешности и, подозреваю, ряда царских привычек, не слишком-то нравится моей нынешней супруге Марии Юрьевне, урождённой Марине Мнишек, доставшейся «по наследству» от прежнего Димитрия. Но кто её мнения спрашивает? На дворе — натуральное Средневековье, хоть и Высокое, хоть и с местным восточноевропейским колоритом. Баба здесь, хоть царица, хоть простая стрелецкая жонка, свои претензии к мужу если и высказывает, то строго наедине и под покровом ночи, не вынося на общий доступ. А если вдруг решиться проявить стервозность — так вон, под божницей на женской половине всегда висит плеть, рекомая «дурак», которая для того и предназначена, чтобы выбивать из женщины — умницы и красавицы — стерву. И это ещё гуманно: в Жечи Посполитой, откуда старостянская дочка родом, не то, что круль или магнат — простой застянковый шляхтич вправе за умаление своей чести попросту зарубить дурищу саблей. Потом, конечно, свеженький вдовец исповедуется, покается, выделит что-либо материально ценное в дар Церкви, отбудет назначенную епитимью, а через год вдовства имеет полное право найти себе новую супружницу. И так — до трёх раз подряд. Дело это, как считается, внутрисемейное и народной традицией вполне одобряемое. Так что замужние польки, как правило, норов свой сейчас стараются смирять: голова-то одна… Мария моя — женщина неглупая, а что молодая ещё — так это только в плюс. Я-то в новом царском теле тоже далеко не старик, так что рефлексы мужского организма возрасту соответствуют. Супруга довольна, тем более, что, в отличие от прежнего Димитрия, периодически «осчастливливавшего» сенных девок посмазливее, мне в целом вполне хватает и Марии, тем более, что часть ночи, а также времени традиционного послеобеденного сна я трачу на анализ и размышления. Наплевать на эту традицию, по примеру Петра Первого, я не могу: Димитрий, вон, «доплевался», дав тем почву для сочинения порочащих слухов, использованных заговорщиками в своих целях. И чем это закончилось в нашей истории? Самим из пушки выстрелили, а государство Русское загнали в такую задницу, что последствия ощущались столетиями. Нет уж, внешнюю благопристойность соблюдать необходимо. А уж спит государь в своей горнице за запертыми дверями после трапезы или, как я, битый час стилом по вощёной дощечке или свинцовым прутком по бумаге чего-то карябает — так этого никто не видит.

«Карябать» же приходится много. За долгие годы жизни в Советском Союзе я понял важность планирования в разных областях деятельности — от семейного бюджета до промышленного и экономического развития в масштабах целого государства. И пусть пока Московская Русь сильно не дотягивает до СССР абсолютно по всем показателям, начиная с численности населения и площади и заканчивая добываемыми и перерабатываемыми ресурсами, но лиха беда — начало!

В конце концов, моему нынешнему телу нет и четверти века и есть шансы прожить минимум столько же, если не убьют или не подхвачу какую-нибудь смертельную заразу. А четверть века — это же целых пять пятилеток, помноженных на понимание необходимости «Большого рывка». Во времена, когда я ещё учился в школе, да и потом, в армии, уже после окончания войны, нас заставляли учить выступления большевистских вождей. С тех пор отложились в памяти слова Сталина, которые были им сказаны словно о нынешней ситуации на Руси: «Требуется наличие такой власти, которая имела бы желание и силу двинуть использование огромных природных богатств на пользу народа. … Отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все — за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно… Ты отстал, ты слаб — значит ты не прав, стало быть, тебя можно бить и порабощать. Ты могуч — значит ты прав, стало быть, тебя надо остерегаться… Мы отстали от передовых стран на пятьдесят — сто лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». И ведь тогда — сумели «пробежать» эти десять лет и встретили большую войну уже подготовленными экономически. Нынешней Руси также предстоят и войны, и неурожаи — выпавший в мае снег явно это подтвердил, — и экономическое противостояние с Западом, Востоком и Югом, которое нельзя проиграть.

16

Степан

Забрали меня местные стражи порядка с собой. Но вопреки опасениям — а жизнь в девяностые годы двадцатого века приучила меня с опаской относиться к «сотрудникам органов» — отвели не «в отделение», а, после недолгих шараханий по территории Кремля, совмещённых с расспросами встреченных сослуживцев о том, не видел ли кто какого-то Зернина, — к большому оштукатуренному зданию с высоким каменным крыльцом.

Здесь было много народа: группками по двое-трое общались промеж собой самые натуральные, как их принято рисовать на картинках, бояре в крытых дорогой тканью шубах и высоких меховых шапках. Чуть поодаль кучковались, судя по всему, их сопровождающие — такие «шишки», подозреваю, в одиночку только к жене в спальню заходят, да в отхожее место: ни там, ни там им «помогальники» не требуются. Мельтешил народ попроще, я для себя их определил как «дворцовых слуг», если считать весь Кремль за царскую резиденцию, то так и получается. Одни подходили, другие, получив какие-то распоряжения, уходили их выполнять, кто-то оставался, увеличивая тем самым толпу. Одномоментно перед крыльцом находилось до сотни человек, включая дюжины полторы караульных стрельцов как в серых, так и в красных кафтанах. Командовавший задержавшей меня группой стрелец о негроико переговорил с молодым щёголем-краснокафтанником с лисьей оторочкой на шапке и сплетёнными из серебристых шнурков петлями-застёжками поперёк груди и тот, выслушав, что-то приказал одному из своих подчинённых, который резво взбежав на крыльцо, исчез за изукрашенными высокими дверями.

Некоторое время спустя оттуда появился немолодой, не слишком высокий, но широкоплечий стрелец с саблей в зелёных ножнах у пояса, но, в нарушение местной «формы одежды» — в дорогой расшитой узорами шубе, красной, как будто готовился к роли Деда Мороза на новогоднем утреннике, но с оторочкой по высокому стоячему вороту и обшлагам из чёрного, мягкого даже с виду, меха. Не разбираюсь во всех этих песцах-соболях: максимум, что могу определить — это шкуру белого медведя. Во время работы в Заполярье дважды видел их в домах приятелей-сослуживцев. С самим «Умкой», к счастью, вплотную повстречаться не довелось: так, видал издалека и в основном — из кабины вездехода. Но тут явно другой мех… Блин горелый, что это меня на шубе зациклило-то? Нервишки шалят? Неудивительно…

Спустившись по ступенькам, странно одетый командир окинул взглядом нашу группку, задержавшись чуть дольше на моей персоне.

— Ну? — Правая бровь приподнялась и он на мгновение стал напоминать широко известного в своё время клоуна Леонида Енгибарова, лицо которого по странной прихоти природы обросло усами и бородой. — С чем пришли?

— Здравия тебе, Евстафий Никитич! — Приведшие меня стрельцы степенно поклонились, причём старший, возложив тяжёлую длань на загривок, заставил кланяться и меня, причём не «для порядку», а прогнувшись в пояс. — Что велено, то нами исполнено: сыскали мы того мальца, который ныне у Фроловских ворот споспешествовал пролом учинить. Как грохнуло, так ему тамо же памороки отбило, але ж Господь милостив — оклемался отрок.

— Добро. Великий Государь то дело своезрачно зрел. Ты, Прохор, ко мне на двор в неделю[109] после обедни заходи. Там за то, что сыскали малого, два алтына на всех получишь. Допрежь того не ведаю, когда и ворочусь: по слову Великого Государя при его особе пребываю неотлучно.

— Так почто же ждать-то, Евстафий Никитич? Ты нас сей день награди, а мы за здравие Государя Димитрия Иоанновича и свечки во храме поставим, и ковш пенника подымем, да и о тебе не забудем.

— Про пенник — верю, а что за меня свечку затеплишь — ой ли?.. Рад бы вам, Прохор, порадеть[110], ан незадача выходит. Не наберу я денег да полушек сей час аж на два алтына. Государь нынче меня шубою со своего плеча пожаловал, то честь великая. А что до казны, так вот он, лёвендальдер серебряный! — обласканный царской милостью командир двумя пальцами выудил из-за отворота шапки довольно крупную монету и горделиво показал, не выпуская из рук. — А государеву награду за-ради двух алтын вам на пропой разменивать невместно, то чести его царской умаление будет. Так что, человече, не утрудись всё же быть у меня на неделе.

— Ну, раз такое дело, Евстафий Никитич, то и ладно. Коли нынче тебе такой талан-счастие выпал, что при Великом Государе встать довелось — пренебрегать тем грешно.

Внимание Евстафия Никитича переключилось на меня:

— Кто таков? Как кличут? — Стрелецкий командир спрашивал не надменно, но всё же несколько свысока, словно матёрый полковник, обративший своё внимание на зелёного призывника, впервые миновавшего ворота с красными звёздами, отделяющие территорию штатского бардака от бардака упорядоченно-армейского. И хотя стёпкино тело не было ещё выдрессировано правильно организованной воинской службой, но в моём-то сознании рефлексы никуда не делись. И, стараясь «глянуться» этому вояке, я принял максимально приближённую к строевой стойку и звонко выдал:

— Товарищ командир! Рядовой-необученный Степан Тимофеевич, пушкарёв сын, явился в ваше распоряжение!

Глаза у главстрельца на мгновение стали размером с медный пятак каждый, доставившие меня стрельцы также впали в недоумение, да и некоторые стоящие неподалёку тоже заинтересованно воззрились в нашу сторону. А я чего? Я ничего: по одёжке меня встретили без особого энтузиазма, так пускай хоть по ухваткам запомнят… Впрочем, Евстафий Никитич тут же вернул на лицо спокойное выражение:

— Мордою ты ещё не вышел, чтобы с «-вичем» величаться. Не боярин, чай, да и не ангел Господен, чтобы являться. Да и не товарищ я тебе, а господин сотник пресветлейшего и непобедимейшего Монарха, Божиею милостию Цесаря и Великого Князя всея Русии Государя Димитрия Иоанновича личной ближней стражи Зернин! А прозываюсь я Евстафием Никитичем. Которого, баешь, пушкаря Тимохи ты сын? Мне двое ведомы: Тимоха Рябой, да ещё Муха. Есть ещё Тимофей Саввин, но у того уж все дети сами переженились и своих мальцов растят, не говоря уж о дочках.

— Виноват, господин сотник! Никак нет, отец мой — пушкарь орловский, в прошлом году вместе с войском мы в Москву пришли, а зимой он помер.

Моё собеседник стянул с головы шапку и истово вдавливая в лоб, грудь и плечи двоеперстие, перекрестился. То же сделали и окружающие:

— Ну, царствие небесное рабу божию воину Тимофею!

Я поспешил повторить мини-ритуал.

— А сколь тебе вёсен, отроче?

— На Степана Галатийского пятнадцать стукнет. Это я с виду мелкий да квёлый, в материнскую породу, да и голодные годы сказались.

— Квёлый-то квёлый, ан петард грохнуть сподобился толково, зрили мы то с великим Государем. Учил кто, аль сам до того додумался? — Хитро прищурился Зернин.

От этого прищура возникло чувство некоторого дискомфорта. Как это говорилось в советском мультике? «Птица Говорун отличается умом и сообразительностью». Потому что соображает, что не всё Говоруну нужно говорить…

— Отцова наука, господин сотник. А уж от кого он узнал — того не ведаю.

— То добро, сынам родителево дело от Господа положено познавать. Может, покойный батюшка тебя и из пушки палить, да отливать их обучил[111]? — И снова тот же прищур.

— Никак нет, господин сотник. Палить ни разу не довелось, а как отливать — и не видал ни разу. Молод ещё. Но вот со стороны как орудие чистят, заряжают, целятся да палят — и наблюдал и запомнил.

— Ну и добро, Стёпка пушкарёв сын, что не хваста ты. То я тебя проверял: кабы сбрехал ты, что пятнадцать годов скоро стукнет — то сразу ведомо бы стало. Малец бы не удержался прихвастнуть, а ты разумно речь ведёшь. Знать, великий Государь не зря тебя на отличку взял. Матушка-то, небось в Орле весточки ожидает?

— В голодный год померла…

— Царствие небесное! Выходит, придётся тебе своим умом жить. Прохор! — обратился Зернин к стрельцу. — Великий Государь велел приглядеть за отроком. Ты вот что: найдите сей час кого из придворных послужильцев[112], да передай поручение, дабы сего пушкарёва сына в баню свели, портно[113] да обувку выдали простую, но приличную, ибо Государь его пред свои очи вызвать желает. Да пускай покормят посытнее на поварне, не обожрёт небось, да в какой-нито куток приткнут, дабы под ногами не крутился. А как сделаешь, так ступайте свой караул где велено держать. Потому без пригляду люд оставлять неможно.

— Понял, Евстафий Никитич, исполню!

— Ну, а раз понял, так и ступайте! — И, резко развернувшись, Зернин скорым шагом поднялся по ступенькам и исчез за изукрашенными дверями. Меня же стрельцы повели в противоположном направлении, туда, где за невысоким тыном виднелись крыши и трубы менее значимых строений. Похоже, начиналась совсем новая страничка нашей со Стёпкой жизни…

В прошлой своей жизни — или правильнее говорить «в будущей», ведь по отношению к нынешнему дню я ещё не родился? — не раз читал, что стрельцы якобы были вояки так себе, дисциплину не признавали и приказы исполняли в силу собственного хотения. Опять же и к Разину в войско перебегали, и против Петра Первого бунтовали. Даже картину в музее видел, «Утро стрелецкой казни», на которой как раз изображено, как за такой бунт их казнить собираются. Не знаю, вероятно через какое-то время, лет через полсотни и больше, так и будет. Пока же задержавшие меня воины приказ старшего выполнили со всем тщанием. Отловив какого-то невзрачного мужичка с фингалом на пол-лица из многочисленной дворцовой прислуги, заставили того отвести всех нас к тиуну. Местный «завхоз» отыскался не сразу, лишь с третьей попытки его обнаружили у входа в один из больших погребов под какой-то хозяйственной постройкой, из взломанных дверей которого шибало мощным винным духом. Явно во время сегодняшней суеты в Кремле кто-то дорвался до склада с алкоголем и отвёл душеньку. Вот управляющий теперь и выяснял размеры ущерба, по мере сил ликвидируя причинённые разрушения.

Обратившегося к нему Прохора тиун сперва послал было ко псам, но внушительный кулак, поднесённый к носу и упоминание имени нового царского ближника Евстафия Зернина быстро привели к позитивному результату. Поорав заветное матерное «заклинание» в темноту погреба, управляющий добился того, что оттуда вылезло что-то непотребное: к счастью, не джинн, как в известной песне, а крепко поддатый долговязый парень, мокрый выше пояса и с разодранным воротом некогда светло-серой, а теперь наполовину розовой рубахи, с качающимися в такт пьяным пошатываниям крестиком и медной ладанкой на толстом гайтане.

— Чаво звал, Фрол Фролыч? — коротко поклонившись, уставился он на тиуна весело поблёскивающими серыми глазами. Хорош был парень когда-то собой… Да вот беда: левую половину лица, от скулы до подбородка уродовал след старого ожога, будто кто-то плеснул в него крутым кипятком или раскалённым маслом. Хорошо хоть глаз не выжгло, но вот из девчат вряд ли кто на такого польстится…

— Почто долго возитесь? Я уж битый час ожидаю, пока войти можно будет! Нешто батогов отведать желаете? — Тиун выговаривал парню без настоящей злости, явно для порядку, хотя некоторое раздражение и было заметно.

— Помилуй, Фрол Фролыч! Больно уж духовито там, ажно хмельным духом с ног сшибает. Воры-ат безразумные, не столь вин дорогих сами вылакали, чтоб те в ихних чревах поскисали, сколь бочек да иных сосудов попортили, винища теперь — что воды в озере! Ан на государев стол такое не поставить. Двоих утоплых сыскали: должно тоже воры, что перепились да пьяны на пол повалились, ан встать-от не смогли. Бабы да девки, каких поставил вычерпывать, от винного духа все как есть пьяны! Шестнадцатую бочку десятиведерную[114] наполняют, всё никак до полу не дочерпаются.

— От винного духа, речешь, пьяны? Ой ли? Неуж никто не разговелся царёвым винцом?

Тиун подшагнул к «непотребному» парню и, ухватив того за грудки, резко притянул к себе. Из-за разницы в росте, тот согнулся, будто изображал знак вопроса на «Празднике букваря» у первоклашек.

— А ну, дыхни-ка, раб божий!

Звучный выдох зашевелил тиунову бороду и выбивающиеся из-под суконного колпака жиденькие волосёнки.

— Ты глянь, и впрямь не разит! Добро, коли так. Ты вот что, Неупокойко, сослужи-ка службишку малую! Зришь ли сих добрых людей со отроком? Ясно, что зришь, чай, люди православные, а не денга в твоей кишене, — те-то у тя не задерживаются, всё на девок спускаешь. Так вот, Неупокой, новый государев ближний человек, сотник Зернин Евстафий Никитов сын, распорядился того отрока принять, накормить, в баньке попарить да при дворне разместить. Да не забудь Фролке передать, пущай портно поприглядистей ему выдаст, дескать, с самого верха так велено, чтобы тряпьём взоры не поганил. Мне ныне недосуг, засим велю тебе сей миг взять его, да на поварню к Фёкле да Акульке свести. Небось, не все объедки[115] скуштували, пущай покормят мальца. Да и сам чего пожуй, авось винный дух-то поуменьшится! Ты нынче в особой отличке, потому как своеручно вора поимал, так что заслужил!

Распрощавшись со стрельцами, мы с Неупокоем за несколько минут оказались сперва в «заведывании» Фролки — говоря языком двадцатого века бригадира разнорабочих, занимавшихся низкоквалифицированным трудом. Уменьшительная форма собственного имени пятидесятилетнего седобородого дядьку с когда-то перебитой и неправильно сросшейся ключицей вовсе не смущала, хотя характер у него был — как у хохла-старшины из анекдотов. То есть повышенной прижимистости. Организовывая банно-помывочное мероприятие, тот изворчался о дороговизне дров (как будто приобретал их на последние свои кровные копейки!) и бессовестности неких «уношей», вздумавших париться в среду — постный день. По его словам, грешнее только в воскресенье: «аки во крови омываться»… К процессу колки дров Фролка припахал и меня, обозвав «ничегоней» и «безручком». Физической работы ни я, ни мой тёзка-реципиент никогда не чурались, однако тяжёлый топор на длинной полусаженной рукояти — штука вполне пригодная для тренировок спортсменов-тяжелоатлетов, а Стёпкино тело, недокормленное в голодные годы, к большим нагрузкам пока было не готово. Так что пропотел и упарился я ещё до того, как попал в курную баньку для дворцовой прислуги. Пока мужик бурчал, старательно норовя донести своё недовольство до максимального числа слушателей, Неупокой быстро смотался куда-то, вернувшись минут через двадцать с парой узелков с чистой одёжкой.

Парились мы с Неупокоем недолго, по ощущениям около часа, если не меньше: Фролка особо раскочегаривать баню не дал, впрочем, он и сам отказался от парилки. Тем не менее и этого времени хватило чтобы снять накопившиеся усталость и напряжение нервов. На смену изгвазданной и подранной одежде мне достались чуть коротковатые и ношенные, но крепкие льняные порты с плетёным очкуром вместо ремешка, льняная же рубаха без воротника и обшлагов, надеваемая, как советская гимнастёрка, через голову, два кушака — рыжеватый, явно окрашенный отваром луковой шелухи и узкий чёрный, из дрянного сукна, с красной обережной вышивкой на обоих концах. Он прилагался к короткому, чуть ниже колен, кафтану из светло-серого холста. Вместо безвозвратно утраченных сапог мне досталась пара поршней — примитивной обувки из сшитых кусков кожи и портянки-онучи с конопляными верёвочками. Всё лучше, чем шлёпать босиком. Новую шапку мне никто выделять не собирался, да я и не настаивал. И без того для Стёпки-скомороха наряд оказался более, чем приличный и недешёвый. Свою вымоченную в алкоголе обмундировку Неупокой тоже сменил, натянув суконные чёрные шаровары наподобие казацких, отбелённую рубаху с вышивкой по вороту и такой же как у меня серый кафтан с рыжим полотняным кушаком. Серый валяный из шерсти колпак с чёрной суконной тесьмой по краю околыша-отворотов как у купца Садко с картинки завершал картину. Прямо праздничное одеяние, если помнить, что парень — обычный слуга. Прямо как у нас: у тех, кто ближе к Кремлю, и костюм получше, и кусок послаще — что в семнадцатом веке, что в двадцатом. Никакой зависти: констатация факта.

Пока парились да переодевались в чистое, на Москву уже опустились сумерки и Неупокой потащил меня в местное заведение общепита. Поварня оказалась длинной избой, причём печи — вовсе не похожие на привычные по иллюстрациям к сказкам классические «русские» — оказались не только внутри здания, но и вне его бревенчатых стен. Успели мы вовремя: две артели дворцовых послужильцев как раз рассаживались за установленными под навесом тесовыми столами. К одной из них мы и присоединились. Ну что сказать? Кормили царских слуг сытно: жирная уха, точнее, юшка с разварившейся крупой при полном отсутствии собственно рыбы, рассыпчатая полбяная каша, сдобренная незнакомым на вкус растительным маслом и даже чуть сладковатое пиво — отличная еда, особенно учитывая откровенно слабое питание Стёпки до того, как меня перекинуло в его тело. Несколько огорчило лишь то, что хлеб на столе действительно оказался крепко зачерствевшими объедками, оставшимися от трапезы «лиц, власть предержащих». Но зубы, к счастью, у меня вновь молодые и здоровые, и зубами этими я намерен покрепче вцепиться в новую для меня жизнь, пусть и в далёком прошлом. Прорвёмся.

Проснулся я, грохнувшись с лавки на утоптанный земляной пол. Из прорубленных в бревенчатых стенах под самой крышей оконцев-«амбразур» тянуло предутренним холодком, огонёк висящей перед образом целителя Пантелеймона медной лампадки колыхался, грозя погаснуть с минуты на минуту. Об остеклении или хотя бы о прилаживании ставен здесь явно никто не задумывался. Впрочем, это, пожалуй, и к лучшему: на дворе не зима, насмерть не замёрзну. Зато хоть как-то проветривается помещение «людской» избы, где стоит «духан» покрепче, чем в казарме времён моей красноармейской юности: несколько десятков спящих мужиков благоухают отнюдь не фиалками, да и онучи — прародители солдатских портянок — добавляют свой специфический «аромат». Разница лишь в том, что не ощущается запахов ружейного масла и сапожной ваксы: в отличие от казармы РККА здесь не стоит вдоль стены пирамида с винтовками и шашками, сапоги же дворовым слугам по большей части недоступны, а у кого они есть — те для смазки используют чистый берёзовый дёготь.

Всё, теперь не уснуть. Наощупь нашёл под лавкой свою обутку с онучами, натянул-навертел как полагается и, стараясь ни обо что не запнуться, выбрался на вольный воздух. Организм настоятельно требовал избавиться от излишков жидкостей, да и пиво, пусть и слабенькое, не пошло на пользу неокрепшему подростку. Неподалёку слышался порывистый шёпот Неупокоя, ему невнятно отвечал женский голосок: похоже, это повариха Акулина, подававшая вечером на стол, естественным образом пошла с парнем на сближение, несмотря на его обожжённое лицо. Оно понятно: дело молодое, а вдове — покрывавший волосы чёрный платок сложно было вчера не заметить — если и старше парня, то не намного. Лет немного за двадцать, от силы двадцать пять. Не дело смущать парочку, а организм всё также настойчиво требует облегчения. Пришлось шустро, по-мышиному, метнуться по направлению к наиболее резко «благоухающего» строения, судя по запаху навоза — хлева для скота, шустро развязывая очкур штанов. Спустя минуту я, уже в блаженном состоянии облегчения, приведя одежду в норму, предпринял разведку местности, поскольку вчера перемещаясь в сопровождении то стрельцов, то местного работника, мало что углядел. А если жизнь Стёпки — и, соответственно, моя, начнёт стабилизироваться, велика вероятность, что она пройдёт по большей части здесь. Свыкшись с фактом переноса моего сознания в мозг жившего за несколько столетий до меня подростка, я вполне отдавал себе отчёт, что вряд ли сумею резко подняться по социальной лестнице. Сирота, сын пушкаря, не перенявший отцовской профессии, скоморох — у такого потолок карьеры — управляющий какой-нибудь усадьбой или стрелецкий десятник, но это вряд ли: когда-то доводилось читать, что профессия защитника веры-царя-Отечества была исключительно потомственной, стрелецкие сыновья вставали на место отцов и этого притока обычно вполне хватало на восстановление понесённых в войнах потерь. Новые же полки создавались редко и на их формирование направлялись «излишки» младших юношей из многодетных стрелецких семейств.

В отличие от марктвеновского янки, подвизавшегося при дворе легендарного короля Артура, я не знаю дат солнечных затмений и прочих природных явлений, и хотя в той своей жизни не был криворуким неумёхой, без элементарного промышленного базиса — хотя бы мануфактурного уровня — наладить массовый выпуск всего-всего-всего, от револьверов до велосипедов попросту не сумею. А учитывая, что тот американец — персонаж насквозь фантастический — мысли о научно технической революции в допетровской Руси так и останутся бесплодными мечтаниями. Подняться же «от солдата до маршала», как то бывало в сталинские времена простолюдину в сословном монархическом обществе практически невозможно. Припоминаются лишь Меншиков, Разумовский да Потёмкин-Таврический, человек и броненосец. Но Потёмкин, если верить роману Пикуля, родом хоть и из захудалого рода, но всё же смоленский дворянин. Лезть, подобно хитрому хохлу Алексею Разумовскому, в царицыну постель, не позволят принципы и честь сталинского офицера. Да и до «бабьего века» России ещё далеко, человеку столько не прожить — и слава всем богам, позорища не увижу. Что же до Меншикова, согласно принятому мнению, торговавшим с лотка пирогами — то ему здорово повезло столкнуться с энергичным Петром Алексеевичем, царём-подростком, который в силу статуса был лишён общества приятелей-ровесников и стать тому необходимым. К слову, Пушкин в своём недописанном труде утверждал, что Александр Данилович не был сыном дворцового конюха, а происходил из обедневших потомков бояр. Даже если «солнце русской поэзии» чего и напутал или приукрасил — царя-ровесника у Стёпки Пушкарёва нет и не предвидится.

Вчера, правда, прозвучала фраза, дескать, нынешнему государю вздумалось пообщаться — но что-то сомневаюсь я, что из такого общения будет толк. Царь и скоморох — фигуры несопоставимые по значимости, пусть даже, как утверждалось в учебниках, этот царь и самозванец, захвативший престол незаконно. Кто за мной стоит? Дядька-выпивоха, бездомный уличный артист? Даже не смешно. А Лжедмитрия поддерживает войско, какая-то часть духовенства, часть бояр и дворян — а тех, кто из них был активно против при вчерашнем подавлении мятежа подчистили и ещё будут подчищать — без этого не бывает. Опять же — в жёны полячку взял, так что если и не все ляхи — у них сроду единства не было, потому и профукают они собственное государство в своё время — то хотя бы жонкина родня тоже за него стоять должна. Это здесь, в Москве. Приехавших гостей можно мокрым веником гонять, а вот за кордоном у панов — и войска имеются, и финансы немаленькие. Не голодранку же он за себя взял, царям такое не по статусу. А что особо стоит заметить — нынешний царь пользуется поддержкой и даже любовью простолюдинов. В том числе и Стёпки, владельца моего нынешнего тела: иначе они с покойным отцом не сорвались бы со спокойной службы в орловской крепости в прошлом году и не потащились в Москву. Города сами Лжедмитрию ворота открывали — это Стёпка помнил. Да и вчера, во время погромов, зачинщики призывали бить ляхов, которые, якобы, против царя выступают, а про государя ни слова худого не припоминается… В будущие века про него написали много плохого. Допускаю, что не во всём наврали, тем более, что поляки его притязания на русский трон всё-таки поддерживали. Вот только в начале восьмидесятых попалась мне одна книжка Ивана Стаднюка полумемуарного характера, и в ней была неглупая, в общем-то, фраза: «Известно, что подлинную историю пишут победители». Дальше писатель хвалил книги Брежнева, но дело не в том. Дело в том, что в нашей стране после убийства Лжедмитрия власть, а значит, и вся система пропаганды, оказалась в руках организаторов и исполнителей этого убийства. Разве они могли сказать об этом монархе что-то положительное? В будущем я прожил долгую жизнь и хорошо помню, как кардинально менялась пропаганда, виляя в соответствии с изгибами «генеральной линии партии и правительства» — и потому совершенно не удивляюсь мысли о том, что чёрное могут перекрасить в белое, белое обмазать чёрным, многоцветие покрыть серой краской…

Вот только вчера произошло то, во что я особо никогда не верил: переворот не удался, действующий царь усидел на престоле, а Василий Шуйский, судя по всему, Шапку Мономаха теперь уже не наденет никогда. Получается, история России вчера изменилась, а вслед за ней может измениться и вся мировая история, будто помешали переключить стрелку на железнодорожных путях и локомотив не свернул в другую сторону. И одним из сотен помешавших оказался я, Степан Ртищев, поселившийся в теле Стёпки Пушкарёва… А завтра — нет, уже сегодня — большевику Ртищеву предстоит встреча с русским самодержцем. Сдуреть можно…

И встреча, действительно, состоялась. Утром всё в московском Кремле покрылось инеем — это в мае-то месяце! — и крепко так похолодало[116]. Холщовый кафтан поверх рубахи толком не грел, об выдаче же одёжки потеплее и речи не велось. Видимо, чтобы не замёрз окончательно, объявившийся Фрол Фролыч распорядился таскать из штабеля кривые берёзовые хлысты на пару с местным парнишкой к навесу у поварни, где двое дворовых мужиков ладно и привычно рубили их на мелкие полешки солидными такими топорами. Пил у них не было, но и с таким простым инструментом работа спорилась. Полешки, уже поколотые на части, пришлось таскать к кухонным печам, у которых раскрасневшиеся от жара бабы что-то старательно куховарили. При этом кормить с утра не стали, лишь указали на здоровую бадью, на крышке которой лежал мокрый деревянный же ковшик. В бадье, как выяснилось, был налит вкуснейший и кислющий ржаной квас, которым и пришлось пока ограничиться. Часов около одиннадцати утра, если судить по солнцу, примчался Неупокой и, «сдёрнув» меня с работы, велел привести себя в порядок, после чего потащил в сторону светящихся желтизной свежеошкуренных бревенчатых стен недавно построенных теремов. У заднего крыльца терема он передал меня с рук на руки нетерпеливо дожидающемуся молодому человеку в зелёном суконном кафтане с прицепленной к перевязи кривой саблей в обшитых потёртым вишнёвым бархатом ножнах. Тот, пристально оглядев мой простецкий наряд, буркнул под нос что-то нелюбезное и распорядился следовать за ним.

Внутри здания пришлось прибавить ходу, чтобы успеть за воякой, который уверено продвигался по слабо освещённым коридорам и поднимался по лестницам, совершенно не заботясь о том, не отстал ли я. Довольно быстро мы оказались в помещении, обстановка которого состояла из нескольких сундуков у стен и массивного стола с придавленной плоским камнем стопкой каких-то бумаг, двумя керамическими чернильницами и деревянной коробчонкой, из которой торчал пучок перьев для письма. Напротив входа располагалась ещё одна дверь, двустворчатая и окованная железными полосами, у которой торчали двое классических стрельцов с саблями и пищалями и, будто сошедший с какой-то из картин Васнецова витязь в кольчуге и островерхом шлеме. Только вместо богатырского меча у пояса у него висела кривая сабля, а за опоясывающий кольчугу расшитый кушак были заткнуты два внушительных пистоля с бронзовыми шарами на рукоятях. Из такого на ближней дистанции и стрелять не обязательно: дашь супротивнику по башке — и «уноси готовенького». Четвёртым обитателем комнаты был молодой мужчина совершенно штатского вида с бородкой, коротко подстриженной «в скобку», сидевший за столом с пером в руке, застывшей над недописанной бумагой. Он поднял глаза от текста, когда мы вошли и облегчённо улыбнулся:

— А, то ты, Пётр Иустинович! Зрю, привёл отрока. То добро, Государь нынче ранёшенько явиться изволил и уже спрашивал о нём. Сей минут доложу, но пока наставлю, яко достойно есть к Великому Государю пред очи являться. Тебя како крестили, малый? — обратился он уже ко мне.

— Степан.

— Ишь, дерзок! Ты поелику подлого роду, должен речи мне «господине», да и не только мне, а и всем здесь. Государя же именовать не иначе, как «Великий Государь Димитрий Иоаннович»! Уразумел, чадо?

— Уразумел, господине.

Ну да, сейчас не время гонор проявлять и не место. Этикет в эти времена вот такой вот — и нужно приспосабливаться.

— Нож свой подай-ка сюда, ибо невместно тебе с ним к Государю входить, чай, не служилый человек[117]. После верну. — И секретарь, как я определил для себя этого человека — ну, не знаю, как эта должность сейчас правильно называется! — требовательно протянул руку. Пришлось «разоружаться». Оно и понятно: намедни пеплом самодержца чуть из пушки не выстрелили, а я человек толком неизвестный и не проверенный, мало ли, что в мозгах «перемкнуть» может? Помнится, когда-то читал, кажется, у Дюма, что примерно в это же время французского короля прямо на улице ножиком закололи[118]. Убийце, понятно, уйти не удалось, но монарху было уже всё равно, он помер чуть ли не мгновенно.

— Егда войдёшь, сей миг опускайся на колени с поклоном, и не вздумай подыматься, пока Великий Государь не отпустит, либо сам не повелит встать. Чего вопрошать станет — отвечай внятно и громко. Солгать и не мысли, царю лгать всё одно, что Господу, как он есть природный Государь и Его Помазанник! Уяснил ли, чадо?

— Уяснил, господине. — Коротко кланяюсь. Шея не переломится, а там поживём — увидим.

«Секретарь» уже поднялся со своего места:

— Ну, вот и добро. Погодите пока. Ты, Пётр Иустинович, пригляди за отроком…

Он подошёл к окованной железом двери мимо посторонившихся охранников и громко постучал чем-то металлическим, судя по звуку. Послышался невнятный отклик чиновник, приоткрыв створку, проскользнул внутрь.

Чего вдруг за мной приглядывать-то? Неужели думает, что брошусь прямо здесь и сейчас перья гусиные воровать, суетливо ныкая за пазуху или секретные «планы-барбароссы» с его стола копировать? Вроде бы я на такого придурка не похож… Как и сам «секретарь» на параноика. Странно…

Спустя пару минут дверь снова растворилась и вернувшийся чиновник позвал:

— Ступайте оба сюда! Великий Государь Димитрий Иоаннович лицезреть вас желает!

За дверью оказалась небольшая горница со сводчатым потолком и оштукатуренными голубыми стенами, изукрашенными белыми с золотом узорами. Это было самое освещённое помещение из тех, что до сих пор видел в этом времени: помимо пары дюжин толстых свечей, распространяющих приятный запах плавящегося воска, свет проникал и через три высоких окна, причём из одного была вынута рама, давая доступ свежему воздуху. Она так и стояла, отражая пламя свечей вставленными в свинцовую «решётку» кусками цветных стёкол. К дальней стене были прибиты две полки, занятые разнокалиберными книгами и свитками, под ними — три больших сундука, на каждом из которых могли бы вытянуться в полный рост три человека, если бы легли плечом к плечу. Что лежало на имеющемся столе, понять невозможно: сверху накинут отрез светло-серой ткани.

А вот человека, сидящего в придвинутом к столу стуле с подлокотниками и высокой резной спинкой, мне разглядывать не дали: вошедший со мной вместе Пётр тяжело опустился на колени, одновременно сильно ударив меня сзади по ногам, отчего я тоже грохнулся, в буквальном смысле растянувшись на тесовых половицах, и шапка, слетев с головы, откатилась почти на середину горницы.

— Здравствуй на многая лета, Великий Государь Димитрий Иоаннович! — В голосе моего спутника прозвучал неподдельный восторг от лицезрения своего кумира. — По велению твоему сей отрок доставлен! — И локоть Петра незаметно, как ему, вероятно, казалось, больно ткнулся мне в левый бок:

— Приветствуй Государя, щеня! — Прошипел он сквозь зубы.

Приняв коленопреклонённое положение, я взглянул вперёд: Лжедмитрия от взгляда с такой позиции почти полностью закрывал стол, виднелись лишь плечи с головой, вместо ожидаемой короны или Шапки Мономаха покрытой голубой туфейкой[119], перекрещенной поверху золотым галуном и тем напоминающая традиционные шапки сванских крестьян, на которые я насмотрелся в Грузии, куда наша семья переехала в середине двадцатых годов, скрываясь от расказачивания.

— Здравствуйте на многие лета. Ваше Величество! — Я постарался скопировать интонацию своего провожатого, а то мало ли, какая вожжа царю под хвост попадёт? Вдруг посчитает приветствие недостаточно почтительным и решит наказать? Цари — они такие… Непредсказуемые, если верить разным книжкам… «Во избежание» — согнул спину, почти уперевшись лбом в пол: вот, дескать, я какой почтительный, только не бейте, дяденька царь! — и вновь разогнулся. Ну интересно же! До сих пор из первых лиц государства я общался только с товарищем Брежневым, когда он — в то время замначальника Главного политуправления Минобороны СССР в конце 1953 года приезжал к нам в часть и беседовал с офицерами. К слову, тогда Ильич-Второй показался мужиком вполне толковым, да и про жизнь в период его руководства страной плохого не припоминается, хотя, конечно, негатив и был.

— И вам здравствовать, добрые люди! — На безбородом лице царя появилась приветливая улыбка. — Вы поднимайтесь, поднимайтесь, а то половицы мне коленками протрёте! — И он жестом снизу-вверх показал, как нужно подниматься. А то мы сами не умеем?

Ну, раз такое высокое начальство велит — встали на ноги. С этого ракурса царь смотрелся привычнее: невысокий — голова лишь ненамного возвышалась над резной спинкой, — но при этом плотный и широкоплечий, с мощными руками, вероятно, способными гнуть подковы и вязать гвозди в узелки. Над короткой шеей, почти скрытой воротником — некрасивое круглое лицо с пронзительно-умными серо-стальными глазами. В будущем такой типаж если и снимали в кинофильмах — то в основном на эпизодических ролях простецов или комедийных неудачников. Впрочем, это уже проблема его баб — не мне ж с ним целоваться, в конце-то концов. Но раз сумел сесть на русский престол, а вчера ещё и удержаться на нём — неизвестно, правда, надолго ли — значит, в голове у него что-то, да имеется. И это не может не радовать. Даже если передо мной самозванец — это для государства намного лучше, чем дурак и тряпка вроде Николашки[120].

— Напомни-ка, добрый молодец — царь направил руку с гусиным пером на моего провожатого — ты кто таков есть? Никак не вспомню, как звать тебя…

Тот, отвесив размашисто поясной поклон, с тем же выражением дебильно-верноподданической радости, ответил:

— Яз, Великий Государь Димитрий Иоаннович, суть холопишко твой, Петрушко Сухов, Иустинов сын, жилец[121] по московскому списку от отчич! Батюшка мой твоим, Великий Государь, блаженной памяти братом Великим Государем Фёдором Иоанновичем усадьбишкою на Всполье за Болвановьем за службишку верную пожалован, коей за преставлением его ныне старшой мой брат Микифорко володеет.

— Сухов, говоришь… Х-хем! — Почти с киношной интонацией хмыкнул Лжедмитрий. — А чего ж ты, Сухов, этого хлопца привёл? Я поручение Зернину давал, а он над стрельцами начальник, а не над жильцами?

— Не вели казнить, Великий Государь! — Жилец вновь бухнулся на колени. — Але ж Евстафий Никитич ныне весь ныне в трудах да сутолоках, людишек верных подбирает в сотню, вот мне и велено было!

— Кому сказано: поднимись! Не по делу нечего на колени падать. Не люблю. Ну?!

И царь обратился уже ко мне:

— Видал я тебя вчера. Молодец, неплохо действовал. Тебя как звать-то?

— Степаном крестили, Великий Государь!

— Степан, значит. Хорошее имя, знаменитое… А скажи-ка ты, Стёпа: кто тебя с фугасом обращаться научил, петард который? Я ведь заметил, толково ты с ним управлялся: и направил той стороной, какой нужно, и фитиль правильно запалил… Ладно бы ты взрослым воякой был — так и из них мало кто взрывному делу обучен. Так откуда это у тебя?

Ну, врать мне уже не привыкать, теперь главное не запутаться в «показаниях»…

— Отец мой, Тимофей Степанович, орловским пушкарём был, он с порохом и научил обращаться. Говорил, в жизни всё может пригодиться. Вот и пригодилось, Великий Государь…

— Говоришь, отца Тимофеем звали? — Царь внимательно всмотрелся в моё лицо, буркнул что-то под нос (мне послышалось только «тот моложе»[122]) — Ну, раз был пушкарём, то и ты отныне Пушкарёвым будешь называться. — И, слегка промолчав, добавил:

— Фамилия такая… А чему ещё тебя отец учил?

— Да всякому понемножку. Как пушку чистить, как заряжать да на цель наводить — знаю. Самому пальнуть, правда, не довелось, брехать не стану. Как гранаты да те самые фугасы снаряжать и взрывать, как чёрный порох от сырости хранить — тоже знаю. Ещё умею окопы копать и землянки строить[123], но для того лопата хорошая нужна и топор тоже. Ну и на лошади скакать тоже умею. А больше по военной части, пожалуй, и ничего, Великий Государь… Дмитрий Иоаннович…

— Ну что же… Уже кое-что. А грамоту знаешь ли, Степан Пушкарёв?

И что тут ответить? В той, иной моей жизни, закончил десятилетку, потом, после госпиталя в сорок третьем году направили в военно-инженерное училище, выпустили младшим лейтенантом, в послевоенные годы проходил профпереподготовку на разных курсах… Писал без ошибок. Но это тогда, при Советской власти. А вот начертаниям всяких «уставов» и «полууставов» семнадцатого века меня никто не учил, да и букв в средневековой русской азбуке, кажется, больше, чем даже в пред-революционной: там всякие «яти» и «еры» читать не мешают — понятно, где какое слово напечатано…

— Да как сказать, Государь… Буквы различаю, но не очень. Считать в уме — могу…

— Считать, говоришь, можешь? А ну-ка, сосчитай, сколько будет, если к семнадцати прибавить… Скажем, четыре?

— Двадцать один, Государь.

— Верно. А на сколько частей двадцать один можно разделить, чтобы без остатка?

— Можно на три — по семь или на семь — по три.

— Смотри-ка, соображаешь! — Улыбка на лице царя стала ещё радостнее.

— Сухов! Ты мне прямо-таки Пифагора привёл, хвалю! Не ожидал!

Жилец, не падая на сей раз на колени, склонился в поясном поклоне:

— Благодарствую, Великий Государь, за слово ласковое!

— Не за что. Заслужил. — И снова ко мне:

— А ну-ка, «Пифагорушка», давай-ка ответь на задачку потруднее. Допустим, нужно взорвать фугас под крепостной стеной, как было при взятии Казани моим батюшкой царём Иваном Васильевичем[124]. Для этого нужно прорыть под стену подземный ход, длиной, скажем, в сто пятьдесят сажен. Один землекоп за день вынимает земли размером одна сажень в длину, одна в ширину и одна в высоту. Понимаешь пока?

— Понимаю, Великий Государь.

— А раз понимаешь, так посчитай: сколько потребуется землекопов, чтобы выкопать этот ход, скажем, за три дня?

Да, задачка посложнее — но не намного.

— Если по математике считать, Великий Государь, то пятьдесят землекопов. Но если на самом деле — то ничего не получится.

Московский самодержец в удивлении уставился на меня:

— Это отчего же не получится-то?

— Так ежели полсотни людей канаву поверху копают — это одно. Их можно рядышком друг с другом поставить. А в подземный ход, особенно в самом начале рытья, много народу просто не влезут, там один-два человека рыть должны, ещё столько же — землю оттаскивать, и каждый час придётся людей сменять, чтоб передохнули на свежем воздухе. А если пять десятков сразу в выкопанный ход загнать — так они и вовсе позадыхаются и сомлеют. Потому минные галереи быстро выкопать не получается. — Ну да, про минную войну времён первой осады Севастополя нам в училище тоже рассказывали…

Царь помолчал, внимательно глядя на меня. Непроизвольным движением он приблизил руку к лицу и принялся покусывать кончик белого гусиного пера. Спохватившись, бросил его на стол и на прикрывающей тот ткани стало расплываться небольшое тёмно-бурое пятнышко чернил. Монарх сплёл пальцы рук, постукивая большими друг о дружку.

— Что ж, Степан, рассуждаешь ты толково. Видно, умён был батька твой, раз научил не только повторять чужие примеры, но и самому головой соображать. То дельно… А ты, Пётр Устинович — переключил Лжедмитрий снимание на Сухова — силён ли в грамоте и счёте?

— По правде сказать, Великий Государь, совсем не силён. Имя своё крестильное на грамотке нарисовать могу, але ж не зело лепо выходит. Да сребришко в кишене счесть обучен. Так ведь наше дело — сабелькой тебе, Великий Государь Димитрий Иоаннович, служить, а коль та грамотка потребна станет — на то завсегда писарчук али подьячий какой сыщется, чай, на Москве живём, народишку много толкётся.

— За верность да правду — хвалю. А вот за пустомыслие — нет. Грамота нам от Господа через равноапостольных Кирилла и Мефодия Руси дана и пренебрегать ею — грех! — Царь погрозил молодому жильцу пальцем.

И снова обратился ко мне:

— Так ты, Степан, говоришь, горазд верхом ездить? Или прихвастнул?

— Умею, Государь! — Ну ещё бы! Я же из казачьего рода, да и военную службу в двадцать третьей кавалерийской дивизии начинал, от Кавказа до Донбасса немцев гнал, пока самого снарядом не приголубило, да в госпиталь не загремел, после которого пришлось переквалифицироваться в сапёры. А куда деваться? Родина приказала выучиться на офицера — выучился, и вплоть до хрущёвского разгона армейских кадров погоны со звёздочками носил. — Вот только коня у меня нету…

Монарх вновь усмехнулся:

— Это не беда. Коней у меня много, царь я или не царь? Мне полагается. Так что послужишь пока что при них.

— Вот что, — снова обратился он к Сухову. — Сейчас в приёмной горнице скажешь, чтоб его, Степана Пушкарёва, в списки служащих в Кремле записали, да выдали бирку, как у тебя, чтобы мог с поручениями в город выходить и беспрепятственно возвращаться. И ещё передай, чтобы и тебя, и его внесли в другой список, по которому за казённый счёт грамоте и разным иным наукам вас позже обучать станут. Такова моя воля, Руси толковые да учёные люди во как нужны! Сейчас не только саблей — головой служить надобно! А затем сведёшь парня на Конюшенный двор, пусть там его к делу пристроят, да приглядятся, толков ли, прилежен ли в работе. А со временем, глядишь, и поднимется.

Поняли ли меня?

— Поняли, Великий Государь! — ответили мы одновременно.

— Ну, так ступайте!

И мы, кланяясь, сперва попятились, а потом, развернувшись, выскользнули за дверь царской рабочей горницы…

17

Дмитрий

Ночью, сразу после мятежа, Москву и окрестности поразило странное природное явление. Около полуночи вдруг резко похолодало, и, невзирая на то, что на дворе стоял май, по-старорусски «травень», сильный мороз продержался восемь суток подряд. Иней покрыл и поля ржи, и деревья, и траву на лугах. Православный люд кинулся в храмы, искренне считая, что это бедствие послано с небес в наказание за попытку убить природного государя, а также многочисленные убийства, насилия и грабежи, совершённые в тот памятный день. Патриарх Игнатий, освобождённый из-под домашнего ареста, куда он попал за отказ венчать на царство князя Василия Шуйского, самолично возглавлял крестные ходы вокруг всего города Москвы, во время которых народ молил Всевышнего о милосердии к неразумным рабам Его.

Я от участия в шествиях деликатно уклонился, сосредоточившись на менее божественных вещах. Пришлось распорядиться, чтобы часть полей была усыпана уцелевшим после зимы прошлогодним сеном, соломой и конфискованными у посадских плотников опилками и стружкой, а вдоль полевых межей разложили дымные костры… Конечно, я понимал, что польза от этих мер будет не велика, но где-то в самой глубине души я оставался крестьянским пареньком с Тульщины, перенёсшим в своё время и несытые довоенные годы, и голодуху сороковых. И не попытаться спасти хоть немного вымерзающего на корню посевы было никак не возможно.

Московские реки покрылись ледком — недостаточно прочным, чтобы можно было безбоязненно бегать с берега на берег, но весьма неприятным для лодок и паромов. Это я видел сам, когда, спустя седмицу после путча вместе со свитой, рындами и личными стрельцами-телохранителями навестил братьев Сысоя и Елпидифора Мокрых. Конечно, царю невместно ездить к простым паромщикам, но тут был особый случай: не каждый паромщик царя спасает. Кроме того, я решил, что для распространения позитивных слухов полезно изредка показываться перед народом в «полуофициальной» ипостаси, вроде «встреч с избирателями». Чтобы лет через… много какой-нибудь малец спрашивал своего деда: «Дедушка, а ты правда Лени… тьфу ты, царя Димитрия! — видел?»… И тот, жестом, полным достоинства, огладив седую бороду, правдиво ответил: «Видел, внучок. Вот как тебя…»[125]. Пусть народ видит доброго царя, осыпающего милостями за верность. Ну, а то, что в материальном плане эти награды казне стоят относительно немного — только в плюс. Деньги самому государству пригодятся. Предшественник мой в этом теле и без того ухитрился профукать почти восемьсот тысяч рублей в монетах и изделиях на подарки новоявленным польским «родственникам и союзничкам»[126]. Это без малого годовые подати со всего Русского государства!!! Да, страна наша большая… Но почему же такая бедная? Тут одним традиционным «воруют» не обойтись.

Так что я был вполне доволен, увидев, что поглядеть на царскую кавалькаду собралось немало народу. Не сходя с коня, спокойно дождался, пока дворцовый стряпчий[127] найдёт и доставит «пред светлы очи» обоих братьев Мокрых, а те традиционно бухнутся, кланяясь, на колени. Такой тут этикет, одним махом не изменишь…

— Ну, здравствуйте, люди добрые! Что ж глаз не кажете, или, может, забыли меня? — Широко улыбнулся, показывая собеседниками и окружающей толпе доброе расположение духа.

— Здрав будь, Великий Государь царь Димитрий Иоаннович! Не прогневайся, помилуй нас, сирых! Не достойны мы твоё величие тревожить! — И вновь забухали головами оземь.

— Кто чего достоин, а кто нет — то мне решать. А ну-ка, поднимитесь оба! — Чуть пристрожил голос. — Поднимитесь, поднимитесь, кому говорю!

Встали с колен. Глядят неуверенно: оно, конечно, не впервой братья царя видят, и в минувшую встречу был тот с ними ласков — так то когда было! В тот раз ласков, а ныне, не дай бог, грозен станет? Нет, братцы, Дмитрий Умнов добро помнит…

— Слушайте все, и не говорите после, что не слышали! За верную службу в трудный час жалую я Елпидифора и Сысоя, прозванием Мокрых и детей их, и внуков освобождением от всех пошлин и поборов, какие на Руси в сей день существуют! И даю им об том особые грамоты. Ну-ка — обернулся я к стряпчему, протягивая два заранее подготовленных свитка — передай.

— В память же о верности, ими проявленной, вручаю из своих царских рук особый знак. Сей знак удостоверяет право пожизненно подавать челобитье Государю Всея Руси в собственные руки беспрепятственно.

Тронув коня, подъехал в обалдевшим от царских милостей паромщикам и, склонившись в седле — невместно принародно самодержцу спешиваться пред простолюдинами, сами же не поймут и вновь начнут сплетни разносить — поочерёдно приколол к их стареньким кафтанам золотые знаки отличия[128].

Такие же награды, в виде Шапки Мономаха с датой от Сотворения Мира «ЗААД»[129], то есть «7114» в и словом «БЫЛЪ» под ней, уже красовались на груди каждого из спасших меня стрельцов и командиров, а также особо отличившихся храбростью при штурме Кремля. Мсье Буонасье, которого я решил сделать придворным гравёром, с дальнейшей думкой о монетном дворе[130], изготавливал матрицу и пуассон для знака без роздыху сутки напролёт, а златокузнец делал отливки из благородного металла[131]. Затем Буонасье принялся за изготовление такой же формы, но меньшего размера для серебряного знака, которым планировалось наградить всех прочих бойцов. У тех, кто был ранен в день мятежа, часть знака, изображающая меховую опушку царского венца, будет покрыта красной эмалью, а семьи погибших получат чернёный…

Пока что изготовлено всего три десятка наград — слишком мало времени прошло. Но списки отличившихся составлены и уже два дня, как лежат в горнице, которую я теперь использую в качестве рабочего кабинета. Есть в них, кстати, и тот парнишка, который здорово помог при штурме ворот Кремля, Степан Пушкарёв. Я встретился с ним на следующий день после подавления мятежа, поговорил. Оказалось, что парень весьма толковый, хотя и мало образован, да и старше, чем выглядит. Почти пятнадцать — а это на Руси «призывной возраст», хотя ни о какой регулярной армии, конечно, пока нет и речи: воюют потомственные служилые люди, от бояр до стрельцов и городовых казаков. Впрочем, поскольку Стёпка — сын пушкаря, то и его военная доля коснётся, благо, не калека.

Конечно, с войсками нужно что-то делать. Давешний мятеж и его ликвидация показали, что и организация, и тактика, и вооружение русских войск оставляют желать лучшего и ждать для этого девяносто-сто лет, пока Пётр Первый начнёт копировать западноевропейские воинские порядки[132], нам никто не даст. Да и, если вдуматься, далеко не всё, бездумно им перенесённое на русскую почву, оказалось полезным: взять те же дурацкие туфли, чулки, кургузые солдатские кафтаны и нелепые треуголки. Такое обмундирование точно не для нашего климата придумано. Нам нужна форма практичная, удобная и тёплая, иначе русские герои будут массово помирать не в бою за Родину против злобного врага, а из-за простудных заболеваний. С медициной на Руси нынче туго…

* * *

После возвращения в Кремль и присутствия на службе в храме, отправился в трапезную. Обед распорядился подать небольшой, всего-то на два десятка блюд. Заранее распорядился пригласить к столу бояр Бориса Михайловича Лыкова-Оболенского и Ивана Никитича Романова-Кашу (последнего, по известному из книг обычаю, угостил «опричным» блюдом — полуметровым язём, фаршированным луком, гречкой, яйцами и зеленью, выказав тем расположение за помощь при подавлении переворота). Впрочем, сам факт присутствия за царским столом — и не на пиру, а, так сказать, «келейно» — по нынешним временам уже считался большой честью.

— Совет мне ваш нужен, Иван Никитич да Борис Михайлович, ибо люди вы верные и честные (ну да, нож в спину не сунули — и то только потому, что не сумели с заговорщиками сговориться: боярин боярину на Руси, как известно, коллега, сотоварищ и змей подколодный). Потому и прошу, не чинясь, что надумаете — высказать.

— Вопрошай, Великий Государь! Со рвением тебе послужим, хоть разумом, хоть саблею!

— То-то и есть, что служите вы верно. А вот нашлись изменники, норовившие меня убить, да Шуйского на престол усадить — то всем нынче ведомо. За то они кару понести должны, ибо ещё во Второзаконии сказано: «в день отмщения воздам». Однако не об их участи я желаю с вами посоветоваться.

У этих изменников родни немало. И выходит, что и тем родичам нынче веры не стало, но если отсиделись они по своим усадьбам да вотчинам — то и опалу насылать — вроде как и несправедливо, не по-божески будет. Вот Андрей Васильевич Голицын — он мне, государю своему, прямит и не супротивничает. Да вот только всю замятню просидел в своей московской усадьбе, не пришел со своими людьми на подмогу, как ты, Иван Никитич! Стало быть, выжидал, чей верх будет, чтобы кто одержит верх — к тому и переметнуться. А главное, что братья его старшие, Василий да Иван, сами изменниками стали и за то нынче схвачены, да пока что в темнице сидят. Что с ними будет — то понятно. Батюшка Государь Иоанн Васильевич, велел бы им головы поотрубать, но мне до него далеко. Умные головы-то, да вот дуракам достались. Василий Шуйский — лис хитрый да жадный: подманить-то подманил, а вот иудины сребренники наверняка бы отсыпал поддельные, такая у него натура. Потому ехать им через Мангазею в Туруханск… Кто у нас нынче в Туруханске воевода?

— Фёдор Юрьевич Булгаков-Денисьев, великий Государь! — после короткой паузы ответил Лыков-Оболенский. — Допрежь в Мангазейском остроге городовым воеводою четыре года на кормлении сидел.

— Булгаков-Денисьев? Не помню такого… И как он там служил? Усердно ли?

— Так он, Великий Государь, не из московских Булгаковых, а из рязанской ветви. Немудрено тебе и не ведать об нём. А служил он угоже, ясак с самояди брал по уложению, мягкую рухлядь с Мангазеи без убытку казне возят и по сей день.

— Добро. Нужно будет ему награду за службу послать. Да написать, чтобы Василия да Ивана Голицыных с их людьми пусть разделит, да двумя отрядами с караулом пускай от Туруханска по Енисею спускаются. Ивану Голицыну велю поставить острог на реке Дудинке, а Василий, как больше виноватый, пускай до енисейского устья сплавляется и ставит острог уже там. А сроку их жизни там — двадцать лет[133]. После, если захотят, пускай челобитье шлют с гонцами, чтобы в Москву вернуться.

Я в своём будущем неплохо знал географию Советского Союза и примерно представляю, как далеко тянется великая сибирская река. Вряд ли эти господа сумеют из такой дали как-то негативно повлиять на внутреннюю политику в Европейской России, а осваивать просторы Сибири необходимо чем раньше, тем лучше. А казнить кого-то, даже изменников, я морально не готов: слишком много крови на Руси пролилось во время Смуты, которой, надеюсь, теперь не произойдёт, да и мой предшественник в этом теле, против которого был устроен боярский переворот, как ни крути, тоже был «не подарок»…

— Но то, бояре, братья старшие. Я же речь веду о меньшом Голицыне, об Андрее Васильевиче. Доподлинно не доказано, что он о замыслах братьев своих знал и в них соучаствовал. Однако прежней веры к нему у меня нынче нет, а потому в Москве близ себя его держать не хочу, но и опалу налагать не буду, ибо не за что. То же и с Фёдором Ивановичем Шереметевым: впрямую ничего не доказано, однако же он без царского повеления войско под Москву привёл, да так и встал в семи верстах за городом[134]. Нынче он говорит, что помогать явился нам, а не изменникам… Так отчего же не помог? Клянётся, что попросту не успех, да вот только нет у меня веры. Войско быстро не соберёшь, да и чтобы до Москвы дойти — время нужно. Потому думается мне, что про измену Шереметев знал заранее, а не упредил потому, что тоже выжидал, чей верх будет. Однако же Фёдор Иванович свойственник мне по супруге брата моего старшего, светлой памяти царевича Ивана Ивановича, да и служил он честно, град Орёл под мою царскую руку приведя. Воевода он дельный и способен ещё против врагов Руси послужить…

Вот и посоветуйте, Борис Михайлович, да Иван Никитич, как следует поступить, чтобы, не карая без доказательств, оберечься от таких вот, как Голицын с Шеиным, сомнительных, которые в подозрении находятся. Как и греха на душу не взять, и пользу получить?

Бояре мялись, переглядываясь в затруднении. Наконец, Романов-Каша поднялся с лавки и, поклонившись по всем правилам древнерусского этикета, заговорил:

— Аз, государь, поразмыслив, вот что удумал. Ежели ты сих особ опалою карать не желаешь, однако же и сумнение насчёт их имеешь, так попусти их почётом. От своей монаршей особы их удали, но не гневно, а как бы чести их боярской не руша. А для того отправить их можно послами в иные земли. Шеина хоть в Туреччину к салтану цареградскому, Голицына же, яко более родовитого, неплохо было бы услать подалее. Наприклад, к крулю Филиппу Филипповичу, коий ныне Гишпанией да Португасией володеет. Про ту Португасию слух был, яко бы дале неё огромное море-окиян лежит и православному человеку далее ехать некуда. Вот в те места пущай бы Андрей Васильевич и ехал, коли на то будет твоя государева воля. И чести боярской в том порухи нет, и тебе, Великий государь, спокойнее будет.

— Что же, Иван Никитич, толково надумал. Но, может, другой способ сыщется? Отослать-то их не сложно, но ведь не послы они, а воеводы, опыта жизни при чужестранных дворах — королевских ли или султанских — не имеют. Вдруг по незнанию ущерб Русскому государству нанесут или спьяну тайну важную разболтают?

— Так за такую поруху их и покараешь, Великий государь! И никто после не скажет, что в отместку за бывый воровской бунт Васьки Шуйского со присными!

Романов-Каша прямо лучился довольством: какой мудрый и коварный совет молодому царю подал — чтоб «и рыбку съесть, и косточкой не подавиться».

— Ну а ты, Борис Михайлович, что посоветуешь? — спросил я у Лыкова-Оболенского, жестом приказав Романову вернуться на лавку.

Второй боярин, повторив ритуальные телодвижения предыдущего оратора, рассудительным тоном ответил?

— Воля твоя, Великий государь, и тебе решать. Однако ж выслушай холопа[135] своего верного, не прогневайся.

— Сказал же: совета жду. Вот и советуй, как сам понимаешь, не виляй словесами.

— Посольство, Государь, дело зело нужное. Однако же я так рассуждаю: салтан турецкий Ахмедка Мехмедович летами млад и своеволен. По сю пору русские государи отправляли в Царьград послов от случая к случаю по нужде, да и в чинах те были невеликих, всё больше жильцы, подьячие да дьяки. Негоже умаление роду боярскому службой на посольском поприще причинять. Голицын Андрей Васильевич да Фёдор Иванович Шереметев воеводы крепкие и разумею я, ратной службой тебе более пользы принесут, нежели словесами посольскими. О запрошлом годе басурмане на тарковском шамхальстве изменою войско русское побили, так ты бы, Великий государь, повелел обоим воеводам пойти туда, да вновь ту землю возвернуть. А войско с ними пущай идёт то, что Шереметев к Москве привёл. Так и дело богоугодное сделают, басурман под Христову защиту приведя, и, Бог даст, самые гилевщики головы там сложат.

Ну что же: боярство русское — то ещё змеиное кубло и подгадить коллегам они всегда рады — стараясь при этом внешне не нарушать приличий. Идущая сейчас, после поражения мятежа Шуйских, чистка освобождает места для продвижения вверх родственников и сторонников сохранивших лояльность бояр — но, как сказали бы в моё время, боярская Дума — не резиновая. Тем более, что царь Дмитрий, в теле которого я нахожусь, не так давно и без того эту самую Думу и без того расширил, переименовав заодно по древнеримскому образцу в Правительствующий Сенат. И если конкурентов загонят в дальние заграницы, а ещё лучше они сгинут в боях на Кавказе или где-то ещё — моим собеседникам-советчикам такое как мёдом по сердцу. Однако у меня другие планы — и хотя Кавказ в них тоже внесён, но далеко не в начале списка, а уж от Португалии Москве пока что и вовсе никакого проку нет.

— Послушал я, Иван Никитич да Борис Михайлович, вас внимательно, сам подумал, да и порешил, что советы ваши дельные, но повелю немного иначе. Андрей Голицын да Фёдор Шереметев и вправду воеводы толковые и разумные. Потому, хоть и надо бы к туркам посольство отправить, но поедет туда кто попроще, ибо больно велика басурманам честь целого думного боярина к ним слать. Да и рано ли, поздно ли, а воевать нам с ними придётся, а басурманам веры нет — могут посольских людей наших и не выпустить. В Португалию и Испанию пока ехать смысла нет: и далеко от нас, и пользы от них не дождёмся. А вот люди простые, купцы, якобы от самих себя, пусть через Нарву плывут во Фламандское герцогство, а там добираются до Фландрских земель. Торгуют пусть как следует, не только для вида. Но обязательно пусть там купят коней да кобыл местной породы — будучи в изгнании в чужих землях, слышал не раз, что лошади те крупны да выносливы, хорошо их в упряжки для перевозки пушек ставить. Потому пусть привозят на Русь, чтобы таких и у нас разводить. Ещё пускай возможно больше серы покупают и селитру — у нас её ямчугом зовут. А паче того — пусть находят и уговаривают на Русь перебираться разного дела ремесленников. В первую очередь нужны мне строители мельниц водяных и ветряных, рудокопы и рудознатцы, аптекари — хоть бы и иудейской веры, оружейники и мастера каменные города и крепости ставить. Ты, Борис Михайлович, мне таких купцов сыщи, да на десятый день от нынешнего, доставь. За то пожалую. А им передай, что за каждого иноземного мастера, который приедет, да покажет, что не пустобрёх, а толк в своём ремесле знает, пусть даже в своих местах он и простым подмастерьем был — из казны по десять рублей тем купцам плачено будет.

А Голицыну с Шереметевым иное я удумал, чести их не умаляющее.

Пускай Андрей Васильевич поезжает в Тверь, там наймёт в округе с тысячу человек работного люда по окрестностям, да до новолетия[136] с ними добирается до озера Ладожского и там строит новый посад напротив крепости Орешек[137], с пристанями да складами. Как снега лягут — отправлены ему будут пушки с пушкарями и после ледохода и паводка велю ему спуститься по Неве-реке до устья и там, в заливе на Котлином острове поставить земляную крепость с теми пушками, чтобы закрыть вход в русские земли с моря на крепкий замок. А назвать ту крепость нужно во имя райского ключаря святого апостола Петра Петроградом. Также в Петрограде поставить таможню и большие склады как для разных товаров, так и для запасов на случай осады. А как начнётся та постройка, надо послать в те края рудознатцев с работниками, пусть ищут полезное. Железная и медная руды там доподлинно известно — должны быть, а возможно, и ещё какие-то. Железо особо искать у реки Сестры.

И быть Андрею Васильевичу Голицыну там первым воеводой, сухопутным. Позднее же, когда сыщутся знающие в корабельном строительстве люди, послан будет туда и второй воевода, дабы прямо на месте военные да торговые суда, способные далеко в море ходить, делали да в иные земли товары возили. А то ведь сейчас, как мне доносят, русские товары приходится до Иван-города возить, а там в Нарву продавать, ибо своих кораблей, пригодных для моря, у нас нет, а иноземные торговцы ходят только к шведам[138], которые наш древний Ругодив себе захапали и Нарвой обозвали[139].

Шереметев же Фёдор Иванович со своим войском ныне пускай движется на Воронеж. Там нужно строить плоты и струги, и, набрав мастерового люда и с дюжину пушек с пушкарями, спускаться вниз по Дону. Есть там у казаков Черкасский городок: верстах в двадцати от него посреди реки длинный остров намыт. Вот ниже того острова в двух-трёх верстах, а может и в пяти, на высоком берегу велю сыскать место, где добрые ключи есть и там также поставить крепость, а брёвна от плотов на то строительство пустить. На донском же берегу устроить таможню. Турецкий город Азов от тех мест недалече и закрывает он выход в тёплое море, потому и нам надобно там город иметь и для обороны от татар да турок, и для торговли доброй.

Так и польза государству выйдет, и боярам умаления чести не будет.

— Не вели казнить, Великий государь! — Романов-Каша, посчитав, что моя пауза — уже окончание «выступления докладчика», вновь встал с лавки и глубоко поклонился. — Вели холопу твоему неразумному слово молвить!

— Слушаю тебя, Иван Никитич.

— Никак то не возможно, Великий государь, сотворить, что ты надумал! Со свеями у нас уж который год мир и кордон как раз по острову ниже устья Невы — реки проходит: часть его наша, а часть свейская. Да и река Сестра та, где железо велишь сыскивать, прикордонная и устье её ихней крепостью Систербек закрыто. Как бы через ту крепость, кою ты велишь там строить, размирья не случилось. А войско у свейского круля доброе и биться с Каролусом Густавичем нелегко, хоть он пока что и не венчан, но то дело недолгое[140]. На Дону же новый град ставить зело опасно. Казаки донские суть гультепа разбойная, все своей волей да обычаем живут и на землю свои никого пускать не желают. Как бы биться не решились. У Фёдора Ивановича войско доброе, в Новгородской земле набранное, того не отрицаю. Ну так казаки на бою всё войско, может, и не одолеют, вот только град спокойно возводить не дадут. Будут твои, Великий государь, людишки в том месте ровно в осаде: ни поля вспахать, ни на ловы звериные да рыбные малым числом не поехать в опасении казацких наскоков и захвата в ясырь туркам. Да и турки азовские впросте сидеть не станут: ежели с первого раза православных не побьют, так салтану отпишут, да от него великого войска дождутся: морем-то не в пример способнее да шибче прибудет.

Уж прости, Великий государь, что впоперёк тебе говорю: то не для гордыни моей греховной, а лишь того для, дабы чести твоей государевой прорухи не случилось.

— Умно излагаешь, Иван Никитич. Про шведов на Котлине я и запамятовал. Тогда сделаем так: соберём посольство к ним, и пускай оно едет и договаривается о покупке шведских владений на том острове. А также — тут я мысленно улыбнулся, вспоминая свою поездку к дочкиному семейству в Заполярье — и земель на севере включая реку Верхняя Ковдора и Ковдор-озеро. Те земли они вряд ли продать захотят, ограничившись малым куском Котлина, хотя, возможно, и удастся договориться: деньги-то всем нужны, а большой прибыли королю от тех пустошей быть не должно. Ну, а если до весны не сговорятся добром — так Голицыну ставить крепость только на той части острова, что русским владением числится! Надобно Неву на крепкий замок запереть!

Что до турок с казаками… Там всё проще: турки подарки да взятки любят. Азовскому аге — не знаю, который там нынче на воеводстве сидит — добрый бакшиш дать, пускай на строительство донской крепости глаза закроет. А если в Царьград кто донесёт, да оттуда войско пригонят — к тому времени уже не в чистом поле их встречать, а на валах да в башнях. Шереметев воевода добрый, отобьются с божьей помощью.

Казаков же улещивать придётся постоянно: сговориться с ними на Кругу, что земля та под крепостью, да на десять вёрст от неё вокруг по правому берегу Дона так и остаётся за ними, а я у них её на полсотни лет в пользование возьму, за что сразу пятьсот рублей плачу на общество, да по сто рублей ежегодно — половину монетой, половину — хлебом да свинцом, да порохом, да строевым деревом: на нижнем Дону, слыхал я, годного леса мало, всё больше степь вокруг. А которые из казаков захотят там торговать — тем никаких препятствий и пошлин таможенных при том не брать. А коль сговориться удастся — велю в Черкасском городке храм поставить и попа с дьяконом туда отправить грамотных: пускай желающих церковному письму учат, службы церковные да таинства свершают. А то ведь, доводилось слышать, на Дону зачастую вокруг куста венчаются[141].

…Да, к наследственной монархии я, как и многие мои современники, отношусь негативно — и именно из-а того, что она наследственная. И не столько потому, что близкородственные браки отвратительно влияют на физическое и психическое здоровье царских и королевских отпрысков — достаточно вспомнить безвинно страдавшего всю недолгую жизнь цесаревича Алексея Николаевича, — сколько потому, что с раннего детства монаршьи наследники воспринимают себя непогрешимыми и неподсудными законам божьим и человеческим. Это вообще свойственно всяческим «мажорам», но наследник престола, его братья и сёстры в этом смысле вообще вне конкуренции за крайне редкими исключениями. Да и правящие монархи порой бывают крайне неадекватными: помнится, когда-то мне попалась историческая повесть, где действие происходило в средневековом Константинополе — и я был шокирован описанием поведения тогдашнего императора Михаила, бродившего с пьяной компанией своих прихлебателей по столице, избивая, грабя, а порой и убивая мирных подданных. Позже я узнал, что подобным занимались и другие — даже наш Пётр Первый в своё время публично куролесил так, что возникли слухи, что он вовсе не сын государя Алексея Тишайшего, а, как минимум, одержим нечистой силой…

Тем не менее для меня, замещающего русского царя в его собственном теле, удобно и полезно в монархии то, что конечное решение всех значимых вопросов внутренней политики страны остаётся за государем. Потому, распрощавшись с Романовым и Лыковым-Оболенским, я уже знал, что в конечном итоге боярский Правительствующий Сенат «приговорит» и будет по-моему. крепости на местах, где в моё время стояли Кронштадт и Ростов-на-Дону всё-таки будут возведены. Столицу же на приневских болотах строить совершенно ни к чему. Когда понадобится торговый порт для морских кораблей — его можно будет устроить в городе напротив крепости Орешек, прокопав судоходный канал, чтобы обойти невские пороги: обойдётся заметно дешевле петровского «парадиза» и по деньгам и в человеческих жизнях.

Людей нужно беречь — в какой-то телепередаче, помню, услышал, что при том же Петре Алексеевиче в результате его постоянных войн и переделки Руси на западный манер, страна потеряла порядка двадцати процентов мужского населения. То есть не стало каждого пятого взрослого мужчины, ну а баб и мальцов тогда вообще никто не учитывал… Пётр, конечно, Великий, но…

Так сложилось исторически, что русский народ — самый малочисленный в Евразии относительно занимаемой страной территории. И дело тут не только в отражении постоянной агрессии соседских государств, не только в почти ежегодных набегах людоловов, уничтожающих хозяйство наиболее хлебородных территорий Московской Руси и угоняющих в рабство десятки тысяч русских людей — не раз случалось, что они добирались до самой столицы и даже сжигали её дотла. Дело ещё и в том, что, в отличие от тёплой Европы, омываемой горячим течением Гольфстрима и стран Востока, где ткни в землю палку и вскоре иди собирать плоды с выросшего дерева — центральнорусский климат, не говоря уже о более северных землях, малопригоден для земледелия. Да и существующие сейчас, в самом начале семнадцатого века, методы ведения сельского хозяйства позволяет получать в хорошие годы урожаи лишь слегка перекрывающие собственные нужды земледельцев, которым нужно не только кормить светских и церковных феодалов, но и кормиться самим вместе с семействами.

А ведь менять устоявшуюся сельхозсистему крестьяне по своей воле ни за что не станут. И не из-за «деревенской тупости», как в двадцать первом веке любили выражаться некоторые представители так называемой «творческой интеллигенции», порой заменяя термин «деревенская» словами «колхозная» и «совковая». Нет, дело в мужицкой практичности и осторожности. Мужик уверен, что работать на земле нужно так, как работали деды-прадеды, поскольку её, этой самой земли, у него на всяческие агрономические эксперименты просто нет — а ведь нововведение может обернуться пшиком, будет зря потрачен труд, но ничего толком не вырастет. В каком-то из журналов — то ли в «Науке и жизни», то ли в «Вокруг света» ещё до разрушения Союза читал про то, что даже в девятнадцатом веке крестьяне противились, когда власти пытались заставить мужиков начать выращивать картошку. До бунтов доходило, на подавление которых приходилось посылать регулярные войска. Те бунты так и прозвали «картофельными». А вот в СССР картофель по праву занял место одной из основных сельхозкультур…

Мужики могут принять лишь такие изменения, в практичности и безопасности которых смогут убедиться заранее. Потому нельзя «экспериментировать» в масштабах страны, как Хрущёв с кукурузой. Новые методики хозяйствования придётся «обкатывать». Колхозы при феодализме создать не получится, совхозы — то бишь советские хозяйства — тоже. Так что остаётся только волюнтаристски учредить хозяйство государево, то есть госхоз. Есть сейчас на Руси такая категория подданных — дворцовые крестьяне. Живут и трудятся они в личных вотчинах русских государей, то есть в конечном итоге должны подчиняться лично царю, то есть мне. Ну что же, вот завтра поприсутствую на заседании Сената, а послезавтра поеду по сёлам. Заодно и местечко присмотрю для создания первого в мире военного городка…

Именно так: необходимо создавать регулярную армию, которая постепенно сменит быстро устаревающее поместно-стрелецкое войско. И для начала нужен профессиональный полк смешанного типа, объединяющий пехоту, конницу и полевую артиллерию вместе с военными инженерами или, как их здесь называют, розмыслами. На этом полку буду учить будущих победителей — и сам при этом учиться применять свои старшинские познания к условиям семнадцатого столетия. Потому что вскоре придётся драться — и не только обороняя нынешние рубежи, но и отвоёвывая давно утраченное наследие Древней Руси. Поскольку получить нормальные урожаи сейчас можно только на целинных южных чернозёмах, а они нынче — в Диком поле и кочевые орды творят на тех землях всё, что заблагорассудится. Двести лет пришлось в моей истории воевать с татарами и турками, вплоть до эпохи Румянцева, Потёмкина и Ушакова. И если удастся сократить этот срок хоть на полстолетия — это сколько же жизней удастся спасти! А такое — зачтётся если не на Земле, так — Там…

Степан

…А ты меня не спрашивай, где я служу,[142]

Я об этом молчу не случайно,

А я тебе скажу — я при конях служу,

Остальное — военная тайна.

А я тебе скажу — я при конях служу,

Остальное — военная тайна.

Деревянным крючком и копытовой щёткой тщательно, но бережно, чтобы не зацепить нежную стрелку, очищаю от грязи и налипшего мусора копыта Бурушки, заодно осматривая держащие подковы железные ухнали: не ослабели ли? Лучше пусть Лука вовремя подправит, на то кузнецы при Конюшенном дворе и состоят, чтобы всякий «кавалерийский металл» в исправности содержать, чем из-за утерянной подковы кобыла покалечится. На московских улицах, да и в самом Кремле, какой-только дряни не валяется: от битой посуды до утерянных монеток и оружия. Мне самому удалось найти ржавый наконечник татарской стрелы, похожий на маленькую лопаточку. Как стрела залетела за кремлёвскую стену — непонятно. То ли это «привет-напоминание» о нападении крымчаков, спаливших Москву при царе Иване Васильевиче, то ли о Тохтамыше, проделавшем то же самое вскоре после Куликовской битвы — нападения на Русь и других соседей, как известно, старинный ордынский народный промысел. А может быть, трофейный боеприпас потерял кто-то из вернувшихся с войны русских воинов? Впрочем, это неважно: железо в стране нынче в дефиците, так что, насадив находку на смастряченную из ветки рукоять, я обзавёлся полезным в быту скребком, который таскаю в кошеле вместе с огнивом.

А ты меня не спрашивай, где я стою,

Эта местность тебе незнакома,

А я тебе скажу — я за правду стою

Далеко от родимого дома.

Это верно — далеко… Станица, где я когда-то родился, ещё не построена, Закавказье, куда перебралась от расказачивания наша семья, в семнадцатом веке то ли под турками, то ли под персами — как-то специально не интересовался датировкой тамошних завоеваний. А в Москву будущего я перебрался уже будучи давным-давно на пенсии и тот город отличается от нынешнего во всём. Здесь даже кремлёвские стены и башни не похожи на самих себя, какими их привыкли видеть уроженцы двадцатого и двадцать первого веков!

Кожаной, на мягкой липовой основе, скребницей, круговыми движениями счищаю грязь с лошадки. Шея, живот, крестец, ноги… А теперь повторим с другого бока… Лошадь — это вам не кошка и не болонка, на коленки не посадишь, приходится вокруг побегать. Я-то привычный, с детства при табуне крутился, да и в Красной Армии половину войны — в кавалерии. Вот и теперь, после переноса сознания в подростка, живущего в семнадцатом веке, навыки пригодились. Сам-то Стёпка, хоть и из пушкарской семьи, но жили они, мягко говоря, небогато и собственной скотины кроме коровы да пары коз, не имели. И это ещё неплохо: многие жители России, когда в недавнее царствование Бориса Годунова несколько лет подряд свирепствовал Царь-Голод. Не только порезали всю скотину, чтобы прокормиться, но не брезговали псиной, кошатиной, а кое-кто и человечиной оскоромился…

Впрочем, климат на Руси не стабилизировался до сих пор. Сразу после подавления попытки переворота в Москве ударили морозы — это в мае-то месяце! — лужи прихватило ледком, а поля и луга засыпало снегом: хоть и не так обильно, как зимой, но тем не менее…

По царскому распоряжению всех наших тягловых лошадей, как сказали бы в будущем, «мобилизовали на трудовой фронт» вместе с трудниками. Полторы недели пришлось мотаться по округе, укрывая поля соломой и даже сеном, возя хворост для костров-дымарей, разведённых, чтобы хоть как-то спасти посевы от мороза, нарезанный очерет, который собирали задубевающие от ледяной воды согнанные из порубов преступники… К слову, тогда же довелось наблюдать и местную агротехническую новинку: свежевырытые компостные ямы, куда мы также свозили наш груз. Мужики относились к ним резко скептически, дескать, сроду такого не было, деды-прадеды такое б не одобрили… Нет, всё-таки царь нынче прогрессивный, видно, нагляделся всякого, пока по заграницам в эмиграции жил…

Ну вот, скебницу можно и отложить, да за щётку взяться. Кобыла сама себя не вычистит, а таких, как Бурушка, за мной ещё три штуки закреплено. Умницы, красавицы, труженицы. На самом деле, большинство лошадей, содержащихся именно в Аргамачьих конюшнях Конюшенного приказа, где я тружусь и проживаю после того, как возжаждавший общения с отличившимся при штурме Фроловских ворот пареньком царь милостиво закончил аудиенцию, — верховые и предназначены для поездок царя, его приближённых и иноземных послов. Но есть и упряжные: попородистее — для царских колымаг (это такие прабабушки карет и фаэтонов далёкого будущего, на комфорт ужасные, но дорого-богатые внутри и снаружи) и попроще, чтобы «грузить больше, везти дальше». Кремль в Москве сам по себе не очень большой, а расположенный в его северной части Конюшенный двор и того меньше, так что в основном государевы кони обитают в раскиданных по окрестностям конюших слободах, и это правильно. Лошадям простор нужен, как птицам! В кремлёвских же конюшнях никакого простора им не видать и если нет никакой лошажьей работы, коняшек выгуливаем строго внутри периметра. Одна радость: вволю свежей воды! В конюшенном дворе функционирует единственный на всю нынешнюю Россию водопровод[143] с шнековым насосом, подающий водицу аж из Москвы-реки. Даже в царский терем колодезную воду таскают вёдрами слуги, а Бурушка и прочие наши непарнокопытные друзья человека пользуются таким вот благом цивилизации.

А ты меня не спрашивай, кого я люблю,

Ты поверь мне на честное слово,

А я тебе скажу, что тебя я люблю

И коня моего боевого.

Конь и кобыла — это вам не танк. Существа живые, а посему вынуждены кушать всякую растительную органику и, соответственно, опоражнивать кишечник и мочевой пузырь. Потому после того, как влажной тряпицей прочищаю лошадке глаза и «умываю» её морду, приходится браться за паклю и наводить чистоту в промежности и под хвостом. Теперь можно Бурушку и отвязать: так-то она спокойная, но, как говорится, «требования техники безопасности». Нынче кобылка в очереди на чистку была последняя. Но не пройдёт и суток, как процесс придётся начинать сызнова. Кони — это вам не велосипеды, у которых страшнее порезанной шины, порванной цепи и свёрнутого «восьмёркой» колеса неисправностей не случается… Горожанам из будущего не понять, что требующие к себе постоянного внимания и ухода коняшки — это не просто «лошадиные силы», а верные друзья и помощники…

К слову, о велосипедах. В двадцатом веке не раз доводилось слыхать выражение «не нужно изобретать велосипед», в том смысле, что идея давно внедрена в жизнь. Не скажу насчёт того, что по московским улицам скоро забегают двух— и трёхколёсные механизмы, движущиеся мускульной силой ездока, однако, похоже, скоро появится общественный транспорт. По упорно циркулирующим слухам, наш Лжедмитрий распорядился изготовить несколько повозок со скамьями для пассажиров, соединёнными общей продольной спинкой. Нечто подобное до войны было и в СССР: то наследие Российской империи называлось, помнится, «линейками» — не путать с чертёжным инструментом. Те же слухи — а в условиях отсутствия прессы, радио и телевидения иных источников информации практически и нет. Не считая книг, поскольку в основном те имеют религиозное содержание — уверяют, что планируется пустить эти линейки по нескольким маршрутам за минимальную плату. А чтобы у «водителей кобыл» не было желания прикарманивать полученные от пассажиров полушки — повозки вместе с маршрутами движения будут попросту сданы в откуп владельцам частных конюшен. То есть любой желающий, имеющий деньги и лошадей, сможет, оплатив за год вперёд некую сумму — предположим, рубль (да, немало, но в слухах фигурировали и три, и даже десять рублей), а затем спокойно перевозить народ по московским улицам, получая прибыль.

Мало того: три линейки велено оборудовать бочками для воды, баграми, железными лопатами с выжженными на черенках и выбитых на собственно лопатах клеймами — чтоб не спёрли и вёдрами. На них установлены била вместо сирен… Да, всё верно: созданы прообразы будущих пожарных машин. В качестве огнеборцев к каждой такой линейке приписан сменяющийся дважды в сутки стрелецкий караул. Причём на время дежурства стрельцам-пожарным якобы будут выдаваться пошитые из двойной парусины кафтаны, рукавицы и железные шлемы «немецкой работы». Как по мне, это весьма правильное решение: русская столица в семнадцатом веке на девяносто девять процентов состоит из деревянных строений и полуземлянок, которые также загораются очень легко. Недаром до наших дней дошла поговорка о том, что «от копеечной свечки Москва сгорела»: пожары здесь случаются постоянно. А это не только сгоревшее имущество, включая скот и жилища, но и много, очень много погибших и искалеченных людей…

Вообще, чем дольше я здесь обитаю, тем более странными кажутся мне действия нынешнего царя. В двадцатом веке ничего хорошего о Лжедмитрии Первом читать не доводилось[144]… Впрочем, и больших книг о нём я не встречал, чаще — краткие упоминания ругательной направленности…

Крайне сомневаюсь, что кто-то из русских царей и императоров приказал бы отыскать совершенно неизвестного ему малолетнего побродяжку и не только пристроил на неплохую работу в своей цитадели, но и удостоил личной аудиенции, причём распорядившись внести в некие списки на обучение разным наукам. Нынче на Руси просто грамотный человек — редкость, а уж систематическое образование, если не считать богословия, — и вовсе явление наиредчайшее! Конечно, о дворянском титуле, тем более — о боярской горлатной шапке скомороху и думать смешно, но образованный простолюдин теоретически может дослужиться до уровня приказного дьяка, а при очень большом фаворе — и до дьяка думного, то есть попасть в состав государственного аппарата, пусть и на сугубо технической должности. Нужно ли мне это? Воспоминания Стёпки о его мытарствах, да и опыт собственного небогатого детства чётко ориентируют: да, нужно! Собственно, выбор у таких вот «Стёпок Пушкарёвых» невелик: либо бежать из государства на Дон, Терек, Урал или в Сибирь, казакуя там (читай «бандитствуя», в эту эпоху казак почти что синоним бандита) или хлебопашествуя, либо же встраиваясь в государство. А в государстве всяко лучше быть не крестьянином (пусть и не окончательно пока закрепощённым), а «государевым человеком», пусть и в небольших чинах.

Так что стану служить в меру сил, как там, в будущем, служил советскому народу, частичкой которого являлся и сам, нынешнему Русскому государству. И человеку, который это государство олицетворяет и от коего я ничего плохого не видел. С этой минуты для меня нет «Лжедмитрия», независимо от того, сын ли Ивана Грозного нынешний монарх или всё-таки самозванец. Есть Димитрий. Государь Всея Руси.

18

Дмитрий

Ну вот, дожил, называется… Вчера произошёл первый мой семейный скандал. То есть не то, что совсем-совсем первый: моя Мелита Филипповна, как и большинство гречанок — пусть и происходила из семьи, прожившей в России несколько столетий, — характер имела… сложный. То солнышком ясным светит и согревает, а то словно из грозовой тучи громы-молнии летят. Тем не менее грех жаловаться: женой мне и матерью детям была она прекрасной, земля пухом!

Но то было, вернее, ещё не было, в будущие времена, которые, возможно, теперь уже и не наступят, поскольку после перемещения моего сознания в мозг двадцатипятилетнего царя Димитрия и нашего с ним спасения от гибели при госперевороте, история уже понемножку стала изменяться и это «немножко» через десяток-полтора годков может вырасти настолько, что будущий двадцатый век станет совершенно не похожим на пережитый мной, бывшим старшиной и инженером-локомотивщиком Дмитрием Ивановичем Умновым. А лучше или хуже — пусть оценивают потомки. Для сравнения же я планирую, как только появится свободное время, написать для них памятные записки о прожитой в будущие времена жизни.

А нынче приходится жить в условиях феодализма и самодержавия — и это сильно повезло, что мне достался молодой и здоровый организм и наработанные за двадцать пять лет навыки именно самодержца, а не какого-нибудь подневольного мужика с боярской вотчины или, что ещё хуже, отловленной крымскими татарами пленницы-ясырки (ведь если сознание переносится из эпохи в эпоху — то кто поручится, что оно не может оказаться в мозгу особы противоположного пола?). Сознание прежнего владельца моего тела, просуществовав в нём параллельно со мной несколько часов, при этом периодически «перехватывая управление», куда-то пропало: то ли унеслось в Ирий, то ли попросту впало в спячку, свернувшись клубочком внутри черепа где-то между мозжечком и обоими полушариями… А в наследство оставило должность пожизненного главы государства, имеющиеся навыки, вроде владения несколькими языками, включая старо-русский в устной и письменной форме и опознавание лично знакомых Димитрию людей… И жену!

Вот с моей нынешней женой всё оказалось не очень просто. Мария Юрьевна, в девичестве Марина Ежевна, сиречь Георгиевна, Мнишкова, нынешняя русская царица — это юная особа семнадцати лет отроду с довольно приятным лицом (особенно если смыть с кожи модные нынче белила и прочую женскую «штукатурку») и приятным на глаз и на ощупь телом, лишённым признаков как анорексии, так и обжорства. Она по-своему неглупа и разбирается не только в ведении домашнего хозяйства — этому обучают практически всех польских и литовских шляхтянок. Машу интересуют и новости европейской политики и географии — что и понятно, на дворе начало семнадцатого столетия, эпоха географических открытий и колонизации пока далека от завершения, — литература, музыка и даже лекарское дело. Речь, конечно, не о свирепой нынешней хирургии с прижиганием ампутированных конечностей кипящим маслом и раскалённым железом, а более щадящая. Скажем так, фармакология. Не уверен, что в родительском доме её научили — по широко известной традиции европейской аристократии — составлять яды, но вот отвары, снижающие мне давление после сумасшедшего рабочего дня, она делает прекрасно.

Неопытная в делах супружеских, кои вершатся за затворёнными дверями опочивальни, юная царица возмещает это бурным темпераментом. Ну что сказать? Польская кровь есть польская кровь… Как говорят сами шляхтичи, «наследие сарматов и амазонок». Испуг, испытанный ею в день мятежа, к счастью, прошёл, хотя я спервоначалу опасался, что он сильно повредит нашей семейной жизни. Но, возможно, потому, что молодую царицу мятежники пальцем не тронули, оставив при ней караул, возможно из-за крепких нервов — неприятных последствий у нас с Машей не случилось. А вот более сотни изнасилованных в тот день молодых шляхтянок из царицыной свиты просты дворцовых челядинок пришлось срочно «пристраивать»: не хватает только серии самоубийств в столице! Нынче девушки к такому относятся куда как серьёзно! Большинство, то есть крещёных в православии, включая литвинок, пришлось приказным порядком, не взирая на социальное происхождение, отправить в качестве трудниц и послушниц в Алексеевский и в привилегированный Новодевичий Богородице-Смоленский монастыри. Тут деваться некуда: обратно в семьи «опозоренных» не примут, да и выйти замуж таким практически невозможно. Вот с упорно отказывающимися перейти из католицизма в православие полячками оказалось сложнее. Отсылать их домой по только что указанной причине бессмысленно, более того: вредно! Одно дело, если в Польше станет известно о неудавшейся попытке переворота — а известно станет обязательно, и это само по себе плохо! И совсем другое — если в шляхетские семьи будут «вышвырнуты аки псицы» эти жертвы «московитского варварства». Большего оскорбления для польского гонора и представить сложно, а ввязываться в войну на западном направлении крайне нежелательно. Победить наши «двоюродные братья-ляхи», может быть, и не победят, но славянской крови с обеих сторон прольются реки, да и границы вполне могут быть перекроены не в нашу пользу. Именно поэтому два дня кряду мне пришлось решать с патриархом Игнатием[145] этот вопрос. Строить в Москве или окрестностях даже небольшую католическую часовенку, не говоря уж о монастыре в нынешней политической ситуации — дело совершенно невозможное. Полыхнёт так, что миновавший бунт покажется забавами детишек в песочнице. Да и священников римского обряда на Руси нет и приглашать таких никто не станет. Относительную веротерпимость сейчас, как ни странно, православные проявляют только к мусульманам — по крайней мере, в присоединённых при Иване Грозном татарских землях имеются и мечети, и муллы с улемами в немалых количествах. А вот на католических священников наши отечественные батюшки смотрят, как большевики на власовцев: их бы воля — и в плен таких не брали бы, давя как слымаков.

В конечном итоге приняли решение: католичек вывезти в Тверь и там компактно поселить за городом в одной из великокняжеских усадеб. Тем временем провести переговоры с королями Франции и Испании на предмет отправки к ним, за соответствующее вознаграждение, этого дворянского «цветника». Там-то точно найдутся женские обители соответствующего профиля. Если же кто из паненок до отправки через Архангельск вокруг половины Европы вдруг сподобится-таки принять православие, а ещё лучше сумеет найти спутника жизни — мы будем только рады. Как говорится, «пани с возу — и повозка лучше едет»…

Тем не менее душу тяготит осознание частичной вины перед этими девицами. Вины не столько своей, сколько «предыдущего» Димитрия Иоанновича. Он, конечно, в чём-то прогрессивный царь-реформатор, на век раньше Петра Великого пытавшийся перенимать всякие европейские полезности… Но вот в смысле радения о внутренней государственной безопасности — прямо-таки кот Леопольд из советских мультфильмов. Как там ему доктор-Пёс говорил? «Вы слишком добрый. Вам надо рассердится». Ведь раскрывали уже боярский заговор и даже Василия Шуйского с присными под арест брали — но царь с какого-то перепугу проникся всепрощенческими настроениями и карать их не стал. Отделавшиеся лёгким испугом заговорщики резонно рассудили: раз нам ничего не было, то нужно повторить попытку. И повторили. Пролилась кровь. А в моей истории крови стало гораздо больше, поскольку прекратившаяся с воцарением Димитрия Смута полыхнула с многократно большей мощью[146]… А не прояви царь мягкотелости, то были бы наказаны — и то, не казнями, а опалой и ссылкой — лишь несколько бояр и максимум с полсотни их приближённых и слуг[147]. Зато не пострадало бы множество непричастных, в том числе и эти несчастные изнасилованные девицы.

Впрочем, теперь Мария Юрьевна, похоже, оклемалась от шока и вчерашним вечером учинила первый семейный скандал. Ей, видите ли, не хватало общения с супругом. Молодая женщина терпела и пока я разгребал наиболее срочные проблемы после подавления мятежа, и пока объезжал столицу и прилегающие к ней покрытые нежданным в мае месяце снегом поля. Однако узнав, что богоданный муженёк вознамерился укатить в город Елец (который, как известно, «всем ворам — то есть сторонникам царя Дмитрия — отец») для ознакомления с собираемым там войском, магнатская дочка не сумела с этим смириться.

Говорят, что истинная паненка всегда сохраняет гордое достоинство? Не верьте! Степенность и скромность нрава слетели с юной царицы, как пожелтевшие листья с берёзки под порывами осеннего ветра. Также полетели — и хорошо, что в стены и на пол горницы, а не в мужа — чеканный корец, серебряные бокалы и пара кувшинов: с квасом для меня и импортным, а потому весьма недешёвым рейнвейном из Нирштайна для самой Маши. Также посыпались упрёки: дескать, её никто не лю-ю-юбит — особенно я, — все бросают одну в страшной Москве, и вообще она тысячу раз пожалела, что согласилась выйти замуж за такого коварного меня. Ну да, понимаю: быть польской шляхтянкой, тем более не совсем из загоновых, которых полно «пятачок за пучок», а воеводской дочерью, конечно, куда лучше, чем царицей немаленького государства. Разно-всяческих балов в Кремле в ближайшие лет… много не предвидится: народ не поймёт. А муж, понимаешь, вместо того, чтобы супругой восхищаться, как повелось до мятежа и всячески развлекать, так и норовит уйти с головой в свою работу!

А работа у монарха скучная и неблагодарная. Управление государством называется. И если самодержец уделяет больше внимания жене — даже любимой, — а не государственным заботам, то как правило это заканчивается плохо. Судьба Николая Второго тому пример.

Приблизительно в таком духе, конечно, без упоминания последнего российского «ампиратора», я и высказался. Не осознала, сбежала на женскую половину дворца… Тем не менее, наутро всё-таки вышла провожать, причём, что удивительно, не в европейском, а в традиционно русском наряде, вот только вместо повойника водрузила поверх платка обшитую по околу горностаевым мехом шапочку. Ну, хоть не простоволосая на люди показалась, и за то спасибо!

Из Первопрестольной выехал в составе царского поезда: не того, который локомотив тащит по железнодорожным рельсам, а того, который средневековый и состоит из энного количества колымаг (сиречь недоношенных карет), повозок с имуществом и запасами продовольствия и множества всадников, охраняющих самодержца или прислуживающих оному. Кроме того, распорядился взять упряжных и верховых лошадей для перемены запряжек. Конь — это не электровоз, способный при наличии бесперебойного питания электротоком и нормального состояния путей переть в случае необходимости без остановок сотни километров. Коню отдых нужен и забота. Помню, когда я служил в кавалерии, молодые красноармейцы изучали тогдашние уставы. Так вот: максимальный дневной переход кавполка РККА, согласно уставным требованиям, составлял пятьдесят два километра. Одиночный всадник с парой заводных лошадей, конечно, способен проскакать с вестью и больше, но подразделение всегда медленнее одиночки. Царский же поезд движется, судя по отложившимся в голове воспоминаниям моего предшественника, вёрст по двадцать. За счёт захваченных с собой сменных лошадей переходы можно увеличить в полтора раза. Всё-таки ритм жизни в семнадцатом столетии крайне тягуч и это невыразимо раздражает. Иногда так и хочется, по примеру Петра Первого, схватить дубинку и начать ею подгонять «копуш». Но нельзя…

Чем хороша личная царская колымага, изукрашенная снаружи узорами: Тем, что позволяет прямо во время движения писать при помощи «карандаша» из свинцовой палочки, на бумажном листе, размещённом на лежащей на коленях дощечке. Строчки получаются криво-косо, но в целом, всё-таки, понять можно, по крайней мере самому. Местные грамотеи так не умеют, поскольку реформу грамматики с введением гражданского шрифта, параллельно «церковной» кириллице я пока что не проводил, хотя вопрос обсуждался, начиная с моего «помощника на все руки» Отрепьева и заканчивая самим патриархом. Вот интересно: а как царь Пётр решил проблему уламывания своих церковников? Или им тоже ума вгонял дубинкой по головам? Этот мог…

А ещё в колымаге можно спать. Большие кожаные подушки, обшитые дорогущей парчой, плотно набиты конским волосом и позволяют при желании примоститься полулёжа, а уж колдобины российских направлений, по недоразумению именуемых дорогами, способны укачать не хуже морских волн. Хотя, говорят, есть такая штука: «морская болезнь» и многие от неё страдают, но это не мой случай. Что в той жизни на вестибулярный аппарат не жаловался, что нынешнее моё тело такому не подвержено.

Впрочем, в первый день путешествия в Елец уехали мы от Москвы не слишком далеко. А всё потому, что тот самый Григорий Нелидов-Опрепьев уговорил двинуться через подмосковное Красное село. Дело в том, что я как-то поделился с ним задумкой о создании солдатского полка «нового строя», причём жить его бойцы и командиры должны компактно, в своеобразном военном городке. Поскольку ситуация, когда стрельцы живут каждый по отдельности на своих дворах, воинское обучение проходят хорошо, если раз в неделю, а чаще — раз в два-три месяца за минусом осени и зимы (поскольку от дождя и снега у их пищалей запальные фитили гаснут и порох подмокает), меня категорически не устраивает. А вдруг война и срочная тревога? Помещичья же конница и вовсе добирается от своих сёл к месту сбора неделями. Приходи, кто хочет, завоёвывай что захочет.

Безобразие, одним словом.

Село Красное мне понравилось: по большому счёту это уже не совсем село, а, скорее, слобода. Видно, что народ живёт здесь не бедный: полуземлянок, каких полным-полно в московских посадах, не увидел, в окнах некоторых придорожных изб вставлены рамы с вделанными в них кусочками слюды, на крышах не солома или тростник, а добротно уложенный тёс. Народ вполне лоялен к нынешнему самодержцу: несмотря на рабочее время, люди повысыпали на улицу, многие с икогами, местный священник покинул церковь и возносил молитвы, размахивая кадилом пока последняя телега царского поезда не проехала мимо.

В версте за селом Григорий показал присмотренное для будущего военного городка место на вытянутом вдоль взгорбке. Понравилось. Больше часа ходил по холму, указывая, как ставить глухим прямоугольником один к другому бревенчатые срубы, к которым снаружи нужно будет насыпать земляной вал из грунта, взятого из вырытого тут же рва, где ставить гарнизонную часовню, а где копать бункеры для лёдника, складов продовольствия, оружейки, малого порохового хранилища, колодец. В четверти версты от будущего рва распорядился устроить уже большой пороховой склад, к которому проложить тайную подземную галерею, а чуть дальше обнести валом-пулеуловителем участок для будущего стрельбища. Да, порох и свинец для пуль нынче на Руси весьма недёшевы, но лучше уж потратить лишние деньги на обучение стрельбе, чем лишние жизни русских солдат, которые погибнут в будущих войнах, не умея стрелять и издали уничтожать врагов. Не помню, кто это сказал, но в своей будущей жизни не раз слышал фразу о том, что «нужно не умирать за Родину, а нужно выживать и заставлять врагов умереть за свою Родину». По-моему, очень актуально и в семнадцатом столетии…

Поездка из Москвы в Елец заняла почти две недели — и это, по нынешним понятиям, довольно быстро. Нет, конечно, гонцы, меняющие на ямских станциях верховых лошадей, притом скачущие одвуконь или троеконно, способны покрыть это расстояние и быстрее, но царский поезд по сути — гужевой обоз, причём проходимость повозок начала семнадцатого века да по российским «якобы дорогам» оставляет желать лучшего.

К слову, гонцы от поезда отсылались почти ежедневно: вспоминая в относительном спокойствии пути, что в государстве можно исправить или улучшить, я прямо в колымаге, по примеру ещё не родившегося — и, вероятно, уже не появящегося на свет или, по крайней мере, стать «царём-Антихристом» Петра Первого, — писал указы, ежеутренне отправляя их в Первопрестольную. Необходимо будет брать Азов и решать проблему с Крымским ханством и оккупированным сейчас Оттоманской Портой кубанским побережьем Азовского моря с дальнейшим выходом в Чёрное — и в Воронеж к воеводе Михайле Самсоновичу Дмитриеву шло распоряжение: до осени в уезде выстроить близ рек несколько сушильных сараев для брёвен, зимой же, как только ударят морозы— организовать порубку дубов и заготовку этих самых брёвен. Чтобы они успели хоть немного дойти до нужной кондиции года за два-три до момента, когда их можно будет пускать на строительство шпангоутов и бортов будущих кораблей. Флотилия же эта потребуется для противостояния с турками на море. К слову, уже отправив этот указ, я узнал, что на Руси и ручная-то пила — редкость редкостная, а про пилорамы для роспуска стволов на доски и вовсе никто слыхом не слыхивал. Пришлось изыскивать немалые — более трёхсот рублей — финансы и прямо после очередной ночёвки отправлять троих жильцов Государева полка с послужильцами, подьячим и умеющим более-менее внятно шпрехать драгоманом в земли Священной Римской империи германской нации с задачей отыскать там хоть одного мастера-дощечника, умеющего не только делать доски, но и строить собственно лесопилки — и любым способом доставить того пред мои царские очи. Триста рублей по нынешним временам — богатство! Должно хватить. Тем более, что пока что на территории Литвы и Польши посланцам не должно грозить что-то — по крайней мере официально. У нас с королём Сигизмундом ещё длится мир. Хотя риск лесных разбоев и беспредела отмороженных на всю голову отдельных шляхтичей со счетов сбрасывать тоже не стоит — но в нынешние времена вероятность напороться примерно такая же, как в двухтысячные годы угодить под автомобиль на сельской дороге…

В Москву же, к нынешнему придворному гравёру мэтру Жану Буонасье, увезены были эскизы будущих русских монет — «мягкую» денежную реформу с постепенным изъятием из обращения имеющейся наличности и вливанием новых, полновесных монет, но и с возвратом медного пуло как минимального номинала — я всё-таки планировал начать со следующего года, который по византийской традиции на Руси начинается с первого верасня. Также ему предстоит изготовить пробные экземпляры будущих русских орденов и медалей, в рисунках которых я попытался соединить «советскую» и «дореволюционную» традиции. Три степени ордена Славы — в виде пятиконечных серебряных звёзд со вписанным белым крестиком, в центральном медальоне которого всадник поражал Змия. Степени легко должны определяться по цвету эмали внутри медальона: алая, синяя или зелёная. Получившие при совершении подвига ранение должны будут носить «Славу» на розетке из алой шёлковой ленты — авось, казна не обеднеет. Зато каждому будет видно: вот идёт герой, проливший кровь за Отечество. «Командирско-воеводский» орден Защиты и Вызволения — в дизайне «сталинского» «Александра Невского», но голова древнерусского богатыря повёрнута не в профиль, а анфас, а вместо серпа и молота под медальоном — православный восьмиконечный белый крест на верхнем луче звезды. «Дипломатический» орден Орла трёх степеней: серебряный — для награждения русских дипломатов и присланных к нам иностранных посланников, золотой — для иноземных принцев крови и Большой, из золота с серебром с использованием жемчуга, — для иноземных монархов. Жалко, конечно, на иноземцев драгметаллы переводить, но куда деваться? Дипломатия — дело тонкое… Не забыты и «невоенные отличия»: за них будем награждать «Знаком почёта». Серебряный овал, обрамлённый пальмовой и лавровой ветвями. «скреплёнными» внизу скрещенными серпом, молотом и пером, а в овале в две строчки: «Знак почёта». Сверху же приклёпан покрытый эмалью мталлический стяг. На символическом изображении червлёного стяга с тремя «косицами» — лик Спаса в центре креста и цитата под ним: «Приидите ко Мне вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы». И «Слава». И «Знак почёта» задуманы всесословными, то бишь предназначенными для награждения как «благородных», так и особо отличившихся «простолюдинов». Но если кавалер «Славы» при награждении должен на ступеньку приподниматься по сословной лестнице — условно говоря, из крестьян в дети боярские, из боярских детей — в дворяне и так далее, то «Знак почёта» такого права не даёт, однако отличившиеся простолюдины освобождаются от всех сборов и пошлин пожизненно, а «белая кость» к награде будут получать небольшие вотчинки на окраинах государства — в сторону ли Урала с Сибирью или в сторону Дикого Поля, либо же разовую, но приличную денежную выплату. Ни о каких наградах имени не родившегося тут Ленина и не свершившейся Октябрьской Революции и речи быть не может, как бы лично я, как большевик военного призыва к ним не относился. Да и христианских святых, в честь которых учреждали ордена в романовской Империи, поминать всуе не стоит. Награждать, скажем, отличившегося касимовского татарина, или язычников-вогулов или черемисов — а таковые вполне способны послужить Руси, что не раз доказывали в «моей» истории, — допустим, орденом святого Владимира, а тем более — Святой Анны… Как-то это неправильно и попахивает чем-то вроде святотатства, на мой неискушённый взгляд. А отмечать разными наградами по религиозному признаку, тем более — лишать из-за этого кого-то честно заслуженного знака отличия… Прямой путь к сепаратизму и развалу.

Основных медалей намечено три: «За отвагу», «За отличие» и «выслужная» — «За усердие» двух степеней: бронзовая за пятнадцать лет беспорочной службы и бронзовая с накладным серебряным венком — за сорок. При этом «в зачёт» должна идти трудовая деятельность с семь тысяч сорок первого года «от сотворения мира», когда на русский престол вступил Иоанн Васильевич, «отец» — реальный или всё-таки ложный — предыдущего владельца моего тела. Конечно, с тех пор прошло почти семьдесят три года — но основываясь на личном опыте вполне допускаю, что некоторые старики и в этом столетии способны перешагнуть девяностолетний рубеж. И пусть высшей степени медали «За усердие» удостоят не многих — но в современном обществе семнадцатого столетия люди очень серьёзно относятся к понятию родовой чести и награждение такого вот «патриарха» — серьёзный стимул для всех служилых представителей его семейства. Это ведь не коммунисты в СССР придумали понятие «трудовая династия»: они лишь правильно использовали сложившееся при предшественниках.

Будут выпущены и памятные знаки для отличившихся в особо значимых сражениях, вроде предназначенных для участников подавления московского боярского путча. Но все последующие задуманы в одном дизайне: серебряный каплевидный щит с перекрещенными за ним мечами (в эмали или без оной), название места битвы, условно «Полтава», «Рымник» или — всякое возможно — «Берлин», дата «от сотворения мира» кириллицей и «от рождества Христова» «индийскими» цифрами. А в самом низу, у заострённого основания — короткое, ёмкое слово: «БЫЛ».

До Ельца добрались субботним вечером. Разумеется, государева приезда здесь ожидали, но официальная встреча в сгустившихся сумерках была скомкана. Так: выслушал приветственные славословия — черти бы драли этот средневеково-монархический этикет! — подошёл под благословение местного протопопа и произнёс краткую похвальную речь в адрес присутствующих вторых воевод всех восьми полков (ибо первые воеводы, съехавшиеся на царскую свадьбу, частично оказались замешанными в мятеже, и лишь несколько прибыли с поездом), града Ельца и духовенства.

Затем, сославшись на позднее время, сотворил лишь краткую молитву в храме и потребовал: «в баню с дороги — и почивать! Утро вечера мудренее!». Возможно, такое поведение монарха и выбивалось из «обычая», но царь, в конце концов, тоже человек и организм имеет не железный.

Не тут-то было… Нет, насладится русской парной — пусть и топящейся «по-чёрному», — мне удалось. А вот дальше с отдыхом возникли некоторые трудности.

Воскресный день прошёл без видимых результатов. Пришлось просыпаться ещё до свету, обряжаться вместо относительно удобного дорожного кафтана в тяжеленные парадные «ризы», расшитые золотом с наплечными бармами. Да ещё и напоминающая головной убор римского папы, виденный как-то по телевизору высокая «Астраханская шапка»[148] хоть и имеет мягкую подкладку из красного бархата, но тоже сооружена из тонкого листового золота, поэтому сорокасантиметровой высоты металлический колпак давит и на голову, и на шею, и на позвоночник в частности. Ладно — я нынче получил достаточно молодой и крепкий организм. А каково было таскать её на официальных мероприятиях протянувшему более полувека Ивану Грозному[149]?

И во всей этой «сбруе» пришлось отстоять традиционную Полунощницу с чтением канона Пресвятой Троице и Часы, а затем примерно до полудня шла и собственно обедня. Заранее узнав о предстоящем приезде Государя, в храме наскоро соорудили задрапированное дорогими тканями «царское место» с пусть не слишком удобным, но всё-таки седалищем, поэтому периодически удавалось примоститься, давая отдых измученному церемониями организму.

Обычно на время традиционного в этом времени на Руси послеполуденного сна я, закрывшись от всех в опочивальне, пытаюсь продумывать полученную накануне и «отлежавшуюся в голове» информацию и набрасываю тезисы черновиков. Да, такое поведение обществом не приветствуется: в моей прежней жизни доводилось даже читать, что одним из поводов для убийства моего предшественника в этом теле стало то, что царь не спал днём, а следовательно — еретик. Ну, как работает пропагандистский «чёрный пиар», я насмотрелся с горбачёвских времён. Надеюсь, что своей «контр-революцией» и «репрессиями» я местную аристократию качественно припугнул: тут ещё помнят моего «отца», царя Ивана Васильевича, основательно давившего эту сволочь. Увы, «щепки летели» при нём большие, но целостность государства Русского сохранить удалось, да и вернуть кое-что — тоже, не говоря уже об экспансии в Сибирь. И то, что после подавления боярского путча не полетели головы в прямом смысле слова и всё ограничилось ссылкой на очень дальние окраины, которые, по правде говоря, и в состав России пока что не входят и каторжными работами для уголовного элемента — оставшихся аристократов как-то примиряет с «царём Димитрием» в моём лице. При «папаше» так легко бы не отделались. Поэтому пытаться менять «доброго» царя на ещё неизвестно, какого, надеюсь, они пока не станут. Позже, когда придётся, фигурально выражаясь, натянуть поводья — возможно. Сейчас — вряд ли.

Но конкретно сегодня после церковной Литургии я вымотался так, что после полудня проспал беспробудно более трёх часов, и если бы не потребность организма, не вставал бы до вечера. Но валяться в мокрой постели целому Государю Всея Руси и императору (пусть и самопровозглашённому) — несолидно, уважать перестанут. Александр Невский, Симеон Гордый, Дмитрий Донской, Иван Грозный… Звучит! А вот Дмитрий Зассанец… Не очень.

Вторая половина дня была бездарно потрачена на пир, организованный воеводами. Вот откуда идёт традиция проведения банкетов при приезде «московской комиссии», оказывается… Как результат — вновь не выспался: ночью-то «правильный православный» обязан вставать на молитву, а царь, как здесь считается, обязан молиться не только за себя и свой род, но и за всю Землю Русскую. Это часть его, а теперь и моей, царской работы. И если в тереме московского Кремля можно иногда и поволынить, поскольку образами завешан красный угол и в царской опочивальне, куда кроме особо доверенных слуг и супруги никто не заглядывает, то и в походе, и в Ельце скрыться от множества посторонних глаз и любопытных ушей не получится. Крик «А царь-то ненастоящий!» — это только в кинокомедии смешно. Нет уж, мне одного раза хватило с третьего этажа на кушаке спускаться да от убийц шарахаться…

В понедельник снова пришлось выстаивать Ангельскую службу, но на этот раз в изменённом варианте. Около девяти утра за городом в низине у речного берега выстроились для смотра войска. Я приехал к ним во главе свиты, но верхом. Молебен шёл часа два и это время пришлось выстоять на своих ногах, но зато после окончания стало можно вновь сесть в седло. Парадные царские одеяния для этого категорически не приспособлены, поэтому, упирая на то, что предстоит именно воинский смотр, я настоял на «правильном обмундировании». Ну что сказать: царский доспех, хоть и тяжёл, но в носке гораздо удобнее парадного платья. По крайней мере, он позволяет комфортно сидеть в седле, да и вес по телу распределяется лучше. К сожалению, вместо шлема, уместного в боевом походе, снова пришлось напяливать Астраханскую шапку как знак царской власти. Ничего не поделаешь: традиции есть традиции.

Не знаю пока, каковы собравшиеся здесь воины в бою, но армией в правильном понимании их назвать нельзя. Страшная пестрота одежд, доспехов, вооружения. Абсолютное большинство — конники, но лошади у многих такие, что хочется обнять и плакать. По-настоящему породистые кони — у сотни с небольшим командиров и богатеев. Что до прочих, то если бы не высоко подтянутые по-татарски стремена, ноги ездецов касались бы не слишком высокой травы. Основное оружие конников — сабли, луки, маленькие топорики да палицы. Почти у каждого у седла — свёрнутый волосяной аркан, а вот разнообразный пищалей, главным образом восточных образцов, от силы у несколько десятков кавалеристов. Есть и четыре отряда копейщиков, но их число не достигает и трёх сотен. Видно, таранные удары, вроде показанных в «Александре Невском» и «Тихом Доне», в этом столетии применяются редко.

Немного и пеших стрельцов-пищальников, тысячи полторы, может, чуть больше. При подавлении боярского путча в московском гарнизоне удалось собрать больше народа. Привычных по художественным полотнам мужиков-ополченцев с дубьём, вилами да топорами на приречном лугу вовсе нет. Зато есть артиллерия, к которой я неравнодушен ещё со службы в миномётной батарее. Вот только до мощи и единообразия сталинского «бога войны» времён Великой Отечественной здешнему «Большому наряду», к сожалению, ещё очень и очень далеко. Да, орудий много, я насчитал тридцать восемь стволов. Вот только размеры их и калибры «гуляют» с большим размахом. Ствол самой крупной пушки, с искусно отлитой головой не то волка, не то собаки, достигает пяти метров в длину, у самой короткой не превышает полутора: впрочем, такие «коротышки» — скорее, не пушки, а мортиры, «прапрабабушки» советских миномётов. Цветочные и травяные узоры, памятные надписи и наствольные фигуры украшают все орудия, придавая каждому индивидуальность и эстетическую неповторимость. Вот прямо хоть сейчас бери их и открывай музей оружейного искусства. М-да, досталось наследство от предшественников, нечего сказать. Как с этим всем воевать? А воевать придётся.

Царь Дмитрий Иванович, тело которого я как-то занял накануне гибели, умудрился объявить войну крымскому хану Гази Гирею. Не уверен, имя это или прозвище, вроде русских «царь Тишайший», «император Благословенный», но оно мне заранее не нравится. В прежней жизни я не был таким уж полиглотом, зато от «реципиента» мне досталось более-менее сносное владение несколькими языками — от латыни до татарского. Так вот, если имя «Гази» нынешнему хану даль при рождении, так сказать, «на вырост и в качестве приятного пожелания», это одно. А вот если это — прозвище, полученное за реально совершённое, то ситуация выглядит гораздо неприятнее. Поскольку «Гази» на татарском, и, подозреваю, не только татарском, языке означает «победитель». То есть человек, которого так называют, по определению умеет воевать и побеждать. Не скажу, что сам я по полководческим талантам равен фельдмаршалу Румянцеву и Суворову, поскольку хоть и воевал, но службу закончил всего лишь с погонами старшины и Академии имени Фрунзе не оканчивал. Так, нахватался теории и знаний военной истории из разных источников, но прекрасно понимаю, что моих знаний недостаточно. Впрочем, в семнадцатом столетии никто «академиев» не оканчивал, обучаясь тактике и стратегии на практике с подросткового возраста. Однако от этого не легче. Уж слишком довлело надо мной почерпнутое «знание будущего». Крымские походы русских войск раз за разом оканчивались неудачами либо оставлением занятых территорий, как пришлось поступить Миниху. Тот самый Азов, запирающий выход из Дона в Сурожское, как его сейчас именуют, море православные осаждали за сто лет раз пять иди шесть, и лишь дважды его удалось захватить: сперва донским и запорожским казакам, которые пока что не являлись подданными России, а после — со второй попытки — войсками Петра Первого. К слову, боевое крещение русской гвардии, ставших в будущем знаменитыми Семёновского и Преображенского полков, произошло именно под Азовом, а не у Нарвы, как ошибочно считают некоторые граждане. Вот только дважды захваченный город пришлось дважды и сдавать. Сперва казаков предал первый царь из династии Романовых, Михаил, побоявшийся конфликтовать с турецким султаном, а потом наши покинули и Азов, и строившийся изначально в качестве новой столицы Таганрог из-за того, что ещё не получивший прозвища «Великий» царь Пётр бездарно проиграл Прутский поход и заключил с турками похабный мир, по результатам которого Россия отдавала все свои завоевания на Юге, отступая к Воронежу и Курску. Возвращать же отданное пришлось несколько десятилетий, вплоть до Екатерининской эпохи. Как бы ни относиться к занявшей престол немке-мужеубийце, но факт остаётся фактом: именно в её правление Россия вернулась к Русскому и Сурожскому морям и была создана Новороссия, раскинувшаяся от Измаила до Таганрога и от Севастополя до Луганского Завода.

Когда-то по «незалежному» телевидению неоднократно показывали дрянной — и в смысле режиссуры, и актёрской игры, и тем более истории — фильм про Мазепу. Тем не менее, самое его начало запомнилось: в голой степи, среди огня и дыма горящей травы идут и падают, погибая один за другим люди в кафтанах русских стрельцов. Так показан неудачный Крымский поход под командованием боярина Василия Голицына. И пусть сейчас в рядах стоящего передо мной войска таких вот стрельцов относительно немного, но именно их вид и всколыхнул неприятные воспоминания о будущем. Я знаю из истории, что именно эти вот люди в моей истории стали костяком войска Ивана Болотникова, чуть было не взявшего Москву, а после разгрома активно участвовали в Смуте как на стороне самозванцев, так и наоборот. Эти люди привыкли к войне, сражаясь под знамёнами «чудесно спасшегося царевича Дмитрия» и, к сожалению, отвыкли в большинстве своём от созидательного мирного труда. Нет, их нельзя распустить по домам, поскольку многие собьются в разбойничьи шайки и Русь может стать своеобразной «махновщиной». А такое нам не нужно. Но и посылать войско летом через безводные степи на Крым, во исполнение международных договоров, заключённых моим предшественником с австрийцами и ляхами — значит, заранее обречь этих людей на бесполезную гибель. Конечно, есть вариант начать осаду Азова, вот только не перекрыв донскую дельту от турецкого флота взять крепость почти невозможно.

Хотя… А ведь есть и третий вариант!

Захватить Азов, а уж тем более — Крымский полуостров — без того, чтобы не создать предварительно сильную тыловую базу, получится вряд ли. ближайшая к предстоящему театру военных действий Засечная линия располагается в полутысяче вёрст, крепость на месте, где в будущем расположен Ростов-на-Дону, Фёдору Шереметеву ещё предстоит выстроить. Дело это, к сожалению, не быстрое. Но вот попортить кровь туркам и крымским татарам способно даже это вот слабо дисциплинированное войско. Любят наши герои военную добычу? Вот и пусть грабят, да и донских казачков в подмогу себе прихватят. Про то, как те к турецким берегам за дуваном ходили, в будущем не только песни разные фольклорные ансамбли петь будут, но и книжки сочинять и кинофильмы снимать. Как верно подметил кто-то неглупый, «если беспорядок невозможно предотвратить, необходимо его возглавить». Вот и возглавим!..

Степан

Царь наш Дмитрий Иванович, прямо какой-то электровеник на конной тяге. Прежние-то самодержцы, по рассказам, всё больше в палатах кремлёвских или в Александровской слободе сидели, вместе с боярской Думой думу думали, за Русь и народ православный молились да изредка в походы ездили: то Казань брать, то каких-нибудь новгородцев карать… А дела бытовые да практические выполнялись людьми попроще, дескать, не царское это дело хлеб растить, мосты мостить да дороги строить. Как будут говорить в Советском Союзе, «кто на что учился». А этим летом самодержца в Москве и не встретишь, хотя после венчания на царство он частенько из Кремля выбирался, по улицам с малой охраной ездил, на торгу да Пушечном дворе бывал, с простолюдинами, словно с боярами, случалось, разговаривал, зимой за городом приказал снежные городки в размер натуральной крепости выстроить и сам во главе отряда их «штурмовал»[150]. Народные массы сильно удивлялись нестандартному поведению монарха, но, в общем, такое отношение к «чёрному люду» простецам льстило. Дмитрия народ любил и, когда в мае бояре со своими людьми, выпустив из заключения пойманных татей, то есть убийц и грабителей, попытались устроить переворот и под шумок убить Лже— (а может, и не «лже-»?) Дмитрия, их сторону приняло относительно немного москвичей, в основном же грабежом и нападениями на иностранцев и обывателей развлекались всяческие деклассированные элементы, вроде скомороха и разбойника Глеба, дядьки по матери нынешнего моего тела. Я как раз утром того дня оказался в разуме подростка Стёпки Пушкарёва, так что успел и понаблюдать, да и в какой-то мере поучаствовать и в мятеже, и в его подавлении. Так вот: основным «девизом» наших «стихийных бунтарей» был: «Проклятые ляхи Государя убить желают! Спасём царя Димитрия Иоанновича!». Ну и постарались от души, нападая не только на поляков и литвинов, которых после царской свадьбы в Москве оставалось ещё немало и прочих иноземцев, но и на тех, кто предоставлял им кров и пищу. Было дело, что уж теперь.

Я точно знаю, что в той истории, где Лжедмитрия в тот день всё-таки схватили раненым и убили, на московский престол сел организатор госпереворота Василий Шуйский, потом началась крестьянская война[151] под руководством Ивана Болотникова. Но сейчас ситуация совершенно иная: сын Ивана Грозного (по мнению широких народных масс) жив и здоров, мятежники в основном схвачены и частично высланы в дальние дали, благо, Сибирь большая, частично отправлены трудом искупать преступления. Как ни странно, но казней не было не то, что массовых, но даже Василия Шуйского с братьями не обезглавили прилюдно: в монахи, говорят, постригли и отправили куда-то. В первом я позицию царя поддерживаю: убивать несколько сотен здоровых мужиков, когда рабочих рук в государстве катастрофически не хватает — не слишком умно. А вот оставлять в живых главных организаторов госпереворота, на мой взгляд, глупость несусветная. Но я-то — не царь, а простой помощник царского конюха — одного из многих — и, соответственно, от меня такие решения не зависят. А тот, от кого зависят, похоже, решил, согласно Писанию, продолжать подставлять щёку после ударов.

Впрочем, сейчас Дмитрий Иванович уехал поближе к войскам, армия его любит и бояр, по сравнению с Москвой, там относительно немного. Так что, может, и обойдётся без покушений и дворцовых переворотов. И вот что удивительно: уехать-то он уехал, но чуть ли не ежедневно гонцы привозят государевы указы, причём всё больше — на хозяйственно-бытовые темы. Мало того: в тем указам ещё и собственноручно исполненные чертежи приложены бывают! Нет, врать не буду, сам лично тех чертежей не видал, не тот у меня уровень. Но кое-что из приспособлений, согласно тем указам на пробу изготовленным, встречал. С кремлёвского-то Конюшенного двора после массового отбытия царского поезда, соответственно, с конским составом, меня и ещё с дюжину таких же работников отправили на государев конезавод в большом селе Хорошёво, где и приставили к делу. Оно понятно: за просто так кормить никто не станет. А какое дело может быть у помощника конюха? Правильно, следить за лошадками, обихаживать их и пристраивать к работе. Тракторов да автомобилей на Руси ещё не выпускают, всё на конной тяге.

Вот и понадобились третьеразрядные, постаревшие царские маштаки в качестве тягловой силы для изготовленных по царёвым указам приспособлений. Борона лично меня не особо удивила: похожие в станицах использовали и до революции семнадцатого года, и позднее, вплоть до развития колхозов. Четырёхугольная жердяная рама с поперечинами, в поперечины накрепко дубовые зубья вколочены, пара оглобель да хомут. Полезный инструмент, и относительно недорогой. А вот конная жнейка по карману будет далеко не каждому: нынче в деревне мужик, имеющий в хозяйстве топор да ухват зажиточным считается, потому как железо дорого, а уж сталь, или «свейский уклад» и помещики не все приобрести способны. Ибо царское жалование невелико, а мужиков в поместьях, после голодных-то годов, сильно поубавилось, содержать дворян на должном уровне не получается. Уж не знаю, кто царю эти агрегаты придумывает, может, иностранный инженер, вроде Леонардо Да Винчи, но получилось толково: шесть стальных лезвий, вроде тех, которые на косах-литовках применялись, закреплены на небольшом дубовом валу, который проворачивается через систему зубчатых колёс. Тащит лошадка жнейку, колёса крутятся вместе с задней осью, от неё вращательный момент передаётся на зубчатки, те вертят вал — и лезвия срезают луговую траву. А когда придёт время жатвы, точно так же будут срезать и налитые зерном ржаные колосья.

Меня же с двумя крупными маштаками приставили и вовсе к механическому чуду по нынешним временам. Сам бы не поверил, но агрегат налицо, можно руками потрогать! Этот самый царский инженер придумал ни что иное, как дорожный грейдер на конной тяге! К обычной крепкой телеге снизу прикрепили тяжёлое дубовое бревно, стёсанное в форме клина, получившееся заострённое бревно оббили железной полосой. Переднюю часть телеги загрузили для тяжести булыжниками, а посерёдке в жердевой дне прорезали щель почти в ладонь ширины, прикрытую крышкой из ивовых прутьев. От щели включительно и до задней тележной грядки установили плетёный короб объёмом, если на глаз, литров сто-сто двадцать, куда сыплют осколки глиняной посуды, битых кирпичиков плинфы и мелкие камешки. И вот этим самым грейдером, точнее, запряжёнными в него маштаками, я управляю. Наша артель расширяет и выравнивает дорогу от Хорошёва до Москвы: играющий роль бульдозерного ножа дубовый «клин» при движении разравнивает неровности дороги, стоящий на телеге с лопатой «оператор деревянной лопаты» через щель засыпает ямки керамическим боем. Позади идут вооружённые дубовыми колодами с рукоятками здоровые мужики, уплотняющие при помощи этих «баб» дорожное полотно, а по краям дороги ковыряются лопатами землекопы, роющие канавки-водогоны, куда при дожде и таянии снега должна будет стекать лишняя вода. Понятно, что совсем дорогу от размытия водогоны не спасут, но скорость разрушения будет всё-таки поменьше. По слухам, которым хочется верить, царь-батюшка задумал таким вот манером благоустроить и московские улицы, а там и к иным городам построить дороги, а не направления. Конечно, одного прото-грейдера на это не хватит, но плотники и кузнецы на Руси пока не перевелись, самодержец прикажет — не то, что грейдеры, танки без единого гвоздя соорудить сумеют. Я такой в журнале на картинке видел, как раз в статье про Леонардо. Кто же всё-таки такой башковитый у царя завёлся, интересно? Встретиться бы, поговорить…

19

Дмитрий

После общего смотра войска я распорядился провести на следующий день соревнования по «военно-прикладному спорту». Скачки с лучной стрельбой и рубкой лозы и глиняных «болванов», пехотные перестроения «на чёткость» с выполнением копейных приёмов, пальба в цель из ружей, лёгких и тяжёлых артиллерийских орудий. Было объявлено, что победители получат ценные призы из царских рук, а возможно, что и зачислены в особый государев полк. Всё верно: основной личный состав для будущего сводного «полка нового строя», конечно, будет набираться из простолюдинов, ранее не бравших в руки оружия — но именно для их «дрессировки» и потребуются инструкторы.

Да, в Европе полным-полно наёмников, продающих своё воинское умение любому, кто способен заплатить «цену крови». И в известной мне истории их активно приглашали на Русь и Василий Шуйский, и Алексей «Тишайший», и его младший сынок Пётр Алексеевич… Обычная практика. Вот только наёмники — это: а) дорого; б) долго — замаешься ждать, пока иноземные солдаты своим ходом припрутся из какой-нибудь Швабии или Швеции в Подмосковье, причиняя по пути всяческие неприятности русским людям, от стыренного гуся до перепорченных девок; и в) опасно: нанимаются эти ребята не поодиночке, а в составе слаженных боевых подразделений численностью от одной роты до нескольких полков. Приглашение тех же шведов Василием Шуйским переросло в оккупацию почти всего русского Северо-Запада в скором времени, а век спустя вновь пришлось проливать русскую кровь, отвоёвывая бездарно профуканное в Смуту. Значительная часть из двадцати пяти процентов мужского населения, потерянного Россией при Петре Первом — это как раз жертвы той самой Северной войны со Швецией. А ведь была возможность эту войну предотвратить, попросту не сорвавшись в штопор гражданской войны и не пустив делагардиевских козлов в наш русский огород… Да, сейчас история, кажется, пошла в ином направлении: переворот Шуйских ликвидирован, на престоле законный, по мнению народа, царь, Иван Болотников пока что возвращается из турецкого плена через всю Европу аж из Италии… Толковый, к слову, был мужик, надо распорядиться, чтобы отыскали. России такие народные полководцы всегда нужны. Тем не менее — мало ли что может случиться? Пусть мне досталось достаточно молодое тело, но недавние события показали, что профессия царя — довольно рискованная. Пока я своими действиями глобально не помешал ни боярской аристократии, ни дворянству, ни верхушке чиновничества — приказным дьякам, ни духовенству — всё хорошо. Но когда — не «если», а именно «когда» — начну расшатывать эти «столпы общества»… Тут может произойти всякое. Царским пеплом из пушки, может, и не выстрелят — это уж совсем экстремизм. А вот ткнуть кинжалом по примеру мсье Равальяка, подлить по старой византийской традиции отравы или медленно травить ртутью, сурьмой и свинцовыми солями, как Ян Эйлоф Иоанна Грозного… Почему бы и не да?

Государь, то есть теперь я, помирает бездетным, вдова — бывшая католичка — ни народной любовью, ни поддержкой боярства не пользуется… В результате возвращаемся на прежние позиции: страна вновь рушится в Смуту, помимо своих Рюриковичей (да и Романовых — почему бы и нет), которых хоть ложкой кушай, столько их расплодилось за шесть веков, на престол претендуют наши злейшие союзники как с Запада, так и с Севера, да и турки со степняками постараются поживиться за счёт русских земель…

Нет, товарищи, такой «хоккей» нам не нужен! Смешно: я, убеждённый большевик-коммунист и республиканец, теперь вынужден бороться за укрепление русского самодержавия. И опираться мне приходится только на этих вот слабо дисциплинированных вояк, способных при неудаче, наплевав на всё, вернуться в свои усадьбы, на вздорного грека-патриарха, понимающего, что занимает свой престол только пока на Руси царствует не очень понятный в смысле легитимности «сын Ивана Грозного». Да ещё на народную любовь, которая, как хорошо известно, весьма переменчива…

Во второй половине дня собрал воевод и бояр на «походно-полевой совет». Поскольку формально война туркам и крымчакам мною — вернее, моим предшественником в царском теле, но кто об этом знает? — объявлена, войско, какое-никакое, а собрано, оно, это войско, должно поработать инструментом политики. Иначе сейчас с бандитским государством, в которое превратилось Крымское ханство, нельзя: либо мы будем наносить удары, либо станут бить нас. А поскольку Турция, как принято будет выражаться в двадцать первом веке, покровительствует террористам, то и османам следует дать по рукам.

Я обозначил перед собравшимися круг предстоящих задач. Прежде всего, в течение ближайших семи-десяти дней навязать плотов и закупить плоскодонных насадов, наняв при этом перевозчиков из местных, для чего выделил денег сверх имеющейся войсковой казны, а заодно послать гонцов в Воронеж, чтобы провести эту операцию и в приграничье. Затем войска должны отправиться по реке Сосне до её впадения в Дон: пехота и пушечный наряд — сплавным способом, а большинство конницы — по трактам вдоль берега. Слишком сильно вперёд она не вырвется, поскольку дороги здесь пока что паршивые, да и проложены в основном по лесистой местности. Топтать же крестьянские поля запретил категорически: и без того урожай ржи сам-два у тутошних мужиков за счастье считается, а сам-три — чуть ли не чудом. А ведь этим хлебом приходится кормить и города, и тех же вояк — артиллеристов и набранную пехоту. Кавалеристы-то с пожалованных им поместий кормятся, да и те — не сказать, чтобы впроголодь, но и не сытно.

Далее — дойти до Воронежа, принять дополнительные плавсредства и, переправив часть конницы на противоположный берег в качестве флангового охранения и разведки — как сейчас принято говорить, ертаула, спуститься по течению Дона сперва до казачьего Усть-Медведицкого городка, где постараться закупить как можно больше продовольствия, дополнительно к перевозимому с собой, а также сманить в поход часть тамошних казаков. Всё равно те пока что живут не с плуга — да и нет пока что на Руси плугов как таковых, — а с сабли и от предстоящей военной добычи вряд ли откажутся. Конечно, Дон в семнадцатом веке более опасен для путешествия, особенно учитывая крупные пороги, мели-перекаты, а также немирный характер населения, всегда готового пограбить чужаков. «Москальское — значит, ничьё, а что ничьё, то моё»: эта казацкая пословица дожила до двадцать первого столетия, хотя в будущем уже не столь открыто афишируется. Да к тому же за долгое время пребывания сперва под боком у Русского царства, а потом и в составе Империи Москва и Питер сумели всё-таки ассимилировать этот буйный народ и в плане религиозном, и в нравственном. В будущем мне почти не встречались люди, общающиеся между собой на «гуторке» тюркского происхождения: все пользуются русским языком или суржиком. Да и считают себя, чаще всего, православными христианами. А ведь ещё перед Первой мировой восемь из десяти природных казаков были старообрядцами, а за полвека до того Синод на полном серьёзе выпускал «методички» для священников по борьбе с языческими пережитками…

Ну, до этой ассимиляции я вряд ли доживу, разве что снова сознание в кого-нибудь перекинет. А пока что русское войско от реки Медведицы должно добраться до Черкасского городка, сманив с собой также и сколько получится тамошних казаков. И уже с ними, обойдя крепость Азов по Мёртвому Донцу, добраться до Азовского, на Руси именуемого Сурожским моря. В своей прежней-будущей жизни я не раз бывал в тех местах у родственников жены, проживавших в селе Недвиговка. Село же это построено буквально на руинах древнегреческого города Танаис, а частично — и из добытых там камней. Видел я там и место, где когда-то стояла турецкая крепость Лютик, блокировавшая выход в море для казачьих лодок-«дубов». Сами турки называли её как-то по-своему, но как именно — никогда не интересовался. Так вот помнится мне, что Лютик османы пока что не построили, а ведь место — крайне стратегически удобное. Именно сюда я и распорядился идти большей части войска, выделив часть конницы для того, чтобы обложить Азов с суши, перерезав купцам дороги на Кубань и Кавказ. А если под удар попадут некоторые татарские кочевья — ну что же, война есть война.

На месте не построенного пока что Лютика приказал возвести укрепления: сперва деревянный острог, из разобранных на брёвна плотов, а после — расширенный вариант, со рвом, земляным валом и каменными стенами с редутами. Благо, камень там буквально под рукой, в паре вёрст. Конечно, археологи будущего проклянут меня за нанесения ущерба руинам эллинского города — но тут не до жиру: крепость нужно выстроить хотя бы вчерне до осенних ливней. Пока русское войско станет строить будущую базу на Сурожском море, добровольцы и казаки на своих «дубах» начнут в этом самом море промышлять каперством, портя кровь османам от Азова до Керчи и Темрюка.

Разумеется, турки и татары вряд ли станут терпеть такое к себе отношение и постараются отомстить за обиду. Ну что же, как говорят, флаг в руки а древко — в дупу. При появлении под Азовом действительно крупных отрядов ногайских татар, блокирующая город русская конница должна отступить к строящейся крепости, где соединиться с основным войском. Которое стройку и станет прикрывать. Конечно, русская артиллерия разношёрстна, но при установке на валах и с пехотным прикрытием ногаям Лютик в открытом бою не взять. То же и на море: из-за мелководья по-настоящему крупные корабли на дистанцию прицельного выстрела османы подвести не сумеют, казачьи же плоскодонки при встрече с превосходящими силами врага всегда способны заскочить в устье Мёртвого донца — и достать их сможет только крупный десант. Высадка его ввиду крепости — изощрённый способ отправить янычар, или кто там окажется на свидание к райским гуриям. Конечно, не исключён вариант десантирования в другом месте, с последующим пешим переходом. Но вряд ли враги смогут перевезти по морю много кавалерии, а пехота у них хоть и хороша, но, как уже сказано, против бьющей с валов артиллерии — «не играет».

Так что нашим там придётся только зиму и весну продержаться, а там и войско Фёдора Шереметева должны будут подойти, заложив крепость на месте не построенного пока Ростова-на-Дону. Совместно от крымчаков должны отмахаться, а там, надеюсь, удастся заключить мир со Стамбулом. Ну а не удастся — так Азов в любом случае придётся брать — в отличие от царя Петра — сразу блокируя его с моря и суши. Таким образом Россия и союзнические обязательства перед «западными партнёрами» выполнит, и на Нижнем Дону закрепится, с одной стороны получая выход в Сурожское море — а торговать с Крымом, Кавказом и собственно Турцией рано или поздно всё равно придётся, так как войны имеют свойство заканчиваться, а торговля существует постоянно, — а с другой стороны — усиливая контроль над донскими казаками.

Конечно, хорошо было бы выйти на западном направлении на Миус и Северский, или, как его пока что в России называют, «Северный» Донец, да и Перекопский перешеек «запереть» бы не помешало, но это уже планы не завтрашнего дня: тут бы в устья Дона и Мёртвого Донца зацепиться, чтобы не сковырнули.

Предстоящий поход я повелел считать «без мест», чтобы доблестные военачальники не перегрызлись между собой. Во главе же войска поставил князя Ивана Михайловича Барятинского: мужчину неглупого и исполнительного и, что немаловажно, не замаранного в недавнем заговоре. Во время царской свадьбы он состоял в числе поезжан, следовательно, мой предшественник имел основания доверять ему. Не сказать, что этот выбор пришёлся по душе большинству присутствующих — но для предстоящей операции нужна не столько древность рода, сколько точное исполнение планов.

«Вы думаете, нам, царям, легко? Ничего подобного!». Артист Юрий Яковлев из советской кинокомедии был совершенно прав. «Военный совет в Ельце» утомил меня до крайности, а обязательное присутствие на церковных службах вытянуло последние силы, поэтому в сон без сновидений я провалился, как только оказался на постели, даже не успев укрыться одеялом. И, как показалось, тотчас же проснулся с ощущением чего-то крайне знакомого, и в то же время — необычного. Знакомого мне-прежнему… Но чего именно? Вспомнил, как, казалось бы, совсем недавно — а ведь сколько разного успело с тех пор произойти! — после попадания в мою луганскую квартиру украинского снаряда оказался своим сознанием в организме человека совершенно другой эпохи и первое, что почувствовал — запах горящего дерева. И первая мысль была о пожаре. Впрочем, оказалось, что это горела в специальных подставках-светцах лучина — обычный в семнадцатом веке «осветительный прибор». Сейчас лучина так же издавала свой особенный запах, который смешивался с иным, издаваемым сгораемым в лампаде в красном углу оливковым, или, как здесь и сейчас говорят, «деревянным» маслом. Моё обоняние давно свыклось с такими ароматами, как и зрение, приспособившееся к почти постоянному полумраку внутри помещений. Климат на Руси холодный, здания, как правило, все, от простой избы до царских теремов — бревенчатые, с небольшими, чтобы не мёрзнуть зимою, оконцами. А до электрического освещения — да что там! Даже до керосиновых ламп! — народ пока что не додумался. Так что и для зрения ничего необычного. А вот слух… Ведь что-то прозвучало такое… Нездешнее. Вслушался. Действительно, откуда-то издалека доносятся какие-то ритмичные отголоски. Подошёл к двери, приоткрыл — за ней встрепенулись четверо стрельцов-телохранителей бывшего десятника, за один день ставшего стольником, Евстафия Зернина. Без пищалей — внутри терема с ними не развернутся, потому длинноствольное оружие сдано в караулку, размещающуюся рядом с сенями — зато при саблях, и за кушаками у каждого — по паре кремнёвых пистолей, третий, со взведённым курком, во время дежурства каждый держит в руках. Понятно, парням так непривычно, но такова моя, сиречь, царская, воля: трусом никогда не был, но Устав гарнизонной и караульной службы в своё время затвердить пришлось крепко. Вот и внедряю потихоньку некоторые моменты применительно к историческим условиям. А то ведь события во время мятежа Шуйских показали, что привычные здесь и сейчас царские «телохранители», пусть и пригодны в качестве своеобразной «роты почётного караула» для пускания пыли в глаза народу, но свои обязанности по охране и защите первого лица в государстве исполняют плохо. Впрочем, тогда это были иностранные наёмники — и на черта «предыдущий» царь Дмитрий их набрал, раз от них, как от того Антонеску, «много треску, мало блеску»? — а нынешние парни все коренные русаки, вроде как искренне преданы «истинному сыну государя Ивана Васильевича», а не просто отрабатывают жалование, все поучаствовали в подавлении попытки путча.

— Слышали сейчас что-нибудь?

— Нет, Государь, не слыхали!

— Всё тихо было, разве что служки воеводские ходили с поварни, но тому уж долгонько…

М-да… Слуги с кухни шляются мимо царской спальни… И охрана их игнорирует! В двадцать первом веке в такое не поверит никто. Но здесь и сейчас ничего поделать нельзя: отдельного царского жилого комплекса в Ельце нет, квартирую на воеводском подворье. По здешним понятиям — с максимумом комфорта, а сравнить с моим будущим — в редком колхозе такая убогость встречалась, и то — там, где война туда-сюда прошла, годов до шестидесятых. Ладно, будет вам, ребята, цивилизация, если доживём с вами до исполнения моих задумок. Сейчас пока пробуем с первой нашей бедой сладить, дороги начали строить. С дураками, конечно, придётся сложнее — их не сеют, не жнут, сами родятся…

— Илья, Ждан — за мной! — Возвращаюсь в горницу. Вызванные стрельцы следом.

— Ну-ка, выньте окошко. Да не попортите, его потом обратно ставить.

Рамы на Руси в оконные проёмы вделывают намертво, для проветривания помещений они не пригодны. Да и воевода здешний, хоть и берёт на лапу — без «посулов» никакое дело тут не делается, все мздоимствуют, от писца до царского конюшего, — но Елец город не богатый и на слюду в окнах, а тем более — на дорогое стекло — он пока что нахапать не успел. А может быть, просто жмотничает из-за куркулистости характера. Потому во всех окнах боярского терема вставлены выскобленные бычьи пузыри. Света сквозь такие окошки проникает немного, да и то ближе к середине дня, а увидеть, что происходит снаружи — невозможно по определению.

При помощи засапожных ножей стрельцы устроили проветривание буквально через пять минут. В горницу сразу же проник свет летнего рассвета, спёртый воздух в помещении посвежел — и откуда-то издалека, похоже, из-за стен детинца, еле слышно на два голоса зазвучала песня. Очень знакомая песня…

А ты меня не спрашивай, кого я люблю,

Ты поверь мне на честное слово,

А я тебе скажу, что тебя я люблю

И коня моего боевого.

А ты меня не спрашивай, когда я приду,

Дорогая моя ты отрада,

А я тебе скажу, что я скоро приду,

Но сперва отпишу из Царьгра-ада…

Да, я знал эту мелодию и эти слова. Когда-то, столетия вперёд, их пел с экрана немолодой красноармеец-обозник, догоняющий свою часть по дорогам Болгарии. Я видел это кино несколько раз: в нём не было казённо-замполитского «уря-уря-всехпобедизма», оно не вызывало отторжения, что порой случалось с «киноофициозом». Только пелось там не про Царьград, переименованный турецкими оккупантами в Стамбул, а про Берлин, войти в который во время войны мечтали мы все, от рядового пехотного Вани до маршалов и самого Верховного Главнокомандующего. Дошли не все: кто-то погиб, кто-то, раненый, остался в тылах наступающих войск. А кого-то, как того самого ездового обозника, военные пути занесли на другой участок фронта, слишком далёкий от гитлеровского логова…

Но кто поёт эту песню здесь, да ещё и заменяя никому на Руси неизвестный Берлин далёким Царьградом, из которого сюда было принесено православие? Понятно, что сложить её в этом столетии не могли: не та нынче музыка в России, да и поэзия далека от языка Пушкина, Симонова или Лебедева-Кумача. Выходит, я не одинок и рядом, незамеченный, живёт ещё кто-то, чей разум перенесён сюда из будущих времён?!

Вцепившись обеими руками в бревно оконного проёма, вслушиваясь в доносящиеся снаружи звуки раннего утра: стук топора и хруст нарубаемых дров, плеск воды, переливаемой из деревянных вёдер в колоду-поилку, далёкий бабий гомон, взмыкивание и постукивание деревянных ботал — до металлических колокольцев народ пока что не додумался, да и дорог на Руси любой металл, чтобы навешивать на коровьи шеи — гонимого на пастбище стада… Песня давно смолкла.

— Ждан! — обернулся я к телохранителям. — Ступай и сыщи Евстафия Никитича. Пусть всё бросает и идёт ко мне. Дело есть важное.

— Так Великий Государь! Неможно же ж без разводящего пост покидать! Твоим же ж словом заборонено[152] накрепко! Батоги же ж…

— С царём спорить будешь? Я запретил — я и разрешаю! Но только здесь и сейчас. Так Зернину и передашь, дескать, я велел. Ступай!

— Слушаю, Государь! — Ждан, отвесив глубокий поклон — никак этот обычай даже среди ближних людей не изведу — вышел из горницы и тут же раздался удаляющийся стук его каблуков по деревянному полу. Молодец, шустро побежал. Так и надо: ещё в Красной Армии мне вдолбили, что команды в мирное время должны исполняться бегом, вот и стрельцов к такому постепенно приучаю.

— А ты, Илья свет Иванович, ступай, да неси службу дальше. Оконце пока не закрывай, желаю вольным духом подышать. Как уйду — пусть воеводские слуги обратно всё поставят.

— Слушаю, Великий Государь! — Стрелец вернулся на пост и я увидел, как, прикрывая за собой дверь, он уже вытаскивал из-за кушака кремнёвый пистолет. Толковый парень, и исполнительный. Побольше бы таких…

Зернин сыскался примерно через четверть часа. В парадном алом кафтане, расшитом на груди плетёными застёжками, в новых сапогах, с аккуратно подстриженными и расчёсанными бородой и усами, смазанными для красоты лампадным маслом, бывший стрелецкий десятник выглядел, как сказочный добрый молодец с картин Билибина. Вот что смена имиджа с человеком делает!

Коротко постучав и получив дозволение войти, стольник склонился в поклоне, коснувшись снятой шапкой выскобленных половиц.

— Звал, Великий Государь Димитрий Иоаннович? Чего повелеть изволишь?

— Звал, Евстафий Никитич, звал. Дело к тебе появилось. Небольшое, но важное, а главное — не надо, чтобы о нём много народу узнало. Потому и позвал, что на тебя надежду имею, и ребята твои не особо болтливы. Или не так, языки удержать не сумеют?

— Так, Великий Государь! Болтать не станут, да и внушение им сделаю, заради пущей молчаливости.

— Ну и славно. Дело же, стольник, вот какое… Недавно — после рассвета — неподалёку отсюда кто-то песню хорошую пел. Про то, как воин к жене в родной дом возвратится, но до того ей из Царьграда письмо напишет, чтоб ждала. Так вот желательно мне, чтоб твои ребятки, особо народ не баламутя, певунов тех сыскали, да ко мне привели. Поговорить с ними хочу… Ну, может, в певчие возьму: больно по душе пришлось. Потому людей этих — не бить, не вязать, а по-доброму доставить, какого бы звания и чина они не оказались, хоть холопы последние, хоть бояре. Понял ли?

— Понял, Великий Государь. Да только чудно — песельников сыскивать…

— Чудно или не чудно — то не твоего ума дело, а моя воля. Тебе же её — исполнять. Вот и ступай, распорядись. И чтобы к вечеру нашли и привели.

— Всё будет исполнено, Государь, не сомневайся.

— Вот и славно. Ступай!

День получился интересным.

В прямом смысле: телевидения, радио и прочей прессы ведь пока что нет. Кстати, а не озаботиться ли хотя бы выпуском газеты? Печатных дворов в Москве аж две штуки, наборщики и прочие специалисты найдутся… Когда-то, не то в романе Алексея Толстого, не то в каком-то журнале, прочитал, что в России первую газету стал издавать Пётр Первый[153], который даже заметки туда писал. Чем я хуже? Назвать… Ну, не «Правдой», а, скажем, «Известиями…». Ну да, «Известия о делах в России и иных землях». Штук по пятьсот-семьсот ежемесячно. И рассылать по всем крупным городам и монастырям: частью для чтения всякими «шишками» и последующего хранения в библиотеки с архивами, частью — для размещения на специальных щитах на площади: пусть грамотеи-бирючи для народных масс каждый номер с выражением вслух читают. А то ведь с ликбезом пока что дело с мёртвой точки не сдвигается, а земля слухами полнится…

Основное зрелище у меня сейчас — изрядно надоевшие церковные службы. Да, красиво и торжественно — но слишком однообразно! Я бы и рад на них не присутствовать, но велик риск повторить судьбу своего предшественника в теле царя, «рекомого Димитрием», одним из поводов к пропаганде против него было именно игнорирование повседневного посещения храмов. Ведь люди семнадцатого столетия твёрдо уверены, что Государь обязан молиться за Землю Русскую и православный народ, и делать это публично — это одна из его должностных обязанностей.

Но сегодня на лугу неподалёку от елецкого посада происходит своеобразный «военно-спортивный праздник»: стучат конские копыта, со свистом рубят лозу сабли поместной конницы, подготавливаются служащие мишенями для пушкарей и пищальников наполненные землёй корзины. Предваряющий всё это действо молебен занял от силы час, причём служба проходила не в храме, а на свежем воздухе, на виду у войска и нескольких тысяч зевак из числа жителей Ельца и пригородных деревенек.

Душа старого кавалериста радуется, но есть и понимание того, что не все из собравшихся на этом лугу здоровых и сильных людей вернутся из предстоящего похода живыми. Да и среди возвратившихся немало будет раненых и искалеченных: войны без этого не бывает. Если же предстоящая операция завершиться неудачей… не будем о плохом. Лучше помолимся: я-то сам пока что не имею возможности надолго покидать границы государства, пусть и проходят они у Смоленска и по Оке — в будущем всего в паре часов полёта на не самом быстром самолёте от Москвы… Впрочем, полагаю, что в поход на Юг отправятся не все: хочешь-не хочешь, а создавать войска нового образца, пригодные для борьбы не с татарами и турками, а с европейскими контингентами — поскольку велика вероятность того, что ляхи со шведами всё-таки постараются откусить как можно больше русских земель, наплевав на личность нынешнего самодержца. Тем более, что означенный самодержец в моём лице раздаривать эти самые земли кому попало не собирается. К слову, мой предшественник, как будут (или уже не будут? История-то поменялась) говорить в проклятые девяностые годы, оказался тем ещё «кидалой». Наобещав полякам сорок бочек арестантов и Псков со Смоленском вдобавок, он, укрепившись на русском престоле, решил «прокинуть» короля Сигизмунда Вазу, дескать, «мало ли что я на тебе обещал». Казну немного растряс, чтобы подмазать панов-магнатов — к слову, в большинстве оппозиционно настроенных к «понаехавшему» из Швеции монарху, а вот насчёт «Кемской» или любой другой русской волости — извините-подвиньтесь. Самим нужно.

Вот обидится Сигизмунд Юханыч — и начнёт свой «дранг нах остен», тем более, что у него сынок Славик уже большенький подрос, тот самый, которому в известной мне истории присягнуло всё российское боярство, включая и будущего царя Михаила Романова и даже князя Дмитрия Пожарского…

Потому и нужны России войска, созданные на новых принципах. А для этого необходимы люди и деньги. Много-много денег, да и людей немало…

Из конных воинов, показывающих сегодня своё умение в стрельбе из лука и сабельной рубке, не приглянулся никто. Не в том смысле, что собрались плохие бойцы — совсем наоборот. Ребята вполне годятся для лихих стычек с татарами и рейдов по вражеским тылам. Но вот для боя против европейских пехотинцев, вроде показанных в фильме про капитана Алатристе, а тем более тамошней тяжёлой кавалерии русские служивые помещики вряд ли приспособлены.

Вот артиллеристы порадовали. Ядра их примитивных орудий, больше заслуживающих имени «произведения декоративного искусства», нежели «пушки», били по специально насыпанному земляному валу совсем рядом со служащими мишенями корзинами с грунтом, а несколько раз попадали и прямо в цель. Ни о каких прицельных приспособлениях речи не шло, горизонтальная наводка производилась путём доворота неуклюжих тяжёлых лафетов силами пушкарей, а вертикальная — с помощью подбиваемых здоровенными деревянными киянками клиньев — но я своими глазами видел, как разлетались от попаданий эти несчастные корзины!

Два расчёта лёгких орудий, или, как сейчас принято говорить, два пушечных наряда, показавшие лучшие результаты, я распорядился оставить при своём поезде. Вернёмся в столицу — станут тренироваться под Красным селом, а после и учить других. Ибо есть у меня непреодолимое желание завести в России манёвренную конную артиллерию наподобие ермоловской. Понятное дело, что дело это небыстрое. И сами пушки с зарядными ящиками, как в кутузовские времена, я видел только не иллюстрациях в книжке про Бородинскую битву — но ведь видел же и принципы тактики такой артиллерии понимаю — чего не понимает пока что никто в мире. И лошадей, способных упряжкой вылететь на фланг наступающего врага с орудиями, которые «с налёта, с разворота» дадут несколько метких залпов, а потом вновь умчатся к своим позициям, пока что не имеется, и с боеприпасами пока что, мягко говоря, нерадостно… Но всё это, уверен, будет. И эти крепкие парни должны стать первыми русскими конноартиллеристами. Если успеем. Если доживём…

Со стрелками получилось не так гладко. При пальбе стрелецких десятков на пятьдесят шагов хорошо, если одна пуля вообще попадала в наброшенные на заполненные землёй высокие корзины рогожи, а в намалёванные на них углём круги диаметром с человеческую голову угодили всего семь раз. Из полутора тысяч! Так-то палили «куда-то туда», направляя пищали в нужную сторону. Возможно, по большой и плотной толпе попадали бы чаще, да и дистанция около сорока метров для тяжёлых гладкоствольных карамультуков — это серьёзно. Даже в двадцать первом веке не каждый охотник из относительно современной двустволки и с нормальным порохом в патронах, сумеет точно попасть в мишень. Но эти-то — относительно профессиональные вояки, и вдруг так оплошали. Да ещё на царских глазах… Эх!

Чуть улучшили настроение стрелки из служилых дворян. Вызвалось стрелять их около трёх десятков, каждый со своим оружием, и палили в цель они поодиночке. Двадцать один человек угодили в рядно, из них ровно дюжина попала в чёрные круги по разу, а рослый русобородый парень примерно моего возраста — в смысле, возраста царя Дмитрия Рюриковича, а не пенсионера Дмитрия Умнова — из длинноствольного ружбая явно азиатского вида умудрился поразить круг тремя выстрелами подряд. Правда, две пули попали ближе к краю, но третья угодила точно туда, где на лице условного противника должна находится переносица. Вот это я одобряю, такой хокк… биатлон нам нужен! Даже очень нужен!

После окончания всех показательных выступлений воеводы устроили торжественное — в своём понимании прекрасного — прохождение войска и построение оного для подведения итогов. Пришлось, немного покривив душой, объехать строй верхом, надрывая горло в похвалах: нет, надо хотя бы жестяные рупоры вводить, раз уж до мегафонов и аудиоколонок с микрофонами здесь технический прогресс пока не дошёл! Подарил воеводам по сабле — не особо разукрашенные, но зато из собственных царских рук: на Руси в эти времена такое ценят. Не зря поговорка о том, что дорог не подарок — дорого внимание — появилась ещё до Петра Первого. Ещё три сабли — чуть попроще отделкой и три турецких саадака с луками получила полудюжина наиболее себя показавших дворян-кавалеристов. Все пушкари получили по новой шапке с беличьими околами, а пушечные мастера и меткие наводчики — ещё и по отрезу чёрного иноземного сукна для пошива кафтанов. Стрельцам велел выдать по алтыну: мужики всё же старались, а алтын сейчас — неплохая сумма для простолюдина. Метким стрелкам-помещикам также досталось по шапке и по полтине денег каждому — с шести рублей казна не обеднеет, если что — на пирах с боярами немного сэкономлю.

Ну, а лучшего по результатам сегодняшнего «военно-спортивного праздника», того самого «снайпера», исхитрившегося трижды поразить «лицо врага», я, как писали некогда дореволюционные газеты, «высочайше удостоил личной беседы».

— А поведай мне, кто ты таков, добрый молодец? А то лицо твоё вроде бы видел, а как звать — не припоминаю? — Конечно, я-Умнов видеть молодого человека нигде не мог, а вот из остатков памяти меня-Рюриковича смутно знакомый образ всё-таки всплывал.

— Сотник я войска твово, Царь и Великий Государь Димитрий Иоаннович! Филипко Пашков, сын Иванов, из Епифань-крепости. О прошлом годе под твоей, Великий Государь, рукою под Москву хаживал.

— А лет тебе сколько, Филипп Иванович?

— Двадцать третье идёт, Великий Государь, Господним попущением!

— Метко в цель попадаешь. Молодец. Где научился?

— Так батюшка покойный всему обучил. Он-то сызмала в книге Государева разряда вписан, и Великому Государю Иоанну Васильевичу служил, и брату твому старшому Великому Государю Фёдору Иоанновичу. Места наши порубежные, у нас ведь спать ложись, да за саблю держись: того и гляди, бусурманы наскочут. Вот и приходится выучиваться ратному делу. И пищалька турская — батюшкино наследство, она ему после раздуванивания[154] в восьмисятом годе[155] досталась.

— Славно батюшка твой тебя обучил. Руси меткие стрелки нужны. Передай ему мою царскую благодарность.

— Так ведь помер он, Великий государь!

— Худо. Прости, Филипп Иванович, не знал я о том. А матушка жива твоя? Жена, дети есть?

— Благодарствую, Великий государь! И матушка, слава Господу, жива, и супругой Всевышний наградил, и детишками. Трое их у меня: Афоня старшенький, да дочек двое. Был ещё меньшой, Иваном окрестили, да Господь прибрал младенчика. — Сотник истово перекрестился, крепко вдавливая двуперстие в лоб, грудь и ключицы.

— Добро, коли так. А пойдёшь ко мне в новый полк служить, Филипп Иванович? Станешь мне стрелков учить, как тебя самого выучили и ещё лучше. Пока с наследственным ружьём, а потом, даст бог, всех перевооружим кой-чем получше. В чинах пока не повышу, но жалование в новых полках будет побольше, и за обучение награды будут. Да ещё и семью под Москву перевезёшь: не дело, когда живут наособицу — ну, если, конечно, муж не в походе. Согласен ли?

Сотник бухнулся на колени:

— Согласен, Великий Государь Димитрий Иоаннович! Всё по воле твоей — исполню!..

…А вот найти человека, принёсшего в начало семнадцатого столетия песню, написанную в двадцатом, в этот раз не удалось.

Стрельцы отыскали тех двоих, чьи голоса, распевавшие «А ты меня не спрашивай…» пробудили меня раним утром. Молодые, лет около двадцати, ездовые из моего же, сиречь, царского поезда, служащие при Конюшенном приказе, только один постоянно живёт в Больших Лужниках, а второй — в Овчинной конной слободе и пересекаются они друг с другом в основном во время таких вот больших поездок. Да, песню эту пели, когда возвращались с лошадьми с ночного на лугу у берега здешней реки Сосны. Потому как согрешили бражкой по малости и душа требовала развернуться, а потом обратно свернуться. Виноваты, царь-батюшка. Песню услыхал тот, который из Лужников. От кого услыхал? Не припоминает, тоже выпимши был. Но не так давно. Да эту песню кто только не поёт из тех, кто при Конюшенном приказе обретается, потому как дюже душевно и для нашего дела по сердцу. Почему про Царьград пели? Да Господь ведает, так песня сложена. Берлин? Не знают никакого Берлина. Царьград — знают, сказки про него оба в детстве слыхали. Как так — турки там? И турок не знают, им все басурмане одинаковые, только одни — латынцы, а другие — мухоедане. Хотя промеж последних и неплохие людишки попадаются, взять хоть Мамеда, купца касимовского… Виноваты, царь-батюшка. Не вели казнить! Слушаемся, царь-батюшка, будем промеж своих расспрашивать, кто да от кого песню услыхал. А зачем она тебе?.. Виноваты, царь-батюшка! Не нашего ума, Великий Государь!

И всё это — при постоянных поклонах, с попытками стучать лбами о половицы… В подобных ситуациях чувствую себя препротивно, а поделать ничего не могу: такие нынче на Святой Руси обычаи. Пётр Первый пытался их переломить, но добился лишь того, что бороды сменились париками, приспособленные к нашему климату кафтаны — европейскими камзолами, а буханье лбом об пол — куртуазными поклонами. Суть же, вколоченная в подкорку со времён владычества Орды, если не раньше, до конца не смогли уничтожить даже большевики: она всплыла грязной пеной уже при Кукурузнике и чем дальше, тем грязи становилось больше, пока она не захлестнуло всё вокруг…

20

Степан

Меня забрали в армию. Нельзя сказать, что «на старости лет»: теперь-то мой разум находится в теле молодого и относительно — если не учитывать последствия перенесённого в детстве голода — здорового парня. Совершеннолетие здесь наступает в пятнадцать лет, так что всё законно.

Да, законно: царь наш, батюшка, по возвращении из поездки к готовящимся к походу на Юг войскам, соизволил издать указ о создании полков нового строя, в которые набирались «всякого чина люди» в возрасте от пятнадцати до сорока лет, при этом добровольно записавшиеся холопы и монастырские трудники становились вольными, поскольку их накопившиеся долги хозяевам выплачивались в рассрочку за счёт казны. Что же касается пожелавших раскаяться и послужить государю шишей — так в этом веке называют лесных разбойников — и татей — то есть преступников, так сказать, городских — то и им было обещано прощение, ограниченное лишь церковной епитимьёй. Правда, я лично таких пока что не встречал: ходят слухи, что служить им приходится в особом подразделении. Оно и правильно, если вспомнить хоть ту же ватагу скоморохов, с которыми связался в своё время Стёпка Пушкарёв. Спасибо, что жив остался в памятный день путча…

Про полки нового строя я слышал, и даже видел по телевизору русских рейтар — в отличном советском многосерийном фильме «Россия молодая». Только создали их, помнится, при царе Алексее Романове, отце Петра Великого. Теперь, получается, дело двинулось раньше: нынешний-то монарх жив-здоров, в отличие от привычного мне варианта истории.

И всё бы хорошо, да только царь наш Дмитрий Иванович всё более и более мне становится подозрителен. Не в смысле законности его прав на престол: знающий историю Отечества прекрасно осознаёт, что начиная с мужеубийцы Екатерины Второй на троне сидели кто угодно, но не Романовы по крови и уж тем более — не Рюриковичи. Последним царём — потомком Рюрика был Василий Шуйский, которого в нынешней версии истории сослали «на покаяние» куда-то на дальне Севера, а последним из Романовых (и то по женской линии) — Пётр Третий, вообще родившийся в Германии и до приезда в Россию носивший фамилию Гольштейн-Готторп-Глюкштадт. Так без разгону и не выговоришь. А уже сын Екатерины Павел «Петрович» по правде должен бы величаться Сергеевичем, поскольку был прижит ею от красавца-камергера Сергея Салтыкова. Так что мне, родившемуся и прожившему всю жизнь в двадцатом веке, по большому счёту безразлично истинный ли Дмитрий Иванович сын Ивана Грозного или «Лже-». Пока что вреда от его действий для России я не вижу, а лично для меня как Степана Пушкарёва — вообще польза: подобрали, приодели, подкормили, к делу пристроили…

…И вот — здрасьте! Явились на Конюшенный двор вояки под командой уже знакомого мне жильца Петра Сухова — и, дав время только на сбор в мешок личных вещей, погнали своим ходом в армию.

Как пели в начале девяностых,

«Ни кола, ни двора — всё пошло с топора,

И отдали меня во солдаты…»

— и хорошо ещё, что я пока не успел обзавестись зазнобой: не случиться, как с героиней, которую

«…наутро с другим обвенчали тебя

Против воли твоей, но с богатым»

Да и погнали на призыв не в одиночку, а в толпе из четырёх десятков парней и взрослых мужчин, набранных по разным хозяйственным службам Кремля. Из моих знакомцев, кроме троих помощников конюхов, здесь же оказался и Неупокой, в своё время «шефствовавший» надо мной по распоряжению тиуна Фрола. Вот его-то провожали с воем аж три девицы-молодицы — ну, не разбираю я пока по особенностям одежды, кто из них замужем, а кто — не венчана до сих пор. Только вдов по характерному чёрному платку определяю издалека.

Гнали нас довольно долго, пока не привели в богатое подмосковное село Красное, где уже гуртовалось около двух сотен народу. Люди сидели, стояли, кое-кто и вовсе развалился на траве, обильно растущей под заборами вдоль улицы. Кто-то болтал между собой, кто-то замыкался в мрачном молчании, некоторые перекусывали прихваченной из дому снедью.

Неупокой, устроившись среди группки мужиков, на два голоса рассказывал байку про Ивана-Дурака и жадного попа, к которому тот нанялся в работники:

«Иван-то у гостеприимных людей отужинал, полез на полати, да и поп за ним. Иван захрапел, а попу не спится: утроба харча требует.

Тычет работника в бок:

— Ивана-Дурак, я есть хочу!

— Что ж ты не садился, когда тебя есть садили. Ведь ты не дома, где попадья за руку садит. Вот что: видел я у тутошней большухи в печи горшок каши стоит, ступай поешь!

Поп сошёл со полатей, разыскал горшок.

— Иван-Дурак! — говорит. — А чем я буду кашу есть? Ложки-то у меня нетути!..»

— Не могит того быть! — перебил Неупокоя один из слушателей, курчавый парень лет восемнадцати. Поп-то, чай, православный, не бусурман какой. Ложка да крыж нательный у кажного при себе завсегда.

— Так жаден был поп, побоялся, видно, что в пути потеряет — вот в дому своём и составил. А вообще как сам слыхал, так и вам передаю. — Не растерялся Неупокой — Дале сказывать ли, аль сам чего поведаешь?

Слушатели постановили, что Тимошку слушать нечего, а вот история про Ивана и попа на самом интересном месте прерываться не должна.

«— Ах ты, долгогривый, навязался! Есть ему дал и то он спокою не даёт! Засучи рукава и ешь так!

Поп на рясе рукава поддёрнул, да от жадности зараз обе руки в горшок и всунул. А там не каша была, а вар горячий. Вот он и ожёгся, ан руки-то и залипли. Забегал с горшком по избе:

— Иван-Дурак, ведь мне рук не вынуть!

Иван ему и говорит:

— Всю ночь спокоя не даёшь со своей кашей, навязался недобрым делом.

А ночь была месячная, значит.

— Вон, — Иван ему говорит, — у порога камень лежит, какой для гнёту на бочки с кислой капустой кладут. Брякни горшком об него и вынешь руки-то!

Ну, поп разбежался, да как хрястнет с маху об этот камень! А это не камень вовсе был, а хозяин плешивый спал. Поп об его лысину и вдарил. Хозяин завопил, а поп подскочил, да из избы вон. Испужался!..»

— Вот и вы подскакивайте, да споро-споро вон в тот анбар ступайте! Ваш черёд приспел! — Сухов сумел приблизится к нашей группе слушателей так, что никто из увлекшихся рассказом людей его не заметил.

Ну, мы, хоть и вольные, но всё же в государевом хозяйстве служим, так что хочешь-не хочешь, а подчиняться надо. Минуту спустя уже входили в большой амбар на богатом подворье красносельского старосты. Внутри помещение было разделено висящими на верёвке занавесями из рядна, возле которых сидел на чурбаке ражий молодец в красном стрелецком кафтане с саблей на боку и заткнутыми за кушак плетью и длинноствольным пистолем. У стенок буквой «П» были расставлены лавки. Торчавший тут же парень в добротной, но обычной одежде, видимо, какой-то ярыжка, суетился, отдавая распоряжения:

— Не толпитесь, православные, разувайтеся, да кафтаны скидывайте! Велено, чтобы в рубахах до господ камизии заходили!

— Может, и порты скинуть? — Издевательски произнёс незнакомый мне мужик.

— Велят тебе — так и скинешь! — отпарировал ярыжка. — Баб тута нету, уд тебе не оторвут сголодавшись! Давай пошевеливайтеся, господин полуполковник нынче сердит, могёт неслухов и поучить!

Прозвучавшее словечко «камизия» навеяло воспоминания из будущего о военкомате. Вот не знал, что сейчас в России так говорят[156]! Да и «полуполковник» — явный подполковник, только в старинном произношении. И если здесь работает аналог военкомата, значит, придётся соответствовать. Так-то к воинской службе я всегда относился с пониманием и её трудности и лишения переносил, согласно Присяге, стойко — а их было немало, учитывая, что начало моей военной службы пришлось на Великую Отечественную, и до того, как после излечения в госпитале меня направили в военное училище, воевать пришлось простым кавалеристом, так что солдатская житуха мне известная. Потому, присев на лавку, я споро разулся, скинул кафтан и шапку — чином не вышел в помещении с покрытой головой находиться — и, прижав имущество локтем к боку, пристроился возле уже стоящего у занавеси Тимошки Беззуба, такого же помощника конюха, лишь года на полтора-два меня постарше. Тут же рядом оказался неизвестный дядька лет за тридцать в дорогой рубахе. Почему дорогой? Да потому, что льнянина её была ровно выкрашена в светло-красный цвет, а по вороту шла обережная вышивка[157].

Вот нас троих и запустил стремянный стрелец[158] во вторую половину амбара, как только из-за ряднины высунулась стриженная «под горшок» голова с единственной репликой: «Кличут!»

В помещении, где заседала «камизия», было заметно светлее, чем в «прихожей»: конечно, расположенные под крышей узкие волковые оконца-продухи слабо годились для освещения, но выручали горящие в железных светцах лучины и — вот уж роскошь — сальные свечи, стоящие как в высоких шандалах, наподобие церковных, так и в подсвечниках на столах. Воздух был напитан запахами горящего дерева, жира, потных человеческих тел. За столами сидели важные господа в добротной одежде и писарчуки, легко определяемые по измазанным чернилами пальцам и вискам: следствие профессиональной привычки засовывать перья за ухо. У стены вертикально была установлена доска-горбыль, размеченная чёрточками с кириллическими буквами, видимо, прообраз известного всем в будущем ростомера, рядом с которой стояли двое в чёрном: хлипкий православный попик и, судя по западноевропейской одежде, иностранец из Немецкой слободы. За спинами сидящих господ располагался второй выход из амбара, рядом с которым торчал ещё один стрелец-караульный с саблей и пистолетом.

— Чего стоите, православные? Ступайте поближе! — Голос у священника оказался тонким, почти женским, хотя густая борода и усы не позволяли усомнится в его поле. Это у бритолицых католиков мог случиться казус с нахождением на вершине церковной власти женщины[159]; а у наших ортодоксов безбородые священнослужители — явление невозможное. Не зря в Писании чётко указано[160]: «и рече Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию[161]», следовательно, искусственное удаление части растительности для настоящих православных христиан означает злонамеренное отрицание божьей воли.

— Чтите Символ веры, православные! — Ну да, куда ж в армии без идеологии. Комиссаров в кожанках пока что нету, их вполне заменяют попы в рясах.

Дружно крестимся двуперстием и привычно в три голоса заводим:

«Верую во единаго Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа, Исуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век. Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рождена, а не сотворена, единосущна Отцу, Им же вся быша. Нас ради человек, и нашего ради спасения сшедшаго с небес, и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы вочеловечьшася. Распятаго за ны при Понтийстем Пилате, страдавша и погребенна…[162]».

Присутствующее в помещении начальство вплоть до писарчуков, также поднялось и размашисто крестится. Как только отзвучало «Чаю воскресения мертвым. И жизни будущаго века. Аминь», все вновь умостились на лавках, а попик, по-доброму улыбнувшись, распорядился:

— Теперь вас лекарь осмотреть должен: нет ли какого урону и недостатку. Делайте, что мастер Пётр велит, не сомневайтесь: то по слову Государеву вершится!

Лекарь Пётр, тот самый иноземец, дипломатию разводить не стал: первым делом заставив Тимошку раскрыть рот и не увидев трёх выбитых передних зубов, буркнул:

— Нье годьен! — и тут же ухватив с края стола тонкую кисточку, схватил парня за руку и размашисто нарисовал на тыльной стороне кисти православный восьмиконечный крест. Тимофей дёрнулся было, но поп успел ухватить его за рукав:

— Не шуми, сыне! Знать, не судьба тебе в полку служить. У писаря квиток возьми, да и ступай в ту дверь. Нынче тебе праздник[163], с тем квитком стрельцы вобрат отпустят, не теряй.

Бузить Беззуб не решился, лишь поклонился священнику и, проигнорировав европейца, потопал к уже изготовившемуся к исполнению обязанностей писарчуку. Следующим к лекарю подошёл я.

Медосмотр свёлся к проверке рта, глаз, гибкости рук, ног и спины. После того, как я выпрямился после поясного поклона, Пётр потребовал:

— Ськидай рубаху!

Ну, рубаху так рубаху. В СССР на военкоматовской медкомиссии мы и вовсе голяком щеголяли: трусы лично я впервые только в армии и увидел: до войны они были атрибутом почти исключительно горожан, я же призывался с сельской местности. Распустил верёвку, использующуюся вместо кушака, уронил на сложенные у ног кафтан и обувку, стянул через голову рубашку — за время, проведённое на царской службе, удалось немного отъесться, так что в отличие от дня, когда меня закинуло в тело Стёпки Пушкарёва, рёбра уже не изображали собой ксилофон, да и мускулатура понемногу развилась.

— Добра! Жадне знамене не. Клейма не. Йизвы не. Повертайсь![164]

Развернулся.

— Добра! Ступай!

Двинулся к писцу.

Перед ним на столе, прижатый по краям глиняной чернильницей и небольшими камешками, чтобы не свернулся в трубку, длинный лист бумаги, по-здешнему «столбец». Частично — строк на тридцать пять — уже заполненный. Я вверх ногами вообще читаю с трудом, а уж скоропись семнадцатого века и вовсе не разберу. Понятно только, что это — список уже прошедших «медосмотр».

Писарчук молод и пока что безус, куцая бородка курчавится от силы сантиметра на два. Ну да какие его годы? Главное, чтобы с грамотностью было всё в порядке, а то знаю я случаи, когда из-за ошибок и описок даже в двадцатом веке у людей проблемы случались…

— Как звать? — Коротко взглянув на меня, писарь опустил взгляд к бумаге, готовясь записывать.

— Пушкарёв Степан Тимофеевич!

— Рылом не вышел с «-вичем» писаться! Степан, значит, Тимофеев. Откуда сам?

Прозвучавшее в его голосе презрение неприятно проскреблось в душе. Вот же наглец малолетний! Да я войну прошёл, и в мирной жизни столько пережил, что этому щеглу и не снилось! А он тут хамит!.. Выронив свёрток с одеждой и обувью на пол, резким движением хватаю парня за ухо, выкручивая с доворотом:

— Пиши, как сказано! Меня так сам Государь называл, не брезговал, и фамилию «Пушкарёв» сам дал! Твоё дело — буквы карябать, а не рассуждать про «рыло»!

И, отпустив мгновенно покрасневшее ухо, я тут же отступил от стола к середине амбара, готовясь отбиваться от уже рванувшихся ко мне стремянного стрельца и второго писаря.

— А ну, всем стоять! — голос резкий, привыкший распоряжаться. Сидевший в центре большого стола высокий блондин поднялся со своего места, хлопнув ладонью по столешнице. — Ты что за болтень, таков, что про Государя смеешь речь вести?

Сказал уже: Пушкарёв я, Степан Тимофеевич. И так мне наш царь Дмитрий Иванович сам называться велел. С «-вичем»! — На попятный идти нельзя: этот тип сразу неуверенность просечёт, худо будет.

Похожий на актёра Сергея Столярова в роли былинного Садко блондин внимательно, насколько позволило освещение, вгляделся:

— Ну-ка, ступай поближе. Да не бойсь: аще не винен — так и кары не будет, а коль взолгал — так поделом вору[165] и мука.

Ну что ж, выскочить отсюда сложновато: хоть и две двери в амбаре, зато народу много. Скрутят. А если и успею вырваться — так село полно крепкими мужиками, а «держите вора!» у нас в стране — традиционная национальная забава. Сперва кинутся, поймают, отмутузят — и только потом могут поинтересоваться: «а ты куда, собственно, бежал»? И хорошо, если в процессе не искалечат или вовсе не забьют до смерти. Слыхивал я про такие случаи… Подхожу почти вплотную, теперь меня и ареопаг богато одетых господ разделяет только длинный стол.

Стоящий за ним «Садко» оказывается на голову выше моего теперешнего тела. Волосы подстрижены довольно коротко, кончики завиваются внутрь, борода и усы аккуратные, умеренной длины. Сукно кафтана хоть и серое, но видно, что тонкое и дорогое, поперек груди — витые из красного шнура поперечные застёжки — почти как на гусарских мундирах[166] времён войны с Наполеоном. На непривычном в это время, словно явившемся из будущего, перехлёстнутом через плечо узком кожаном ремешке висит кривая восточная сабля, да и опоясывает его простой широкий ремень с однозубой железной пряжкой. В первый раз вижу здесь такое: тут воины предпочитают кушаки, а бедняки вроде меня используют для опояски верёвки. Даже нищие носят пояса: считается, что они предохраняют от заползания под одежду нечистой силы.

— И за что ж Государь такого, как ты, отличить соизволил? Редкий дворянин с «-вичем» пишется, а по тебе испомещения не видно.

— Так я ж в одних портках тут стою, как увидишь, боярин?

— Дерзок! И непочтителен. Не боярин я. Пётр Владимирович, князь Бахтеяров-Ростовский перед тобою, полуполковник по слову государеву!

— Прости, княже, по неведению сдерзил! — поясной поклон не повредит: обычаи здесь такие. В Китае, читал, и похуже бывают. — А отличил меня Великий Государь за то, что я помог в день бунта в Кремль прорваться, да чуть сам не погиб от взрыва у ворот.

— А вид[167] у тебя, Степан, есть на ту государеву милость? Аль, может, видоки имеются?

— А как же. Жилец Пётр Сухов, Иустинов сын, меня в тот раз к Государю по его вызову в палату приводил. Он и сейчас подтвердить может.

— Ну, посидишь в клети, пока того жильца сыщут. Где, бишь, он обитает-то?

— Чего искать? Он сейчас на улице, за людьми приглядывает. Он нас сюда и пригнал…

Возражения не были приняты во внимание и стрелец, ухватив меня сзади за руки, выволок на обширный двор и впихнул в какую-то пристройку возле старостовой избы. Несмотря на лето, день не баловал теплом и сидеть тут в одних штанах было неприятно. Грелся при помощи гимнастических упражнений и бега на месте. Выпустили часа через полтора, вновь заволокли в амбар, где тот же самый писарчук всё-таки записал, как полагается, мои данные, включая возраст и умения, начиная от ухода за лошадьми и заканчивая заряжанием пушки — последнее я знал только в теории, но Стёпка, в голове которого сейчас обретался мой разум, наблюдал за теперешними артиллерийскими приёмами ещё при жизни своего отца-пушкаря. Авось не оплошаю.

Знакомцы мои за это время уже куда-то подевались и по окончании записи я оказался в незнакомой компании «рекрутов». Вдесятером, под охраной немолодого служилого с саблей и луком, нас отвели на конец села, загнав в натопленную по-чёрному баню. Увы, долго поблаженствовать не довелось: примерно через полчаса оттуда нас погнали, чтобы впустить другой десяток. Выгнали, впрочем, недалеко: за околицей тремя ровными рядами расположились примитивные холщовые палатки, по сути состоящие из двускатной крыши и двух боковых стенок. Скорее их можно назвать навесами. В отдалении стояли два больших походных шатра, один из которых был увенчан восьмиконечным крестом: вероятно, походная церковь, хотя в селе имелся и свой храм.

На краю палаточного городка нас уже ждали. И от вида ожидающих я был сильно удивлён. Вроде бы привычно одетые по местной моде вояки — в заправленных в сапоги домотканых портках, простых серых кафтанах с цветными вертикальными полосками на рукавах, с кривыми саблями… Но вот на головах у них я увидел новенькие будёновки! Вернее, здорово на них смахивающие головные уборы из серого сукна, с пятиконечными звёздами. Но в центре красных, синих и чёрных звёзд раскинули крылья двуглавые орлы, похожие на те, которые украшали кивера русских солдат, входивших в покорённый Париж…

Вот теперь я точно уверен: царь — не настоящий! Потому что никто, кроме человека из Советского Союза не стал бы вводить в армии будёновки. И звёзды на них очень характерные: в тридцатые годы у кавалеристов были именно синие суконные звёзды на зимних шлемах, у артиллерии, танкистов и иных технических войск — чёрные, у махры[168] — малиновые. Здесь, правда. Красные — ну мало ли, может, просто нужного сукна под рукой не оказалось… А если припомнить большое количество изменений и новинок, появляющихся в последнее время, то лично для меня иновременность царя, или кого-то, крайне у него авторитетного — непреложный факт. Потому что не бывает таких совпадений. Думается, что будёновки введены не просто для красоты и единообразия: это сигнал таким, как я, переселенцам по разуму: вы не одиноки! Ведь раз в начало семнадцатого века перекинуло меня, царя Дмитрия, или его ближнего советника — то есть вероятность, что двумя случаями это явление не ограничивается. Может, нас таких трое, может, тридцать, триста или три тысячи? Неплохо было бы. Стоп! А вдруг такие, как мы — не только наши, русские? Чёрт его знает, кто может «подселиться» в башку немецкого короля или, скажем, шведского? Вдруг фашисты недобитые из ФРГ? Или японские милитаристы прямо сейчас захватывают Китай и готовятся захапать Дальний Восток, Забайкалье и Сибирь? Радио-то сейчас нет, а с тех краёв три года скачи — не доскачешь. Забота!..

В руках вояки держали бумажные листы — списки. Грамотеи, значит, нынче грамотность — большой плюс. По спискам нас выкрикивали, собирая в небольшие толпы. О правильном строе пока нечего было и мечтать: народ только утром не подозревал, что жизнь резко изменится, абсолютное большинство рекрутов в жизни из оружия в руках держало нож да топор, ну, ещё кистень знаком был многим. А теперь мы — солдаты первого полка нового строя.

Так нам и объявили: вы, дескать, солдаты — не стрельцы, не пехотинцы, а именно солдаты Красно-Московского сводного полка. И полагается нам служить в нём пять лет, а если война — то и дольше. И за эту службу — в мирное время — обещают платить приличные по нынешним временам деньги: аж целый рубль и семь алтын в год. Да ещё кормить, да одевать за казённый счёт, не говоря уже об оружии. А добровольцам и вовсе посулили полтора рубля, что вызвало оживление среди слушающих.

Вот только и требовать с нас будут крепко. Ни о какой стрелецкой вольнице с проживанием в городских усадебках, с правом торговли, извоза и разных промыслов для солдат и речи нет. Жить придётся в казарменном городке, который мы сами себе должны выстроить. Увольнения обещают по воскресеньям, и то — в качестве поощрения. За неповиновение начальству, пьянки, драки, кражи, порчу и утерю вверенного имущества пригрозили спускать шкуру: ну, здесь битьё — явление повсеместное. Строгим выговором на комсомольском собрании отделаться не получится, и коллективу на поруки провинившегося не отдадут: это вам не гуманный послевоенный СССР.

Служить меня направили в формируемый конно-пушечный отряд, под команду свежепроизведённого поручика Вацлава Возняковича. По-русски шляхтич изъяснялся не очень, чтобы очень, но в артиллерийском деле толк понимал. Сам отряд состоял из расчётов двух не новых, но почти одинаковых бронзовых пушек калибром в восемь-девять сантиметров[169], конного уряда[170] и скарба, то есть обоза с боепитанием и матчастью. Численность отряда была небольшой: по семь человек пушкарей, считая десятников, полдюжины ездовых, двое скарбничих ярыжек и скарбничий урядник. Всего двадцать четыре человека вместе с поручиком.

После распределения по подразделениям свежепризванных «в ряды» обстригли под горшок — для этой цели в Красное не иначе, как из Москвы пригнали чуть ли не десяток уличных стригалей-цирюльников. На бороды с усами никто, разумеется, не покусился — впрочем, ввиду малолетства Стёпки, для меня проблемы растительности на лице пока были не актуальны. Тем не менее, утраченные волосы были собраны сенными граблями в здоровую — почти по грудь — копну, уже знакомый по «камизии» попик отчитал над ними кратенькую молитву, покропил при помощи кисти святой водой, потом «старослужащие» навалили сверху сухого хвороста и подожгли получившийся костёр[171].

Нас частично обмундировали, то есть выдали — под запись — каждому то, чего ему не хватало для приближения к единообразию: кому кафтан, кому крепкие штаны, мне достались чуть поношенная, но достаточно удобная пара коротких сапог вместо имевшихся постолов, кафтан, порты и рубашка были признаны временно пригодными к ношению. Вручили по заплечному мешку — прообразу всем известного «сидора» будущих времён, с конопляной верёвкой вместо удобной лямки и по головному убору. Я оказался неправ, посчитав их обычными будёновками. То есть внешне-то они были похожи, но изнутри сшитые по форме традиционных русских шлемов колпаки[172] оказались натянуты на жёсткую конструкцию из железного обода-окола с приклёпанными к нему и сведёнными в конус четырьмя «лепестками». Как подсказали знающие люди, похожая конструкция называется «черепник» и предназначена для защиты головы от рубящего сабельного удара. Так-то оно, конечно, полезно, вот только постоянно таскать на башке без малого полкило — удовольствие ниже среднего. Да и, в отличие от красноармейских зимних шлемов, такую конструкцию не получится по желанию сложить и спрятать за пазуху или, скажем, использовать вместо подушки на привале. Увы, раз выдали такую «недокаску» — придётся привыкать: в любом случае лучше такое, чем ведроподобные кивера времён войны с Наполеоном. Также мы обзавелись личным шанцевым инструментом в чехлах: кому-то достались плотницкие топоры, а кому-то — в том числе и мне — дорогущие по нынешним временам кованные железные лопатки. Во избежание проё… утраты военно-артиллерийским (или военно-стрелковым) способом, на топорищах и лопатных черенках были заботливо выжжены «Шифровки» конкретных подразделений. У нас — «К-МП КПО», то есть «Красно-Московский полк, конно-пушечный отряд». Пришлось ножиком вырезать (по дереву) и процарапывать (на железе) «С. Пушкарiовъ»[173], а то знаю я, как у казённого армейского имущества ноги вырастают… Оно только кажется, что раз казённое, значит — ничьё. А на самом деле за про… утрату придётся отвечать, причём, возможно, собственной шкурой.

Переночевали мы здесь же, в двух палатках рядом с пушками. Впрочем, ездовые устроились в крестьянских хлевах, куда за нехваткой конюшен, временно поместили лошадиные силы и артиллеристов и конников. Поутру нам устроили раннюю побудку, довольно бестолковую пародию на построение с перекличкой, краткий молебен… И, ограничив завтрак выдачей фунта хлеба и кружки колодезной воды, погнали на пхд. Пехтуру и копытных «озадачили» выравниванием верхушки возвышающегося за селом длинного холма и копанием уже растрассированного по периметру широкого рва. А нас отправили четверти версты дальше от рва, где приказали рыть котлован для будущего большого порохового склада. Копать малой пехотной лопаткой — «удовольствие» то ещё. Но всяко лучше, если бы повыдавали повсеместные в этом времени деревянные недоразумения, где узкая полоска железа набита только по самому краю лопатного «полотнища». Понятное дело, что за день весь котлован осилить не удалось. Зато при возвращении в располагу мы увидели возвышающуюся на холме свежесрубленную деревянную церковку и нижние венцы начатых возведением одна вплотную к другой бревенчатых изб. Оказывается, из недальней столицы притопали несколько плотницких артелей, которые и соорудили первым делом обыденку — то есть возводимый за один день небольшой храм. А как иначе? Полковые церкви и в более поздние времена Российской империи возводились раньше казарм.

Впрочем, с казармами, а также конюшнями, складами и прочими арсеналами разобрались быстро и уже через девять дней рядом с Красным селом стоял, выстроенный «на вырост», военный городок первого на Руси солдатского полка. Длинные избы-казармы, выстроенные замкнутым прямоугольником, были рассчитаны аж на тысячу двести человек, а земля и камни, вырытые из трёх окружающих наш пункт постоянной дислокации рвов, использовались для вала, поднятого вплоть до укрытых, в бережение от поджога потенциальным врагом пластами дёрна, тесовых крыш. В двух больших конюшнях внутри получившегося двора можно было бы разместить около трёхсот лошадей, а в пушечном амбаре, где сиротливо стояли оба наших орудия, хватило бы места ещё для десятка.

Полковая кухня пока что размещалась под длинным навесом, но ежедневно в ворота военгородка въезжали гружённые кирпичами для её постройки долгуши[174]. Из этого же кирпича предполагалось выстроить арсенал и пороховые погреба, поскольку хранить боеприпасы и оружие в пожароопасных деревянных строениях — неоправданный риск.

В общем, пхд растянулся у нас на целую декаду. А потом началось проклятие новобранцев всех времён. Строевая подготовка! Нам, артиллеристам, повезло ввиду нашей малочисленности и наличию лошадиных упряжек. Часть личного состава при движении в колонне ехала на пушечных лафетах, в сёдлах коренников[175] и на повозках, причем по команде все, кроме правящих лошадьми ездовых, периодически менялись местами с идущими рядом с пушками пешком. А вот стрелки, вооружённые импортными голландскими мушкетами, на которых странно смотрелись откованные в русских кузницах трёхгранные штыки, и пикинеры со своими четырёхметровыми «оглоблями», маршировали на своих двоих, а их урядники и полусотники срывали голосовые связки, пытаясь заставить солдатиков держать хоть какое-то подобие строя и не разваливать его при простейших захождениях, вроде «правое плечо вперёд». Конная же сотня — на деле, штук сорок всадников, — набранная из, казалось бы, опытных воинов, казаков — участников недавней гражданской войны против царя Бориса Годунова и владычных[176] ратников, благословлённых на службу в Красно-Московском полку патриархом Игнатием, умели зрелищно, лавой, атаковать, но движение в колонне у них отчего-то пока не получалось.

Полк готовился к параду с присягой и вручением боевого знамени…

Дмитрий

«Тяжела ты, Шапка Мономаха»[177]! Верно подметил в своей драме представитель древнего боярского рода Пушкиных. Кстати, его пра-пра-несколько раз пра-дедушка[178] сейчас стоит позади, сразу за шеренгой парящихся в тяжёлых шубах с отложными, спускающимися до лопаток, шиворотами и горлатных шапках бояр. Впрочем, думские дворяне тоже обливаются потом. А куда деваться, традиция нынче на Руси такая: чем богаче и вычурнее одежда, тем почётнее, а на дворе — начало бабьего лета. Чтобы вместить всю эту толпу «ах, каких чэлавэков!», на паперти Успенского собора временно сооружён тесовый помост, застеленный ярким иноземным сукном. Тут цветного сукна для обмундирования не хватает, а приходится пускать на показуху. Мне чуточку легче: я всё-таки сижу на специально притащенном за то время, пока шёл праздничный молебен, стольце — эдакой облегчённой версией царского трона. Тем не менее, парадно-выходное облачение, расшитое золотом — а шёлковые бармы и вовсе покрыты золотыми образками и самоцветами в золотых же медальонах. Веса — как в сапёрном нагруднике: сталь-то полегче золота. Да и в Шапке Мономаха этого драгметалла предостаточно: шея, да и весь хребет, давно уж занемели: я нынче хозяин Земли Русской и милостивый царь-батюшка, мне сутулиться у всех на глазах никак невозможно!

А глаз этих, смотрящих прямо на меня, сегодня — тысячи. Такая традиция: на Новогодье, приходящееся на первый день осени, Судный Семенов день[179], в московский Кремль допускаются все правдоискатели и просители, чтобы увидеть Государя с боярами и передать ему — то бишь теперь мне — свои челобитные. Вот и подходят москвичи и пришедшие за правдой жители иных городов и сёл России к паперти Успенского храма, с низкими поклонами кладут свитки на размещающиеся на нижних ступенях начищенные до блеска медные подносы. Как только груда челобитных начинает рассыпаться с подноса, специально приставленные слуги пересыпают их в заранее заготовленные мешки. Чую, разгребать жалобы и просьбы придётся долго, придётся Отрепьеву потрудиться и крепко подогнать набранных им умников. Пускай ознакамливаются с этим ворохом бумаг и принимают меры. Я же буду реагировать только на самые серьёзные сообщения, а не транжирить время на решение тяжб из-за передвинутой межи или оскорбления и поругания путём выдирания бороды в пьяной драке.

Ибо времени этого нет ну совершенно. Даже в нашей с Марией опочивальне велел отгородить занавесью закуток, где вот прямо сейчас лежат чертежи проектируемых мной ручной дрезины — пока что для перевозки вагонеток на рудниках и водного велосипеда с буером[180] — для ускорения перемещения по рекам в тёплое время года и, соответственно, зимой. Молодой царице это, понятно, не нравится — но до открытых скандалов дело не дошло. Тем более, что, похоже, весной должен появиться новый русский царевич. Или царевна. Парня-то, понятно, назовём Иваном, а вот девчачье имя пока что не выбрано…

…Церемония народного челобития, наконец, сошла на нет. Но празднование продолжается. С этого, семь тысяч сто пятнадцатого — по русскому летоисчислению — Новогодья я решил ввести обычай проведения воинского парада и ежегодного награждения.

Стрельцы и владычные ратники кое-как оттеснили человеческую массу подальше от собора и, по сигналу раззвеневшихся празднично колоколов, по освободившемуся проходу прошествовали — ну, пока что никак нельзя сказать об этом «промаршировали» — сводные сотни Большого — он же Стремянный — и Сергеевского приказов и удивляющий православный люд остроконечными богатырками[181] сводный Красно-Московский полк[182] общим числом в двести тридцать человек с двумя лёгкими пушками. Прошествовали — и встали тремя «коробками» — лицом к храму, спиной — к народу.

Громкоголосый кремлёвский бирюч, развернув бумажный столбец с висящей на плетёном шёлковом шнуре красной печатью, зачитывает мои указы: первый — о введении новой наградной системы, второй — собственно, о первом награждении. Ордена, медали и знаки в память подавления майского мятежа я решил вручать лично. Конечно, больше часа простоять на ногах, будучи облачённым в парадные царские одеяния — никакого удовольствия. Но получение награды из царских рук даст гораздо больший политический эффект. Тем более — при таком скоплении народа! Уже к вечеру об этом событии будет говорить вся Москва, а через месяц — и вся Россия до Камы и Волги. В исторических романах мне доводилось читать о награждениях европейскими королями своих рыцарей — но всегда ордена получали единицы, а о медалях для простолюдинов вообще ни разу не слыхал. По-моему, их до Петровских времён и не было [183].

Первыми ордена Защиты и Вызволения получили активно участвовавшие в восстановлении порядка стрелецкие головы, Иван Никитич Романов — «Каша» и Евстафий Зернин. Золотые знаки «Былъ» вручены им были уже давно, так что теперь они горделиво выпячивали уже по две блестящих на груди награды.

Присутствующим героям позапрошлогодней войны против Бориса Годунова, чья служба врезалась в память моего реципиента, досталось полтора десятка медалей «За отвагу» и «За отличие». А потом начался конвейер: бирюч во весь голос — и как не охрип до сих пор? — орёт имя и прозвище кавалера, рекомый выходит из строя и поднимается по ступенькам паперти, я беру с подноса, который держит стоящий справа рында, серебряный знак «Былъ» и втыкаю сделанную по образцу немецких наград булавку в серое или красное сукно кафтана. Если же слух улавливает слово «медаль», то вот они, медали, на подносе слева. Их гораздо меньше — но всё-таки храбрецов, получивших сразу две награды, набралось немало. Поздравляю награждённого, слышу в ответ: «Рад стараться!», воин разворачивается кругом — пока что неединообразно, кто через правое, а кто через левое плечо — и сбегает, спеша занять место в строю. Так происходит раз за разом, вот уже на левом подносе остаётся с полдюжины медалей…

Передо мной встаёт совсем молодой парнишка в богатырке с чёрной звездой, посреди которой белыми нитками вышит контур орла — на красные-то и синие звёзды просто проставляются штампы из намешанной на олифе сажи, которая используется как краска на Печатном дворе, с висящим через плечо тесаком. Лицо знакомое. Встречались, причём дважды: это тот самый Степан Пушкарёв, который подорвал «петардом» кремлёвские ворота, а потом получил от меня свою нынешнюю фамилию. Прежняя худоба пропала, откормился парень на казённых харчах, но всё также строен. Оно и понятно, я сам — бывший миномётчик, знаю: в артиллерии толстеть некогда… За свой подвиг он награждён медалью «За отвагу». Приятно вручать…

— Поздравляю с наградами, пушкарь Пушкарёв! Даст бог — не последние!

А в ответ — нежданное, нездешнее, не сегодняшнее:

— Служу Советскому Союзу!

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.

Примечания

1

Фамилия изменена.

2

С конца августа 1941 по март 1946 территория Ирана (Персии) была совместно занята войсками Великобритании, Австралии и СССР («Operation Countenance»). Шах Реза Пехлеви был свергнут как союзник Третьего Рейха и на престол сел его брат Мохаммед. Операция проводилась с целью обеспечения безопасности иранских нефтяных месторождений и налаживания путей снабжения СССР британскими и американскими военными грузами. Большая часть советских войск была выведена на советскую территорию с конца осени 1941 до лета 1942 и в дальнейшем принимала активное участие в Битве за Кавказ и дальнейшем контрнаступлении.

3

Артиллеристы. От «гармата» — «пушка».

4

Фамилия изменена.

5

Исторический факт.

6

Ликбез — массовая программа ликвидации безграмотности, активно проводившаяся при Советской власти с 1919 по 1940 годы. По официальным данным «Статистического Ежегодника России», численность грамотного населения в «эталонном» 1913 г. составила всего лишь 27 %, причём сюда входили все — от профессора университета (а профессоров было всё-таки немного) до деревенского мужика, способного прочесть вывеску «Трактiръ» и поставить подпись под мобилизационной повесткой (а таких мужиков было большинство). К 1940 г. число умеющих бегло читать, писать и считать в СССР достигло 90 %, при этом молодёжь, родившаяся и выросшая после революций 1917 г. почти поголовно получила среднее семилетнее (обязательное) и десятилетнее образование.

7

Дмитрий мысленно называет «карамультуком» любое дульнозарядное оружие старинного вида. Конечно, использовавшиеся в описываемое время на Руси пищали и мушкеты к настоящим персидским карамультукам отношения не имеют.

8

Вопреки распространённому мнению, стрельба из пищалей и мушкетов производилась именно с упором на сошник, а вовсе не на бердыш. Впрочем, и самих бердышей не было ни у стрельцов Ивана Грозного (что бы ни показывалось в комедии Гайдая), ни при четырёх следующих за ним государях. Первый доказанный случай использования бердышей зафиксирован почти через два года после описываемых событий — при осаде Троице-Сергиева монастыря в 1608 г.

9

«Вор» в допетровской Руси — это не уголовник, что-то укравший, а «политический преступник», «изменник».

10

«Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» — исторический роман М. Н. Загоскина. Впоследствии им же был написан «парный» роман «Рославлев, или Русские в 1812 году», где автор описал в том числе и свои впечатления как участника Отечественной войны и Заграничных походов.

11

Вопреки устоявшемуся мнению, в самом начале XVII столетия абсолютное большинство русских стрельцов носило кафтаны немаркого серого цвета. Цветное сукно использовалось как одна из разновидностей наград (до медалей и орденов у нас тогда ещё не додумались). Красные кафтаны носили только стрельцы Стремянного приказа (полка), исполнявшие в те времена приблизительно те же представительско-показушно-охранные функции, что и нынешний Президентский полк. Участие их в боевых походах подразумевалось исключительно в случае, если в поход выступал лично царь, однако за всё существование стрелецкого войска на поле боя выходили только Иоанн IV Васильевич и Пётр IАлексеевич. Человек, «рекомый Димитрием», вошедший в историю как «Лжедимитрий IИоаннович», хотя и участвовал в походах, однако на тот момент ещё не был венчан на царство.

12

«Бляда», «блядь» — это не дама не тяжёлого поведения. И не матерное слово в XVII веке. Это всего лишь «ложь» по-старорусски. «Блядун», соответственно, «лжец, клеветник». Именно в этим значении они присутствуют в данном романе.

13

Автор сам удивился, когда увидел «фоторобот», совмещающий единственную прижизненную парсуну Ивана Грозного и известный портрет «Лжедимитрия I». Добавить безбородому «Димитрию» бороду царя Ивана — не одно лицо, но, действительно, довольно похожи…

14

Слово «живот» в семнадцатом столетии — применялось также и в значении «всё имущество» — от посуды до скота и жилья. «Пустить на поток» — отнять всё, ограбить.

15

«Поезд» — то есть свита, сопровождающие в возках или санях.

16

Неурочно — в данном случае «в неурочное время», тогда, когда не следует.

17

Татьба — грабёж, разбойное нападение. Соответственно тать — разбойник.

18

В данном случае «литва» — не государство, а прибывшие в Москву русскоязычные и по большей части православные жители Великого княжества Литовского, Русского и Жмудского, в унии с Польшей образовывавшего Жечпосполиту (она же — «Речь Посполитая»).

19

До петухов — то есть рано утром, ещё до рассвета.

20

Как и иные события, упомянутые в книге, произошедшие до момента, когда царь «Дмитрий Иоаннович» попытался бежать от мятежников через окно верхнего этажа своего недостроенного дворца — исторический факт. Заговорщики, действительно, выпустили из заключения уголовников и, вооружив их, натравили на ничего не подозревающих москвичей, не участвовавших в бунте, иностранцев, проживавших в Немецкой слободе и гостей, приехавших на царскую свадьбу.

21

Скородом, он же Деревянный город — в описываемое время внешняя оборонительная линия Москвы, состоявшая из земляного вала с возведёнными на нём бревенчатыми стенами и башнями с артиллерией, главным образом дробовыми «тюфяками».

22

Дмитрий ошибается: царские венцы были отданы полякам уже после свержения Василия Шуйского, в 1611 году: «…Две из числа […] царских корон, а именно принадлежавшая Годунову, и не совсем оконченная работою, принадлежавшая Дмитрию мужу Мнишковны, выданы были Думными боярами, в залог уплаты жалованья Польским и Литовским войскам. Эти две короны были вывезены из России и в последствии […] разломаны и поделены». «Древности Российского государства. Отделение II. Древний чин царский, царские утвари и одежды». Впрочем, ошибка понятна: на тот момент Шуйский хоть и находился в плену, но был вполне жив-здоров.

23

Двойная отссылка: к фразе И. Сталина о поэме М. Горького «Девушка и смерть»: «Эта штука сильнее чем Фауст Гете (любовь побеждает смерть)» и к широко известному ветеранам Великой Отечественной войны германскому противотанковому оружию — фаустпатрону («panzerfaust»).

24

Вполне историческая личность: купец, шпион и мемуарист, помимо всего прочего описавший Московскую Русь и происходившие у нас политические события, включая переворот, организованный Шуйскими.

25

То же самое, что и рыцарь.

26

Вплоть до начала промышленного освоения Южного Урала в России полностью отсутствовали в обороте собственные цветные и благородные (золото, серебро, платина) металлы. Буквально всё приходилось импортировать из стран Западной Европы и Персии. Даже сталь для производства хорошего оружия покупали у шведов, поскольку собственная железная руда была слишком плохого качества. Так что привозившие такой товар торговцы получали хорошую прибыль, часто — сто и более процентов барыша.

27

Огнестрельное оружие и порох («огненное зелье») было запрещено продавать на экспорт ещё со времён Ивана Грозного. Самим, видимо, не хватало — воевали-то постоянно.

28

Царь «Дмитрий Иоаннович», действительно, планировал, исполняя договорённость с поляками и австрийцами, воевать с турками и отобрать у них Азов, полностью включив в сферу русского важную води взять под контроль территории между Доном и Волгой. С этой целью русские войска стали стягиваться к южным рубежам — в Елец, а незадолго до гибели царь направил послов с объявлением войны Крымскому ханству.

29

Имеется в виду Польско-шведская война 1600–1611 годов за контроль над Ливонией.

30

Король Сигизмунд III Ваза безуспешно стремился ограничить права сеймов, преобразовать прежние должности в зависимые от короля чины и ограничить своеволие магнатов. В 1606–1609 значительная часть шляхты подняла против политики Сигизмунда легитимное восстание (рокош), одним из руководителей которого стал Микулай Зебжидовский, краковский воевода. К слову, значительное число литвин и поляков, участвовавших как в «Походе царевича Дмитрия на Москву», так и в начавшейся с переворота Шуйских Смуте, относилось именно к оппозиционным польскому королю группировкам, например, печально знаменитый Александр-Юзеф Лисовский вообще был объявлен вне закона в Жечипосполитой. Негативно относившийся к русскому царю Исаак Масса писал:

«Дмитрий увеличил титул прежних московских князей, прибавив к нему монарх и непобедимый, что произошло по наущению литовских вельмож, ибо некоторые из них не любили короля и промышляли при благоприятных обстоятельствах подчинить Польшу Димитрию; таково было их намерение».

31

Маштак — то же, что и мерин: охолощённый жеребец. В коннице предпочитали использовать именно маштаков и кобыл, жеребцы были редкостью и принадлежали, как правило, высшей знати.

32

Дворяне московские — представители московских служилых чинов благородного происхождения (вплоть до князей), зависевшие непосредственно от царя и исполнявшие его поручения вплоть до ведения сыска по государственным преступлениям, судопроизводства и воеводской службы как в городах, так и в войсках.

33

Дьяки (в отличие от дьяконов) на Руси — руководители приказов (прообразов современных министерств) или (думские дьяки) — младшие чины в боярской Думе, которая до переворота Василия Шуйского называлась Правительствующим сенатом на европейский манер.

34

Безместный поп — то есть не назначенный служить в конкретном приходе, а следовательно и не имеющий стабильного источника доходов. Существовали за счёт случайных заработков — от написания писем и челобитных до соборования и отпевания приезжих и просто бродяг. Широко распространённый городской типаж в допетровской Руси.

35

Такие публикации действительно были и Ртищев вполне мог их прочитать. Поскольку историей он в целом не увлекался, то совершенно нормально, что он путается в деталях. Собственно, автором так и задумано.

36

Ртищев упорно в мыслях именует этого царя кличкой, используемой его врагами, начиная с Бориса Годунова. Так Степана Тимофеевича научили и пока он переучиваться не собирается. Автор придерживается позиции Костомарова, что с житием «рекомого Димитрием» не всё так просто, история сильно запутанная. Но поскольку царь «Димитрий Иоаннович» был побеждён и на этого достаточно прогрессивного (хотя далеко не идеального) монарха навесили все мнимые и действительные прегрешения, для большинства наших современников он так и остаётся «Лже-».

37

В переводе с корейского — «самобытность, самостоятельность». Национально-коммунистическая идеология, применённая к корейским реалиям, провозглашающая принципы «человек — мера всех вещей», «опора на собственные силы народа» «народные массы являются хозяевами истории» и др.

38

Почти дословная цитата из жалобы православных дворян в Жечипосполитой.

39

Марина Мнишек, венчавшаяся на русский престол под крестильным православным именем Мария Юрьевна юные годы провела в г. Самборе (сейчас это на Украине). Ведьмой, естественно, не была (не призналась в колдовстве даже под пытками, когда была схвачена, а впоследствии утоплена (хотя есть легенда о её заключении в монастырь)), однако, воспитанная как ярая католичка, перешла в православие только накануне свадьбы с царём «рекомым Димитрием» (считается, что притворно, также многие уверены, что и не перекрещивалась — что невозможно с точки зрения венчания по православному обряду).

40

Второзаконие, Главы 13 и 17. В до-никоновские времена, как это ни странно для нас, православные на Руси нередко ассоциировали себя с «народом Израилевым». Иудеев же (кроме приезжих купцов) в Московском царстве вообще не встречалось.

41

Тут Ртищев помнит неточно. Голод в Кремле в 1612 году действительно был — во время осады засевших в нём коллаборационистов (включая шестнадцатилетнего Михаила Романова, будущего царя, с матерью и дядей), литвинских и польских воинов. Почти все горожане тогда покинули Москву. Однако оба русских ополчения, ведшие осаду, снабжались провиантом в достаточной мере.

42

Самоеды, самоядь — прозвище представителей северных и сибирских племён. Принуждены были платить «ясак мягкой рухлядью», то есть подати мехом пушных зверей, монопольный экспорт которого был одним из основных источников дохода Русского государства.

43

Даже князья и думские бояре обращаясь к царю с челобитьем, именовали себя униженно «я, холопишко твой…»

44

То есть приобретённые за свой счёт.

45

Владимир Маяковский. «Революция. Поэтохроника».

46

Царь заявлял: «Есть два способа царствовать, милосердием и щедростью или суровостью и казнями; я избрал первый способ; я дал Богу обет не проливать крови подданных и исполню его».

47

Умнов не знает, что военных казарм тогда не было не только в России, но и вообще нигде. Первые комплексы зданий, спроектированные специально для размещения войск, начали строить в Париже лишь в 1692 году: в них были размещены отряды королевской лейб-гвардии — Серые и Чёрные мушкетёры. В настоящее время сохранилось только несколько архитектурных фрагментов второго комплекса казарм.

48

На самом деле нечто подобное заметно позже описываемых событий написал протопоп Аввакум. Автор не настолько силён в богословии, чтобы утверждать со стопроцентной вероятностью, но сильно подозревает, что Аввакум опирался на какой-то из более ранних текстов (не исключено, что и уничтоженных при проведении никоновских церковных «реформ». Впрочем, история в данной книге уже пошла по альтернативному пути, так что несовпадения теперь допустимы.

49

к ERудитам: Автор в курсе, что Лютер переводил греческий, а не латинский текст священной книги христиан. Но литературный персонаж этого не знает, или просто за давностью лет чего-то напутал. Имеет право: сперва сами доживите до 95-ти, а потом мы на вас посмотрим — чего вы там вспомните!

50

Подпись. В расширенном понимании — имя, отчество, фамилия (у кого была).

51

Такая ситуация среди белого духовенства продлилась вплоть до середины XIX века, когда к служению стали допускать только людей, окончивших семинарии. А вот среди монастырских насельников низшего звена неграмотные встречались вплоть до 1918 года (более поздней статистики не попадалось).

52

На самом деле, если не считать реально правившего (пусть и меньше года) Россией исторического персонажа, «Лжедмитриев» насчитывается аж четырнадцать человек. Но тех, кто реально имел какую-то силу и влияние — действительно, трое.

53

Малый титул, именующий царя Дмитрия Цесарем, то есть Императором на век раньше, чем Европа признала, наконец, этот титул за Петром I.

54

Слово «убить» тогда не обязательно означало «умертвить» — всего лишь нанести травму. А вот если о ком-то говорили «убит смертью (до смерти)», значит речь шла о натуральном покойнике. Точного числа погибших в Москве в тот день автор не обнаружил, однако И. Масса писал, что погибло более тысячи только иностранцев (не одних поляков).

55

В православии архангел Михаил считается архистратигом (главнокомандующим) всего небесного воинства. Училище планируется назвать в честь него, а не как «кальку» с существовавшего при последних Романовых Михайловского юнкерского училища.

56

То есть в помещениях для слуг.

57

Набивная бумага — хлопчатобумажная ткань с печатным рисунком, например, ситец. В описываемый период на Руси, да и в Европе — редкий и дорогой товар. Поскольку ближайший хлопок культивировался в Средней Азии, то хлопчатобумажные ткани были исключительно импортными, индийского и персидского производства.

58

То есть десять московских копеек. Нужно учитывать, что в то время монеты номиналом в 2 алтын (3 копейки) не чеканились, так что Глеб хочет получить с купца двадцать денег. Вообще-то неплохо: лет за двадцать до того «монетизированная» часть царского жалования помещику-воину конной рати составляла в среднем четыре рубля в год. Но на то он и помещик, что был испомещён на время службы деревенькой, жители которой должны были кормить и его, и семейство…

59

Скамар — то же, что и скоморох, унизительно-насмешливая форма обращения. Хотя во время правления царя Дмитрия прежние гонения на скоморохов и прекратились (после Смуты начались вновь), но многие продолжали относиться к им как к антисоциальным элементам, каковыми они, собственно, и были.

60

Раскат, он же барбет — каменная или земляная насыпь-площадка для установки пушек. Под раскатом у Никольских ворот московского Кремля находился один из кабаков, в тот исторический период отданных на откуп боярам и дворянам московским (вне столицы в качестве откупщиков часто выступали и «коллективные феодалы» — монастыри. Заведовали кабаками наёмные «управляющие»-целовальники. Несмотря на отсутствие на Руси производства собственно водки (её ввёз из Польши только Пётр I, он же законодательно указал её употреблять в армии, флоте и на производственных предприятиях с целью пополнения казны, точнее выплаты процентов английским кредиторам), даже пивом, вином и полугаром зачастую умудрялись упиваться буквально донага (запрещалось принимать у пьяниц только нательные крестики).

61

Увы, в Москве чай появился двенадцатью годами позднее и исключительно в Кремле: это был подарок китайского богдыхана царю Михаилу Романову.

62

Собственно, бомбарду «Царь» туда изначально для того и затащили, чтобы она внушала почтение всяческим иноземным посольствами и купцам (по совместительству традиционно — шпионам). На самом деле (как выяснилось при реставрации орудия в 1980 году) стрелять «Царь» не мог по чисто техническим причинам: внутри канала ствола имеются наплывы и неровности — брак при литье и запальное отверстие не просверлено, а следовательно и выстрел произвести невозможно. Но со стороны — смотрится!

63

На самом деле, по прямой между Орлом и Москвой около 350 вёрст. Но во-первых, стрелец Трифон их специально не считал, а во-вторых, на Руси сроду прямиком дорогу не прокладывали. По крайней мере до Николая I;-))).

64

Напомню: Воинов в то время — не фамилия — хотя Ртищев воспринимает именно так, — а отчество: сын человека по имени Воин. Помимо христианских у большинства русских людей в то время имелись и народные («языческие») имена. Поскольку при нехватке церквей и священников в сельской местности были нередки факты, что детей не могли окрестить сразу (период «некрещённости», если верить церковникам, мог длиться от нескольких дней до — это уже крайняя редкость — одного года), первым и основным, как правило, у простонародья было именно народное имя, официальное же порой использовалось только при собственно крещении, исповеди, венчании соборовании и похоронах. Не повсеместно, но и нередко. Уже позднее отчества от этих имён превратились в фамилии.

65

Имеется ввиду неудачный «Шевкальский поход» 1604–1605 годов под командой окольничего Ивана Бутурлина в Дагестан на помощь союзным России Кабардинцам и аккинцам, где русский отряд был разгромлен объединёнными силами Османской империя, Крымского и Аварского ханств, Тарковского шамхальства и Эндиреевского княжества.

66

Да, практически все современники, писавшие о царе, «рекомом Димитрием», упоминали о том, что он отлично владел верховой ездой и оружием, лично — так же, как после и Пётр I — участвовал в сражениях и в учениях войск, поднимаясь на крепостные валы вместе с простыми воинами и владел несколькими иностранными языками, хотя сам на латыни писал с ошибками. Это прямое свидетельство того, что он получил не монастырское, а воинское воспитание.

67

На Руси всех выходцев из Западной Европы именовали «немцами» с уточнением, из какой страны они прибыли. Фряжские немцы, они же фрязины — итальянцы.

68

Умнов ошибается: в Европе почтовых голубей использовали ещё во времена Античности. А вот сообщений, что в начале XVII в. на Руси этих птиц считали годными на что-то помимо пищи, не было.

69

Драгоман, толмач — переводчик.

70

Юшман — дорогой кольчужно-пластинчатый доспех, прикрывающий грудь и живот (а часто и спину) воина «чешуёй» из горизонтально расположенных стальных пластинок, бока же и рукава при этом оставались кольчужного/пансырного плетения.

71

Guerrier — воин (фр.).

72

Arme — оружие (фр.).

73

М. Татищев во время правления Василия Шуйского выполнял обязанности, аналогичные тем, которые рейхсминистр пропаганды Гёббельс выполнял при Гитлере, за что был боярским царём обласкан. К слову, большинство пропагандистских «грамоток», очерняющих предыдущего царя, вышли из-под его пера: в условиях отсутствия телевидения, радио и газет победившие мятежники активно старались настроить против покойного широкие народные массы и представить себя не цареубийцами, а тираноборцами. Впрочем, жизнь Татищева закончилась безрадостно: в очередной раз изменив (на этот раз Шуйским, попытавшись перебежать к воеводе Тушинского вора Яну Керножицькому, чтобы помочь тому захватить Новгород) он был схвачен и по приказу одного из лучших русских воевод Смутного времени князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского отдан на расправу воинам, которые в прямом смысле растерзали трижды изменника.

74

Подробнее об этом можно почитать в мемуарах Густава Мюллера, служившего в Panzer-Propagandakompanie № 693 «Жизнь через объектив», вышедших в ФРГ в 1960-х и частично перепечатывавшихся тогда в советской прессе.

75

к ERудитам: реальные исторические факты. Вот только в нашей истории ударивших во фланг банде стрельцов рядом не оказалось.

76

Напоминаю: на Руси тогда именование по имени-отчеству с «-вичем» было серьёзной привилегией, которую имели даже не все бояре. И хотя, как читатель помнит, оказавшийся в теле царя Дмитрий Иванович Умнов и назвал стрелецкого голову Огарёва Кириллом Григорьевичем — большинству его подчинённых, не говоря уж об остальных жителях страны, этот факт пока неизвестен.

77

Как ни удивительно, но Аглицкое подворье на Варварке, которое в до-Смутные времена было видно от раската у Москвы-реки, при грабежах и убийствах иностранцев и сторонников убитого царя во время переворота Шуйских отчего-то не пострадало (по крайней мере, автору о таком неизвестно). Не могу утверждать, что англичане имели какое-то отношение к перевороту, как в более поздние времена, например, при свержении Петра III, но, согласитесь, это странно: почему громили всех западноевропейцев, а англичан обошли стороной?

78

Застава — в данном случае в значении «пост». В те времена русский язык был не настолько засорён заимствованными из Европы словами, которые в наши дни вытеснили большую часть исконно-русских аналогов или повлияли настолько, что те полностью изменили значение. Это не хорошо и не плохо — это исторический факт.

79

Ертаульная сторожа — разведывательный конный дозор.

80

Награждение воинов цветным кафтаном и шапками с верхом из цветного сукна было широко распространено в допетровской Руси ещё со времён Василия III. Долгое время носило характер индивидуальный, а при царе Алексее Михайловиче отмечены и массовые награждения, когда дорогое импортное сукно (своего на Руси тогда не производили) для пошива кафтанов отпускалось от казны сразу на весь полк. Именно с тех пор и появилось приятное глазу разноцветие стрелецкой формы. Впрочем, в бой и на учения стрельцы по-прежнему надевали «повседневную» одежду серых тонов. До того же «цветными полками» были только патриаршие стрельцы в чёрных, да «придворные» стрельцы Стремянного приказа в красных кафтанах.

81

Ртищев заблуждается: последнее использование луков в бою в русской армии относится ко временам окончания Кавказской войны: ими были частично вооружены служившие России всадники «туземной милиции» из грузин и «мирных горцев». Собственно, само слово «стрелец» изначально относится к стрелку из лука. А «лучником» назывался ремесленник, чьей профессией было ИЗГОТОВЛЕНИЕ луков, а вовсе не стрельба из них. Но поскольку обучить пальбе даже из фитильной пищали гораздо проще, чем искусству владения луком, основная масса стрельцов и вооружалась огнестрельным оружием.

82

Л. Юхвид. «Свадьба в Малиновке» (пьеса).

83

М. Булгаков. «Белая гвардия».

84

Орлович — в данном случае тоже не фамилия, а прозвище, образованное от названия города. Орловичи, орловцы, орловчане — всё это жители города Орёл.

85

Реальный случай. К слову, после этого визита в прифронтовую зону (50 вёрст от тыловых позиций) Николаю II была присуждена высшая офицерская награда за храбрость — орден Святого Георгия IV степени (не путать с солдатским Георгиевским крестом), который можно увидеть на некоторых императорских фотографиях.

86

Ртищев, разумеется, не знает, в отличие от читателя, что находящиеся почти во всех кремлёвских башнях стрелецкие караулы не изменили крестоцеловальной присяге законному, по их убеждению «царю Димитрию, сыну Иоанна Грозного», однако были заблокированы внутри захватившими непосредственно стены Кремля людьми бояр Шуйских. А артиллерия, за исключением некоторого количества стреляющих на весьма короткое расстояние дробовых тюфяков размещалась именно в башнях. А поскольку Москва не находилась на осадном положении и переворот Шуйских был внезапным, расчёты пушкарей у орудий отсутствовали за ненадобностью. Сами же стрельцы обращаться с артиллерией были не обучены.

87

Напоминаю: Ртищев в нашем времени погиб в 1993 году во время ельцинского переворота в Москве. В то время была популярна грустная шутка: «Что такое Вши-варнадзе? Это по-грузински значит — паразиты активизировались». К бывшему министру индел СССР и будущему грузинскому президенту большая часть народа относилась не лучше, чем к М. Горбачёву — и эта шутка ещё из наиболее приличных… хотя бы без мата.

88

Послух — здесь в значении «свидетель».

89

Маракушка — противный.

90

Лай да бой — то есть ругань и драка. Вполне официальный юридический термин из Судебника Ивана Грозного. В царствование «рекомого Димитрием Иоанновичем» была начата подготовка судебной реформы и составление нового, более современного, Судебника, но, насколько автору известно, после цареубийства и захвата престола В. Шуйским, эта работа была прекращена, как и прочие начатые реформы.

91

Считалось, что холопы, как люди, запродавшие свою свободу, не должны свидетельствовать в суде («быть послухами»), поскольку говорят не то, что объективно было, а то, что велит их хозяин.

92

Более известен, как собор Василия Блаженного.

93

В данном случае — приблизительный аналог прораба, руководителя строительства.

94

Балахвостить — затягивать какое-то дело, волокитить.

95

Простолюдины на Руси дни рождения, как правило, не отмечали, отсчитывая возраст по именинам, поскольку крестили детей, если имелась такая возможность, максимально быстро после рождения: бытовало мнение, что души некрещённых младенцев (а младенческая смертность была достаточно большой) не смогут попасть в Рай, несмотря на то, что в силу краткости жизни нагрешить не успели. Сейчас день памяти мучеников Галатийских отмечается 24 мая.

96

В лѢто 7114 по древнерусскому исчислению 14 травня соответствует 24 мая 1606 года н. э. Надо помнить, что 13 дней разницы между «старым стилем» и «новым» образовались в 1918 году не просто так, по декрету Совнаркома, а постепенно накапливаясь и в XVII веке разница между европейским и русским календарями составляла ещё только неделю.

97

15 лет — возраст совершеннолетия в XVII веке для мирянина. По его достижении юношу могли женить и отделить от хозяйства родителей, а также принять на военную (новиком) или гражданскую службу. В священники рукополагали, по разным источникам, не ранее 18 или 19.

98

Вплоть до царствования Анны Иоанновны, чьим фаворитом был фанатичный «лошадник» Э.-И. Бирон, который, по свидетельству фельдмаршала Х. Миниха, «убедил ея величество сделать большие издержки на устройство конских заводов в России, где был недостаток в лошадях. Племенные жеребцы для заводов доставлялись из Испании, Англии, Неаполя, Германии, Персии, Турции и Аравии», ситуация с конским составом была весьма печальной: своих лошадей, выращиваемых на находящихся в ведении Конюшенного приказа Кобыльих конюшнях (конезаводах) едва хватало для нужд Стремянного полка, царских слуг, государевых и боярских выездов. Ввоз породистых коней пригодных для тяжёлой кавалерии и артиллерии из Европы отсутствовал (да, замешанные на политике антирусские экономические санкции — изобретены отнюдь не в XXI веке), потому-то абсолютное большинство конского состава покупалось (и захватывалось в бою) у наших южных соседей: персов, турок, ногайцев, крымских татар и т. д. Следствием этого были и крайне высокие цены на лошадей. Жеребец — «конь прост», пригодный для несения кавалерийской службы и боя — стоил от пяти рублей «конь добр», т. е. отличных качеств, — от семи-десяти. Цена же на настоящего персидского / ахалтекинского аргамака начиналась от двадцати рублей (а в некоторых случаях доходила до двухсот). То есть для приобретения «коня проста» требовались приблизительно 6,15 человеко/лет крестьянского труда… Вот такая занимательная экономика: Адам Смит в Перельманом курят…

99

И такой слух распространялся в то время в Москве, если верить одному из более поздних источников. Впрочем, ни одного достоверного факта превращения человека в птицу науке не известно…)))

100

Сейчас называется Сенатской.

101

Отрезок верхней части крепостной стены, прикрытый от огня извне стенкой с зубцами, образующими укрытие для стрелков. В XVII в. сверху боевые ходы в Кремле были прикрыты на всю длину двускатными крышами, защищающими от навесной стрельбы со стороны осаждающих и от природных осадков.

102

Подозреваю, что многие читатели в силу возраста не поймут, о ком речь. В таком случае искренне рекомендую мультфильм «Вовка в Тридевятом царстве». Как минимум повышает настроение, как максимум — повод задуматься…

103

Напоминаю: до Петра I на Руси Новый год отмечали первого сентября. В отличие от президентов РФ цари от Ивана Грозного до Фёдора Алексеевича на праздник не зачитывали по телевидению обращения, а принимали челобитные на заворовавшихся взяточников-чинуш и неправедных судей и раздавали народу царские подарки.

104

Умнов снова ошибается: на Руси табак был известен с середины XVI века, однако легально курили его только иностранцы из Немецкой слободы, английских факторий в Архангельске и персидских купеческих дворов в Астрахани. Для русских же это считалось большим грехом и с табакокурением боролись в том числе и административными способами. В середине XVII века царь Алексей Михайлович даже издал указ, по которому курильщиков велено было «кнутьём бить, ноздри драть и в Сибирь отсылать на вечное поселение». И только Пётр I не только разрешил курить свободно — он обязал это делать все слои служилого населения от солдат и матросов до министров и ввёл монополию на продажу табака. Только, как часто происходило с нововведениями этого царя, пользы стране новина не принесла. Все деньги от монополии уходили английским кредиторам.

105

Тоже исторический факт. Так что первый император на Руси — отнюдь не Пётр Великий. Впрочем, большинство иностранных государств императором ни «рекомого Димитрием», ни Петра Первого так и не признали до самой их смерти.

106

Глашатаи, далёкие предки дикторов телевидения.

107

На самом деле эта территория была захвачена шведами позже — в 1611 году, но до Кандалакши они не добрались. Тем не менее тогда Россия лишилась крепостей: Корела, Ям, Ивангород, Орешек, Копорье и выхода к Балтийскому морю. Отбивать их пришлось уже в ходе Северной войны при Петре I. Новгород, Порхов, Старая Русса, Ладога и Гдов, также были захвачены шведами, но были возвращены ими по условиям Столбовского мира 1617 года. К слову, пригласил шведских интервентов на Русь тот самый боярский царь Василий Шуйский…

108

Тоже факт: за попытку занятия хлебопашеством до конца XVII в. По решению Круга донского казака вполне могли «садить в куль да в воду». Предполагалось, что на возделываемые земли тут же придут московские дворяне-помещики. Жившие в своеобразном непризнанном протогосударстве донцы попадать под юрисдикцию Московского царства не желали, выступая в войнах на стороне России в качестве наёмников. И, к слову, юридически Войско Донское перешло под власть Российской империи только 13 июля 1737 года при Анне Иоанновне (тогда как запорожцы присягнули русскому царю в 1654-м по Переяславскому договору).

109

Неделя — воскресенье. По воскресеньям было не принято заниматься работой, кроме необходимой по хозяйству, отсюда и пошло: «не делать — неделя».

110

Порадеть — помочь, подсобить.

111

Вплоть до середины семнадцатого столетия на Руси бытовало правило, согласно которому мастера-пушкари, отливавшие орудия, сами испытывали на разрыв их при стрельбе с двойным и тройным пороховым зарядом. Своеобразное ОТК, совмещённое с борьбой с бракоделами. Кроме того, нередки были случаи, когда мастера в качестве командиров артиллерийских расчётов, участвовали в боевых походах (например, всем известный Андрей Чохов был на Ливонской войне).

112

Придворный в то время — не важный вельможа, а слуга «при дворе» царя, князя или богатого боярина. Слуг менее важных персон называли просто «служка», «ярыга» или «человек». Послужильцы были придворные и боевые (они же — боевые холопы), выступавшие в качестве воинов «второго сорта» в дворянской коннице.

113

Одежда. Отсюда слово «портной».

114

В XVII веке десятиведерная бочка равнялась 146,76 литров. Действительно, во время организованного Шуйскими переворота были разгромлены винные погреба не только царского дворца, но и ряда московских усадеб. В разных источниках разнится число утонувших в алкоголе пьяниц: от «свыше двух дюжин» до полусотни.

115

Было принято, что служившая на царских и богатых боярских подворьях челядь питалась в буквальном смысле остатками господских обедов, потому-то готовили огромные порции. Недопитый и испорченный алкоголь также сливался в одну ёмкость и получившееся «нечто» под названием «бурда» также распределялась по прислуге. В XXI веке ту же самую «бурду» принято называть «алкогольным коктейлем».

116

Документально зафиксированный факт: заморозки начались тогда в Москве и всей Центральной России в ночь сразу после переворота Шуйских и продержались в некоторых уездах до трёх недель.

117

Вплоть до правления Петра I нож на Руси был обязательным атрибутом вольного горожанина. Заметно менее зажиточные крестьяне-смерды редко могли позволить себе приобретение ножей и, тем более, топоров. У холопов же весь имеющийся инструмент принадлежал владельцам-феодалам.

118

Анри IV де Бурбон, король Франции и Наварры был убит в Париже 14 мая 1610 года католическим фанатиком Франсуа Равальяком, предположительно, исходя из принципа «кому выгодно», — испанским агентом.

119

Лёгкая круглая шапочка, по форме напоминающая традиционную иудейскую кипу.

120

Напоминаю: Степан Тимофеевич Ртищев как личность сформировался до Великой Отечественной войны, общаясь со старшими, которые застали правление последнего российского императора, потому относится к Николаю II, профукавшему две войны и одну Империю, сильно негативно.

121

Жильцы — служилая прослойка в Допетровской Руси, по своему положению стоявшая ниже городовых дворян, но выше стрельцов и городовых казаков.

122

У Дмитрия Умнова, увлекавшегося чтением исторических романов, имя-отчество «Степан Тимофеевич» не может не возникнуть ассоциация со Степаном Разиным и его отцом Тимофеем Разей. Но ни тот, ни другой в 1606 году ещё не родились.

123

Степан Ртищев, по незнанию, «прокалывается»: окопы на поле боя копать ещё не научились. Да и землянка в 1606 году — не фортификационное сооружение, а наиболее массовое жилище русского простонародья, особенно в сельской местности.

124

В октябре 1552 г.

125

По свидетельствам иностранцев, проживавших в Москве, «рекомый Димитрием» царь, вопреки обычаям, действительно иногда, переодевшись «достойно, но без пышности», только с несколькими телохранителями ходил по улицам как обычный дворянин или боярич и общался с москвичами и приезжими купцами. До него подобным образом поступал молодой царь Иван Грозный, после — Пётр Первый. Думается, что наш современник может продолжить эту традицию. А то если всё время на троне сидеть — и геморрой приключиться может.

126

Увы, тоже исторический факт. Хотя при этом и артиллерию количественно и качественно улучшал, и пытался решить проблему финансирования основной боевой силы русского войска, помещичьей конницы: при годуновском правлении значительная часть сельского населения частью перемёрла в голод, частью попросту разбежалась. Царь даже готовился создать в России университет по европейскому образцу и требовал денег для реализации этого проекта.

127

В начале XVII века стряпчий — вовсе не мелкий судейский чиновник, как полтора-два столетия спустя, а достаточно значимый царский придворный, стоящий лишь на ступень ниже стольника. Достаточно сказать, что были случаи, когда стряпчих назначали воеводами как в воюющих полках, так и в крепостях.

128

В реальности в Допетровской Руси орденов, медалей и нагрудных знаков не было. В домонгольские времена в качестве награды использовались серебряные нашейные гривны (изредка упоминаются и золотые), после — пожалованные монеты крупного номинала, как отчеканенные специально, так и имевшиеся под рукой иностранные. Но Дмитрий Умнов, как выходец из нашего времени, прекрасно знает о моральном стимулировании наградами. В конце концов для государства лучше вручить сотню золотых и серебряных знаков, чем раздать отличившимся сотню поместий, которых в достаточно слабо заселённой стране и так не хватает.

129

Напомню, что в то время привычных нам «арабских» (они же «индийские») цифр в России не использовали, равно как не популярна была и десятичная система счисления. Для числовых записей применялись кириллические буквы с пометкой-«титлом» сверху. Хорошо, что Дмитрий Умнов перенёсся разумом в достаточно образованного самодержца, а не, скажем, в Петра I, который и по-русски-то писал с ошибками (сомневающиеся могут поискать в интернете факсимиле собственноручно написанных Петром писем и распоряжений и лично убедиться).

130

На Руси действовало несколько монетных дворов, но качество их продукции было крайне невысоким. При этом монетная эмиссия была совершенно невероятной с точки зрения наших современников: помимо чеканки монет по поручению казны, туда мог обратиться практически любой желающий со своим серебром (чаще всего в виде проволоки) и мастер, нарубив его на кусочки, при помощи молотка вручную выбивал монеты. Кто видел допетровские деньги (а они не редкость) — подтвердит их корявость. Эта дикая практика прекратилась уже при Романовых.

131

При спешке литьё малого тиража в форму может быть быстрее, чем чеканка. Напомню, в Москве пока что нет пресса для штамповки, а наградить отличившихся необходимо максимально быстро.

132

Напомним: наш герой — вовсе не профессиональный историк, а строитель локомотивов и инженер, любивший на досуге читать исторические романы. Поэтому ему простительно не знать, что европейские порядки в русском войске задолго до Петра I начали вводить царь Алексей Михайлович Романов и его старший сын царь Фёдор Алексеевич. Именно тогда стали создаваться знаменитые полки «нового строя», сыгравшие заметную роль в русско-польских и русско-турецких войнах семнадцатого столетия.

133

Герой не знает, что в нашей реальности Василий Андреевич Голицын умер в 1619 году, а его брат Иван — в 1627-м. В изменившейся истории, возможно, они проживут дольше… А может, и наоборот. Север — он не только прекрасен, он и суров.

134

В нашей истории восемнадцатитысячный отряд Шереметева всё-таки вошёл в Москву через несколько ворот, но придерживался нейтралитета, не подавляя мятеж, но и не поддерживая сторонников царя. Однако в нашей истории царь успел спастись на три часа раньше, чем новгородские и псковские войска Шереметева вошли в город — и те остались за стенами.

135

Да, в допетровские времена абсолютно все подданные русского царя (за исключением членов семьи и лиц духовного звания), включая и бояр считались его холопами, именуя себя так в том числе и в многочисленных челобитных.

136

Напоминаю, на Руси новый год наступал 1 сентября.

137

Орешек был захвачен шведами только в 1711 году (одно из последствий Смуты) и был оккупирован ими до 1702 года. Сейчас — город Шлиссельбург.

138

Дмитрий ошибается: по русско-шведскому мирному договору 1595 года в Нарве имели право торговать только шведские купцы, коммерсанты же из других государство не допускались.

139

Вообще-то ситуация с Нарвой несколько сложнее, изначально в тех местах жили эсты — предки нынешних эстонцев. Но Ругодивскую крепость, действительно, построили новгородцы. А в описываемый период в Нарве, действительно, жили только шведы — а эстам и русским селиться в городе было запрещено под страхом казни и конфискации. Окрестные селяне, кроме прислуги в богатых шведских семьях, не имели права оставаться в городе после закрытия ворот на ночь.

140

Карл IX был коронован только в 1607 году, несмотря на то, что сосредоточил верховную власть в государстве в своих руках гораздо раньше. В описываемый период он только именовался королём Швеции (с 1603 г.), хотя юридически являлся лишь главой Риксраата и герцогом Сёдерманландским. Впрочем, Дмитрию эти нюансы неизвестны, равно как и реальному русскому царю Дмитрию Ивановичу.

141

Действительно, языческие обряды среди донских казаков отмечались Синодом вплоть до конца XIX в., да и православие вплоть до 1917 года было в основном до-никонианского (старообрядческого) толка: перед Первой мировой войной порядка 80 % казаков были старообрядцами, что очень не нравилось официальной РПЦ — но с этим приходилось мириться.

142

Слова Михаила Танича. Песня из кинофильма «Солдат из обоза» («Братушка»).

143

Реальный факт. Водопровод, проходивший по подземным галереям, был построен в период, когда Конюшенным приказом руководил будущий царь Борис Годунов. К сожалению, это интересное инженерное сооружение не сохранилось: последние остатки галерей разрушены в царствование императора Николая I при перестройке московского Кремля.

144

На самом деле, монарх, «именуемый Димитрием», менее, чем за год своего царствования помимо ерунды, вроде приближения к себе выходцев из Речи Посполитой, успел сделать и немало полезного (частично об этом упоминается и в данной книге). Однако после его убийства была развёрнута мощнейшая пропагандистская кампания «чёрного пиара»: сперва для того, чтобы обелить цареубийц и организаторов госпереворота, а после — для легитимизации уже династии Романовых, которые, к слову, были сильно замазаны в Смуту (так, отец будущего царя Михаила был митрополитом у «Тушинского вора», а сам юный Миша Романов с дядей до последнего прятался в Московском Кремле, который осаждало Народное ополчение). Советская же пропаганда воспринимала этого государя как иностранного ставленника (хотя никаких территориальных уступок полякам он так и не сделал) и выставляла его в сугубо негативном свете. Впрочем, на момент повествования место в царском теле и на престоле уже занял наш современник, посему в дальнейшем будут происходить и иные изменения.

145

Напомню, что в данной версии истории патриарх Игнатий так и остался главой Русской православной Церкви, в то время как у нас он после переворота Шуйских был низвергнут из сана и заточён в Чудовом монастыре.

146

Практически непрерывная череда боевых действий на Руси продолжалась одиннадцать с половиной лет и прекратилась только с подписанием так называемого Деулинского перемирия с Речью Посполитой 3 января 1619 года.

147

На самом деле в результате раскрытия первого заговора Шуйских, были казнены «мелкие сошки»: дворянин Пётр Тургенев и купец Фёдор Калачник. Сами же братья Шуйские были отосланы в Вятку, но прощены и возвращены с полпути.

148

Речь идёт о первой «Астраханской шапке», изготовленной в Англии, которая в нашей истории была похищена из Кремля после успешного переворота Шуйских и цареубийства, и вывезенной в Жечпосполиту. Она нарисована на погребальном портрете 1632 года «Сигизмунд III на катафалке» — именно она венчает голову мёртвого короля. В Россию так и не вернулась. «Астраханская шапка», хранящаяся ныне в Оружейной Палате московского Кремля, изготовлена гораздо позже, в 1627 году для Михаила Фёдоровича Романова.

149

Умнов, несомненно, видевший бутафорскую «Шапку Мономаха» на голове актёра Ю. Яковлева во всенародно известной кинокомедии, не знает, что Иоанн IV постоянно не носил царских золотых шапок даже на торжественных мероприятиях. Даже во время приёма английского посольства «Царь сидел в полном своём величии, в богатой одежде, перед ним находились три его короны…» («The Travels of Sir Jerome Horsey» (нарусскомязыке: ДжеромГорсей. Записки о России. XVI — начало XVII в. — М.: Изд-во МГУ, 1990)).

150

Исторический факт. Именно так и поступал царь, которого в учебниках называют «Лжедмитрием Первым».

151

Степан Ртищев именует этот исторический эпизод так, как его называли в советских учебниках: всё-таки он прожил жизнь в СССР и был убит омоновцем уже в капиталистической РФ. На самом деле основной ударной силой болотниковцев были всё-таки казаки, боярские дети и мелкое дворянство с присоединившимися городовыми стрельцами, а сам Иван Исаевич Болотников именовал себя «воеводой Государя Димитрия Ивановича», будучи убеждённым в том, что царь вновь сумел спастись от убийц.

152

Заборонено — в данном случае в значении «запрещено».

153

На самом деле рукописные «Куранты о всяких вестях» в нескольких экземплярах появились в Москве ещё в 1600 году, а постоянно выходить стали в 1621 году для информирования царя Михаила Фёдоровича и боярской думы о событиях за границей. Но Дмитрий Умнов этого не знает, а первые выпуски ему никто показать не догадался.

154

Раздуванивание дувана — раздел военной добычи между победителями.

155

Напоминаю: до января 1700 года летоисчисление на Руси велось «от сотворения мира», 1572 год «от рождества Христова» соответствует 7080-му. В устной речи, как и сейчас, первые цифры, как правило, не произносились. Участие тульского помещика Ивана Пашков, отца Фёдора (более известного как Истома) Пашкова в победоносной для русских битве с объединённым турецко-крымскотатарским войском при Молодях в 7080-м (1572-м) году — авторское допущение. В принципе, мог участвовать.

156

Действительно, слово «комиссия» пришло в русский язык из польского во время Смуты. Но Дмитрий Умнов, ставший царём, ввёл его в оборот на несколько лет раньше, также, как и звания полковника, полуполковника, поручика и хорунжего. Авторский произвол.

157

Напоминаю: даже сейчас при засилье официального православия, в народе сильно двоеверие и вера в различные приметы и талисманы. В начале же XVII века двоеверие на Руси было почти поголовным, люди давали детям языческие имена прежде крестильных, носили одновременно и крестики, и обереги, отдавали десятину священникам и одаривали вещами и пищей колдунов… Автор встречал книжку — пособие по борьбе с язычеством, изданную священным Синодом аж в конце XIX века — следовательно, было с чем бороться.

158

В 1606 году кафтаны из красного сукна носили только стрельцы Стремянного приказа (полка), выполняющие, в том числе, и роль современного Почётного караула. Остальные довольствовались серыми, гораздо более дешёвыми.

159

В IX веке женщина, выдававшая себя за мужчину, возглавляла Римско-католическую церковь под именем папы Иоанна Восьмого. Согласно дошедшим до нас источникам, была разоблачена при родах и забита камнями. В наше время данный факт усиленно отрицается. Однако Степану известны только сведения о папессе, а статьи опровергателей — нет.

160

Слово «ортодоксия» в переводе с греческого означает «правильное учение» стало использоваться задолго до разделения христианских Церквей на Западную (католическую) и Восточную (православную). Во всём мире ортодоксальными христианами, ортодоксами, называют именно православных, вне зависимости от того, к какой Патриархии тот относится (а русские старообрядцы после Раскола и вовсе стоят вне Патриархии, тем не менее являясь ортодоксами более жёсткими, чем официальная РПЦ).

161

Библия, Книга Бытие 1, 26. Степан, хоть и является убеждённым коммунистом, вступившим в ВКП(б) ещё на фронте, тем не менее, был крещён и Библию читал.

162

Напоминаю, что до никоновских церковных реформ и Раскола православия на Руси пока не докатились (и надеюсь, что этого и не случится хотя бы в данном альтернативном мире) и, соответственно, и Символ веры, известный каждому настоящему христианину, отличается от «реформированного» никонианского (вообще в нашей стране понятие «реформы» воспринимаются как нечто весьма неприятное для русского народа и идущее от властей, традиционно нелюбимых), и крестное знамение налагается в соответствие с 31-м Правилом Стоглавого Собора:

«Якоже предаша нам самовидцы и слуги божия слова святии апостоли и святии отцы, такоже подобает и всем православным крестьянам руку уставляти и двема персты крестное знамение на лице своем воображати и покланятися, якоже и преди рехом. Ащели кто двема персты не благословляет, якоже и Христос, или не воображает крестного знамения, да будет проклят, святии отцы рекоша. Прочее же о крестном знамении известно и достохвалъно списани преподобных отец наших Мелетия и Феодорита, сице возвещают с прочим толкованием, како рукою благословляти и креститися всем православным. Иже кто не знаменуется двема персты, якоже и Христос, да есть проклят. Креститися и благословити два долныя, а третий верхний к долнима перстома. Тоже согбение персту толкует: преклонъ бо небеса и сниде нашего ради спасения, а два верхние сими же двема благословити в божество и в человечество креститися подобает и благословити. Персты три совокупити низу, а два верхний купно — теми благословити и креститися в божество и в человечество».

163

Слово «праздник» в то время означало просто день, в который человек освобождался от работы, аналог современного слова «отгул». А «выходными» был широко известный «Юрьев день» и неделя после него, когда мужики, выплатив все подати и недоимки, имели право уходить с одного места жительства на другое. Наш современник имеет полное право путать эти понятия, а вот родившийся и выросший в те времена священник разговаривает в соответствие с исторической правдой. И это автор ещё не использует стилизацию под старорусский язык: читатели не обязаны иметь историческое образование, нехорошо издеваться.

164

Хорошо. Следов ранений нет, клейм нет, язв нет. Поворачивайся! (чешский с вкраплением старорусского).

165

Напоминаю: в то время словом «вор» обозначали не уголовников, а политических преступников, мятежников, изменников и заговорщиков. Ложь о царе также относилась к «политическому» разряду. Но наш-то герой говорит истинную правду.

166

Степан имеет право не знать, что гусары носили доломаны и ментики. Для него, всё, что не гимнастёрка и не китель — мундиры. Но да: застёжки кафтана и доломана чем-то похожи.

167

Вид — в данном контексте — письменное свидетельство, удостоверение. Соответственно, видок или послух — свидетели.

168

Махра — одно из традиционных прозвищ пехотинцев.

169

Примерно четырёхфунтовые, по тогдашней европейской классификации. Надо учитывать, что на Руси унификации калибров тогда не было и зачастую приходилось отливать ядра к каждому орудию индивидуально (с картечью и жеребеями было проще). Нашим героям ещё предстоит преодолеть эти безобразия.

170

В данном случае речь идёт о приписанных к подразделению лошадях, упряжи, повозок для перевозки боеприпасов, продуктов и артиллерийского имущества в походе. Не на себе же тащить все эти банники, запальники, шуфлы и прочие бочонки с уксусом!

171

Удивительно, но борющиеся с проявлениями язычества священники РПЦ довольно долго требовали уничтожения состриженных волос и ногтей «во избежание наведения порчи», что, на мой взгляд, как раз и является языческим пережитком.

172

Степан не знает, что остроконечные шлемы появились на Руси как заимствование от юго-восточных соседей, кстати, как и слово «колпак». Впрочем, в этом ничего страшного нет: в тогдашнем мусульманском мире было, чему поучится, вот и перенимали полезное.

173

Напоминаю, что в нашей истории букву «ё» впервые начал использовать Гавриил Романович Державин. А в нашем повествовании переход на реформированный «царём Дмитрием» «гражданский» алфавит только готовится. То есть «ё» в нём обязательно будет… но попозже.

174

Долгуши, они же дроги — четырехколесные телеги без кузова для перевозки длинномерных и крупногабаритных грузов.

175

Коренник — самая сильная, лидирующая лошадь в упряжке. В артиллерии XVII века ездовой сидел именно на кореннике, поскольку управлять движением, находясь на орудийном лафете было невозможно.

176

Владычные — то есть служащие патриарху (или, в некоторых случаях, митрополиту). Своего рода «церковная дружина».

177

А. С. Пушкин. «Борис Годунов».

178

Гавриил Григорьевич Пушкин, активный сторонник «царя Дмитрия Иоанновича», один из организаторов убийства царя Фёдора Борисовича Годунова, последний в нашей истории Великий сокольничий России.

179

1 сентября по юлианскому календарю, по григорианскому — 10 сентября в XVII веке, 14 сентября в XXI-м. В этот день до 1700 г. православными праздновался Новый год.

180

Все эти изобретения вполне реально изготовить на примитивной производственной базе начала XVII века, а кое-какие — те же вагонетки, перемещаемые по рельсам (деревянным) давно уже существовали, скажем, в той же Богемии. Мы же помним, что «вселившийся» в царя Дмитрия наш современник по специальности — инженер, строивший паровозы и тепловозы и прекрасно представляет роль транспорта для государства и народа.

181

Богатырка — первоначальное название красноармейского шлема, сейчас всем известного как будёновка. Поскольку Семёна Михайловича с его Первой Конной Армией в повествовании нет и не предвидится, то головной убор сохраняет своё «родовое» имя.

182

В Русской Императорской армии перед свержением самодержавия полки, кроме номера, носили ещё и названия по первоначальному месту формирования. В Красной/Советской Армии почётные наименования давались за одержанные победы. Но поскольку первый полк нового строя только формируется и никаких побед пока не одержал, решено и впредь называть новые части по месту формирования. В данном случае это — село Красное Московского разряда (разряд — военно-административная единица).

183

Дмитрий ошибается. Самыми первыми наградами, вручавшимися простолюдинам, были ещё древнеримские фалеры.

Content

Александр Воронков
Въ лѣто семь тысячъ сто четырнадцатое…

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ДОЛГИЙ ДЕНЬ СЕДЬМОГО ТРАВНЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ХОЛОДНОЕ ЛЕТО

15

16

17

18

19

20

Примечания