Григорьянц Георгий

Драконий перстень

В оформлении обложки использована фотография автора  Gino Santa Maria «Roman soldier with sword and Calvary with crosses in background» с https://www.shutterstock.com.

Глава 1

В лучах заходящего солнца древний город Арташат, погружаясь в безмятежность неги и мир причудливых грез, окрасился в багрово-золотистые тона. Медленно остывая от дневного зноя, столица царства Великая Армения засыпала.

К храму армянской богини Анаит приблизились три женские фигуры – сгорбленные и мрачные, в просторных грязно-серых плащах-гиматионах, край которых был наброшен на голову, скрывая лицо. Опираясь на посохи, они ковыляли ко входу в храм, куда в это вечернее время стекались для лечения больные и убогие. Оно начиналось с обряда очищения – страждущих окуривали специальными благовониями, а потом жрецы всех укладывали спать прямо на каменные плиты святилища, чтобы утром выслушать рассказ о сновидениях больных и назначить лечение.

– Меня зовут Каринэ. Вы можете прилечь у алтаря, – обратилась к женщинам жрица после завершения обряда, указывая на возвышение, на котором курился жертвенник.

Одна из пришедших приблизилась к позолоченной бронзовой статуе богини Анаит и, выпрямившись, подняла голову, взглянув на ее руку. Богиня, изображенная как величественное изваяние, стояла на пьедестале и держала в поднятой правой руке жезл с парой отшлифованных камушков горного хрусталя. Сбросив с себя плащ, женщина, молодая, красивая, с золотистыми волосами, в доспехах и с оружием, холодно взглянув на жрицу, направилась к статуе богини. Каринэ всполошилась:

– Ты кто?! Что тебе надо?

– Не мешай, и все останутся живы, – невозмутимо ответила женщина-воин.

– Ты амазонка?! – воскликнула жрица. – Мужеубийца!

– Я пришла забрать, то, что мне нужно!

Амазонка кивнула своим спутницам, тоже молодым и сильным девушкам, которые, сбросив плащи, подбежали к статуе, ловко соединили руки, сцепив пальцы в замок, на который вскочила их предводительница, и подняли ее вверх. Схватив жезл, она спрыгнула на пол и попыталась бежать к выходу. Двери храма внезапно с шумом закрылись. Пространство с колоннами, освещаемое светильниками с касторовым маслом, стало заполняться жрецами – мужчинами и женщинами. По их встревоженным лицам было видно: произошло что-то ужасное.

– Остановись! Верни жезл! – закричала Каринэ. – Он – реликвия храма!

– С дороги! – амазонка достала из ножен короткий меч.

– Храм не позволит тебе выйти наружу с этой вещью, – Карине произнесла слова отчетливо и твердо.

– Ну, это мы еще посмотрим!

Воительница-амазонка, спокойно заложив жезл за пояс, приготовилась к бою, чтобы атаковать первой. Жрецы-мужчины вооружились длинными палками. Предводительница амазонок (ее звали Калестрида) с устрашающим кличем набросилась на одного из них; жрец сделал оборонительное движение и тут же перешел к атаке, не подставляя деревянное оружие под лезвие клинка. Не стремясь нанести удар, он заблокировал движение меча, приставив палку к рукояти, и ждал – возможно, амазонка передумает драться. Другая воительница метнула короткий дротик, чтобы поразить жреца-раба, но тот сумел отбить его в полете. Третья амазонка, самая молодая, ринулась на одного из защитников с топориком, но тут же дубинка обрушилась на ее голову. Жрецы явно контролировали противника, не причиняя ему вреда.

Калестрида получила сильный удар тычком в грудь, а ее подруга в ходе атаки ощутила резкий пинок по плоскости клинка, который сломался. Калестрида рубящим ударом попыталась рассечь голову противника, но тот, отведя меч в сторону, острым концом палки расцарапал ей лицо. Амазонка отшатнулась, но все же провела обманный прием и ранила жреца. Его место немедленно заняла Каринэ. Работая палкой стремительно и энергично, она выбила меч из руки Калестриды, а от летящего боевого топорика увернулась.

– Ты отважная женщина, – крикнула жрица, – но никому не позволено красть в храме!

– Мне нужна эта вещь! Уйди с дороги!

Жрецы, полные решимости отстоять реликвию, пошли в атаку с палками, которые в умелых руках превратились в грозное оружие. Один из служителей храма ударил подругу Калестриды в колено, сломав ей ногу. На другую женщину, самую молодую из амазонок, откуда-то сверху, со свода храма, упала сеть, и, запутавшись в ней, девушка рухнула на каменный пол. Яростная схватка продолжалась только между Каринэ и Калестридой, но поражение амазонки было уже предрешено. Изобразив замах, Каринэ вынудила соперницу защищаться дротиком, затем быстро перевернула палку и приставила острие к горлу соперницы, чтобы пронзить его. Калестрида застыла, устремив взгляд сначала на палку, затем на поверженных подруг, и, шумно дыша, приняла решение. Бросив дротик, она подняла руки и крикнула:

– Я сдаюсь!

Ее обступили жрецы: кто-то забрал жезл, кто-то связал ей руки веревкой. Калестрида, повернув голову, посмотрела на статую богини Анаит, которую амазонки почитали богиней-покровительницей Артемидой, как воплощение женщины-воина, и горестно произнесла:

– В нашем храме богини Артемиды я принесла в жертву четырех чужестранцев. Почему же богиня сегодня оставила меня?

– Богиня Анаит – покровительница Арташата, – сказала Каринэ. – Она не допустит великую несправедливость в своем храме. Ты зря сюда пришла, тебя ждет бесславный конец.

Жрецы и жрицы, собравшись вокруг статуи и упав на колени, воздели руки к небу:

– О великая матерь, богиня Анаит, заступница и кормилица народа, могущественная и целомудренная госпожа наша! Тебе возносим молитву со словами благодарности за помощь. Впредь дари людям любовь и плодовитость, будь нашей защитницей, славой и животворящей силой.

В храм вошли стражи порядка, возглавляемые Кухбаци, начальником службы безопасности царя. Жрецы, встав с колен, почтительно поклонились.

– Нападение на храм – серьезное преступление, – произнес Кухбаци, – а похищение реликвий может привести к непоправимым последствиям, поэтому карается смертной казнью. Увести преступников!

Двух воительниц, связанных и обезоруженных, вывели из храма, а третью, со сломанной ногой, положили на щиты, скрепленные копьями. Солдаты водрузили ношу на плечи и унесли.

Царство Великая Армения восстанавливалось после ожесточенной войны с Римом, которую, подчиняясь общему стремлению граждан Римской республики грабить, разделять и властвовать, несколько лет назад внезапно развязал и бездарно вел, не слушая своих советников, главнокомандующий армией Лициний Лукулл. Ущерб Армении был нанесен огромный, но страна после победы в войне быстро возродилась, продолжая стремительно развиваться. Шел 2426 год по древнеармянскому календарю или 66 год до нашей эры.

Царь Великой Армении Тигран II в покоях своего арташатского дворца разговаривал с советниками Евсевием и Метродором и начальником службы безопасности Кухбаци.

– Откуда прибыли эти воительницы? – острый взгляд царя остановился на Евсевии.

– Великий канон^1, племя амазонок обитает где-то в северных предгорьях Кавказских гор, – ответил старый, умудренный опытом армянский философ и историк, которому царь доверял все тайны.

– Государь, многие считают, что амазонки – миф, – сказал Метродор, греческий ученый, покинувший Афины с тех пор, как Рим захватил Грецию, и ставший советником царя. – Но они существуют! Мифы, повествующие о них, вовсе не вымысел.

Тигран читал Геродота и знал, что эллины не раз воевали с амазонками в Малой Азии.

– Амазонки и албаны родственны, – добавил Метродор.

Лицо Тиграна, одухотворенное и царственно спокойное, но скрывающее за маской спокойствия жизненную энергию, выражало несокрушимую волю и работу мысли, самообладание и внутреннюю дисциплину. Он в раздумье прошелся по залу, стены которого были из золотистого туфа с необыкновенной резьбой по камню. Лучшими в мире резчиками по камню считались армяне: их приглашали для украшения дворцов и храмов по всему миру, в том числе в Рим, Иерусалим и Антиохию.

– С каких это пор албаны стали заниматься грабежом и нападать на наши храмы? – сердито спросил Тигран.

Албаны – собирательное название народов Кавказа, на горных склонах которого обитали племена гелов, легов, кадусиев, амардов, утиев, анараков, а самым могущественным и многочисленным было племя каспиев, которое дало название Каспийскому морю. Имелись сведения, что амазонки когда-то были женами кочевых албанов.

– Давно горцы не нападали на земли твоего царства, государь, – проронил Кухбаци.

– Что же такое случилось, если одно из племен, пусть и излишне воинственное, напало на мою столицу, да еще попыталось украсть из храма реликвию? – недоумевал царь.

Подойдя к окну, из которого открывался величественный вид на Арарат, священную для армян гору (на ее вершине обитают боги), он продолжал размышлять над ситуацией. Ему уже семьдесят три: боги даровали долголетие. Седые волосы, ниспадающие до плеч, были повязаны вокруг головы белой шерстяной лентой со свободно свисающими концами. Такую ленту-диадему, символ предводителя нации, носили все цари античного мира, красной же лентой венчали победителей спортивных соревнований. Видимо, ожидая духовного просветления, правитель смотрел на гору и вдруг получил озарение. Царь повернулся к приближенным. Его пронзительный взгляд, который даже в пожилом возрасте оказывал магическое действие на каждого, кто с ним общался, показал Евсевию: царь знает ответ.

– Я вам никогда не говорил об этом предмете – жезле, который пытались вчера похитить, – произнес Тигран. – Тайну никто не должен был знать. Это египетская святыня. По преданию, бог Сехем вручил царям Египта жезл, чтобы даровать созидательную энергию. Обладатель жезла воплощает власть в этой стране.

– Дубинка, на которой есть пара глаз из стекла? – удивился Евсевий.

– Посох властителя! – царь укоризненно посмотрел на ученого. – А еще ключ к тайнику. Я поместил святыню в храм под охрану богини Анаит. Как видно, богиня хорошо охраняет реликвии от любых посягательств. Давайте присядем, я расскажу.

…Египет, 14 лет назад.

Во дворец фараона ворвалась разъяренная толпа жителей Александрии. Сметая на пути стражу, они устремились в покои властителя. В тронном зале, ослепляющим своим великолепием, на золотом троне сидел Птолемей XI с накладной бородкой, держа в руках плеть нехех. Малый трон царицы был пуст. Озлобленные люди несли на руках тело женщины – царицы Египта. Фараон-грек, который девятнадцать дней, как был прислан римлянами править этим государством (Рим посчитал полезным посадить на трон собственного протеже), с ужасом смотрел на разгул беспорядков.

Толпа остановилась. Наиболее активный погромщик, египтянин в красном, выкрикнул:

– Зачем ты убил нашу любимую царицу?

– Я не убивал! – в полной беспомощности завопил Птолемей.

– Где жезл сехем?

– Я не знаю!

Египтянин в красном обернулся и устремил взгляд на скрывающегося за колонной верховного судью, высокого человека в платке немес с черно-белыми полосами. Тот кивнул. Египтянин закричал:

– Смерть убийце!

К фараону бросилась толпа. Его стащили с трона и за ноги поволокли на площадь перед дворцом, чтобы растерзать.

– Последний раз спрашиваю: где жезл сехем? – египтянин в красном с глазами навыкат бежал рядом, жадно наблюдая, как гибнет владыка, небожитель Египта.

Тронный зал опустел, только на плитах пола среди колонн цвета папируса лежал труп престарелой царицы, теперь никому не нужной.

У трона сошлись четверо: главный министр, верховный судья, военный министр и начальник дворца, все в белых длинных туниках и в льняных головных уборах немес. Голубые и белые полосы на платке мог иметь только фараон, поэтому остальные, строго соблюдая церемониал, носили свой цвет.

Главный министр в платке с золотистыми и белыми полосами сказал:

– У нас больше нет царя, как нет в стране мужского потомства Птолемеев.

– Есть претендент, в жилах которого течет кровь Птолемеев! – воскликнул военный министр в немес с красно-белыми полосами. – Он не имеет отношения к римлянам, что хорошо. Воспитан молодой человек царем Армении Тиграном и дожидается своего часа в Сирии.

– Надеюсь, он будет покладист и женится на Трифаене, – высказал свое мнение верховный судья в черно-белом платке.

– Итак, у нас есть царь, и имя его Птолемей XII! – воскликнул толстый и надменный начальник дворца в немес с зелеными и белыми полосами.

– Но где же жезл сехем?.. – верховный судья смотрел на соратников с озабоченным видом.

Жезл сехем, означающий идею власти и мощи, являлся ключом к тайнику, где хранился предмет вожделения правителей всех царств. Мир говорил об этом предмете с придыханием и называл его Свитком Творца. Созданный богом Тотом, который, как верили египтяне, являлся творцом мира, Свиток включал собрание заклятий и магических формул, позволяющих любому стать великим провидцем…

…Тигран, остановив свой рассказ, задумчиво посмотрел на мудрецов, сидящих напротив в жестких креслах с прямыми деревянными спинками.

Метродор с сомнением спросил:

– Тексты, дающие и мудрость, и знания, и силу? Не слышал об этом.

Царь рассеянно взглянул на него:

– Не забывай, я иногда общаюсь с богами и знаю, о чем говорю.

– Как же жезл сехем оказался в Армении? – спросил недоуменно Евсевий.

…Процессия во главе с царем Тиграном II и будущим фараоном Египта Птолемеем XII, имеющая в своем составе десять боевых слонов, до тысячи армянских всадников и сотню верблюдов, нагруженных золотом, серебром, тканями и пряностями, вошла в пределы Египта из Сирии. Тигран, покорив Сирию, правил этим государством мудро, и оно процветало, обгоняя в развитии все страны Востока. Один из слонов тянул колесницу с золотой статуей Александра Македонского. Уже триста лет, как Египет был завоеван греками, и Тигран учитывал это обстоятельство в своих дипломатических делах.

Рядом с царем ехали его сановники. Меружан, полководец, сказал:

– Государь, не узнаю Египет: все в упадке! Новому фараону поможет только чудо.

– Египту не поможет уже никакая магия, – грустно заметил Гнуни, главный казначей царя.

Греческое правление этим царством не лучшим образом отразилось на религии, языке и искусстве; кроме того, начался развал страны: торговля и производство находились в глубоком упадке.

– Дорогой Гнуни! Как Нил вечно несет свои воды к морю, так и Египет нацелен в вечность! – твердо сказал Тигран. – Эта страна обладает выдающимися знаниями. В Египте находятся истоки всех магических искусств и научных фактов.

– Некоторым цивилизациям удается просуществовать тысячи лет, однако рано или поздно любая из них погибает, – торопливо заметил Гнуни, – а место погибшей цивилизации тут же занимает следующая.

– Гнуни, это твое мнение, – царь посмотрел на него укоризненно. – Вот я верю, что армянская цивилизация будет жить вечно…

Возведение на трон 19-летнего Птолемея было пышным. На пиру в честь обретения страной царя, где присутствовала вся знать Александрии, Тигран сказал:

– Мой долг – способствовать тому, чтобы Египет поднялся до высочайшего уровня развития. Так хочет верховный бог армян Арамазд. Он возвестил мне: Египет – ключевая страна на земле, которая уже четыре тысячи лет задает ритм жизни всему миру.

Египетские министры, фактически управлявшие страной, были довольны и улыбались. Еще бы! Молодой фараон не собирается вмешиваться в дела управления, казна пополнилась за счет армянского золота, а Великая Армения стала надежным союзником в борьбе с Римом, имеющим виды на Египет.

Со своего места поднялась Трифаена, дочь убитой царицы. Она предстала перед публикой в образе богини Исиды – повелительницы жизни. Ее прическу венчал золотой головной убор «трон» с намеком на то, что именно она предоставляет престол новому фараону. В длинном красном плиссированном калазирисе^2 и легком, окутывающим словно дымка, плаще, с «узлом Исиды»[3] на шее, она выглядела как властительница магических сил, вызвав трепет окружающих, но, когда заговорила резко и громко, повеяло холодом:

– Царь Великой Армении должен не забывать: вовлекая в сферу своего влияния великий Египет, он приобретает много преимуществ, ведь Египет – страна, где напрямую общаются с богами. Но мы никому не позволим учить нас, как жить!

Неприятный осадок после этой речи у Тиграна остался. Когда после пира он с царедворцами вошел в роскошные покои, которые ему отвели в египетском дворце, то сказал:

– Она холодна и опасна, как египетская кобра.

– От ее дурного глаза даже камни трескаются! – пошутил Гнуни.

Раздался скрежет камня. Все вздрогнули. Царь обнажил меч, Меружан и Гнуни с клинками в готовности к бою встали перед ним. Плита в стене, на которой было рельефно изображено египетское божество, отъехала назад, и в проеме появился мальчик лет десяти в набедренной повязке, накидке из тончайшей льняной коричневой ткани и со шкурой леопарда на плечах.

– Не бойтесь! – мальчик поднял ладони, показывая, что он не вооружен. – Мне пришлось пройти тайным ходом, чтобы никто не узнал о нашей встрече. Я – верховный служитель Великого храма в Мемфисе, главный египетский жрец.

Тигран крайне удивился, как и его приближенные.

– Ты – высший жрец этой страны?

– Да, царь! Я Пшериниптах, – мальчик поклонился.

– Мне говорили, что Пшериниптах – верховный жрец Египта, но я не ожидал увидеть ребенка. Слушаю!

– Этот разговор не для чужих ушей.

Тигран, вложив меч в ножны, кивнул. Царедворцы вышли.

– Великий Тигран, – начал жрец, – о нашей встрече никто не должен узнать. Силы зла хотят завладеть этим, – он вытащил из складок плаща предмет, которого царь ранее никогда не видел.

– Что это?

– Жезл сехем – символ власти и мощи Египта. Чтобы никто не мог прервать правление фараона, забери его. За ним охотятся враги Египта. Жезл может помочь правителю в безвыходной ситуации.

Тигран взял в руки предмет и осмотрел его. Особого трепета бронзовый жезл в форме маленькой дубинки с геометрическим узором и утолщением, на котором блестели, как два голубых глаза, отшлифованные камни горного хрусталя, у него не вызвал.

– Странная вещица, – сказал царь.

– Жезл – ключ к тайнику, где хранится самая важная вещь в мире – Свиток Творца. С его помощью можно постичь язык и письменность всех народов, получить власть над природой и людьми, то есть, встать вровень с богами.

Мифы Египта повествовали: бог Тот, который пользовался в этой стране наибольшим авторитетом среди богов – создал людей, управлял временем, изобрел письменность, – записал всю мудрость мира на Свиток, имеющий великую магическую силу. Этот предмет давал полные знания по математике и астрономии, позволял обрести совершенный дух и необыкновенный разум.

Тигран произнес:

– Я слышал о Свитке, но тайник до сих пор не найден.

– Свиток находится здесь, под нами, – жрец опустил глаза. – Александр Македонский возвел город Александрию в дельте Нила над катакомбами, древнейшим культовым центром Египта. Вход в катакомбы был обозначен храмом Серапеум.

– Это похоже на правду, – рассудил царь, – ведь в дельте Нила зародилась египетская цивилизация. Но действительно ли существует Свиток Творца? Вот вопрос…

– Как длина ума разрушает горы, так капля дождя может быть началом наводнения. – Мальчик поклонился: – Пора уходить. Если узнают о нашей встрече, мне грозит смертельная опасность. Научись смотреть и видеть.

Он вошел в проем стены, и каменная плита со скрежетом встала на место. Тут же в зал ворвались Меружан и Гнуни.

– Государь, все в порядке?

– Да, Меружан, все в порядке, – ответил царь, пряча жезл в карман плаща. – Египет – это тайна, которую может постичь только ведомый богом…

…Тигран, завершив рассказ, невольно взглянул через окно арташатского дворца на Арарат.

– Государь, четырнадцать лет назад ты возвел на трон Египта Птолемея XII, когда юноше было девятнадцать. Зачем?

Тигран внимательно посмотрел на философа Евсевия, своего учителя, и произнес:

– Нельзя было дать шанс Риму подчинить себе Египет!

Египет стал его послевоенным триумфом. Он хотел контролировать эту страну, чтобы она не попала под политическое и военное влияние Рима, иначе божественные и магические традиции либо умрут, либо станут служить римлянам, а у Великой Армении совсем не останется союзников.

– Я помню, – сказал Евсевий, – что Птолемей ребенком попал к Митридату и до двенадцати лет рос при понтийском дворе вместе с царскими детьми.

– Да, это так.

Однажды Митридат захватил в плен трех братьев, в которых текла кровь греческих Птолемеев, вырастил и воспитал их, чтобы потом посадить одного из них на трон Египта. Старший сбежал от него к римлянам и стал Птолемеем XI. Толпа его растерзала. Двое других оказались в Армении. Теперь один правил Египтом, а второй, слабый и нерешительный, – Кипром.

Метродор с иронией сказал:

– Птолемея XII египтяне презрительно прозвали Авлетом – «флейтистом». Он, помимо беспутного образа жизни и расточительства, соревнуется с музыкантами в игре на флейте. Плохо же воспитал его Митридат!

– К сожалению, это так, – подтвердил Тигран. – А еще он ловко показывает фокусы и разбирается в магии.

Образ жизни Птолемея был далек от высоких идеалов нравственности, но он – ставленник Тиграна и не так прост, как казался. Его предшественник удержался на троне всего девятнадцать дней, а «флейтист» правил уже четырнадцать лет.

– Есть сведения, что растерзанный фараон перед смертью завещал Египет римскому народу, – с тревогой сказал Метродор.

– Дорогой Метродор, но кто же пишет завещание на девятнадцатый день

правления? – язвительно спросил царь.

– Государь, надо разобраться, как связаны попытка кражи жезла и правление египетского царя, – предложил Кухбаци.

Тигран задумался. Рим хочет воспользоваться фальшивым завещанием и подбирается к Птолемею XII, чтобы сделать Египет своей провинцией, получив доступ к чудесам и богатствам страны, достоверно зная, что прямая связь с богами сегодня, когда разрушен Вавилон, возможна только в Египте и Армении. Об этом обмолвился Юлий Цезарь на встрече с братом армянского царя Гурасом. Правда, фараон мог бы откупиться: Египет – богатая страна. Возможно, есть еще вариант: нашелся заинтересованный в смещении фараона претендент на трон – беглый Антиох XIII, сын казненной недавно сирийской царицы Селены. В нем течет кровь Птолемеев. Несколько лет назад армяне разбили войско Антиоха, который, чтобы воцариться в Сирии, нанял кочевников, пообещав им плодородные земли, и набатеев, предложив все торговые пути из Аравии к Средиземному морю. Он мог нанять амазонок выкрасть жезл, но Рим его притязания не поддержит: юноша хочет заявить права на объединение царств Селевкидов и Птолемеев. А как насчет жены Птолемея, царицы Трифаены? Она же является его соправителем! Жена – серьезный фактор. Плохая жена мечтает сломать мужа, чтобы казаться умнее и безраздельно править, неважно чем – семьей или царством… Трифаена своим видом и действиями внушает отвращение. Властная, подозрительная, злая!..

– Думаю, реликвию, которую сегодня попытались украсть амазонки, пожелала заполучить Трифаена, – твердо сказал царь. – Надо принимать меры.

Евсевий с неподдельной тревогой в голосе вскрикнул:

– Падет Птолемей, и Рим станет владыкой мира! – Он выглядел крайне

испуганным: – Я рекомендовал бы немедленно послать Гураса в Рим получить поддержку Цезаря, а твоего сына Артавазда, молодого и энергичного наследника престола, направить в Египет, в Александрию, на помощь Птолемею.

– Евсевий, в Египте опасно, отправлять туда наследника престола – большой риск.

– Тогда сначала выясни, не подготовила ли судьба ему смертельную ловушку! – Ученый пытливо глядел на царя: – Тигран, ты давно обещал открыть будущее сыну с помощью Таблицы судеб, ведь так?

– Предлагаешь переместить его в Птолемаиду?

– Да!

Глава 2

В саду, раскинувшемся вокруг дворца в Арташате, жена царевича Артавазда Анаит гуляла с детьми в окружении придворных женщин, нянь и рабынь. Своей красотой она нисколько не уступала самой богине, в честь которой была названа. Ее муж уже был объявлен наследником престола, и армянка Анаит, темпераментная, с гордой осанкой, великолепной фигурой, утонченными чертами лица, карими глазами и пышными черными волосами, готовилась стать царицей огромной державы. Няня передала ей младшего сына Тиграна, которому было всего два года, и счастливая царевна нежно приласкала его. Потом она обратила свой взор на старшего сына Арташеса, умного и смекалистого мальчика, который так и порывался убежать поиграть со сверстниками.

– Арташес, никуда не убегай, будь рядом! А после утренней прогулки тебя ждут занятия с Амфикратом.

Грек Амфикрат —мудрец, выдающийся ритор и писатель, изгнанный из Афин своими соотечественниками за то, что не верил в политические теории, созданные Платоном и Аристотелем, стал одним из ключевых советников царя Тиграна, а также занимался образованием его детей и внуков.

– Мама, я сегодня устал и заниматься не хочу, – сделав наивное лицо, сказал восьмилетний Арташес. – Ну, разреши мне поиграть с другими мальчиками!

– Арташес, будь рядом, никаких игр! – Анаит изобразила строгость.

– Хорошо, мама, – сдался мальчик, озираясь по сторонам.

Но стоило женской процессии двинуться дальше, как он, улучив момент, нырнул в нарядный куст розоцветной спиреи и был таков.

– Сегодня у тебя, Арташес, геометрия, – говорила Анаит. – Она развивает пространственное мышление и воображение… Арташес, ты где?

Анаит застыла на месте и стала озираться. Все женщины в волнении посмотрели на нее. Царевна, одетая по последней моде, с уложенными в серебряную сеточку волосами, резко развернулась и сказала:

– Он убежал! Вот негодник! Давайте разделимся и начнем искать!

С младшим сыном и двумя служанками она пошла по дорожке, а все остальные побежали в дальние уголки сада, заглядывая за каждый куст.

Поиск ничего не дал. Расстроенная и встревоженная, она влетела в библиотеку мужа и закричала:

– Артавазд, я не могу найти Арташеса! На прогулке убежал от меня, и вот уже час никто не знает, где он!

– Успокойся, любимая, – Артавазд поднялся из-за стола, на котором были разложены рукописи греческих трагедий, выписанные из Афин. – Не мог он далеко убежать, шалун где-то прячется.

Царевич нежно любил жену, всегда надеялся на ее молчаливую поддержку и чувствовал безграничную власть красоты и любви этой невероятно притягательной женщины. Анаит же смотрела на своего чудесного мужа, восхищаясь им каждую минуту.

26-летний Артавазд, старший сын царя Тиграна, был красивым и сильным мужчиной, прекрасным борцом и храбрым воином. Его уже объявили наследником престола. Талантливый, целеустремленный и преданный царю юноша имел светлую кожу и каштановые волосы, свободно спадающие на плечи, что считалось в то время символом мужества и величия; высокий, стройный и ловкий; правда, не имеющий склонности к точным наукам, но зато талантливый драматург, пишущий трагедии на греческом языке. Отец сделал его своим соправителем, и Артавазд стал живо интересоваться делами управления огромным государством.

– Помнишь, – сказал жене Артавазд, – маги, которые прибыли из Мидии Атропатены, предсказали Арташесу большое будущее?

Магами в то время называли жрецов, которые пришли из Вавилонии и поселились с персами. Их еще все звали волхвами и верили, что они волшебники.

– Да, я помню, – сказала расстроенная Анаит. – Они сказали, что Арташес будет царем Великой Армении и спасет свою страну от страшной беды.

– Вот видишь! Ничего не может случиться с нашим сыном. Сейчас же сам займусь поисками.

…Арташес лез на крышу дворца. Мальчика интересовало все, и сегодня он хотел забраться на самую высокую точку здания, чтобы увидеть мир вокруг. Впереди маячила дозорная башня – высшая точка дворца, с которой непрестанно велось наблюдение за окрестностями, и воин в кожаных доспехах и бронзовом шлеме с карийским^4 красным гребнем из конских волос, с сигнальной трубой и мощным луком, ходил взад-вперед по вышке, неся службу в дозоре. Сигналы – заранее установленные знаки, несущие сообщения о нападении или передвижении войск неприятеля, – подавались с самых окраин державы специальными сигнальными подразделениями и дозорами с помощью зеркал, дымов, огней, костров и факелов (так, число факелов и их расположение говорили об определенной букве алфавита).

Послышался шорох. Солдат на вышке насторожился и огляделся. Никого! Успокоившись, стал смотреть на север. Шорох донесся вновь. Воин выглянул с вышки: внизу все было тихо, в саду прогуливались несколько женщин. Вытерев рукой пот со лба, солдат достал флягу с водой, отпил и стал вглядываться в горы на юге. Арташес, босой, аккуратно цепляясь за камни песчаника, из которого была сложена башня, тихо карабкался вверх по одной из колонн за спиной дозорного. Солдат, уловив странные звуки, резко обернулся, но тут внезапно вспорхнула стая голубей, которая чуть не сбила мальчика с колонны. Однако Арташес цепко схватился за шершавый камень и, после некоторого промедления, перелез на черепичную крышу. Мальчик выпрямился и увидел, наконец, то, что хотел.

Перед ним во всем великолепии лежал огромный мир: на юго-западе возвышалась исполинская, двуглавая, со снежными шапками гора Арарат, на северо-западе – четырехглавый великан, гора Арагац, а между ними простиралась изумрудная благодатная Араратская долина, разделенная на две части синей рекой Аракс. Плодородная земля переливалась всеми оттенками зеленого: возделанные поля пшеницы и ячменя были цвета нежных побегов; абрикосовые и персиковые деревья —

ярко-зеленого цвета с оранжевыми вкраплениями фруктов (говорили, что армянские абрикосы имеют вкус солнца); берега реки имели папоротниковый цвет, а огороды – фисташково-салатный; цепи холмов со склонами, изрезанными голубыми ручьями, были оттенка молодой горчицы. Выделялась темная зелень виноградников и бронзово-зеленый цвет леса. Кругом были разбросаны черные глыбы больших камней. Умиротворение и спокойствие поражало…

До мальчика донеслось: «Арташес!». Он посмотрел вниз и увидел, что вокруг дворца бегают люди, среди них и мать, а когда он уже решил спускаться, то заметил отца, который стоял на балконе, щурясь, смотрел на вышку и показывал пальцем в его сторону. Солдат-дозорный занервничал, высунул голову за ограждение вышки и, посмотрев наверх, увидел мальчика.

– Вай, что ты там делаешь? Ради бога Арамазда, слезай! – вскрикнул испуганный воин, узнав Арташеса. – Но только осторожно! Прошу, милый мальчик, будь осторожен!

Арамазд, верховный бог армян, был не только отцом других богов, но милосердным и миролюбивым, и в этой ситуации вся надежда была на него. Мальчик, явно ничего не боясь, спокойно слезал с крыши; цепляясь за каменную кладку, спустился вниз и побежал к отцу.

В богато украшенном Зале доблести и славы на стене висел царский штандарт – красное полотнище с вытканной на нем золотом восьмилучевой звездой и двумя орлами. Знамя обрамляло грозное оружие армян: мечи, секиры, стрелы, булавы, копья и топорики, побывавшие в боях и имеющие глубокие отметины – напоминание о кровопролитных сражениях. Под стягом, в окружении трофейных доспехов, фасций^5 с топорами и знаков легионов на фоне двух сломанных перекрещенных мечей, небрежно висела вверх ногами римская эмблема воинской доблести – золотой лавровый венок полководца Лукулла, в спешке брошенный отступающим римским главнокомандующим. Мир вернулся на армянскую землю после победы над врагом, но этот зал, выражая идею доблести, напоминал о трагических днях и героизме народа.

Царь Тигран стоял посреди зала в окружении своих царедворцев: справа – историк Евсевий, слева – полководец Кухбаци и философ Метродор. Ждали Артавазда. Тигран правил царством Великая Армения вот уже двадцать девять лет, добившись небывалых успехов в хозяйстве и культуре. Но успехи могли быть более впечатляющими, если бы не вторжение римского войска во главе с Лицинием Лукуллом, которому богатства и тайны Армении не давали покоя. Впрочем, даже в этих условиях царь, изгнав римлян из пределов своей земли, сумел удержать державу от распада, поднять армянский народ из полуварварства до высот цивилизации и вывести царство в передовые государства мира.

Тигран и Кухбаци были безупречно выбриты, как того требовала мода: просвещенные бритые мужчины выгодно отличались от варваров. А вот Евсевий и Метродор имели пышные бороды для уважительного почитания окружающими их статуса философа и историка. Подсознательно они хотели показать царям, придворным и горожанам свою индивидуальность, зрелость, мудрость и свободолюбие.

– Где Артавазд? – с негодованием спросил царь.

В этот момент дверь открылась, в зал вбежал Артавазд и, встав по правую руку от царя, услышал неодобрительное замечание:

– Надо иметь очень важные причины, чтобы опаздывать на встречу к царю, иначе не заметишь, как головы не станет.

– Прости, государь, у меня нет оправдания! Мой сын Арташес так спрятался, что пришлось объявлять тревогу – искать его.

– Ну и как, нашли?

– Да, отец, он забрался на крышу дозорной вышки.

– Впредь следите за моим внуком тщательнее!

В зал ввели в кандалах амазонку Калестриду. Молодая красивая женщина, светлые волосы которой были забраны ременным шнуром, была одета в легкие кожаные доспехи, напоминающие тунику.

– Калестрида! Ведь так тебя зовут? Я царь Тигран и хочу знать, зачем ты покусилась на мою реликвию.

Амазонка молчала и смотрела в сторону.

– Скажи, – продолжал царь, – кто послал тебя? Кто заказал похищение жезла?

– Ничего не скажу: я проиграла и готова умереть, – гордо произнесла Калестрида.

– Обычно я действую методом убеждения, чтобы побудить человека доверять мне и стать союзником, но иногда приходится прибегать к силе. Твое племя обитает на северных предгорьях Кавказских гор, рядом с племенем гаргаров, не так ли? Я пошлю туда войска и уничтожу его. Но в твоей власти не навредить, помочь своему народу. Скажи мне правду!

– Я сплоховала, но лучше смерть, чем предательство!

– Твое самобичевание сродни эгоизму и не поможет ни тебе, ни твоим соплеменникам.

Евсевий мягко произнес:

– Амазонок периодически вербуют, чтобы сражаться в вооруженных конфликтах, и вы соглашаетесь ради выгоды. Но сейчас ситуация иная: Армения соблюдала паритет с горцами сто лет, а вы его нарушили. Наказание неотвратимо! Нелепо подвергать свой народ риску уничтожения по прихоти заморских заказчиков.

Тигран, взглянув на соратников, снова обратился к Калестриде:

– Ты совершила ошибку, однако я готов простить и просить об услуге.

Амазонка резко повернула голову в его сторону, но промолчала. Вступил в разговор Артавазд:

– Твой народ образовал собственное воинственное государство, состоящее исключительно из женщин, и жаль начинать войну с вами. Ты, Калестрида, производишь впечатление умной и смелой воительницы. Советую прислушаться к словам царя царей.

Титул «царь царей» означал старшинство верховного азиатского правителя над другими царями. Тигран II, захватив в кровавых сражениях огромные территории Малой Азии и Месопотамии, вдруг остановил войны и решился на грандиозный эксперимент – превратить патриархальную Армению в цивилизованную державу, взяв за образец эллинов, для чего смешал народы и стал строить мир во имя процветания единой нации.

На пути достижения поставленных целей у него возникали небывалые препятствия: зло в обличии дракона, что затаилось в пещере горы Арарат, низвергая гром и молнии на страну и грозя уничтожить человечество; вторжение сильной римской армии, захватившей одну из столиц Армении – Тигранакерт; подлый заговор рабовладельцев, жаждущих обогащения и роскошной жизни, как в Риме; кровавые мятежи, поставившие государство на грань выживания; вероломное предательство жены Клеопатры и младшего сына, мечтающих о безраздельной власти; изощренная месть бывшей царицы Сирии Селены I, которая с помощью магии, ядов, змей и других средств древних злодеев устраивала бесконечные покушения на царя… Не дремали и соседи: воинственный царь Набатеи Арета III хотел Сирию, трусливый правитель Каппадокии Ариобарзан I покушался на западные земли Армении, а коварный царь Парфии Фраат III, проведя с Римом тайные переговоры, внезапно вторгся во владения Тиграна и осадил одну из столиц – богатейший армянский город Арташат.

Тигран изгнал из пределов своей державы римлян и парфян, разбил Арету, наказал Ариобарзана, запечатал зло в образе дракона в черной пещере на горе Арарат, разделался с предателями и завистниками, подавил мятежи, помог Митридату вернуть царство и обеспечил покой в Азии. И вот новое испытание: миру опять грозит опасность – в Египте поднимали голову темные силы.

– Калестрида, – вкрадчиво сказал Метродор, – главные ценности жизни просты: честь и достоинство, любить и быть любимым, наслаждаться радостями жизни. Ради этого помоги нам!

– Твое черное дело может привести ко вселенской катастрофе: у человечества украдут будущее, – Тигран верил, что сможет убедить амазонку по-новому взглянуть на ситуацию.

Калестрида уже входила в диалог, поддаваясь обаянию Тиграна. Она произнесла:

– Но ты же не пророк, откуда знаешь?

– А если пророк? – Царь прошелся по залу, посмотрел на штандарт и вдруг спросил Калестриду: – Как самочувствие твоей молодой спутницы, у которой сломана нога? Кажется, ее зовут Камиллой?

– Она больше не воин: либо умрет, либо останется без ноги.

– А калек в вашем племени убивают, не так ли? Жестокая традиция! Но я предсказываю: она излечится и будет ходить, здесь и сейчас! – торжественно сказал царь. – Кухбаци, вели принести Камиллу сюда и позови Егию!

Калестрида недоверчиво посмотрела на царя, и лицо ее выражало недружелюбие и подозрительность. Внесли носилки с раненой амазонкой, красивой девушкой, лицо которой было белее белого, а на лбу выступили крупные капли пота. Было видно, что она по-спартански сдерживает невыносимую боль. Вошли личный врач Тиграна Егия и телохранитель царя Гурген, который держал в руках чашу с крышкой из белого камня. Каменные стенки были настолько тонкие, что просвечивали насквозь, и было видно, как в чаше колышется темная жидкость.

– Егия, помоги этой девушке, – сказал царь.

Лекарь встал на колено перед страдающей амазонкой, осторожно снял повязку с раны на ноге, затем, взяв у Гургена чашу, приоткрыл, и капля жидкости упала на рану. Глаза девушки широко открылись, заблестели, лицо порозовело и приобрело нежный и мягкий оттенок.

– Ну, милая, – сказал Егия, – попробуем встать.

С этими словами он приподнял девушку и дал ей возможность опереться на свою руку. Та медленно поднялась и с удивлением обнаружила, что нога цела, и она снова способна самостоятельно передвигаться. Амазонка неуверенно, но с заметным ликованием прошлась по залу. С благодарностью посмотрев на лекаря, подошла к Калестриде и обняла ее. Слезы выступили в глазах опытной воительницы, а красавица Камилла зарыдала в голос. Калестрида, преисполненная радости, повернулась к Тиграну. Ее лицо выражало одновременно и признательность, и восхищение, и удивление.

Бережно поддерживая за руку излеченную молодую воительницу, Егия в сопровождении Гургена вывел ее из зала.

– Калестрида, – обратился к амазонке царь, – твоей подруге нужно какое-то время, чтобы восстановиться. У тебя есть выбор: либо помочь мне, либо гнить в подземелье со своими соратницами до конца жизни.

– Что ты хочешь знать? – уже не так вызывающе спросила женщина.

– Укажи на человека, который заказал похищение жезла, помоги схватить его и тем самым предотвратить катастрофу.

Калестрида молчала. Артавазд спросил:

– Так что ты выбираешь, мир или войну?

Тигран подошел к ней ближе и, заглядывая в глаза, произнес:

– Ты явилась к нам с коварным умыслом похитить реликвию храма, но богиня Анаит не позволила свершиться этому злодеянию, – царь, серьезный и грозный, вдруг улыбнулся и продолжил: – Я знаю, где находится пояс Ипполиты, реликвия твоего народа, которую отнял у вашей царицы Геракл. Он там, где я взял ту чудесную жидкость, что вылечила твою подругу. Если поможешь, и мы поборемся за спасение мира, я укажу тебе это место. С этим поясом будешь непобедимой в любом бою.

– Тот человек щедро заплатил, – произнесла побежденная Калестрида. – Он назвался Вельзевулом.

Калестриду увели, а Тигран обратился к сыну:

– Артавазд, дело не терпит отлагательства. Тебе придется отбыть в Египет и решить там сверхсложную задачу. Но предварительно мы отправим тебя, как я и обещал, в Птолемаиду – узнать судьбу. Зная ее, всегда будешь действовать решительнее. Только прошу: обдумывай тщательнее свои поступки. – Тигран подошел ближе к сыну и положил руки ему на плечи: – Ты очень доверчив. Будь осторожен!

Глава 3

Столица царства Великая Армения город Арташат (греки его называли Артаксата) стоял на холмах у подножья горы Арарат, при слиянии рек Мецамор и Аракс. Благоустроенный город имел царскую резиденцию, дворцы, храмы богов (не только армянских) и мощные крепостные стены, которые недавно выдержали осаду парфянских войск. Город был основан царем Арташесом I, а построен по проекту Ганнибала из Карфагена. Ранее на этом месте стояло небольшое поселение времен Урарту, но теперь вырос огромный город с населением в сто тысяч человек, в котором процветали ремесла, торговля, земледелие, скотоводство, библиотечное дело и театр, а жилые постройки уже вышли за крепостные стены и теснились у самой реки. Посвященные знали и о тайных помещениях под городом, тоже спроектированных Ганнибалом, – начиная с водопроводной системы из гончарных труб и кончая залами магии, хранилищами сокровищ и темницей, которая получила название Хор Вирап. Араратская долина, орошаемая рекой Аракс, кормила город, давая богатые урожаи зерновых, фруктов и овощей.

В подземное хранилище чудес спустились Гурас (брат царя, его опора в делах и прирожденный дипломат) и Евсевий – мудрец, ведавший тайнами царства.

– Пришло время воспользоваться этой вещью, – сказал Гурас. – В путешествии Артавазда в Птолемаиду она пригодится. Потом отвезу ее в Рим.

– Вещь опасна для каждого, кто пожелает прийти с мечом на армянскую землю! – воскликнул Евсевий.

Они говорили о перстне духа Арарата, известном как драконий перстень. На протяжении веков этот предмет не раз помогал победить или переиграть противника. Того, кто носил перстень, дух священной горы Арарат наделял сильными страстями и необыкновенными качествами, но владельца также одолевали сомнения и трепет. Несомненно, армянский дух Арарата, душа древнего предка, делал добро тем, кого любил, и причинял зло тем, кого ненавидел.

В специальном хранилище под дворцом куда вел запутанный лабиринт с хитроумными ловушками, хранились волшебные вещи. Одна из них – массивный перстень духа Арарата, сделанный в давние времена из золота в форме драконьих лап, цепко держащих идеально отшлифованный алый камень карбункул, прозванный гранатом.

Старинный манускрипт, который, конечно, читали Гурас и Евсевий, сообщал: ассирийцы во главе с царем Салманасаром III регулярно предпринимали грабительские походы в страну армян Урарту, забирая скот, упряжных лошадей и уводя людей в рабство. Все изменилось, когда царь Урарту Сардури I, платя дань ассирийцам, подарил Салманасару перстень с красным камнем, добытым из головы дракона. Чудовище спало, когда Сардури с товарищами проник в черную пещеру на горе Арарат и отсек ему голову. Камень карбункул, сверкавший на лбу дракона, как пламя пожара, извлекли; после лучший царский ювелир вставил его в золотой перстень, который правитель надел на палец в качестве талисмана. На внутренней стороне кольца вырезали изречение: «Слава и забвение: всему свой срок».

Сардури был очень горд, носил его долго, пока не понял, что перстень рождает страстные желания, которые оборачиваются против его владельца, и преподнес золотой талисман в подарок врагу. С этого момента новый владелец перстня Салманасар больше так и не смог покорить страну Наири (так ассирийцы называли Урарту). Его крупное нашествие на армянские земли провалилось, а сам он погиб в результате мятежа, поднятого старшим сыном.

Но ассирийцы, воинственные и могущественные, по-прежнему считали государство Урарту главным противником, хотя и не трогали его, а грабили Вавилонию, Сирию и Иудею. Незаурядная во всех отношениях царица Ассирии Семирамида, регент малолетнего царя (убившая мужа и почти всех детей, чтобы править самой), снова захотела захватить Урарту, но не смогла. Говорят, она носила перстень с драконьим камнем. Следующий царь ассирийцев, Салманасар IV, все же решился пойти на Урарту, но повернул обратно, с ужасом воскликнув: «Царь урартов Аргишти I – тяжелая буря!». В Ассирии между тем начались страшные вещи: разразилась эпидемия чумы, косившая население; возникла небывалая разруха, подорвавшая хозяйство; вспыхнули восстания, расколовшие страну; и, напоследок, самое страшное – произошло затмение солнца, ознаменовавшее конец. Вскоре держава Ассирия, как ни сопротивлялась судьбе, исчезла. Повлиял ли перстень духа Арарата на эти события? Были люди, которые знали это наверняка.

Евсевий, улыбаясь, напомнил:

– Обладатель этого перстня, я точно знаю, получает богатство, удачу и власть над людьми, но в придачу – сомнения, трепет, сильные страсти и ужасную смерть. Персидские цари считали этот перстень талисманом, и чем все кончилось?..

Перстень из Ассирии попал к персам и переходил от одного царя к другому. Два столетия длилось владычество персов над Арменией, причем персидские государи династии Ахеменидов старались мало интересоваться внутренними армянскими делами, никогда не приближаясь к Арарату; их устраивало, что дань и войска присылались вовремя, а потому они проявляли веротерпимость и вели гибкую национальную политику. Армения наслаждалась миром.

Никто не ожидал, что Александр Македонский нападет на персов и легко уничтожит мощь царства. Персидское государство прекратило свое существование. Наверное, так было угодно богам…

Александр Великий двинулся на завоевание всего мира. Зная, что Армения – очень богатая страна, он все же не решился войти в ее пределы. Говорят, драконий перстень был его талисманом… Когда в Вавилоне во дворце Навуходоносора в возрасте тридцати трех лет он внезапно умер, перстень положили в гроб удачливого завоевателя. Тело с приключениями привезли в Египет и поместили в мавзолей в Александрии, египетской столице. Однажды, прибыв в Египет, армянский царь Тигран II увидел перстень в склепе, где стоял стеклянный гроб великого полководца, и попросил Птолемея XII вернуть перстень Армении, что тот и сделал.

И вот сейчас снова вспомнили про драконий перстень: дух горы Арарат должен помочь Армении, не дать ее в обиду…

Тяжелая дверь с хитроумным замком открылась, и царедворцы вошли в освещаемый вечным светильником зал чудес, в котором были собраны магические вещи: доспехи неуязвимого в бою воина; пояс царицы амазонок Ипполиты; бронзовый кинжал с ручкой из рога африканского носорога, способный пронзить любую стену, так как его обмакнули в кровь дракона; волшебная Таблица судеб, открывающая божественные замыслы и дающая власть над решениями богов; кусок металла, упавший с неба, умеющий омолаживать тело и дарующий чувство внутреннего равновесия и гармонии; эгида – накидка из козьей шкуры, обладавшая волшебными защитными свойствами; радужный гематит – минерал счастья, предотвращающий беду и внушающий радость и оптимизм; эликсир бессмертия (сверхъестественное снадобье, продлевающее жизнь до бесконечности); перстень духа горы Арарат… и многое другое.

– Это здесь! – Евсевий указывал на железный ларец, стоящий на изящном мраморном столике.

Он открыл крышку, и Гурас увидел прекрасное изделие ювелирного искусства – необычный мужской перстень с красным камнем цвета тлеющих углей. Евсевий произнес:

– Перстень, который может легко сломать судьбу! Однажды надев его на палец, чувствуешь прилив божественной энергии и пробуждение могущества, кажется, что получаешь принадлежность к избранным и всевластие… Но не замечаешь, как постепенно оказываешься рабом перстня, падаешь в бездну разбитых ожиданий и в приступе ярости находишь свою погибель.

Осторожно взяв талисман, передал его Гурасу. Брат царя, подняв драконий перстень к свету, чтобы лучше рассмотреть, поразился силе камня и с сожалением сказал:

– Жизнь беспощадна: в море безумства и лжи ищешь причину не унывать, сохраняешь надежду на частицу счастья, а все оборачивается неправдой и жестокостью!

– Что ж, если нет надежды на лучшее и впадаешь в отчаяние, нечего делать на этой земле! – Евсевий погладил бороду и строго посмотрел на царедворца.

– Пусть Артавазд ненадолго обретет прилив божественной энергии, а потом я отвезу этот перстень врагу, чтобы тот ощутил силу демонов, – Гурас передал перстень мудрецу, который спрятал его в карман плаща.

Из северных ворот города в сопровождении охраны из пятерых воинов на конную прогулку отправилась молодежь Арташата – десять мальчиков разного возраста, и среди них Арташес, сын Артавазда и внук царя. Мальчики направлялись в сторону леса, который примыкал прямо к городу с севера. Система воспитания отпрысков из знатных семейств напоминала спартанскую и включала верховую езду, физические упражнения, владение мечом, метание копья. Цель – создание боеспособных и готовых к любым тяготам воинов, будущих военачальников.

Арташес – ему было всего восемь лет, – чувствуя в седле безграничную свободу и представляя себя бесстрашным завоевателем далеких земель, скакал легко, ритмично, радостно, а ветер рвался ему навстречу. По лесной дорожке группа наездников вышла на поляну, где прозвучал сигнал наставника спешиться. Привал. Привязав лошадей, мальчики разбрелись по поляне, Арташес же вошел в чащу и позвал: «Кяж! (Рыжий!)». Тут же из куста показалась мордочка лисенка. Мальчик протянул руку, в которой лежало приготовленное угощение – долька яблока. Лисенок осмелился подойти ближе, рассматривая лакомство в руке Арташеса. Любознательный рыжий зверек с большими ушами, удлиненной мордочкой и пушистым хвостом взял угощение, стал его грызть и разрешил мальчику себя погладить. Уже давно между ребенком и животным сложились доверительные отношения, и Арташес не упускал случая принести лесному другу то грушу, то яблоко, а то и куриные потроха. Арташес решил поиграть с ним и стал бросать в траву мячик из ивовых прутьев, а лисенок бегал, искал мяч и приносил его мальчику.

– Арташес, что ты делаешь? – вдруг раздался грозный окрик наставника. – Лис может укусить тебя!

Мальчик обернулся. К нему приближались наставник и телохранитель. Последний, раскрутив над головой пращу, выпустил камень в лисенка. Промах! Лисенок тявкнул, развернулся и побежал в чащу леса. Арташес закричал:

– Кяж! Стой, Кяж!

Взрослые уже были рядом. Вдруг мальчик сорвался и побежал за лисенком.

– Арташес, стой! – кричал наставник, пустившись вслед за ребенком. – В лесу опасно, стой!

Но мальчик ничего не слышал. Он бежал с одной мыслью: друга обидели и надо спасти его. На пути внезапно выросла небольшая желто-коричневая скала, торчащая из земли, точно зуб, в которую лисенок нырнул и… исчез. Арташес, не разбирая дороги, врезался в скалу и тоже исчез. Подбежали мужчины. Они только что ясно видели мальчика у скалы, а теперь его нет! Обежав скалу несколько раз и поняв, что царский внук пропал, наставник и телохранитель разделились и в панике побежали дальше искать беглеца.

Как часто взрослые не дают детям жить в гармонии с природой, наслаждаться тем, что их окружает! Они норовят все испортить, а когда разрушат, ищут утешение в оправдании: «Я же хотел, как лучше!».

…Скала представляла собою портал, разрыв в пространстве-времени, случайно выстроенный побочным эффектом действия магического зеркала перемещений; она направляла людей и предметы в тайный подземный зал арташатского дворца. Мрачное помещение этого зала освещали четыре масляных светильника, и отблески пламени отражались в отполированном до идеального блеска большом железном зеркале в золотой раме, на которой были надписи с заклинаниями (их мог читать только посвященный), блики также падали на деревянный постамент со старинной книгой. Магическое зеркало могло перемещать предметы и человека в любую географическую точку, но так как люди не всегда возвращались обратно, им пользовались редко.

Оказавшись в этом зале, лисенок, покружив, сел и посмотрел на мальчика, а Арташес, испуганный и растерянный, с опаской стал ходить по подземному помещению и, наконец, остановился у зеркала. Посмотрев на свое и лисенка отражение, направился к постаменту с толстой книгой в твердой обложке из телячьей кожи. Открыв ее, прочитал написанное черными чернилами: «Пусть придет яркий свет и мощная энергия. Крылами махни и перенеси туда, где цветет жасмин. Тело же сохрани и убереги. Да будет так!».

– Книга заклинаний! – воскликнул мальчик.

Об этой книге он знал от матери, которая рассказывала сказки, наполненные символическим тайным смыслом, приключениями и волшебством. Послышались какие-то звуки, скрежет железа: открывалась потайная дверь. Арташес, схватив лисенка, затаился в темном углу, а в помещение вошли Евсевий и Артавазд, отец мальчика.

– Дорогой Артавазд, – говорил мудрец Евсевий, – тебе предстоит дальнее путешествие. Это магическое зеркало, изменяющее положение объекта, переместит тебя в иную географическую точку – город Птолемаиду. Все готово для путешествия. Для безопасности и успешного выполнения миссии я дам тебе несколько магических предметов. Вот Таблица судеб, – старец протянул царевичу небольшую кожаную сумку на ремне.

Все правители мира знали о существовании Таблицы судеб и охотились за ней. Этот артефакт стал одной из причин, по которой римский главнокомандующий Лукулл, вопреки воле сената, двинул свои войска в Армению, не понимая, что боги не допустят нарушения равновесия, сложившегося в мире. Добившись мелких успехов, Лукулл, ярый сторонник Республики, в глобальном плане проиграл и, сам того не желая, подтолкнул республиканский строй в Риме к полному развалу и приходу тирана.

Таблица судеб была дарована богами Вавилону, который они сделали своими вратами и через них вступали в земной мир, сообщая о своем присутствии. Вавилон – врата бога, а Вавилонская башня – храм краеугольного камня неба и земли. На Таблице стоит личная печать Верховного бога, а владение этой вещью дает возможность понять божественные замыслы: человек узнает не только свою судьбу, но и получает власть над решениями богов.

– Смотри! – воскликнул Евсевий.

Он достал из сумки гладко отшлифованную пластину темно‑серого цвета, которая блестела и переливалась в тусклом свете светильников. Артавазд, плененный необычной вещью, неотрывно смотрел на Таблицу.

В темном углу, удерживая в руках лисенка, сидел никем не замеченный Арташес, удивляясь услышанному, и его сердце так учащенно билось, что, казалось, этот стук сейчас услышит отец.

– Таблица заговорит в самом почитаемом Храме богини судеб Ташмету, что находится в Птолемаиде, и поведает судьбу, – продолжал Евсевий.

В этом храме царь Армении Тигран II действительно получил предсказание. Только он один из всех владык мира сумел найти Таблицу, которая после разрушения Вавилона исчезла, и та «заговорила».

– Через несколько минут магическое зеркало перенесет тебя в Птолемаиду. Запомни: дом, рядом с которым растут три пальмы, – твой портал обратного перемещения.

– Дорогой Евсевий, учитель! Я должен это сделать, чтобы заслужить уважение окружающих, а еще – дабы приобрести чувство собственного достоинства и превзойти себя.

Положив Таблицу в сумку и передав ее Артавазду, Евсевий продолжил:

– А этот амулет, – он повесил на шею царевича кожаный шнурок с агатовой геммой, изображающей оленя, на спине которого сидел орел, – откроет тебе двери Храма и даст знак богине говорить с тобой. – Нащупав в кармане перстень, достал его: – Драконий перстень. Он наделит тебя такой энергией, что любая непосильная задача станет легкой. Одно плохо – нельзя долго носить: превращаешься в раба перстня, попадаешь в бездну разбитых ожиданий и в приступе ярости находишь свою погибель.

Артавазд взял перстень, поднес к глазам. Красный камень цвета тлеющих углей будто подмигивал ему.

– Надевай на палец, времени мало. И вот еще…

Евсевий протягивал цилиндрическую печать из зеленого камня.

– Твой меч, который ты берешь с собой, конечно, сильное оружие, но я думаю, тебя могут поджидать темные силы… Для разрушения злых чар используй эту печать. Поверти ее в руках, приговаривая: «О колдун, завертись, как вертится эта печать, пусть твоя злоба не пристанет ко мне, пусть твоя сила иссякнет!».

– Спасибо, учитель, я запомнил! – Артавазд положил печать в карман плаща, наброшенный поверх хитона.

Евсевий подошел к постаменту с книгой, полистал плотно исписанные пергаментные листы и, найдя нужное заклинание, прочитал:

– Пусть придет солнечный свет и озарит необозримое пространство. Крылами махни и перенеси туда, где три пальмы растут. Тело же сохрани и убереги. Да будет так!

Зеркало помутнело, затем возник металлический блеск, и пробежали молнии. Поверхность зеркала волнообразно заколыхалась с переливами от серебристого до белого цвета, создавая завораживающее сияние. Евсевий обернулся и махнул рукой. Артавазд протянул руку. Сначала в металл вошла его ладонь, потом рука, нога, а затем царевич смело ворвался в пространство новой реальности.

Вдруг лисенок вырвался из рук мальчика, подбежал к зеркалу и прыгнул в колышущееся серебристо-облачное окно.

– Кяж! – закричал мальчик, выбегая из своего убежища и, не задумываясь, нырнул в зеркало.

Евсевий от удивления всплеснул руками, оступился и рухнул прямо на постамент с книгой. Грохот, шум от падения книги и деревянного постамента, крик мудреца… Придя в себя, Евсевий поднялся и побежал к царю, а магическое зеркало, последний раз эффектно сверкнув, стало вновь отполированным до идеального блеска большим железным зеркалом в золотой раме.

Глава 4

Город Птолемаида, что на берегу Средиземного моря, до появления в Сирии Птолемеев звался Акко и было ему более двух тысяч лет. Зная о тайне города и, особенно, о чудесном храме богини Ташмету (впрочем, некоторые называли богиню Нанайей, а другие – Анаит), цари Египта не только переименовали город, но и неизменно получали в небольшом храме с портиком и колоннами божественные прорицания – например, на удачные завоевательные походы или морские путешествия. И все предсказания богини сбывались, отчего Ташмету стала очень популярна на всем Средиземноморье. Богиню так почитали, что повсеместно возвели храмы в ее честь. Но только в Храме судеб Птолемаиды могла заговорить Таблица судеб – удивительный предмет, напоминающий глиняную пластинку величиной в две ладони, подаренную богами Вавилону, а теперь лежащую в кожаной сумке Артавазда.

На белой стене небольшого одноэтажного дома, рядом с которым росли три пальмы, сначала показался неясный силуэт человека, а затем из нее шагнул на каменную мостовую царевич Артавазд. Осмотревшись, он медленно направился к храму напротив. Сзади послышался звук, Артавазд обернулся и, к своему удивлению, увидел рыжего лисенка, а вслед за ним на камни дороги вывалился его сын Арташес.

– Арташес, ты что здесь делаешь?! Как сюда попал? – громким шепотом произнес потрясенный Артавазд.

– Отец, я погнался за лисенком…

– Впрочем, это неважно, у нас мало времени, пойдем со мной!

Они пересекли улицу и, войдя за ограду, поднялись по ступеням храма, оказавшись у двустворчатой двери. Артавазд потянул ручки створок на себя, они со скрипом открылись, и, как только царевич с сыном шагнули в полутемное святилище, перед ними вырос жрец, тощий служитель бога, с длинными жидкими волосами и злыми глазами, в белой хламиде, белых сандалиях и оливковым венком с лентой цвета финика на голове.

– Этот храм неприкосновенный! Никто, кроме жрецов и царственных особ, не может входить сюда! – закричал он, преграждая дорогу. – Помолитесь снаружи!

– Перед тобой царственная особа. Я Артавазд, сын царя Великой Армении и Сирии Тиграна II, а это мой сын Арташес.

Жрец перевел взгляд с царевича на мальчика, потом на лисенка, которого тот держал в руках.

– А лис тоже царственная особа? – невозмутимо спросил служитель бога.

– Да, этот лисенок из царского питомника, сакральное животное, – невозмутимо ответил Артавазд.

Взглянув недоверчиво на мужчину, жрец все же не стал спорить и спросил:

– Чем ты мне все это докажешь?

Артавазд достал висевший под одеждой на шее амулет – агатовую гемму с изображением оленя, на спине которого сидел орел, и показал жрецу. Изменившись в лице, тот отступил, почтительно пропуская гостей. Артавазд с сыном прошли в святилище, посредине которого на пьедестале стояла статуя божества. Каменные стены святилища, прочные и толстые, надежно защищали святыню от случайного прикосновения, воровства или даже любопытного взгляда. Освещение – солнечный луч, падающий на статую через решетку над дверью, – давало возможность увидеть, что помещение богато украшено: в нишах стояло много золотых и серебряных сосудов, на стенах были ярко раскрашенные фрески, по углам размещались изящные скульптуры и масса храмовой утвари; на алтаре в большом бронзовом жертвеннике курился фимиам.

Артавазд сразу почувствовал присутствие божественных сил. На него с высокого постамента смотрела раскрашенная мраморная статуя работы Праксителя, в которой одни узнавали аккадскую Ташмету, другие – греческую Артемиду, третьи – шумерскую Нанайю, а четвертые – армянскую Анаит. Артавазд заволновался: богиня, сошедшая с небес, сейчас предскажет ему судьбу! Из состояния сильного душевного волнения его вывел служитель храма:

– Мы, жрецы, осведомлены, что определенный статус может быть только унаследован по крови, но никак не приобретен. Если ты действительно сын царя Великой Армении, ты получишь предсказание. Обряд требует принесения богине в жертву золота.

Артавазд достал кожаный кошель с золотыми монетами и положил на алтарь. На пальце руки сверкнул драконий перстень, привлекший внимание жреца, с которым стало происходить нечто странное: его объял ужас, он весь затрясся, стал тыкать трясущейся рукой в грудь царевича, силясь что-то сказать, но слова застревали в горле. Камень перстня переливался цветами от розового до бордового. Наконец овладев собой, жрец произнес дрогнувшим голосом:

– Дай мне то, что нужно богине.

Артавазд передал ему шнурок с агатовой геммой, перепуганный жрец, положив амулет у ног мраморной статуи, бросил в жертвенник для воскурений кусочек ладана и торопливо ушел. Струйка ароматного дыма поползла вверх, и царевич почувствовал тягучий сладковатый запах, вызывающий умиротворение и необычную легкость в теле.

– Отец, что ты собираешься делать? – спросил мальчик.

– Сын! – Артавазд положил руку на плечо Арташеса. – Я буду царем, носителем благополучия Армении, а чтобы уверенно влиять на государственные дела, должен узнать судьбу, предначертанную мне.

– И богиня откроет судьбу? – скосив глаза на статую, недоверчиво спросил Арташес.

– Надеюсь, сын. Ну, что ж, начнем…

Царевич подошел к мраморному божеству и достал из сумки мистическую пластину, по которой внезапно начали пробегать завораживающие своей красотой бело‑голубые световые разряды. Раздалось потрескивание, печать в углу Таблицы судеб тускло загорелась рубиновым огнем. Артавазд, не раздумывая, приложил пластину к груди, и вдруг она ярко засияла. Сильное лазоревое свечение сделало помещение храма таким же светлым, как в яркий солнечный день. Подняв Таблицу к глазам, царевич увидел надпись на греческом и начал нетерпеливо читать пророчество вслух:

Цели заветной – власти верховной меж равных царей достигнешь;

Боги с лазурных небес наблюдают и нерешительность видят.

Рассудком твоим завладеет царица Востока, блудница мерзкая;

Власть серебром ограничит, игрушкою сделав; чарам поддавшись,

Голову потеряешь…

Потрясенный Артавазд, прочитав пророчество еще раз, опустил Таблицу и, взглянув на скульптуру, возблагодарил богиню:

– Богиня Ташмету, ты благожелательна и милосердна, ты послала мне предсказание богов, твои божественные лучи снизошли на меня, открыв истинное предназначение – быть царем царей. Но почему мое правление будет зависеть от женщины? В чем мое проклятие?

Царевич пристально смотрел на лик божества, но мрамор оставался холодным и неподвижным. Ни знака, ни звука, ничего!.. Артавазд в отчаянии опустил руки и посмотрел на сына.

– Моя судьба, что бы ни открыли сейчас боги, в моих руках! Так учил отец, а его уроки я хорошо усвоил.

– Удивительное предсказание, – сказал мальчик. – Но я ничего не понял…

– Избежать недальновидных шагов так просто: нужно всего лишь знать судьбу и предвидеть ход истории, – горько пошутил царевич.

Свечение прекратилось. Когда Артавазд в некоторой задумчивости стал укладывать волшебный предмет в сумку, скрипнула дверь, и в святилище раздались гулкие шаги. Резко обернувшись, наследник царя увидел у входа человека лет двадцати, в синем хитоне и пурпурном плаще. На его златокудрой голове с короткой прической «лесенкой» красовался венок из золотых дубовых листьев, который позволяли себе носить только цари, на шее – золотая цепь со странным амулетом, на поясе висел меч с огненным опалом в рукояти. Пришедший буравил злобным взглядом Артавазда, не произнося ни слова. Юный Арташес вздрогнул, а у своего друга лисенка, которого он продолжал держать на руках, ощутил учащенное биение сердца.

– Ты кто? – громко спросил Артавазд. – В такой величественной одежде может появиться только царственная особа.

– Я тот, кого ты меньше всего желал бы видеть, – наконец отчетливо произнес человек с венком на голове. – Твой отец, царь Тигран, сделал все, чтобы лишить меня трона, отобрать сокровища, изгнать из царства, а мою бедную мать казнил лишь за то, что она была предана сирийскому народу и делала добро людям.

– Ты Антиох XIII? А твоя мать – царица Сирии Селена, та, что убила пять мужей, в том числе и твоего отца…

– Моя мать – святая женщина, она боролась за себя и любимую страну до последнего вздоха!

– Зачем же она завещала Риму любимую Сирию, забыв упомянуть в завещании тебя, собственного сына?

– Это неважно. Важно другое: я хочу – а главное, могу – вернуть себе все!

– Ты и твоя мать довели Сирию до полного развала, и только Тигран принес стране успокоение и процветание. По части заговоров, убийств и мятежей ваша семейка уникальна, таких на Востоке больше не сыщешь.

– Моя мать оказалась недальновидной, но я не упущу свой шанс. Эта гемма, та, с оленем, что лежит у ног богини, – в глазах Антиоха сверкнули красные огоньки, – принадлежала ей. Я хочу забрать амулет!

Артавазд с насмешливой улыбкой на устах протянул руку к постаменту, взял гемму и повесил себе на шею.

– Попробуй возьми, – невозмутимо сказал он.

Антиох с кривой гримасой стал приближаться, говоря:

– В святилище храма могут входить только жрецы и царственные особы, остальные боятся гнева богов… Да и незачем простолюдинам осквернять жилище почитаемой мною богини. Придется нам с тобой спор решить наедине. Правда, за оградой храма стоят мои люди, и просто так отсюда ты не уйдешь! Но я справлюсь один.

– И не надейся! – крикнул Артавазд. – Богиня поведала мене судьбу: жить мне еще долго.

– Конечно, как я сразу не догадался! При тебе Таблица судеб?.. Вот это удача! Она лежит в той сумке, что на плече, не так ли?

Мальчик, держа лисенка, весь съежился, а его отец, убедившись, что сын прячется за алтарем и пока вне опасности, достал из ножен булатный меч, способный резать любые доспехи, как масло, и приготовился к бою. Антиох, также обнажив меч из дамасской стали, сорвался с места и бросился на армянского царевича, обрушив первый удар. Меч остановил меч.

– Что ж, неплохо! – крикнул Антиох. – А как ты ответишь на это? – и нанес колющий укол.

Артавазд увернулся и сильным, размашистым движением попытался выбить оружие из рук сирийца, но не получилось. Оба соперника фехтовали уверенно, не суетясь, нанося удары, которые так и не достигали цели.

Юный Арташес, ошеломленный увиденным, поднялся и во все глаза следил за поединком. Отец, взломав защиту врага, нанес мощный и сметающий удар. Его противник не удержался, потерял равновесие и повалился на алтарь. Золотой венок с головы свалился, прическа растрепалась, былой лоск улетучился. Внезапно он, как ужаленный, выпрямился и уставился на драконий перстень на руке Артавазда. Сирийского властителя обуял панический страх, он застыл, как вкопанный, и смотрел на талисман, не моргая: магический камень цвета крови намертво приковал его взор.

– Арташес, – закричал царевич сыну, – возьми сумку с Таблицей! Если мне будет угрожать опасность или погибну, доставь ее дедушке!

– Отец, а если не справлюсь?

– Верь в себя, сын! Будешь верить в свои силы, и все в тебя поверят!

В этот момент Антиох, преодолев минутную слабость, вернул себе способность двигаться. Он поднес к лицу висящий на груди странный амулет и ощутил прилив сил; расправил плечи, свирепо оскалился, резко развернулся и встал наизготовку к бою. Артавазд прошелся вокруг соперника:

– Мой драконий перстень поколебал твою силу, Антиох! Мне говорили, что он – защита от злобного демона. Предсказание сбывается!

Антиох с искривившимся лицом первым бросился в атаку. Артавазд, встретив противника, отвел его меч в сторону. Видя его безумные глаза, подумал: «Он явно сильный фехтовальщик. Неужели этот двадцатилетний парень подготовлен лучше меня?». В этот момент Антиох, применив обманный финт, развернулся и рукоятью меча ударил соперника в грудь. Удар был такой силы, что армянский царевич отлетел к стене и рухнул. С грохотом посыпалась утварь храма, пронесся воздушный вихрь, заметалось пламя в масляных светильниках. Довольный Антиох закричал:

– Ты не знаешь, с кем имеешь дело! Греки отвоевали Египет у персов триста лет назад. Не задавался вопросом, почему с тех пор египетские цари стали получать первенство во всех делах Востока? А потому что они, как и я, и моя мать, и сестра – потомки знаменитой Арсинои II.

Все знали феномен Арсинои. Молодая гречанка вдруг удостоилась титула фараона и была обожествлена еще при жизни.

– Слышал я, что Арсиноя, убив мужа, стала женой бога, – сказал Артавазд, поднимаясь с пола.

– Так и есть! Я ее потомок. Она рожала детей от солнечного бога Гора. Его отец – Осирис, правитель загробного мира. Во мне течет кровь богов! Я, Антиох XIII, – олицетворение загробного мира и Солнца одновременно, моя миссия – мстить за смерть Осириса!

– У Осириса, как известно, было зеленое лицо, а ты пышешь здоровьем. Вон какой розовощекий!

– Я владыка небес, бог Солнца, истинный фараон!.. – не унимался Антиох.

– Полагаю, душа Осириса – птица Феникс – переселилась в тебя. Остается подождать, когда ты сгоришь! – насмехался Артавазд.

– Я заставлю всех признать меня единственным наследником Осириса! Я – владыка Египта и Сирии! – выкрикнул бывший царь.

– Ну-ка, разведи руки в стороны, – потешался Артавазд, – чтобы походить на символ бога – солнечный диск с распростертыми крыльями!

– Смеешься? Ты уже выдохся, а у меня есть то, что дает бесконечный запас энергии – амулет уджат, око бога Гора. – Он прикоснулся к предмету в форме глаза, висевшему на груди: – Тебе не победить!

– Вот эта вещица, возможно, решит спор! – Артавазд достал из кармана плаща зеленую печать.

Увидев цилиндрическую печать, сириец изменился в лице. Не успел он что-либо предпринять, как Артавазд, вложив меч в ножны, стал вертеть цилиндр в ладонях, приговаривая: «О, колдун, завертись, как вертится эта печать, пусть твоя злоба не пристанет ко мне, пусть…».

Он не договорил. Антиох, запаниковав, схватил кошель с золотом, лежащий на алтаре, и запустил им в царевича, выбив печать из его рук. Каменная печать с грохотом покатилась по полу… Лисенок, сидевший на руках мальчика, вырвался, прыгнул на пол и погнался за зеленым цилиндром. Схватив его в зубы, вернулся к Арташесу.

– Папа, печать у меня! – крикнул мальчик и, увидев, что внимание отца привлечено, метнул цилиндр отцу.

Поймав печать, Артавазд подбежал к алтарю – месту, где ритуалы, таинства и магия совершаются регулярно и влияют на людей с особой силой, а драконий перстень воздействует на врага мощнее. Антиох с обнаженным оружием обрушился на армянского царевича, но, попав под влияние перстня, застыл, оставшись стоять с занесенным мечом. Теперь Артавазду хватило времени произнести заклинание полностью. Он стал перекатывать в ладонях зеленый цилиндр, произнося:

– О, колдун, завертись, как вертится эта печать, пусть твоя злоба не пристанет ко мне, пусть твоя сила иссякнет!

Златокудрый Антиох вдруг потерял ориентацию в пространстве и, уронив меч, стал вращаться, убыстряясь, а потом и вовсе повалился на пол. Его лицо позеленело, взгляд остекленел, тело приняло позу повиновения. Царевич подошел, сорвал с его шеи цепь с амулетом и, положив себе в карман, сказал:

– Все колдуны и маги поклоняются зеленому цвету.

Повернувшись к сыну, крикнул:

– Арташес, уходим! Но будь осторожен, нас поджидают за дверью!

Выйдя из храма, Артавазд увидел десяток головорезов, в нетерпении стоящих за освященной оградой дома богини.

– Ну, если всех не уложу, то жизнь отдам дорого! Арташес, я попытаюсь их задержать. Прошмыгни между солдатами и беги к порталу. Понял?

– Да, отец!

Артавазд, обнажив меч, смело направился к группе солдат, демонстрирующих в грубой форме свое превосходство: сыпались угрозы и оскорбления. Напав первым, сходу уложил самого крупного и стремительно атаковал следующего. Пытаясь мешать всем сразу и не давая возможности громилам напасть группой, он выказывал выучку и уверенность в собственных силах. Драконий перстень придал ему неукротимую энергию, несгибаемое упорство, безудержную ярость и неистовую одержимость. Не ожидая такого напора от жертвы, солдаты растерялись, но все же перешли к атакующим действиям. Оказавшись под градом ударов с разных сторон, Артавазд умело маневрировал и сумел вывести из строя еще двоих.

Арташес, улучив момент, сорвался со ступеней храма и, выбежав из-за ограды, сломя голову помчался к дому с тремя пальмами. За ним бросился один из головорезов: догнал, сбил с ног, схватил и потащил обратно. Арташес вырывался и кричал. Внезапно к солдату подскочил лисенок. Хищник, обладающий быстрой реакцией и острыми зубами, подпрыгнул и больно укусил врага за палец. Солдат закричал, отпустил мальчика, а тот, почувствовав свободу, что есть силы рванул к пальмам, лисенок за ним и, добежав до заветной стены, оба нырнули в портал. Через мгновение ни мальчика, ни лисенка уже не было видно, и подбежавший солдат тупо уставился на белую стену дома, не понимая, куда мог деться малец.

Армянский царевич бился, как лев, сразив наповал четверых, но преимущества пока не добился – еще шесть наемников Антиоха теснили его. И вот, когда яростный обмен ударами достиг кульминации и казалось, что царевич уступит соперникам, со стороны дома, у которого росли три пальмы, чудесным образом появилась Калестрида – красивая, молодая, ослепительная, с волосами пшеничного цвета, отливающим в вечерних лучах солнца золотом, с кожаной повязкой вокруг головы, в легких кожаных доспехах в виде короткой туники, с широким поясом с золотой пряжкой, без шлема, но с оружием в руках – мечом-акинаком и кинжалом кама. Холодно и презрительно взглянув на головорезов Антиоха, она вклинилась в схватку, нанося налетчикам колющие и рубящие удары. Артавазд с восхищением посмотрел на воительницу и, вдохновленный ее грациозными, точными движениями, сам стал энергичнее маневрировать. Число нападающих поредело. Калестрида, уверенно работая мечом и кинжалом, ловко вела сражение сразу с двумя громилами, и через мгновение оба оказались у ее ног. Она закричала:

– Артавазд, царь Тигран прислал меня к тебе на выручку. Бьемся вместе!

– Я рад, Калестрида! – крикнул в ответ Артавазд. – Работы хватает!

Артавазд, применив обманное движение, нанес сильный удар наемнику в грудь, и тот, не успев закрыться, упал на дорогу. Калестрида фехтовала с детиной, превосходящим ее в росте и силе, но вдруг, нырнув под него, вонзила свой меч в его промежность, и он, взревев, рухнул на землю. Двое оставшихся солдат, видя бесперспективность борьбы, сочли разумным ретироваться с места боя.

– Ты управляешься с мечом и кинжалом как богиня, я восхищен! – воскликнул Артавазд. – Не завидую тому, кто захочет противостоять тебе один на один.

– Я пролила немало крови и потушила свет в глазах многих врагов, – сказала Калестрида. – Но только сегодня я получила истинное удовольствие, сражаясь на пару с умелым и бесстрашным воином.

– Говорят, женщины-воительницы не очень-то жалуют мужчин? – Артавазд с симпатией взглянул на амазонку.

– Я люблю то, что делаю, и ценю красоту поступка, – Калестрида, умело скрывая восторг, с уважением смотрела на мужчину.

– Делать здесь больше нечего. Пошли!

Они направились к дому, рядом с которым росли три пальмы, и один за другим шагнули в окно пространственного перехода – сначала женщина, потом мужчина.

Глава 5

Царь сидел в резном дубовом кресле и задумчиво смотрел на Артавазда. В зале заседаний дворца в Арташате он собрал своих советников, чтобы еще раз выслушать рассказ царевича о прорицании, а также о происшествии в Птолемаиде, из ряда вон выходящем.

– Артавазд, – наконец сказал он, – ты избран богами. Смелые поступки – удел отважных, а бесстрашие есть господство силы духа над телом. Проявленная тобой в Птолемаиде доблесть достойна наивысшей награды – веры и любви окружающих. Поздравляю, сын!

– Спасибо, государь, – ответил на хвалебные слова царевич.

Тигран II, оглядев присутствующих, продолжил:

– Верховная власть – абсолютная, ничем не ограниченная, – конечно, перейдет к моему сыну Артавазду, и это подтвердили боги в прорицании, полученном в Храме судеб. Я хочу услышать от моих советников толкование смысла, заложенного в послании богов. Говорите!

В жестких креслах с высокими спинками полукругом напротив царя сидели верховный жрец Спандуни, греческие писатели Метродор и Амфикрат, армянские мудрецы Евсевий и Айказ. Все посмотрели в сторону сына царя.

Встал и говорил Спандуни, старейший из присутствующих:

– Государь! Мы готовы дать тебе совет, даже если он вызовет твое неудовольствие.

– Верховный жрец и вы, мои советники, – произнес царь, – я приму ваш совет. Говорите как есть!

Встал Евсевий, советник царя:

– В прорицании четко сказано: «Цели заветной – власти верховной меж равных царей достигнешь». Боги, несомненно, видят царем царей после тебя Артавазда, государь. С выбором преемника, который доказал, что может вести народ за собой, ты не ошибся. Уверен, люди в нем признают представителя бога на земле!

Евсевий сел, поднялся Амфикрат:

– Твой поступок сообщает миру: в государстве есть законный наследник, который обеспечит нации благоденствие… Но «боги с лазурных небес наблюдают и нерешительность видят». Почему?

Царевич молчал, потупив голову. Встал Метродор:

– Артавазд, ты смелый и решительный воин, но, прости, я назову одну твою слабость: долго взвешиваешь доводы, риски, варианты, и принятие решения занимает много времени. Наверное, тому есть причины – например, боязнь совершить ошибку. Но царю всю жизнь приходится думать за других… Победи нерешительность, смотри на картину жизни целиком, не говори: «нужно», говори: «могу», не бойся трудностей! А если ошибся, не переживай – ищи выход из положения!

– Я запомню, учитель, – сказал Артавазд.

– Как же оказался в Птолемаиде Арташес? – спросил царь.

– Не знаю, отец.

– Он подвергался страшной опасности! Хорошо, что все обошлось. – Тигран переживал случившееся: – Слава богу Арамазду, внутренний стержень у него наш, Арташесидов! Дрался с наемниками, говоришь? – улыбнулся Тигран.

– Да, государь. Вырвался и убежал, а в критический момент, когда Антиох выбил из моих рук зеленую печать, именно Арташес не растерялся, а с помощью своего ручного лиса нашел ее и спас положение.

– Каков мой внук! Молодец!

Все заулыбались. Встал Айказ, молодой (по меркам философов), всего сорок лет, и сказал:

– Артавазд, ты сохранил в сложной жизненной ситуации душевное равновесие, проявил стойкость и волю. Я преклоняюсь перед тобой, но…

Присутствующие перестали улыбаться и внимательно посмотрели на Айказа, ученого, который полжизни провел в библиотеках, исследуя божественные пророчества. Предметом его поиска было постижение смысла, который таят предсказания, дабы избежать поворотов судьбы. Работал он тайно и о результатах докладывал только царю.

– Артавазд! – помедлив, продолжил Айказ. – Боги через Таблицу судеб, поведав о твоем будущем, сказали: «Рассудком твоим завладеет царица Востока, блудница мерзкая; власть серебром ограничит, игрушкою сделав; чарам поддавшись, голову потеряешь», и это меня настораживает. Что ты сам об этом думаешь?

– Айказ, я не понимаю… Какая царица Востока, что за серебро, почему я должен потерять голову?

– Артавазд нежно любит свою жену Анаит, – сказал Тигран, – и, думаю, страстью к другой женщине не поглощен. Но все же… что могут означать эти слова?

– Боги заложили глубинный смысл в это пророчество, которое простому смертному понять не дано, – ответил Айказ. – Однако человек должен стремиться к истине, какой бы безжалостной она ни оказалась.

– Да! И не только понять истину, а найти возможность изменить свою судьбу! – подтвердил царь.

Поддержал царя Спандуни:

– Найдешь истину – докажешь незыблемость божественных прорицаний, но и получишь силу перед лицом безжалостного рока!

Царь встал, встали со своих мест и остальные. Тигран произнес:

– Мудрецы, я услышал, что хотел. Советы мудрецов могут не нравиться, но они нужны, чтобы не мучила совесть, чтобы с облегчением принять тягостное решение или совершить отчаянный поступок, о котором раньше и помыслить не мог. Все свободны! Артавазд и Евсевий, задержитесь.

Советники вышли, а царь, пройдя по залу гордой походкой, остановился у окна. Вид на гору Арарат не только успокаивал его, но и наводил на нужные мысли, открывая тайную суть замыслов богов. Повернувшись к Артавазду, сказал:

– Сын, тебе придется отправиться в Египет – страну сколь чудесную, столь и опасную. Сражаясь с Антиохом, ты убедился в его нечеловеческих способностях. Думаю, и в путешествии тебе доведется встретиться с магией и сверхъестественными событиями. Разберись, с какими силами мы столкнулись, помоги Птолемею XII справиться с ситуацией, узнай, кто жаждет его смещения, оцени шансы на дальнейшее успешное правление. Ты воин, и никто из посвященных в тайны древней страны не смог бы выполнить эту миссию лучше. Египет должен остаться в зоне моего влияния!

– Да, отец! Есть тайны, которые следует раскрыть, так как они отравляют жизнь друзьям и дают врагам повод навредить. – Артавазд был воодушевлен: – С нетерпением жду отбытия.

– Выясни, кто такой Вельзевул и что он задумал, – сказал царь. – Вместе с тобой в Египет отправится Калестрида.

– Амазонка? Но зачем?

– Она будет охранять и защищать тебя. Кроме того, она знает Вельзевула в лицо и укажет тебе на него.

– Я и сам справился бы с задачей. Прорицание ясно говорит…

– Она воин, хорошо владеет оружием, да и мне будет спокойнее. Пусть Вельзевул своим беспокойством выдаст, откуда тянутся нити заговора.

Мудрец Евсевий, лукаво посмотрев на царевича, сказал:

– Хорошо бы обнаружить тайник бога Тота и Свиток Творца! Но вот что меня волнует: готов ли ты к путешествию?

– Готов, учитель!

– Помни: Египет – единственная в мире страна, которая устремлена не только в будущее, но и в прошлое. Глубокое знание истории позволяет избежать гибельных последствий судьбы.

– Я читал рукописи по истории Египта.

– А вот мы сейчас проверим! – хихикнул мудрец. – Скажи, почему, проиграв сражение с врагами, египетские цари приказывали писать на стенах храмов: «Сражение выиграно»?

Артавазд задумался, потом ответил:

– Думаю, они мнили себя богами, а боги не могут ни в чем потерпеть неудачу.

– Верно! – Мудрец прищурился и задал следующий вопрос: – Скажи, в чем главный секрет величия и могущества египетских царей?

Царевич не знал. На помощь пришел царь:

– Сын, главный секрет величия и могущества заключается не в способностях царя Египта, а в умении объединить усилия большого числа людей для решения наиважнейшей задачи. Например, возвести небывалые пирамиды.

– Да, отец, я запомню.

– Кстати, о пирамидах! – Евсевий задал новый вопрос: – Для чего фараоны строили пирамиды?

– Возможно, возвеличить царя… – царевич пытливо посмотрел на ученого: угадал ли?

– Не только.

Артавазд задумался, затем, глянув в окно на гору Арарат, воскликнул:

– Угодить богам!

– Да, царевич! Отношения с богами во все века строятся по принципу «ты мне, я тебе». Люди сооружают богам величественные храмы и огромные пирамиды, а боги дают людям разлив Нила и обильные урожаи. Так сказать, взаимообмен. – Наконец, мудрец задал последний вопрос: – Кто в Египте сражается, но не побеждает, и сам не бывает побежден?

Сын царя произнес:

– В пустыне живут кочевники. Они слабы против армии фараона, но и армия не может с ними справиться в пустыне.

– Так, царевич! – довольный Евсевий обратился к Тиграну: – Он готов!

– Артавазд! – царь серьезно смотрел на сына. – Готовься переместиться в Египет и помни египетскую поговорку: «Если зло не исправить, оно удвоится»! Мой совет – верь в себя, доверяй интуиции, действуй разумно и не ввязывайся в драку без необходимости.

В одной из комнат гарема арташатского дворца Седа, бывшая любимая наложница Тиграна, красивая и властная черноволосая армянка, сидела на диване и, положив голову сына на колени, расчесывала роскошные кудри юноши. Ее Аршам, внебрачный сын царя, атлетически сложенный и одного возраста с Артаваздом, не имел никаких прав на наследование трона. Его не отличали ни глубокий ум, ни быстрая сообразительность – только яркая внешность и веселая беспечность. Обучаясь вместе с другими сыновьями Тиграна II, он достиг великолепных показателей в верховой езде, стрельбе из лука и фехтовании на мечах. Всегда без утайки рассказывая матери о своих похождениях, Аршам ждал ее оценки этим поступкам, а она старалась внушить сыну: «Ты достоин большего, впереди – необыкновенное будущее».

Седа была несчастна. Как известно, только брак приносит женщине радость: в нем она чувствует смысл жизни. Конечно, быть наложницей царя – великая честь, но зависть стала ее второй натурой. Под влиянием зависти появились раздражительность, несдержанность и беспокойство. Раньше она завидовала официальной жене армянского властителя Клеопатре Понтийской, которую ныне удалили из дворца за измену и попытку физического устранения монарха. Жена, стремившаяся к единоличной власти, теперь жила у брата в Боспорском царстве – подальше от гнева Тиграна. Новым предметом зависти стала молодая наложница Аревик, самая красивая девушка гарема: длинные пышные каштановые волосы, пухлые губы, миндалевидные глаза, обаятельная улыбка, гордая осанка, тонкая талия и крутые бедра – всё сводило царя с ума. Тигран давно потерял интерес к Седе (ей было за сорок), и все свободное время проводил с молоденькой Аревик, видя в ней совершенное создание, почти богиню. Седа ненавидела Аревик.

– Ничего, сынок, придет время, и ты станешь великим!.. Вместе с тобой возвышусь и я, мой мальчик. Все в этом дворце будут внимать каждому моему слову, а тебя, самого одаренного и красивого, прославлять и уважать.

– Мама, я не чувствую удовлетворения от жизни – хочу большего! Иногда представляю себя на месте Артавазда, и тогда страсть овладевает мной. Мне мерещится, как все восхищаются моими достижениями, как царь дает самые важные поручения, как, преодолевая опасности, восхожу на вершину горы и разговариваю с богами…

– Аршам, сынок, все исполнится. Кому дозволено больше, тот сорвет с древа желаний самые спелые плоды.

– Я каждый день посылаю богам мольбы. Не хочу подчиняться разуму, жажду возвыситься, преуспеть во всем!

Тщеславный юноша встал с дивана, нежно посмотрел на мать и сказал:

– Мама, мне надо идти. Сегодня кабахи^6. Хочу выиграть, а заодно выведать у Артавазда, какое поручение дал ему царь. В последнее время он ходит задумчивый, отрешенный.

В галерее второго этажа дворца кто-то окликнул Аршама. Обернувшись, он увидел у балюстрады Рипсимэ. Двадцатилетняя дочь садовника мечтала о жизни во дворце, заводила знакомства с сыновьями царедворцев, пыталась понравиться царским сыновьям. Тигран-младший, наигравшись с ней, бросил, Артавазд отверг ее притязания сразу, и вот Аршам… Свежая, изящная, раскованная, она слыла красавицей, умной и образованной девушкой; на нее заглядывались все парни в городе, но она остановила выбор на Аршаме. Вот и сейчас ее карие глаза загорелись, увидев предмет своего обожания. Очаровательная армянка Рипсимэ выглядела потрясающе: изящная фигура, белоснежная кожа, томные глаза, чувственный изгиб бровей, полные манящие губы, небесно-голубое одеяние и золотые украшения.

– А, Рипсимэ! Как поживаешь?

– Ты обещал прийти… Я напрасно вчера прождала тебя.

– Был занят… Вот сегодня кабахи. Собираюсь утереть нос зазнавшемуся

Артавазду! – Юноша был холоден.

– Страшусь признаться, но мое сердце изнывает без тебя, – потупив взгляд, произнесла Рипсимэ.

Глубокое чувство привязанности затмевало ей глаза, сбивало с толку, заставляло сомневаться в обреченности отношений, но… постоянный праздник закончился. На лице Аршама – никаких эмоций:

– Наши отношения – недостаточный повод для свадьбы. Лучше расстаться. Я сын царя, а ты дочь садовника и не пара мне. – Аршам отвел взгляд.

Тень пробежала по хорошенькому личику девушки. Мучаясь в неведении, она уже проплакала в подушку бессонную ночь, и вот сегодня ее пылкая любовь окончательно умирает… Аршам, давая понять, что их отношения угасли, бесстрастно говорил:

– В разлуке есть и привлекательные стороны: мы останемся друзьями, страсть время от времени может вспыхивать…

– Аршам, я познала любовь к тебе, а теперь, как раненая птица, бьюсь об стену твоего равнодушия, теша себя напрасными надеждами… – Боль расставания и горечь разлуки снедали бедную девушку.

Взглянув безучастно на дочь садовника, Аршам вымолвил:

– Девушкам свойственно надеяться, но разумнее не предаваться отчаянию от беспомощности и тоски. Ты красива, все мужчины восторженно смотрят в твою сторону. Так пользуйся этим!..

Юноши из знатных семейств считали честью и священным долгом службу в коннице царя, поэтому состязания типа кабахи и низаки-нетум проводились каждую неделю. Сегодня устроили армянскую конную игру кабахи: нужно поразить цель на быстром аллюре копьем, дротиком или из лука. Темпераментная и азартная игра, развивающая меткость и глазомер, требовала на полном скаку сбить с высокого столба с расстояния 170 шагов чашу, кубок, тыкву или яблоко.

Состязания шли на поляне за городом. Слуги поставили тыквы на высокие столбы, и шестеро юношей из окружения царевича по команде, один за другим, на галопе метали копья. Двое не попали в цель и выбыли из борьбы. На следующем этапе метали дротики по глиняным чашам: еще двое выбыли из соревнований. Как всегда, лучшие результаты показали Артавазд и Аршам, они и продолжили борьбу.

– Что, Аршам? – кричал Артавазд, разгоряченный от схватки, гарцуя на своем скакуне. – Сейчас мы узнаем, кто лучший в стрельбе из лука!

– Я стреляю из лука лучше тебя, Артавазд! – восклицал Аршам. – Моя стрела всегда достигает цели, даже если та прячется или исчезает!

Нелегко точно попасть в мишень, сидя на скачущей лошади, а в небольшое яблоко тем более. Артавазд изготовился к стрельбе, вставил стрелу хвостовиком в гнездо и с места поднял коня в галоп. Копыта бьют землю, всадник несется по дорожке, растягивая лук, зрители кричат, эмоции захлестывают. Не изменило присутствие духа меткому стрелку и сегодня. Вот он повернулся, коснулся тетивой подбородка, прицелился и выстрелил. Стрела точно поразила цель – прямо в яблочко!

С широкой улыбкой Аршам приблизился к царевичу:

– Говорят, хороший выстрел сражает наповал, как взгляд красивой девушки, стреляющей глазками! – В руках Аршам держал то самое яблоко, пронзенное стрелой.

– Что ж, теперь твоя очередь, Аршам, – улыбался Артавазд. – Удиви нас!

– Куда уж мне тягаться с великим Артаваздом! – шутил Аршам. – Хотя бы край яблочка задеть стрелой!

– Не скромничай, стреляешь ты отлично, – остывая от перипетий состязания, весело сказал царевич.

На своем резвом коне, по команде судьи, Аршам полетел по дорожке и, повернувшись к мишени, почти не прицеливаясь, выпустил стрелу. Все, затаив дыхание, наблюдали за ее полетом. Стрела, аккуратно срезав верхушку яблока, улетела далеко, а слуга, сняв половинку плода со столба, уже бежал к стрелку. Аршам подъехал к Артавазду и с притворным огорчением сказал:

– Как и говорил, сумел лишь задеть мишень…

– Выстрел великолепный! – восхищенно воскликнул царевич. – Ты достиг такого мастерства в стрельбе из лука, которое не превзойти никому.

– Терпение, время, немного таланта – и успех обеспечен! – Сын наложницы был польщен.

Когда юноши ехали к стойлу, Аршам, как бы невзначай, спросил:

– Последнее время ты очень задумчив. Царь дал тебе новое поручение?

– Да, друг. Придется выполнить сложное задание, полное опасностей и приключений. Но мне даже нравится рисковать жизнью: хочу испытать острые ощущения в далеком Египте…

– Египет?! – У Аршама загорелись глаза. – Артавазд, возьми меня с собой! Жизнь наполняется новым смыслом, если риск и опасность становятся обыденностью. Всегда мечтал испытать миг безграничных возможностей…

– Я хотел… – Артавазд растерянным взглядом смотрел на друга: – Свою жизнь могу доверить только тебе, единственному в мире, кто стреляет навскидку без промаха. Но царь приказал взять в телохранители амазонку.

– Что?! – Аршам был возмущен. – Всем известно, что в критической ситуации амазонки впадают в оцепенение: происходит либо всплеск агрессивности, либо упадок сил. Ей бы себя защитить!

– Царь другого мнения, он даже доверил ей охранять какой-то необыкновенный жезл. Намучаюсь я с ней. Еще вопрос, кто кого будет охранять…

В покоях царевича его жена Анаит вся извелась: ее страшило неведомое поручение царя Артавазду в Египте.

– Дорогая, – говорил он, вернувшись с состязаний, – беспокоиться не о чем, я буду отсутствовать недолго. И знаешь, кого царь приставил ко мне для охраны? Амазонку! Ту самую, что пыталась похитить бронзовый жезл с глазами!

– Эту ужасную силачку? Невероятно! Артавазд, она холодная, мужеподобная, безгрудая и воинственная; на уме лишь чужие мужчины – своих ведь нет!

Анаит охватило сложное чувство: страх потери мужа, недоверие к амазонке, желание удержать Артавазда подле себя любой ценой. Она помнила, как брат мужа,

Тигран-младший, волочился за любой красивой девушкой, бездумно бросая надоевшую любовь. Да и сам царь, отец Артавазда, не отличался постоянством. Она пыталась отбросить эти мысли, возникающие как реакция на собственное несовершенство, но сомнения в любви и верности мужа не оставляли ее. Тревожно-мнительный характер женщины явно преувеличивал опасность.

– Наши дети будут очень скучать по тебе. Арташесу уже восемь, и он такой непоседа, мне будет трудно за ним уследить. А Тиграну ведь только два года, он требует всего моего внимания. Я в растерянности…

Муж подошел к ней вплотную, обнял и поцеловал в губы:

– Анаит, милая, мне никто, кроме тебя, не нужен. Эта женщина тебе не соперница. Калестриду (так ее зовут) назначили телохранителем против моей воли. В храбрости ей не откажешь, она неплохо стреляет из лука, замечательно метает копье, отлично владеет острым топориком; сразиться с ней в открытом бою боятся многие мужчины. Но разве она может сравниться с тобой!

– Мы десять лет вместе… – слова Анаит разносились эхом.

– Только ты мне нужна. И через десять лет не перестаю восхищаться твоей красотой, мягким характером, живым умом. В моих глазах ты само совершенство!

Анаит нежно и с надеждой смотрела на мужа, и слезы выступили на ее глазах:

– Пусть только попробует тебя соблазнить, – голос звучал тихо. – Вырву ей все кудри…

Глава 6

Рим – центр мира. В это верили римляне и заставили верить всех. Здесь сфокусировались энергии, вызвавшие силы, которые сделали Рим властителем могущества. Вот почему этот город мог позволить себе бурную и беззаботную жизнь. А грандиозные проекты – многоэтажные дома, небывалые акведуки, прекрасные дороги, помпезные храмы – стали важной частью величия Республики, которая породила созвездие богатейших людей мира, коими становились полководцы и консулы. Ведя непрерывные войны за пределами страны, они имели огромные армии и гораздо больше влияли на политику, чем сенат. Эти люди верили, что выполняют божественную миссию и что римляне имеют неоспоримое превосходство над другими народами: щадить тех, кто покорен, усмирять гордых! Вторгаться и наводить порядок – не только право Рима, но и обязанность!

С некоторых пор Римскую республику стал волновать Восток, и она обратила свой жадный взор на Армению и Египет: требовались сильные рабы, богатые трофеи, зерно, масло, вино, научные знания, а также непознанное, которое манит великими тайнами.

Охранял Рим от всех бед оберег – священная статуя Афины Паллады. Рим не мог пасть, пока в его стенах хранилась эта деревянная статуя. Ее хранительницы – весталки – поддерживали на римском Форуме вечный огонь в храме богини Весты, покровительницы города. Эти жрицы богини обязались в течение тридцатилетней службы быть целомудренными и оберегать огонь. Согласно мифу, Веста попросила своего брата, верховного бога Зевса, разрешить ей не выходить замуж, сохранив невинность. Однажды прекрасная богиня, покровительница жертвенного огня, уснула во время прогулки, и ее увидел бог плодородия Приам. Крик осла, разбудивший ее, спас богиню от посягательств Приама, и именно на этом месте – на римском Форуме – и был построен круглый храм.

Сюда пришел Гней Помпей, который провел блестящую операцию по очистке Средиземного моря от пиратов, досаждавших Риму в течение многих лет, справившись всего за три месяца с задачей, с которой никто справиться не мог; и теперь, готовясь в новый поход на Восток, хотел испросить благословления богини. Лукулл с восточного театра военных действий был отозван сенатом, и народное собрание приняло закон о назначении новым главнокомандующим войсками Помпея – с тем, чтобы усмирить злодея Митридата и заставить армянского царя Тиграна уважать Рим. Закон устанавливал конец войны до полной победы над Митридатом или его смерти. Гней также получил право набирать легионы и назначать по своему выбору легатов.

Вчера Помпей уже выслушал авгуров, истолковавших волю богов путем ауспиций – гаданий по полету птиц, в основном ворон, но остался неудовлетворенным. Провал и позор Лукулла, как бы это ни называли в Риме (порой факты его неудачной армянской кампании просто замалчивали), сильно тревожили Помпея и, как человека, подверженного суевериям, удерживали от начала новой войны с Арменией. В смешанных чувствах он искал решение. Его встретила верховная жрица и подвела к священному огню:

– Здесь, в храме Весты, сосредоточены величайшие космические силы. Ты пришел посоветоваться о делах войны, и ты получишь божественное послание.

Как бы то ни было, но получение и толкование божественных посланий играло решающую роль в принятии решений, и Помпей это знал, почувствовав в храме прилив неведомой ему энергии. Вошли еще пять весталок. Одна из них произнесла:

– Мы, шесть верховных жриц богини Весты, откроем тебе ее послание. Тебя что-то тревожит?

Помпей, посмотрев на девственно чистых весталок и сокровенный очаг Весты, задал вопрос:

– Как поступить с Арменией в ходе моего похода на Восток?

– Принеси жертву священному огню, и ты получишь откровение богини.

Жертвоприношение огню – это возлияние вина и масла. Помпею подали черный глиняный сосуд с ручкой и узким горлом, и он стал лить вино в огонь. Пламя поднялось ввысь. Он взял из рук весталки красный сосуд с маслом, и, как только масло попало в огонь, пламя ярко вспыхнуло, полетели искры. Помпей отшатнулся, но одна искра все же упала на его тогу.

– Божественное слияние! – воскликнула жрица. – Богиня благоволит тебе.

Встав в круг, весталки посовещались, и одна из них произнесла:

– Только одна искра коснулась тебя. Этого недостаточно, чтобы провести успешный военный поход.

– Что?! Армения мне не покорится?

– Посоветуйся с другими богами.

Подавленный Помпей вышел из храма. Его обступили помощники и телохранители.

– Мне нужно получить пророчества других богов, – сердитым тоном сказал он и направился к Регии, находящейся напротив храма Весты.

Регия – бывший дворец, а теперь резиденция великого понтифика, в которой хранились архивы, формулы всех молитв и клятв, анналы и законы – сосредоточила главные магические предметы Рима. Великий понтифик Метелл немедленно принял Помпея.

– Великий понтифик Рима, приветствую тебя! – по-военному громко сказал Помпей.

– Что привело столь блистательного полководца в дом Марса? – спросил понтифик, провожая его в зал, где происходили совещания коллегии понтификов. На Метелле была белая тога, на голове шапочка, на шее цепь с железным жертвенным ножом – важнейшим атрибутом. Украшения зала – оружие, доспехи и снова оружие – блестели в лучах солнца, проникавших из дверей. Как только сели в кресла, обитые белой материей, Помпей, посмотрев в глаза собеседнику, спросил прямо:

– Удачным ли будет мой поход в Армению?

Понтифик встал и, прогуливаясь по залу, поглаживая свой железный жертвенный нож, о чем-то думал, а потом начал говорить:

– Удача не ускользает от тех, кто готов схватить ее за хвост. Несомненно, доля удачи в твоей победе будет: римское оружие непобедимо.

– Это так, – сказал Помпей, – но все же?

– Я, великий понтифик Рима, провозглашаю: любая сила, которая вознамерится помешать тебе, обречена на провал. Более того, она будет уничтожена, поскольку то, что стоит на страже Рима, непобедимо и несокрушимо.

Помпей с пониманием поднял голову и, глядя на понтифика, выкрикнул:

– Рим – вечный город!

– Да, Гней! И что бы ни случилось, – торжественно провозгласил понтифик, – Рим всегда будет возрождаться, и дальше укрепляя свое могущество. Ты находишься под защитой римских богов, и тебя ждет немеркнущая слава! Пойдем со мной, ты убедишься в правоте моих слов.

Помпей встал и последовал за разгоряченным понтификом. Пройдя внутренний двор, вымощенный туфом, они оказались в святилище Марса. На стене висели двенадцать бронзовых щитов и копье. Все щиты были выполнены в форме эллипса с выемками по бокам. Метелл тихо и торжественно сказал:

– Один из этих щитов – анкил, щит бога Марса, упавший с неба при римском царе Нуме Помпилии прямо в руки во время моровой язвы. Чудесное явление сопровождалось голосом, объявившим, что Рим будет владыкой мира, пока обладает этим щитом. Анкил – залог безопасности и процветания нашего государства. Чтобы настоящий щит нельзя было отличить и украсть, царь распорядился сделать еще одиннадцать таких же. Укажи на щит Марса!

Помпей растерялся. Все двенадцать щитов были одинаковыми, начищенными до блеска, и повторяли друг друга в мельчайших деталях.

– Ну, смелее, Гней! Прислушайся к своему сердцу. Если ты укажешь подлинный щит, дотронувшись до него, копье Марса дрогнет, – подбадривал понтифик, широко раскрыв глаза и жадно следя за его действиями.

Помпей прошелся вдоль стены со щитами, ничего не почувствовав. Оглянувшись, он ощутил некое притяжение и медленно приблизился к пятому щиту слева. По щиту пробежала еле заметная искра, и Помпей, подняв руку, коснулся его. Копье Марса внезапно дрогнуло, оба римлянина конвульсивно повернулись к нему и уставились на оружие.

Изумленный Помпей выкрикнул:

– Невероятно! Получилось!

– Гней, ты избран богом! – провозгласил Метелл. – Ты указал верный щит. Бог Марс покровительствует тебе. Твоя победа в войне с Арменией предрешена!

Помпей радостно воскликнул:

– Победа там, где согласие с богами!

Потом его чувства вдруг смешались, погрустнев, он прищурился и, в свойственной ему манере ставить всех в тупик, жестко спросил:

– Почему же не получилось у Лукулла?

Понтифик смутился, не зная, что сказать, а потом выдавил из себя:

– Возможно, в Армении скрывается магическая сущность, равная по силе римской. – Он пожал плечами. – Здесь есть о чем подумать.

Помпей сверлил его взглядом, а служитель бога, отведя в сторону глаза, произнес:

– Гней, вот что я тебе посоветую: в храме Юпитера на Капитолийском холме сегодня ночью ты можешь получить пророчество. Будешь спать под колоннадой храма и внимать откровениям вещего сна. Уверен, ответ на твой вопрос будет…

…В храме Юпитера, пророческом центре Рима, было тихо и безлюдно-зловеще. Храм предназначался для поклонения божественной триаде: Юпитеру, его жене Юноне

и дочери Минерве. Храм недавно отстроили заново после пожара, и он выглядел совсем новым. Помпею стало не по себе, когда поздним вечером, поднимаясь в темноте за человеком с фонарем на Капитолийский холм, он подумал: «Великий полководец хочет получить послание богов, чтобы понять, как поступить с Арменией – покорить мечом эту дикую, но богатую страну, взять ли ее хитростью или прельстить дружелюбием? Неясно, как поступить, с какой стороны подойти к проблеме. Несомненно, имелись высшие силы, оберегающие эту страну и не позволяющие римлянам поступить по общепринятой схеме: лишение независимости, порабощение, размытие культуры, религии и языка и, наконец, превращение в римскую провинцию, где права имеют только римские граждане, а остальные либо рабы, либо никто».

Храм Юпитера – символ власти, силы и бессмертия Рима – имел фасад с тремя рядами по шесть колонн, подпирающих треугольный фронтон со статуями волчицы и Юпитера, и в этом храме часто собирался сенат. Гулкие шаги полководца по каменному полу разнеслись под сводами храма. Подошел жрец, дал испить из золотой чаши священный напиток, указал место и ушел. Помпей расстелил плащ у одной из колонн и прилег, устремив взгляд на небо. Множество звезд представлялись ему серебряными гвоздями, вбитыми в небесный свод, и их мерцание напоминало о вечности бытия.

Он уснул, и увидел сон: царь Армении встает перед ним на колени и протягивает диадему – главный символ власти царей. Протягивая Помпею белую шерстяную ленту предводителя нации, говорит: «Мое царство – у твоих ног, правь им!». А Помпей поднимает его с колен и возвещает: «Я объявляю тебя другом римского народа! Продолжай править в интересах Рима и мира, и отныне мы с тобой вместе будем решать судьбу других государств».

Глава 7

По дорожкам сада царского дворца в Арташате торопливо семенил старик Вараздат. Мудрец, астроном и астролог в свои девяносто пять продолжал служить царю Тиграну II, как и его отцу. Прогнозы этого астролога Тигран очень ценил, и ученый, еженощно поднимаясь в обсерваторию на крыше дворца, чтобы по звездам читать небесную книгу, сообщал государю о надвигающихся событиях, предугадывал судьбу и Армении, и ее царя. Седовласый, с длинной бородой старик оставался энергичным, имел живую речь, сохраняя в голосе бодрый настрой. Он спешил к царю, который в этот час находился в беседке под сенью платанов и разговаривал со своим братом Гурасом, которому безмерно доверял.

Гурасу, по натуре философу, ученому и прирожденному дипломату, уже исполнилось шестьдесят пять лет, но он был полон сил, мужской красоты и обаяния, чувствовал настроение и мысли царя лучше других.

– Ты много строишь, государь. В Арцахе заканчивают возведение еще одной столицы, названной тобой Тигранакертом, – говорил Гурас.

– Строительство – это средство увековечить себя, дорогой брат, – сказал Тигран. – Наш дед Арташес I царствовал двадцать девять лет и, умирая, горестно заметил: «Увы, все на свете бренно». Пусть о моем правлении останется память – большие и красивые города.

Вокруг беседки раскинулся ухоженный и тенистый сад, в котором росли груши, гранаты, смоковницы, яблони, айва… Спрятанная от посторонних глаз густой, причудливо подстриженной изгородью беседка была украшена гирляндами цветов, а внутри, над столом, висела ветка розы – знак «Сказано под розой» (то есть все, о чем здесь будет сказано, должно сохраниться в тайне). Кругом благоухали цветы: прекрасные асфоделии и мускари, нежные фиалки и незабудки, красивые, но ядовитые дельфиниум и аконит.

– Гурас, посмотри. – Тигран сорвал лиловое растение, росшее рядом, и положил на мраморный стол. Царь в своем преклонном возрасте созерцал и любовался природой как высшим мерилом всех ценностей, жил в гармонии с ее ритмами: – Это фиалка, самый почитаемый мною цветок. Ее яркие лепестки олицетворяют удивление и любопытство, любовь и скромность человека, творящего добро. У нее чудный, ни с чем не сравнимый запах.

Гурас, который был гораздо моложе брата, разглядывая цветок, поддержал его лирическое настроение:

– Почитаемый мною Гомер писал, что греки воспринимают окружающую природу чувственно-эстетически…

– Эстетика греков в достижении гармонии во всех сферах жизни постепенно захватывает армян, – заметил царь.

Действительно, красивая скульптура, передовая философская мысль, уважительное отношение к природе людям нравились, они стали с удовольствием ходить в театр, читать рукописи и книги. Интересный факт: потребность в пергаменте в царстве росла с каждым годом, чего прежде не бывало.

В этот момент появился астролог.

– Государь, случилось невероятное! – запыхавшись, сообщил ученый.

– Вараздат, рад тебя видеть! – Тигран был удивлен. Астролога к нему допускали всегда без доклада.

Старик еле отдышался, сел на мраморную скамью и в упор посмотрел на царя:

– Тигран, я каждую ночь слежу за небом, старясь предвидеть благополучные периоды или времена кризиса.

– Я знаю, Вараздат, и ценю это.

– Сегодня ночью я наблюдал то, что предвещает войну…

– Конечно, жизнь на земле течет по космическим правилам, но все же: что тебя так взволновало?

– Я видел летящий щит!

– Щит? В смысле военное снаряжение?

– Да, именно!

Тигран недоверчиво смотрел на астролога:

– Как он выглядел?

– Имел форму эллипса с выемками по бокам; сверкая огнями, летел высоко над рекой в сторону горы Арарат.

Тигран и Гурас переглянулись: не спятил ли старик?

– Что говорит наука по поводу таких явлений? – Тигран смерил мудреца пристальным взглядом.

– Такими явлениями боги дают предупреждение людям, – сказал Вараздат с убитым видом и поднял голову к небу.

Предупреждения бывают разные: иногда с неба льется не только вода, но и кровь, появляются огненные кометы, полыхает ослепительное зарево, возникают блики света. Но полет доспехов над землей говорит о войне. Старик опустил голову, о чем-то задумавшись. Наступившую паузу прервал Тигран:

– Значит боги посылают знак о предстоящем событии… Почему щит, почему ты уверен, что грядет война?

– Я всю ночь и все утро в старинных манускриптах искал ответ на этот вопрос. В одном из них нашел запись: с давних пор римляне имеют щит – подарок богов, в форме эллипса с выемками по бокам, который способен отвращать любую беду от Рима.

Гурас удивился:

– Рим имеет такой мощный оберег?

Вараздат поведал братьям, что семьсот лет назад, когда Римом еще правили цари, Нума Помпилий, очень мудрый царь, заслужил милость богов: он запретил человеческие жертвоприношения и ни разу за сорок два года своего правления не развязал войну. Боги вознаградили его: с неба упал тот щит.

Гурас растерянно смотрел на Тиграна:

– Кто-то из богов предупреждает о грядущей опасности?

– Может быть, предупреждает, а может быть, пугает… – царь выглядел раздосадованным.

Весь мир знал, что армянское царство уникально с точки зрения своего расположения. Здесь, на Армянском нагорье, Тигран мог контролировать Запад и Восток. Кому-то это не нравилось, но страны Азии были заинтересованы, чтобы в Великой Армении были порядок и спокойствие. Благодаря этому конфликты гасли, не начавшись, а мир в Азии поддерживался твердой рукой.

– Брат, – негромко сказал Гурас, – прими как истину: Рим никогда не согласится с твоим доминированием в Азии, он сам хочет быть арбитром…

– Диалог цивилизаций не получается… – с сожалением произнес Тигран. – Прошлая война привела к подрыву отношений двух стран.

Послевоенную ситуацию в Азии определяли две державы – Рим и Великая Армения, и через обе эти державы проходила ось конфронтации.

Дрогнувшим голосом Гурас произнес:

– Есть признаки, что противоречия обостряются. Сенат Рима, и тебе это хорошо известно, хочет вынудить нас пойти на уступки.

– Я не уступлю! – бросил царь.

– У них есть желание превратить Армению в вассальное государство.

– Это им не по зубам!

– Они предъявляют народу Рима фиктивные, ничем не подкрепленные доказательства твоей агрессии.

– Мы упрочим безопасность своих рубежей, любого врага встретим во всеоружии.

Гурас, взбудораженный тяжелым разговором, который еще совсем недавно протекал в философско-лирическом тоне, видел, как изменилось настроение царя: его лицо горело желанием вступить в битву, сражаться и победить. Тиграна задело, что противник, получив несколько лет назад отпор (армия Лукулла была разбита и изгнана с армянской земли), вновь угрожает его родине.

– Но твоя экономика слабее римской. На Рим работает весь мир…

– Возможно, я потерплю поражение, но История стирает из памяти тех, кто перестает сражаться.

– Нестабильность твоих отношений с Римом навредят всей Азии…

– Битву нельзя выиграть без боя, справедливость не восторжествует без борьбы! – Тигран говорил жестко.

– Да, брат, я такого же мнения, как ты… – Гурас, смирившийся с мыслью о грядущей войне, был расстроен. Возникла пауза, но внезапно он увидел, что по лицу царя пробежала загадочная улыбка.

Тигран уже подавил всплеск эмоций. Он ясно осознал, что могущественный Рим сильно встревожен ростом влияния его царства. На пороге новая война! Союзы с соседними Гордиеной, Атропатеной, Коммагеной и Адиабеной недолговечны: Рим найдет способ перетянуть эти страны на свою сторону; Египет и Сирия, которые Тигран контролировал, слабы; пираты, скифы и албаны ненадежны; царства Понтийское и Парфянское ведут собственную игру. Шпионы доносили: римляне считают незаконным армянское завоевание Софены, Сирии, земель Киликии и Каппадокии; в римском сенате началась какая-то истерия по поводу Армении; Помпею отдали войну с Митридатом, явно подразумевая нападение на армянское царство. Тигран, поразмыслив над всем этим, перестал сердиться и успокоился.

Подал голос Вараздат:

– Безнадежно воевать с мельницей…

Забыв на время об астрологе, братья, встревоженные сообщением о полете щита и тревожными мыслями, враз повернули головы к нему. А старик, пытливо вглядываясь в их лица, продолжил:

– Кто ввязался в борьбу, из нее уже не выходит. Как говорили древние мудрецы: «Оставьте ссору, пока она не разгорелась».

Гурас встал, прошелся в волнении по беседке и, обратившись к царю, сказал:

– Ты можешь разбить Помпея, но на смену ему тут же придет Цезарь или Красс с удвоенным войском.

Тигран, понимая правоту обоих, был раздосадован своим упорством. Брат еще не упомянул такой немаловажный фактор, как союз, заключенный Римом с Парфией: две сильные державы против Армении.

– Что ты предлагаешь, Гурас?

– У меня нет решения…

Оба точно знали, что на стороне римлян стоят очень мощные сакральные силы, которые вознесли Рим на вершину власти над миром. В этом кроется причина непобедимости армии Рима, а также в способности удерживать огромные территории в составе своей державы.

Старик Вараздат провидческим тоном произнес:

– На стороне Армении стоят божественные силы, помогающие нам выжить вот уже две тысячи лет. Но надежды на мирную жизнь рухнули… Мы снова на пороге войны.

Тигран думал, как поступить. Союз трех азиатских государств – Армении, Понта и Парфии – мог бы поставить Рим на колени, но разве возможно договориться с теми, кто мечтает возвеличиться до уровня богов и повелевать миром? Ни царь Понта Митридат VI, ни царь Парфии Фраат III (узколобые догматики, политические слепцы) не готовы объединиться и отбросить эгоистические интересы. А для Помпея, Цезаря или Красса даже не важна страна, которую они хотят завоевать. Главное – возвыситься в Риме и доказать: я суровый и бескомпромиссный, первый среди равных, претендент на роль диктатора. А еще они все мечтают о заслугах, чтобы войти в историю.

Понимая, что базовый инстинкт римлян – грабить всех, кто слабее, и что создана мощная военная машина, противостоять которой Великая Армения сейчас не может, даже совместно с союзниками и вассалами, царь произнес:

– Мы должны сделать главное: не допустить, чтобы кто-нибудь изменил нашу идентичность и замедлил развитие…

– …чтобы название нашей страны не исчезло из хроник истории! – с воодушевлением воскликнул Гурас.

Астролог пошутил:

– Боги, думаю, нам помогут, но как поступить – придется подумать самим!

Тигран встал. Собеседники подошли к нему, чтобы услышать главные слова.

– То, что я скажу, вам не понравится, – начал он, – но попробуйте понять. Мир меняется: мощь Рима растет, а силы государств эллинов угасают; мы еще не окрепли после последней войны; союзники слабы и ненадежны; парфяне мечтают всадить нам нож в спину. Потерпеть поражение в войне – катастрофа и начало развала страны. Я, как царь, должен прежде всего думать о безопасности государства, но мне семьдесят пять лет, вести войну, как раньше, мне не по силам, а мой сын Артавазд слишком молод и неопытен…

– У него нет твоей проницательности и дара предвидения, – проронил, опустив глаза, Вараздат.

Царь, тревожно взглянув на него, продолжил:

– …Большая война, если она вспыхнет, станет трагедией, настоящим бедствием для страны и народа, пронесется вихрем смерти, опустошая земли и души людей. – Помолчав и подумав о чем-то, сказал: – Я хочу оставить после себя сильное и процветающее государство… Мы не станем воевать!

– Как же так, брат? Рим растопчет нас! – Гурас всполошился.

– Помпей придет в Армению с огромным войском. Мы же, хоть и можем постоять за себя, воевать не станем!..

Тигран многозначительно смотрел на собеседников, уже решив, как поступит. Во-первых, он объявит Помпея победителем: пусть тешит себя иллюзиями собственного величия, претендуя на место диктатора Рима. Во-вторых, выплатит контрибуцию – те деньги, которые разожгут костер войны в Риме: покоритель Азии Помпей столкнется с завистью Красса и Цезаря, и в борьбе за первенство они поссорятся и погибнут!

В-третьих, наследник Артавазд успеет воспользоваться ситуацией, и тогда произойдет главное: у Армении будет достаточно времени вновь укрепиться и стать грозной силой.

– Ты хочешь отойти от дел? – Гурас был поражен решением царя. – Ты не можешь! Нация сплотилась вокруг твоей фигуры; почти все князья и простой народ тебя обожествляют, готовы терпеть лишения; пойдут за тобой в бой, на смерть…

– Хватит смертей! – резко сказал царь. – Рим раздувает войну с нами, провоцируя вооруженные конфликты по всему миру, организует мятежи, смещает законных правителей, все территории объявляет «зоной жизненных интересов». Этому надо положить конец. Я хочу даровать Великой Армении спокойствие…

– Но Артавазд не сумеет сплотить нацию: твоего авторитета у него нет! – горячился Гурас. – Правители всех областей, недальновидные князья и царедворцы начнут испытывать его на прочность, и еще неизвестно, чем закончится такой эксперимент.

– Он мой соправитель, я готовлю его к правлению, поручая самые сложные задания. На днях он убывает в Египет помочь Птолемею XII удержать власть, а может быть, вступить в борьбу с силами зла, которые хотят уничтожить мир. Надо заставить магию Египта быть на нашей стороне.

Вараздат деловито добавил:

– Твой сын должен приобрести силу и влияние, с ним должны считаться! Тигран, мы поможем ему!

– Да, Вараздат, именно так! – Тигран обратился к брату: – Гурас, пойми, римское вторжение неприемлемо: они идут, сметая все на своем пути, их цель – максимально ослабить и подорвать наши силы, посеять хаос. Мы остановим их, но не силой оружия: разрешим конфликтную ситуацию путем взаимных уступок… Ты со мной?

Гурас побледнел. Нахарары^7 объявят царя трусом, начнут раздувать лживые слухи, организуют мятежи. Уже были открытые выступления против царя со стороны подкупленной Лукуллом части армянской знати, выразителем интересов которой являлся Тигран-младший – сын царя, ныне изгнанный из пределов государства. Многие крупные рабовладельцы недовольны правлением царя, запретившего заниматься ростовщичеством и превращать крестьян в рабов, а некоторые землевладельцы возмущены тем, что им не разрешают отбирать земли у крестьян-должников. Однако Гурас чувствовал, что царь смотрит далеко вперед. «Чутье никогда не подводило брата, – думал он. – Даже нападение римских войск во главе с Лукуллом не поколебало ни его, ни страну, нанеся минимальный ущерб царству. Государь, несомненно, прав: стабильное развитие страны позволит преодолеть упадок хозяйства, провести реформы и, как результат, возродить былое величие, сравняться с Римом».

– С тобой, брат! – воскликнул он. – Что я должен делать?

– Спасибо, Гурас! Ты переместишься в Рим с двумя задачами. Во-первых, убеди Цезаря взять деньги Птолемея XII – шесть тысяч талантов^8 – и заставить сенат признать египетского царя законным правителем. Во-вторых, если почувствуешь, что Помпей готовит вторжение в Армению, объяви, что я готов заключить с Римом мирный договор на их условиях.

– Что?! – воскликнул Гурас. – Он потребует не только контрибуцию, но также отказаться от территорий, которые ты завоевал – Сирии, Киликии и боги знают, чего еще…

– Я готов заплатить контрибуцию в десять тысяч талантов. Что касается Сирии, – это плата за гордыню, просчеты в стратегии и неспособность вести современную войну. Присядем.

Все сели за стол, Тигран хлопнул дважды в ладоши – появились виночерпий Вардгес с глиняным кувшином вина и слуга с золотыми кубками. Разлили вино, которое искрилось и переливалось всеми оттенками красного, как та роза, что висела над столом в лучах полуденного солнца.

– Истина в вине, а здоровье в воде! Так, кажется, говорят сейчас, – произнес Тигран. – Давайте успокоимся и выпьем.

Они сидели в беседке, пили, и царь рассказывал притчу.

…Однажды в древние времена царю Армении долго не удавалось принять решение, как войскам форсировать бурную Куру, чтобы разгромить большое и сильное скифское племя массагетов, периодически грабившее его страну. Он мог бы принять любой план, но ни один из них не решал задачу быстро и с наименьшими потерями. Чтобы проникнуть в суть тайны, он созвал в свой шатер генералов, напоил их вином и приказал придумывать варианты решения задачи. У пьяных генералов развязались языки, они раскрепостились и подали много идей, в том числе фантастических. Но вот встал старый седой воин и сказал: «Надо массагетов сделать своими союзниками, заключить мир и выступить против общего врага – персов, а чтобы было взаимное доверие, совместно построить мост через Куру». Царь получил лучшее решение!..

Подняв кубок, Тигран провозгласил:

– Выпьем за ясность сознания, которое под воздействием вина позволяет увидеть суть проблемы, потому что вино – напиток богов!

Посмеялись, стукнулись кубками, расплескав напиток богов, и выпили. Вино имело необыкновенный вкус и удивительным образом сняло раздражительность и напряжение. Все расслабились и успокоились.

Старик Вараздат изрек:

– Каждый день во время обеда я выпиваю кубок красного вина, и, как видите, бодр и свеж, хотя мне уже девяносто пять. На собственном опыте могу сказать: кто умеренно пьет вино, тот счастлив, забывает о возрасте и всегда имеет ясные мысли!

Излучая благодушное настроение, царь сказал:

– Хорошее вино пробуждает у толкового человека мудрость и желание, несмелого делает храбрым, а сомневающемуся позволяет взглянуть на вещи в другом свете.

– Скажи, как мне говорить с Помпеем? – внезапно спросил Гурас. Он все еще был во власти мыслей о предстоящей миссии.

Тигран спокойно ответил:

– Больше театральности, Гурас! Мне доносят, что Помпей суеверен, любит драматические эффекты. Обговори с ним церемонию моего прибытия в римский лагерь, да не забудь сказать, что я хочу именоваться другом и союзником римского народа.

Вараздат, лукаво посмотрев на братьев, воскликнул:

– Мне это нравится – переиграть противника! Армии, устремившись в бой, мирно разойдутся. Надо же!

Тигран ласково посмотрел на соратников:

– Нам потребуется мужество, чтобы избежать битвы и, навязав мир, победить противника! Всегда надо помнить, что излишняя самонадеянность ведет к горькому разочарованию. Пусть Рим пока думает, что управляет Вселенной!

– Государь, – Гурас хитро глянул на царя, – подарок тому, кто желает прийти на армянскую землю с мечом, я уже подготовил.

– О чем ты, Гурас? – спросил Тигран.

– О, ты забыл! Перстень духа Арарата!

Тигран вспомнил: на протяжении веков эта вещица не раз помогала победить противника. Того, кто носил драконий перстень, дух священной горы Арарат наделял не только сильными страстями, но и сомнениями! Конечно, этот перстень заставит Помпея робеть и, войдя в пределы царства, устрашиться.

– Пусть будет так! – сказал царь. – Гурас, отвези перстень в Рим и подари Помпею. Возможно, легенда и анналы моей библиотеки сообщают правду, и камень действительно является носителем магической силы. Боги Рима насылают на все страны кошмары, давая римлянам силу и неуязвимость, побуждают к новым грабежам и насилию, подталкивают в Армению. Пусть перстень с загадочным прошлым ослабит захватнический инстинкт Помпея!

Вараздат, радостный, как дитя, распростер руки перед братьями:

– Вот и славно! Перстень духа Арарата захватит мысли и ум захватчика. Мир – благо, война – зло, победа горька, а слава мимолетна. Пусть другие воюют!

Тигран, обладавший не самым спокойным нравом в царстве, вдруг умиротворенно рассмеялся:

– Я рад, что есть талисман, способный приносить удачу или охранять от неприятностей армянское царство. Хотел бы, конечно, получить доступ к замыслам богов, но чувствую, что с такими соратниками, как вы, нашел верное решение. Никогда не начинай войну, если есть хоть малейшая возможность поддержать мир!.. – Тут он увидел на дорожке, ведущей к беседке, свою любимицу Аревик и поспешно сказал: – Ну, идите!

Мимо фонтанов и мраморных статуй по дорожкам сада шла наложница Аревик. Стройная, маняще красивая, в синих одеждах, с дорогими украшениями на шее, ушах и руках, драгоценными камнями и жемчугом на ленточке, обвязанной вокруг головы, она излучала солнечный свет. В руках женщина держала вербену – мелкие белые цветы. Увидев в беседке Тиграна в хорошем расположении духа, она просияла.

Царь встал, обнял и поцеловал ее в алые губы:

– Моя Аревик, моя любовь! Ты принесла мне траву любви, верно полагая, что я во гневе, ведь вербена гасит эмоции.

– Не только, Тигран. Эти цветы приводят в веселое расположение духа.

– Мы тут спорили с Гурасом и Вараздатом, но сейчас у меня хорошее настроение: я нашел верное решение.

Царь страстно любил Аревик. Ее томный взгляд обладал завораживающей и притягательной силой, яркая внешность приводила в восхищение, а свет внутренней красоты вызывал ощущение спокойствия и раскрытие непостижимой тайны.

– Я люблю тебя, Тигран, всем сердцем! – она с восхищением смотрела на царя.

А Тигран, вновь поцеловав ее, произнес:

– Моя любовь к тебе настолько сильна, что хочется просить у богов бессмертия, чтобы быть всегда рядом.

Аревик улыбнулась. Ее каштановые волосы, прическа с небольшой синей шапочкой сверху и необыкновенные карие глаза, напоминающие миндаль, сводили с ума. Глядя на этот эталон красоты, царь по-другому воспринимал мир.

– Когда ты улыбаешься, я понимаю, ради чего живу… – Тигран каждый раз заново любовался этим совершенным произведением природы.

Аревик, как всегда, смутившись, произнесла:

– Я тоскую, когда тебя нет рядом, но увидев вновь, испытываю неземной восторг – как от величия природы, солнца, звезд на небе…

Царь вторил ей:

– Только с тобой я ощущаю гармонию жизни: все приобретает равновесие и совершенство…

Аревик взяла Тиграна под руку, и они стали прогуливаться по великолепному саду.

Глава 8

На другой день после прибытия в Рим Гурасу организовали встречу с Цезарем. В сопровождении свиты армянский дипломат двинулся в римский район Субура, где находился дом сенатора. Район, который считался предместьем Рима и находился недалеко от Форума, имел репутацию неблагополучного, поэтому в свите были не только слуги, но и телохранители. Для переселения на престижный Палатинский холм Цезарю просто-напросто не хватало денег.

Гурасу открыл входную деревянную дверь слуга, проводивший гостя в атрий с небольшим прудом в центре. Хозяин дома уже ждал:

– Гурас! – Юлий Цезарь расплылся в улыбке. – Когда приходит армянский друг, понимаешь, что дружба – не только благородные поступки, но и желание поделиться последним золотом. – Хозяин с удовольствием смотрел на небольшой сундук, который внесли и поставили у его ног.

– Твое расположение, Цезарь, ценно тем, что Армения получает советы дальновидного и мудрого государственного деятеля! – Гурас поклонился.

– Царь Тигран умеет прокладывать дорогу силой, поэтому достоин моего уважения, – продолжал Цезарь. – В Риме не мешало бы установить монархию восточного типа, но без насилия.

– Цезарь, ты всегда почтительно отзываешься о моем царе. В знак глубокого уважения прими эти дары. – Гурас открыл сундук, и перед сенатором заблестели золотые и серебряные кубки и кувшины, чаши из горного хрусталя и кинжалы, ювелирные украшения и серебряные денарии^9.

– Золото – символ постоянства… – Цезарь с восхищением осматривал изделия и, взяв в руки золотой кувшин, сказал: – Какая изящная вещь! Жаль, что я почти не употребляю вина.

От Гураса не укрылась страсть хозяина дома к изысканности и стремление к роскоши, которых он был лишен. «Но все впереди, – подумал армянский гость, – ведь он молод, ему около тридцати пяти, энергичен, честолюбив». А вслух мягко произнес:

– Золото является также символом богатства и власти…

Цезарь понял намек:

– Мой дом, конечно, не производит такого впечатления, но в будущем, после избрания великим понтификом, а я верю, что это рано или поздно произойдет, я получу резиденцию от государства: перееду из Субуры в самый центр города. Знаешь, мой род Юлиев Цезарей находится в родстве с богиней Венерой!..

– Прямой потомок богини? – Бровь Гураса взлетела вверх. – Впрочем, я всегда подозревал твою исключительную значимость – так сказать, сакральное начало личности.

– Между прочим, по материнской линии в моем роду был сам Марс!

– Вот почему ты резко выделяешься среди людей, тебя окружающих! – воскликнул Гурас.

– Происхождение от богов накладывает большую ответственность…

Гурас почтительно поклонился:

– Цезарь, я желаю тебе не только достойно служить своей родине, но и творить историю!

Появилась Помпея, молодая жена Цезаря, двадцати трех лет, красивая, с хорошей фигурой, темно-рыжими волосами и ярко-зелеными глазами. Гурас опять поклонился, а Цезарь сказал:

– Помпея, это наш гость с Востока, из Великой Армении – Гурас, брат царя. Посмотри только на эти великолепные предметы, которые он преподнес в дар! – Взял из сундука чашу и передал жене: – Такой роскошной чаши из горного хрусталя с отделкой золотом нет даже у Красса!

– Сказочно красива! – бросила Помпея. – Но годится разве что испить яду, – возвратив чашу мужу, она развернулась и ушла.

Недовольный ее поведением, Цезарь изменился в лице. Гурас опустил глаза, подумав, что особых чувств к жене сей муж не испытывает. Впрочем, все и так знали, что брак с родственницей Гнея Помпея был нужен Цезарю, чтобы сблизиться со знаменитым военачальником. Ходили слухи, что и сам Цезарь не был идеальным супругом: падок на любовные утехи.

Прошли в таблиниум – главное помещение дома, где хозяин принимал гостей. Двери таблиниума выходили в сад и были раскрыты; зелень и цветы, как картина в раме, украшали комнату. Любовь к природе – непременное качество римлянина, а тем более патриция, коим был Цезарь. Рабы унесли сундук с подарками, а Цезарь и гость, сев в кресла друг против друга, начали разговор.

Гурас смотрел на этого человека, который, по его мнению, не остановится ни перед чем, чтобы достичь высот власти, и думал: «Он умен, быстро реагирует на меняющиеся обстоятельства, желает сделать политическую карьеру, может манипулировать людьми, высокопарен, обладает темными живыми глазами, тщательно ухаживает за собой. Несомненно, диктаторскую власть в Риме захватит он».

– Юлий Цезарь, – сказал гость, – я прибыл просить тебя о помощи…

– Если ты о предстоящей войне на Востоке, которую поручили Помпею, то, увы, ничем помочь не смогу. Война дает право завоевателям диктовать покоренным любые условия.

– О, нет-нет! Честолюбие Гнея Помпея требует отдельной встречи с ним. Догадываюсь, как трудно будет смягчить участь будущей жертвы. Но он никого не принимает. Прошу тебя, организуй нашу встречу!

– Я пожертвую своей репутацией, если буду просить за Армению.

– Чтобы все стороны почувствовали заинтересованность в переговорах, – загадочно сказал Гурас, – нужно одно из двух: общую цель или выгоду для всех сторон.

Цезарь улыбнулся:

– Общая цель возникает в тайных союзах, а вот выгода дает преимущество, которое позволяет великодушно делать добро.

– Деньги можно найти, если поискать… – Гурас многозначительно посмотрел на сенатора.

– Да, деньги мне сейчас нужны, – задумчиво произнес Цезарь. – В этом году я стал смотрителем Аппиевой дороги: придется ремонтировать за свой счет. Еще меня избрали курульным эдилом, который, кроме всего прочего, организует в Риме праздники, игры и гладиаторские бои на собственные средства. Еще я раздаю хлеб беднякам… Приходится занимать крупные суммы у моих друзей и покровителей.

– Уверен, граждане Рима запомнят тебя надолго! – похвалил Гурас. – Цезарь, я знаю человека, который готов заплатить крупную, очень крупную сумму за твое посредничество.

– И кто же это? – глаза сенатора загорелись.

– Египетский правитель Птолемей XII просит признать его как царя. Он хочет, чтобы легитимность его власти была одобрена Римом.

– Это сложный вопрос… В сенате поговаривают, что египетское царство должно отойти Римской республике по завещанию Птолемея XI, которого убили в расцвете сил…

– Но мы-то знаем, что завещание подложное… – Гурас заговорщически посмотрел на хозяина дома.

– Люди охотнее верят тому, чему желают верить, – Цезарь смотрел в упор на гостя. – Говоришь, он готов заплатить крупную сумму?

– Очень крупную!

– Этот вопрос требует согласования с высокопоставленными людьми… – начал Цезарь, но Гурас его прервал:

– Птолемей готов заплатить достаточно… Риму выгоднее иметь независимое египетское царство, которым правят потомки Александра Македонского…

При упоминании этого имени Цезарь вздрогнул: он всегда ориентировался на этого завоевателя, который управлял покоренными народами по рецепту персов. И даже обожествление своей персоны Гай Юлий проводил так же, как и его кумир Александр. Пару лет назад Цезарь посетил Египет и убедился, что власть древних фараонов и власть Александра Македонского покоилась на одном и том же принципе – божественном происхождении. Войдя в египетский храм и увидев статую Александра Великого, Цезарь поймал себя на мысли: «Он умер в тех же летах, что и я сейчас, но он покорил весь мир, а я не совершил ничего примечательного».

Сидя в кресле напротив армянского дипломата, сенатор думал: «Придет время, и покорителем Египта стану я сам». А вслух сказал:

– Что ж, идея заманчивая, но ты же понимаешь, что без Помпея и Красса этот вопрос решить нельзя?

– Понимаю: союз власти, денег и ума… – улыбнулся Гурас.

– И потом, я должен провести решение в сенате… О какой сумме идет речь?

– Шесть тысяч талантов!

Глаза сенатора округлились, лицо стало решительным, и он произнес свою любимую фразу:

– Великие дела надо совершать, не раздумывая, чтобы мысль об опасности не ослабляла отвагу и быстроту! – Он встал и быстро заходил по комнате.

«Артистично и талантливо!» – подумал Гурас, а Цезарь продолжал:

– Моему честолюбию льстит, что ты обратился с этим вопросом ко мне. Средства Птолемея решат все финансовые проблемы. Я берусь за это дело!

«Он с удивительным легкомыслием принял мое предложение. Такой человек действительно осуществит любые честолюбивые планы!» – вновь подумал Гурас, а Цезарь разошелся еще больше:

– Я не терплю нерешительности. Все скрытое и непознанное порождает страх, поэтому нельзя долго обдумывать дело, надо за него браться сразу! Дорогой Гурас, обещаю: царь Птолемей XII станет другом римского народа, а тебе я устрою встречу с Помпеем.

Они расстались друзьями.

Цезарь, несомненно, умело манипулировал Помпеем. Не прошло и трех дней, как армянский дипломат был приглашен в дом полководца. Солнце уже заходило, когда по узким улочкам города четверо рабов несли носилки с Гурасом, спускаясь с холма Эсквилин в низину, в район Карины, где жил Помпей. Их сопровождали двое телохранителей, и еще двое слуг несли небольшой сундук.

Проходя безымянный переулок, никто не заметил темные тени у забора: четверо разбойников внезапно напали на кортеж. Телохранители, обнажив кинжалы, вступили в схватку с двумя мужчинами, вооруженными длинными ножами. Еще два грабителя бросились к заветной цели – сундуку. Слуги дипломата, получив мощные удары – один в зубы, другой палкой по голове, – выпустили ношу из рук, и сундук немедленно исчез в темноте городских переулков. Рабы, с размаху поставив носилки на землю, разбежались. Сидящий внутри Гурас, откинув полог, вылез наружу и, выхватив из складок плаща маленький серебряный кинжал, приставил его к горлу одного из разбойников, в глаз которого тут же уперся острый клинок телохранителя. Преступник, сообразив, что сопротивление бесполезно, прекратил бой, бросил нож и поднял руки. Второй громила уже лежал на земле, не подавая признаков жизни. Вельможа подошел к упустившим золото слугам, которые сидели на земле, держась один за челюсть, другой за голову, с грустью посмотрел на них и изрек:

– Потеря золота еще не смерть, величайшая потеря в жизни – когда перестаешь верить в себя!

Из-за угла дома выглянули испуганные рабы. Убедившись, что армяне победили, они с опаской вернулись к носилкам, и кортеж дипломата двинулся в путь, пополнившись связанным разбойником.

Престижный район Карины, примыкавший к Форуму, находился между холмами Оппий и Палатин. Двухэтажный дом Помпея был украшен рострами^10: после победы над пиратами сенат разрешил ему повесить на дом отпиленные носы кораблей.

Гней Помпей бушевал:

– Это возмутительно! Среди бела дня на улице Рима грабят дипломата! Сочувствую. Мне самому приходится ходить с охраной. Риму давно требуется сильная рука!

– Царь Тигран прислал тебе дары, но, увы, грабители их отняли, – как бы оправдываясь, произнес Гурас.

– С этим я разберусь, ведь у нас в руках их соучастник…

Помпей жил уединенно, как частное лицо, в политические распри Республики не вмешивался, но и не тратил время попусту – готовил поход на Восток, отменив все аудиенции. Столы в зале были завалены картами, письмами и списками, обстановка говорила, что хозяин дома ведет умеренный образ жизни и, как человек военный, не признает излишеств.

– Гурас, мы много раз встречались, и ты знаешь мою позицию: время гегемонии царя Тиграна в Азии прошло! Закат армянской империи близок....

– Гней, ты тоже должен осознать, почему у Лукулла ничего не получилось, – Гурас овладел собой и говорил более уверенно: – Горная Армения – надежный оплот Тиграна, основа его успехов. Он поднял и сплотил народы, племена и общины на борьбу с врагами. Боги Армении карают всех, кто нападает на нашу страну…

– Не обманывайся! – Помпей неторопливо ходил по залу. – Я натравлю на армян соседей, брошу семена ненависти, использую все для возбуждения смуты. Разделяй и властвуй!

– В Риме неспокойно… – Гость решил напомнить хозяину дома, что в его стране сложилась непростая обстановка. – Гней, сенат, кажется, совсем не справляется со своими обязанностями, его действия могут привести к хаосу. – Сделав встревоженное лицо, Гурас патетически воскликнул: – Кто тот герой, что наведет порядок в Риме?

– Рим на вершине своего величия! – крикнул Помпей, но тут же осекся: – Да, кое-кто призывает к анархии, кого-то обуяла алчность…

– Мятежи не прекращаются, особенно на окраинах державы… – беспристрастно добавил гость.

– Что ты хочешь этим сказать? – полководец грозно смотрел на дипломата.

– Две великие страны могли бы жить в мире и дружбе, совместно установив новый мировой порядок: вы на Западе, мы на Востоке…

– Рим завоюет весь мир, – Помпей сурово смотрел на гостя, – и Армению в том числе, с ее богатствами и магическими штучками, которые искал Лукулл! Доходы Республики в результате моих походов должны возрасти вдвое, поступление рабов и богатой добычи ожидается значительное.

– Даже самый удачливый завоеватель Александр Македонский не решился войти в Армению. Я слышал, ты любишь себя сравнивать с ним… – как бы между прочим напомнил Гурас.

Гней Помпей, сердясь, вновь зашумел:

– Мы обрушимся на Великую Армению с двух сторон – с запада и востока. Парфяне готовы вступить в войну, и Тиграну не устоять!!

– Я бы не стал надеяться на парфянского царя Фраата III. Рим он ненавидит, союзник ненадежный, а завидев на поле боя армян, разворачивает армию и уходит.

Помпей внезапно успокоился, агрессивность ушла и, внимательно взглянув в глаза дипломата, он предложил тому сесть. Слуга по имени Вириат, раб из Лузитании, подал вино, зажег масляные светильники. Дальше разговор протекал за столом в спокойном, даже дружеском тоне.

– Я никого сейчас не принимаю, так как идет большая подготовительная работа к военной кампании – скоро выступаю в поход. Однако Цезарю не смог отказать. Мы дружим. Цезарь – самый популярный среди городского плебса. Хочет консульства^11, и он его получит! Должен сказать, что этот человек столь же полезен, сколь и опасен, но мне импонирует.

– Мы на днях встречались, и он произвел на меня сильное впечатление. Он тот, кто хочет все и не остановится ни перед чем! – загадочно сказал Гурас.

Помпей внимательно посмотрел на собеседника:

– Полагаешь, мне нужен сильный успех, чтобы затмить Цезаря?

«Красс богат, Цезарь пользуется популярностью у простого народа, а что же Помпей? – поймал себя на мысли Гурас. – По всему видно, что политик он не выдающийся, красиво говорить не умеет и не хочет, но он вояка, его любят легионеры, умеет залезть в душу солдата. За военные успехи уже при жизни получил от сената титул «Великий».

– Я слышал, что народ восхваляет тебя, самого влиятельного человека в Риме, имеющего военный талант. Только у тебя и Красса есть собственные армии.

– Не хочу хвастать! – Помпей подобрел. – Мне потребовалось всего три месяца, чтобы очистить море от пиратов…

Действительно, пиратство приобрело неслыханный размах, торговля упала, казна опустела, а народ Рима был доведен почти до голода. Помпей со своим флотом выловил все пиратские корабли, и судоходство сразу нормализовалось, снабжение столицы хлебом улучшилось. Гурас видел перед собой богатого сорокалетнего землевладельца с чертами лица волевого человека, полноватого, с толстым носом и маленькими глазками, бывшего консула, честолюбивого аристократа, который в политике никогда не обнаруживал больших дарований. «Этот непобедимый герой непоследователен, высокомерен и нерешителен, – думал дипломат. – Тщеславный и недальновидный, но гордый, амбициозный и суеверный. Для него патриотизм, честь и верность – не простые слова. Но он лицемер: тонко рассчитав свои действия, продаст друзей, а Цезаря – в первую очередь».

– …теперь моя цель – Митридат, и я его одолею! – громко вещал Помпей.

– Не сомневаюсь. Армия хорошо оснащена и укомплектована: сокрушение Митридата предрешено, – спокойно сказал Гурас.

– Я изменю карту Востока! – Помпей был горд собой. – Царь Тигран должен трепетать! Эллины, которые боятся Тиграна, получат мою защиту, парфяне воспрянут духом, народы Востока – горцы, например, – станут союзниками Рима…

– …и добыча потечет в Римскую республику рекой… – сыронизировал дипломат, подумав: «Вслед за легионами в эти области и царства придут римские публиканы^12 и откупщики налогов^13, начнется произвол: конфискации и злоупотребления».

Дрожащий свет масляных светильников отражался на лице полководца, которое, казалось, приобрело мистические очертания. Помпей тяжелым, оценивающим взглядом посмотрел на дипломата:

– Ну, и что предлагает твой царь?

«Этот римский герой, воспитанный в традиционном духе уважения к закону и религиозным установлениям, возжелал еще большей славы», – подумал Гурас и решил, что пришло время сказать главное:

– Тигран ищет мира…

– Я занимаю воинственную, но взвешенную позицию, – примирительно ответил Помпей, явно намекая, что война с Великой Арменией – крайнее дело. – Понимаешь, Гурас, Рим недоволен усилением Тиграна: его мощь и богатство угрожают римским провинциям в Азии и нашим союзникам.

– Ты великий полководец и выдающийся политик. – Гурас был вежлив. – Царь царей Тигран II предлагает заключить мирный договор на твоих условиях.

Помпей встал с кресла, явно взволнованный, но не удивленный. Гурас понял, что прочитал его мысли и желания или предначертания римских богов. А хозяин дома, окрыленный заманчивой перспективой, стал быстро ходить по залу и вдруг, резко остановившись, повернулся к гостю и решительно сказал:

– Я получил от сената право заключать мирные договоры на условиях, которые посчитаю нужными. Так вот, хочу сделать Великую Армению другом Рима, а, как известно, у наших друзей есть только одно обязательство: не помогать нашим врагам.

– Царь Тигран с благодарностью примет титул друга и союзника…

– Вот мои условия: Великая Армения выплачивает Риму контрибуцию в шесть тысяч талантов. Все завоевания Тиграна – это слабость римской восточной политики, поэтому ему придется отдать захваченные области в Каппадокии и Киликии.

– Царь Тигран выполнит эти условия! – Гурас встал и поклонился.

– …Софена должна управляться зависимым от Рима царем… – продолжил Помпей.

– Но эта область давно находится в составе Великой Армении! – с негодованием воскликнул армянский дипломат.

– Твой царь захватил Софену и казнил ее законного правителя, который, как стало известно, завещал царство римскому народу… Это государство – хороший буфер между вами и римскими провинциями. У меня на примете есть подходящий кандидат на престол…

– В последнее время посмертные завещания в пользу Рима пишут цари Азии и Африки, один за другим…

– …и Сирию!

– Как Сирию? – Гурас притворно негодовал.

– Скорблю, но Сирию я обещал Крассу. Он давно мечтает стать ее наместником. Я же хочу сделать Рим властелином Средиземного моря.

– Это все?

– Да, все!

Гурас, сделав вид, что озадачен и потрясен, выждал паузу и растерянно произнес:

– Гней Помпей! Где состоится подписание мирного договора?

Помпей, довольный произведенным эффектом, триумфально прошелся по залу, поглядывая на дипломата, но было видно, что план заключения мирного договора в его голове созрел давно: что ж, это Гураса вполне устраивало. Полководец взял пергаментную карту, разложил ее перед дипломатом и большим пальцем правой руки, на котором был фамильный перстень-печать («Большой палец вниз, и гладиатор умрет», – мелькнуло в голове Гураса), указал точку.

– Здесь!

Рядом со столицей Великой Армении городом Арташатом, на берегу реки, напротив горы Арарат! Гурас поднял удивленный взгляд на военачальника.

– Так хочет Марс, – небрежно сказал римлянин.

Гость знал, что храм бога войны Марса стоял на Марсовом поле, вне городских стен Рима, поскольку вооруженное войско не должно было входить на территорию города. Именно на этом поле Помпей в ходе подготовки к походу проводил смотры войск и в этом храме, наверняка, просил Марса быть его покровителем. «Полет щита над Арташатом не случайность», – подумал Гурас.

– Как ты желаешь обставить церемонию? – осторожно спросил он.

Помпей поднял взгляд к потолку и изрек:

– Церемония, которая прославит меня, войдет в анналы истории!

Далее он изложил, как царь Великой Армении прибудет в римский лагерь один, на белом коне, как спешится, отдаст префекту меч и пешком пойдет к шатру. Увидев Помпея, встанет на колени и, по азиатскому обычаю, снимет с головы и положит к его ногам диадему – главный символ власти царей Востока, а потом скажет: «Мое царство у твоих ног, правь им!». Помпей поднимет его с колен, вернет диадему и произнесет: «Объявляю тебя другом римского народа, продолжай править в интересах Рима и мира, вместе отныне будем решать судьбу других государств».

– Ну как? – римлянин был в ударе.

Гурас выглядел потрясенным. Придя в себя от этого театра, торопливо объявил:

– Конечно-конечно, только так и не иначе… Я донесу до царя Тиграна твои слова.

– Скажи ему, что в пределы Армянского царства со мной войдет огромная армия! – Холодный взгляд Помпея устремился на растерянного гостя.

– Да, конечно! – Дипломат поклонился. Как бы что-то вспомнив, сказал: – Не хочу уйти, не вручив подарка. Наша древняя традиция – в гости без даров не ходить. – Гурас достал из складок плаща перстень и положил его на стол.

Золотой массивный перстень приковал внимание Помпея необыкновенной игрой света алого камня, напоминающего то тлеющие огоньки, то горячую кровь.

– Камень горит! – восхитился Помпей. – Блеск великолепный, цвет роскошный!

– Драконий перстень… Карбункул – царский камень. Если тебе подадут отравленное вино, он станет зеленым. А еще этот камень является носителем магической силы…

– Силы? – Помпей посмотрел на дипломата. – А власть?

– Обладатель этого старинного перстня, как гласит легенда, получает богатство, удачу и власть над людьми. Надень его, и ты почувствуешь неукротимую энергию, несгибаемое упорство, безудержную ярость и неистовую одержимость. – Опытный дипломат разжигал желание собеседника владеть талисманом. – Говорят, он защищает от ранений и делает память цепкой. Носи на указательном пальце левой руки.

Помпей взял перстень и стал рассматривать прозрачный алый камень: из мрачных глубин глаз римлянина вырвались молнии, на лице отразились алчность и жажда власти. Полководец был доволен. Он неторопливо надел перстень на указательный палец левой руки и… вздрогнул: по телу пробежало тепло, вселилась уверенность в своей исключительности. Это удивило Помпея. Он посмотрел на гостя, поблагодарив лишь глазами и улыбкой. Дар был принят с достоинством.

Глава 9

Александрия, столица птолемеевского Египта, была основана Александром Македонским и занимала ключевое положение в торговле между Европой и Азией, поскольку находилась на стыке двух морей – Средиземного и Красного. Но город жил не только торговлей. Он слыл центром притяжения всех ученых, средоточием мудрости Египта, где восточные учения обогащались греческой философией.

На белой стене небольшого одноэтажного дома, рядом с которым рос куст жасмина, сначала показался неясный силуэт человека, а затем из стены шагнул на каменную мостовую царевич Артавазд. Солнце палило нещадно, и он ощутил пышущий жаром воздух, а также густой медово-амбровый аромат белых цветов жасмина. На улице никого не было, кроме старика, неподвижно сидевшего на камне. Осмотревшись, Артавазд повернулся и протянул руку Калестриде, которая уверенно вышла из стены. Магическое перемещение свершилось. Оба были одеты в греческие одежды и плащи, под которыми скрывались оружие и важные предметы, оба молодые и красивые, совсем непохожие на египтян. Мужчина и женщина двинулись в путь по тесным улицам, между лепившимися друг к другу строениями, мимо детей, гонявших клюшками из пальмовых ветвей кожаный мешочек, набитый папирусом.

– Нам надо найти дом Диодора – человека, преданного отцу. Он устроит встречу с царем, – сказал Артавазд.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – произнесла Калестрида.

– Идем в сторону порта! Видишь впереди Александрийский маяк? Там порт.

Старик-египтянин, сидевший на камне, провожал их долгим удивленным взглядом.

Оживленный порт был не так далеко, и через некоторое время пара шла по пирсу со множеством причаливших к нему кораблей. В порту что-то бесконечно выгружалось и грузилось, длинные вереницы рабов в вечном движении тащили мешки и катили бочки. На маленьком острове Фарос стоял Александрийский маяк, самый высокий в мире. Царевич задрал голову и от удивления замер на месте. Никогда в жизни он не видел такого исполинского сооружения. Трехъярусное чудо, облицованное белым мрамором, подпирало небо. Купол маяка был увенчан бронзовой фигурой Посейдона, повелителя морей. Сейчас, днем, с третьего яруса поднимался столб дыма, по которому ориентировались корабли, а ночью языки пламени, отраженные от бронзовых пластин, были видны далеко в море и давали возможность миновать рифы при движении в александрийскую бухту.

– Кажется, это не только маяк, но и оборонительная крепость, – произнесла Калестрида.

– Так и есть. Я также слышал, что лучи этого маяка сжигают вражеские суда еще до подхода к берегу, – сказал Артавазд.

Калестрида уважительно посмотрела на необычное сооружение, но задерживаться было нельзя, и они двинулись дальше. Сразу за портом, в богатом предместье на берегу моря, где стояли трехэтажные виллы, утопающие в зелени, они нашли нужный дом, отгороженный от улицы забором. Мимо шли прохожие – взрослые и дети, все в легких туниках и сандалиях, а над улицей были натянуты полотняные навесы от солнца. Путники вошли во внутренний дворик и прошли мимо глухих стен с нарисованными на них иероглифами для отвращения от жилища злых духов и воров. Иероглифы – священное резное письмо – теперь забывались: в египетской письменности использовался греческий алфавит. Царевич, подойдя к деревянной двери, взял в руку бронзовый молоточек, висевший на веревке, и постучал. Дверь открылась, в проеме появился старый египтянин-привратник, который, бегло взглянув на пришедших, обратился по-гречески к мужчине:

– Кто ты? Что тебе нужно?

– Я тот, кто пришел из Дуата^14, кто был скрыт вчера, но родился сегодня. Имя мое тебе неизвестно. Если его написать на земле, вырвется огонь. Хочу, чтобы голос мой был услышан.

Старик изменился в лице, поклонился и почтительно пропустил пришедших внутрь дома. Гости вошли в просторный двор, окруженный с трех сторон галереей с колоннадой, куда выходили двери жилых помещений. Семья большую часть дня проводила в этом самом дворе, а в хорошую погоду даже спала здесь. Хозяин дома поднялся с ложа и пошел навстречу царевичу, а его жена и дети в нерешительности стояли поодаль.

– Гостей посылают боги, а гостю из Армении в этом доме особенно рады.

– Ты Диодор?

– Да, мой друг. Кто ты?

– Я Артавазд, сын царя Тиграна. Мою спутницу зовут Калестридой.

Диодор уже увидел на указательном пальце левой руки царевича знак царской власти – золотой перстень с красным сердоликом. На камне был вырезан трехлистный клевер, символ египетской богини Исиды, которая в Армении почиталась под именем Анаит. Диодор поклонился и произнес:

– Для меня большая честь принимать сына армянского царя! Готов служить тебе, как когда-то твоему отцу, посетившему Александрию много лет назад.

– Мне нужно встретиться с царем Египта.

– Все, что пожелаешь, будущий владыка Армении! – Диодор расплылся в улыбке. – Твои желания преобразуют мир, а их воплощение – неизбежность, происходящая по воле великого человека!

– Диодор, мне нужно встретиться с Птолемеем срочно.

– Я одолжил столько денег нашему правителю, что он не сможет отказать мне в этой просьбе. Отдохни с дороги… Сейчас три часа дня – время ежедневного купания, спортивных занятий, разговоров и вкусной трапезы. О твоей спутнице позаботятся мои дочери: у женщин свои дела.

Хозяин проводил гостя к купальне во дворе дома. Они, разместившись на ложах, стали обсуждать ситуацию, события и людей, а слуги непрерывно подносили им вино, фрукты и сладости.

Дворцы царя Египта занимали несколько кварталов города, были окружены пышными садами, имели зверинец с редкими животными, роскошные бани и театр. Здесь же располагались царские гробницы, в одной из которых покоилось тело Александра Македонского. Триста лет назад первый из Птолемеев, дабы усилить свой престиж в качестве законного царя Египта, захватил набальзамированное египетскими жрецами тело великого полководца, которое везли из Вавилона в Македонию для захоронения. Он привез золотой гроб в Александрию и поместил его в великолепную усыпальницу.

К усыпальнице, называемой также мавзолеем, и пришли Диодор, Артавазд и Калестрида. Это был храм с колоннами, стоящий внутри освященной ограды, где делались подношения усопшему. Охрана, предупрежденная заранее, пропустила их внутрь храма. В святилище возвышалась большая мраморная статуя Александра, за ней был алтарь, рядом с которым находился вход в подземную гробницу. Остановившись в глубине зала за шеренгой жрецов, все трое стали ждать.

Послышалось пение гимнов, звуки труб, бой барабанов. К храму-усыпальнице двигалась торжественная процессия во главе с фараоном, которого несли на тронных носилках. Египетский царь был в белой длинной тунике, в льняном головном уборе немес с голубыми и белыми полосками, из-под которого выглядывала косичка, в кожаных сандалиях, на его лбу красовался золотой урей (кобра с раздутым капюшоном, защищающая царя от зла). Фараон обладал также приставной бородкой, ожерельем в виде воротника, жезлом хекет и массой драгоценностей. За ним следовали высшие чиновники государства, а два слона тянули колесницу с небольшой золотой статуей Александра Македонского. Подойдя к храму, процессия остановилась, фараон совершил обряд воскурения и возлияния, бросил стрелы в каждую из сторон света (символически поразил всех своих врагов), слез с носилок и направился в храм.

День смерти Александра, которого почитали как бога, считался священным днем, и сегодня царь по традиции посещал усыпальницу, одаривая храм подарками.

– Процессия меня сильно утомила, – громко сказал Птолемей XII, проходя мимо жрецов ко входу в гробницу.

За ним внутрь храма вошли лишь три высших сановника царства – главный министр, военный министр и верховный судья. Калестрида, стоящая в полумраке святилища рядом с Артаваздом, заволновалась и стала лихорадочно ему шептать:

– Артавазд, тот, кто следует за царем третьим, в головном уборе с черными полосами, и есть Вельзевул. Это он заказал похищение жезла.

Артавазд внимательно посмотрел на высокого человека в черно-белом полосатом платке, белой одежде и инкрустированных драгоценными камнями украшениях на груди, руках и запястьях.

– Я запомнил этого человека; спасибо, Калестрида.

Внезапно фараон остановился на полпути к статуе, резко повернулся в сторону Артавазда и, обращаясь к нему, объявил:

– Мне никто не нужен, а ты пойдешь со мной!

Царь Египта, сопровождаемый царевичем Армении, прошел по ступеням в просторную и богатую подземную гробницу, стены которой были расписаны сценами похорон, иероглифами и греческими текстами. В усыпальнице были разложены предметы мебели, разнообразная утварь, кувшины с вином, скульптурные изображения полководца, оружие, доспехи и книги, а в центре возвышался хрустальный саркофаг, в котором лежала мумия Александра в пурпурной одежде и с диадемой на голове. В руки мумии был вложен бронзовый анх – знак бессмертия, вечности и защиты. Артавазд остановился, потрясенный великолепием обстановки и взволнованный тем, что он отдает почести великому завоевателю.

– Мне сейчас столько же лет, сколько было ему, когда он умер, – тридцать три, – Птолемей пренебрежительно смотрел на мумию. – Ты, Артавазд, гораздо моложе, наверное, тебе двадцать пять?

– Двадцать шесть.

– Я старше, значит, мудрее. С годами чувствуешь необузданную мудрость, которая не позволяет останавливаться на достигнутом.

– Это как сказать. Мудрец не тот, кто старше годами, а тот, кто делает меньше глупостей.

Птолемей, проглотив колкость, уставился на саркофаг, толстое стекло которого до неузнаваемости искажало черты лица Александра, но все равно было видно, что в гробу лежит человек молодой.

– Владение этим телом полезно, так как происходит преемственность власти, а поклонение ему дает вдохновение людям с обостренным самолюбием, – произнес Птолемей. – Дух царя-основателя, как все верят, оказывает городу покровительство и защиту, а пышность и внушительность сегодняшней церемонии должны внушать: этот любитель приключений – бог и сын бога.

– Птолемей, признай, что он был чрезвычайно талантлив и крайне честолюбив! Такие качества любого сделают великим…

– Артавазд, я тоже хочу быть великим, но хочу прославиться как созидатель, а не как разрушитель Александр. Победы возбуждали в нем тщеславие, что, в конце концов, его и погубило.

– Что же ты созидаешь?

– Взять хотя бы крипты великого храма в Дендере и алтарь в Коптосе. Расходы большие, а денег не хватает. Должен сказать, у меня напрочь отсутствует интерес к государственным делам. Мне, греку, приходится управлять туземцами, в то время как я жажду покоя и наслаждений. А дела… Для дел у меня есть министры.

– Не заметил ли ты чего-то необычного в последнее время? – спросил Артавазд.

– Необычное? Да, было. Кто-то стер мое имя, состоящее из иероглифов, в одном из храмов Фив – наверное, чтобы лишить меня вечной жизни. Еще моя супруга Трифаена стала холодной и надменной. Но почему ты спрашиваешь?

– Птолемей, я прибыл сюда потому, что есть силы, стремящиеся сместить тебя с трона, – доверительным тоном сказал Артавазд.

– Что?! Почему ты так решил?

– Была попытка выкрасть знак твоей власти, жезл сехем.

– Жезл все еще цел? – торопливо спросил обеспокоенный правитель, но, увидев, что царевич кивнул, успокоился и взмолился: – Слава Амону, что жезл не пропал! Чтобы бороться с врагами, он мне потребуется.

– Я принес жезл, – Артавазд достал небольшую бронзовую булаву из кармана плаща и передал фараону.

Взяв реликвию, Птолемей прижал ее к груди и, растерянно посмотрев на армянского царевича, произнес:

– Сехем – знак моего высшего предназначения, посланный богами.

– Этот человек здесь, в храме, – сказал Артавазд.

– О чем ты?

– Тот, кто заказал похищение жезла, сейчас находится здесь, наверху. Он в головном уборе с черными и белыми полосками.

– Верховный судья?!

Птолемей стал ходить взад-вперед, взволнованно посматривая на царевича, а сехем водрузил на плечо как дубинку, словно готовясь к бою.

– Он человек Трифаены, – неожиданно сказал фараон.

Давно подозревая, что жена стремится к единоличной власти, он терпел ограничение этой власти бессовестным своеволием главного министра, верховного судьи и Трифаены. Жена вообще делала, что хотела. Даже сегодня отказалась следовать за ним, чтобы почтить память Александра.

– Знаешь, эта гробница – единственное место, где не могут подслушать. Что же делать? – Фараон был явно обеспокоен.

– Пока этот жезл у тебя, будешь обладать властью. Но удержать ее и отвратить всех врагов поможет лишь Свиток Творца, созданный богом Тотом. Его заклятия сделают тебя великим провидцем.

– Никто не знает, где находится тайник Тота!

– Боги указали на храм Серапеум^15 в Александрии.

– Странно, – удивился фараон.

– Под храмом находятся древние катакомбы. Ты не знал? Мы должны попасть туда! – воскликнул Артавазд. – Сехем является ключом к тайнику, где хранится Свиток. Объяви, что тебе необходимо помолиться богу Серапису, приходи в храм с жезлом, я буду ждать. Никто не должен прервать правление фараона Птолемея XII, ты – главный союзник Великой Армении. Либо с нами будут считаться и уважать, либо наступят мировой хаос и гибель цивилизации!

– Артавазд, помоги мне! Завтра приемный день в царском дворце. Приходи, покажи им, что я не один, что есть царство, которое встанет на мою защиту…

– Я приду, но помни: что бы ни случилось, не доверяй никому и верь в себя, проявляй мудрость и делай меньше глупостей. Ты должен оставаться символом стабильности и единства страны!

– Хочу верить, что дружба с тобой есть то, что делает невозможное возможным. Идем, мой друг, – мрачным тоном произнес Птолемей.

Они вышли из гробницы, и фараон с гордо поднятой головой, держа в руках два жезла, уверенно проследовал к своим носилкам, даже не бросив взгляд на своих врагов.

Глава 10

На другой день Птолемей XII и Трифаена принимали важного гостя – сына царя Великой Армении, прибывшего с дипломатической миссией. Артавазда и Калестриду проводили в тронный зал, забрали на входе оружие, но разрешили пронести подарок царственным особам – Кубок Вселенной. Изделие армянского ювелира, давно хранившееся у Диодора и ждавшее своего часа, поражало великолепием и изяществом. Кубок, который покоился в ларце, был выполнен из хрусталя с золотой решеткой, усыпанной темно-синими сапфирами, и имел на венце четыре рубина идеальной чистоты.

Первым шел Артавазд. На нем, как и положено особе царского рода, был изысканный наряд – длинный желтый, расшитый хитон с бахромой, кожаный пояс с золотой пряжкой, амулет «глаз Гора» и красный плащ. За ним следовала вооруженная до зубов Калестрида в белой тунике с меандром^16, скрывающим тончайшую плеть из конского волоса; с мечом-поясом на талии (пояс под грудью носили замужние женщины) и с накинутым на плечи расшитым голубым гиматием^17, которым можно защищаться, как щитом, от меча, дубинки или боевого цепа. Волосы амазонки, завязанные на затылке пучком, окаймляла кожаная лента-праща, на руках были надеты золотые браслеты-дротики и кольца-скарабеи с шипами, в ушах – серьги с метательными звездочками в виде цветов лотоса, на груди висел кулон-жало.

Дипломаты вошли в большой тронный зал, который, вселяя торжественную приподнятость, ослепил своим великолепием: колонны цвета папируса с золотыми накладками, капители – раскрытые цветы белого цвета, стены с ярким геометрическим орнаментом и фресками, изображающими животных, на потолке – стилизованные бычьи головы и стервятники. Кругом – защитные символы и знаки.

Фараон, владыка Египта, недосягаемый для простых смертных, предопределяющий судьбы людей, сидел на золотом троне и держал в руке сехем. Рядом с ним, тоже на троне, сидела царица, его соправитель, со скипетром в виде цветка лотоса. Величавые небожители, в коронах и широких ожерельях-воротниках, на фоне огромной каменной стены с высеченным цветным рельефом «Фараон-воин поражает своих врагов», внушали всем страх и являли спокойное равнодушие к земным делам.

Слева от фараона стояли два чиновника – самоуверенный главный министр Потин и суровый военный министр Ахилла, справа от царицы находились злобный верховный судья Вельзевул и надменный начальник дворца Теодат. Жизнь властителя строго планировалась: утро отводилось под государственные дела.

Гости из Армении пали ниц перед владыкой всего сущего под солнцем.

– Вы можете встать, – сказал главный министр в платке немес с золотистыми и белыми полосами. – Вам дозволяется говорить с царем.

– О богоравный! – начал Артавазд. – От имени царя царей, правителя Великой Армении и Сирии Тиграна II, приветствую тебя и передаю пожелание: править долго и счастливо, чтобы твоя сверхъестественная божественная сущность несла Египту богатство и процветание, дабы твое могущество подарило подданным благоденствие и спокойствие.

Заговорил главный министр, глава правительства:

– Правитель Египта Птолемей XII желает царю царей Тиграну II процветания и долголетия. Назови свой титул!

– Я – сын царя Великой Армении Артавазд, наследник престола. Рядом со мной моя помощница Калестрида. Владыка, прими дар царя царей, да продлятся дни твоего правления!

Верховный судья, взглянув на Калестриду, изменился в лице и стал что-то быстро шептать царице. Невозмутимая амазонка, сделав шаг вперед, открыла ларец, в котором засверкало звездное небо из сапфиров. Главный министр подошел, взял из ларца кубок и высоко поднял над головой, изумленно и жадно рассматривая его. Взгляды всех присутствующих устремились на великолепный образец ювелирного искусства, явно выражая восхищение и удивление. Кубок ослепительно сиял гранями хрусталя и таинственным свечением синих камней.

Артавазд громко сказал:

– В этих сапфирах отражается Космос. Его энергия передается владельцу.

Хитрый и ловкий царедворец быстро произнес:

– Владыка хочет знать, какая польза от рубинов в этом кубке!

– О великий владыка, – сказал армянский царевич, – рубины содержат магическую силу и приносят удачу.

– Владыка просит пояснить, каким образом этот кубок принесет ему удачу, – не унимался Потин.

Артавазд с иронией посмотрел на главного министра и спокойно сказал:

– Налей в кубок вино. Если рубины заискрятся, значит, все спокойно в царстве. Но если они загорятся, как огонь, берегись – Вселенная предупреждает: грядет война!

Резко опустив руку, чиновник испуганно посмотрел на царевича, положил кубок в ларец и отошел, кивнув секретарю. Подарок немедленно забрали, а министр снова задал вопрос:

– Какова цель твоего визита?

– Я приехал с дипломатической миссией – обсудить с царем Египта наш совместный поход против кочевых племен Аравии, которые сильно досаждают городам на юге Сирии.

Военный министр в платке немес с красными и белыми полосами торопливо подал голос:

– Великий царь не расположен к этому походу, его армия сейчас занята усмирением Киренаики.

Фараон, которым, видимо, помыкали как хотели, безучастно молчал. Вдруг заговорила царица, резко и громко:

– Южная Сирия самой природой предназначена служить ареной войны. Неудивительно, что там неспокойно! Я давно интересуюсь этим местом, которое находится на полпути между Месопотамией, Анатолией и Египтом. Именно там произойдет неминуемое столкновение армий Рима, Армении и Египта, в котором, несомненно, победит Египет!

От царицы веяло таким холодом, что у Артавазда мурашки по коже побежали. Он сказал:

– Царица Трифаена знает, что Великая Армения принесла Сирии успокоение. Вместе со своим союзником Египтом мы поддерживаем мир в этой стране вот уже двадцать лет.

– Союзником? – ядовито спросила царица. – Египет – величайшая страна мира и не нуждается в союзниках. Армения интересуется тем, что ее совсем не касается. Египту давно пора сделать Сирию своей провинцией.

– Нельзя играть важную роль в мире, опираясь лишь на одни желания, – жестко сказал Артавазд, изменившись в лице и посмотрев на молчавшего фараона. Потом, обратив взгляд на царицу, произнес: – Если нет реальной силы и влияния, мечты возвыситься и замыслы обогатиться граничат с безумством.

– Как ты смеешь называть меня безумной – ты, который с помощью магии прибыл сюда, чтобы лишить власти законного правителя?

Царица Трифаена внезапно вышла из милого образа повелительницы жизни богини Исиды. Налет романтичности, как у богини любви Афродиты, исчез, и она превратилась в мерзкое чудовище. Так, во всяком случае, показалось Артавазду. Ее прическа, украшенная калафом – солнечным диском между коровьими рогами, тряслась, ниспадающие волосы напоминали извивающихся змей, а лицо исказилось и стало злобным. Трифаена встала и перешла на крик:

– Я та, что находится в постоянном единении с богами, являясь посредником между небожителями и остальным человечеством! Я не потерплю, чтобы какой-то наглец оскорблял достоинство правительницы Египта!!!

Трифаена развернулась и стремительно вышла из зала. За ней последовал верховный судья. Царица шла по длинному коридору, кипя от злости и дикой ярости. Внезапно остановилась, повернулась к судье и сказала:

– Убить их! – В ее глазах сверкнули красные огоньки.

В зале приемов повисло напряженное ожидание. Фараон с выражением полной безнадежности на лице ерзал на троне, поглядывая на министров и не зная, что предпринять. Наконец Птолемей неуверенно произнес:

– Завтра утром я должен посетить Серапеум, чтобы посоветоваться с богом Сераписом по вопросам жизни и смерти.

– Да, сын солнца! – с поклоном сказал главный министр.

Фараон вместе с министрами покинул зал. Артавазд и его спутница направились к выходу, где им вернули оружие. Они уже шли по коридору, как внезапно дорогу преградили десять воинов, приготовившихся к атаке. В руке каждого был изогнутый меч копис, заточенный с внутренней стороны подобно серпу.

– Только этого не хватало! – посетовал Артавазд, доставая из ножен меч. – Нас явно хотят задержать…

– Артавазд, похоже, дипломатическая миссия провалилась, – полушепотом произнесла Калестрида. – Лучше бы мы сходили в Александрийскую библиотеку.

Солдаты ринулись в бой. Амазонка выхватила из своего пояса меч уруми – гибкое смертоносное оружие племен Индии и Кавказа. Длинная обоюдоострая полоса из чрезвычайно гибкой стали, ранее обмотанная вокруг ее тела, теперь со свистом летела в поперечном направлении, как плеть, серьезно ранив сразу шестерых противников. Остальные отступили.

– Быстро назад! – скомандовал царевич.

Они побежали обратно, в сторону зала приемов, но там их уже поджидала другая группа вооруженных воинов. Калестрида резким движением руки сняла с головы кожаную ленту-пращу, раскрутила ее, и в солдат полетела крупная дробь из металлических шаров. Дротики из браслетов она метала прицельно, уложив наповал большинство нападавших. Схватив Калестриду за руку, Артавазд метнулся к ближайшей двери, которая оказалась незапертой. Вбежав в комнату, он увидел следующую дверь и поспешил к ней. Беглецы оказались в полутемном коридоре и устремились по нему в глубь дворца. Наконец царевич со спутницей ворвались в большое помещение с цветными рельефами на каменных стенах, подсвеченных масляными светильниками на треногах.

– Там дверь! – Калестрида указывала в темноту.

Дверь оказалась запертой. Они побежали обратно к двери, через которую только что вошли. Заперта!

– Мы в ловушке! – с досадой воскликнул царевич.

– Очень странное помещение! – произнесла Калестрида. – Окон нет, только цветные рисунки на стенах.

– Наверное, оно используется в ритуальных целях. Нужно думать, как отсюда выбраться. В таких комнатах всегда имеется потайной выход, просто надо знать, куда нажать, – сказал Артавазд.

«Сейчас мне потребуется помощь Глаза бога Гора – амулета уаджет», – подумал он. Амулет, который дает бесконечный запас энергии и ясность мысли, Артавазду достался, как трофей, в смертельной схватке с Антиохом XIII, и он надеялся, что этот колдовской предмет должен помочь в нынешней трудной ситуации. Царевич, прикоснувшись к амулету, висевшему на груди, стал рассматривать зал. Пройдясь вдоль стен, он обратил внимание на один из рисунков. Египетские воины идут в безупречном строю, держа топорики на плече. Все лица бесстрастны, изображены в профиль, смотрят налево, и только лицо одного воина направлено в противоположную сторону. Артавазд поднял руку и осторожно нажал на лезвие топорика этого воина, которое явно отличалось от других. Послышался скрежет металла, и мимо его лица пролетел топор, потом следующий, и еще три бронзовых топора с острыми лезвиями полетели из темных углов один за другим так, что беглецы, упав на пол, едва не распрощались с жизнью. Наконец наступило затишье.

– Полагаю, что топоры закончились, – сказала Калестрида.

– Комната полна сюрпризов! – Царевич встал с пола и прошелся вдоль стен, рассматривая раскрашенные египетские рельефы: – Удивительное постоянство в изображении людей и явлений. Однако росписи все же повествуют о различных моментах жизни фараона. Вот, посмотри, он сидит на троне, высоко над головой поднял скипетр,

указывая на круг.

– Может быть, он подсказывает выход из ловушки?

– Сомневаюсь. Если нажать на круг, видимо, полетят стрелы.

– Впечатление такое, что все нарисованное или высеченное из камня в этой комнате чудесным образом может ожить, – посетовала амазонка.

– Калестрида, посмотри! На этой фреске фараон держит в руках красивый цветок. Это лотос, символ плодородия. Думаю, надо нажать на цветок.

– В моем племени лотос символизирует жизнь и мудрость, – сказала Калестрида.

Артавазд уверенно нажал на цветок, и в тот же момент в стену возле него вонзилась прилетевшая со свистом стрела. Мужчина и женщина отскочили в сторону и забились в угол, обнимая друг друга и в ужасе ожидая своей участи, а стрелы откуда-то сверху обстреливали пространство комнаты с завидной методичностью. Артавазд бросился к изображению фараона, поднявшего высоко над головой скипетр, и нажал на круг, на который указывал властитель. Обстрел прекратился, сработал механизм, и часть стены с рисунком птиц, сидящих в зарослях папируса, отодвинулась, открыв выход из смертоносного зала. Не мешкая, беглецы нырнули в эту дверь, которая вновь закрылась.

Они оказались в комнате, где горело несколько масляных светильников, расставленных на полу. Письмена и рисунки на стенах здесь были тоже.

– Опять иероглифы! – Артавазд был разочарован.

– Что это? – в глазах Калестриды был ужас. Она показывала на потолок, из которого торчали длинные и острые металлические шипы.

– Нам нужно сосредоточиться и понять, что зашифровано в этих рисунках, – сказал царевич, приступив к осмотру комнаты.

Он внимательно разглядывал рельефы, удивляясь довольно странным и загадочным изображениям. На одной из стен внимание привлек рисунок, на котором с помощью графического знака художник представил увенчанного короной фараона с булавой, занесенной над головой поверженного врага. Набалдашник булавы отличался от основного рисунка на камне – он был исполнен в бронзе.

– Придется нажать на этот металлический круг, ничего другого я не вижу, – неуверенно сказал Артавазд.

Положившись на волю случая, царевич поднял руку и надавил на металл. Раздался скрежет, и потолок, вдруг вздрогнув, стал с шумом, рывками опускаться.

– Артавазд, твоя идея плоха! – закричала женщина.

– Новая ловушка! Должен же быть выход! – он стал метаться по комнате, от стены к стене, все время посматривая то на потолок, который неумолимо опускался рывками все ниже и ниже, то на рельефы, которых было множество.

– Сделай что-нибудь! – отчаянно закричала Калестрида. – Может быть, звезда? Нам звезда озаряет путь! – воскликнула амазонка, указывая на изображение богини со звездой.

Артавазд взглянул на рельеф, изображающий богиню Сешат со звездой на голове:

– Несомненно, это здесь. Звезда – верный знак. Каждый человек появляется на свет под своей счастливой звездой. Смотри, здесь есть египетские письмена, под ними текст на греческом:

Съешь это – и умрешь.

Возьмешь это – не унесешь!

У бедных это есть, а у богатых нет.

Что это?

Загадка! Под надписью – пять картушей^18 с иероглифами: в первом изображен коршун, во втором – песок, в третьем – вода, в четвертом – змея. В пятом же ничего не было. Из пяти вариантов ответов нужно выбрать лишь один правильный.

– Что же выбрать? – Царевич в панике нажал коршуна. Потолок стал опускаться еще быстрее, и казалось, что острые когти вот-вот вонзятся в тело человека. – Что есть у бедных? Да ничего у них нет! Чего нет у богатых? У них все есть! – Сын царя отчаянно закричал: – Ну, соберись, думай! Это нельзя унести, но если съешь, умрешь! Но если ничего не есть, тоже умрешь. Это «ничего» нельзя унести. Ведь так? У бедных нет ничего, у богатых… Ответ: «Ничего».

Он лихорадочно нажал на пустой картуш. Шум работы машины немедленно стих, потолок остановился почти над самой головой молодого человека, заработали другие механизмы, и каменная плита в стене со скрежетом отодвинулась, образуя небольшой проход для людей.

Артавазд после душевного потрясения стоял неподвижно. Его привела в чувство Калестрида:

– Нам надо идти!

Она вложила в руку царевича масляную лампу с трепещущим огоньком и, взяв еще один светильник, потянула Артавазда за собой в открывшуюся дверь. Оказавшись в длинном туннеле, Калестрида нежно обвила его шею руками и поцеловала:

– Кто знает, что ждет нас впереди! Но пока мы живы, можно бороться и победить.

Артавазд посмотрел ей в глаза:

– Ты стала для меня талисманом удачи. Мы испытали когти коршуна, но могли утонуть в воде и быть погребенными песком.

– Хорошо, что ты не нажал знак змеи! – воскликнула Калестрида.

– Пойдем вперед, не оглядываясь назад! – сказал Артавазд.

Его поцелуй был долгим и страстным. Волнение передалось им обоим. Мужчина оттаивал, а женщина в своих мягких объятиях успокаивала его. Потом, осторожно отстранив, произнесла:

– Давай сначала выберемся из этого проклятого дворца… Смерть бежит по пятам за нами.

Освещая путь, беглецы двинулись в неизвестность. Туннель был длинный, сухой и мрачный, но открыв в самом конце тяжелую деревянную дверь, они оказались в пустом доме на берегу моря. Светило яркое египетское солнце, волны лениво плескались на песке, вокруг ни души, вдалеке возвышалась башня Александрийского маяка.

– Наверное, туннель прорыли Птолемеи на случай бегства из дворца, – сказал Артавазд. – Но задерживаться нам здесь нельзя, а идти к Диодору тоже опасно: нас ищут.

Царевич и амазонка двинулись по песку в сторону города, и в одном из домов неподалеку от порта, предъявив хозяину убедительные аргументы – острые мечи и золотые монеты, получили кров и еду.

Глава 11

В торжественной обстановке утром следующего дня правитель Египта двигался к Серапеуму. Носилки в окружении телохранителей несли рабы. Птолемей в платке немес с уреем на лбу, с приставной бородкой и каменным лицом, сидел на позолоченном сиденье, рассматривая толпу в поисках Артавазда.

Было шумно и оживленно. Народ сбегался к дороге, по которой следовала пышная процессия. Все склонялись в глубоком почтении: простые смертные созерцали божество, которому надо поклоняться, но главное – оберегать, чтобы не навлечь страшные бедствия и гнев богов. Перед носилками шли стражники и жрецы, за носилками – высшие сановники государства. Не было лишь царицы и верховного судьи. Рабы замыкали шествие, ведя священного белого быка и жертвенных животных.

Серапеум являлся самым большим и величественным из всех храмов Александрии. В нем была установлена огромная статуя бога Сераписа из черного диорита, а также располагалась большая библиотека, вторая по значимости после Александрийской. Окруженный колоннадой, этот храм был хранилищем непревзойденных произведений искусства – древних статуй всех египетских богов и яркой, неординарной живописи, покрытой слоем лака и смолы. Бог Серапис, на голове которого стояла мерная пшеничная корзинка, даровал изобилие и плодородие, повелевал подземным царством и загробной жизнью и, соединяя в образе человека черты египетских богов Осириса и Аписа, выглядел как грек, что было привычнее для эллинов, управляющих Египтом. Культ этого божества Александр Македонский вывез из Вавилонии. Умирая, Александр молился именно ему.

У входа в храм процессия остановилась, фараон, держа в руках жезл сехем, спустился с носилок и ждал. Подошел главный жрец и поклонился:

– Жертвы богу принесены, ты можешь войти и получить предсказание.

– Я хочу помолиться верховному богу – покровителю моей династии, – громко объявил Птолемей своим приближенным. – Всем ждать здесь, я войду один.

Он поднялся по ступеням храма и вошел внутрь. Дверь за ним с грохотом закрылась.

– Мои просьбы по вопросам жизни и смерти Серапису, – обратился правитель к главному жрецу с раздражением, – никто не должен слышать. Всем покинуть зал! И тебе, великий провидец, тоже. И никого сюда не пускать!

Жрецы, в замешательстве от сурового взгляда фараона, который, как верили, мог испепелить человека, подобострастно поклонились и ушли. Птолемей поднял голову и посмотрел на каменное изваяние бородатого мужчины, облаченного в тунику и обутого в сандалии, – творение по заказу правителей из династии Птолемеев.

– О великий! – начал молитву Птолемей, совершая обряд воскурения и возлияния. – Ты отвечаешь за стабильность и непрерывность власти моей династии. Я принес жезл сехем, чтобы твоя мудрость излилась на меня. Проявляя терпимость к верованиям туземцев, я продолжаю чувствовать их враждебность, а также злобность окружения. Мое положение неустойчиво. Как мне поступить: усилить репрессии или смириться? – Вглядываясь в лицо божества, он ждал знака.

– Будь мужчиной! – вдруг раздался голос. – Ты бесхарактерный и изнеженный, а люди уважают сильных. Прими решение и жди неизбежного!

– Артавазд! – Птолемей узнал голос.

Из-за статуи божества с головой ибиса – бога мудрости Тота – вышел армянский царевич.

– О! – вскричал фараон. – Я уже потерял надежду увидеть тебя, единственного человека, на которого могу положиться!

– Меня и мою спутницу в твоем дворце пытались убить, но мы смогли уйти. – Артавазд привлек к себе Калестриду, обхватив рукой ее талию, когда она подошла, появившись из-за статуи богини Исиды, защитницы и покровительницы народа.

– Это все происки Трифаены! – Птолемей был расстроен. – Я сам нахожусь в постоянном напряжении, не могу расслабиться ни днем, ни ночью, ожидая удара в спину. Моих врагов пока останавливает лишь страх перед гневом богов. Что же делать? – Он смотрел на Артавазда с надеждой.

– Мы должны найти Свиток Творца, который хранится в подземелье этого храма. На этот счет есть точное указание богов.

Птолемей растерянно смотрел на царевича.

– Армянский царь Тигран общается с миром богов и духов, – вступила в разговор Калестрида. – Я сама убедилась в этом, так что поверь Артавазду.

– Когда отец был в Египте, главный жрец Великого храма в Мемфисе Пшериниптах поведал ему о Свитке, заклинания которого помогут извести нечисть в твоем царстве, – сказал Артавазд.

– Царица Трифаена и главный судья знают о Свитке и тоже ищут его, – произнесла амазонка.

– Теперь понятно, почему в этом храме жрецы со всего Египта любят проводить свои собрания, – осенило Птолемея.

– Птолемей, сехем может указать местонахождение Свитка. Вперед! Мы знаем – значит, можем.

Троица, прихватив масляные лампы, двинулась по наклонному пандусу в склеп, где был установлен саркофаг священного быка Аписа, земного воплощения бога Птаха.

– В этом склепе нет дверей, – разочарованно произнес Птолемей, осмотрев помещение.

Артавазд обошел вокруг большого черного гранитного саркофага, отшлифованного с невероятным мастерством, и предложил:

– Давай откроем крышку саркофага.

Они навалились на крышку, которая со скрипом сдвинулась.

– Внутри лестница, уходящая вниз! – воскликнул фараон.

Артавазд помог забраться в саркофаг ему, потом амазонке, наконец, залез сам, и все трое, освещая себе дорогу, стали спускаться в подземелье. Они шли долго, и казалось, что туннель, прорытый в песчанике, никогда не закончится.

– Птолемей! – вдруг крикнула Калестрида. – Взгляни на свой жезл: камни стали светиться!

Фараон изумленно посмотрел на сехем. Действительно, глаза – стеклянные камни, вделанные в бронзовый жезл, – светились тусклым красным светом.

– Бог наблюдает за земной жизнью фараона! – восторженно закричал Птолемей.

– Это значит, что мы идем в правильном направлении, – уверенно сказал Артавазд.

Вошли в ротонду, окруженную колоннами, из которой ветвились два коридора. Двинулись в первый – глаза потухли, вернулись и пошли во второй – глаза загорелись ярче. Птолемей нес жезл на вытянутой руке, поражаясь божественной силе, ведущей людей к открытию.

– Здесь, в катакомбах Серапеума, я испытываю восторг. Бог передает мне свою волю! – с пафосом говорил Птолемей, которого переполняло восхищение от происходящего. – После смерти я присоединюсь к одной из звезд на небосклоне и стану бессмертным. Мое путешествие в другую жизнь даст возрождение…

– Если, конечно, никто не сотрет твое имя на стене храма! Что ты на меня так глядишь? Ты сам говорил, что фараон не сможет возродиться после смерти, если стереть его имя, – с иронией сказала Калестрида.

Птолемей удивленно смотрел на девушку:

– Я написал свое имя иероглифами везде, во всех храмах, чтобы обрести вечную жизнь.

(Все в Египте верили: если изобразить предмет или имя, можно вдохнуть в них жизнь. Правда, если сотрут имя или напишут рядом иероглиф «зло», это помешает уйти в вечность.)

– О вечной жизни поговорим позже, – сказал Артавазд, – нужно сосредоточиться на цели нашего пути.

Они оказались в ротонде с колоннами, от которой коридор разветвлялся на три. И вновь в одном из них глаза на жезле ярко загорелись, помогая людям выбрать правильное направление. И вот – необычный колонный зал. Все стены из песчаника были покрыты яркими рисунками и рельефами.

– Боги с рисунков смотрят на тебя. Поприветствуй их, Птолемей! – Артавазд смотрел с восхищением на творение древних мастеров.

Путь преградила стена с цветным рельефом по камню: бог Ра плывет на священной ладье, восседая на золотом троне. Его корона украшена уреем. На носу солнечной ладьи, гордо вскинув головы, стоят две богини. В свите имелся также бог с головой ибиса, держащий развернутый папирусный свиток, и бог с головой крокодила. На ладье примостилась обезьянка. Слева и справа от этого рельефа высечены стражники.

– Мы у каменных ворот, которые охраняют два привратника! – воскликнул Птолемей.

– Похоже, что ладья подплыла к каменным вратам и остановилась, – фантазировал Артавазд.

Могущественный амулет «глаз Гора», который стал его трофеем в битве с Антиохом, делал мысли ясными и позволял анализировать ситуацию в нужном направлении. Чтобы неумолимые стражи пропустили ладью, нужно знать магическое заклинание.

– Это врата бога Осириса, – обеспокоенно произнес Птолемей. – За ними – царство мертвых Дуат.

– Не может быть! – с тревогой в голосе воскликнула Калестрида. – Это просто очередные ворота в следующий зал, которые нужно пройти. Смотрите, глаза на жезле горят ярче.

– Лучше повернуть назад, – обреченно проговорил фараон.

– Птолемей, боги привели нас сюда, потому что хотят твоей победы над врагами. Неужели мы отступим? Нет, только вперед! – бодро сказал царевич.

– Я даже не знаю имен этих двух привратников – стражей Дуата… – Птолемей не читал священный папирус «Книга мертвых», ему недосуг было учить заклинания, а их нужно произносить наизусть, слово в слово, поэтому благополучно миновать все преграды, как он понимал, не получится.

– Тобой овладел мистический ужас, – Артавазд старался подбодрить молодого фараона.

Царь Египта так долго был окружен религиозными сюжетами, что поверил в одушевленность предметов и событий. Соприкоснуться с богами – уникальный опыт, практически недоступный человеку! Избранные люди – такие, как царь Тигран – имеют возможность участвовать в слиянии сакральной власти и высших сил.

– Возьми себя в руки! Ты избран, мой друг! Впереди просто очередное препятствие. Мы должны его преодолеть! – поднимал дух товарища Артавазд.

– Ну, хорошо! – Птолемей, одолев суеверие, дал себя уговорить. – Что дальше?

– Ворота закрыты, – сказала Калестрида, зажигая масляные светильники на треножниках в зале. – Есть идеи, как их открыть?

В зале стало светло. Птолемей ходил взад-вперед, нервно поглядывая на изображение ладьи с богами:

– Нет, разгадать это невозможно. Ничего не получится! Мне не суждено подняться до уровня богов…

В состоянии опустошения, подавленности и беспокойства ему обычно помогала игра на флейте. Вот и сейчас, теряя контроль над своими мыслями, египетский царь грустно посмотрел на картину в камне; чтобы успокоиться, достал флейту из складок плаща и заиграл. Звуки инструмента, высокие и гармоничные, его успокаивали, заряжали позитивной энергией, очищая пространство вокруг от всего негативного. Начав мелодию «Солнце пустыни», которую всегда наигрывал, когда было невесело, Птолемей задел локтем колонну. Внезапно раздался щелчок, в полу открылся люк, откуда поднялся каменный столик с алебастровой доской-палеткой и фишками. Отскочив от колонны, как ужаленный, фараон с опаской посмотрел на столик:

– Игра сенет? Боги предлагают сыграть с ними в сенет?!

Артавазда осенило:

– Игра может помочь открыть ворота! Уверен, в ней заключен тайный шифр, несомненно, связанный с египетской мифологией!

Доска с клетками три на десять, и в каждой клетке – иероглифическое написание имен богов. Всего тридцать. Но на столе лишь семь фишек! Вид Птолемея выражал безнадежность:

– Эту игру изобрел бог Тот. Думаю, постичь замысел бога невозможно, тем более что здесь неполный набор: не хватает фишек, нет четырех палочек.

– Отгадывать загадки – по части Артавазда, – Калестрида с уважением посмотрела на царевича. – Птолемей, попробуй объяснить, что изображено на стене!

– Вся египетская мифология – сплошная загадка, – грустно сказал фараон. – За четырнадцать лет на троне я кое-что понял: египетских богов много, как звезд на небе.

– Мы найдем разгадку, если ты истолкуешь сцену на этом рельефе, – уверенно сказал Артавазд, разглядывая рисунок.

– Я не понимаю, как это связано! – Фараон был раздражен и озадачен.

Артавазд взял фишки в ладонь и сказал:

– Несомненно, надо расставить фишки в нужные клетки. Если мы правильно разместим их на доске, дверь откроется!

– Ах, вот как! – Птолемей поднял взгляд на каменный рисунок. – Мифы играют в жизни моего народа важную роль: от богов зависит судьба человека. Попробую истолковать, что вижу. На троне – солнечный бог Ра. Это точно. На палетке он здесь.

Артавазд поставил фишку на клетку. Птолемей продолжал:

– Еще я вижу божество с головой крокодила. Его я знаю! Это Себек, бог воды и разлива Нила, а с головой ибиса – бог Тот, его я тоже знаю: он создал мир одним своим словом. Вот их иероглифы на доске!

На клетки были поставлены фишки.

– На носу ладьи стоит Хатхор – привлекательная женщина с рогами и солнечным диском между ними. – Птолемей показал клетку с иероглифом Хатхор, и Артавазд поставил на нее фишку.

Торопя фараона, он подсказал:

– Рядом с Хатхор я вижу женскую фигуру с головой львицы.

– Это богиня войны и палящего солнца Сохмет. Вот ее место на доске.

– А обезьянка? – нетерпеливо спросила Калестрида.

Птолемей задумался и вдруг воскликнул:

– Постойте! Все это напоминает мне миф о разливе Нила. Часто его слышал, да и сам пересказывал маленьким дочерям Беренике и Клеопатре.

– Птолемей! Возможно, в этом мифе заключена разгадка шифра. Рассказывай, не тяни! – У Калестриды появилась надежда.

– Сказки и мифы я очень люблю.

Он говорил, а в головах друзей рождались цепочки ассоциаций, связанные с возникшей ситуацией. Миф о разливе Нила повествовал о том, что однажды из-за ссоры между Тефнут и ее отцом Ра на Египет обрушились засуха и мор. Причина: земледельцы в храмах благодарили не Тефнут, а Ра за свет и тепло, которое он дарит земле. Богиня обиделась. Если бы не ее дожди, зерно, брошенное в землю, не проросло бы! Обратившись в львицу, она покинула Египет и бродила по пустыне Нубии, в ярости убивая людей. Сухая жара в царстве сделалась невыносимой. Ра послал за любимой дочерью бога мудрости и письма Тота, который славился хитростью и ловкостью. Обратившись в павиана, бог отправился в Нубию, нашел богиню и, чувствуя недружелюбие, стал уговаривать вернуться. Тефнут, не желая слушать, сказала: «Уходи, или растерзаю в клочья». Бог Тот понял, что разумные доводы бесполезны, и подумал: «Сильный часто бывает глупым. Применю лесть против острых когтей», а вслух сказал:

– Ты самая могущественная из богинь, а боишься меня, слабую обезьяну.

– Почему ты решил, что я тебя боюсь? – удивилась львица.

Бог в обличье павиана ответил:

– Маленького скорпиона все боятся: либо убивают, либо убегают. А лев никого не боится, ему не нужно кого-то убивать, чтобы доказать свое могущество. Убивает тот, кто боится!

– Я не боюсь тебя, обезьяна. Я могущественна и отважна.

– Зачем же ты охотишься? Если вернешься, люди будут тебе приносить богатые жертвы – антилоп, козлов и прочую дичь… Хаос царит в долине Нила, а в твоих храмах не устраивают торжеств.

Львица подумала и сказала:

– Не ты заставил меня вернуться, я сама так решила!

Красивые девушки с тамбуринами и систрами в руках вышли ее встречать. Омывшись в священном озере, превратилась львица в богиню Тефнут. Ра заключил ее в объятия. С приходом богини кончилась засуха.

Завершив повествование, Птолемей озадаченно посмотрел на царевича и Калестриду.

– Обезьянка, что на фреске, – это павиан, который в то же время бог Тот? – спросила амазонка.

– Да!

– Разлив Нила – это возвращение Тефнут, которая ранее перевоплотилась в львицу Сохмет? – Артавазд в упор смотрел на фараона.

– Ну да! Еще она может перевоплощаться в Хатхор, богиню с рогами, и в Уаджит, божественное око Ра. На рельефе на лбу Ра – кобра, так это и есть богиня Уаджит.

– Таким образом, – заключил царевич, – на этом рисунке Тефнут в трех обличьях.

– Да, – простодушно сказал Птолемей. – В божественном мире своя логика и смысл.

– Надо ставить три фишки на клетку Тефнут! – Артавазд переставил фишки. – С мудрым Тотом тоже не все ясно: то он ибис, то павиан. Ставлю две фишки на его клетку и одну на крокодила.

Не успел он поставить седьмую фишку, как раздался скрежет камня о камень, и тяжелая плита в стене, вся исписанная иероглифами, сдвинулась с места и ушла куда-то вглубь: проход для людей в следующий зал открылся.

– Недаром бог Тот на рельефе с папирусным свитком! Мы найдем, что ищем!

Идемте! – Артавазд с друзьями, освещая путь светильником, первым вошел в проем.

Глава 12

Перед путниками предстал пещерный зал с воротами, стены его были покрыты иероглифами и картинами. Птолемей, изумленный и испуганный, произнес:

– Согласно мифу, подземная долина Нила разделена двенадцатью вратами на двенадцать провинций, соответствующих двенадцати ночным часам. А вы знаете, что все врата охраняются страшными огнедышащими змеями и чудовищами?

Калестрида воскликнула:

– Птолемей, глаза на жезле вспыхнули очень ярко! Значит, Свиток где-то здесь!..

– Мы никогда не пройдем все врата Дуата, – прошептал Птолемей.

Фараон был в отчаянии: имен демонов он назвать не мог. Двери открываются, если чудовищ правильно назвать и произнести волшебное заклинание. Послышался приглушенный рев откуда-то из-под земли.

– Это рычит Апоп! – закричал Птолемей. – Вы не представляете, с кем мы столкнулись! Огромный змей! Повелитель злых сил! – Запаниковавший царь стал отступать. – Мы не боги, чтобы биться с исполинским змеем! Уходим!

– Нет, постой! – Артавазд, пытаясь овладеть ситуацией, схватил египетского царя за руку: – Свиток где-то здесь! Жезл! Глаза так ярко еще не горели… Тайник здесь! – Он стал быстро ходить по пещерному залу: – Птолемей, Калестрида! Ищите знаки, сочетания иероглифов, графические изображения. Должно же быть что-то!

Фараон с опаской семенил за Артаваздом, так и не обретя душевного равновесия: его парализовал ужас, а увидев в проеме ворот изображение змея, Птолемей стал причитать:

– О великий владыка Дуата! Я пришел к тебе, дабы обрести в твоем царстве блаженство и покой! Я безгрешен, я безгрешен!..

Внезапно он замер и уставился на фреску над воротами. Два изображения бога Тота с инструментами для письма (палетка и палочка) смотрели друг на друга. На первом божество было с короной Хемхемет, глаз открыт, на втором – он же с Лунной короной, глаз закрыт. Между божествами – страусовое перо.

Подошел Артавазд:

– Что тебя удивило, Птолемей?

– Глаз открыт – глаз закрыт!

Артавазд заинтересовался:

– Действительно, необычно. Что это может означать?

– Возможно, намек на равновесие. Бог Тот всегда все уравновешивает… – К фараону снова вернулась уверенность.

– А при чем тут страусовое перо?

– Это не перо, это богиня Маат.

Артавазд пригляделся к изображению внимательнее:

– Ты говорил, что бог Тот создал мир словом, а ведь божественное слово дает расчленение хаоса!

– Да, несомненно. Создание баланса стихий и есть равновесие! – Фараон соображал уже лучше: – Бог Тот творит и разделяет, создавая равновесие.

– А что он разделил прежде всего? – спросила Калестрида.

Артавазд ответил:

– Во всех религиях бог в первую очередь разделил небо и землю, тьму и свет.

– А богиня Маат? – амазонка обратилась к Птолемею.

– О, великая богиня провозглашает торжество порядка над хаосом, воссоединяя небо и землю. Она супруга бога Тота. Хорошая пара: правда и мудрость!

Артавазд воскликнул:

– Ищем символы стихий и пространств!

Все немедленно разошлись по пещерному залу, рассматривая рисунки, рельефы, иероглифы. Вдруг царевич резко остановился – его осенила мысль:

– А знаете, что означает открытый глаз? Это день, а глаз закрытый – ночь! Ищите символы дня и ночи!

Птолемей ходил по залу, всматриваясь в рисунки, и молился: «Взываю к тебе, о великий Тот, почтенный ибис! Ты – второй после Ра, ты вершитель судеб, защитник от демонических сил, могущественный в речах. Ты создал мир словом, ты – залог равновесия. Дай мне то, что я ищу во имя процветания моей страны!».

– Есть! – радостно воскликнула Калестрида, указывая на каменную плиту в стене.

Мужчины подбежали и увидели рисунок: богиня Маат, символизирующая собой истину, божественный порядок и вселенскую гармонию, в парике со вставленным священным пером страуса и обвязанным красной лентой, стоит с поднятыми руками, указывая на солнце и звезды.

– Это здесь! – Артавазд, взволнованный и сосредоточенный, достал из ножен кинжал и стал очищать швы вокруг камня. – Истина нам откроется, только надо умело расчистить завалы заблуждений!

Калестрида стала помогать ему кинжалом. Каменная плита все более четко выделялась на фоне стены; когда все швы были очищены, а лезвия кинжалов легко вошли в зазор между камнями, плита подалась. Все трое осторожно опустили ее на пол и заглянули в отверстие в стене.

– Там что-то есть, – таинственно сказал Птолемей и, просунув руку, достал небольшой сверток.

Он разворачивал льняную ткань с восторженной улыбкой первооткрывателя, торжественно и медленно; когда полотно было снято, все увидели небольшой цилиндр – плотно свернутый в трубочку наподобие папирусного свитка золотой лист. Осторожно развернув небольшую часть послания бога, люди поразились: на обеих сторонах было нанесено немыслимое количество иероглифов и других знаков.

– Свиток Творца! – воскликнул Артавазд.

Он бережно взял в руки вещь, созданную богом. Собрание заклятий и магических формул, позволяющих любому стать великим провидцем!.. Рассматривая золотой цилиндр, царевич с великим почтением пытался разгадать волшебные письмена, ему непонятные. С этой рукописью можно постичь великую магическую силу, обрести совершенный дух и власть над природой и людьми…

– Невероятно!! – издал вопль Птолемей, а потом со злорадной усмешкой воскликнул: – И пусть теперь Трифаена попробует меня ослушаться!..

В тишине зала вдруг прозвучал неприятный женский голос:

– Ослушаться ничтожество – самое малое, что может сделать умная женщина! – На пороге зала пещеры стояла Трифаена. Она вошла, за ней следовали верховный судья и человек десять стражи. – Я давно следила за тобой, Птолемей, и ждала, когда ты, мелкое и ничтожное существо, приведешь меня к тайнику бога Тота. О, я жаждала получить Свиток, а с ним вместе и власть, и силу. И вот этот день настал!

Артавазд, обнажив меч, сделал шаг вперед:

– Птолемей, возьми Свиток и никому не отдавай. Он твой! Мы сумеем за себя постоять!

Калестрида, всегда охотно ввязывающаяся в драку, встала перед фараоном, а самоуверенная и властная Трифаена с ядовитой улыбкой на лице прошлась по залу, расточая аромат фиалки, мускуса и сандала. Выглядела она потрясающе: черные волосы наместницы богини Исиды свободно спадали по обе стороны от пробора (это был парик); подвитые и закрученные спиралями пряди подчеркивали красивый подбородок и четко очерченные скулы; на голове красовалась золотая диадема с уреем; шею украшало драгоценное ожерелье; тело облегало длинное плиссированное платье-калазирис из красной ткани, а легкий прозрачный плащ создавал вокруг женщины облако тайны. Уверенная в своем превосходстве и победе, жена фараона громко провозглашала:

– Только я достойна владеть этой вещью! И знаешь, почему? Я – сакральная царица, истинный небожитель и земное воплощение богини Исиды. – Она высокомерно смотрела на мужа и его друзей. – Моя прародительница, великая царица Египта Арсиноя – дочь богов. Ее почитают во всех храмах как богиню, и только ей было дозволено носить на короне двойной урей.

Артавазд, достав из кармана плаща зеленую цилиндрическую печать, приготовился произнести заклинание:

– Я знал одного твоего родственника, Антиоха XIII. Мы мило побеседовали с этим потомком Арсинои.

– Ах, Антиох… Он слаб и беспомощен, имеет недостаточно чистую кровь, кстати, как и его мать, царица Селена, колдовство которой было низкого сорта. Твой отец Тигран легко пленил ее, а потом казнил. – Насмешливо взглянув на зеленый цилиндр, Трифаена залилась хохотом: – Твоя уловка с печатью на этот раз не пройдет! Моя энергия разрушает догмы, подчиняет себе не только людей, но и темные силы. Я – земное воплощение богов, созданная повелевать и властвовать!..

– Капризная и упрямая мерзавка! – сквозь зубы процедил Птолемей. – Ты готова принести в жертву всех, лишь бы насытить свое неуемное самолюбие и погрузить мир во тьму. Ты служишь демону!

– А ты, муженек, самый бездарный и никчемный человек, когда-либо мною встреченный. Одно слово: флейтист!

Артавазд начал крутить в ладонях печать, произнося заклинание:

– О колдун, завертись, как вертится эта печать, пусть твоя злоба не пристанет ко мне, пусть твоя сила иссякнет!..

Птолемей с ужасом смотрел на свою жену, Калестрида с иронией наблюдала за этой сценой, держа в поле зрения стражников, а Трифаена, прогуливаясь мимо них и шурша облачным плащом, говорила с усмешкой:

– Артавазд, не трать время зря! Отдай мне Свиток, и я сохраню тебе жизнь. Не хочу, чтобы трон Великой Армении потерял наследника.

– Ты никогда не получишь Свиток, – спокойно сказал царевич, а потом, осознав бесполезность применения печати и заклинания, воскликнул: – Мы будем биться!

– Убить их!!! – взвизгнула Трифаена.

Стража ринулась в бой. Артавазд сражался сразу с четырьмя врагами. Каждый египетский солдат бился изогнутым мечом копис, заточенным с внутренней стороны, но булатный меч царевича успешно отбивал яростные атаки противника, и два египтянина были повержены в самом начале схватки. Калестрида выхватила свое секретное оружие – тончайшую плеть конского волоса, ранее скрытую в изгибах узора меандр, окаймляющего ее белую тунику, и, умело действуя, не подпускала к себе шестерых стражей.

Трифаена, подтолкнув верховного судью вперед, приказала:

– Иди и отними Свиток у Птолемея!

Судья неловко стал обходить место схватки, постепенно приближаясь к фараону и протягивая к нему свои крючковатые руки. А царь, забившись в угол и держа в руках Свиток, трепетал от страха. Его, как всегда, парализовало чувство безнадежности, в глазах отражался ужас. Сознавая свою беспомощность, фараон вытянул свободную руку и оттолкнул судью. От несильного толчка судья попятился назад, чуть не упав. Птолемей внезапно почувствовал, как волна необычных ощущений пробежала по его телу, организм приобрел новые возможности, мозг сконцентрировался на главном, мысли побежали быстрее. Обладатель Свитка явно получал совершенный дух и необыкновенный разум. Увидев, как успешно отражают атаки его друзья, фараон выпрямился, надменно посмотрел на судью и начал его дразнить, протягивая Свиток. Как только судья потянулся за ним, Птолемей, как заправский фокусник, с помощью ловкости рук в одно мгновение заставил Свиток исчезнуть, предъявив злодею синий платочек. Раздосадованный судья с лицом, искаженным от злобы, шагнул вперед. Птолемей завязал на платочке узел – первый из семи, согласно ритуалу, позволяющему освободить магическую силу, – и произнес волшебные слова:

– Вселенная и боги управляют жизнью на Земле!

Судья Вельзевул остановился в паре шагов от него.

– Человек, как часть Вселенной, влияет на земные события! – Птолемей завязал второй узел.

Судья склонил голову влево и уставился на говорящего.

– Великое всегда в малом!

Судья склонил голову вправо, а фараон завязал третий узел.

– Зло всегда в большом! – Птолемей завязал четвертый магический узел.

Вельзевул вдруг упал на колени, открыв рот в немом крике.

Трифаена, пораженная возможностями Свитка, смотрела на происходящее, как зачарованная. В это время Калестрида резким движением руки сорвала с головы кожаную ленту-пращу, и в стражников полетели металлические шары. Ловко снимая с себя снаряжение, амазонка пустила в ход браслеты-дротики, кольца-скарабеи с шипами, серьги с метательными звездочками и кулон-жало. Уложив пятерых, она выхватила из ножен меч и в паре с Артаваздом пошла в наступление на оставшихся троих солдат.

К Птолемею вернулась уверенность:

– Все находится в непрерывном водовороте поиска! – Пятый узел был завязан.

Вельзевул обмяк, его голова упала на грудь, глаза закрылись.

– Все зарождается снова и снова! – Фараон завязал шестой узел на синем платке.

Судья свалился на пол и не подавал признаков жизни.

– Конец один: все подлежит уничтожению! – Седьмой магический узел был завязан.

Над телом верховного судьи взвилось облачко пара. Вельзевул начал таять и, наконец… исчез совсем. Трифаена ужаснулась и посмотрела на мужа так, словно хотела испепелить его взглядом, но, привыкшая подчинять себе и обстоятельства, и людей, призвала самообладание и сдаваться не собиралась.

Бой со стражниками подходил к концу: Артавазд сделал обманное движение и поразил мечом последнего из них. Его внимание (как и Калестриды) теперь привлекла царица, которая, подняв над головой скипетр в виде цветка лотоса, вращала им и восклицала:

– О великая Исида, та, у которой тысяча имен и безграничная власть над миром, сильнейшая и могущественная из богинь, покровительница магии и волшебства! Взмахни своими крыльями, нашли на нечестивцев ветер и ядовитого змея!..

В зале появился ветерок, движение воздуха усиливалось, вокруг Трифаены возник вихрь, который разрастаясь, начал достигать трех друзей. Они переглядывались, не зная, что предпринять: магию может победить только магия. В проеме двери показался большой змей. С высунутым двойным языком он вползал медленно, огибая камни и плиты, укладываясь кольцами вокруг царицы. Его окрас – чередование черных, желтых и красных полос, огромная черная пасть с двумя ядовитыми клыками на верхней челюсти наводили ужас. Вслед за ним медленным, протяжным шагом вступал великий бог Анубис – божество Египта с головой шакала и телом человека-атлета. Он встал рядом с Трифаеной, приготовившись вести грешников на суд в загробный мир.

Артавазд и Калестрида отпрянули в ужасе, Птолемей снова потерял самообладание, на подкосившихся ногах сделал шаг назад и опустился на пол. Фараона вновь охватили отчаяние, оцепенение и состояние безысходности: из них обычно царя выводила только флейта. Чтобы уйти от действительности, он достал инструмент и заиграл: полилась завораживающая мелодия «Солнце пустыни», выражающая эмоции молодого властителя в этот момент. Играя на флейте, Птолемей уходил в другое измерение, переключал свое внимание с реального мира на фантастический, даря себе минуты наслаждения чарующими звуками…

Раздался шорох. Из дальнего темного угла показалось отвратительное чудовище, медленно, в такт музыке бредущее на середину зала. Амат, богиня возмездия за грехи, в образе гиппопотама с головой крокодила, львиными лапами и гривой, шаркая, тяжело дыша, шествовала мимо фараона. Она почуяла запах царицы, погрязшей в злобе, зависти, жадности, гордыне и гневе.

Трифаена в нетерпеливом ожидании, с широко открытыми глазами, все еще надменная, статная и уверенная в себе, продолжала держать над головой жезл, призывая духов и вихри подчиниться. Амат все ближе и ближе подбиралась к ней, и вдруг, широко разинув пасть, молниеносно проглотила царицу! Все вздрогнули. Вихрь прекратился. Фараон, в ужасе уставившись на чудовище, перестал играть. Амат повернула голову в его сторону. Калестрида всем телом подалась вперед, указывая на флейту, Артавазд открыл рот, пытаясь крикнуть: «Играй!». Встрепенувшись, Птолемей приложил флейту к губам – раздался резкий звук, словно вскрик чайки. Амат развернулась и в упор посмотрела на фараона. Запаниковавший Птолемей закрыл глаза, приготовившись к смерти, но некая сила заставила его вновь поднести флейту к губам и заиграть прежнюю мелодию… Сначала растворился в воздухе образ Анубиса, затем уполз змей, а потом и Амат двинулась в обратный путь. Чудовище, прошуршав когтистыми лапами рядом с царем Египта, играющим на флейте с закрытыми глазами, мирно проследовало в свой темный угол и исчезло.

Настала тишина. Птолемей открыл глаза.

– Спасение! – выдохнул он, опустив флейту.

– Надо признать, это было опасное спасение! – Калестрида все еще переживала случившееся.

Артавазд вложил меч в ножны, обнял амазонку и помог встать Птолемею:

– Спасение приходит к тем, кто верит и не теряет самообладания!

Достав Свиток Творца из кармана плаща, фараон пытливо посмотрел на него:

– Эта волшебная вещь должна находиться в надежных руках, иначе недалеко до беды. Я помещу ее в тайник…

– Папа, что это?

Слова эхом разнеслись по залу, поразив царя, как удар молнии. Он обернулся: в проеме двери стояла его трехлетняя дочь Клеопатра, одетая в красное плиссированное платье-калазирис, с детским черным париком на прелестной головке. В руке она держала игрушечный скипетр в виде лотоса.

– Дочка, что ты здесь делаешь?!

– Я искала маму! – В глазах маленькой Клеопатры сверкнули красные огоньки.

– Дорогая!.. – у Птолемея слезы выступили из глаз. Он быстро подошел к дочери и нежно поцеловал ее в лоб. – Мамы здесь нет. Пойдем во дворец! – и, обернувшись к друзьям, не скрывая своего удивления, сказал: – Вся наша жизнь – чудеса. Мы о них не подозреваем, но рано или поздно они происходят.

Держа девочку за руку, изнуренный, но довольный, он пошел обратно к свите, чтобы теперь безраздельно править страной.

На другой день в тронном зале фараон с надменным лицом уверенно и гордо восседал на золотом троне в окружении вельмож и принимал армянских дипломатов. На его голове поверх платка немес с золотыми коброй и стервятником красовалась сдвоенная корона пшент – сочетание красной дешрет и белой хеджет, что символизировало мощь фараона и единство египетского государства. В левой руке Птолемей держал золотой цилиндр. Рядом, на маленьком золотом троне, сидела его одиннадцатилетняя дочь Береника. Ее волосы были уложены в прическу, украшенную калафом – солнечным диском между коровьими рогами. У трона Береники стояла трехлетняя Клеопатра, одетая как Исида, богиня-покровительница детей. Головным убором малышки был игрушечный трон. Все в Египте верили, что именно богиня Исида предоставляет трон фараону.

– О мой друг Артавазд! – начал Птолемей, как только царевич с амазонкой вошли в зал. – Познакомься: мой соправитель Береника. Традиция требует править вместе с соправителем. – Он с умилением посмотрел на старшую дочь. – Мы продолжим прежнюю внутреннюю и внешнюю политику ради расцвета Египта, не так ли, дорогая?

Девочка промолчала. Артавазд поклонился и произнес:

– О великий, я ни в коей мере не сомневаюсь в твоей избранности и способности творить благие дела. Но мир вступает в полосу кризиса…

– У меня есть то, что даст плодородие стране, – хитро улыбнувшись, сказал Птолемей. – Наконец боги раскрыли, что мешает древнему Египту достичь величия: интриганы при дворе и бюрократический произвол на местах! – Он с презрением посмотрел на своих министров, которые потупили взгляд. – С этим будет покончено! Мне мешают тратить деньги, я не могу даже мобилизовать ресурсы для строительства храма в свою честь. Враги царя будут уничтожены! – На лице фараона отразилась злость, а затем улыбка: – Со мной Египет вступит в полосу процветания. – Фараон встал. – Я иду в сад, пусть меня сопровождает только Артавазд!

Гордо подняв голову, Птолемей походкой триумфатора прошествовал к дверям зала. В саду, в тени жасминовых деревьев, возвышались обелиск и статуя правителя. Обелиск из красного гранита символизировал связь с богами. Птолемей собирался править шестьдесят семь лет, подобно Рамсесу II. Его подданные жили в три раза меньше, и они должны поверить, что фараон – воплощение бога на земле, и каждый человек обязан ему своим существованием.

– Почему у твоей статуи левая нога выдвинута вперед? – вдруг спросил Артавазд.

– Левая нога делает шаг за грань земного мира.

– Понятно. Здесь ты изображен молодым, отважным и сильным. Ты мог бы соперничать с фараонами, царствующими до тебя, если бы не чрезмерное чревоугодие и вседозволенность. Извини за прямоту.

– Ты пристрастен! – Птолемей обиделся. Затем, пройдясь по саду, сказал: – Я изменился, Артавазд. Я хочу получить наивысшую степень сакральности, дабы объем почестей живущему царю превышал почести усопшим Птолемеям. У меня есть план! – Он сильнее сжал золотой цилиндр, который держал в руке. – Я налажу торговые пути и начну разработку золота в Нубии.

– Имея Свиток Творца, верю, ты постигнешь замыслы богов, и твои планы воплотятся в жизнь, – с поклоном сказал Артавазд, но на его лице отразилась озабоченность: – Государь, Рим до сих пор не признал тебя царем и присматривается к твоим владениям…

– С таким союзником, как Великая Армения, мы отразим нападение любого агрессора. Рад, что наследник армянского престола горячо печется о делах моей страны.

Артавазд, понимая, что «флейтиста» трудно вразумить, все же попробовал:

– Я посоветовал бы выплатить Риму шесть тысяч талантов, чтобы тебя признали царем. Нельзя допустить, чтобы власть в Египте захватили римляне.

– Чудовищная сумма! – закричал Птолемей. – Такая выплата грозит стране увеличением налогового бремени, деньги обесценятся, начнется смута.

Артавазд возразил:

– Либо страна спит спокойно, либо ведет войну, яростную и разорительную.

– Я подумаю…

– И еще. Чтобы исключить возможность политических беспорядков, как можно скорее объяви наследника престола, – посоветовал армянский царевич.

– У меня две дочери, Береника и Клеопатра… Нужен сын…

– Древние заклинания и формулы, магия и священные знания – все теперь доступно тебе, обладателю Свитка бога Тота! – Артавазд поклонился. – Разгадать волю богов и понять, что предначертано человеку, доступно либо великому, либо кудеснику.

– Я обожаю волшебство! – Фараон, глубоко вдыхая аромат жасмина, восхищенно посмотрел на небо, затем протянул Артавазду жезл: – Возьми сехем! Свиток останется у меня и, если со мной что-нибудь случится, с помощью жезла ты всегда найдешь тайник.

Они обнялись и расстались. В этот же день Артавазд и Калестрида отбыли в Армению.

Глава 13

Античный мир воевал повсеместно и постоянно, применяя все более изощренное оружие – катапульты, стреляющие камнями, стрелами и горящими снарядами; боевые башни на колесах, напичканные хитроумными машинами; серпоносные колесницы, кромсавшие противника на поле боя; и, конечно, «греческий огонь» – огнемет, сжигающий корабли, деревянные строения, людей. Спарапет^19 Мамиконян, верховный полководец Великой Армении, выдающийся военачальник могучего телосложения, которому царь доверил выработку военной политики и военное строительство, с решительным лицом и со знанием дела представлял государю новый вид оружия – разрывной снаряд, начиненный горючей смесью и камнями.

– Что это? – Тигран, окруженный свитой царедворцев, прибыв на демонстрацию последних образцов оружия, показывал пальцем на небольшие глиняные горшки с запаянным воском горлышком и фитилем, выложенные в ряд на столе.

– Это «гранат»! – Спарапет взял в руку снаряд с матерчатым промасленным шнуром. – Его устройство – государственная тайна. Тебе все объяснит мастер Оганес.

– Великий канон^20, – начал мастер, – внутри глиняной оболочки размещены мелкие камни, как зерна у плода граната, и горючая смесь из канифоли, серы, селитры и льняного масла. Надо поджечь фитиль, дождаться, пока он почти сгорит, и метнуть в противника.

– Очень интересно! – Тигран взглянул на Артавазда: – Сын, дадим возможность мастеру показать снаряд в действии?

Артавазд кивнул. На поляне за чертой города, куда прибыли царь Тигран и приближенные, все было готово для показа мощи новейшего оружия.

– Ну что ж, показывайте! – сказал царь.

Оганес поджег фитиль, подождал и метнул глиняный сосуд далеко вперед. При ударе о землю раздался несильный взрыв, вырвалось слабое пламя, и полетели шагов на пять мелкие камни.

– Да-а… Не очень впечатляет, – произнес Тигран. – Кого же мы этим напугаем?

– Праща посильнее будет, – сказал азарапет^21 Гнуни.

– Лук со стрелами превосходит это оружие, – вмешался начальник царской охоты Варажауни, мужчина крупного телосложения и немереной силы.

– Это изобретение не найдет себе применения, – заключил Кухбаци.

Тигран задумчиво посмотрел на недальновидных соратников:

– Я бы не спешил с выводами. Надо усовершенствовать его, и, возможно, оно будет играть важную роль в бою. Так, Оганес?

– Да, государь.

– Что еще, Мамиконян?

– Архимедово паровое орудие, улучшенное твоим сыном и нашими мастерами.

Все прошли к пушке. На железной подставке-станине лежала длинная медная труба, закупоренная с одного конца. Со времен Архимеда появилось усовершенствование – трубу на станине можно было вращать в разные стороны.

– Государь, – пояснял Мамиконян, – это орудие ведет огонь по противнику полыми глиняными шарами, начиненными зажигательной смесью. – Все уставились на блестящую медную трубу, которая могла плевать зарядами. Мамиконян продолжал:

– Громобойный залп этого орудия, как мы считаем, вызовет панику в рядах противника.

– Звук такой силы, что на ум приходит мысль о каре богов, – улыбаясь, сказал Артавазд, который вместе с товарищами готовил пушку к показу. – Разреши, государь, показать тебе орудие в действии.

– Покажи, сын!

Все отошли к столам с угощением и вином, расположенным на почтительном расстоянии позади пушки, у которой остались только Артавазд, Аршам и Вараж – способный юноша, усовершенствующий орудие. Трубу, вернее, ее закупоренный конец, стали нагревать, подбрасывая под нее раскаленные угли. Вараж поднес к ее открытому концу заряд – глиняный шар, начиненный смесью серы, липового угля, селитры и лаврового масла, а Аршам готовил устройство для залива воды в нагретую часть орудия. Вода в раскаленной докрасна трубе испарится и, превратившись в пар, вытолкнет заряд далеко вперед, к лесу. Гениальный Архимед, спасая родные Сиракузы от римлян, заставил работать огонь и воду!

Аршам, повинуясь своим тайным мыслям, снял стопор, ограничивающий вращение орудия на железной подставке.

– Огонь! – скомандовал Артавазд.

Вараж закинул в трубу глиняный шар, Аршам залил внутрь воду, которая начала испаряться, образуя мощный поток пара. Труба вдруг дернулась и, вопреки всем ожиданиям, под действием струи выходящего из нее пара стала со свистом вращаться на подвижной станине, набирая скорость. Артавазд, Аршам и Вараж бросились врассыпную; раздался залп, будто над поляной прогремел трескучий гром при внезапной грозе; снаряд, вылетевший из трубы, полетел в сторону царя и свиты. Все охнули.

С огромной скоростью и свистом снаряд быстро преодолел расстояние до царедворцев и, ударившись о землю, разорвался. Легковоспламеняющееся вещество, залив все в метре от царя, вспыхнуло; едкий дым окутал место происшествия; люди с ужасом попадали на землю. Тигран лежал на траве, закрыв голову рукой, не веря, что катастрофа произошла на обычном показе. Увидев, что все придворные шевелятся – они начали с опаской поднимать головы, – царь встал, развернулся, не говоря ни слова, направился к телохранителям, с трудом удерживающим перепуганных лошадей, и уехал во дворец. Огонь, не поддающийся тушению, яростно, с треском пожирал столы с угощением, превращая все в пепел и накрывая поляну черным дымом. Испытание провалилось.

– Артавазд, Мамиконян! Такого бездарного показа вооружения у нас еще не было! – шумел царь, когда прибывшие в его покои члены военного совета заняли жесткие кресла с прямыми спинками. Некоторые сановники низко опустили головы. Царь, сидя в дубовом кресле напротив них, грозно говорил: – Могли погибнуть люди, лучшие умы государства. В нашем мире, где и так много боли и смертей, это недопустимо!

– Прости, государь, – произнес Мамиконян, – оружие не готово к применению; вся вина лежит на мне.

– Нет! – воскликнул взволнованный Артавазд. – Орудие готовил к показу я, значит, вина моя!

Тигран посмотрел на вспыльчивого сына и подумал: «Взгляд потухший, мысли растерянные», а вслух сказал:

– Люди мечтают овладеть высшей мудростью, не утруждая себя глубоким изучением окружающего мира. Конечно, в нашей суетной жизни иногда происходят необъяснимые чудеса, но только познание истин позволяет увидеть правду и ложь. Сын, было бы трагедией, если бы страсть к познанию у тебя угасла! – Затем, вдруг остыв, царь примирительно произнес: – Гром был оглушающим, а огонь жарким. Продолжайте работать над этим оружием: может получиться серьезная машина!

Глаза Артавазда вновь засветились:

– Да, государь, уже есть новые идеи…

Царь сменил тему, и все со вздохом облегчения, подняв головы, начали внимательно слушать:

– Должен поздравить Артавазда и Гураса с хорошо выполненными заданиями. Египет открыл тайны, которые мы жаждали узнать. Теперь ясно, что безвременно погибшая царица Трифаена и ее дочери Береника и Клеопатра имеют божественное происхождение и сильные магические способности. Борьба за власть в этой стране, несомненно, продолжится, однако, пока Свиток Творца в руках Птолемея, власть его будет безраздельной, а силы зла затаятся.

– Страна получила шанс для развития, – добавил Артавазд.

– Да, сын! По нашим сведениям, Цезарь начал активную работу с сенаторами, и скоро Рим признает Птолемея XII законным царем.

– Не будем загадывать далеко, порадуемся тому, что есть, – философски изрек Гурас.

– Дорогой Гурас, ты нашел подтверждение тому, что я давно подозревал. Начинается новый раздел территорий Малой Азии, Ближнего Востока и Месопотамии: с запада – Римом, с востока – Парфянским царством. Помпей под предлогом охоты за Митридатом придет к нам со своей большой армией. Прошу моих ближайших советников высказываться!

Первым взял слово Багратуни, глава старейшин, великий венцевозлагатель – человек из рода, имевшего привилегию короновать царей Великой Армении:

– Государь, меня посвятили в твой план заключить с Римом мирный договор. Я всегда поддерживаю тебя, но этот план может вызвать неприятие у многих аристократов: они потеряют владения в новых землях, от которых ты отказываешься. Их доходы упадут, и все, кто имеет в Софене и Сирии концессии, утратят контроль над предприятиями.

Тигран смотрел на Багратуни, старого и изворотливого сановника, и думал о том, что жадные нахарары царства прежде всего пекутся о своем благе, они ни за что не откажутся от своих приобретений и желания разбогатеть еще больше. Пусть мир рушится, пусть Рим рвется к глобальному господству и подчиняет себе государство за государством, лишь бы нахарары не упустили шанс набить мешки золотом, а для этого все средства хороши!

Царь произнес:

– Везде, где господствуют иноземцы, разрушается система управления государством, меняется многовековой уклад жизни народа. Мы никому не позволим хозяйничать на нашей земле. Армения останется суверенной!

– Победить противника, заключив с ним союз? Это невозможно! Государь, нахарары осознают кровное дело нации не быть покоренной, они – твоя опора, и ты должен любой ценой противостоять агрессору! – вскричал Багратуни.

– Дорогой Багратуни, быть независимой страной, оставаться жизнеспособными и развиваться – дело хорошее! – Царь говорил благосклонно. – Да, мы обязаны иметь военные силы, способные дать отпор любому агрессору. «Ни перед кем не склоняться, никогда не давать себя в обиду!» – наш девиз, который помнит каждый, причастный отечеству. Но если враг сегодня сильнее тебя, как быть?

Багратуни заерзал в кресле, не находя что ответить.

– У нас есть два выхода из ситуации, – произнес Евсевий, мудрец. – Первый из них – вступить в войну и одержать Пиррову победу.

Эпизод в истории, который имел в виду мудрец, помнили все. Эпирская армия царя Пирра, чья страна соседствовала с Грецией, в течение двух дней вела наступление на войска римлян и сломила их сопротивление, но потери были столь велики, что Пирр в отчаянии воскликнул: «Еще одна такая победа, и я останусь без войска!».

– Нам это не подходит, – улыбнулся Тигран.

Евсевий продолжил:

– Есть второй вариант – максима Гамилькара: «Не можешь победить, покорись обстоятельствам!».

Когда карфагеняне бились с римскими войсками на Сицилии за свой город Фермы, известный теплыми солеными источниками Геракла, их положение ухудшилось, и не осталось никакой надежды на спасение. Тогда они благоразумно решили покориться неизбежному и отправили к римлянам послов для переговоров об окончании войны и заключении мира. Римляне с радостью приняли предложение, так как и их войско оказалось истощено. Условия мира были тяжелыми, но карфагеняне спасли город, себя и свои войска от полного разгрома.

– Евсевий, что ты этим хочешь сказать? – Багратуни поднял удивленные глаза.

– Дорогой Багратуни, царь должен уметь определять моменты как для победы, так и для отступления.

Багратуни, решив не спорить, все же заметил:

– Надеюсь, хотя бы наемники будут играть в нашей армии третьестепенную роль.

– Так и есть! – сказал главнокомандующий Мамиконян. – Никогда нельзя возлагать надежды на чужих солдат. Основу войск теперь будет составлять конница.

– Наша конница – лучшая в Азии, – проронил Багунци, заместитель главнокомандующего. – Все главы княжеских родов доносят, что готовы, согласно регистру, предоставить конные отряды в царское войско. Мы могли бы дать отпор…

– Все уезды, государь, пришлют в твое войско отряды охотников, лучших стрелков страны! – воскликнул Варажауни, начальник царской охоты. – С такой армией мы непобедимы…

– Если боги пошлют нам победу, что даст она нам? – перебил его царь, задавая риторический вопрос. Все промолчали. – Война – это нищета и беспросветная нужда народа, плюс погибшие солдаты и разоренные города. У нашего народа есть исключительная миссия… Если мы ее выполним, на земле наступит эра справедливости, воцарятся мир и покой.

Мамиконян, осуждающе посмотрев на Багунци и Варажауни, продолжил:

– В случае агрессии врагу не поздоровится. Как у Лукулла не вышло превратить Великую Армению в римскую провинцию, так не получится ни у кого другого!

Гурас, брат царя, веско добавил:

– Армяне – один из самых древних народов на земле, и воевать они умеют. Твой план мирного урегулирования конфликта, государь, позволит нации и дальше спокойно существовать. Но пусть все знают, что народная война против захватчиков в любой момент может вспыхнуть вновь!..

Скрипнула дверь, в зал вошел главный евнух – царедворец, руководивший двором и личным хозяйством царя. Евнухи стерегли гарем, и царь мог не опасаться, что создастся новая династия. Тигран повернул голову в его сторону и встревоженным голосом спросил:

– Что случилось, Мард?

– Государь, – вошедший по имени Мардпетакан, которого все звали Мардом^22, опустил голову, – в гареме произошло несчастье.

Будто огромный камень придавил Тиграна. «Что-то случилось с Аревик!» – мучительная мысль пронзила его, как молния, не давая думать ни о чем другом.

– Говори, – тихо сказал царь.

– Умерла Шогер…

– Певунья?!

Шогер, молодая красивая девушка, чье имя означало «великолепие», была подлинным украшением гарема Тиграна. Вечерами, в часы отдыха и развлечений, царь и его гости располагались на диванах в зале для торжеств, и при одном появлении Шогер все замолкали. Когда она пела, мироздание ликовало.

– В гареме никто не понял, что произошло, – говорил Мард. – Она пела и смеялась, пила вино… а потом упала без чувств.

– Все свободны! – Царь встал со своего места. – Пойдем туда! Лекаря ко мне!

Объятый тревожным чувством, Тигран шел по коридорам дворца, сопровождаемый начальником службы безопасности Кухбаци, лекарем Егией, евнухом Мардом и охраной. Деревянную дверь, отделанную неповторимым резным узором и золотыми вставками, перед ним открыли, и взору предстал великолепный мраморный зал с колоннами и бассейном.

На мраморном полу возле инкрустированного слоновой костью столика без чувств лежала в жемчужно-золотом наряде Шогер; в ее руке остался недопитый кубок. В углу зала несколько объятых страхом наложниц растерянно смотрели то на царя, то на покойницу. Обольстительная женщина, умевшая услаждать царя пением и танцами, лежала неподвижно в изящной позе, беззащитная и бледная, с трогательным выражением лица, будто спала. Тигран, потрясенный и негодующий, смотрел на безжизненное тело и не произносил ни слова. Даже сейчас красавица выглядела ослепительно, вызывая восхищение.

Лекарь пощупал пульс, осмотрел зрачки, язык и произнес:

– Она умерла.

Затем из складок своей одежды достал небольшой мешочек и развязал. Взяв красный кристаллик, бросил его в кубок с вином, который все еще оставался в руках Шогер, и стал ждать.

Все цари античного мира держали гаремы: чем больше наложниц, тем престижнее! Во дворце Арташата было сорок наложниц, жили они в изолированной части здания, в отдельных покоях, некоторые имели от царя детей. Обслуживали их сорок служанок, в основном рабыни; а за всеми женщинами приглядывали пять евнухов. Каждая наложница училась пению, танцам, грамоте, этикету, умению вести беседу и доставлять удовольствие мужчине. Готовясь услаждать взор и слух господина, каждая сказочно соблазнительная красавица мечтала стать любимой женщиной царя, всегда помня: быть наложницей – великая честь для девушки, в том числе из знатного семейства. Однако попасть в гарем могли только избранные, правда, многие из них так и не видели царя вблизи.

Повелитель, воздавая должное каждой прелестнице, никогда не забывал, что женат на царской особе – Клеопатре Понтийской, дочери царя Митридата. Той, что предала его трижды. Шесть лет назад он отправил ее, красивую, яркую и волевую, желавшую властвовать единолично, подальше от столицы, в крепость Софа, окружив роскошью, поэтами и философами и разрешив прибывать в столицу только на государственные торжества. Когда началась война, царица перебралась в Боспорское царство к брату, подальше от мести Тиграна. Настроив против мужа троих сыновей, которые по наущению царицы подняли мятежи, чтобы сместить царя, добилась обратного: двое были обезглавлены, третий, Тигран-младший, бежал в Парфию, женился на дочери парфянского царя Родогуне и, получив там войско, пытался воевать с Великой Арменией, но безуспешно. Эти трое мятежных сыновей предали идеалы царя, ради которых он жил и строил свою державу. Предательство не прощалось.

Женщины вдохновляли Тиграна, и даже в преклонном возрасте будоражили его воображение и душу, делая жизнь ярче и насыщенней, а содержание гарема было одной из главных статей расходов государства, что, впрочем, не вызывало нареканий ни у всесильного управляющего финансами Гнуни, ни у родовитых князей Великой Армении.

Вечерами, когда царь отдыхал от государственных дел, девушки гарема пением и танцами развлекали Тиграна, наполняя его новой энергией и погружая в мир грез и желаний. Гости царя отмечали, что такой приподнятой атмосферы праздника не было ни при дворе Митридата, который имел самый крупный гарем на Востоке, ни при дворе парфянского царя Фраата, где все пляски и пение походили на боевой клич к победным баталиям.

…Вино в кубке изменило цвет. Егия, понюхав его, поставил сосуд на столик:

– Вино отравлено, государь!

Вздох отчаяния вырвался из груди Аревик. Тигран посмотрел на нее, напуганную до смерти и тихо рыдающую. Рядом стояла Седа, сосредоточенная, смущенная и переживающая трагедию; но взгляд черных глаз был недобрым. Она подняла взгляд на Тиграна, как бы говоря: «Ты меня совсем забыл, а ведь когда-то я была твоей любимой женщиной…». Царь залюбовался ею: осанка безупречная, черты лица точеные, фигура идеальная, мягкие черные волосы уложены в аккуратную прическу. Даже одежда этой женственной, уверенной в своей красоте наложницы подчеркивала ее достоинства. Прекрасна и неповторима! Но холодна и больше не вызывала у Тиграна глубоких, радостных эмоций. Любил он по-настоящему лишь одну – прекрасную Аревик.

Мужчины ушли, и уже в покоях Егия сообщил:

– Это яд болиголов, парализует мгновенно. Вино в кубке под воздействием кристалла истины изменило цвет, появилось зловоние, похожее на запах кошачьей мочи, глаза и язык жертвы покрыты сыпью.

– Отравитель наделен коварством и жестокостью! – воскликнул Мард.

– Кто совершил злодейство? – Тигран, все еще не справившийся с тягостным чувством, смотрел на Кухбаци.

– Отравительница, несомненно, в гареме: либо наложница, либо служанка… – ответил тот.

– Мард, твоя главная задача беречь Аревик, а твоя, Кухбаци, – найти убийцу! – Царь сурово посмотрел на сановников. – Пусть Аревик придет ко мне! Вы свободны!

Тигран опустился на пуф, опустошенный и подавленный, и не поднимал головы, пока в зал в сопровождении евнуха не вошла его любимица. Царь видел, что она, столкнувшись с опасностью, переживает страх и, чувствуя себя незащищенной, вся сжалась в комочек; он встал, подошел, обнял Аревик и поцеловал в губы.

– Этот яд предназначался мне… – Она дрожала, в глазах были слезы. – Я сидела у столика, слушая изумительное пение Шогер, и не заметила, кто поставил рядом кубок с вином. Шогер, допев песню, взяла этот кубок, сказала: «Я пью за красоту, прекрасную и опасную!» и выпила…

– Нас хотят разлучить, милая, – Тигран увлажненными глазами смотрел на возлюбленную.

– Я не мыслю своей жизни без тебя, – тихо говорила Аревик, заглядывая в его бездонные глаза.

– Милая, я не допущу, чтобы тебе причинили вред. Коварство, подобно кинжалу, наносит смертельный удар в сердце самых беззащитных. Будем сильными, зло не должно торжествовать!..

В покои Седы вбежал Аршам:

– Мама, отравили Шогер, во дворце стало опасно!

Она неподвижным взглядом посмотрела на него:

– Не думай о смерти, не бойся ее, не призывай раньше времени!

– И все же история трагическая…

– Сынок, в Армении происходит много любопытных историй…

Аршам внимательно посмотрел на мать:

– Как-то ты мне сказала, что каждое слово и дело становятся известным высшим силам…

– Что ж, тайна жизни и смерти рано или поздно раскрывается… Важнее другое: ты – сын царя и достоин быть царем, а я та, кто сделал Тиграна таким, каким он стал – великим! Роза расцвела, и все восторгаются ее дивной красотой и ее разящими шипами.

Аршам невольно выпрямился, его взгляд стал ледяным, он оценивающе посмотрел на мать и сказал:

– Всех, кто заблуждается насчет меня, я заставлю сомневаться…

В сарае куда приволокли пушку после неудачного показа царю вокруг орудия колдовали Артавазд и Вараж.

– Не понимаю, как мог стопор отсоединиться сам по себе! Вроде все исправно, – недоумевал Вараж.

– Сила пара огромна! Вараж, нам придется в корне менять механизм ограничения движения, – произнес Артавазд. – Возможно, нужно сделать два гнезда для надежного удержания трубы стопорами: не сработает один – удержит второй…

В сарай вошел Аршам:

– Гром над Араратом еще прогремит! Только следует зарядить наше орудие головой азарапета Гнуни, который не дал достаточно денег для постройки орудия.

– Не шути так, Аршам. Скажи, как случилось, что стопор не удержал трубу?

– Полагаю, стопор ненадежный.

– Мог погибнуть царь…

– Ну, тогда трон занял бы ты… – Аршам насмешливо посмотрел на царевича.

Артавазд поднял взгляд: казалось, этого человека он совсем не знает. За дерзкой улыбкой скрывалась злая натура. Мысли, тайны, желания, характер, нрав Аршама – все, что обычно составляет натуру человека, вызывало протест. Он находил радость в чьей-то смерти! «Вряд ли мне удастся понять мотивы его поведения и поступков. Странное восприятие жизни! – думал царевич. – Что это – гордость, жадность или мальчишеская беспечность?». Судить не хотелось. Вслух Артавазд сказал:

– Я еще не готов к правлению. Чтобы стать первым, надо пройти много испытаний, в том числе – научиться не слушать советов друзей!

Он отвернулся и стал сосредоточенно рассматривать стопор орудия. Аршам, смутившись, потрясенный словами царевича, опустил голову и больше не произнес ни слова.

Глава 14

В столице Понтийского царства городе Амасии – резиденции царей и главном средоточии мудрости государства – Митридат VI Евпатор прохаживался взад-вперед в покоях дворца, обдумывая, как разжечь новый костер войны со своим главным соперником Римом в борьбе за господство на Востоке. Совсем недавно из Амасии был изгнан враг – римский гарнизон, возглавляемый легатом Сорнатием, и теперь все вернулось на круги своя: понтийский царь вновь правил своей державой из столицы.

Город, возвышавшийся на левом берегу реки Ирис, известный как дом мыслителей, поэтов и писателей (Митридат коллекционировал, кроме рукописей, изящных вещей, драгоценных камней и всевозможных ядов, еще и ученых), был разграблен, но не разрушен, и его население, приняв римские порядки, не слишком пострадало. Теперь, вернув благодаря Тиграну II царство, владыка Черного моря вновь пробуждал в себе дух воинственности и агрессивности, помышляя об освободительном походе, новом вызове Риму, очередной схватке с ненавистным противником. К нему вернулась прежняя дерзость. Единственное, чего не хватало Митридату, – это отборных войск. Когда доложили, что с тайным визитом прибыл его внук, царевич Великой Армении Тигран-младший, он встрепенулся, просчитывая возможности пополнения своей армии.

– Мой любимый внук! – Митридат встречал его, сидя в кресле, но встал, чтобы подчеркнуть особое расположение к юноше и радушно поприветствовать. – Мне тебя не хватало. Возмужал!.. Но в этом парфянском наряде смотришься как павлин, которому необходимы восхищенные зрители: много блеска, мало смысла.

– Демонстрировать лучшие качества и во всем добиваться совершенства! Ты сам меня учил…

Они обнялись. Дед улыбался:

– Да-да, я всегда говорил: «Совершенство – это когда предназначение человека совпадает с его способностями, и этого достаточно для изменения мира по своей прихоти». У тебя есть все: эффектная внешность, хорошее образование, высокая самооценка и, несомненно, ты – сердцеед.

Тигран‑младший, высокий, бледный, утонченный юноша двадцати четырех лет, эмоциональный, одаренный, умный, но высокомерный, самонадеянный и дерзкий, часто бывал нерешителен, а в острой ситуации отступал и закрывался.

– Государь… Дедушка! Во дворце отца я превзошел всех в греческом, экономике, вопросах культуры и религии.

– Конечно, ты умен, но… – Митридат взглянул на него многозначительно, —…проиграл дважды!

Первый раз Тигран-младший проиграл, когда поднял мятеж против царя Тиграна II, своего отца. Вокруг юноши объединились все недовольные аристократы, и он, подстрекаемый матерью (армянской царицей, дочерью Митридата), а также дедом, попытался свергнуть правителя Великой Армении. Неопытность сына и сила воли отца разрешили ситуацию: мятеж провалился, царь укрепил власть, а царевич с позором бежал в Парфию. Второй раз он проиграл, когда, получив войска от парфянского царя Фраата III, осадил древнюю столицу армянского царства Арташат, чтобы разграбить ее и нанести удар по самолюбию отца. И снова провал! Потеряв половину войска и веру в себя, царевич уполз в Парфию зализывать раны.

– Дедушка, я многое переосмыслил и нашел формулу успеха.

– Да?

– Если желание преуспеть будоражит воображение, подталкивая на риск, тогда приходит успех! – Юноша старался произвести на деда впечатление.

– Да, мой мальчик, успех сделает тебя великим. Но успех сам по себе не приходит, его надо добиться. Знаешь, чего тебе не хватает? Коварства!

При этих словах в глазах Митридата появился злобный блеск. Человек, который посвятил тридцать пять лет борьбе с Римом, став его главным врагом, знал, что такое коварство и как тиранить самое сильное государство мира. Он, гений власти, тщеславный и гордый, в свои шестьдесят шесть оставался энергичным и необузданным.

– Коварство и хитрость придают правителю значимость! – провозгласил Митридат.

Он был убежден: нельзя быть добрым – реальная жизнь не соответствует идеалам добродетели, нельзя верить окружающим – все равно предадут. Рим называл Митридата VI великим злодеем. Что ж, он действительно заклятый враг Рима. Говорили, он жесток. Конечно же, он везде видел убийство и измену. Но был справедлив! Простой народ его любил и умирал, сражаясь за его идеалы.

Тигран-младший смотрел на деда восхищенными глазами:

– Я хочу прославиться, я хочу Великую Армению…

– Похвально, внук! – Митридат хлопнул в ладоши, и тут же появились слуги с двумя золотыми кубками и кувшином из агата в золотой оправе. Царю и внуку подали кубки, до краев наполненные искрящимся вином. – Вижу, ты не опустил руки. Выпьем за главные черты государя: быть храбрым, но не безрассудным, непреклонным, но не упрямым, милостивым, но не жалостливым!

Сдвинули кубки, расплескав вино, и выпили, посмотрев друг на друга как единомышленники.

– С чем ты ко мне пожаловал? – спросил царь, когда они сели в кресла друг против друга.

– Государь, дай мне войско. Объединив наши силы, я свергну отца, займу его трон и положу богатства Армении у твоих ног…

– Сколько у тебя воинов?

– Десять тысяч парфянских всадников.

– Тигран раздавит тебя, даже не заметив. И потом, как быть: твой отец – мой зять, а мою стотысячную армию наполовину составляют армяне… Они любят Тиграна. Я, Митридат VI, царь Понта, сам являюсь царем Армении – Малой Армении. Ты не знал? Трон был мне завещан прежним царем. – Митридат улыбался. – Вторая половина моего войска – греки, скифы, понтийцы, тавры, сарматы, беглые рабы, разбойники, пираты и много кто еще. Все страны вокруг Понта Эвксинского^23 завоеваны мною. Ты не справишься с этой сворой!

Тигран-младший потупил взор.

– Ну, не расстраивайся, Тигран. Присоединяй свой отряд к моим войскам. Скоро предстоят серьезные бои с армией Помпея.

Из Рима Митридату поступали достоверные вести, одна тревожнее другой. На него объявлена охота, но он не сомневался, что разобьет Помпея и пойдет на Рим через Балканы и Альпы, как Ганнибал. Внук с сожалением проронил:

– Извини, у меня другие планы: хочу Великую Армению, хочу быть царем царей, получить страну, в которой происходят чудеса и скрыты тайны мира.

– Армения полна чудес, подтверждаю… – Воспоминания нахлынули на деда.

…Древний мир знал это наверняка. Во многих старинных манускриптах написано, что именно на земле Армении возродилась жизнь после потопа, посланного разгневанными богами. Рай, который простым смертным не дано видеть, находится на ее территории, а гора Арарат – высшая его точка. Все цари Востока, повинуясь неодолимому зову, везли свои сокровища в Армению. Там, в скалах, в огромных пещерах, которые назвали Дворцом власти, сложили свои богатства Крез, Кир, Дарий, Ксеркс, цари Вавилонии и Ассирии, Элама и Урарту. Они возвеличивали свою власть за счет приобщения к высшим силам именно во Дворце власти…

– Я хочу богатства царей Востока! – вырвалось у Тиграна-младшего, глаза которого горели как огонь. Он был явно нетерпелив.

– Кому достанутся эти сокровища, не знаю… – Митридат встал и подошел к окну. Он смотрел на лиловые облака, тянущиеся по небу, оживляя картину великолепия угасающего дня. – Кстати, во Дворце власти есть и магические вещицы – эликсир бессмертия, например. Жаль, внук, что ты поступаешь вопреки моим ожиданиям и не выступишь со мной в поход… Разбив Помпея, мы вместе отыскали бы этот Дворец и завладели бы золотом и волшебными предметами.

– Отец уже был там, я достоверно знаю. Не взял ничего, кроме меча…

– О, огненный меч армянского бога Ваагна! Это сила, которая могла бы остановить не только Помпея, но и проложить путь к Риму, однако твой отец предпочел использовать оружие бога против сил зла во имя всего человечества. Меч утрачен… Какое мне дело до всего человечества! Я хочу быть богатым, великим, бессмертным!.. – Митридат, поняв, что наговорил лишнего, с тревогой посмотрел на юношу, но, увидев в его глазах героический блеск, обратив внимание на то, как он выпрямился, расправил плечи, подумал: «Витает в облаках» и успокоился. А Тигран-младший вскричал:

– Если я стану царем Великой Армении, то найду меч, а золото мы разделим!..

Митридат, обдумывая ситуацию, прошелся по залу. «Пылкий, но как правитель слаб, им можно легко манипулировать. Орудие для устранения Тиграна II, не больше! Мне нужны богатства и войска Великой Армении, нужен контроль над ее территорией в качестве плацдарма для вторжения в Италию!».

– Я помогу тебе, – сказал Митридат. – Твой отец стар, не может адекватно оценивать ситуацию, кроме того, навредил мне, отняв магические вещи – ключ от Дворца власти и Таблицу судеб. Я хотел бы это вернуть…

– Раньше вы дружили, – неуверенно проронил Тигран-младший. – Когда Рим отнял у тебя царство, он помог…

Митридат на минуту задумался: «Почему же я хочу смерти армянского царя? Интересный вопрос. Наверное, Тигран II олицетворяет Добро, а я – Зло, но его стремления и мотивы мне неинтересны: мои цели важнее. Если не я остановлю алчный Рим, то кто же? Тигран построил царство неги и думает только о процветании своей державы. А кто будет бороться за свободу эллинов, кто отдаст всего себя делу освобождения греков от тирании Рима? Я не желаю знать его проблем – так же, как он не интересуется моими. Да, Тигран дал мне конницу, с ней я освободил свое царство и вновь захватил соседей – Вифинию и Каппадокию, но от меня отвернулись все цари Востока, да и он дал понять, что не желает иметь со мной дел». Вслух же сказал:

– Мой дорогой, я сполна заплатил твоему отцу за помощь. И потом, он меня унизил, а в трудную минуту бросил. Я отвечу тем же…

– Тот, кто всех унижает, достоин смерти! – воскликнул Тигран-младший. – Я готов на все, чтобы трон Великой Армении стал моим. Цель оправдывает средства! Вместе с тобой мы будем творить справедливость!

Митридат видел, как сильно юноша жаждет власти и люто ненавидит отца, но в душе понтийского царя по-прежнему боролись уверенность и сомнение: «Я – сила, которая, как смерч, разрушает все на своем пути, но и ранимый человек, которому свойственно ошибаться. Что мной руководит: зависть или желание отомстить? Наверное, все же корысть. Как говорят: ничего личного… А если из-за меня рухнет миропорядок? Что ж, тем лучше! Уйду со сцены, и мир пусть летит в тартарары! Я разочарован жизнью, так как ничего не добился – не построил свою империю и не стал вровень с Александром Македонским. Конечно, с бесспорно превосходящей военной мощью Рима может биться только глупец или… я! Когда человек соткан из противоречий, он вынужден либо подавлять желания, сводящие его с ума в стремлении к успеху, либо раскрыться навстречу опасности. Хочешь лавров – научись реализовывать свой потенциал!».

Подойдя к царевичу, Митридат заглянул в его большие горящие глаза:

– Пообещай: когда станешь царем, двинешь свою армию вслед за моей на Рим.

– Обещаю, дедушка! Что я должен делать?

В голове царя уже созрел коварный план. Он устранит Тиграна и расширит свою империю, которая будет простираться от Каспийского моря на востоке до Средиземного на западе, от Азовского моря на севере до Индийского океана на юге. Голова закружилась.

Митридат, шурша шелковыми багровыми одеждами и побрякивая золотыми украшениями, приблизился к юноше и начал медленно ходить вокруг него, будто обволакивая тяжелым туманом; потом, заговорщически поглядывая на царевича, придвинулся к нему и прошептал в ухо:

– Царь Тигран II очень привязан к людям, которые его окружают; они ему дороги, они признанные авторитеты. Такие персоны, как верховный жрец Спандуни, главнокомандующий Мамиконян, мудрец Метродор и другие – так сказать, коллективный разум Тиграна, – работая совместно, всегда находят наилучшее решение, превосходящее замысел любого правителя.

Тигран-младший, внимательно слушая, пытался уловить мысль царя, который, наклонив совсем близко свою седеющую голову, повязанную белой лентой-диадемой, вкрадчиво объяснил:

– Сначала надо устранить их. Скорбь коснется того, кто рискует потерять мудрость!

– Понимаю, государь! – Царевич, сглотнув слюну, почувствовал, как усилилось сердцебиение: – Его мудрость обернется глупостью… А как будет нанесен удар по самому царю?

– К нему не подступиться, я знаю, но у него есть одна слабость, и мы используем ее, чтобы сокрушить царя окончательно и свести в могилу. Это Аревик, любимая наложница, смысл его жизни. Ее смерть будет ему карой.

– А Артавазд? – Тигран-младший впился глазами в деда.

– Наследник престола Артавазд настолько слаб и как стратег, и как правитель, что после смерти Тиграна от него отвернется аристократия. С ним мы разделаемся позже.

Заходящее солнце бросило свои последние лучи на дворец понтийского владыки, и один из лучей через окно упал на лицо царевича: оно выражало ненависть и благоговейный страх.

– Как же это осуществить? – негромко спросил он.

Митридат взял Тиграна-младшего за локоть и подвел к мраморному столику со шкатулкой. Открыв ее, произнес:

– Полюбуйся!

Юноша бросил взгляд: в ларце лежали небольшие стеклянные закупоренные сосуды с различными жидкостями – желтая, красная, зеленая…

– Что это?

– Это коллекция ядов, мои шедевры, которые разят без промаха. Цикута нас не интересует: действует слишком медленно. А вот, взгляни, аконит! – Царь взял сосуд с черной маслянистой жидкостью. – Убивает мгновенно!.. Вот это – асклепид… – Он показал на флакон с желтым содержимым. – А здесь белена! – Митридат потряс пузырьком с жидкостью бронзового цвета. – Все испытано на преступниках… Я могу укротить любого, кто встанет на моем пути.

У Митридата была репутация изощренного тирана-отравителя. Юноша это знал.

– Но кое-кого отравить не удастся, придется заколоть… – Митридат снял со стены необычный кинжал – трехклинковый, с закрученным лезвием. – Этот кинжал нанесет наибольший вред жертве, не оставив шанса на выживание. Кто же заслуживает такой смерти?.. – Подняв голубое лезвие кинжала до уровня глаз, царь залюбовался совершенной работой мастера. – Метродор! Бывший мой советник, а теперь советник твоего отца должен умереть, слишком много секретов выдал царю Тиграну. Но он хитер: зная, как я люблю пускать в ход яды, приучил себя к ним малыми дозами, чтобы выработать невосприимчивость. Впрочем, как и я.

Тигран-младший, затаив дыхание, неотрывно смотрел на злодея, думая: «Моя жизнь зависит от одного слова этого человека». Митридат, прочитав его мысли, ухмыльнулся и произнес:

– Не бойся, мой мальчик, тебе ничто не угрожает. Я забочусь о тебе, хочу видеть тебя великим, надеюсь, ты наследуешь мне. – Он взял со столика маленький сосуд из хрусталя, отделанный золотом и эмалью, запечатанный пробкой из рубина с огранкой «роза». На горлышке была завязана бантом белая шелковая лента. Внутри плескалась розовая жидкость. – Это териак – универсальное противоядие от всех ядов. Секрет состава знаю только я. Он включает пятьдесят четыре ингредиента. Дарю! Всегда будь начеку: яд бывает не только в вине, но и в добрых советах…

Встрепенувшись, Тигран-младший с благоговением взял флакон и щенячьими глазами посмотрел на царя:

– Когда?

– Скоро, мой мальчик, скоро. Ни о чем не беспокойся. Во дворце Тиграна есть мои люди. Твоя задача – найти способ передать им яд и оружие, назвать имена, остальное не твоя забота. – Вручив Тиграну-младшему пузырьки с ядом и кинжал, загадочно

сказал: – Безумство – когда хочешь, можешь, но не делаешь!

Царевич ушел, а Митридат, проводив его взглядом, хлопнул в ладоши. Немедленно появился Менофан – помощник и стратег, один из немногих царедворцев, кому еще доверял царь.

– Менофан, приведи ко мне жену и детей.

Стратег поклонился и ушел, а вскоре в зал вошли одетые в богатые одежды и увешанные золотыми скифскими и греческими украшениями жена Гипсикратия и сыновья и дочь царя Артаферн, Дарий, Ксеркс, Оксатр и Эвпатра. Дети от десяти до восемнадцати лет проживали с ним во дворце; старший сын Фарнак собирал войска в Колхиде; жена Тиграна II Клеопатра Понтийская, сбежавшая от гнева мужа, была в Пантикапее; там же находился средний сын Махар (он фактически предал отца, послав диадему правителя Понта римскому полководцу Лукуллу, тем самым сдав царство врагу).

– О Гипсикратия, моя жена, о мои дети, папа любит вас и заботится! – вскричал Митридат.

– Великий царь! – нежным голосом сказала Гипсикратия. – Ты превыше гор, можешь укротить бурю, тебя почитают наравне с Зевсом, твою любовь стремятся заслужить. Всегда великодушный к своим детям, дай им бесценное наставление!

– Мои дорогие, в ваших глазах я иногда замечаю тревогу и смятение, – растроганный Митридат прошелся вдоль выстроившихся в одну линию детей и дотронулся рукой до каждого, – но не беспокойтесь, я всегда думаю о вас и сумею защитить.

– Отец, мы любим тебя! – высказался за всех восемнадцатилетний Артаферн.

– Дети мои, – Митридат говорил искренне, – я намереваюсь совершить большие завоевания. Силой оружия я подчиню себе царства и народы. Бастарны, фракийцы и некоторые скифские племена уже подчинились мне. Вскоре моя армия станет самой большой в мире, достаточной, чтобы разрушить могущество Римской республики. Каждому из вас я подарю по царству, а вы, встряхнув сонных подданных, станете тиранами, дабы карать и прощать.

Митридат подошел к самой юной – Эвпатре.

– Милая Эвпатра, ты станешь царицей роксоланов, светлых людей. Я выдам тебя замуж за их предводителя Тасия.

Затем он обратился к остальным:

– Оксатр получит Херсонес Таврический, Ксеркс – Тамань, Фарнак, которого среди нас сегодня нет, – Боспорское царство, Дарий – Малую Армению, Артаферн – Великую Армению. Мой сын Махар предал меня. Он умрет!.. Ну, идите, милые.

Дети удалились.

– Гипсикратия, ты всегда будешь рядом со мной! – Царь поцеловал в губы свою шестую жену. – Ты единственная, кто предан мне до конца и способен вдохновить на подвиг!

– Да, мой господин. Разреши вопрос, великий царь!

– Дорогая, спрашивай.

– Все страны покорятся тебе, я не сомневаюсь, но Великая Армения всегда под защитой могучих божественных сил. Стоит ли ссориться с Тиграном?

Митридат холодно посмотрел на нее.

– Я сам полубог! Как и Дионис, рожден Зевсом из бедра. В детстве в меня ударила молния, но не навредила, а наделила необычайной силой и вселенским разумом. – Царь страстно продолжал: – Дорогая! На земле есть духовные центры, где божественное начало ближе всего к человеческой сущности. Это Египет, Армения и Иудея. Завладев Арменией, я стану бессмертным, стану богом…

Царь полностью ушел в себя, и незримо витал в пространстве своего воображения. Гипсикратия неслышно вышла из зала.

Глава 15

Метродор происходил из мест, где легендарная Троя, воспетая Гомером, осаждалась ахейцами, а одна из лучших в мире библиотек – Пергамская – была разграблена римлянами. Когда же и его родной город Скепсис захватил Рим, знаменитый философ, академик, историк и ритор, являвшийся непререкаемым авторитетом для ученых, оставил философию и ушел в политику. Получив прозвище «Ненавистник римлян», поступил сначала на службу к Митридату Евпатору, а затем стал ближайшим советником царя Тиграна. Как советник правителя, он был призван решать проблемы все усложняющейся жизни царства и действительно видел глубинную суть вещей.

Слава о Метродоре продолжала ходить по миру, поскольку он изобрел метод, позволяющий запоминать огромные тексты. Метод изучал Цицерон, который, восхитившись ученым, воскликнул: «Он вписывает в память все, что хочет запомнить!». Действительно, Метродор делал в уме стенографическую запись прочитанного или услышанного с помощью образов знаков и упорядоченно размещал каждый образ в своей памяти на определенном месте. Это было феноменально!

Теребя длинную бороду, старый историк в раздумьях прохаживался по своему дому, расположенному недалеко от царского дворца в Арташате. В открытом световом дворике, окруженном с четырех сторон портиками, за которыми располагались жилые комнаты, он подошел к присаде – отделанному слоновой костью шесту из дуба с перекладиной, на которой сидели две птицы – пара прирученных горных орлов, самка и самец. Всегда в одно и то же время они прилетали в его двор и разрешали себя покормить и погладить. Лучи солнца играли на красивых птичьих перьях; самка превосходила самца в размерах и силе, а тот был более легким и, соответственно, более быстроходным. Птицы не были ловчими, но к восьмидесятилетнему хозяину относились благосклонно. Старик никогда не использовал опутенки и шнуры-должники, чтобы удержать орлов, и не было случая, чтобы пернатые пытались клюнуть его. Поглаживая птиц, Метродор приговаривал:

– Мои хорошие, вы так выросли, совсем взрослые! Сегодня я приготовил ваше любимое угощение – мясо кролика… – И каждой птице он подал кусочек, любуясь изогнутым вниз клювом самца и острыми когтями самки.

Орлы брали лакомство из рук хозяина, проглатывали и издавали одобрительные звуки.

Подошел слуга и, поклонившись, сказал:

– Господин, тебя спрашивает Апелликон, и с ним еще один человек.

– О! – встрепенулся хозяин. – Апелликон – продавец редких книг. Приглашай! – Отойдя от птиц, Метродор направился навстречу гостям.

Вскоре во дворике появился довольно тучный продавец, одетый по-гречески в белый хитон с желтой каймой и гиматион, а за ним следовал человек с большой родинкой на лбу и злым выражением лица в греческом сером хитоне. Он держал в руках увесистый предмет, завернутый в коричневую льняную ткань, и улыбался. Но эта улыбка больше напоминала оскал: брови сомкнуты, губы растянуты, зубы обнажены.

Торговец вскричал:

– Как-то Диоген сказал, что милостыню надо подавать нищим, а философам – никогда! Вот почему мои книги стоят дорого, но они того стоят!

– Апелликон! Рад тебя видеть! – Дружески обнялись. – Кто еще купит старую книгу с заплесневевшими страницами по цене быстроходного корабля?

– О Метродор, твой язык всегда отличался риторичностью. Это знают все, но мало кто знает, что ты истинный ценитель великих трудов древности. Мудрец – друг бога! Глупого твои слова обнадеживают, а умного делают щедрым и предусмотрительным.

– Ну, не тяни, Апелликон, с чем ты ко мне пожаловал сегодня? – Старик сгорал от нетерпения.

– Эта вещь роковая, она может убить или прославить на века.

– Предпочитаю второе… – сказал Метродор.

– Что ж, смотри! – И торговец, взяв из рук помощника предмет, развернул кусок ткани.

В его руках была рукописная книга: сшитые листы пергамента с текстом, написанным черными чернилами – раствором камеди, смешанным с золой корней и листьев дуба; все в обрамлении твердого переплета – досок, обтянутых телячьими шкурами. Передав книгу ученому, Апелликон посмотрел на него с удовлетворением. На первой странице бронзовым пером было красиво выведено: «Демосфен. Речи».

У Метродора перехватило дыхание. Он медленно побрел в кабинет, где работал над рукописями, держа книгу в дрожащих руках. Все стеллажи комнаты были заполнены манускриптами, свитками, валиками, стопками пергамента, футлярами разных цветов и редкими минералами. Взяв изобретенную ассирийцами лупу из хрустального стекла, стал просматривать текст Демосфена – кумира риторов, знаменитого греческого оратора. От рождения Демосфен был косноязычен, имел слабый голос, короткое дыхание и привычку подергивать плечом, но победил все эти недостатки: набирал в рот черепки и камешки и произносил речи на берегу моря при шуме волн, а дома, всякий раз, когда при тренировке перед зеркалом по привычке поднимал плечо, спускавшийся с потолка на веревке меч колол его.

Увидев в середине книги произведение «О венце», старик от восторга потерял дар речи. Демосфен, призвав народ на борьбу, предопределил победу над тираном Филиппом II Македонским, отцом Александра Великого, намеревавшимся захватить Грецию. Вдруг Метродор вспомнил, что Демосфена вынудили принять яд… В голове мелькнули тревожные мысли и вспомнилась фраза: «Эта вещь роковая, она может убить…». Он резко повернулся и увидел совсем рядом человека в сером хитоне, в руке которого блеснуло лезвие кинжала. Метродор схватил книгу и выставил ее перед собой как щит. Удар кинжала пришелся на речи Демосфена. Лезвие оружия застряло в твердых листах пергамента и переплете. Метродор оттолкнул нападавшего и схватил чернильницу. Плеснув чернила ему в лицо, поспешил, пока тот утирался, к столу со множеством склянок для опытов. Не успел убийца рвануться в его сторону, как Метродор бросил на пол две колбы с жидкостями, которые, разбившись, с шипением вызвали резкое испарение и неприятный запах. Тут же всю комнату окутал белый туман. Когда он рассеялся, старика в кабинете не было. Вбежал Апелликон:

– Он не мог далеко уйти, ему восемьдесят лет! Ищи потайной ход!

И торговец, и его подручный стали методично осматривать стеллажи, сбрасывая свитки и футляры. Вдруг один из шкафов – дубовый, набитый манускриптами и крупными минералами – повалился на их головы. Выставив руки, пытаясь защититься, оба негодяя с ужасом увидели, как результаты научных исследований погребают их в кабинете великого ученого…

Метродор стоял на пороге комнаты и смотрел на незадачливых преступников, покусившихся на его жизнь. Послав слуг за помощью, двинулся к выходу из дома. Первым вылез из-под завалов человек с большой родинкой на лбу. Пошатываясь и достав из складок одежды нож, он поковылял по внутреннему дворику вслед за ученым. С насеста сорвался орел. Сделав несколько взмахов крыльями, он накинулся на жертву сзади. Раздался дикий крик птицы и безумный вопль человека с родинкой. Орел стал его клевать, разрывая клювом на части. Тот пытался защищаться, махал руками, но клюв птицы глубоко вонзился ему в голову, и жертва упала. Из двери кабинета выполз Апелликон. Толстяк с ужасом наблюдал сцену борьбы своего напарника с дикой птицей, потом за спиной услышал свист и почувствовал колебания воздуха. Обернулся. Самка орла вцепилась когтями в его глаза и, повалив на пол, стала клевать…

Ученый, семеня, двигался по улице ко дворцу.

– Метродор, – окликнул его кто-то, – что случилось, куда ты так спешишь? Негоже мудрецу появляться на улице в одном хитоне, хотя и длинном. Где твой плащ?

Старик обернулся. Невдалеке стоял и удивленно смотрел на него начальник царской охоты Варажауни – грузный, но сильный человек с круглым лицом и косматой бородой, в фиолетовом хитоне и сиреневом плаще. Варажауни происходил из знатного рода, из которого, по традиции, цари Армении назначали главных охотников. На службе у царя Тиграна он состоял двадцать лет, всегда получая одобрение государя за доставленную радость и славное развлечение на охоте.

– Варажауни, за мной гонятся убийцы! – запыхавшись, прохрипел ученый.

– Сюда, Метродор! Здесь ты можешь затаиться, а я прослежу, куда они пойдут. – Схватив старца за хитон, втянул его во двор какого-то дома, потом выглянул на улицу и, убедившись, что никого нет, произнес: – А может, тебе показалось? Никто и не собирается тебя убивать.

– Что ты, что ты! Человек с кинжалом набросился на меня, я еле ноги унес…

– Что же ты такое сделал, что Апелликон захотел устранить тебя?

– Откуда тебе известно об Апелликоне? Я не произносил его имени…

– Ну, знаешь, земля слухами полнится…

– Пропусти, мне надо срочно к царю!..

Огромный Варажауни левой рукой, на среднем пальце которой сверкнуло золотое кольцо «лев», прижал старика к каменной кладке забора. Его злые и колючие глаза впились в лицо мудреца:

– Жизнь – это сон, который однажды заканчивается, и ты понимаешь: нет оправдания бессмысленности существования. – В правой руке главного охотника появился кинжал – трехклинковый, с закрученным лезвием.

– Ты один из убийц! Я знаю этот кинжал, он принадлежал Митридату… – пробормотал потрясенный ученый.

– Царь Митридат – это дух, который все видит и знает, которого все боятся. Его власть бесконечна, его слово закон! Наказание предателю неотвратимо…

– Ты, Варажауни, потерялся в этой жизни, не можешь обуздать свой страх, раболепствуешь перед Митридатом! А он – чудовище, пожирающее души близких ему людей, чтобы насытить свою злобность. Сегодня к смерти приговорен я, а завтра ты. Одумайся, пока не поздно!

– Поздно, Метродор, прости…

Варажауни всадил закрученное лезвие кинжала в сердце мудреца, глаза которого остекленели, выражая беспредельную грусть. Шанса на выживание своим жертвам царский охотник не оставлял.

Для почитания армянских языческих богов в Арташате имелись прекрасные храмы. Главный из них – храм Арамазда, статуя которого, установленная в доме бога, была предметом всеобщего поклонения. Вся жизнь людей, как верили армяне, зависела от воли Арамазда – главного божества мира, творца небес и земли, обладателя величайшей мудрости.

Лучи солнца в святилище храма проникали сверху через большое круглое отверстие в потолке и падали на статую бога. Сделанная из мрамора в два человеческих роста и отделанная слоновой костью, золотом и серебром, скульптура, казалось, излучала сияние, вызывая неподдельный трепет верующих. С плеча мраморного Арамазда, сидящего на троне, ниспадал плащ из серебра, ноги были обуты в сандалии; в левой руке бог держал золотой шар (яблоко), в правой – скипетр из золота с рубинами (посох); на голове красовался золотой оливковый венок, символизирующий миролюбие. Натертая душистым маслом статуя с добродушным выражением лица выглядела величественно.

Верховный жрец Спандуни, отослав всех помощников и жрецов из зала, готовился говорить с богом – помолиться наедине и попросить совета: стоит ли дать царю золота и серебра из запасов храмовой сокровищницы для починки разрушенных войной крепостей? Подойдя к алтарю, жрец, чтобы задобрить бога, добавил в огонь, горевший в бронзовой чаше-очаге, ароматические растения – воскурил фимиам. Дымок пополз вверх: молитва жреца, как фимиам, направится прямо к богу, потому что бог всегда рядом! Затем старик, поправив фитиль в горящей лампе с льняным маслом, взял в руки стоящую рядом «чашу гнева» – большую керамическую миску-лекану с ручками в виде змей, наполненную горючей смесью для огненных эффектов в ходе церемоний. Огонь в чаше возникал всякий раз, когда просящий милостей у бога сановник или знатный человек скупился и жертвовал недостаточно золота. Взглянув в чашу и не увидев в ней картины грядущего, Спандуни поставил ее на место, поцеловал ступни статуи, воздел руки к небу и промолвил:

– О всеведущий и всевидящий бог Арамазд! Благодарю тебя за ниспосланную нам победу над врагом, за то добро, которое ты творишь на земле армянской, за плодородие полей, тучность садов, изобилие виноградников! Прошу и впредь защищать, исцелять и очищать нас! – С одной стороны, верховный жрец молился богу, глубоко веря в сверхъестественные силы, а с другой, понимал свою главную задачу – сплочение народа на религиозной основе. Он продолжал: – Сегодня, дабы умилостивить тебя и снискать благоволение, я принес особую жертву – большого белого быка и овцу. Дай же мне совет: стоит ли давать царю из храмовой сокровищницы средства на восстановление крепостей?

Бог в благом молчании взирал на жреца. Спандуни замер, прислушался. Вдруг в круглое отверстие над головой божества впорхнул голубь и сел на шар, зажатый в руке статуи. Спандуни понял: это знак.

– О Арамазд, отец наш и верховный бог, создатель неба и земли! Ты обладаешь величайшей мудростью, всегда наставляешь меня на путь истины. Внимая небесным указаниям, исполню волю твою!

Сзади послышались шаги. Спандуни обернулся. В центре святилища стоял человек. Плащ скрывал не только его тело, но и лицо.

– Ты кто? Что тебе нужно? – рассердился жрец. – Никто не может входить в храм, когда я разговариваю с богом!

Вместо ответа человек вынул из-под плаща кинжал. Седая голова Спандуни затряслась, глаза заблестели, взгляд мгновенно стал жестким и презрительным. В момент, когда незнакомец сделал шаг, жрец, собравшись с духом, взмахом руки столкнул с алтаря и «чашу гнева», и светильник с льняным маслом, и бронзовый очаг с огнем. Масло и горючая жидкость, пролившись на пол, немедленно вспыхнули, и между жрецом и убийцей встал стеной божественный огонь.

Незваный гость отступил, но потом попробовал обежать вокруг огня-охранителя. Спандуни у алтаря уже не было. Человек в плаще забежал за алтарь. Тоже никого! Медленно обойдя алтарь, он подошел к статуе бога. Вынув из кармана флакон с ядом, откупорил его и вылил содержимое на ступни божества. Затем, соображая, куда мог деться верховный жрец, стал нажимать на все узоры и выступы на алтаре, на пьедестале статуи, стене храма и в полу. За статуей его внимание привлек каменный узор – гроздь винограда. Три ягоды были истерты от частого прикосновения. Незнакомец тремя пальцами правой руки одновременно нажал на них.

Раздался скрип, и каменная дверь в стене приоткрылась. Человек в плаще толкнул ее и вошел в туннель, ведущий в храмовую сокровищницу. Он побежал по освещенному масляными светильниками коридору, остановившись перед длинной лестницей, ведущей вниз. Прислушался. Шаги доносились из подвала. Не задумываясь, наемный убийца, достаточно молодой и атлетически сложенный мужчина, держа в руке острый кинжал, ринулся по ступенькам вниз.

Лестница закончилась, и незнакомец оказался на площадке с двумя дверьми. Деревянные двери (необычное явление в армянских храмах, где все делалось из камня) имели узоры. На первой из них было изображено дерево с плодами граната, на второй – тигр с птицей на спине. Открыв первую дверь, убийца вошел в слабо освещенную комнату и, сделав всего два шага, наступил на плиту в полу, которая вдавилась и запустила механизм: из пола начала расти стена, преграждая выход. Резко развернувшись, мужчина сгруппировался и прыгнул. В полете, выпрямив тело, перелетел над препятствием, приземлился с перекатом через голову, вскочил на ноги и открыл вторую дверь.

Снова длинный коридор, тускло освещенный медными светильниками… Мужчина, заметив вдалеке белый плащ верховного жреца, бросился вперед. Казалось, Спандуни шел медленно, тяжело, но не оборачивался. Убийца ускорил шаг. Внезапно из стены вылетела железная секира – огромное, острое и широкое лезвие, быстро вращаясь, должно было перерезать человека пополам. Реакция наемника была мгновенной: прямо на ходу, упав на спину, он пролетел под ней без ущерба себе. Вскочив, побежал дальше.

В конце коридора увидел Спандуни: жрец стоял и внимательно смотрел на него. Убийца ринулся к старику в готовности атаковать кинжалом. Со всей силы он вонзил лезвие в жертву. Раздался скрежет металла о металл. Убийца отшатнулся: пред ним – железное зеркало, отполированное до идеального блеска. Жреца рядом не было, но слева – проход в другое помещение, и разъяренный мужчина бросился по нему вперед. Под ногой что-то щелкнуло, и с потолка рухнула каменная глыба, задев лишь слегка, так как он успел упасть и откатиться. Повредилась левая рука.

Придя в себя, встал, осмотрелся. Сложная система коридоров вела дальше. Наемник потерял ориентацию, начал впадать в панику, но вдруг, услышав скрип двери, выбрал правильное направление и побежал. Деревянная резная дверь с изображением огромного змея предстала перед ним. Открыв, остановился, как вкопанный: внизу зияла черная пропасть, бездонная и страшная, и только небольшой каменный уступ да узкий мостик без перил висели над ней. На другом краю бездны стоял Спандуни. Светильники освещали его лицо – спокойное и сосредоточенное. Убийца, злой и взбешенный, шагнул на мостик. Второй шаг пришелся в пустоту. Мостик оказался иллюзией! С пронзительным криком отчаяния он полетел вниз, в бездну подземной пещеры, закончив свое существование…

Спандуни с презрительным выражением лица проводил его полет в Аид и двинулся назад по еле видимой тропинке на краю пропасти; удовлетворенно что-то мыча себе под нос, жрец направился в святилище. Подойдя к алтарю, поднял с пола и поставил на место «чашу гнева», излившую ярость на врага, и, воздев руки к небу, обратился к богу:

– Хвала тебе, Арамазд! И впредь не оставляй меня в опасности, всегда рази своими молниями врагов моих! – И поцеловал ступни статуи божества.

Схватившись за сердце, верховный жрец повалился на пол, задев рукой «чашу гнева». Спандуни умер мгновенно. Душа его отправилась к небесному трону Арамазда. Среди осколков чаши, устилавших каменный пол святилища, тлели ветки сандалового дерева, и дымок воскурений медленно полз вверх, благословляя деяния этого великого человека.

На женской половине дворца Аревик готовилась принять ванну. Две служанки-рабыни – Трасия, родом из племени клитов, что в Киликии, молодая женщина с осветленными волосами, свободолюбивая и беспокойная, и Макури, чернокожая девушка из Нубии, высокая, сильная, добродушная – готовили воду для купания. В центре зала, отделанного розовым и бежевым туфом, с колоннами и мозаичным полом, стояла белоснежная мраморная ванна, наполненная теплой водой. Служанки, соблюдая строгий ритуал, последовательно добавляли в ванну то, что творит с женским телом чудеса: мед для разглаживания морщинок; ладан и мирру, создающие таинственность и привлекательность женщины; сок одного китайского яблока^24, обладающий омолаживающими свойствами; две капли масла лаванды для шелковистости кожи; немного масла оливы для ее упругости. В заключение нубийка бросила в ванну лепестки розы, которые дарят радость, нежность и прекрасное настроение.

Вошла Аревик. Трасия помогла ей снять белую тунику из тончайшей шерстяной ткани, распустила узел на затылке, и красивые мягкие волосы упали госпоже на плечи. Аревик обратила внимание, что руки рабыни слегка дрожат.

Ее гладкая, бархатистая кожа излучала тонкий аромат и отличалась ухоженностью и чистотой, а после ванны становилась еще роскошнее, приобретая свежесть. Если женщина своим телом чувствует восхитительное ощущение, мужчина в ее обществе не только отдыхает, но и погружается в уют и негу.

Аревик царственно шагнула в ванну. Ее стройная фигура, подтянутость и красота всегда вызывали восхищение окружающих. Она медленно опустилась в воду, взглянув краем глаза на светлокожую служанку. Та вела себя необычно: нервничала, не находила места рукам. Госпожа, прикрыв глаза, ощутила запах нежных лепестков розы и благовоний; расслабившись, положила голову на подушечку, набитую травами – зверобоем и горицветом.

Подошла Трасия и поставила на край ванны золотой кубок с вином, как это делала всегда. Даже с прикрытыми глазами Аревик почувствовала угрозу. Может ли рабыня, к которой хорошо относились, причинить ей вред? Может ли ее жизни угрожать опасность? После происшествия с певицей Шогер Аревик всегда держалась настороже, ловила каждый взгляд, ощущая опасность спиной. Недоброжелательность разрушает в человеке все чувства и разум. Угрозу следует ожидать от того, кто находится в безвыходном положении или пытается вырваться из когтей несправедливости.

Нубийка Макури поливала голову госпожи водой из кувшина, а киликийка стала втирать в ее волосы настой шалфея, одновременно массируя кожу головы, и делала это торопливо, не мягко. Тревога Аревик усилилась. Закончив втирание настоя, Трасия отошла в сторону. Аревик перехватила ее взгляд – колючий и настороженный. Обе рабыни встали у колонны в покорных позах, причем киликийка понурила голову.

Аревик посмотрела на кубок: блики от воды играли на его золотых гранях. Немного сухого белого виноградного вина – ее каждодневный ритуал – улучшало тонус и повышало сопротивляемость к болезням. Но сегодня пить вино не хотелось. Она медленно протянула руку к бокалу, тыльной стороной ладони подвинула его к краю ванны и легким движением толкнула. Кубок со звоном упал на пол и покатился, вино разлилось, служанки вздрогнули, ужас в глазах белой рабыни выдал ее душевное состояние. Госпожа резко встала, струйки воды стремительно побежали во все стороны. Рабыни подскочили к ней: Трасия подала руку, чернокожая накинула большое полотенце с вышитым Древом жизни, а Аревик, выйдя из ванны и завернувшись в мягкую ткань, резко повернулась к киликийке:

– Ты хотела сегодня убить меня?

Рабыня, побледнев и потеряв дар речи, смотрела на нее испуганными глазами, потом начала мямлить:

– Госпожа, как можно? Я… я ничего такого не делала…

Нубийка Макури насторожилась. Ее девочкой купили на невольничьем рынке; росла и прислуживала в гареме, окруженная добром и заботой. Свою госпожу она боготворила, восхищалась ее красотой и умом. В преданности чернокожей рабыни Аревик не сомневалась.

– Говори или я позову стражу! – Госпожа гневно смотрела на киликийку и ждала.

Беспомощно озираясь, Трасия молчала, прижавшись к колонне. К ней подскочила нубийка и, схватив за шею, пронзительно закричала:

– Говори правду или я сверну тебе шею!

Глаза киликийки вспыхнули огнями злобы. Она оттолкнула Макури и попыталась бежать. Дочь Африки прыгнула на нее, как черная пантера, свалив с ног и врезав кулаком по лицу. Завязалась драка. Трасия, пытаясь вырваться из когтей «пантеры», схватила подвернувшийся под руку кувшин и ударила соперницу. Та немного ослабила хватку, и киликийка поползла к двери. Но Макури схватила ее за ноги и потащила к луже вина:

– Пей, если вино не отравлено! – Черная рабыня прижала Трасию щекой к полу с такой силой, что, казалось, раздавит голову. Киликийка, сопротивляясь, начала изворачиваться, потом зарыдала. В цепких руках крупной, сильной африканской женщины она почувствовала безысходность и отчаяние.

– Я… я скажу… – прохрипела белая служанка.

Макури приподняла ее голову:

– Говори!

– Человек в плаще… Здесь, во дворце… Я никогда не видела его лица… На пальце кольцо «лев»… Часто давал мне деньги, а вчера дал флакон… Обещал свободу и возвратить на родину…

– Где флакон? – сухо спросила Аревик, безучастно наблюдавшая эту сцену.

– В горшке с цветами…

Пустой пузырек синего цвета из финикийского стекла действительно нашелся в горшке с пионами. Аревик открыла дверь зала и крикнула:

– Стража! Уведите преступницу!

Главнокомандующий войсками царства Великая Армения Мамиконян, человек могучего телосложения, проницательный и осторожный, в сопровождении телохранителей шел по коридорам дворца. Его, носителя тайн и второго после царя человека в стране, всегда и везде охраняли – и не только во дворце, но и дома, а кинжал, казалось, он не снимал с пояса никогда. Только что царь Тигран, внезапно вызвав его, оповестил о вероломном убийстве Спандуни, Метродора и попытке отравить Аревик. За этими преступлениями стоял кто-то свой – по описанию, царедворец с кольцом «лев». Больше ничего о нем известно не было. Яд в дорогом кобальтовом флаконе не оставлял сомнений, что убийство любимой наложницы царя Тиграна замыслил очень влиятельный и состоятельный человек. Но кто? Спарапет терялся в догадках и понимал: надо

быть начеку.

Оставив охрану за дверью, Мамиконян вошел в свои покои и сел за стол, заваленный свитками, погрузившись в изучение нового разведывательного донесения. Источник сообщал, что Помпей в Риме завершает последние приготовления к войне с Митридатом: на Марсовом поле прекратились тренировки легионов, обозы загружены, стенобитные и метательные машины изготовлены.

Главнокомандующий встал со стула, взял с изящного букового столика кувшин с вином и, налив в серебряный кубок на толстой ножке свое любимое, не очень терпкое, красное вино «ахтанак», отпил немного. Затем подошел к окну, наслаждаясь вкусом напитка и живописным видом. День был окрашен ярким светом солнца, Араратская долина переливалась изумрудно-зеленой и желто-золотой палитрой цветов; река Аракс, мирно светясь в лучах солнца, несла величавые воды среди низких берегов куда-то вдаль – к крутым и отвесным склонам, к руслу с порогами. «Митридат с его разношерстной армией не сможет оказать хоть сколько-нибудь серьезное сопротивление хорошо управляемым и обученным легионам Помпея, – думал Мамиконян. – Понтийская армия обречена. Мы пропустим Помпея через свою территорию, и он, развернувшись на север, пойдет через Колхиду на Боспорское царство. По пути ему придется сражаться с дикими племенами албанов, скифов и каспиев, преодолевать узкие проходы и опасные перевалы в горах, а также осадить иберийские крепости. Надо помочь царю Иберии оружием… Убийца во дворце… Кто?».

Вошел секретарь:

– Господин! Начальник царской охоты Варажауни просит принять его.

– Пусть войдет!

Варажауни, сильный и знающий себе цену человек, обладатель курчавой головы и всклокоченной бороды, прошелся к окну и, встав рядом с хозяином кабинета, сказал:

– Когда бродишь по лесу в поисках льва, будь готов столкнуться с бешеной зубастой лисицей!

– Что ты имеешь в виду, Варажауни? – От пристального взгляда Мамиконяна не укрылись бегающие глаза охотника.

– Здравомыслящий человек понимает, что безрассудство либо приведет к глупости, либо к трагедии.

– Ты говоришь загадками…

– Мамиконян, мой осведомитель сообщил, что в город тайно прибыл сын Кохара, того самого аристократа, участвовавшего в мятеже против царя. Отец был убит, а сын вместе с Тиграном-младшим сбежал в Парфию.

– Вот как! – удивился спарапет. – И с какой целью он оказался в Арташате?

– Думаю, Тигран-младший замыслил новый безрассудный поступок.

– И почему же ты не сообщил об этом царю или начальнику службы безопасности, а пришел ко мне? – Взгляд военачальника упал на левую руку главного охотника: на среднем пальце сверкнуло золотое кольцо «лев».

– Хотел… хотел посоветоваться, может, мне просто мерещатся заговоры… – неуверенно произнес царедворец.

– Ты, Варажауни, правильно сделал, что обратился ко мне. – Главнокомандующий говорил убедительно. – Теперь все ясно! – Поставив серебряный кубок с недопитым вином у окна, Мамиконян подошел к столу: – Здесь где-то было донесение из

Парфии… – И он начал рыться в горе свитков, которыми был завален стол.

Варажауни воспользовался моментом. Достав флакон с ядом, быстро откупорил и вылил содержимое в кубок.

– Вот, нашел! – Спарапет обернулся и протянул охотнику небольшое донесение. – Теперь все ясно!

Взяв свиток, Варажауни стал его вертеть, так и не разобрав написанного:

– Ничего не понимаю: какие-то знаки, крючки и черточки…

– Ах да. Это шифр. В донесении сказано, что парфяне готовят провокацию, – говоря это, Мамиконян взял с окна серебряный кубок на толстой ножке.

Главный охотник, блестя глазами, с интересом смотрел на него, явно ожидая продолжения. Главнокомандующий залпом выпил содержимое кубка, медленно пошел к столу, сел, продолжая держать бокал в руке, опустил голову, закрыл глаза и замолк.

Варажауни обошел стол и заглянул в кубок. Пуст! На его лице отразились истинные чувства: злорадство, презрение, страх, отвращение… Захлестнули эмоции. Столько лет вынужден скрывать свою суть: он ненавидел царя Тиграна, боялся умного Мамиконяна, не верил в бога Арамазда, был соглядатаем Митридата Евпатора. Выбросив пузырек

из-под яда в окно, подумал: «Сейчас позову охрану и с сожалением объявлю: у Мамиконяна сердечный приступ! Помогите!». Безотчетно и непроизвольно он стал улыбаться, потаенные мысли вылезли наружу и, оскалив зубы, произнес:

– Собаке – собачья смерть!

Внезапно глаза Мамиконяна открылись, он поднял голову и свирепо посмотрел на пораженного, словно молнией, Варажауни. Главный охотник, вздернув брови, сделал шаг назад. Теперь на его лице отразились ужас и удивление. Огромный Мамиконян встал и, казалось, заполнил своей фигурой весь кабинет:

– Собаку ценят не за способность вилять хвостом, а за умение вовремя укусить! – Выхватив из ножен кинжал, спарапет двинулся на охотника.

Варажауни отступил, но, взяв себя в руки и вспомнив, что лучше него с кинжалом не управляется никто, обнажил свое оружие.

Они сошлись в бою. Противники столкнулись почти вплотную, и в искусстве боя холодным оружием им не было равных. Надежный и удобный кинжал каждый из них держал в правой руке острием вниз. Сделав ногой выпад, Мамиконян попытался нанести удар сверху в грудь. Он пришелся мимо цели – противник уклонился. В активное наступление пошел Варажауни. Его яростный удар кинжалом был остановлен: клинки при встрече скрестились.

Спарапет, суровый и опытный воин, блестяще владел своим оружием, а главный охотник, раздираемый злобой и держащий кинжал в огромном кулаке на уровне груди, стал наносить серию ударов – боковых и сверху; но клинок нападающего тут же встречался с клинком обороняющегося. Отравитель явно натолкнулся на мощную защиту; кроме того, Мамиконян виртуозно уклонялся от уколов. Выжидая удобного момента для нанесения нового удара, соперники маневрировали, и в этот момент Мамиконян подбросил свой кинжал в воздух и перехватил его левой рукой. Варажауни перевел взгляд на руку противника, и этой секунды полководцу хватило, чтобы увесистым кулаком правой нести ему удар в голову. Охотник рухнул на пол… Поединок закончился.

– Так ты, Мамиконян, говоришь, что Варажауни долгие годы шпионил в пользу Митридата? – Царь Тигран сидел в кресле в своих покоях и с негодованием слушал рассказ главнокомандующего.

– Государь, под пыткой Варажауни рассказал все! – Мамиконян докладывал о результатах расследования. – Сын Кохара доставил ему приказ Митридата убить Спандуни, Метродора, Аревик и меня, передал яд и особый кинжал с тремя лезвиями…

– Кинжал, который не щадит никого…

– Да, государь. Сын Кохара, как известно, – человек Тиграна-младшего…

Царь был подавлен:

– Негодяй Варажауни!.. Пригрев змею на груди, долгие годы я верил ему, все время удивляясь: откуда Митридат знает, что происходит у меня под боком? Мой младший сын, как видно, еще долго не уймется, но с ним все ясно. Меня удивляет Митридат!

Встав с кресла, Тигран в волнении стал ходить по залу. Оказывая Митридату большую помощь войсками и оружием, помог ему вернуть отнятое Римом царство; не выдал по требованию римлян, когда он прятался в Армении, чем ввергнул страну в опасность; раненому и умирающему Митридату спас жизнь. И вот благодарность: понтийский царь повелел убить всех, кто дорог армянскому царю… Повернувшись к Мамиконяну, Тигран отрезал:

– Отозвать отряды армян из Каппадокии и Понта!

– Будет сделано, мой государь! – четко сказал полководец. – Придется этому злодею довольствоваться армией мало обученных крестьян и рабов.

– Похоже, в планы Митридата входит захват Великой Армении, а возможно, и всей Малой Азии. – Царь был в ярости.

То, что Митридат Евпатор ненадежный союзник, он знал, никогда ему не доверял, считая суеверным, коварным и жестоким деспотом, который устранял всех, кто становился у него на пути. Жена Тиграна и младший сын, попав под влияние Митридата, предали царя Великой Армении. И вот теперь понтиец подсылает и к нему наемных убийц…

– Мамиконян, схватить Митридата, как только он ступит на армянскую землю! Тому, кто принесет его голову, выплатить сто талантов! – Вспышка гнева полыхнула в слабоосвещенном зале дворца.

Тигран, глубоко расстроенный и огорченный, ощущая внутреннюю тревогу, думал о Митридате: «Этот человек творит зло, и пусть его жестокие поступки обернутся против него самого. Карая зло, мы делаем жизнь менее опасной!».

– Ты, мой друг, раскусил его план, поэтому остался жив! – Царь с уважением смотрел на главнокомандующего.

– От деда к отцу, а от отца ко мне перешел серебряный кубок с двойным дном. Эта чаша не раз спасала жизнь членам рода Мамиконянов. Я заподозрил, что, возможно, Варажауни и есть тот преступник, которого мы ищем. Решил проверить: на кубке есть кнопочка… Я не ошибся.

– Интуиция оградила вас с Аревик от гибели! – За все время разговора царь впервые грустно улыбнулся. – Интуиция – это чутье, которое вместе с логикой может не только зародить сомнения, но и спасти жизнь.

– Да, мой государь. Небо подает нам сигналы, нам надо только прислушаться…

Глава 16

Хорошо оснащенная римская армия численностью в сорок пять тысяч человек, не считая такого же количества союзных вспомогательных войск, конницы и четырехсот кораблей, пришла в движение. Рим решил окончательно разделаться с наглым Митридатом, который не прекращал борьбы с Республикой ни на минуту. Десять «железных» легионов двинулись к Понтийскому царству. Часть войск с боевыми машинами шла из Италии по морю на кораблях; другая выдвигалась из Киликии, где успешно завершила разорение пиратского гнезда; третья формировалась в провинции Азия из солдат Лукулла – только тех, кто не перечил воле командиров; четвертая, состоящая из свежих сил, готовилась переправиться по понтонным мостам через Геллеспонт^25. Пролив назвали так («море Геллы») в честь дочери царя Афаманта. По преданию, спасаясь от преследований мачехи, Гелла переправилась из Европы в Азию на баране с золотой шкурой. Позже шкуру овна стали звать золотым руном.

Помпей и его военачальники прибыли к месту переправы, чтобы наблюдать наведение плавучих мостов из Европы в Азию. Штормило, и цепочку квадратных паромов, называемых понтонами, никак не удавалось навести в неспокойном море, в самом узком месте пролива.

Помощник Помпея Гай Кассий Лонгин, принадлежащий к знатному плебейскому роду, представители которого уже двести лет избирались консулами, в свои двадцать лет уже квестор, в чьи обязанности входили финансовые дела и архив похода, с негодованием произнес:

– Гней, природа пытается помешать твоему очередному триумфу!

Помпей с сожалением смотрел на бессмысленные старания понтонеров:

– Природа – не источник несчастий. Их по большей части устраивает сам человек в своем безумном стремлении к совершенству.

Кассий, амбициозный, с завышенными притязаниями молодой человек, завидовал Помпею, у которого получалось все: с шестнадцати лет на войне; неоднократно мог узурпировать власть в Риме, но не сделал этого; молва приписывала ему победу над Спартаком в Италии и над Серторием в Испании; единственный в Риме, кто сумел обуздать пиратов Средиземного моря; самый влиятельный гражданин Республики с прозвищем Magnus^26, которое ему, двадцатипятилетнему, присвоил сенат; римский народ его обожал; диктатор Сулла, чьим протеже был Помпей, велел звать его «императором» – полководцем-победителем; два триумфа в Риме – первый за Африку, второй за Европу! И вот теперь наступает звездный час Помпея: он пленит Митридата, разорит Армению, покорит Иберию, захватит Сирию, дойдет до Индии и получит третий триумф – за Азию. Победитель мира!

Кассия коробило от этих мыслей. Он, как бы в шутку, называл Помпея римским Александром, намекая на Македонского, а его патрон, которому льстило такое сравнение, только ухмылялся, стараясь и вправду походить на великого завоевателя из Македонии: мягкий и страстный взгляд, бритое лицо, короткие завитые подстриженные лесенкой темные волосы, упрям, пользуется уважением и любовью солдат! Правда, в людях он разбирался не слишком хорошо…

Молодой Кассий, сын консула, тоже прославился: в школе избил сына диктатора Суллы за то, что тот превозносил отца. Помпей все уладил, но в сердце юного повесы поселилась зависть к маститому льву, выжидая, когда на осколках его неудач можно будет взметнуться вверх, к славе, чтобы его самого сравнили с Александром. «Поражение Магнуса было бы кстати. Пусть не задирает нос!» – подумал Кассий. Надо добавить, что сын бывшего диктатора Суллы в этом походе также стал помощником Помпея: Фавст Корнелий Сулла, юноша двадцати лет, военный трибун.

Шторм не прекращался. Кассий пошутил:

– Может быть, высечь море, как это сделал персидский царь Ксеркс? У него получилось: стихия успокоилась.

Никто не засмеялся. Эпизод давней истории анекдотом ходил по Риму.

Персидский царь Ксеркс I, чье имя означает «Царь героев», шедший покорять Грецию, приказал построить два понтонных моста через Геллеспонт. Когда армия начала переправляться, поднялась буря и разметала понтонные мосты, множество персидских воинов утонуло. Разгневанный Ксеркс приказал сечь море плетьми и кидать в него цепи, чтобы усмирить его, а надзирателям над работами – отсечь головы. Когда море утихло, через пролив переправилась армия в двести тысяч человек: персы, мидяне, лидийцы, киссии, гирканы, вавилоняне, армяне, бактрийцы и другие – все те, кто теперь составлял разношерстное войско Митридата.

– К чему бесплодные порывы? – усмехнулся Помпей. – Природа всегда остается непобежденной; нам просто нужно упорядочить ее желания и дары.

Вмешался в разговор легат Габиний, чьим покровителем был Помпей. Легат страстно желал повторить карьеру начальника, своего друга, во всем подражал ему и рвался в пекло. Он возвестил:

– Цицерон объявил Риму: «Помпею всегда везет!».

Недавно Цицерон опубликовал речь, произнесенную в сенате, в которой отмечал, что Помпей обладает четырьмя основными качествами великого полководца: знанием военного дела, мужеством, авторитетом и везением.

Сейчас именно своим везением и решил воспользоваться главнокомандующий. Он подозвал своего ординарца:

– Шкатулку с перстнями!

Ординарец немедленно принес деревянный, отделанный золотом ларец и открыл крышку. Скосив глаза на содержимое, Помпей выбрал кольцо с красным камнем – драконий перстень – и надел его на указательный палец левой руки. Приблизившись к берегу, где стояли раздосадованные понтонеры, он театральным жестом указал этим пальцем на штормовое море. Сидя на своем породистом скакуне, украшенном золотой уздечкой и драгоценной сбруей, Помпей приосанился и принял подобающее выражение лица. Взгляды понтонеров устремились на него. В пурпурном плаще с золотым шитьем, пурпурной тунике, кожаном панцире с наплечниками, в сапогах-кальцеус, гладко выбритый, без шлема, с развевающимися на ветру волосами, сорокалетний полководец действительно был похож на Александра Македонского и с выражением легкого страдания на лице излучал самоуверенность и достоинство.

Невольно все легаты, префекты, трибуны и прочие перевели взгляд на море. Через пару минут шторм стал утихать, в разрыве облаков показалось солнце, ветер поменял направление, а потом и вовсе стих. Квестор Кассий с изумлением смотрел на происходящее; легаты, вытянув шеи, застыли в такой позе, будто готовились преодолеть на конях высокое препятствие; понтонеры, пораженные увиденным, открыли рты.

Шторм прекратился, море стало спокойным, и в безмятежной тишине прозвучал спокойный голос Помпея:

– О великих людях судят по их многочисленным удачам…

Понтоны были наведены, войска двинулись на противоположный берег пролива. Мысль, что Помпей – это удачливый Александр Македонский, переправивший армию таким же способом и в том же месте, когда шел завоевывать Азию, теперь твердо засела в сознании легионеров, маршировавших по азиатским дорогам. Солдаты стали радостными, воодушевились… Все необходимое у них было при себе. Кроме щита и оружия, каждый нес на шесте походный набор, включающий миску и котелок из бронзы, плащ, туалетные принадлежности, сетчатый мешок для провизии, цепь, серп, пилу, веревку, киркомотыгу и дернорез. Солдаты в четком строю шагали бодро, в предвкушении богатой добычи, будущих раздач земли, регулярного жалованья и списания долгов.

Помпей вспомнил, как в сенате над ним насмехались: он побеждает лишь тех, кто уже был разбит. Спартака победил Красс, но победу приписали Помпею; Сертория в Испании сломал Метелл, а Помпей лишь завершил начатое; Митридата фактически разбил Лукулл, и теперь осталось развить успех и… пожинать лавры, назвавшись покорителем мира. «Я заставлю бездарных сенаторов преклоняться перед моим гением, – думал честолюбивый командующий. – Я, защитник Республики, неизмеримо возвышусь над суетой и мнением. Мне всегда везет!». Затмить сенаторов было возможно. Надо лишь вернуться с победой с Митридатовой войны, а что касается личной славы, то она для знати Рима всегда стояла выше интересов государства.

На азиатском берегу уже была установлена штабная палатка, мимо нее стройными рядами двигались легионеры. Переправа шла без эксцессов. В палатке, которую усиленно охраняли, Помпей в ожидании донесений вел беседу с легатами. Командующий сидел в кресле, а легаты, командиры легионов, расположились на скамьях вокруг стола с картой черноморского побережья. 34-летний Целер, шурин Помпея, бывалый вояка, говорил:

– Гней, в Риме жизнь бурлит, много выскочек, но ты сумел стать истинным политическим лидером и очень популярен.

Помпей задумчиво произнес:

– С неудовольствием отмечаю вырождение демократических начал в Римской республике.

– Это так! – воскликнул Афраний, опытный 35-летний легат. Он с негодованием продолжил: – Выборы консулов и преторов стали жаркими: все исступленно спорят, исход же решают деньги.

В разговор вступил Флакк, самый старый из легатов – ему уже было под сорок:

– Выборы в народном собрании высших должностных лиц Республики вылились в подкуп избирателей: им подкидывают гладиаторские бои, подарки, угощение… Я вижу тебя, Гней, последним защитником республиканского строя.

36-летний легат Скавр, умелый командир, проронил:

– Проконсул, как военачальник ты приобрел в Риме огромный политический вес. У политиков, как известно, дурная слава: они беззастенчиво лгут и могут привести нацию к гибели. Но ты – хороший политик: подстегиваешь страсть граждан к обогащению, а богатство всегда было ключом к уважению, восхищению и почету.

Легат Геллий жизнерадостно воскликнул:

– Проконсул, взоры всего Рима сейчас обращены к твоему походу! Народ жаждет новых земель, раздач, богатой добычи, рабов. Предлагаю тост за Помпея-победителя!

Личный слуга Помпея по имени Вириат, преданный раб, по происхождению лузитанец (которого Помпей привез в Рим после боевых действий в Испании и который был в услужении у знаменитого полководца уже десять лет), разлил по кубкам красное вино. Вириату по окончании восточного похода была обещана свобода, римское гражданство и достаточно денег, чтобы купить дом и заняться виноделием.

Все сдвинули кубки и выпили.

Встрепенулся Лентул, товарищ по несчастью Геллия. Все знали, что оба эти легата (каждому чуть больше тридцати) потерпели поражение от Спартака, долго не могли смыть позор, но Помпей увидел в них настоящих служак – усердных, мало рассуждающих, волнующихся за дело и результаты кампании, серьезных, требовательных, – и взял их сначала на борьбу с пиратами, где они оба отличились, а потом и в восточный поход. Лентул воскликнул:

– Для римлян закон – основа существования! Блюсти законы – это и традиция, и необходимость!

Помпей усмехнулся:

– Мой друг Цицерон говорит: «Высшая законность – это высшее беззаконие».

Префект Помпоний, начальник конницы, сорокалетний друг Помпея, поддержал молодых коллег:

– Гней, все ресурсы государства в твоем подчинении. Царства Востока изобилуют золотом, надо его только взять…

– Не сомневаюсь: мы победим! – Помпей окинул многозначительным взглядом командиров легионов: – Я всегда достигаю цели!..

В этот момент в палатку влетел военный трибун Фавст:

– Проконсул, только что поступило донесение: армянский царь Тигран объявил награду за поимку Митридата!

– О, неожиданно… – На лице Помпея отразилось удивление. – Каковы подробности?

– Митридат, как доносят, приказал убить ближайших соратников царя Тиграна. Точно известно, что погибли верховный жрец и какой-то мудрец – кажется, Метродор…

– Метродор… Цицерон его особо чтил за поразительные возможности памяти. Мы, римляне, не уделяем должного внимания памяти и красноречию, а зря! Надо учиться у греков…

Помпей был прекрасно осведомлен, что Метродор пользовался безграничным доверием Митридата, но стал перечить, и царь его изгнал. Служил затем Тиграну: разведка доносила, что был главным советником армянского царя.

– Какова же награда?

– За голову Митридата назначено сто талантов.

Целер провозгласил:

– Из такого количества золота можно сделать пять статуй Митридатова коня в полный рост!!

– Что ж, нам это на руку! – Помпей, не скрывая чувства удовлетворения,

улыбался: – Таким образом, пути отступления через Армению царю Понта отрезаны.

Он встал, прошелся по палатке, потом снисходительно посмотрел на подчиненных и сказал:

– Для того, чтобы выиграть время, я отправил к Митридату посла с предложением сдаться. Уверен, он отвергнет предложение. Жду также новостей из Парфии: царь Фраат, надеюсь, выступит на нашей стороне.

С этими словами Помпей покинул штабную палатку.

В Амасии, столице Понтийского царства, было неспокойно. Жители знали: армия Помпея движется к границе государства, а Митридат готовится отразить вероломное нападение римлян. Мыслители и поэты, собранные царем в городе со всего света для прославления своей персоны, паниковали. Золото и серебро повозками вывозили в приморскую Синопу, дабы в случае чего погрузить на корабли и отправить в Таврику^27. Спокойствие сохранялось только в царском дворце.

Митридата известили о прибытии посла римского главнокомандующего для переговоров. Сидя на троне с непроницаемым лицом, царь раз за разом «проигрывал» ситуацию, стараясь уловить ход будущих явлений и предугадать развитие судьбы. Сложное предвосхищение событий позволяло ему получить догадки, которые не раз спасали жизнь и приводили к успеху, но сегодня сознание загружало лишь фрагменты грядущего. Цепляясь за прошлое и обрывки будущего, Митридату никак не удавалось составить общую картину – победа или погибель. Проблески откровений лишь мелькали в сознании. «Боги и мудрость делают человека прозорливым», – повторял себе царь.

В зал ввели посла Тиранниона, греческого ученого родом из Понтийского царства. Митридат с наигранной радостью воскликнул:

– Тираннион! Мы знаем друг друга! Ты – понтийский грек, выдающийся ученый… Тебя всему научил мой друг великий Гестия, который всегда восхвалял твои способности, да и я тебя уважаю.

Ученый, которого захватил в плен Лукулл, при разделе военной добычи достался Мурене. Тот его отпустил на волю. В Риме Тираннион занимался преподавательской деятельностью, а также каталогизацией трудов Аристотеля, привезенных Суллой в качестве трофея.

– Государь, я посол поневоле! – Тираннион поклонился. – Никто из окружения Помпея не захотел ехать к тебе с трудной миссией.

– Значит, ты единственный, кто решился встретиться со мною?

– Так и есть. Повсюду царит безумие, и загадка в том, как его остановить. Я хотел бы избежать твоего гнева, и знаю: лучший способ сделать это – притвориться, что готов к смерти.

– Смерти ты заслуживаешь! – Теперь Митридат изобразил наигранный гнев. – Переметнувшись к римлянам, ты предал дело всей моей жизни и не оставил мне выбора. Назови причину, по которой я не должен тебя повесить.

– Я всего лишь человек – существо, сотканное из противоречий, чудо природы и порождение хаоса. – Тираннион выглядел как хрупкая осинка, но осинка мыслящая. – Думаю, ты не захочешь лично явиться к римлянину. Кто же донесет до Помпея заверения в твоем искреннем желании не допустить новой войны?

– Это так! – удовлетворенно буркнул Митридат. – И что же римский командующий?

– Помпей приказал тебе капитулировать, причем явиться самому и просить об этом.

– Я готов капитулировать, пусть назовет условия прекращения войны.

– Государь, капитуляция без всяких условий…

– Скажи ему, что я буду платить дань римлянам за свое родовое царство, могу отдать в заложники сына или друга.

– Это не поможет. Он хочет твою голову.

– Знаю. Просто хочу выиграть время.

– Моя миссия терпит неудачу…

– А чего ты хотел? Неужели не знаешь римлян, могущество которых с самого начала покоилось на силе грабежа и захвате чужих земель, жен и домов? Они – язва Вселенной, не признают ни божеского, ни человеческого закона. Единственный стимул их войн со всеми царями и народами – ненасытная жажда власти и богатства.

– У Помпея огромное войско, на его стороне необъятная сила, воинственные римские боги и половина стран Востока, а также мощное вооружение, опыт, везение…

Митридат впился глазами в ученого:

– Я буду биться с ненавистными мне римлянами до предсмертного вздоха, отчаянно и страстно, как будто каждая моя битва – последняя, и я одолею врага!

– Предполагая выиграть битву, будь готов воевать бесконечно или сложить голову во имя грядущей славы.

– Каким бы безысходным не казалось мое положение, я легко не сдамся. Жизнь – это борьба, а бороться мне не привыкать!.. Вот что, Тираннион! Отвези Помпею в дар чашу: может, сердце его смягчится.

Царь хлопнул в ладоши, и в зал вошел слуга, держа в руках великолепную большую чашу с резным красным дискосом из полосчатого сардоникса на ножке из слоистого сине-белого агата. Эта ножка была сделана в виде ребенка в звериной шкуре, стоящего на круглом основании. Агаты и сердоликовый оникс для этой чаши доставили из Индии, и мастера Понта изготовили невиданное изделие.

– Эта чаша стоит целое состояние, она символизирует долголетие и процветание. – Митридат деловито дотронулся до шедевра. – Говоришь, на стороне Помпея везение? Посмотрим… Ну, иди. Чаша хрупкая, будь с ней осторожен!

Когда Тираннион ушел, выражение лица Митридата стало презрительным, уголок рта приподнялся, будто в полуулыбке (которая на самом деле была усмешкой).

– Раб Вириат готов? – его вопрос прозвучал зловеще.

Из-за шелковой занавеси, задрапированной каскадными складками, вышел Диафант, приближенный Митридата, и его начальник охраны.

– Мой государь, раб готов. Все инструкции им получены.

Аршам, сын бывшей любимой наложницы Тиграна Седы – красивый, крепкого сложения юноша – вбежал в покои матери в арташатском царском дворце:

– Мама, римляне идут!

– Что? Как? – всполошилась Седа.

– Все только об этом и говорят! Римская армия движется на восток!

Седа выглядела, как всегда, изумительно: в фиолетовом платье с узорчатым шитьем и декоративными рукавами, в вышитых туфлях, изящная и грациозная. На ее бледном лице отразилось волнение. Ошеломленная новостью, Седа прошлась по комнате, обернулась и сказала:

– Римляне свергнут Тиграна. У них будет выбор, кого поставить на трон Великой Армении: Тиграна-младшего или Артавазда. Ни тот, ни другой их не устроит – слишком заносчивы, ненадежны. Аршам! – решительно сказала она. – Это твой шанс! Надо войти в доверие к римлянам – ты же сын царя, хотя и рожден от наложницы!

«Аршам родился под счастливой звездой, – свято верила Седа. – Да, он внебрачный отпрыск, не имеет прав на наследование трона, немного ленив, не слишком образован; однако же красив, лихой наездник и лучший стрелок из лука. И потом, Аршам – ее сын! Она сделает его царем, устранит все препятствия, даже если на пути встанут горы…»

– Тебя пока не замечают, – говорила Седа страстно, – но звезды тоже заметны только ночью. Рассвет наступит и поманит моего сына к высотам бескрайних возможностей!

Искушение власти в молодом Аршаме будоражило тщеславие: богатство, почитание, чувство превосходства и полная безнаказанность! Тяжесть бремени власти? Об этом юноша не задумывался; главное – возвыситься, и для этого он готов на многое.

– Через пять дней в театре, – задумчиво сказал Аршам, – дают трагедию, которую поставил Артавазд. Как помощник, я буду там…

– Сынок! В истинной трагедии герой всегда умирает! – Седа достала из ларца туго набитый кошель из бордового бархата: – Блеск золота может отравить жизнь даже праведнику…

В театре Арташата показывали трагедию афинского драматурга Софокла. Под куполом мерцающих звезд и в свете немногочисленных факелов в орхестре – круглой сценической площадке – развертывалось бурное действие пьесы «Царь Эдип». Три актера в масках и хор из пятнадцати человек, двигаясь среди декораций – расписных холстов и живо изображая сцены трагедии, громко декламировали текст по-гречески, так, что было слышно в последних рядах. Места для зрителей располагались подковой вокруг орхестры.

За скеной, напоминающей храм с колоннами и статуями (ее еще называли домом бога) царевич Артавазд, который был пока лишь начинающим драматургом и постановщиком, не находил себе места: «Царя Эдипа» давали впервые.

– Аршам, как зрители? – волнуясь, вопрошал он друга.

– Похоже, под впечатлением, – отвечал тот.

– Я хочу, чтобы публика погрузилась в иллюзию действия и сопереживала душевному состоянию героев, – произнес Артавазд, вслушиваясь в слова актеров:

Креонт

О царь, владел когда-то нашим краем

Лай, перед тем, как ты стал править в Фивах.

Эдип

Слыхал, но сам не видывал его.

Креонт

Он был убит, и бог повелевает,

Кто б ни были они, отмстить убийцам.

Эдип

Но где они? В каком краю? Где сыщешь

Неясный след давнишнего злодейства?

Креонт

В пределах наших, – он сказал: «Прилежный

Найдет его, но не найдет небрежный»[28].

Драматургия пьесы сталкивала героев. Артавазд, наблюдая из-за колонны за зрителями, не заметил, как три вооруженных человека в темноте ночи подкрадывались к нему. Динамичность действия увлекла царевича, и в момент, когда он обернулся, чтобы задать очередной вопрос Аршаму, над ним уже был занесен меч. Реакция была быстрой. Увернувшись, царевич обнажил свой клинок из дамасской стали и парировал удар. Отскочив от колонны, он встал в стойку, чтобы противостоять атаке убийцы, но нападающих оказалось трое. Их клинки хищно сверкнули в свете факела. Подскочил Аршам, и один из наемников завязал бой с ним.

Артавазд, отбиваясь сразу от двоих, замысливших, видимо, молниеносным ударом покончить с соперником, сумел взять контроль над схваткой и сфокусировался на отчаянной борьбе. Один их нападавших, обходя царевича с боку, искал момент для выигрышного удара, но наследник престола хорошо уклонялся, был быстр и непредсказуем. Аршам, будучи опытным бойцом, сумел все же выбить меч из рук противника и приставил клинок к его горлу. Обезоруженный наемник пытался что-то сказать, но получил смертельный укол. Покончив с ним, юноша, скрываемый темнотой, презрительно посмотрел на царевича, однако на помощь к нему спешить не стал, а притаился за колонной, наблюдая за боем.

Артавазд, сохраняя хладнокровие, защищался одновременно от двоих врагов, стараясь действовать интуитивно и держа необходимую дистанцию. Такая же ситуация уже возникала в прошлом в Птолемаиде, когда на него напали десять наемников. Принцип воителей, которым приходилось сражаться одновременно с несколькими противниками, гласил: больше маневрировать, чтобы нападавшие мешали друг другу, стараться иметь дело с каждым из них в отдельности! Дав одному из убийц приблизиться к себе, усыпив бдительность и дождавшись, когда тот приготовился сделать глубокий выпад, царевич ловко рубанул мечом по его правой руке. Наемник отскочил, зажимая рану, из которой хлынула кровь, бросил меч и бежал с места битвы.

В орхестре кипели страсти:

Креонт

Убиты. Лишь один, бежавший в страхе,

Пожалуй, нам открыл бы кое-что.

Эдип

Но как решились бы на то злодеи,

Когда бы здесь не подкупили их?

Публика принимала трагедию восторженно. Со зрительских мест доносились одобрительный гул, топот, аплодисменты. Идея о неустанном стремлении к истине – как бы она ни оказалась безжалостна, – заложенная в постановке, захватила людей.

За скеной Артавазд переключил внимание на последнего противника. Они бились, все время маневрируя, и внезапно оказались в лучах света перед публикой, которая замерла и насторожилась, артисты замолчали, хор в панике разбежался.

Отбивая удары врага, Артавазд сделал широкий мах, отогнав соперника, и посмотрел ему в глаза. Тот готовился нанести сильный рубящий удар по ногам. Царевич решил применить обманное движение, призванное убедить наемного убийцу в своей победе. Артавазд закрыл мечом голову. Убийца нанес удар, метя по ногам; царский сын, отскочив в сторону, не мешкая, рубанул по его шее. Голова слетела с плеч и покатилась по камням. Публика в ужасе вскакивала с мест. Тело наемника рухнуло, и его меч со звоном отлетел в сторону. Люди спешно покидали театр.

К Артавазду, все еще не остывшему от перипетий боя, подбежал Аршам:

– Я убил одного наемника! Как ты, Артавазд?

– Бой закончен! Точку в игре поставила судьба. Все предначертанное свершилось.

Аршам смотрел на разгоряченное лицо товарища и видел высшее одухотворение человека, предназначенного совершить что-то необыкновенное. Сегодня его личность раскрылась с максимальной полнотой – и как борца, и как драматурга.

Поздно ночью разгневанный царь Тигран, всматриваясь в лица сподвижников, вопрошал:

– Это неслыханно, чтобы в моей столице совершилось такое злодеяние! Наследник престола мог погибнуть! Хорошо, что рядом был его товарищ. Кто заказал это убийство?

Кухбаци, протягивая кошель из бордового бархата, произнес:

– Это нашли у убитого наемника. Здесь десять греческих золотых статеров.

– Женщина! – воскликнул царь. – Здесь замешана женщина!

– Государь! – Мамиконян был лаконичен. – Я рекомендовал бы приставить к Артавазду постоянную охрану.

– Я могу за себя постоять! – Артавазд в запале горячности гневно посмотрел на Мамиконяна.

– Сын, это не обсуждается, – строго сказал царь. – Кухбаци, приставить охрану. И проведи скорейшее расследование этого преступления!

Отблеск пламени играл на золотых предметах и белом мраморе, украшавших зал, и ложился теплым светом на лицо Тиграна:

– Простота бытия претит человеку, во всем он ищет двусмысленность и противоречие, – царь говорил спокойно и уверенно. – Зависть, заговоры и бессмысленная жестокость – вот компоненты трагической судьбы человечества. Наши враги никогда не остановятся. Что им может противостоять? Только высокий дух и отменная храбрость.

– Войска Помпея движутся в нашем направлении, – сказал Мамиконян.

Царь внимательно посмотрел на него:

– Противоречие жизни можно одолеть либо в столкновении сил, породивших это противоречие, либо с помощью божественного провидения…

Римляне разбили военный лагерь в Вифинии. Он напоминал укрепление оборонительного типа, в самом центре которого, в расположении легиона Габиния, была установлена хорошо охраняемая большая палатка главнокомандующего. Помпей доверял Габинию, они дружили, и сейчас, попивая вино из серебряных кубков, вели откровенный разговор, который никто не должен был слышать.

– В Риме от тебя, Гней, ждут скорейшего доведения войны до победного конца, – говорил легат.

Помпей мог бы продемонстрировать свое умение быстро добиваться результата, но не хотел:

– Габиний, после войны Рим должен обеспечить ветеранов моей армии наделами земли. Не уверен, что это случится. Будет бунт солдат! Конечно, я могу узурпировать власть, выбить из недальновидных сенаторов постановление о даровании моим воинам земельных наделов, конфискованных у римских граждан и союзных государств, но исключить возможность легитимного пересмотра этого шага я не могу.

Неспровоцированная узурпация власти в Риме с точки зрения Помпея была неприемлема, хотя он понимал, что Республика переживает политический кризис и диктатура грядет. Она представлялась ему единственным средством против анархии, и в роли диктатора он видел себя.

– Война затянется… – сделал печальный вывод Габиний.

– По-видимому, – сказал Помпей. – Во всяком случае, пока я не найду решение.

– Ты мастер планирования операций. Думаю, и здесь найдешь верный путь. – Габиний слепо верил в талант Помпея.

– Для начала надо разделаться с Митридатом. У меня есть идея! – Главнокомандующий лукаво подмигнул другу: – Мы блокируем торговые пути на Черном море, ни один купец не рискнет везти провиант и скот Митридату. Мы разорим Понтийское царство!..

Стемнело. Помпей крикнул слугу. Вошел Вириат и зажег светильники. Секретарь доложил о прибытии квестора.

– Проконсул, – торжественно начал Кассий, – поступило донесение из Парфии.

– И что же наш друг Фраат?

– Царь Фраат III обязался выступить против Великой Армении – союзника Митридата – в обмен на признание Римом власти Парфии в Месопотамии.

Габиний, не слишком понимая суть вопроса, воскликнул:

– Хорошие новости, Гней! Наш фланг с востока будет защищен…

Помпей скептически посмотрел на обоих, затем краем глаза глянул на драконий перстень, который сверкнул ему красной искоркой, и глубокомысленно произнес:

– Можно биться с противником и проиграть, а можно не биться и все равно быть в проигрыше. Что выбрать? – Сделав паузу, промолвил: – Глубоко втянувшись в борьбу, надо заранее продумать, как выйти из нее победителем.

Озадаченный Кассий смотрел на покровителя и хлопал глазами; Габиний, так ничего и не поняв, виду не подал и с умным лицом спросил:

– Мы же не собираемся отдавать Фраату Месопотамию?

Помпей ухмыльнулся:

– Мы сражаемся за справедливое дело, которое справедливо только для нас. Остальным остается радоваться и желать нам успеха.

Не понимая, куда клонит Помпей, Кассий вспомнил легенду, которую распространяли в Риме. Однажды, когда Помпею нужно было срочно отплыть в Рим, поднялась буря, и кормчие не решались сняться с якоря. Тогда Помпей первым взошел на борт корабля и, приказав отдать якорь, вскричал: «Плыть необходимо, а жить – нет!».

Своего неуемного и своевольного начальника молодой Кассий никогда не понимал и считал непоследовательным. «Некрасивое, обрюзгшее лицо с толстым носом и маленькими глазками. Ничего героического! – думал он. – Ему просто всегда везет! А что это за перстень на его левой руке?».

Доложили, что прибыл с донесением Фавст. В палатку вошел молодой трибун и бодро воскликнул:

– Проконсул! Поступила письменная просьба сына царя, Тиграна-младшего: не допустить агрессии со стороны Великой Армении в отношении римской провинции Азия. Он просит предупредить удар Тиграна II и войти в пределы царства. Выражается надежда, что законным правителем Армении и другом римского народа будет объявлен он.

Помпей произнес что-то невнятное, снова глянул на свой перстень, потом спросил:

– Где он сейчас?

– Тигран-младший движется со своим отрядом на соединение с твоей армией.

– Ну и хорошо! – Главнокомандующий был краток.

Кассий перехватил взгляд Помпея и подумал: «Перстень не простой… Что скрывает начальник?».

Следующим докладывал Тиберий, 18-летний военный трибун. Он происходил из патрицианского рода Клавдиев; в будущем история сделает его отцом императора Тиберия.

– Проконсул, возвратился посол от царя Митридата, – бойко начал Тиберий. – Угроза возымела эффект. Царь готов к переговорам, заверяет о своем искреннем желании не допустить новой войны и даже готов платить дань за свое родовое царство. В знак примирения прислал тебе в дар чашу редкой работы.

В палатку внесли большой сосуд из сардоникса на ножке из агата в виде ребенка в звериной шкуре. Чашу поставили на стол, и Помпей невольно залюбовался ею. «У Красса такой нет, она явно из знаменитой Митридатовой коллекции агатовых чаш и ваз», – мелькнула мысль в его голове. Вслух же сказал:

– Как я понимаю, Митридат отказался безоговорочно капитулировать и лично явиться ко мне, чтобы просить об этом?

– Да, проконсул!

Помпей вскочил и взревел:

– На что он надеется?!! Я здесь, чтобы победить!.. Этот лис теперь не ускользнет, его партия проиграна!! – Успокоившись, продолжил: – Пусть злодей насладится еще несколькими днями свободы. Я ощущаю вкус победы, которая принесет мне славу!

Обведя взглядом подчиненных и с удовлетворением отметив, что они застыли на месте, разинув рты, Помпей сел, подвинул к себе агатовую чашу и с интересом стал разглядывать, потом подал знак секретарю. Позвали раба Вириата, который разлил всем вино. Главнокомандующий, взяв кубок, провозгласил:

– За победу!

Все подняли бокалы; Кассий и Фавст, которые еще продолжали сидеть, с грохотом вскочили и, восторженно глядя на Помпея, разбрызгивая вино, стукнулись с ним кубками и выпили до дна.

Доложили о прибытии 18-летнего военного трибуна Эмилия.

– Проконсул! От царя Тиграна II письмо – пергамент на трех языках: латинском, греческом и армянском.

Развернув свиток, зачитал: «Главнокомандующему римскими войсками в Азии, проконсулу, наместнику и императору Гнею Помпею Великому. Я, царь царей, властитель Великой Армении и Сирии Тигран II, приветствую тебя и выражаю надежду на взаимное уважение в вопросах войны и мира, дальнейшее сотрудничество и плодотворный диалог при личной встрече для обсуждения нерешенных споров. В знак уважения преподношу тебе дар – лучшего коня арцахской породы».

Все слушали, затаив дыхание.

– Проконсул, – доложил начальнику Эмилий, – конь у твоей палатки.

Заплывшие глазки Помпея выразили довольство, а закрытые губы слегка растянулись в стороны. Оглядев присутствующих, спросил:

– Что скажете?

– Царь Тигран II испугался и хочет переговоров! – возвестил Габиний.

– Он готов к капитуляции, – прокомментировал Эмилий.

– Тигран быстро сообразил, что лучше заключить мир на наших условиях, – сказал Кассий.

– Безоговорочная капитуляция, и точка! – потребовал Фавст.

– В ситуации, когда только выигрыш или смерть, он выбрал дружбу, – смеясь, провозгласил Тиберий.

Помпей поднялся, изобразив на лице напряжение воли, и сказал:

– Несомненно, Рим недоволен усилением Тиграна: его мощь и богатство угрожают римским провинциям в Азии и нашим союзникам. Я подумаю и сам определю статус царя Армении… Прошу всех пройти со мной и взглянуть на подарок – коня.

Он направился к выходу, за ним последовали все остальные. Перед палаткой конюх держал на поводу скакуна с уздечкой и сбруей, украшенными золотом и драгоценными камнями. Главными элементами сбруи были кожаное седло, сделанное в скифской технике, и стремена из дерева. Невиданные для Рима новинки! Чистокровный красавец золотой масти принадлежал к породе, выведенной на территории Арцаха – провинции глубинной Армении, где живут свободолюбивые армяне, и считался лучшей породой горных верховых лошадей в мире. Армения продавала их Риму дорого, и колесницы, запряженные двумя, тремя, а иногда четырьмя арцахскими лошадьми, неизменно выигрывали в скачках. Говорят, что гиксосы в свое время завоевали Египет только благодаря этим выносливым животным и закованным в железо колесницам.

Такой конь, которого дарили в знак особого уважения, мог быть предметом гордости и могущества. Помпей прекрасно разбирался в лошадях, и эту породу знал. Пока он и его офицеры рассматривали скакуна и восхищались, в палатке оставался один Вириат, раб из Лузитании. Его змеиные глазки сверкали, как огонь. Прислушиваясь к разговорам снаружи, он подошел к чаше из сардоникса и, придерживая за основание, резко повернул влево агатовую фигурку на ножке, изображающую ребенка в звериной шкуре. Фигурка отделилась, и, поднеся ее к глазам, раб увидел встроенный маленький прозрачный флакончик с белыми кристаллами. Цианид – самый быстрый и сильный яд в мире. Он вызывает судороги, остановку дыхания и смерть в ужасных муках. Вытащив емкость и приладив фигурку на место, Вириат оглянулся по сторонам и подошел к кубку Помпея. Несколько кристаллов яда упало в бокал, мгновенно растворившись в вине. Потом в каждый кубок на столе было добавлено по одной крупинке. Выполнив задание Митридата, раб смиренно встал у входа, опустив глаза вниз.

Помпей возвращался в палатку. Он вошел и сел, а когда все остальные заняли места за столом, сказал:

– Лошади этой породы необычайно послушны, смело преодолевают препятствия, неутомимы на длинных дистанциях.

– Действительно, – подтвердил Габиний, – мышцы у животного хорошо развиты, ноги крепкие, лоб высокий. Хороший конь!

– Проконсул, тост! – крикнул Кассий. Он встал и поднял кубок над головой. – Завоевывая государства одно за другим, мы, римляне, открыли для себя новый стиль жизни, изысканный и богатый. Даже лучшие лошади мира теперь в нашем распоряжении. Ежедневно с удовольствием упражняясь в искусстве верховой езды, мы хотим, чтобы варвары знали: римский всадник не только разит копьем и мечом, но и бьет и топчет конем!

Раздался одобрительный гул людей, явно тяготевших к первобытным инстинктам: цивилизованность еще не преодолела варварство.

Помпей, взяв кубок, почти прислонил к губам, но тут уловил какой-то блеск на пальце левой руки. Скосив глаза, увидел, что цвет камня на массивном драконьем перстне меняется от красного к зеленому. Он повернул голову в сторону Вириата. Тот покорно стоял у выхода, не поднимая глаз. Гней снова посмотрел на перстень. Камень, который цепко держали золотые драконьи когти, уже стал ярко-зеленым, переливаясь от изумрудного до травянистого оттенка. В момент, когда цвет стал меняться от бледно-зеленого до насыщенного ядовитого, а камень стал гореть изнутри зеленым пламенем. Помпей закричал:

– Не пить!!! Вино отравлено!! – Он снова повернул голову в сторону раба, но того и след простыл. – Поймать! Охрана! Схватить! Слуга! Вириат!!!

Трибуны с остекленевшими глазами застыли, как статуи, с поднесенными к губам кубками. Мозг отказывался понимать происходящее, но инстинкт самосохранения заставил их немедленно поставить бокалы на стол и с опаской отодвинуть от себя. Вбежал начальник охраны и два солдата. Восклицание Помпея стремительно достигло их сознания и, резко развернувшись, они занялись преследованием раба.

В ночной тишине, среди деловитых легионеров, готовивших ужин на кострах у своих палаток или располагавшихся на ночлег, отряд охраны несся по дорожкам лагеря, глухо звеня амуницией, издавая тяжелый мерный топот и тревожно извещая: «Лазутчик! Ловить лазутчика!».

Вириат бежал по ночному военному лагерю, не разбирая дороги. Перепрыгивая через костры, сбивая с ног прохожих, переворачивая бронзовые котелки с готовым ужином, он летел к лесу, который, как раб помнил, находился в этой стороне. Мимо просвистело копье, а стрела, мелькнув в отблеске огня у самой головы, угодила в палатку и ранила кого-то. Топот бегущих охранников нарастал, трубачи сыграли сигнал тревоги, центурионы тормошили солдат.

Навстречу беглецу поднялся здоровенный легионер. Вириат стремглав бросился на него и с разбегу врезался в грудь детины. Не удержавшись на ногах, солдат неуклюже повалился на спину, неловко задев палатку из грубого полотна и шкур, которая обрушилась прямо в костер. Начался пожар. Из палатки выскакивали солдаты, крича и туша на себе огонь. Облава на раба превратилась в лагере во всеобщее дело.

– Лазутчик!! – орал начальник охраны. – Окружаем!!

Вириат вскочил и побежал дальше. Наперерез ему стремительно двигался караул с факелами в руках. Успев добежать до лагерных укреплений, раб стремглав перелетел вырытый по периметру ров глубиной в половину человеческого роста, затем невысокий насыпной вал и палисад из заостренных деревянных кольев. Спасительный лес был рядом. Несколько стрел пропели у лица, но Вириат, ловкий и сильный, только прибавил скорости, ворвался в гущу деревьев и скрылся в чаще.

Глава 17

Войска Помпея достигли Галатии. Жители этого царства представляли собой смесь галлов с греками; римляне называли их то кельтами, то галатами, а иногда – галло-греками. Несколько племен галлов переправились из Европы в Малую Азию, когда началось великое переселение на юг. Идя через Грецию, галлы намеревались разграбить храм Аполлона в Дельфах, но вдруг разразилась гроза; гром и молния напугали вождей (зловещее предзнаменование), и племена ушли из Греции. Расселившись в Анатолии, создали царство Галатия, которое, в конце концов, Рим подчинил себе, объявив свободным государством. Митридат, изгнав легионы Лукулла, первым делом захватил Галатию, которая граничила с Понтийским царством.

Армия Помпея встала лагерем на возвышенности возле небольшого города Анкира, название которого по-гречески означало «якорь», а в будущем он стал именоваться Анкарой. Городок стоял на перекрестке оживленных торговых дорог, связывающих Европу и Азию, и не то чтобы процветал, но жил безбедно. До границы Митридатова царства осталось четыре дневных перехода. Но…

– Мы двинемся к границе Понта не сразу! – Помпей пил вино и посматривал на легатов, которым особенно доверял. В палатке командующего сидели Габиний, Целер, Афраний и Скавр.

– Гней, каков твой план? – спросил Целер, который был братом жены начальника.

– Сначала мы освободим Каппадокию, – ухмыльнулся военачальник.

– Но в Каппадокии войск Митридата нет! – воскликнул Афраний.

– Неважно! – Недогадливому легату Гней разъяснил: – Историки напишут, что это царство было спасено Помпеем, который несет народам не только освобождение от тиранов, но справедливость и прогресс.

– Да, Помпей Великий! – провозгласил Скавр. – Ты борешься с темными силами, несешь народам светлое будущее!

– Но почему дикие народы никак не могут оценить это? – удивился Габиний.

Помпей изобразил на своем лице проницательное выражение. Театральные эффекты главнокомандующий очень любил, и его мечтой было построить в Риме театр Помпея, самый большой в городе. Он сказал:

– Мир – в хаосе. Сражаясь, я борюсь с хаосом и утверждаю торжество закона.

Рим – это закон! Подчиняя дикий мир Риму, делаю его цивилизованным.

– Ты обладаешь той харизмой, которая может увлечь за тобой народ! – Целер восторженно смотрел на зятя.

– Ты прав, Целер. Я могу и хочу помочь народу Рима восторжествовать над миром, но при этом буду ревниво оберегать нравы доброго старого времени.

Новый слуга, грек-вольноотпущенник Деметрий, разлил вино по кубкам, а Помпей задумался о своей роли. Нет, он не хотел быть царем или диктатором, но он хотел, чтобы его упрашивали и сенат, и граждане всякий раз, когда случается кризисная ситуация и требуется спасти Рим. Вспоминая молодость, Помпей произнес:

– Знаешь, Целер, когда я был моложе, солдаты дали мне прозвище «Молодой мясник». Так вот, всех, кто будет мешать, я уничтожу!

Габиний поднял кубок:

– За нашего патрона, который не насилием, а авторитетом подчиняет своей воле кумиров рабов и рабских льстецов.

Все одобрительно загудели и выпили. Раздался голос Помпея:

– Я хочу третий триумф.

Легаты в замешательстве промолчали. Сменить тему разговора решил Афраний:

– Знаете, мы сейчас на территории кельтов, а они, говорят, употребляют в пищу человеческую плоть! – Глупо улыбаясь, он уставился на товарищей, которые, повернувшись к нему, откровенно удивились. – Да-да! Должен сказать, что этот странный и очень воинственный народ – его еще называют то ли галлами, то ли галатами, – однажды разграбил Рим. Единственный раз в истории!

Действительно, кельты, как писали греки в исторических трудах, однажды напали на Рим, издавая оглушительные вопли и гудя в трубы, похожие на головы животных; разграбив город, сожгли его. Несколько племен теперь пришли в Галатию. Пришли и притихли: римляне их усмирили.

Опытный легат Скавр, падкий до золота, произведений искусства и магических предметов, сказал:

– Недалеко от нашего лагеря есть пещерное святилище галатов. Наверняка там много золота! Я слышал, что местные жрецы – друиды – обладают властью над временем! Могут продлевать и сокращать его по своему усмотрению, а еще предсказывают судьбу.

Помпей вспомнил, как десять лет назад усмирял агрессивные галльские племена в Испании. Даже карфагенский Ганнибал при вторжении в Италию использовал галлов в качестве наемников. Веря в свою исключительность и неуязвимость, Помпей все же оставался человеком суеверным. Он вдруг предложил:

– Сходим туда, пусть предскажут судьбу!

Вместе с отрядом охраны двинулись в путь. В небольшой роще спешились у пещеры и вошли с оружием внутрь святилища, убранство которого создавало впечатление дикой природной мощи и созидательной силы. Золота не было. Масляные светильники освещали обстановку: в нишах – редкие минералы, на стенах – венки из листьев терновника, алтарь украшен цветами. Кельты поклонялись природе, почитали предков и верили в бессмертие. Римлян поразило множество чаш, в которых лежали отсеченные головы или черепа. Эти головы, как верили галаты, оставались вместилищем души и сообщали жрецам вести с того света. Одна пустая чаша стояла на алтаре рядом с очагом, в котором горел огонь. В этом святилище посвящались в таинства только избранные: друиды, жрецы, маги, ясновидцы и певцы; остальные молились духам и богам.

Помпей с удивлением рассматривал обстановку галатского храма. Подойдя к жрецу, одетому в белое, с венком из дубовых листьев на голове, спросил:

– Ты кто?

– Я маг и ясновидящий, – спокойно отвечал тот на латыни.

– А это что? – Военачальник показал в глубину пещеры на каменную дверь с изображением свернувшегося кольцами змея, олицетворяющего круговорот явлений и извилистую дорогу в загробный мир.

– Врата в потусторонний мир, – почти пропел друид.

– Я войду?

– Они открываются только избранным.

– Я Помпей, избранный.

– Только мудрец может считаться избранным.

Помпей проглотил колкость:

– Ты можешь предсказать судьбу?

– Друид способен постичь законы жизни человека между двумя полюсами – рождением и смертью тела.

– Так начинай! – Гней ухмыльнулся, но его нетерпение не скрылось от товарищей.

– Мне надо отправиться в загробный мир через врата Яблоневого острова, – тихо произнес друид.

Из темноты зала возникли фигуры других жрецов, человек пяти, все в белом. Они подошли к алтарю и начали петь. Друиду подали чашу с желтоватой жидкостью, он выпил содержимое; жрецы взяли в руки барабаны и трещотки и под звуки этих нехитрых инструментов стали петь и танцевать, постепенно входя в транс. Легаты, с иронией смотревшие на это действо, перестали улыбаться и выжидательно застыли. Главный жрец с венком на голове, войдя в особое состояние сознания, приблизился к Помпею, дотронулся до его плеча вечнозеленой веткой омелы, необходимой в обряде предсказания будущего, и пропел:

Мир иной – вездесущий глаз

Встречается с миром внешним.

Точка слияния свяжет нас

Узлом тугим бесконечным.

Дух горы следит за тобой,

Проявляй милосердие.

Ты поплатишься головой

За ревностное усердие.

Помпей трепетно внимал предсказанию. Злость и недовольство нарастали по мере пения друида. Невольно обратив внимание на кельтский узор, вырезанный на каменном алтаре и напоминающий узел, он подумал: «Тугой узел!».

Ясновидящий, закончив пение, подошел к алтарю и дотронулся веткой омелы до пустой чаши. Вмиг полыхнуло пламя, повалил дым, посыпались в разные стороны искры. Римляне отскочили. Когда дым рассеялся, все увидели нечто ужасное. В чаше, в кедровом масле, лежала отрезанная голова мужчины – бритого, с темными волосами и аккуратной стрижкой, с лицом, похожим на Помпея.

– Это что?!! – заорал командующий. – Насмешка, унижение, оскорбление!!! Вот я вам сейчас покажу!

Обнажив короткий меч, он подбежал к алтарю и рубанул по чаше. Голова, подскочив вверх, грохнулась на камни пола и покатилась в угол; кедровое масло брызнуло во все стороны, окатив легатов и друида; огонь очага ярко вспыхнул, пожирая цветы и ветки, а Помпей застыл, как статуя, на месте с занесенным клинком. Четыре легата, тоже выхватив мечи и впав в неистовство, стали рассекать все, что попадалось под руку. Наконец неведомые силы отпустили Помпея. Опустив меч, он посмотрел на драконий перстень. Кровавый цвет камня вызвал замешательство; подняв взгляд на жрецов, увидел на их лицах боль и страдание. Командующего внезапно пронзила мысль: «Чужие боги отомстят римскому народу!».

– Хватит!! – крикнул он. Немного успокоившись, добавил: – Их всех надо бы перебить, но нельзя: это вызовет всплеск негодования населения или восстание. Галаты, по существу, – жители нашей провинции. Идемте отсюда!

Прискакав в лагерь, Помпей узнал о прибытии Лукулла. В палатке для полководца все было готово к встрече и передаче дел от старого главнокомандующего к новому. В ожидании Лукулла Гней ходил мрачный и злой. Друид предсказал, что он поплатится головой за ревностное усердие. «Что это может быть? – думал Помпей. – Война?! Но я ее специально затягиваю. Богатство?! Но оно само плывет в руки. Желание стать первым в Риме и навести порядок? Возможно… Кто-то в столице строит против меня козни – Цезарь, Красс, Лукулл? А что значит: «Дух горы следит за тобой…»? Помпей невольно посмотрел на драконий перстень. Камень цвета тлеющих огоньков успокоил и вселил уверенность.

Документы к подписанию в качестве архивиста готовил Кассий. Он тревожно поглядывал на начальника, и когда заметил, что тот рассматривает перстень, спросил:

– Проконсул, что за перстень у тебя на пальце?

Помпей поднял на него взгляд, снова посмотрел на игру тлеющих огоньков камня, вставленного в золотую массивную оправу, и ответил:

– Возможно, волшебный…

– Великолепная вещь! – восхитился квестор.

– Да, мне самому нравится… – Лицо Помпея теперь озарилось властной улыбкой, а в глазах сверкнули молнии.

Дотронувшись до алого камня, он почувствовал неукротимую энергию, несгибаемое упорство, безудержную ярость и неистовую одержимость. Сегодня он поставит на место Лукулла, этого заносчивого и сухопарого выскочку. Он – Помпей, непобедимый и неуязвимый, он – великий! Кроме того, имеет богатство, власть над людьми, ум, талант, и ему всегда везет. «Слава моего могущества велика, слава моей справедливости и милосердия бессмертна! А предсказание этого неразумного друида ошибочно, всего лишь недоразумение».

Перед палаткой готовилась церемония встречи двух военачальников. Обоих полководцев, имеющих блестящие победы, должны сопровождать ликторы – государственные служащие, исполняющие только парадные и охранные функции. По одиннадцать ликторов, которые полагались проконсулам, чтобы оказывать этим высшим должностным лицам подобающие почести, уже построились с фасциями на левом плече в противоположных концах дороги, ведущей от главных ворот к палатке полководца. До появления начальников эти важные персоны переговаривались между собой, но, как и полагалось, сохраняли серьезный вид. От группы Лукулла отделился главный из ликторов, лысый и надменный, и, подойдя к людям Помпея, сказал:

– Ваши лавры увяли.

– Мы шли через безлесную и сухую область, – услышал он в ответ.

– Да-а, – протянул лысый, – Фортуна к Помпею неблагосклонна…

– Фортуна слепа, но предпочитает везучих.

Лысый ликтор поперхнулся, но быстро произнес:

– Лукулл приказал поделиться свежими ветками лавра! – И протянул несколько зеленых ветвей.

Командир второй группы, не зная, как поступить, начал озираться, но все же взял лавр и раздал товарищам. Целер, наблюдая издали эту сцену, зло сказал Афранию:

– Теперь все будут говорить, что Помпей явился, дабы похитить славу и плоды побед Лукулла.

– За Помпея можно не беспокоиться. Есть люди, которые умеют превратить свое поражение в победу; главное, чтобы голова уцелела, – съязвил Афраний.

У главных ворот, обращенных к неприятелю, появился всадник в пурпурном плаще – Лукулл. Он спрыгнул с лошади (никто не может въезжать в лагерь верхом!) и, оставив охрану за воротами, отправился пешком по главной дороге к палатке полководца. Ликторы с фасциями, чтобы почтить победы полководца, тут же присоединились к его сопровождению: впереди военачальника шел лысый страж, напустив на себя важность и строгость, позади – остальные, по двое в ряд. Вдоль дороги теснились легаты, префекты, трибуны, центурионы, солдаты и маркитанты. Из большой палатки с озабоченным выражением лица, явно припасенным по такому случаю для публики, вышел Помпей, тоже в пурпурном плаще, и направился в сопровождении ликторов навстречу прежнему главнокомандующему. Вот процессии остановились в десяти шагах друг от друга, и Помпей воскликнул:

– Приветствую тебя, проконсул Лукулл!

– Приветствую проконсула Помпея! – зычно крикнул Лукулл.

– Проконсул Лукулл, ты – великий полководец! – Гней, полнеющий сорокалетний вояка, старался кричать громко.

– Проконсул Помпей, ты прославился блестящими победами! – гаркнул старый полководец, которому исполнилось пятьдесят два года.

– Проконсул Лукулл, твои деяния останутся в веках, твои победы войдут в историю!

– Доблестный Помпей, все – во благо Рима!

– Славный Лукулл, ты старше по консульству и летам!

– Великий Помпей, победитель Спартака, Сертория и пиратов, ты выше достоинством: у тебя два триумфа!

Помпей натянуто улыбнулся и указал на палатку:

– Пройдем!

Они вошли в палатку, где их ожидали отставные проконсулы Марций и Глабрион, а также Кассий. Марций, проконсул Киликии, бывший консул Рима, безуспешно боровшийся с пиратами, передал провинцию и пятнадцать тысяч солдат Помпею. Глабрион, проконсул провинции Азия и бывший консул Рима, ленивый и беспечный, всегда полагавшийся на родственников и друзей, тоже передал Гнею около пяти тысяч солдат, ранее служивших у Лукулла. У Глабриона была сложная судьба: диктатор Сулла принудительно развел его со своей падчерицей Эмилией, желая породниться с подающим надежды полководцем Помпеем. При этом Эмилия ждала ребенка от Глабриона, которому пришлось подружиться с Помпеем.

– Лициний, – торжественно начал Помпей, – на Родосе мне удалось встретиться с Посидонием, самым великим философом нашего времени. Он напутствовал меня словами: «Стараться других превзойти, непрестанно гореть отличиться!»

– Гней, это строчка из «Илиады» Гомера.

– Неважно! Я не такой начитанный, как ты, но…

– Гней, я раздал награды своим солдатам – земли Галатии, лошадей Армении и имущество Понта.

– Лициний, вынужден огорчить. Я отменил все твои распоряжения: война не закончена, враг не добит. О каких наградах может идти речь?

– Мои доблестные солдаты в тяжелых боях…

– Твои солдаты, Лициний, с радостью перешли в мою армию, проигнорировав твой призыв не подчиняться мне. Но для триумфа я оставил тебе три когорты.

Действительно, Помпей запретил всем должностным лицам повиноваться Лукуллу и отнял всех воинов, кроме 1600 недисциплинированных солдат. Из-за строптивого нрава эти жалкие остатки войск были для него бесполезны, зато для Лукулла опасны.

Лукулл крикнул:

– Ты властолюбивый и алчный мерзавец, Помпей!

– Я расчетлив и справедлив, а ты, – Гней насмешливо посмотрел на соперника, – сражался с театральными и призрачными царями. Мне же предстоит борьба с настоящим врагом, научившимся воевать на неудачах. Жаль тебя: печальный финал военной карьеры.

Марций, Глабрион и Кассий от удивления раскрыли рты. Лукулл, зло прикусив язык, сверкал глазами. Наконец, гневно ответил на словесные удары соперника:

– Помпей, ты пришел сражаться с тенью войны! Подобно стервятнику, набрасываешься на убитых чужою рукой: приписал себе победы над Серторием, Лепидом и Спартаком, принадлежащие Метеллу, Катулу и Крассу! Неудивительно, что, примазавшись к победе над беглыми рабами, теперь стараешься присвоить славу армянской и понтийской войн!

Помпей скептически произнес:

– Твое тщеславие не имеет меры, твоя скромность сродни лицемерию, а твоя глупость вызывает презрение.

– Ты настоящая дрянь!! – закричал Лукулл. – Хочешь незаслуженно прославиться благодаря моим успехам?!

– У тебя, Лициний, и заслуг-то нет. Не пленил ни Митридата, ни Тиграна. Вот я заслужу триумф! Таковы воля богов и предначертание судьбы! Можешь свои неудачи приписать злому року, тяготеющему над тобой.

– Я захватил самую укрепленную крепость на земле – Тигранакерт! – задыхаясь, кричал Лукулл.

– Ты нарушил закон и позволил самовольное вторжение в Армению! – грозно парировал Помпей.

– Благодаря моей доблести и твердости римский народ получил богатства Востока… – бушевал старый командующий.

– Благодаря мне Рим достигнет всемирного владычества! – высокомерно отозвался Помпей.

После этих слов Лукулл осекся и замолчал. Он задыхался, его жутко трясло. Кассий, не мешкая, положил перед ним свиток – начертанный на пергаменте публичный акт передачи дел. Лициний, кипя от злобы, взял бронзовое перо, обмакнул в чернильницу и подписал. Затем, сняв с пальца правой руки фамильный перстень-печать, обмакнул его в чернила и поставил оттиск. То же самое сделали Марций и Глабрион. Помпей с видом победителя, высокомерно посмотрев на присутствующих, тоже подписал документ и поставил печать: дело сделано, римские законы соблюдены. Брови Лукулла поползли вверх, когда он увидел на левой руке Помпея перстень с красным камнем:

– Гней, этот перстень… – Лукулл трясущейся рукою указывал на необычное кольцо.

– Красивый, правда?

– Откуда он у тебя?..

– Надеюсь, что он волшебный, – как бы в шутку сказал Помпей.

– Несомненно, это так! – Внимание Лукулла переключилось на артефакт. – Я коллекционирую магические вещи и чувствую, что перстень из их числа.

– Что ж! – Помпей был доволен собой. – Боги, внимая моим молитвам, наградили меня чудесными дарами.

– Тебе, Гней, придется столкнуться не только с варварами, жестко защищающими свою землю, но и с магией.

– Не страшно! Я привез много специалистов по магии и не боюсь вражеской армии. – Желая закончить этот разговор, Помпей вдруг сказал: – Знаешь, Лициний, у меня есть мечта: заложить в Риме сад, подобно твоему, но роскошнее и больше. Желаю удачи!

Лукулл, подавленный и усталый, развернулся и вышел из палатки. За ним последовали Марций и Глабрион.

Проводив их холодным взглядом, Помпей произнес:

– Кассий, пошли сообщение моему другу Цицерону. Пусть убедит сенат не давать триумф Лукуллу.

Глава 18

Армия Помпея пошла на юг, вступив в пределы царства Каппадокия. В ее обозе среди торговцев и маркитантов, ученых и магов, находился царь Ариобарзан I со свитой. Ставленник Рима, он при первой же опасности для своей особы сбегал к покровителям, прося помощи в освобождении Каппадокии, которая подвергалась нападению со стороны тиранов (Митридата и Тиграна). И Рим помогал, а потом сенат уговаривал монарха вернуться и править, даже принимал специальные постановления, в которых указывалось, что Ариобарзан имеет более других право на власть в царстве. Несколько лет назад Митридат, прогнав легионы Лукулла, захватил царство Ариобарзана и воцарился в столице Мазаке. Разграбив город и найдя все тайники Филоромана^29, он ушел обратно в Понт, но трусливый Ариобарзан не хотел возвращаться, пока ему не дадут армию – не менее десяти легионов.

…Помпей, пообедав и отдохнув, приказал Ариобарзану явиться в его палатку. Просматривая донесения, полководец услыхал шорох. Он обернулся. Занавески, закрывающие вход, покачивались. Ткань чуть-чуть приоткрылась, и в щели возник глаз. Рука Помпея потянулась к клинку. Короткий легкий меч гладиус (мягкий в сердцевине, но твердый снаружи) военачальник носил при себе всегда. Теперь в отверстии появился большой орлиный нос. Помпей бесшумно достал из ножен меч и, крадучись, приблизился к пологу. Он уже занес клинок для нанесения удара, как появилось круглое лицо Ариобарзана. Шныряя глазками по сторонам, царь уставился на занесенный над его головой меч, готовый опуститься в любой момент, и зажмурился от ужаса. Помпей, узнав монарха, тоскливо вздохнул и, вложив оружие в ножны, укоризненно произнес:

– Ариобарзан! Чуть тебя не пришиб. Заходи!

Полог палатки открылся, длинный нос почуял, что опасность миновала, и толстый, небольшого роста человек нерешительно вошел, озираясь по сторонам:

– Помпей Великий, ты звал меня!

– Я освободил твое царство, ты можешь занять трон и править во благо своего народа.

– О Помпей Великий, армия Митридата у порога! Тридцать тысяч понтийских головорезов стоят на моей границе.

– Ариобарзан, бояться нечего! Тебя защищают десять легионов во главе со мной… Вот что… Нам надо кое-что обсудить! – Помпей заговорщически взглянул на покрасневшее лицо царя.

– О покровитель, я весь – внимание.

Толстому монарху с красивой римской прической и диадемой на голове было не по себе: никак не удавалось обрести душевное равновесие. Он привык много есть, много спать, кормить рыбок, и все это должно было происходить в строго определенное время. А тут… Увы, ни рыбок, ни расписания. Настроение царя было неважным. Помпей продолжил:

– Все знают, что ты чеканишь самые красивые в мире монеты. Хочу поручить тебе чеканку серебряного денария с моим изображением в профиль.

– О-о! – протянул царь, на лице которого появилась слабая улыбка; в горле пересохло, захотелось пить.

– Сейчас покажу рисунок монеты. Все придумал сам! – С этими словами Помпей отошел к письменному столу и стал искать вощеную дощечку.

Ариобарзан заметил столик с серебряными кувшинами и кубками. Тут же стояла ваза тончайшего александрийского стекла и золотые блюда, в которых весьма аппетитно были разложены финики, виноград и другие фрукты. Осторожно, чтобы не тревожить хозяина, он стал бесшумно продвигаться в направлении этого столика. Подойдя ближе и с жадностью посматривая на великолепные плоды, Ариобарзан неуклюже потянулся обеими руками за кувшином с вином и кубком, но, чтобы достать их, пришлось оторвать от пола левую ногу, грациозно отодвинув ее назад. Стоя на одной ноге, монарх не удержал равновесия и рухнул на столик, повалив с него и великолепные блюда, и фрукты. Раздался оглушительный звон металла и битого стекла: посуда и лакомства грохнулись на пол, вино разлилось, а ваза превратилась в искрящиеся осколки, которые разлетелись по всей палатке.

Помпей в испуге обернулся, влетела встревоженная стража, перепуганные секретари столпились у входа. Зрелище было забавным: голова Ариобарзана с золотой диадемой лежала на столике для фруктов, руки, унизанные перстнями и кольцами, разведены в стороны, левая нога в красном сапожке, согнутая в колене, отведена назад. Пышно разряженный самодержец, объятый страхом, застыл в странной позе, и только глазки шныряли вверх-вниз.

Первым из оцепенения вышел хозяин палатки:

– Ничего страшного! Помогите царю!

Секретари аккуратно подняли Ариобарзана и усадили в кресло, а тот еще долго не мог прийти в себя: мерцающие искры летали перед глазами. Ему подали вина, и, постепенно выходя из шокового состояния, он промямлил:

– Прошу меня простить, получилось случайно…

– Ариобарзан, вот рисунок! – Помпей положил перед ним прекрасно исполненный рабом эскиз монеты.

Монетой в Риме раньше звали супругу бога Юпитера Юнону, а когда на Капитолийском холме возвели в ее честь храм, и рядом с ним начали чеканить деньги, то их назвали монетами… Рисунок был хорош. На лицевой стороне – аверсе – художник изобразил Помпея в профиль: победоносный полководец, ревнитель римских традиций, одухотворенно смотрит вдаль на завоеванный им мир. По краю монеты, слева, позади головы, имелась круговая надпись «Magnus», под головой – римская цифра десять. На оборотной стороне монеты – реверсе – была изображена богиня победы Виктория в колеснице с быстроногими конями и надпись «Pompeius». Помпей уже выпускал денарии со своим изображением, трезубцем Посейдона и кораблем на обратной стороне в ознаменование победы над пиратами, но качество их было ужасным, и теперь, в ожидании громких побед над Митридатом, нужно было увековечить себя прекрасной работой медальерного искусства.

Ариобарзан взял дощечку и очень внимательно рассмотрел рисунок, затем ткнул пальцем:

– Здесь, на аверсе, я бы добавил принадлежности культа авгуров – сосуд капис в форме орла и литуус, вот здесь внизу, позади твоей головы.

Подумав: «Как же я сам не догадался? Эти символы авгуров присутствовали на монете Суллы. Орел – символ власти императора-полководца, а литуус, изогнутый посох авгура, предсказывает по поведению птиц волю богов!», Помпей произнес:

– Прекрасно!

– Но серебро? Мое царство бедное, все запасы серебра разграбил Митридат, – заскулил царь.

– Об этом не беспокойся! Скоро, очень скоро я завалю тебя серебром.

– А каков мой процент со сделки? – вдруг спросил окончательно осмелевший царь.

– Твой процент? – Помпей явно не ожидал такого вопроса. – Что ж, трех процентов с тебя хватит.

– О Помпей Великий! Этого явно недостаточно для славы, но вполне хватит на жалкое существование. Я смиряюсь и повинуюсь.

Командующий смотрел на него брезгливо.

Понтийский царь Митридат прибыл в расположение своих войск. Его армия, сильно поредевшая, так как Тигран II отозвал армянские отряды, все равно была внушительной: около тридцати тысяч пехотинцев, среди которых много римских дезертиров, солдаты союзных правителей и три тысячи всадников.

– Я старше Помпея на тридцать лет, значит, мудрее. Мне хорошо известно устройство римской армии, – хвалился Митридат, сидя на троне из дерева, золота и слоновой кости перед военачальниками и вождями племен, собранными в походном шатре. – У Помпея только две тысячи всадников, а у меня три! Выпьем на нашу победу!..

В шатер ввели Вириата – раба, который сбежал от Помпея.

– Вириат, мой друг, как я рад тебя видеть! Ты все сделал правильно. Жаль, конечно, что не удалось убить Помпея, но пусть знает: рабы никогда не смирятся со своей участью, даже если их вовремя кормить! Возьми, мой друг, этот свиток! – Митридат протянул небольшой пергамент. – Ты больше не раб. Я дарую тебе свободу! Присоединяйся к армии-освободительнице, вместе покончим с римской нечестью.

Бывший невольник встал на колено, поклонился и с благодарностью принял пергамент:

– Государь, это честь для меня – служить под твоим началом, бороться с ненавистными поработителями.

– Встань, Вириат! Расскажи, что приготовил для нас Помпей?

– Государь, у него десять легионов, много опытных солдат, которые прошли не одну войну. Каждому легиону приданы вспомогательные войска такой же численности – саперы, разведчики, обслуга метательных машин, легкая кавалерия, легкая пехота и другие.

– Ты много лет наблюдал за Помпеем, знаешь его повадки. Поведай нам о них!

– Государь, он решителен и неустрашим, но никогда не идет напролом. Все тщательно продумывает. Суеверен. Боится ночных сражений. Его любят солдаты…

– Да, да, все это интересно. Есть ли что-то необычное в его поведении?

– Государь, на левой руке он носит золотой перстень с красным камнем, который светится. Каждый раз, когда Помпей раздражен или в затруднительной ситуации, дотрагивается до камня… Я подслушал: однажды говорили о драконьем перстне, в другой раз услышал слово «волшебный».

– Что?! – Митридат всем телом подался вперед. – Откуда эта вещь у него?

– Подарили армяне…

– Армяне?.. Ну, иди, тебя наградят… – Царь обвел взглядом своих

приближенных: – Все свободны, я должен подумать.

Военачальники и вожди ушли, а Митридат, заложив руки за спину, стал ходить по шатру взад-вперед. Он был потрясен новостью, так как много слышал о магическом перстне, знал, что волшебный предмет находится в руках Тиграна; но то, что армянский владыка подарил его Помпею, стало для царя сюрпризом. Перстень, благодаря которому силы горы управляют владельцем как марионеткой, делая его сначала непобедимым и неуязвимым, потом бессильным и надломленным, мог сыграть решающую роль в войне против Рима. «Прямое столкновение с Помпеем надо отложить; ждать, когда проявится сила перстня, и его владелец будет безжалостно раздавлен – морально и физически! Тогда проще простого окончательно сокрушить «железную армию». Сейчас же надо уходить в глубь территории царства, заманивать противника, уклоняться от открытого столкновения, построить укрепленный лагерь в горах Малой Армении! И ждать! Но Тигран хорош!.. Оценил мою голову всего в сто талантов, оставил одного против «непобедимой военной машины», задумал защититься от Помпея с помощью магии. Ему нет прощения! Царь Армении пошел против меня, величайшего злодея в истории, и его ждет смерть. Против Биндусара еще никто не устоял».

Глава 19

В Арташате, во дворце армянского царя, сын Артавазда восьмилетний Арташес, никогда неунывающий мальчик (которого после происшествия с лисенком и внезапного перемещения в Птолемаиду не выпускали одного на прогулку), придумал новую игру. Брату Тиграну всего два года и, конечно, играть с ним неинтересно, поэтому в шалостях Арташеса участвовала семилетняя Эрмина, чье имя означает «свободная» – внучка азарапета Гнуни, тоже сорвиголова. Дети приступили к исследованию тайных помещений дворца.

– Эрмина! На кухне я обнаружил дверь, которая, как думаю, ведет в сокровищницу, – объявил мальчик. – Хочу взглянуть на сундуки с золотом. Пойду один: там может быть опасно.

– Арташес, милый, – жалобным голоском заскулила Эрмина, – возьми меня с собой! Я пригожусь. Вдруг ты попадешь в сети большого паука или огромная кошка схватит тебя и потащит в нору? Вот я и помогу. Могу еще позвать на помощь.

– Ну, ладно. Будешь освещать путь лампой. Идем!

Крадучись, они двигались по коридору первого этажа дворца, где находились кухня, подсобные помещения и кладовые. У плиты суетились дворцовые повара, а поварята – мальчики-подростки – подавали им очищенные овощи и грибы. Улучив момент, когда все переместились к разделочным столам нарезать орехи, зелень и салаты, а главный повар отчитывал поваренка, слишком крупно порезавшего айву, дети проскочили в помещение и нырнули под стол. В стене была небольшая деревянная дверца, скрытая столом. Арташес своим маленьким кинжалом отжал ее, дверь подалась, и они пролезли в проем. В свете масляной лампы увидели каморку, забитую старой утварью.

– Эрмина, будь осторожна, не задень горшки и чаны, – по-взрослому предупредил мальчик.

– Конечно, Арташес, я очень осторожна.

Стена из грубо обработанного камня явно таила некий секрет. Любитель приключений, облазивший все чердаки и крыши дворца, Арташес чувствовал, что за стеной должен быть ход: зачем же делать маленькую дверь, да еще прятать ее за столом? В сказках, которые ему рассказывала мама Анаит, всегда был потайной вход в пещеру или зал, где хранились несметные сокровища. Мальчик в поисках тайного рычага попробовал нажимать на камни и поворачивать горшки, затем его внимание привлекло ржавое железное кольцо, закрепленное на стене справа. На кольце висел черпак. Осторожно сняв ковшик на длинной рукоятке, Арташес повернул кольцо влево-вправо, дернул на себя… Раздался скрип, и проем в каменной стене приоткрылся. Дети вздрогнули.

– Я же говорил! – радостно прошептал мальчик.

Огонек в лампе затрепетал: из проема потянуло затхлым воздухом. Но разве юных искателей приключений это остановит! С трудом отодвинув плиту, они пролезли в узкий проход, который уперся в каменную лестницу, ведущую вверх. Стали подниматься по ней. В полной тишине раздавались негромкие детские шаги; тени мальчика с девочкой, необычно большие и призрачные, плыли по стене узкой винтовой лестницы, которая все время закручивалась вправо. Осторожно, с любопытством на лице и с кинжалом в руке впереди шел Арташес, за ним с обреченным видом и замиранием сердца поднималась, держа медную лампу с дрожащим огоньком, Эрмина. Еще одна дверь – и они оказались в большой комнате с низким потолком. Вдоль стен стояли стеллажи со старинным оружием: луки, стрелы, топорики, пики, копья, глиняные кувшины с пробками, ядра для пращи.

– Вот это да! – воскликнул мальчик, разглядывая арсенал. – Похоже, сюда давно не заходили. Такое оружие сейчас не используется, – он произнес это с важным видом, как большой знаток, откупоривая один из кувшинов: – Здесь масло! – Он понюхал: – По запаху – смесь льняного с серой.

– Арташес, может, вернемся? – тревожно спросила девочка.

– Что ты! Приключение только начинается. Мы, Эрмина, сделали открытие. Вперед!

Продвигаясь дальше, они увидели, что из пола струится свет и услышали голоса. Дыра в полу была ничем иным, как узорчатой решеткой в потолке комнаты ниже. Заглянув сквозь нее, дети увидели большую куклу, одетую в экзотический индийский наряд и сидящую на деревянном сундуке с резьбой, изразцами, инкрустацией и дверцами впереди. В руках кукла держала индийскую поперечную флейту бансури. Это был автомат – движущаяся фигура, которая изображала человека. Рядом стоял высокий мужчина с бородкой, в индийской одежде – красном, расшитом золотом шервани, шелковых белых шароварах и розовом тюрбане пхета на голове. Мужчина раскрыл дверцы сундука, и из него вылез карлик в белом хлопковом лунги. Они стали разговаривать по-гречески, но мальчик язык знал, правда, расслышал не все.

– Надо взвести гастрофет… – сказал высокий.

– Не забудь кончик стрелы обмакнуть в яд и…

– Да, готово! – Высокий навалился на рычажный механизм гастрофета животом, тем самым взведя его.

Арташес во все глаза смотрел на приготовления этих людей. «Да это же метательный механизм!» – догадался он.

Действительно, греческий гастрофет (или арбалет) был изобретен очень давно, во времена ранней античности. У него были надежные механизмы – рычажной для взведения и удержания в натянутом состоянии тетивы и спусковой для стрельбы. По прибытии артиста – высокого мужчины – во дворец стражники на входе его обыскивали: оружия не было; в сундуке тоже ничего не увидели.

– Я думаю, – прошептала Эрмина, – они задумали что-то нехорошее.

В это время карлик залез в сундук, а высокий подал ему снаряженный гастрофет и закрыл дверцы. Изобразив на лице почтение и благодарность, он начал репетировать: поклонился пустой комнате и хлопнул в ладоши. Карлик изнутри ногой выбил створки дверок и выставил вперед оружие в готовности к стрельбе. Репетиция прошла успешно, оба были довольны, карлик вновь спрятался в сундуке, а высокий стал ждать.

– Стрела, яд… Да они задумали кого-то убить! – Арташес поразился мысли, пришедшей ему в голову.

Появились четверо слуг: подняли сундук с механической куклой и понесли его в соседнее помещение – великолепный зал для приемов и развлечений, со статуями и колоннами из индийского зеленого мрамора, освещаемый лучами заходящего солнца через окна и огнем бронзовых канделябров. Вскоре вошли охранники во главе с Кухбаци. Тщательно все проверив и заглянув в сундук, начальник службы безопасности приказал открыть парадные двери. Переговариваясь и смеясь, в зал вошли царь и придворные. Рядом с Тиграном кресло заняла Аревик; по правую руку царя сели Артавазд и Анаит, по левую – Гурас с женой. За ними встали Гнуни, Мамиконян и Кухбаци, тоже с женами.

Встревоженные дети перешли в соседнее помещение и, незамеченные никем, сверху, через небольшие узорчатые решетки, наблюдали за происходящим. Высокий человек с бородкой торжественно произнес:

– О великий царь царей Тигран! Я прибыл из Индии, чтобы продемонстрировать непревзойденную машину, способную играть на музыкальных инструментах. Ты изрядно удивишься пытливому уму человека, создавшего этот автомат, и получишь величайшее наслаждение и несказанное удовольствие.

– Удовольствие, как говорят греки, часто заслуживает осуждение, если… – Тигран оглядел присутствующих, – если только оно не утоляет неистовую жажду прекрасного.

Все улыбнулись, а Гурас спросил артиста:

– Апка кья нам хай^30?

– Мера нам Биндусар хай, – с поклоном ответил артист.

– Что ж, покажи нам свое искусство, Биндусар! – улыбнулся Тигран.

Артист открыл дверцы сундука и, освещая его внутренности при помощи медной лампы с горящим фитилем, показал публике сложный механизм с различными узлами и деталями. Спрятанный в сундуке карлик не был виден: система зеркал прекрасно скрывала его за перегородкой. Закрыв дверцы и поставив лампу на сундук, чтобы осветить лицо куклы, исполнитель завел ключом пружину на ее спине, повернул какой-то рычажок, и кукла зашевелилась. В цветных одеждах – пхета и шервани – она, выполненная в натуральную человеческую величину, выглядела очень эффектно: задвигала глазами, поднесла флейту бансури к губам и заиграла мелодию; при этом ее грудная клетка зашевелилась, а голова поднималась-опускалась в такт музыке – мягкой, трогательной, немного грустной.

Тигран, разбирающийся в музыке, сразу узнал насыщенное звучание индийской национальной мелодии с неповторимым тембром необычно легкой окраски. Очарованный мотивом, он встал и приблизился к автомату, чтобы посмотреть, как это устроено.

Арташес, увидев через отверстие в потолке приближающегося к сундуку царя, заволновался и поспешил в соседнюю комнату. Эрмина удивленно смотрела на мальчика, а тот уже возвращался с кувшином. В тот момент, когда царь стал обходить автомат вокруг, любуясь совершенством конструкции, а владелец устройства, изобразив почтение и благодарность на лице, сверкая глазами, приготовился хлопнуть в ладоши, Арташес откупорил кувшин и стал лить горючую масляную смесь прямо на куклу. Эрмина, повинуясь непреодолимому детскому желанию нашкодить, подпалила от лампы платочек и протолкнула его через решетку: вместе с жидкостью тот полетел вниз. Совершив опасное дело и оставив перевернутый кувшин с вытекающий жидкостью, дети немедленно побежали назад к выходу.

Масляный поток с потолка вдруг превратился в струю низвергающегося сверху огня. Лампа на сундуке усилила горение, и совершенное устройство, объятое пламенем, стало превращаться в пылающий факел. Тигран отскочил в сторону, Кухбаци, обнажив меч, ринулся на защиту царя, придворные в панике бросились к двери, Биндусар застыл в позе ужаса. Дверцы сундука резко открылись, и из него вывалились охваченный огнем карлик и арбалет. Вопя от нестерпимой боли, лилипут начал метаться по залу и кататься по полу. Кухбаци, недолго думая, пронзил его мечом и приставил оружие к горлу артиста. Раздался звон стекла: из рук «индуса» вывалился стеклянный шарик, разбился, и немедленно весь зал наполнился зеленым дымом со странным, противным запахом. Кухбаци, спасая царя, сбил его с ног и накрыл своим телом.

Благодаря открытым окнам дым быстро рассеивался. Охрана, обступив государя плотным кольцом, увела его в безопасное место, сундук с куклой догорал на каменном полу, превращаясь в пепел и груду металла, а Кухбаци погнался за артистом, которого и след простыл.

Биндусар, прекрасно зная план помещений дворца, с лицом, выражающим гнев и страх, быстро двигался к выходу. У каждого поста охраны он разбивал шары, создавая маскировочный зеленый дым с неприятным запахом вонючки-скунса. Спасение уже рядом – впереди выход из дворца. На лице появился оскал: гнев сменился чувством осознания спасения, появились дополнительные силы для бегства. Резко, с металлическим скрипом опустилась решетка, закрыв выход. Подбежав к железному препятствию, «индус» схватился за толстые прутья и стал неистово их трясти. Бесполезно! Обернувшись, он увидел приближавшегося Кухбаци. Лицо Биндусара конвульсивно задергалось, но, взяв себя в руки, он мобилизовался для атаки. Кухбаци, ощущая волну ненависти к этому человеку, бежал с мечом в руке и кричал: «Схватить убийцу!».

Стеклянный шар разбился, и все помещение заполнил зеленый дым. Царедворец остановился: за плотной дымовой завесой ничего не было видно. Размахивая мечом по сторонам и рассчитывая задеть наемника, Кухбаци медленно продвигался вперед. Биндусар резко налетел сзади, сбив армянина с ног. Меч, вылетев из руки, со звоном упал на камни. Кухбаци перевернулся через себя и ударился о металлическую решетку, получив тут же мощный удар в зубы. Его противник, человек явно сильный и специально обученный, бил кулаком по голове и ногой в живот, а потом, вырвав с пояса воина кинжал, занес его для удара.

Упрямый Кухбаци из последних сил увернулся (удар кинжала пришелся на камни), молниеносно сделал рывок к «индусу», свалил его с ног и захватил ногами. Прекрасно владея приемами армянской борьбы кох, Кухбаци заставил Биндусара панически изворачиваться и, как только тот попытался вырваться из клещей ног, схватил за пояс и выполнил бросок через голову с толчком ноги в живот. Головокружительный полет артиста по огромной траектории закончился оглушительным падением спиной на камни, а чтобы закрепить победу в схватке, воин сильным ударом кулака в голову добил соперника.

Кухбаци, ощущая боль во всем теле, схватился за решетку и, вытирая кровь с лица, медленно опустился на пол. Напряжение ушло, нормальное состояние возвращалось… Дым выветрился, в вестибюле столпилась стража, а Кухбаци все еще сидел на полу, задумчиво глядя на дворцовую лестницу, где стояли испуганные дети – Арташес и Эрмина.

На другой день Тигран, подавленный случившимся, пригласил к себе всех участников драмы. В зал приемов вошли Гурас, Артавазд, Гнуни и Кухбаци. Голова последнего была перевязана, под глазом красовался синяк.

– Государь, – сказал Кухбаци, – у Биндусара нашли пузырек с ядом, такой же, как у рабыни, пытавшейся отравить Аревик, – синего цвета, финикийское стекло.

– Подлый Митридат! – воскликнул царь. – Это его проделки. Когда нет спасения, отчаяние и страх толкают человека на безумные поступки! – Остыв немного,

спросил: – Ну, а где же наши герои?

Кухбаци вышел, а потом вернулся, ведя за собой Арташеса и Эрмину с их мамами.

– Арташес, – царь строго посмотрел на мальчика, – ты чуть не спалил дворец.

Мальчик явно был в затруднительном положении, он развел руками:

– Мне пришлось так поступить…

Смелая Эрмина перебила его:

– Очень плохие люди хотели навредить царю.

– Все знаю! – Тигран улыбнулся. – Вы замечательные и смелые дети! – Посмотрев на взрослых, воскликнул: – Достойная смена растет! – Взяв со столика кинжал, сказал: – Арташес, это мой подарок тебе.

Небольшой кинжал невероятной красоты, с коротким лезвием из прочной стали, с покрытыми золотом рукоятью и ножнами, а в навершии – большой рубин. Глаза мальчика загорелись. Он смотрел на дар царя и не мог поверить в свое счастье.

– Арташес, рубин на рукояти – талисман из Индии, предназначенный противостоять силам тьмы. Этот кинжал не только будет напоминать тебе о вчерашнем происшествии, но в случае необходимости поможет получить контроль над властью. Храни мой подарок!

Мальчик бережно принял дар. Затем царь обратился к девочке:

– Эрмина, тебе – царский подарок: серьги и кольцо. – Он взял со стола ювелирные украшения с изумрудами и подал ей. – Может быть, кольцо немножко великовато, но придет время, и камень изумруд, символ вечной молодости, будет превращать твои сны в явь. А еще ты сможешь читать мысли и предвидеть будущее.

Эрмина приняла подарок с благодарностью:

– Спасибо, зеленые камушки мне очень нравятся.

– Вот и хорошо. А сейчас предлагаю тост за моих спасителей! – Тигран хлопнул дважды в ладоши.

Виночерпий Вардгес с золотым кувшином и слуги с кубками чинно вошли в зал. Разлили в бокалы влагу цвета красного рубина, а Арташесу с Эрминой в маленькие серебряные чаши налили вино, разбавленное водой. О, вино в те времена пили все, включая детей, – хотя бы потому, что им обеззараживали воду…

Царь, настроение которого улучшилось, поднял золотой кубок и произнес тост:

– Однажды человеку пришлось биться с чудовищем. Сначала, почувствовав свою беспомощность, человека охватил страх. Он хотел бежать, но потом в голову пришла мысль: «Если я повернусь лицом к опасности, то преодолею страх, разозлюсь и перестану бояться». В сознании произошла перемена, гнев, подобный грозе, вырвался наружу, и он стремительно бросился с мечом на чудовище, пронзив его в самое сердце. Так выпьем же за то, чтобы страх, порождающий чудовищ, мы преодолевали достойно, а нашими главными качествами были храбрость и отвага!

Глава 20

«Освободив» Каппадокию, армия Помпея двинулась к понтийской границе. Остался один дневной переход, и Гней Помпей решил посоветоваться с богами. Ни один полководец Римской республики не начинал боевых действий, не принеся жертвы богам и не узнав их волю через жрецов. Армию сопровождал войсковой авгур Донатус, тощий и высокий, член почетной жреческой коллегии, выполнявший официальные государственные гадания для предсказания предстоящих событий. Авгур в короткой трабее – тоге с ярко-красной полосой и узкой пурпурной каймой, с жезлом литуус и сосудом капис вышел вперед и встал лицом к северу:

– Проконсул! – торжественно воскликнул он. – Я вижу на востоке ворону: птица со стороны солнца приносит счастье!

– Прекрасно, – сказал удовлетворенный Помпей.

– Ворона не одна, целая стая! Хорошее предзнаменование!

– Не сомневаюсь в своем успехе… – Полководец обвел взглядом легатов.

Скавр показал рукой в противоположную сторону:

– Донатус, я вижу коршуна!

Коршун считался вестником поражения. Жрец-гадатель изменился в лице. Он провел над головой изогнутым литуусом две мысленные линии – одну с севера на юг, другую с востока на запад, а потом начертил в воздухе прямоугольник. Посмотрел наверх, на птицу высоко в небе, и сказал:

– Это не коршун, а молодой орел!

Помпей с облегчением вздохнул: появление орла предвещало победу.

– Орел – знак императора! – воскликнул он и, чтобы не испытывать больше судьбу, приказал: – Донатус, заканчивай.

Жрец быстро забрал свои принадлежности и ушел. Скавр вновь посмотрел на небо. Птица приближалась. Это был не орел и не коршун, а сокол. Вот он развернулся и полетел обратно от наблюдателя, что означало – забирает удачу с собой. Легат с тревогой взглянул на улыбающееся, разгоряченное лицо начальника, раздающего указания, и промолчал.

Митридат решил отступать. Его 30-тысячная армия пошла в глубь Понтийского царства, не вступая в сражение, и по мере преследования Помпеем, удалялась все дальше и дальше, пока не уперлась в горы Малой Армении.

– Гипсикратия, – говорил царь своей жене на привале, – становится опасно. Возьми детей и отправляйся в Боспорское царство к моему сыну Фарнаку!

– Великий царь, детей я отправлю, но сама останусь. Я всегда буду рядом с тобой, и никакие лишения и опасности не истощат моего желания любить тебя.

– Жизненное благо иметь такую жену! – Царь растрогался. – Нас губит не война или поражение, а потеря веры – прежде всего, в близкого человека.

Снабжение провиантом обеих армий ухудшилось: отряды снабженцев яростно уничтожались сторонами, которые устраивали друг другу засады. Кроме того, у сторон конфликта появились дезертиры. Их ловили и вешали – и Помпей, и Митридат.

– Моя цель – генеральное сражение! – возвещал Помпей своим командирам.

– Только в генеральном сражении я одержу победу! – обещал царедворцам Митридат.

Наконец, найдя в Малой Армении подходящую возвышенность, примыкавшую к неприступной горе Дастейра, царь Понта приказал занять боевые позиции. Обращаясь к своему лучшему полководцу Олфаку, вождю скифского племени дандариев, сказал:

– Пусть Помпей нас штурмует: мы уничтожим его армию!

– Легион за легионом! – воодушевленно воскликнул Олфак, имя которого по-скифски означало «сверхбыстрый».

Приготовили для римлян и камнепад, и огненные клубки из веток, и рабов-смертников, и массированный обстрел со скал стрелами. Армия Митридата, малообученная и слабо организованная, могла победить разве что на одном энтузиазме.

– Мир держится на лжи и жадности, – вещал Митридат, – и только великие личности меняют его к лучшему.

Под великой личностью он подразумевал себя.

– Мир – это война, которую великий человек развязывает во имя мира! – провозглашал Помпей Великий.

Он уже подошел к сильно укрепленному лагерю Митридата и размышлял: как выманить царя и вынудить сражаться? Римляне осадили лагерь понтийцев.

Помпей на площадке у подножья горы Дастейра скакал на золотистом скакуне вдоль строя легионов, в которых служили только граждане Рима – тяжелая и легкая пехота и приданная ей кавалерия, мимо вспомогательных войск из жителей провинций и рабов. Сверкали на солнце доспехи, оружие, знаки легионов – серебряные орлы, знамена и штандарты, барабаны, литавры, трубы и рожки. Первое, чему учили солдат, срок службы которых составлял 25 лет, – неотступно следовать за знаменем и серебряным орлом. Потеря этих символов – величайший позор для легиона. Сегодня настал день славы, долгожданный для солдат, рвущихся в бой, и чувствовалось всеобщее воодушевление.

Вернувшись на середину строя, Магнус провозгласил:

– Вы храбрые и отчаянные воины! Впереди битва! Нас ждет боевой успех! Смерть врагу!

– Барра!! – закричали воины, чтобы подбодрить друг друга, устрашить врага и докричаться до высших сил.

Справа от полководца стоит вестник. Он зычно спрашивает:

– Все ли готово к бою?! Все ли готово к бою?! Все ли готово к бою?!

– Да, готово! Да, готово! Да, готово! – радостно восклицают солдаты, трижды поднимая вверх руку.

С горы за этим ритуальным действом наблюдал Митридат в окружении Гипсикратии, Олфака и Диофанта.

– Имеющий мозги не заблуждается насчет всяких глупостей. Они прольют столько крови, что эту гору назовут Красной, – равнодушно сказал он.

Построение римлян закончилось. Поглядывая на гору Дастейра, Помпей дотронулся пальцем до камня на драконьем перстне. Сильное волнение охватило его, направление мыслей изменило ход, сердце забилось учащенно: решение вызревало.

Габиния в спешке вызвали к главнокомандующему.

– Проконсул, ты звал меня?

– Габиний!

Легат с удивлением смотрел на Помпея:

– Да, проконсул!

– Вот что я решил, – начал полководец. – Боя не будет. Мы измотаем противника, лишим его продовольствия и воды, заставим либо сдаться, либо в отчаянии спуститься с горы и биться.

– Проконсул, Митридат не решится дать сражение. Полагаю, нам предстоит штурмовать гору.

– Мы не полезем на гору. Я же не выжил из ума! – Военачальник сверкал глазами.

– Как же мы достанем Митридата?

– Мы построим земляной вал вокруг этой горы!

– Что?!

Вражеский лагерь римляне стали обносить сплошным рвом с валом. Инженеры и рабы сноровисто копали землю, а подразделения, выделенные легионами для охранения, заняли позиции вокруг горы. Митридат, осознав, что генерального сражения не будет, потерял душевный покой. Помпей не спешит штурмовать и готовит длительную осаду! Несомненно, вдохновение к нему снизошло благодаря драконьему перстню! Что ж, моя ярость прольется кровавым дождем!

– Олфак, действуем по запасному плану! – волнуясь, приказал Митридат.

Ночью отряд скифов начал отвлекающий маневр. Светила бледная луна. Ее мертвенный свет окрашивал скалы серебристо-грязной краской, заливал долину, где стоял лагерь римлян, оттенками серого и черного. Невеликие ростом, но резвые скифские лошади, выносливые и неприхотливые, помчались с горы вниз, неся всадников, готовых выпустить в противника тучу стрел с бронзовыми наконечниками. Преодолевая недостроенную систему укреплений, воины-скифы пускали в ход не только стрелы, но и акинаки, дротики и копья. Рядом с ними скакали обезумевшие лошади с колесницами, пылающими жарким огнем. Внезапный молниеносный налет был встречен римлянами эшелонированной обороной из сторожевых отрядов. Сверхбыстрый Олфак – вождь племени дандариев с Кубани – увлек за собой кочевников, и эта масса, словно острое железное копье, врезалась в римских солдат, протаранила охранение, опрокинула заслоны и влетела в лагерь непобедимых римлян.

Заиграли рожки, объявили тревогу! Помпей, никогда не любивший ночные схватки, выскочил из палатки и с удивлением уставился на происходящий хаос. Скифы метались по лагерю, сбивая строения и солдат, выпуская стрелы, меча копья, поджигая палатки, опрокидывая повозки, а их дикие гримасы в свете костров и пламени пожаров вызывали оторопь у легионеров. Наконец центурионы, самые опытные вояки, справившись с шоком и превосходно зная свое дело, стали управлять солдатами, подавая четкие команды. Кочевники получили отпор, а пожарные когорты потушили возгорания.

Митридат во главе войска, по разведанным в скалах труднопроходимым дорогам и тропам, оставив в лагере горящие костры, покидал Дастейру – уходил на север, к Черному морю. К утру войск понтийского царя на горе не было. Олфак погиб, а небольшая часть скифов спаслись и ушли в горы.

Римляне настигли Митридата на третий день у реки Лик, что недалеко от верховий Евфрата. Разведывательный патруль обнаружил дорогу, по которой следовала армия понтийского царя, и хорошо натренированные легионеры ускоренным маршем зашли ей в тыл. Передвигалась армия царя по ночам, утром строила лагерь и отдыхала.

Смеркалось. В шатер Митридата вбежал начальник охраны Диафант:

– Государь, они обнаружили нас!

– Быстрее, чем я ожидал. Где они?

– Лазутчики докладывают: около трех стадий^31 отсюда.

– С самого начала думай о конце! – патетически произнес царь. – Диафант, куда отступать? – Не дождавшись ответа царедворца, стал философствовать: – Здесь недалеко истоки трех рек – Аракса, Тигра и Евфрата. Это ворота в рай. Но боги в рай меня не пустят: слишком много злодеяний совершил, пролил кровь десятков тысяч невинных людей. Податься в Армению не могу: за мою голову Тигран объявил награду. Идти в Трапезунт, чтобы погрузиться на суда и отплыть в Таврику? Но ты сам, Диафант, докладывал, что Помпей блокировал все мои порты. Что делать?

– Государь, ты должен биться с римлянами!

– Моя армия слаба, отсутствует дисциплина, много дезертиров. Войны с Римом истощили царство, собрать новое войско невозможно.

– Ты – великий полководец, способен победить римлян в генеральном сражении и решить спор с Помпеем раз и навсегда!

– Размахивать мечом и сражаться – две разные вещи. Когда отвернулась удача, победа оборачивается поражением.

– Тогда, государь, осталось одно: спасайся бегством! Время есть… Римляне не посмеют напасть ночью. В крепости Синория спрятаны твои сокровища. Заберем и поскачем в Колхиду!

– Бежать, не дав генерального сражения? Недостойно! Ты же сам назвал меня великим полководцем! Впрочем, признать поражение – тоже победа, хотя бы над собой!

В шатер влетел советник и стратег Менофан:

– Государь, римляне развертывают боевой порядок!

Митридат помрачнел и зловеще произнес:

– Противник намерен биться? Делать нечего, отбросим нерешительность и ударим по собственному страху. Трубить сбор войск!

Помпей считал бой в темноте рискованной затеей. Вынудить царя сражаться днем не получалось. Если не решиться напасть немедленно, ночью, Митридат опять сбежит, и перспектива победы улетучится. Гней колебался, но перстень дракона сегодня сиял особенно ярко: свет красного камня, казалось, обжигал, подталкивая к смелому решению – действовать немедленно. Вообще, по мере приближения к горе Арарат, Гней чувствовал рост безумной одержимости, поэтому быстро согласился с предложением Габиния, Афрания и Скавра дать ночной бой.

Римские солдаты, славившиеся железной дисциплиной, в темноте при свете факелов стали занимать боевые порядки. Каждый знал свое место. Перед легионами вперед вышли велиты – легкая пехота; первую линию заняли гастаты – копьеносцы, вторую – принципы, тяжеловооруженные воины, третью – триарии, ветераны войн, которых бросали в бой в решающий момент. Вымуштрованные солдаты не испытывали страха и рвались навстречу противнику.

Низкая луна была на ущербе. Казалось, она поблекла и уменьшилась в размере, но давала достаточно света, который проникал сквозь тьму и освещал спины римлян, создавая длинные черные тени. Они вытягивались далеко вперед, в сторону противника, и тот никак не мог определить верное расстояние до первой шеренги. Ночные силы явно подыгрывали потомкам Ромула.

Помпей, с багровым лицом в свете факелов, в наступательном порыве, вызванном неистовым восторгом, отдавал приказ:

– Митридат построит фалангу, которая может действовать лишь по правилу, заведенному раз и навсегда! Мы раздробим и рассеем это войско! Афраний, твой легион ударит с левого фланга, солдаты Геллия – с правого! Скавр и Лентул, произведите охват войск противника и зайдите им в тыл! Направление главного удара – с фронта в центре! Его нанесут Целер и Флакк после массированного применения катапульт. Чтобы окончательно сломать монолитный строй, я введу в бой Габиния и Торквата и добью войско Митридата. Остальные легионы – мой резерв. Помпоний, конницу применить только при угрозе атаки кавалерии противника!

Мощная греческая фаланга царя Митридата представляла собой плотное, в несколько шеренг, построение огромного количества воинов в крепких доспехах, с длинными копьями. В бою участвовали только первые шеренги, остальные служили резервом для немедленной замены раненых и убитых.

Понтийский царь в шатре, в окружении золотых вещей и перепуганной свиты, ставил задачу своим командирам:

– Я хочу дружный натиск вначале, а затем – охват войск противника. Мы задушим римлян в объятиях. Не давать им слаженно действовать! Опрокинуть, удушить, перейти в наступление!

В стане римлян Помпей, к удивлению легатов, уже перешел на крик:

– Мы заставим Митридата биться по нашим правилам!! Их тактика устарела, они не могут маневрировать, им нечего противопоставить совершенному оружию!

Рубка в темноте началась… Лучники выпустили стрелы: римские достигли цели, понтийские ложились на длинные тени. Полетели дротики: римские опять попали в цель, а соперники метнули их слишком рано – били по черным теням. Римские катапульты ударили стрелами и камнями, достигая рядов противника и причиняя серьезный ущерб. Катапульт у Митридата не было. Фаланга понтийского царя двинулась вперед, чтобы в момент сближения нанести мощный фронтальный удар. Длинные копья солдат лежали на плечах впереди стоящих воинов, но атаковали они тени, а не людей. Внезапно из темноты римляне обрушили фланговые удары, пошатнув стойкость фаланги. Но вот новый удар, фронтальный! Этот клин пробил брешь в строю и позволил легионерам врезаться в гущу противника. Получив удары с фронта и флангов, единый строй фаланги сломался, и понтийский монолит превратился в скопище солдат, каждый из которых хаотично рубил мечом. В этой свалке римские легионы распались на более мелкие подразделения – когорты, способные действовать автономно, слаженно, как единое целое, и эти «машины» стали уничтожать неуправляемую толпу бойцов Митридата. Его конница, так и не вступив в бой, поскакала прочь; его солдаты, потеряв волю к сопротивлению, обратились в бегство, фаланга рассыпалась; началась паника. В ночной темноте методично уничтожалась армия царя.

– Нам здесь больше делать нечего, – с горечью сказал Митридат.

Во главе отряда охраны, прихватив жену и приближенных, он поскакал по разведанной ранее дороге на северо-восток, в крепость Синория.

Глава 21

В Арташате праздновали день рождения армянского царя. С наступлением вечера, после трудового дня, начались торжества. У храмов и на площадях народу раздавали бесплатное угощение, подносили всем желающим вино из царских запасов, а в тронном зале дворца Тигран II принимал поздравления от государей, знати, послов и приближенных.

Царь сидел на троне, отделанном золотом, серебром и слоновой костью.

На нем были надеты пурпурная, расшитая узорами туника, пояс с пряжкой «лев терзает дракона» и длинная накидка из шкуры леопарда, у пояса висел кинжал с ручкой из рога африканского носорога. На груди сиял талисман «лунница и солнечный диск», голова была увенчана красной с золотом армянской тиарой (короной) – символом монархической власти, обвитой золотой диадемой с восьмиконечной звездой меж двух орлов, на руках перстни-обереги, символы, печати, ноги обуты в ярко-красные сафьяновые сапожки из козьих шкур.

Справа от царя, сложив руки на груди, стоял наследник престола Артавазд, слева – брат царя Гурас. Полукругом за троном расположились приближенные и родственники. Мимо царя, который был в хорошем настроении и улыбался, проходили в процессии гости, нахарары и дипломаты. Каждый останавливался перед владыкой, отвешивал поклон и сообщал ему о привезенных дарах. Царь удовлетворенно кивал, кое с кем перебрасывался фразами.

Барзапр, генерал-губернатор ашхара^32 Алдзник (Арзанена по-гречески), сквозь натянутую улыбку доложил о подарках и добавил:

– Великий канон^33! Нужно любой ценой помешать экспансии Рима в Армению.

– Мое царство было и будет самостоятельным, – снисходительно сказал царь.

Губернатор Васпуракана (области между озерами Ван и Умрия), нахарар Арцруни обеспокоенно произнес:

– Государь, ты – связующее звено между нахарарами, пользуешься среди нас большим уважением. Только скажи, и мы пришлем для битвы конницу и крестьянское пехотное ополчение!

– Дорогой Арцруни, в битвах побеждает не тот, кто сильнее или хитрее, а тот, кто мудрее.

Гурас, обратившись к государю, тихо сказал:

– Вассальные цари тебя предали, брат. Не прибыли на праздник правители Гордиены, Атропатены, Осроены и Адиабены.

– Что могу сказать? Рим запугал их, они решили, что с Арменией покончено. Помнишь, наш отец говорил: «Как не сделаешь мыслителем невежду, так не заставишь поумнеть дурака»?..

В то же самое время в царстве Гордиена, в мрачно-сером дворце царя Зарбиены, повелителя воинственного и неукротимого народа горцев – кордов и курдов, – тайно собрались правители четырех стран, ранее зависимых от Армении. В центре темного зала при свете всего одной лампы, чтобы никто не подслушал и не подсмотрел, они сидели на диванах и вели секретный разговор.

Испуганно поглядывая по сторонам, Зарбиена, давно тяготившийся господством армянского владыки, увещевал трех владык:

– Я пригласил к себе царей Мидии Атропатены, Осроены и Адиабены – царств, где великое открывается в малом, а малое растворяется в великом. Все мы тайно поклялись дружить с Римом, поэтому его легионы не войдут в наши страны. Солнце царя Тиграна закатилось. Предлагаю презирать его.

Царь Атропатены Дарий, подданные которого были ираноязычными, поддержал:

– Империя Тиграна разваливается на глазах!

Абгар II, царь Осроены, араб по происхождению, стоящий во главе ассирийцев, напомнил:

– Рабский ошейник, надетый Тиграном, сделал нас покорными и подобострастными. Все мы боимся армянского царя, обладающего поразительной интуицией, читающего чужие мысли на расстоянии! Мне донесли: в преддверии войны он, как ни странно, спокоен, не собирает спешно армию и не готовится к сражениям. Сведения заслуживают доверия. Что-то Тигран задумал!

Царь Адиабены Монобаз, потомок ассирийских царей, был более рассудителен:

– Мне выгодно торговать с Великой Арменией. Это богатая страна. Но политическая обстановка сейчас непредсказуема, вот я и согласился с римским эмиссаром уйти от Тиграна. А знаете, что царь Армении сказал мне при последней встрече? – Заговорщически взглянув в глаза собеседников, продолжил: – «Ты, Монобаз, сохранишь идентичность и государственность своей страны только в союзе с Арменией, в противном случае Адиабена растворится во тьме истории».

– С Римом мы сами станем историей! – вскричал Зарбиена.

Дарий, самый проницательный из них, скорбно заметил:

– Не обольщайся, Зарбиена. Римское владычество более губительно, чем армянское. В странах, которые попали под влияние Рима, что удивительно, процесс развития замедляется.

– Дарий прав: вспомните царства Пергам, Вифиния, Галатия, Ликаония… – Абгар обреченно опустил голову. – И моя Осроена превратится в римскую провинцию…

– Абгар, не расстраивайся! Скоро к тебе придут римские торговцы и ростовщики, и будешь ты процветать как никогда раньше.

– Не шути так, Монобаз!

Все тяжко вздохнули и задумались каждый о своем.

Праздник в Армении продолжался. К трону приблизился царь Коммагены Антиох I. Молодой светловолосый армянин с греческим профилем был похож на бога. Одет по‑восточному: туника и шаровары, персидская тиара.

– Напасть на тебя, Тигран, будет грубой ошибкой Рима, – сказал он. – Думаю, ты найдешь выход из этой непростой ситуации, и Армения отправится в свое будущее гораздо быстрее, чем с римской опекой.

– Дорогой Антиох, – улыбнулся Тигран, – Рим, опьяненный победами в других странах, пришел на Восток. Он еще не знает, что оказался на распутье: либо демократия, либо диктатура. Первое – ради общего блага добродетельных римских граждан, второе – ради монарха, разложения и крушения. Величие и упадок ждут Рим.

Антиох I поклонился и проследовал дальше. Гости, приветствуя Тиграна, шли еще какое-то время. Но вот всех пригласили в зал приемов, где были накрыты столы: серебряные кубки, медная, бронзовая и керамическая посуда и яства – овощные кушанья с айвой, заправленные кунжутным маслом, полба с орехами и чечевицей, долма с бараниной в виноградных листьях, хоровац, арганак, кутап из форели, дичь, бастурма – все приправлено травами, острым перцем, и, конечно, особый хлеб – лаваш. Кухня, как известно, – высокий элемент любой культуры! Слуги разлили красное, искрящееся вино. Встал Гурас, поднял кубок и произнес тост:

– Царю царей Тиграну II – слава! Пусть живет столько лет, сколько листьев на дубе в старом саду; пусть вокруг него вьется столько красивых женщин, сколько рыб в глубоком пруду; пусть в жизни будет столько счастливых дней, сколько звезд горит в вышине; пусть одержит столько побед, сколько капель в этом вине! Выпьем же за виновника торжества – за его крепкий дух, доброе сердце и исключительное мужество!

Враги боятся Тиграна, а друзья восхищаются им! Кубки, поднятые за здравие, наполнены доверху. Гости, сдвинув бокалы, с величайшим наслаждением выпили до дна насыщенное и выдержанное вино.

Заиграла музыка. Для танца перед владыкой вышли девушки, все в нежно-голубых платьях, шапочках с подвесками, в золотых ожерельях и браслетах. Они стали двигаться степенно, ритмично, пробуждая чувственное настроение публики. Тигран всегда восхищался танцами, выделяя это искусство особенно. Танец пробуждал в нем массу эмоций: иногда грусть и печаль, а иногда волнение и страсть; чувства, выраженные позой и жестами, раскрывали душу человека, его энергию и устремления. Через музыку, движения и ритм можно рассказать о любви, ненависти или сочувствии.

Вперед вышла солистка – Аревик. Ее участие в общем танце – подарок возлюбленному. Тигран, затаив дыхание, любовался: как она хороша! Плавные повороты гибкого тела, необычайные пластика и грациозность, а движения рук напоминали медитацию. Созерцая и наслаждаясь, царь поймал взгляд желанной женщины. Ее прекрасные глаза вызывали не только восхищение, но и призывали к обретению силы, к жизни.

По коридорам дворца Тиграна шел маг. В те времена магами называли волшебников и астрологов, которые также были философами и богословами. Они могли предсказывать будущее и творить чудеса, исцеляя больных и воскрешая умерших. Волхвы – так магов звали в Персии и других странах – имели длинные седые волосы, спадающие до плеч, и бороду до пояса. На маге был длинный белый хитон, подпоясанный священным желтым кошти^34, украшенным звездами, и синий плащ, а на голове – белая тиара из войлока в виде шара с вышитой золотом восьмиконечной звездой.

Навстречу ему неслась детвора. Неугомонные Арташес, малыш Тигран и Эрмина искали приключения на свои головы и, возбужденные праздничной атмосферой вечера, бегали друг за другом по коридорам дворца. Арташес чуть не врезался в мага на полном ходу. Увидев странно одетого человека с седой бородой и посохом, мальчик внезапно остановился и с удивлением уставился на него. Подбежала Эрмина и встала за Арташесом, боязливо поглядывая на незнакомца.

Маг, обращаясь к детям, сказал:

– Ты Арташес, не так ли? Ждет тебя великое будущее: станешь царем Арташесом II. Ты Эрмина? Судьба уготовила тебе стать царицей, женой Арташеса. Для царства вы – благо. Восторжествует правда, а ложь раскроется!

В этот момент к ним подбежал веселый двухлетний Тигран и, не смутившись, продолжая улыбаться, дотронулся до плаща мага.

– О, Тигран! – маг ласково погладил малыша по голове. – Тебя ждет непростое будущее. Добрый принцепс, вообразивший себя богом, возведет Тиграна III на армянский престол, но став царем, ты пойдешь наперекор судьбе!

Дети внимали старику, не проронив ни слова, а он возвестил:

– Пастухи мироздания откроют одному из вас дивный мир, порожденный Луной и Млечным путем, и вручат Хаому^35, назначив Хранителем.

Маленький Тигран, все так же улыбаясь и желая возобновить игру, побежал обратно, а старшие дети погнались за ним.

Маг вошел в зал приемов. Танец под чарующую музыку продолжался. Девушки, излучая мягкость, гибкость, текучесть, как хоровод звезд, двигались под ритм мелодии, даруя царю Тиграну свою хрупкую красоту и благодушное настроение. Что-то заставило его отвлечься от танца, поднять глаза и посмотреть на вход. Увидев мага, медленно встал, приподнял ладонь правой руки. Музыканты сбились с такта и прекратили играть; танцовщицы остановились, замерев на месте; гости, вертя головами, стали переговариваться. Тигран, не говоря ни слова, вышел из-за стола и направился к выходу. За ним последовали Артавазд и Кухбаци. Подойдя к магу, Тигран остановился и обернулся к ним:

– Всем оставаться здесь, меня не сопровождать!

В замешательстве Артавазд и Кухбаци остались на месте. Вместе с магом царь покинул зал.

В своих покоях, закрыв дверь, Тигран обратился к гостю:

– Ты маг? Как тебя зовут?

– Меня зовут Хурдиш, – он сложил ладони, и из них на мгновение вырвался огонь.

– Хурдиш означает «сияющее солнце», – Тигран вглядывался в черные глаза мага. – Что ты умеешь делать?

– Умею перемещаться в другое место или время, могу находиться одновременно в трех местах. Предчувствую будущее и вижу прошлое. Поклоняюсь огню, воде, Солнцу, Луне и звездам. Когда служу богам, пою гимны людям; когда служу людям, внимаю богам, и они раскрывают мне грядущее.

– Я знаю, зачем ты здесь! – решительно сказал Тигран. – Ты пришел изменить судьбу – либо мою, либо моей страны.

Хурдиш молчал. Известно, что маги оказывали сильное влияние на правителей. Так, они убедили персидского царя Ксеркса, вопреки его желанию, разрушить греческие храмы в ходе похода на Грецию. «Ибо храмом, – сказали они, – является весь мир, а потому грешно запирать бога в стенах». В Афинах не осталось храмов. Это была попытка изменить религию греков. Маги советовали царям устанавливать культ единого бога, как, впрочем, и культ единого властителя. Тигран тихо произнес:

– Ты, конечно, можешь повлиять на веру в моем царстве, но нам нравятся наши боги: добрый верховный бог Арамазд, золотая мать армян Анаит и громовержец Ваагн!

Маги – загадочные люди – воспринимали мир по-особому, воздействуя на него. Гость сказал:

– Ты дерзнул разбудить Армению, но народ цепляется за прошлое.

– Это так! – согласился Тигран. – В армянской сельской общине старый порядок, косность и застой определяют ход жизни: все меняется медленно или вообще ничего не меняется.

– Я предложу тебе нечто такое, что изменит тебя, твою страну и весь мир.

Хурдиш достал из кармана плаща связку палочек из тамариска и произнес заклинание:

– О Аша, могущественный и победоносный, ты существуешь в мире добром, красивом и приятном! Очисти наши мысли, защити от врагов, подари абсолютную праведность и научи, как проникнуть в средоточие Горы!

Стены зала поплыли, стали падать и закручиваться, привычные очертания приобрели странную форму. Взгляд Тиграна затуманился, и, потеряв ориентацию в пространстве, он закрыл глаза. Когда вновь открыл, увидел высеченный в скале большой зал, расписанный яркими красками с преобладанием красного и голубого цветов. В светильниках на треногах горел огонь, и его свет отражался на статуях из золота и бронзы: перед Тиграном стояли и сидели боги и цари. В центре зала на золотом троне восседала статуя вавилонского бога Мардука. Его глаза – два огромных рубина – тускло светились. Изваяние внушало трепет, олицетворяя могущество высших сил; даже трон, который покоился на фантастических тварях с крыльями и человеческими головами, поражал своей монументальностью. Тигран воскликнул:

– Мы во Дворце власти?!!

– Да, Тигран. Боги и цари смотрят на тебя.

Слева и справа от золотого Мардука стояли статуи богов – ассирийского Ашшура, урартского Халди, персидского Ахуры Мазды и армянского Михра, а по углам – скульптуры царей Вавилона, Ассирии, Персии и Урарту.

– Боги и цари приглашают тебя, – сказал маг.

– Я здесь уже был. – Тигран осмотрелся: – Там, на стене справа, есть символ – звезда. На самом деле это ключ к двери. Мне известно, как войти в то помещение.

– Взгляни! – Маг указал на треугольник на центральной стене. – Этот древний символ – тоже ключ к двери. Нам нужно туда. – Маг умолк.

Тигран понял: чтобы идти дальше, нужно разгадать шифр. Боги его испытывают – тот ли он человек, которому можно поведать тайны? Все пять чувств царя разом пришли в смятение. В волнении он подошел вплотную к стене и пригляделся к изображению: бронзовое обрамление треугольника, обращенного вершиной вверх, заполнено сверкающими камнями – три в вершинах фигуры и один в центре. Центральный камень – горный хрусталь, окаменевший лед. Ему приписывают целомудрие, чистоту помыслов, скромность и верность. Наверху расположился нефрит с зеленоватым отливом – символ справедливости и мудрости. При основании треугольника слева поблескивал вишнево-красный гематит – камень, внушающий не только радость и оптимизм, но и приносящий счастье. Справа при основании – тигровый глаз. Он дарует стабильность и ясность.

Есть о чем подумать! Тигран стал перебирать в памяти все, о чем ему рассказывали мудрецы. Треугольник, как говорил Евсевий, – триада духовной воли, любви и высшего разума человека. Амфикрат называл его символом природы всего сущего. Метродор говорил, что он символизирует стремление материи к духу. «Несомненно, нажать нужно одновременно три камня, так как тройка является совершенным числом». Но какие три камня? Тигран был в замешательстве. Лишь одна попытка! Он собрался с мыслями: «Итак, все камни представляют Космос: центральный – божество, первопричина всякого бытия; камень на вершине – символ жизни; камень слева в основании треугольника – знак времени и тленности; камень справа – знак телесности и материального».

Внезапно Тиграна озарило:

– Нужна сокровенная формула миропорядка!

Он сосредоточился на Космосе как на упорядоченном целом, и его мысль заработала лихорадочно: «Чистота помыслов лежит в основе незыблемости мира. Конечно, это хрупкий горный хрусталь. Справедливость невероятна, но к ней надо стремиться. Это нефрит! Счастье возможно, но лишь на мгновение, как призрачный блеск гематита. Вот она, формула: чистота помыслов, справедливость, счастье!».

Тигран поднял правую руку и уверенно нажал пальцами одновременно три камня – горный хрусталь, нефрит и гематит. Рубины в глазах золотого Мардука вспыхнули насыщенным пурпурно-красным светом. Раздался скрежет, часть стены отъехала, образовался проем, из которого лилось мягкое лазоревое сияние. Тигран обернулся. Мага не было. Без колебаний он прошел в следующий зал.

Над полом в этом зале, повиснув в воздухе, вращались три Сферы бытия: движение, пространство, время. До крайности пугающее и завораживающее зрелище…  Приверженцы всего таинственного и непостижимого остались бы довольны. Как зачарованный, царь смотрел на эту непрерывную совокупность проникновений: сферы то пронизывали друг друга, то совпадали, а то вращались совершенно независимо, создавая искрящиеся материальные и духовные полюса. Гармония сфер!..

– Здравствуй, Тигран! – раздался голос.

Царь повернул голову. Рядом стоял человек лет шестидесяти трех, в великолепном одеянии, пестром и богатом. Длинная белая рубаха с широкой желтой полосой от шеи до подола; пурпурная мантия, расшитая золотом, – соколы и ястребы; мягкие башмаки, на голове митра в форме расширяющегося цилиндра, украшенная драгоценными камнями, браслеты и ожерелья; черные как смоль волосы, пышные усы и пряди бороды, завитые трубочками; в руках золотой скипетр в виде посоха.

– Я персидский царь Кир II, – просто сказал человек.

– Кир?! Великий завоеватель?! Но ты умер пятьсот лет назад! Царица массагетов Томирис приказала окунуть твою голову в винный мех, наполненный кровью…

– Эту легенду придумали греческие историки, так как мое исчезновение осталось загадкой. Огромная держава от Индии до Эгейского моря требовала постоянного внимания; однако, когда во дворце Вавилона, откуда я правил, появился маг, без раздумий ушел с ним. И вот я здесь уже пятьсот лет.

– Я преклоняюсь перед тобой, основатель могущественной империи и мудрый правитель! – Тигран поклонился. – Сохранять власть на завоеванных территориях без жестокости и кровопролития – величайшая твоя заслуга.

– Спасибо, Тигран, – сказал Кир. – Кстати, Крез тоже здесь.

Тигран читал, что однажды оба этих царя сошлись в жестоком бою за Каппадокию, но силы были равны. Лидийский царь Крез отступил в свою столицу Сарды, чтобы основательнее подготовиться к войне, а Кир схитрил, решив застигнуть его врасплох, и стремительно двинулся к Сардам. Новый бой… Крез вывел конницу, а Кир – верблюдов с лучниками. Военная хитрость удалась. Лошади в лидийском войске, почуяв незнакомый запах верблюдов и увидев их, обратились в бегство. Крепость Сарды пала, лидийский царь был взят в плен, и Кир хотел было его казнить, но Крез поведал ему о Дворце власти, и перс не только сохранил ему жизнь, но и сделал своим советником.

Армянский царь был удивлен:

– Вы оба здесь и причастны к высшим силам и их проявлениям?

– Да! Мы – проводники божественной воли на Земле.

– Это и есть бессмертие?

– Наверное… Мы находимся вне времени и пространства, став Хранителями.

Тигран был ошеломлен. Во Дворце власти, что находился в горах Армении недалеко от озера Ван, действительно слились сакральная власть и высшие силы, произошло взаимопроникновение земной и божественной сфер!

– Сегодня ты, Тигран, как и любой человек, мыслишь себя в центре Вселенной. Присоединяйся к нам, и поднимешься над миром, сможешь взглянуть на него со стороны, объединив в себе два начала – материальное и духовное.

Тигран был в замешательстве:

– Речь идет о гегемонии над миром?

– Не совсем, – Кир улыбнулся в усы. – Видишь ли, человек, страдая сам и унижая других, по своей сути слабо изменился за последние несколько тысяч лет; но если он поймет, для чего живет и найдет в себе силы преобразиться, то приблизит эру справедливости.

Тигран понял: боги и цари, забыв о первенстве в делах, превосходстве в силе и влиянии, готовили здесь, во Дворце власти, приход великого царя, который установит вечный мир на Земле.

– Итак, вы предвосхищаете приход на Землю мессии, посланника высших сил, чтобы дать миру самое нравственное из всех существующих учений! – резюмировал Тигран.

– Да, царь армянский, это так! – На устах Кира выступила добрая улыбка.

– Утопия! – Тигран разочарованно посмотрел в глаза перса. – В мире царит хаос, ведутся бесчисленные войны, свергаются режимы, теряются территории. Исчезают целые цивилизации!

– Мы, Хранители, следим, чтобы не сгинул человек, чтобы Земля осталась его домом, а история этой планеты не канула в вечность.

Преуспевающих людей ведет по жизни стремление к превосходству. Настойчивые и целеустремленные лидеры, которым подражают люди, меняют мир вокруг себя. Но стало происходить что-то странное: мировое зло поднимает голову, ресурсы Земли, как выяснилось, не безграничны, масштабные бедствия множатся, человечество просто может однажды исчезнуть. Катастрофа надвигается! Перед глазами Тиграна возникли картины: ровная, гладкая земля с черными ранами, голод, мор…

Кир с улыбкой промолвил:

– Оставайся с нами! Став Хранителем, божественно избранным посредником между богами и людьми, получишь доступ к замыслам богов, сможешь помогать людям совершенствоваться, влиять на их образ мыслей, воздействовать на политику государств. Твое предназначение – дать человечеству надежду!

– Это так. Кто-то должен присматривать за миром… – задумчиво произнес

Тигран. Затем перед его глазами возник образ Аревик и, посмотрев в глаза персу, царь продолжил: – Прости, Кир! Надежда на чудо может, конечно, иногда сделать невозможное, но кто поможет моему народу сейчас, когда Армении грозит смертельная опасность? Римские войска на пороге, и я должен быть с нацией, чтобы найти истину и не допустить непоправимого. Ты сам когда-то сказал: «Краткое величие может привести к долгому унижению». Мне нужно время, чтобы довести начатое до конца, а потом я вернусь.

Кир снова улыбнулся:

– Я понимаю тебя, Тигран. Что ж, приходи, когда посчитаешь нужным. Двери истины открываются тем, кто, несмотря на ошибки и заблуждения, готов радоваться жизни, но умереть за правду.

Артавазд и Кухбаци, измучившись в ожидании, выбежали из зала приемов. На пороге покоев царя они остановились.

– Государь у себя? – спросил царевич.

Стражи, охранявшие покой повелителя, подтвердили. Переглянувшись, Артавазд и Кухбаци подошли к двери, постучали. Ответа нет. Открыв дверь, нерешительно вошли. Ни в одной из комнат царя не было. В замешательстве придворные еще раз все осмотрели и только тогда объявили тревогу. Во дворце начался переполох. Гости разбежались по комнатам, караул заблокировал все входы-выходы, в городе войска заняли боевые позиции на крепостных стенах. В зале приемов, где совсем недавно провозглашались тосты и веселились люди, осталась одна Аревик. Узнав, что царь исчез, она вдруг потеряла силы и, сев за стол, заплакала. В полной тишине свет беспокойной луны проникал в окна зала, создавая таинственные видения; языки пламени горящего масла в канделябрах заставляли все предметы отбрасывать на стены странные тени, напоминающие чудищ из неведомых миров. Слезинка упала в кубок с вином. Звук «кап!» разнесся по залу.

– Милая, я вдохновлен нашей любовью!

Женщина подняла заплаканные глаза и увидела Тиграна. Он стоял напротив и ласково смотрел на нее. Подойдя, сел рядом:

– Твоя любовь – великая награда, она будоражит кровь, и никакие препятствия не остановят меня в стремлении быть рядом.

– Тигран, не потерять тебя – мое главное желание… – Аревик плакала.

– Либо мы вместе, либо тоска и пустота! – царем овладели нежные чувства к любимой, и он поцеловал ее в губы.

…Они шли по коридорам дворца полные достоинства, выпрямив спины, выражая момент великого согласия и абсолютную уверенность. Он, вытянув правую руку вперед, поддерживал ее левую, и оба – Тигран в царской леопардовой мантии, Аревик в голубом расшитом золотом плаще – выглядели восхитительно. К ним присоединились дети, Арташес и Эрмина, которые, взявшись за руки точно так же, как взрослые, шли торжественно и важно. Бегущие по коридорам дворца всполошенные придворные, слуги, офицеры и солдаты останавливались на полном ходу и с удивлением смотрели на эту процессию. Весь армянский мир ликовал открыто и долго, признавая царя Тиграна и его Аревик даром судьбы.

Глава 22

На месте битвы у реки Лик в честь победы римского оружия Помпей приказал заложить город Никополь – город победы^36. История его запомнит! Однако не покидала тревога: неясно было, куда сбежал царь. Где Митридат? Никто ответить не мог. Самым разумным представлялся вариант побега к понтийскому городу Трапезунд, что на берегу Черного моря. Там у царя корабли, припасы, люди. «Он будет по морю прорываться в Таврику!» – наконец решил Помпей и двинул огромную римскую армию на север. – «С моря порты заблокированы, а я перекрою подходы с суши!».

Но в Трапезунде разведка донесла, что Митридата видели в крепости Синория, стоящей на границе с Великой Арменией. Оставив в причерноморских городах три легиона, Помпей развернул армию на юг. Войска двинулись по ущельям гор и долинам рек через горы Париадра, и на пятый день пути вышли к цели.

На невысокой горе стояла мрачная и неприступная крепость Синория. Старый дворец и круглая башня цитадели из черного камня были окружены толстыми крепостными стенами, с которых смотрели на римлян немногочисленные защитники. К воротам этой крепости вела всего одна дорога.

– Гоняться за призраком – не самое любимое мое занятие, – буркнул раздосадованный Помпей, следуя в колонне всадников. – Но, если ловушка захлопнется, буду считать это подарком судьбы.

Габиний, верхом следовавший рядом, деловито рассматривал подступы к твердыне:

– Проконсул, судя по количеству людей на стенах крепости, войск у Митридата осталось мало.

Помпей вдруг потянул на себя поводья и остановился. Драконий перстень, с которым он теперь не расставался ни на минуту, вел себя странно. Гней никогда раньше не видел, чтобы красный камень в массивном золотом кольце на его левой руке так игриво поблескивал, явно намекая на что-то. «Да, эта крепость мне нужна, и я ее возьму!».

Учитывая, что от Митридата можно было ожидать любых сюрпризов, легионеры разбили лагерь на возвышенности подальше от крепости. Обученная армия Помпея приступила к осаде. Как всегда, все делалось организованно и сноровисто: перекрывались дороги и мосты, выставлялись дозоры и охрана, строились сторожевые укрепления и циркумвалационная линия^37. Громко разносились команды офицеров, которые подгоняли солдат из вспомогательных войск, засыпающих ров у стены; боевые расчеты устанавливали метательные машины, готовили таран. Лучники, заняв позиции вокруг крепости, обстреливали всех, кто проявлял активность на стене.

– Глупо и неразумно не открыть нам ворота, – с усмешкой сказал Афраний.

Скавр, тоже наблюдающий за слаженной работой солдат, произнес:

– Мы, римляне, упорядочиваем мир, учимся сами и обучаем других. Мы часто суровы, даже жестоки… Но вместе с тем великодушны и справедливы, не так ли?

– Несомненно! – поддержал легат Целер. – А еще наши воины сильны духом и бесстрашны.

Флакк провозгласил:

– Даже если придется заковать в кандалы весь мир, все равно будем нести бремя прогресса несогласным.

– Рим – это не только величие, но и борьба, цель которой честь и победа, а еще увлекательное приключение! – засмеялся легат Лентул.

– Кто с доблестью, тот и со славой! – воскликнул легат Геллий.

Главнокомандующий пригласил легатов в штабную палатку. Он был краток:

– Целер с севера, Афраний с юга, Геллий с запада, Лентул с востока. Кто первый ворвется в крепость, получит двойное вознаграждение. Тому, кто схватит Митридата, пожалую двести талантов!

Работа закипела. Баллисты били по воротам огромными камнями, метательные машины отправляли в крепость огненные шары, стрелометы «скорпион» и хиробаллистры дали массированные залпы. Прикрываясь щитами, римские солдаты ставили к стене длинные лестницы и под защитой своих лучников карабкались вверх на крепостную стену. А со стены летели вниз камни и горшки, лились масло и кипяток. Яростное сопротивление защитников крепости привело к срыву штурма.

Потери всех четырех штурмовых легионов оказались неприемлемыми. Помпей был взбешен. Несомненно, такую грамотную защиту мог организовать только опытный военачальник и, вероятнее всего, сам царь! Помпей, злясь на неудачу, отвел легионеров и приказал делать подкоп под стену, чтобы ее расшатать.

– Мы все равно принудим гарнизон к капитуляции!

Под крепостной стеной оказалось скальное основание. Подкоп не удался. Начали подвозить землю и бревна для строительства земляной насыпи, а к воротам крепости, поврежденным баллистами, двинули таран на колесах. Он представлял собой циклопическое сооружение – укрытие с двускатной крышей из дерева, железных листов и мешков с мокрым песком, чтобы защититься от поджога. Толстое бревно из ясеня с железным наконечником, подвешенное на цепях, раскачивали, защищенные укрытием, девяносто человек. Удар за ударом, и ворота – слабое звено крепости – не выдержали.

В пролом ворвались триарии – ветераны войн, которых бросали в бой в решающий момент. Они, самые опытные солдаты, вооруженные короткими мечами гладиус и пилумами^38, закованные в бронзовые панцири, шлемы и поножи, бешеным натиском сломили сопротивление противника и обеспечили проход через ворота легионеров Целера.

В крепости завязался беспощадный бой. Римляне теснили защитников крепости.

Сам Целер с двумя когортами ринулся к дворцу, еще одна когорта проникла в цитадель и вела бой внутри, захватывая этаж за этажом. Когда схватка переместилась на плоскую крышу цитадели, дворец был уже захвачен – благо, что кроме женщин и детей в нем никого не было.

К вечеру все было кончено: основные силы армян и понтийцев перебиты, оставшиеся в живых взяты в плен. Их участь решил Помпей: продать в рабство! Он, мрачный и задумчивый, обходил со свитой пустой старый дворец. Митридата в крепости не было.

– Кто руководил защитой крепости? – военачальник пристально посмотрел на Целера. – Выясни!

Легат выбежал на площадь перед дворцом, куда легионеры согнали мужчин, женщин и детей. Пройдясь молча перед толпой побежденных и поняв по их лицам, что эти фанатики либо ничего не знают, либо не скажут, он, хорошо разбираясь в тонкостях человеческой натуры, остановился перед мужчиной с беспокойным лицом, сразу заметив его подавленное состояние. Зрачки расширены, брови подняты, рот приоткрыт, глаза в смятении. Он более внушаем, чем все остальные!

– Ты! – Целер указал пальцем на этого неуверенного в себе человека. – Ты пойдешь со мной!

Двое легионеров схватили мужчину и поволокли за легатом. В большой комнате дворца куда затащили пленника Целер обернулся и задал вопрос:

– Кто руководил защитой крепости?

– Я… я не знаю, – перепуганный человек занервничал, стал суетиться.

– Тогда ты мне бесполезен. Убить!

Легионер обнажил меч и занес для удара в грудь.

– Нет, стойте!.. Я хочу жить, я все скажу! – закричал мужчина, испытывая сильное душевное потрясение.

– Ну? – Легат приподнял руку, остановив удар.

– Женщина! Ее имя Стратоника.

Целер недоверчиво смотрел на перепуганного воина:

– Ты укажешь ее!

Пленника потащили назад на площадь и провели перед толпой. Обессиленный и сломленный, он шел медленно, осторожно, будто боялся упасть. Бледный и похолодевший, остановился перед женщиной с голубыми глазами и черными волосами в белом хитоне, расшитом по кайме геометрическим орнаментом, и в коричневом гиматионе. Подняв руку, мужчина указал на нее.

– Она! – Его рука тряслась. Чтобы выторговать еще один шанс на спасение, он скороговоркой выпалил: – У нее есть сын, вот он!

Рядом стоял подросток лет шестнадцати, тоже голубоглазый и в белом хитоне. Толкнув предателя в толпу, легионеры схватили мать с сыном и повели во дворец.

Помпей придирчиво разглядывал эту удивительную женщину, успешно возглавившую сопротивление, и спокойного подростка:

– Ты кто?

Она молчала.

– Говори! Не забывай, что твой сын у меня в руках.

Красивая и волевая женщина, гордо подняв голову, произнесла:

– Меня зовут Стратоникой, я наложница царя Митридата, это – мой сын Ксифар.

– Где царь, Стратоника?

Понимая, что оказалась в безвыходном положении, женщина решилась. Митридат в безопасности, и это для нее, преданной наложницы, главное; в горах Кавказа его никто не поймает! С едва заметной улыбкой она произнесла:

– Ушел на север, в Кавказские горы.

Раздосадованный Помпей прошелся по залу, а затем приказал:

– Казнить обоих!

Солдаты схватили заложников и потащили к выходу.

– Стойте! – Помпей, увидев, что его перстень необычно засверкал, обратился к Стратонике: – Я передумал. Казню лишь твоего Ксифара, а тебя продам в рабство. Всю жизнь будешь укорять себя за гибель сына… Так помоги ему, спаси! Ты много знаешь. Поведай мне тайну! Отпущу на свободу обоих – слово главнокомандующего!

В глазах Стратоники выступили слезы, боль пронзила сердце; сейчас произойдет ужасная вещь: она навсегда потеряет своего ребенка! Материнские чувства затмили доводы разума, и она тихо произнесла:

– Я открою то, за чем должна надзирать…

В тайное подземное хранилище спускались Помпей и Кассий в окружении солдат охраны, освещавших путь факелами. Шли настороженно по длинному, петляющему коридору, озираясь на черные тени, скользящие по каменной кладке. Система коридоров была устроена так, что непосвященный должен был обязательно заблудиться и погибнуть в одной из ям-ловушек. Стратоника в подавленном состоянии, но довольно уверенно шла впереди, держа в руках медную масляную лампу. Она остановилась в тупике у двери, обитой медными листами:

– Это здесь!

– Ты первая, – сказал Помпей.

Женщина открыла дверь ключом, висевшим с цепочкой на шее, и спустилась по трем ступеням каменной лестницы в сводчатое помещение. За ней последовал военачальник. В свете огня факелов он поразился увиденному: вдоль стен стояло не менее десяти деревянных и медных сундуков, отделанных железными деталями и набитых сокровищами Митридата – золотыми и серебряными монетами, драгоценными украшениями, агатовыми вазами, редким оружием. Сокровища таинственно светились, поражая воображение многоцветьем и совершенством.

Помпей почувствовал внутреннее удовлетворение. Богатство плыло в руки, а еще немного везения, и Митридата тоже схватят. Тайные желания исполняются. Отмщение сенату грядет, стремление к единоличной власти над Римом неостановимо!

– Дать Стратонике и ее сыну лошадей, все необходимое, и отпустить на все четыре стороны! – приказал Помпей. – Ты свободна, женщина!

Когда та в сопровождении солдата ушла, он, понимая, что преданная наложница поскачет к Митридату просить прощения, а царь, конечно же, не простит предательства, сказал начальнику охраны:

– Следить за каждым шагом! Она приведет нас к Митридату.

Глава 23

Квестор Кассий был доволен: казна похода пополнилась Митридатовым золотом. А еще он окончательно убедился, что патрона к успеху ведет магия. «С драконьим перстнем любой может стать величайшим полководцем всех времен. Армения, обладающая невероятными богатствами, должна пасть к ногам командующего».

– Проконсул, не пора ли обратиться к статусу Армении?

Помпей задумался. Гоняться за Митридатом, пока разведка не донесет, где скрывается царь, нет смысла. Покорение народов Кавказа и Индии – его старая задумка – может затянуться, поэтому подождет. В Риме уже отгремели праздники по поводу победы в Никополе, а новых громких реляций в сенат он не отправлял. Не хвалиться же скромным успехом – взятием со значительными потерями небольшой крепости, обороной которой руководила женщина! Что ж, Армения – этот тот повод, который заставит Рим восхититься гением Помпея…

– Мы идем к Тиграну, – сухо сказал он, подумав: – «А этот Кассий умен не по летам, всегда дает дельные советы».

Да, нужно заручиться поддержкой армянского царя, обеспечить себе тылы, а потом уже покорять Азию. А еще Помпей решил, что встреча с Тиграном – хороший случай поставить на место Фраата, заносчивого царя Парфии. «Мне дано право проводить самостоятельную внешнюю политику, и я воспользуюсь этим правом: буду плести запутанную сеть хаоса в своих интересах, отгоняя претендентов на лакомые куски, которых в Риме предостаточно. Все хотят войны, так как война – наикратчайший путь к обогащению!».

Семь легионов вошли в пределы царства Великая Армения. На берегу реки Аракс, вдоль которой римляне двинулись на Арташат, Помпея уже ждал со своим отрядом Тигран-младший. Вечером, когда римляне разбили лагерь для ночевки, к шатру главнокомандующего привели 25-летнего армянского царевича, высокого, бледного и утонченного. Забрав меч и кинжал, разрешили войти.

– Проконсул, главнокомандующий! Приветствую тебя! – вскричал Тигран-младший и почтительно поклонился.

– О, давно мечтал познакомиться… – Помпей с серебряным кубком в руке надменно смотрел на юношу. – Царевич! Твой отец – величайший из царей современности. Один против всех, но единственный, кого все уважают и боятся. Любопытный феномен! Он не хочет войны, предлагает мне мир, и я склонен дать ему этот мир.

Тигран-младший, трепетно внимая словам полководца, в смятении воскликнул:

– Проконсул, мой отец тиран! Его мечта – завоевать весь Восток, повергнуть Рим в прах, стать единственным властелином мира!

Помпей с усмешкой произнес:

– Тигран II понимает тонкости войны и мира, он сильный и храбрый царь, достойный меня соперник. А ты? Что можешь ты?..

– Я… я требовательный, хладнокровный, могу быть жестоким, но бережлив и расчетлив. Буду служить своему народу, Рим же найдет во мне верного друга. Я умен и знаю, как заставить народ повиноваться.

«Мелок! – Помпей смотрел на этого пылкого юношу, который из кожи вон лез, чтобы стать недаровитым царем, и думал: – Я пойду с ним на демонстративный союз для оказания давления как на Тиграна-старшего, так и на Фраата; но как царь царей он слаб, навести порядок в Азии не сможет, римские провинции при нем всегда будут ощущать угрозу со стороны варваров – парфян, персов, кавказских албан, арабов, набатеев; возобновятся мятежи знати, вспыхнут восстания рабов, всю Малую Азию охватят бунты против римских сборщиков налогов, а торговые пути, которые я проложу, окажутся заброшенными. Всего этого надо избежать». Вслух сказал:

– Я решу сам, кто займет место царя. Тебе же посоветую: не переживай, что не можешь изменить ситуацию; изменись сначала сам, а потом навязывай свою волю другим.

Помпей повернул голову в сторону секретаря, дав понять, что аудиенция окончена. Секретарь встал между начальником и Тиграном-младшим, и последнему ничего не оставалось, как развернуться и выйти из палатки. Первые ростки гнева зародились в его сознании.

…Римская армия продолжила движение по армянской земле. Не встречая сопротивления, не трогая небольшие крепости и деревни, непобедимая армада шла по Араратской равнине на восток.

Дозорный на вышке в Арташате подал сигнал о приближении конного отряда. Одна турма^39 – тридцать римских всадников в посеребренных шлемах, доспехах и красных плащах, с гордо поднятым сигнумом^40, на древке которого было пять фалеров^41 и наконечник в форме открытой ладони «манус»[42] в венке, – приближалась к городу. Царь и высший командный состав Армении уже были давно оповещены о движении римского войска и высланной вперед турмы. Через полчаса отряд въехал в ворота столицы, к нему присоединились армянские всадники.

Кассий, возглавлявший турму, был приглашен во дворец. Сняв шлем, он стоял в зале приемов и ждал. Сопровождающие (помощник с документами и переводчик) озирались по сторонам. Торжественность обстановки ошеломила Кассия. В республиканском Риме такую роскошь позволяли только в храмах, и то не во всех: общественное мнение одобряло лишь скромность и умеренность, поэтому граждане старались не выделяться. Зал же армянского царя, отделанный розовым и кремовым туфом, поражал: колонны из индийского зеленого мрамора, капители в форме чаши с листьями аканта, прекрасные греческие статуи, огромные керамические вазы с золотым декором, мозаичный пол… Все это великолепие освещалось проникающими через окна лучами солнца.

Двери открылись, вошла охрана и встала по периметру зала. Появился царь. Рядом с ним следовали Артавазд и Мамиконян. Увидев 20-летнего Кассия, Тигран в недоумении остановился и на мгновение, под влиянием какой-то мысли, бросил взгляд на Артавазда. Кассий, выпрямившись и гордо подняв голову, громко и задорно произнес:

– Царь царей Тигран II, приветствую тебя! Я Кассий, римский квестор. Меня прислал главнокомандующий, император Помпей, готовить вашу встречу для заключения мирного договора, а также решить вопросы снабжения его армии. Я привез необходимые документы. – Он кивнул, и помощник, сделав шаг вперед, протянул свитки.

Кухбаци, начальник охраны, забрав пергаментные свитки, запечатанные красным индийским сургучом и личной печатью Помпея, с удивлением взглянул на царя. Тот, изменившись в лице, видимо, потрясенный чем-то, молчал, но после небольшой паузы вымолвил, наконец, на латинском:

– Квестор Кассий, передай главнокомандующему и императору Помпею мои наилучшие пожелания. Я с нетерпением жду его прибытия в армянскую столицу, чтобы лично воздать почести этому великому полководцу.

– Передам! – Кассий по-военному кивнул головой.

Снова пауза. Тигран, проницательный и наделенный обостренным чувством предвидения, не замечая лиц пораженных соратников и гостей, снова сделал паузу. Он увидел нечто! Этот черноволосый римлянин источал свет тьмы, сам не понимая, что зло, затмившее его сознание, сделало из него марионетку. «Офицер, облеченный большими полномочиями, – посланник зла! Удивительно! Он – причина будущих несчастий Помпея, Красса, Цезаря и других. Пощады не будет никому! Его деятельность принесет горе Риму, который познает развал духовности нации. Философия, поэзия и искусство в этой стране станут настолько примитивны, что все, заимствованное у греков, опустится до уровня недалекого обывателя. Вместо умеренности, чести и достоинства Рим захватят пороки – ложь, лесть, оргии, вместо почитания обычаев предков будет иная система ценностей. Сам же Кассий умрет ужасной смертью».

Мысли царя пронеслись быстро, и когда квестор начал говорить, он словно очнулся.

– Для устройства лагеря мне нужны фураж, повозки и дрова.

– Мамиконян, выделить все, что потребуется!

– Да, государь!

Царь развернулся и вышел. Кассия препроводили в выделенный для него гостевой дом, и он, довольный собой, в прекрасном настроении, в белой тунике и кремовой тоге из овечьей шерсти, хорошо отдохнув, в сопровождении двух солдат вышел в сад, чтобы осмотреться. Волшебное обаяние арташатского дворца пленило его. Роскошное и величественное сооружение, окруженное садом, говорило о процветании и могуществе Великой Армении. Квестор поднял глаза, и ему стало не по себе. С крыши здания на него смотрели каменные изваяния – грифоны, существа с туловищем и хвостом льва, крыльями и головой орла. «Такие скульптуры ставят для отпугивания злых духов», – подумал Кассий и поспешил уйти, ощущая тревогу и страх.

В глубине сада он заметил богато одетого юношу и девушку, которые беседовали, весело смеясь. Более изысканной черноволосой красавицы квестору никогда раньше не приходилось видеть. Она пленила его с первого взгляда. На вид ей было лет двадцать; розовый подпоясанный хитон и желтый пеплос подчеркивали гибкую фигуру, а желтая шапочка и украшения дополняли впечатление неземной прелести. Кассий подошел.

– Могу я спросить? – обратился он по-гречески к юноше.

– Конечно! – Аршам был весь внимание.

– Я ищу конюшни, хочу взглянуть на знаменитых арцахских скакунов. Не подскажешь ли, куда идти? – спросил Кассий, поглядывая на девушку. Ее незаурядная красота задела его.

– Я провожу! Всегда рады гостям. Гость – это дар богов в награду за благочестие.

– Злоупотреблять гостеприимством не в моих правилах, но от помощи не откажусь. – Кассий еще раз бросил взгляд на красавицу и пошел вслед за Аршамом.

– Как тебя зовут?

– Мое имя Аршам, я сын царя.

– Сын царя? Каков твой статус? – Римлянин, посмотрев на него заинтересованно, остановился.

– Я офицер для поручений при царе Тигране.

– Ты будущий царь?

– Наследником престола объявлен брат Артавазд, но моя мать, наложница Седа, верит: когда-нибудь я стану царем Армении и сделаю эту страну счастливой. Знаешь, я лучший всадник и самый меткий стрелок. У меня много достоинств!

– Как ты относишься к римлянам? – спросил Кассий.

– О, вы – великая нация, которая должна править миром! Я восхищаюсь вами!

– Не ожидал, что на Востоке встречу единомышленника. Мы с тобой подружимся. Чем ты еще занимаешься, кроме скачек и стрельбы?

– Люблю ухаживать за женщинами! – Аршам лукаво засмеялся.

– Кто та девушка, с которой ты так оживленно разговаривал?

– Ее зовут Рипсимэ, дочь садовника.

– Она твоя возлюбленная?

– Девушки – моя страсть! Они – чудо, наполняющее нашу жизнь смыслом и яркими красками. Нет, она не моя возлюбленная, – улыбнулся Аршам.

– Эта красивая армянка, похожая на изящный цветок, перевернула мое представление о вашей стране. Истинное наказание не познакомиться ней!

– Ну, я это устрою! – заверил сын царя.

– Совершенно очаровательная девушка, – мечтательно сказал Кассий.

Через пятнадцать дней римская армия встала северо-западнее Арташата вблизи леса, пройдя 309 римских миль^43. Солдаты разбили укрепленный лагерь, чтобы исключить внезапное нападение неприятеля. Место Кассий выбрал на небольшом холме у реки, и там, где он воткнул белый флаг, была установлена палатка главнокомандующего.

Первые признаки беспокойства Помпей ощутил, когда готовился лечь спать. Беспричинную тревогу он объяснил усталостью, но чувство опасности не покидало. Драконий перстень тоже давал о себе знать: камень вспыхивал то ярко-красным огнем, то переливался тлеющими огоньками костра. Утром, плохо отдохнув, невыспавшийся, Помпей вышел из палатки и остановился, как вкопанный. Перед ним вдалеке открылся исполин – гора Арарат. Патологически беспричинный страх сковал мышление, захлестнули подспудное напряжение и беспокойство. Второй исполин – гора Арагац – была с противоположной стороны. Видимых причин для паники не было, но для себя Помпей решил не мешкать, все быстро завершить и увести армию с этого места. Встреча с царем была назначена уже на следующий день. Перстень на всякий случай с пальца снял.

Царь Тигран II на белой лошади во главе свиты из царедворцев и охраны ехал по направлению к главным воротам лагеря Помпея, когда Мамиконян, следовавший рядом верхом, вдруг тихо произнес:

– Государь, армяне живут во всех восточных римских провинциях и всех царствах Малой Азии. Если эта сила поднимется, то растерзает армию врага в клочья.

Царь недоуменно посмотрел на него:

– К сожалению, армяне не так сплочены, как хотелось бы. Весь армянский мир обменивается взаимными упреками, порождая подозрительность и чувство недоверия ко всему разумному. Мамиконян, будем придерживаться плана.

Процессия приблизилась к открытым воротам лагеря. Тигран спешился и прошел в широкие «porta praetoria»[44]. Его спутники остались у ворот, наблюдая, как царь в одиночестве шел по главной улице к центру лагеря, где высилась палатка главнокомандующего. Римские офицеры и солдаты, которые гурьбой высыпали посмотреть на это небывалое зрелище, бросали любопытные взгляды на армянского царя: повелитель огромной державы идет на поклон к повелителю мира! Именно так должны заканчиваться войны с Римом – противник признает поражение и полагается на милость победителя.

Тигран в пурпурном плаще и белой расшитой тунике с золотым поясом, с царской диадемой на голове, талисманом «аревахач» на груди шел уверенно, держа руку на рукояти меча. Путь ему преградил префект лагеря, и царь, отдав оружие – меч в золотых ножнах, – продолжил движение. Из палатки, украшенной на передних и торцевых стойках бронзовыми орлами, вышел Помпей. Он стоял и ждал; его обрюзгшее лицо расплылось в самодовольной улыбке. Тигран остановился в трех шагах от него, снял с седой головы золотую диадему с красными рубинами, синими сапфирами и оранжевыми топазами и стал преклонять колено, чтобы положить диадему к ногам Помпея. Римский полководец успел схватить его за правую руку и, как того требовал обычай, в знак глубочайшего почтения не допустил царя согнуть колено. Взяв из рук Тиграна диадему – главный символ власти царей Востока, Помпей заглянул ему в глаза в ожидании нужных слов.

Тигран сказал:

– Мое царство у твоих ног, правь им!

Помпей водрузил диадему обратно на голову царя и громко произнес:

– Объявляю тебя другом римского народа, продолжай править в интересах Рима и мира. Вместе отныне будем решать судьбу других государств!

Раздался бой барабанов, затрубили трубы и горны, подав сигнал «классикум», который обычно извещал о присутствии полководца-императора или когда производилось наказание воина со смертельным исходом.

– Прошу! – Помпей указал на вход в свой шатер, и Тигран вошел.

Пройдя через тамбур и оказавшись в богато обставленном полевом штабе, армянский царь, сопровождаемый римским военачальником, увидел большой стол, за которым сидел Тигран-младший. На его лице были написаны глухая ненависть и злорадство. Царь остановился, в глазах сверкнула молния, кулаки сжались, чувства выдали гнев. Ожидания не оправдались, и негодование царя вырвалось наружу:

– Тщетно ожидать от человека, обладающего полнотой творить справедливость, уйти от соблазна применить кнут!

Помпей среагировал мгновенно:

– Сильнейший определяет, что справедливо, а что должно подвергнуться сомнению!

Тигран-младший презрительно смотрел на отца. Человеческие отношения наполнены разными чувствами и включают гамму эмоций – от возмущения и обиды до похвалы и восторга, но сегодня преобладали гордыня, досада, неловкость.

Помпей занял место в центре стола, рядом с Тиграном-младшим, и, указав на стул справа от себя, пригласил:

– Царь Тигран, прошу присесть!

Подавив в себе злость и неприязнь к младшему сыну, царь занял место по правую руку от Помпея. В палатку вошли римские легаты, квестор, префекты и армянские царедворцы Гурас, Мамиконян, Гнуни и секретари. Все заняли свои места. Помпей встал:

– Тигран, я уважаю сильных, но, как учат мудрые греки, лаской почти всегда добьешься больше, чем грубой силой. Мы оба стремимся к миру, потому что ожидание победы в войне обычно затягивается, а иногда и вовсе заканчивается горьким разочарованием! – Помпей с видом триумфатора посмотрел на присутствующих. – Виновником всех твоих прежних несчастий является Лукулл. Я лишь вынужден по требованию римского народа исправить ту несправедливость, которую ты нанес нам в предыдущей войне. Приветствую тебя в моем лагере и намереваюсь сообщить принятое решение.

Помпей умел располагать к себе людей. Обуреваемый тщеславием, мнящий себя вершителем судеб мира, он, чтобы все почувствовали, как сильно ему обязаны, сделал многозначительную паузу, а потом продолжил:

– Так вот, хочу сделать Великую Армению другом Рима, а, как известно, у наших друзей есть только одно обязательство: не помогать нашим врагам.

Произнося речь, он источал алчность и жажду власти. Все молчали. Римские командиры всем видом выражали согласие и превосходство, армянские гости – недвусмысленное разочарование и недоверие. Обращаясь к Тиграну, главнокомандующий объявил:

– Ты, как и раньше, – царь царей, и владеешь Великой Арменией!

При этих словах Тигран-младший непроизвольно воскликнул:

– Как?!

Помпей грозно посмотрел на него, потом сказал:

– Царь Тигран, ты выплачиваешь Риму за нанесенную обиду контрибуцию в шесть тысяч талантов…

Выплатой контрибуции Тигран выкупал право добычи, которое принадлежало победителю.

– …и лишаешься приобретений за границами своего царства. Сирия, Финикия и захваченные тобой области в Киликии и Галатии уступаются Риму, но взамен… – Помпей лукаво улыбнулся и торжественно посмотрел на Тиграна, – ты получаешь восточную часть Малой Армении, ранее принадлежавшую Митридату VI.

Бровь Тиграна II взлетела вверх, на лице отразилась досада, хотя скорее это было изумление. Помпей ухмыльнулся: сюрприз явно произвел впечатление.

– Софена будет управляться Тиграном-младшим! – главнокомандующий взглянул на юношу.

У молодого армянина вскипела кровь. Слова Помпея ставили крест на его мечте стать правителем Великой Армении. С безумными глазами он вскочил со своего места:

– Если кто и должен править Великой Арменией, так это приверженец римского образа жизни, который верит, что сильный всегда прав!!

Помпей злобно посмотрел на него, подумав: «Чересчур противоречив, недостаточно послушен, опасен!», но вслух буркнул:

– Кому более позволено, чем надо, желает больше, чем следует!! Тебе, бессовестному, злорадство милее стыда!

– Я не стыжусь того, что делаю! – Тигран-младший дерзко смотрел в лицо полководца.

Римские офицеры неодобрительно заворчали, хмурясь и цокая языком. Помпей, взбешенный такой наглостью, надвинулся всем своим грузным телом на юношу и рявкнул:

– Только я, наделенный римским народом законной властью, решаю, кто прав, кто виноват, и как будет устроен мир! – Потом успокоился и сказал то ли себе, то ли царевичу: – Кто преодолевает гнев, тот преодолевает врага!

Обиженный Тигран-младший сел на место.

Царь Армении, помня поговорку «Лекарство от бед есть спокойствие духа», молчал и с иронией наблюдал за этой бурной сценой. Он видел перед собой самодовольного, ограниченного Помпея, который совершал ошибку за ошибкой, и своего младшего сына, потерпевшего жизненный крах. Как в истории отзовется сегодняшний день? Ясно одно: Великая Армения получает время для восстановления и развития.

Когда перепалка закончилась, Тигран встал и произнес:

– Условия принимаю, как и считаю тебя, Помпей, личным другом.

Кассий, получивший награду в Армении – очаровательную девушку Рипсимэ (квестор обещал жениться, и она согласилась сбежать с ним от отца), поднес пергаментные свитки с арташатским договором, и две стороны его подписали, приложив перстни-печати. Римляне одобрительно загудели, а легат Габиний вскочил и выкрикнул:

– Победа любит старание! Во славу Помпея, во славу Тиграна!

Помпей милостиво улыбался: все прошло как надо. Союз с Тиграном обеспечит защиту Римской республики от посягательств парфян, в Азии будет порядок, торговля получит развитие, а казна Рима пополнится золотом Востока. Он подал знак. Вошли слуги и, разлив вино по кубкам, обнесли им присутствующих. Помпей предложил тост:

– Друзей создает счастье, несчастье испытывает их. Теперь половина моей души будет в Армении, и царь Тигран убедится в моих добрых намерениях. Выпьем! Пусть все будет хорошо!

Римские офицеры встали и, стукнув бокалами, закричали:

– Во имя Рима!

Армянские гости, поднявшись, сдвинули с ними кубки и выпили. Церемония закончилась. Помпей и Тигран вышли из палатки, за ними потянулись все остальные. Уединившись на минуту с Помпеем, армянский царь сказал ему:

– Император, приглядись к Кассию, что-то в нем меня настораживает.

– Царь Тигран, его предки были патрициями. Правда, один из них пытался захватить власть в Риме, но неудачно. Я обязан его отцу, а этот юноша настолько умен, что я прислушиваюсь к его советам.

– И все же знание предотвращает жертвы и даже рассеивает заблуждение.

Тигран поклонился и отошел к группе армян.

– Полагаю, – сказал он соратникам, – победа иногда кроется в уступке. Несколько шагов от края пропасти – уже неплохой результат в критической ситуации.

Тигран-младший, сломленный и несчастный, стоял в одиночестве. Гнев, порождающий агрессивность, разрастался, побуждая к действию. Охватившая его безумная энергия полностью блокировала доводы разума. Сила эмоций отразилась в яростном взгляде, который испугал бы каждого, взглянувшего на него. Бешенство, выйдя на поверхность, выплеснуло все чувства и желания наружу, и юноша с мыслью: «Крушить всех и вся на своем пути!» подлетел к префекту лагеря, ловким движением вырвал меч из его ножен и с криком: «Мертвые прав не имеют!!!» набросился на отца, намереваясь нанести удар в спину.

По кончику клинка, который должен был вонзиться в царя, рубанул меч-гладиус легата Афрания, оказавшегося рядом случайно. Отвернув удар, легат заглянул в безумные глаза Тиграна-младшего и рукоятью меча нанес ему тычок в лоб. Царевич рухнул на землю. Царь Тигран обернулся и бросил презрительный взгляд на сына-неудачника, потом с благодарностью посмотрел на Афрания. Обескураженный Помпей уже отдавал приказы страже. Тиграна-младшего скрутили и потащили в полевую тюрьму, его отряд из парфян и армян велено было обезоружить, арестовать и отправить на остров Делос на невольничий рынок Ариобарзана. Римская армия – это дисциплина, и малейшее нарушение или невыполнение приказа карались смертной казнью: сначала провинившегося секли розгами, затем отсекали голову топором. Железная дисциплина вела к блестящим победам.

– Царь Тигран! – кричал Помпей. – Надеюсь, ты не пострадал?!

– Боги оберегают меня. Время страданий еще не пришло… – Тигран был немногословен.

– Как все нелепо получилось! – сокрушался Помпей. – Никому не позволено подвергать сомнению величие Рима и мои решения! Я намерен оставить при тебе легата Афрания с пятью когортами. – Подумав еще о чем-то, отходя от Тиграна, он пробормотал: – Отдам Софену Ариобарзану.

Глава 24

Помпей повел легионы по следам Митридата. Чем дальше он удалялся от Арарата, тем более улучшалось настроение; свойственная ему уверенность проявилась вновь, вера в везение возвратилась. Драконий перстень переливался оттенками солнца, крови и огня, подыгрывая обладателю драгоценности. Армения покорена, и теперь возникла внутренняя необходимость завоевать еще большую славу. Магнус решил: «Кавказские албаны, по данным разведки, собирают войска, чтобы противостоять мне, избраннику Рима?.. Что ж, я покорю этих диких горцев, и они сами разыщут и приволокут ко мне сидящего в скалах Митридата. Историки же напишут: «Помпей покорил Кавказ!».

В Армении спустя неделю после ухода римского войска проводилось ежегодное празднество в честь богини Анаит. В ее арташатском храме принесли в жертву телку, украсили статую богини венками, провели молебны и искупительные церемонии. Более пышные ритуалы прошли в Эрезе и Аштишате, где статуи богини, подобно Артемиде Эфесской, были из чистого золота.

В столичный город Арташат стекалась масса народа. В торжественной процессии принял участие сам царь, рядом с которым по улицам, запруженным народом, следовал новый верховный жрец Мигран из жреческого рода Мехруни.

– Через месяц мы будем почитать бога Михра, – говорил жрец. – Он бог солнца, небесного света и справедливости. В Арташате явно не хватает большого храма Солнца

в честь него.

– Мигран, твой род ведет свое происхождение от бога Михра?

– Да, государь.

– Твое имя означает «озаренный лик», не так ли?

– Я предпочитаю «солнечный лик».

– Мигран, как бы тебе сказать… Бог Михр утрачивает популярность в народе, его место в триаде армянских богов занял Ваагн, бог войны, грома и молнии.

– Государь, где Михр, там истина! В пещере скалы Зымзым бог живет как пленник, вращая колесо судьбы, и, когда оно остановится, наступит конец света!

– Я, Мигран, бывал в пещере скалы Зымзым, и поверь, у богов другие заботы. Но мне понятно, куда ты клонишь: за счет казны царства предлагаешь возвести храм. Похвально, но несвоевременно. Сегодня у государства другие приоритеты: надо укреплять армию, поднимать хозяйство. Обрати внимание на храмовые сокровища Михра в Багааридже…

Процессия приблизилась к храму Анаит, и государь со жрецом вошли внутрь для проведения праздничного ритуала.

В этот день в Армении приостановились работа и судебная деятельность: богиня разрешила людям отдых, звала повеселиться и отвлечься от будничных забот. Каждому предоставлялась свобода радоваться так, как он хотел. На площадях выступали музыканты, танцоры, акробаты, чародеи; были накрыты столы для угощений. Все продумано, организовано, и сердца людей наполнялись радостью.

Для развлечения устраивались состязания, в которых принял участие и небольшой римский гарнизон. В борьбе на ковре победил армянский атлет, в метании дротика – римский. Острый поединок развернулся в стрельбе из лука на точность и дальность. На шесте закреплен неподвижный блок – большое колесо, вращающееся вокруг своей оси, с желобом по окружности. На концах веревки, охватывающей колесо, повесили мишени одинакового размера и веса: кожаные мешки из очень толстой шкуры медведя, наполненные водой. Они свисали с двух сторон колеса в полном равновесии. Расстояние – полстадия^45, стрельба по команде судьи: «Стреляй!». Проигрывает тот, чья мишень коснется земли. Разгорелось жесткое соперничество, однако в результате лучший римский солдат-стрелок проиграл армянскому воину.

Легат Афраний, наблюдавший за турниром, был недоволен результатом. Резкие черты лица, свидетельствующие о неуступчивости и упорстве, еще больше обострились. Ярый приверженец Помпея, оставленный им контролировать Армению, он происходил из незнатного рода и возвысился благодаря Помпею. Служил у него еще в Испании, прослыв человеком, безжалостным к врагам; отличился, захватив лагерь Сертория, поднявший мятеж в Испании против войск римского диктатора Суллы.

Подойдя к Аршаму, Афраний сказал:

– Тебя, кажется, зовут Аршамом? Сын царя… Мне Кассий рассказывал о тебе. Вызываю на поединок! Согласен?

– Почему же нет?! – лицо юноши озарилось белозубой улыбкой.

Они вышли на рубеж для стрельбы. Зрители стихли в ожидании небывалого зрелища. Аршам – лучший стрелок в Армении; римлянин – главный среди легионеров. Им дали луки и повесили на плечо сумки-чехлы из дерева и кожи со стрелами. Когда мишени были готовы, судья, седой армянин с пышными усами, прокричал: «Стреляй!». Оба соперника стали ловко орудовать луком и стрелами, посылая их в мишени. Результаты были высокими, мужчины продемонстрировали необыкновенную меткость: почти все стрелы попадали в цель. Вода из кожаных мешков лилась струями в разные стороны.

Аршам, искусный стрелок, заметил, что мишень римлянина стала опускаться. Зрители неистовствовали от восторга. С кривой ухмылкой он взглянул на легата. Афраний повернул голову, и юноша уловил его взгляд, полный ненависти и презрения. Улыбка соскользнула с лица и, специально перестав контролировать силу стрелы, молодой стрелок ухудшил меткость, отправив несколько стрел мимо мишени. Еще какое-то время соперники хватали стрелы и заряжали луки, но вот мишень Аршама – кожаный мешок, в котором осталось больше воды, – коснулась земли. Судья закричал: «Прекратить! Победа присуждается римлянину!» и тут же преподнес ему символический приз – медную чашу с армянским узором.

Все стали расходиться, громко обсуждая перипетии состязания. К настороженному Аршаму подошел Афраний:

– А ты молодец, стреляешь метко! Постараюсь, сын царя, чтобы о тебе узнали в Риме.

В ворота Арташата въехал небольшой отряд всадников в восточных одеждах. Цари Гордиены и Адиабены со своей охраной в спешном порядке прискакали в Армению. Царь Тигран, не откладывая, принял их. В тронном зале, окруженный придворными и стражами, он спокойно ждал, когда войдут правители сопредельных государств. Двери открылись, и два царя с тревожными лицами торопливым шагом направились к трону. Остановились в нерешительности. Тигран не встал и не приветствовал их. Он сидел, завернувшись в пурпурную мантию, и равнодушно смотрел на гостей. Зарбиена, царь Гордиены^46, моложавый кареглазый горец с красивой черной бородкой, в черном плаще и пурпурной рубахе до пят, с золотой диадемой на голове, всегда воинственный и неукротимый, а сегодня испуганный и смущенный, коротко сказал:

– Брат^47, парфяне отняли у меня царство! Они грабят мою столицу. Помоги!

Тигран молча перевел взгляд на Монобаза. Царь Адиабены^48, потомок ассирийских царей, грузный, с оплывшим лицом, густыми бровями и лоснящейся длинной черной бородой, в синем плаще с золотым поясом, красной накидке с пурпурной бахромой, в войлочном колпаке кидарис, расшитом золотыми пластинками и драгоценными камнями, прохрипел:

– Брат, еле ноги унес. Все разграбили парфяне. Они вторглись в мое царство, а главный у них – Ород, сын Фраата. Он сказал: «Выбирай – либо ты подчиняешься нам, либо становишься другом смерти!» – Всхлипнул, потом жалобным тоном продолжил: – Ты – царь царей, избран старшиной среди нас. Помоги, прошу!

Гурас, стоявший слева от царя, сложив руки на груди, повернул голову к Тиграну и произнес:

– Государь! Когда-то оба этих лиса превозносили тебя до небес и пели хвалу, потом предали, а теперь ищут у тебя защиты. Кто предал единожды, у того вероломные мысли возникают даже без повода!

Артавазд, стоявший справа от царя, повернул голову к Тиграну:

– Простить предательство – то же самое, что обидеть верность!

Цари, потерявшие царства, выглядели словно в воду опущенные. Зарбиена был мрачен, но полон достоинства, Монобаз раскис и утирал слезы.

Зарбиена подал знак слуге и взял у него что-то:

– Царь Тигран, я давно собирался преподнести тебе дар – старинную бронзовую чашу. Ее нашли в земле рядом с моим дворцом.

Секретарь, забрав чашу, передал ее армянскому царю. Чаша блестела и вся была покрыта клинописью. Тигран вертел этот древний предмет и не верил своим глазам: перед ним послание из прошлого – письмо царя Сардури II, при котором Урарту достигло наибольшего расцвета и стало не только самым могущественным государством Передней Азии, но и расширилось от берегов Каспийского моря до Средиземного. Его предшественник Сардури I прославился тем, что нашел способ прекратить грабительские походы ассирийцев в страну армян Урарту: убил чудовище в пещере горы Арарат, отсек ему голову со сверкавшим на лбу камнем карбункулом, сделал из него драконий перстень и послал врагу.

Тигран преклонялся перед Сардури II, но знал, что тяга к прекрасному сыграла с урартским правителем злую шутку. Владея железоделательным производством, он, тем не менее, продолжал изготавливать оружие из бронзы золотистого цвета, украшая его немыслимыми узорами. Его войско было вооружено великолепными бронзовыми мечами и кинжалами, ассирийцы же имели стальное оружие. Бронзовые мечи были хрупкими и ломались быстрее, чем железные клинки. В решающем сражении на берегу Евфрата ассирийцы разбили урартскую армию, Сардури бежал и, видимо, у стен Амиды обронил (или оставил?) чашу-послание потомкам.

Тигран, который мог читать урартскую клинопись, внимательно рассматривал чашу из бронзы, пролежавшую долгое время в земле. Надпись гласила: «Сардури говорит: я отправился, выступил я в поход на страну Куммух. Царь Ассирии Тиглатпаласар был на моем пути. Он преследовал меня, хотел найти Страну Золота. Под покровом ночи я ушел в Тушпу. Он не нашел Страну Золота».

У Тиграна промелькнули мысли: «Страна Золота – это Дворец власти; ассирийцы пытались его захватить; Сардури II предупреждает потомков о грозящей опасности божественному месту и взывает защитить его!».

Армянский властитель взглянул на Зарбиену: «Спокоен, выглядит уверенно и достойно. Его царство Гордиена расположено как раз недалеко от Дворца власти, который парфяне разыскивают уже много лет. Если не принять мер, Дворцу, где сливаются сакральная власть и высшие силы, будет грозить серьезная опасность! Зарбиена знает это… Знает о Дворце с его сокровищами, о моей роли Хранителя и, как носитель великой тайны уверен, что в помощи я не откажу».

В зале повисла гнетущая тишина. Внезапно Монобаз произнес:

– Ты, Тигран, истинно велик. Твое величие не в том, что силен и тверд, а в том, что творишь справедливость без промедления! Прости меня, ложного друга и лицемера. Прошу, помоги!

– Монобаз, – прозвучал властный голос Тиграна, – сколько парфян вторглось в твое царство?

– Брат, неисчислимое множество: черная туча накрыла мою землю!

Царь Тигран, взглянув на соратников, произнес:

– Я бы помог, но есть одно препятствие. Подписан договор, по которому я обязан согласовывать внешнюю политику с Римом. Быть может, римский генерал даст дельный совет?

Вслед за царем все повернули головы в сторону легата Афрания, который был приглашен на эту встречу. Зарбиена и Монобаз, до того момента не замечавшие его в зале, удивленно взглянули на человека в белой тоге, сидевшего в кресле у колонны. Тога, как символ гражданского достоинства римлянина, имевшая пурпурную полосу – знак аристократии, была надета поверх красной туники с вышивкой по краю. Гладко выбритый, с челкой надо лбом, в сандалиях-кальцеус на ногах, с перстнем-печатью на пальце, Афраний выглядел внушительно и уверенно. Легат встал и подошел к трону:

– Государь, в Риме говорят: «Размышлять нужно часто, решать один раз». Истина в том, что у нас с Парфией есть договор о ненападении. Без решения сената ни один римский солдат не должен вступать на земли царя Фраата.

– Афраний, в Риме также говорят: «Ненависть лежит под видимостью, а не на поверхности», – заметил Тигран. – И что же мы видим: парфянский царь Фраат захватил независимые государства. А что лежит на поверхности: он нарушил договор с вами!

– Понимаю, к чему ты клонишь. – Афраний взглянул на царей-неудачников. – У меня всего пять когорт. Придется ждать возвращения из похода императора Помпея, хотя… Кто сомневается в истинном, поступает неразумно! Я готов выступить!

«Умный военачальник», – подумал Тигран, вслух же сказал:

– Смелость открывает путь к успеху, а успех – к власти! Не удивлюсь, если лет через пять народ Рима выберет тебя консулом, чтобы править Республикой! – Обратившись к Мамиконяну, приказал: – Один полк армянских всадников, способных действовать в горных условиях, придать отряду Афрания!

Посмотрев на Зарбиену, который застыл в ожидании решения царя царей, Тигран спросил:

– Зарбиена, где твои воины?

– Нашли пристанище в горах.

– Подчинишь их Афранию! Твой дворец захватил сын Фраата, не так ли?

– Да, это так.

– Как попасть во дворец?

– Есть тайные подземные ходы. Мой человек укажет, – с облегчением произнес Зарбиена.

Тигран встал:

– Пусть свершится справедливость!

– Государь! – Афраний спешно высказал просьбу: – Если твоих всадников возглавит Аршам, я смогу ему довериться!

– Возьми Аршама: он прекрасно знает горные проходы в Гордиену!

Не говоря больше ни слова, Тигран вышел из зала.

Преодолев Восточный Тавр по секретным горным проходам и перевалам, отряды римлян, армян, кордов и курдов приблизились к столице Гордиены – городу Амида – с севера и, незамеченные парфянами, затаились в скалах. Амида была построена как неприступная крепость: город на берегу реки Тигр окружали высокие и толстые стены из черных базальтовых тесаных камней с восьмьюдесятью сторожевыми башнями. Вокруг – поля и пашни. С крепостных стен за местностью непрерывно наблюдали парфянские воины.

– Аршам, задача твоего отряда – открыть ворота города! – приказал Афраний. – Проберетесь с провожатым по подземному ходу в крепость, и, как только откроете ворота, мы обрушимся на противника! Царевич Ород твой.

– Робость и нерешительность не из числа моих качеств, – засмеялся Аршам. – Если что я и умею делать хорошо, так это драться и побеждать!

В спальне изгнанного Зарбиены готовился отойти ко сну Ород, сын царя Парфии. Он выполнил задачу, поставленную отцом, – захватил Адиабену и Гордиену. 25-летний юноша, потомок скифов, мечтал стать царем парфян, но отец был полон сил, да и младший брат путался под ногами; и Ород, у которого давно возник план устранить обоих, готовил мятеж, но пока ничем себя не выдавал. Светловолосый и голубоглазый, злой и заносчивый, склонный к насилию, он предпочитал не говорить, а действовать.

Мягко ступая по каменному полу в обуви, осыпанной самоцветами и жемчугом, он подошел к столику, отделанному черным ониксом, и стал снимать перстни и кольца, которыми были унизаны все пальцы рук, выкладывая украшения на золотое блюдо. Послышался шорох и скрип, возникло дуновение воздуха. Ород резко обернулся. Никого! Взяв в руки меч и масляную лампу, посветил перед собой, но ничего не увидел; успокоился и поставил лампу на столик, как вдруг краем глаза заметил тень. Не разворачиваясь, рывком выставил руку с мечом в ее сторону, а повернув голову, увидел фигуру человека с оружием и круглым щитом, возникшую, словно привидение, в свете мерцающих ламп.

– Заблокировать двери! – прозвучал голос Аршама. Потом, криво улыбаясь, он посмотрел на Орода: – Не ждал? Нехорошо грабить роскошные дворцы.

Внезапное появление в тщательно охраняемой комнате чужака в богатом армянском наряде обескуражило парфянского царевича:

– Ты кто?

– Я Аршам, сын царя Тиграна. Отец поручил навести порядок в Гордиене и Адиабене.

– Значит, армяне пришли сюда… – упавшим голосом произнес Ород. – Тигран-младший – твой брат?

– Ну да!

Ород гордо поднял голову:

– Мы уйдем, если нам отдадут Тиграна-младшего! Он женат на моей сестре Родогуне.

– Римляне увели его в кандалах с собой, так что все вопросы к ним.

– Мой отец, царь Фраат, требует выдачи своего зятя, – решительно сказал Ород, – а также установления границы с Римом по справедливости – по реке Евфрат. Пока требования не будут выполнены, мы останемся здесь.

– Ород, очень надеялся тебя впечатлить внезапным появлением. Во дворце Зарбиены столько тайных ходов! И еще: мои люди внутри крепости, вот-вот городские ворота будут открыты, и хлынут войска, так что сдавайся.

– В ситуации «бежать или сдаваться» я выбираю меч! – Ород мгновенно сделал выпад, пытаясь нанести укол в сердце армянина.

Аршам успел подставить небольшой круглый щит, и тем избежал раны.

– Придется тебя убить! – прокричал самоуверенный юноша и нанес удар сверху.

Ород парировал удар: отвел клинок плоскостью своего меча. Будучи умелым фехтовальщиком, он не спешил – стал обходить своего противника, выжидая удобного момента для укола, говоря при этом:

– Хороший игрок не хвалится раньше времени!

В закрытые двери уже ломилась стража, но безуспешно. Аршам суетился, пытаясь атаковать раз за разом. Ород же, лучший парфянский боец, свой булатный меч, закаленный особым способом, помещал на пути ударов соперника, двигался быстро, уклонялся и ждал, когда тот откроется, чтобы нанести решающий удар. Вот, в надежде усыпить бдительность противника, Ород сделал вид, что ему страшно, вынудив соперника совершить ошибку: армянин попался на уловку и пошел в атаку, подойдя слишком близко. Но тут же лезвие рубящего меча парфянина пронеслось у его лица, и только щит и быстрая реакция спасли Аршама. Следующий удар Орода был такой силы, что клинок Аршама сломался, и, чтобы выжить, он отступил, бросил сломанное оружие, прикрывшись щитом. Если бы не товарищи, поединок закончился бы для него плачевно. Поняв, что соперник не по зубам, Аршам крикнул: «Уходим!».

Тени растаяли в темном углу комнаты; Ород, озлобленный и уязвленный, выскочил на балкон и ошеломленный уставился на кошмарную картину: северные ворота крепости были открыты, поток солдат с факелами в руках вливался в них. Римские воины в блестящих панцирях и пехотных шлемах с красными гребнями, с мечами и щитами, объединившись в группы и действуя, как единое целое, яростно молотили парфянских солдат. Гордиенцы в своих черных куртках и широких брюках, с бордовыми поясами и накрученными на голову черными платками, стреляли из луков по солдатам на стене. Армянские всадники в чешуйчатых доспехах и бронзовых шлемах с оранжевым гребнем заполонили улицы города, уничтожая выскакивающих из домов воинов противника. Кругом лежали тела парфян в черно‑желтых одеждах.

Ород побледнел, но взяв себя в руки, шагнул к двери, разблокировал ее и прокричал обезумевшим стражникам:

– Подать сигнал к отступлению!!

Бой барабанов и вой рога разнесся над крепостью. Огромная масса парфянских воинов устремилась к южным воротам, откуда доносились сигналы, а Афраний силами имеющихся в его распоряжении войск продолжал теснить врага до полного его ухода из крепости. «Смелость открывает путь к успеху, а успех – к власти!» – впервые за долгое время на его грубом лице появилась улыбка.

Парфянская армия покинула не только Амиду, но все города Гордиены и Адиабены, и ушла в свое царство.

Глава 25

Помпей вел армию через земли, населенные кавказскими племенами, настроенными Митридатом против римлян. Пришлось не только преодолевать бурные реки и горные перевалы, но и ожидать в любую минуту нападения горцев. Кавказ был недружелюбен. Восхищала лишь природа Иберии с ее необычайно живописными местами: горы, покрытые густым лесом, реликтовые дубы, каштаны и грабы, непроходимые заросли ежевики и дикого винограда, цветущие луга, прозрачные озера, стремительные речушки, ревущие водопады. Встречались олени, косули, за елью мог притаиться медведь, на деревьях сидели рыси. Движению вперед мешал снег. Он выпал внезапно, стало холодно, и Помпей принял решение организовать зимовку.

На берегу Куры было разбито три римских лагеря^49. Утепленные дома и казармы делали из бревен и досок, крыши покрывали соломой, телячьими шкурами и грубым полотном. Инженерные войска, в которых служили неграждане Рима и рабы, возвели городки очень быстро: дом главнокомандующего в центре, справа – жилище квестора Кассия, слева – домики легатов и трибунов.

Эдил^50 Фавоний, историк и географ, истинно преданный Гнею человек, поздним вечером пришел к Помпею, с которым был в дружеских отношениях, и, греясь у жаровни с углями, рассказывал:

– На горных перевалах при сильном снегопаде целые караваны гибнут в снегу. На случай такой опасности путешественники имеют шесты, которые время от времени высовывают на снежную поверхность, делая отдушину в снегу – подавая тем самым знак прохожим, чтобы им пришли на помощь, откопали и спасли.

Помпей ухмыльнулся:

– Мы переждем снег и морозы здесь, в обустроенном лагере, и, как только перевалы откроются, двинемся дальше в Колхиду.

– О да! Колхида… – задумчиво произнес эдил, которому было за пятьдесят. – За поколение до Троянской войны аргонавты отправились морем в Колхиду. Они должны были возвратить в Грецию золотое руно волшебного барана.

Помпей слушал историка заинтересованно. Его давно посещали мысли о золотом руне. Ходили слухи, что руно – это символическое название некого вещества, реактива, способного превращать металлы в золото, а в сочетании с вином порождать эликсир молодости. Главным знатоком мистики в Риме считали Лукулла, однако Помпей, как умный, но суеверный человек пытался понять все непознанное и, не делясь ни с кем мыслями, просто искал артефакты. Гоняясь за Митридатом, втайне думал о золотом руне.

– Фавоний, Колхидой владеет Митридат, – сказал Помпей. – По данным разведки, он прячется в Фасисе^51.

Фасис, самый восточный город Понтийского царства, стоял на берегу Черного моря и являлся главным торговым центром Колхиды. Именно здесь добыл вождь аргонавтов Ясон золотое руно. На родину, в Европу, он привез не только его, но и красивых птиц, которых назвал по имени города – фазаны.

– До тебя, Гней, ни один римский полководец не заходил с армией так далеко, – говорил Фавоний. – Горцы очень опасны, особенно колхи, иберы и албаны.

– Фавоний, в своей «Истории» ты напишешь, что я добился славы покорителя Кавказа. Местные царьки обещали соблюдать нейтралитет и предоставить моим войскам свободный пропуск в Колхиду.

– Не все племена будут с этим согласны.

– Придется усмирить! Царю Иберии Артагу, давнему другу Митридата, я не доверяю.

– Бесспорно, проконсул, победа над горцами будет твоей заслугой!

В домике Кассия горели свечи, разносился аромат благовоний, в жаровне тлели угли, было тепло и уютно. Его спутница Рипсимэ (многие в войске Помпея имели «полевых жен»), красивая и утонченная, с прекрасной фигурой и тайной в глазах придвинулась к нему в постели и, поцеловав в губы, спросила:

– Каковы у меня шансы стать твоей законной супругой?

Римляне первыми ввели единобрачие. Брак считался в Риме священным таинством и опорой государства, он заключался в богатых семьях чаще всего по расчету или для продолжения рода, объединения владений и укрепления политических союзов. Мужчины должны были строго следить за моралью и поведением своих жен, а женщины обязались посвятить жизнь поддержке мужа и заботе о нем. На практике и мужчины, и женщины искали интрижек на стороне.

Кассий, обладатель молодого точеного тела, тонкого носа с небольшой горбинкой, коротких темных волос с челкой до середины лба, с лицом мужественного римского воина и со взглядом завоевателя, всегда нравился женщинам. Такие мужчины, как представлялось слабому полу, смелы и воинственны; казалось, они готовы неистово защищать своих избранниц, впрочем, как и свои владения. Рипсимэ же могла считаться образцом гармонии: юна, свежа, мила и красива. Ее притягательное овальное лицо радовало изящным изгибом бровей, высоким лбом и полными губами; она обладала белоснежной кожей, восхищающе-чистой линией профиля, небольшой упругой грудью и жарким взглядом темных глаз. Такие девушки вызывают восторженный взгляд любого мужчины. Весь лагерь завидовал Кассию. Рипсимэ росла без матери, и, как только представился шанс, она заявила отцу, что встретила своего избранника и, не слушая родительских доводов, ушла из дома к римскому повесе. Разделяя все тяготы походной жизни, красавица, тем не менее, была счастлива и беспечна. Квестор стремительным вихрем ворвался в ее жизнь, она его полюбила и боялась лишь одного – потерять его.

Услышав вопрос о браке, Кассий погрузил пальцы в ее пышные кудри, опустил прелестную головку себе на грудь и сказал правду (при этом на его лице не дрогнул ни один мускул):

– Ты должна знать о моей помолвке с Юнией Терцией: отцы договорились о предстоящей свадьбе. Но это ничего не значит, все может перемениться.

Девушка подняла голову, рассматривая его умные глаза, восхищаясь обнаженным торсом с идеальным рельефом, и произнесла нежным голосом:

– Моя любовь к тебе соткана из грез, страсти и верности. Я не могу жить без тебя!

Квестор поцеловал подругу в губы, затем взял со столика костяную коробочку и открыл:

– Это тебе – золотое ожерелье.

В шкатулке лежала небольшая золотая скифская пектораль, доставшаяся Кассию при дележе сокровищ Митридата. Эта изящная вещь была изготовлена греческими ювелирами по заказу знатных скифов, и ее теперь в полном восторге держала в руках Рипсимэ.

– Я счастлива! – прошептала она и, отложив украшение в сторону, поцеловала возлюбленного.

Распущенные черные волосы шатром закрыли лицо Кассия, он вдохнул их аромат и промолвил:

– Реальность такова, что меня ждет слава и власть. Мне предначертано стать народным трибуном, претором, консулом и, как итог, диктатором. Не потерплю неудачи! Как птица, взметнусь вверх или… разобьюсь о скалу.

Притязания этого молодого человека были завышенными.

Испытывая чувственное наслаждение, он притянул к себе девушку, оказывающую на него необъяснимое магическое воздействие.

– Иди ко мне! – В его голосе сквозило желание. Сгорая от вожделения и утопая в блаженстве, он стал целовать красавицу.

Поздний вечер. В лагере раздавались громкие голоса, песни, музыка: римские солдаты отмечали ежегодный праздник сатурналий. Сатурн – сеятель, который первым дал людям пищу, и в этот день все становились равными, даже рабы освобождались от обычного труда. Солдаты веселились и выбирали царя сатурналий.

Помпей в своем домике углубился в чтение писем Митридата, которые были найдены в крепости Синория. Злодей писал своей любимой и неукротимой наложнице Стратонике о «славных» делах: отравил собственного сына Ариарата за мелкую провинность, лишил жизни лучшего наездника Алкея из Сард, посмевшего победить его на конских ристаниях^52… Коварство понтийского царя не знало границ.

Драконий перстень вдруг стал необычно светиться. Всегда цвета тлеющих угольков, сейчас он переливался от светло-зеленого до кроваво-бордового. Помпей ощутил опасность, внутренне содрогнулся; овладело неприятное предчувствие дурного, как в тот раз, когда его пытались отравить. На мгновение он растерялся, испытал панический страх, но тут же, собравшись, отбросил нерешительность. Открыв дверь в соседнее помещение, энергично крикнул дежурному офицеру: «Объявить тревогу!» и начал надевать доспехи.

В центральном лагере прозвучал пронзительный звук трубы, его подхватили трубачи соседних лагерей, и сигнал тревоги вихрем пронесся по всем легионам. Центурионы с факелами в руках освещали знамена отрядов, привлекая тем самым внимание солдат, строили их, отдавали приказы голосом, дублируя их в темноте дудками. Лагеря были достаточно хорошо укреплены: ров, вал, плетень, палисад из кольев. Освещение обеспечивали светильники на столбах, в которых, коптя, горело льняное масло.

Широкие ворота распахнулись, и легионеры в доспехах, при оружии и со щитами, стали организованно выбегать, занимая боевые позиции вокруг лагерей. Все с тревогой вглядывались в темноту.

Со стороны гор послышался шум. Он усиливался и, казалось, доносился со всех сторон. Слышались глухие шаги, выкрики, многоголосая речь, ржание лошадей. Римские солдаты, не видя в темноте опасного противника, уже почувствовали его присутствие и приготовились к бою. Вот лагерные костры, светильники и факелы высветили из темноты первую шеренгу нападавших. Иберы, албаны и воинственные кочевники – кто в полукафтанах, штанах и со шкурами на плечах, кто в черных накидках из овчины без рукавов, кто в меховых шапках, кто в шлемах – приближались уверенно и с достоинством. Вся эта разношерстная армия была вооружена чем попало: кинжалом, бронзовым мечом, луком, топором, пикой, палкой… Самобытные, непокорные и свободолюбивые иберы, албаны и кочевники, уязвленные тем, что их землю топчет ненавистный римский солдат, прониклись решимостью действовать. Объединенную армию вел царь албан Оройз. Он, самоуверенный и наивный, решил, что расслабившихся на зимовке римлян, отмечающих ежегодный праздник сатурналий, можно уничтожить внезапным стремительным ударом.

Помпей оценивал обстановку: «Не менее сорока тысяч человек! Стена варваров! Предстоит ночной бой. Придется напрячь все силы».

– Приказываю! – Главнокомандующий ставил через офицеров-порученцев задачу легатам. – Скавру, сразу после стрельбы катапульт и баллист, ударить во фланг противника слева, Флакку – справа, Лентулу и Габинию – в центре, Целеру и Метеллу быть в готовности преследовать и уничтожить врага!

Горцы, медленные на обиду, но скорые к отмщению, спокойные, полные презрения к смерти, готовые с быстротой молнии ударить любого кинжалом, шли с явным намерением штурмовать лагерь устрашающих и высоких (из-за шлемов с гребнями) римлян. Повергнуть в прах внезапной атакой такого сильного врага, как Рим, думали прямодушные горцы, – значит, показать, кто истинный хозяин этой земли. Они не потерпят пришельцев, ворвавшихся в их мир, труднодоступный, замкнутый, но такой для них привычный.

Противоборствующие стороны оказались на расстоянии полета стрелы. Прозвучал первый сигнал трубы: «В бой!». Легионеры закричали «Барра» (рев слона), чтобы устрашить неприятеля до того, как вступить в рукопашную схватку. Второй сигнал трубы. Полетели в нападавших стрелы, затем ударили стреловидными снарядами катапульты, навесом выстрелили камнями баллисты. Воины Оройза, несмотря на потери, тоже пустили стрелы, но легионеры закрылись щитами. Третий сигнал трубы. С боевым кличем «Vivat mortem!»[53] римляне начали движение вперед, на врага, ускоряя шаг. Навстречу им неслись пешие и конные горцы. Рубка началась: солдаты беспощадно резали, кромсали и уничтожали друг друга.

В ночной кровавой схватке ничего нельзя было разглядеть, но Помпей не сомневался, что разобьет противника. Яростный напор иберов, кавказских албан и кочевников, как и ожидалось, встретил слаженную работу всех звеньев римской военной машины. Храбрые горцы терпели поражение. Честолюбивый Помпей, оценив обстановку, понял, что она благоприятствует ему: «С толпой варваров справлюсь!». Фавоний, стоящий рядом, грустно произнес:

– Иберия никогда не захочет стать зависимой от Рима.

– Это мы еще посмотрим! – отрезал командующий.

– Царь Иберии Артаг установил контроль над перевалами Кавказского хребта.

– Он пожалеет, что связался со мной!

Устрашенные и разбитые горцы побежали. Военное счастье от них отвернулось. На поле боя остались лежать их убитые и раненые товарищи; уцелевшие же устремились к спасительной переправе через Куру или скрывались в чаще леса. Римские солдаты преследовали их, но в ночи это дело было бесполезным, поэтому вскоре вернулись в лагерь.

– Проконсул, нападение отражено! – поздравил Помпея Кассий. – Талисманы не только приносят удачу, но иногда вытаскивают из ада.

– Не забивай голову бесплодными мыслями. Ничто не предопределено, все сомнительно!

– Дикие горцы потерпели поражение и понесли большие потери! – воодушевленно воскликнул военный трибун Фавст.

Помпей промолчал, затем спросил историка и географа:

– Фавоний, какая столица у албан и кто царь?

– Столицей Албании Кавказской является город Кабала, а правит, объединив двадцать шесть племен, Оройз.

– Возмездие неотвратимо, – зло сказал командующий. – Трубить отбой!

Как только сошел снег, армия Помпея, оставив лагеря в идеальном порядке, двинулась дальше, но не к Фасису, где прятался Митридат, а в обратную сторону – к царю иберов Артагу. Цель была нанести внезапный удар, застигнув повелителя гор врасплох.

– Понимаешь, Кассий, – говорил Помпей квестору, следуя верхом в колонне войск вслед за авангардом (легионом Скавра), – мы, римляне, не стремимся завоевать весь мир. Мы хотим равновесия! Мы властвуем над миром в том смысле, что лучше других понимаем нужды народов, но при необходимости диктуем им свою волю.

– Да, проконсул! – вторил Кассий. – Мы – нация, которая живет в простоте и аскетизме, но имеет железную дисциплину и упорство, и мы всегда доводим дело до конца!

– Именно, Кассий! Артаг установил контроль над перевалами? Он пожалеет, что связался со мной!

Помпей вел армию по живописной долине реки Кура. Пешие легионы, конные отряды, волы, тянущие обозы и метательные машины, двигались по правому берегу реки вниз по течению к месту, где впадала в Куру Арагви. «Мы нанесем упреждающий удар, чтобы обезопасить свой тыл от иберов», – сказал легатам командующий. – Разведка донесла, что в Гармозике, хорошо укрепленной крепости у переправы через Куру, засел царь Артаг». На самом деле Помпей затягивал войну как можно дольше. Если потребуется, он осадит крепость, пустит в ход стенобитные машины, построит высотную земляную насыпь, обеспечит полную блокаду, возьмет измором.

Мысли Кассия были заняты талисманом патрона, а глаза то и дело ловили перстень на руке Помпея. «Красивая вещь! Способна приносить удачу и охранять от неприятностей! – Мечта будоражила кровь, а желание владеть безраздельно этим сокровищем мучило его. – Наступит момент, и это случится!» – Голова закружилась от открывающихся перспектив.

В Гармозике (Армазцихе – так крепость называли иберы) царь Артаг, сорокалетний горец, темноволосый, с острым взглядом, густой бородкой и широкими усами, в красном длинном кафтане и накидке из белой овчины, с царским венцом на голове, большим золотым медальоном на груди и кинжалом на поясе, сидел в грубом деревянном кресле за столом, накрытым блюдами с дичью, держал в руке железный кубок с вином и похвалялся:

– У нас будет еще возможность свести счеты с римлянами! На Сурамском перевале устроена засада. Выпьем за успех!

Придворная знать и вожди кочевых племен, сидящие с царем за одним столом, одобрительно закричали, стукнулись бокалами и выпили невероятно терпкое красное вино саперави. Солнечный свет проникал через небольшие окна в просторный зал со стенами из природного камня и массивными балками на потолке; между дубовых колонн были расставлены столы, за которыми на скамьях сидели наместники округов и военная верхушка Иберии, совершившие недавно неудачный набег на лагерь неприятеля. Отрывая руками сочные куски превосходного мяса – тушки косуль приготовили на вертеле, – поедая его с пшеничным хлебом с плевелами (хлеб мог храниться долго и не плесневеть), пили из железных кубков густое и тягучее вино.

– Артаг великий царь! – заревел вождь племени месхов в накидке из волчьей шкуры. – В нашем поражении виноваты Оройз и его необученные солдаты из Албании! Мы еще покажем этим римлянам!

Все закричали: «Гамарджвеба!» и снова выпили.

Раздался свист. Стрела, длинная, как копье, с толстым древком и мощным железным наконечником, влетела в окно и воткнулась в дубовую колонну, чуть вибрируя. Все замерли. В полной тишине Артаг вскочил с места и подбежал к окну. На расстоянии четырех стадий от крепости стояли на возвышенности стрелометы и обстреливали его крепость, а вокруг, разворачиваясь в боевой порядок, готовилась к сражению римская армия.

– Римляне!! Я скачу за подкреплением! – с этими словами Артаг быстрым шагом направился к дверям зала, за ним поспешили царедворцы, наместники, полководцы и вожди. Зал опустел.

Ворота крепости открылись, и кавалькада всадников во главе с царем поскакала к мосту через Куру. Как только ворота стали закрывать, катапульты, баллисты и стрелометы ударили по ним, заклинив и повредив. В крепости началась паника. Начальник гарнизона, пытаясь организовать оборону, метался по крепостной стене, но его уже никто не слушал. Деревянный мост через Куру – единственную переправу на другой берег – подожгли солдаты Артага. Под бой барабанов и вой рожков воины легиона Лентула с боевым кличем ворвались через разбитые ворота в крепость, уничтожая всех, кто пытался оказать сопротивление. Вскоре Гармозика пала.

На балконе, нависшим над морем, стоял Митридат. Внизу пенились и бились о скалы волны, поднимая фонтаны брызг. Сегодня море было светло-зеленым, а над ним сияло безбрежное голубое небо. Белоснежный дворец наместника Колхиды, выстроенный на скале, сверкал в лучах полуденного солнца, и великолепный вид на просторы Черного моря должен был вдохновлять и успокаивать, если бы не одно «но». Римские военные корабли стояли на рейде Фасиса на случай попытки бегства понтийского царя морем. Настроение было неважным, если не сказать отвратительным. «Он думает, что загнал меня в угол. Мнит из себя величайшего полководца со времен Александра Великого. Хочет, чтобы я боялся, впал в панику, покорился судьбе», – размышлял царь.

Войдя в покои, взял золотой кубок с вином, отпил и стал оценивать свои шансы: «Колхиду и Кавказ мир всегда представлял краем света и сюда не так-то просто добраться. Здесь, на Кавказе, был прикован к скалам Прометей, а в Колхиду, на край земли, аргонавты ходили по морю за золотым руном. Да, это место труднопроходимо: высокие горы, бурные реки, недружелюбные племена… Помпей долго будет сюда пробираться. Но он упорный!».

Царя приводило в ярость, что никак не удается отвязаться от погони. Шпионы и лазутчики, которых Митридат внедрил повсеместно, регулярно доносили о победах Помпея: отбил нападение на свою зимовку людей Оройза, самого отчаянного из царей Востока, подчинившего себе двадцать шесть диких племен (в том числе амазонок); наказал царя Артага, и мало того, что римляне заняли его неприступную крепость Гармозика – они сумели переправиться через Куру без моста и вынудили властителя Иберии сражаться; Артаг бой проиграл, запросил переговоры и подчинился условиям победителя – отдал римлянам в качестве заложников своих детей, а главное, наследника престола Фарнаваза.

– Диафант!

Из-за шпалеры с сюжетом «Одиссей на корабле Арго», озираясь, вышел Диафант, начальник охраны Митридата.

– Мой государь?..

– Сообщают, что Артаг потерял девять тысяч убитыми, а десять тысяч попали в плен.

– Чрезмерная самоуверенность нужна, если перед тобой заманчивая цель, а если впереди туманная перспектива, уйди в тень и жди случая поквитаться.

Митридат посмотрел на Диафанта: «Сколько раз хотел его казнить! Он знает об этом, но предан».

– Диафант, передо мной открылась туманная перспектива. Армия Помпея движется сюда, упорно и неумолимо. Мой уговор с племенем гептакометов напасть на колонну римлян вряд ли ее остановит. Путь бегства по морю блокирован. Пробираться через Кавказский хребет? Там меня поджидают подкупленные Помпеем армяне-хотенейцы, иберы и дикие племена. Хорошо, с ними я справлюсь, но дальше придется преодолеть «скифские запоры»[54]. Их еще никто не проходил, но даже если я пробьюсь, то на пути на Боспор лежат Меотийское болото^55 и ненависть моего неблагодарного сына Махара.

Диафант помолчал, затем сказал:

– Ни один человек не решится идти через Кавказский хребет! – Увидев во взгляде царя безысходность, добавил: – Слабые не бывают великими правителями. Выживание, как известно, зиждется на трех составляющих: риск спасает, неудачи закаляют, а неопределенность добавляет смелости.

– О, да ты философ! Поддаваясь унынию, вспомни про барана.

– Барана?

– Пока из барана не сделали шашлык, он будет упираться там, где тигр смирится с участью.

Раздался стук в дверь. Диафант немедленно спрятался за шпалерой, а в покои царя вошел секретарь:

– Аристарх хочет переговорить с тобой. Уверяет, что срочно.

– Пусть войдет!

Ахеянин Аристарх, стратег царя Колхиды и военачальник армии колхов, человек недюжинной силы и большого роста, в бронзовых доспехах и шлеме, вошел с поклоном:

– Государь, кто-то искусственно раздувает недовольство колхов.

– Найти, упечь в тюрьму и казнить! – среагировал понтийский царь.

– Эту тетрадрахму я изъял у человека, которому поручили волновать народ.

– Дай взглянуть! – Митридат подошел и взял монету.

Острие кинжала впилось в шею Митридата. Царь, испытав боль, неимоверным усилием оттолкнул Аристарха, не удержался на ногах и повалился на пол, опрокинув кресло на ковер. Диафант, верный телохранитель, выскочив из-за шпалеры, подбежал с мечом как раз в тот момент, когда Аристарх готовился завершить начатое – вонзить лезвие в сердце царя. Меч телохранителя обрушился сверху. Ахеянин успел увернуться, перекатившись по полу. Клинок меча все же коснулся его панциря, защищавшего торс, нанеся незначительную рану. Аристарх вскочил, занял боевую стойку, а охранник с хищным выражением лица уже летел к нему, пытаясь пронзить живот соперника. Резко ударив кинжалом по лезвию меча и отведя его в сторону, Аристарх схватил левой рукой правое запястье понтийца, заблокировав работу клинка, и попытался вонзить кинжал в его грудь, но получил удар ногой и отлетел к шпалере. Тяжелый тканый ковер рухнул, однако стратег, удержавшись на ногах, снова приготовился сражаться.

Диафант, разгоряченный боем, пошел в атаку и нанес рубящий удар сверху. Аристарх, подставив плоскость клинка кинжала, остановил удар и провел болевой прием, обхватив руку с мечом соперника и вывернув ее. Диафант приемы знал, меч не выронил, и, как только противники на мгновение скрестили взгляды, полные ненависти и презрения, толкнул Аристарха животом.

– Убей его!! – прохрипел Митридат, продолжая лежать на полу, зажимая рукой кровь, вытекающую из раны на шее.

В Диафанта вселился демон: он вновь атаковал. Блокировать кинжалом удары меча становилось все труднее. Аристарх, парируя атаки, выскочил на балкон. Перед ним явно был боец высокого класса. Недолго думая, ахеянин запрыгнул на мраморную балюстраду балкона и спрыгнул вниз, в пучину волн.

Диафант подбежал к балюстраде и, посмотрев вниз, сказал:

– Море поглотило его, надо найти тело.

Поиск трупа Аристарха ничего не дал. Отряд охраны понтийского царя обыскал все побережье, но безрезультатно.

Митридат с ядовитым взглядом и перевязанной льняным бинтом шеей восседал в кресле и пытливо смотрел на царя колхов Олтака. Престарелому наместнику Колхиды, захваченной Митридатом, было разрешено иметь титул царя, чтобы не волновать вспыльчивый и свободолюбивый народ; и вот теперь, в красном плаще и с белой лентой, повязанной вокруг русоволосой головы, он стоял с кандалами на руках перед мучителем.

– Олтак, – ледяным тоном проронил Митридат, – назови причины, по которым я не должен тебя казнить.

– Государь, в Колхидском царстве процветают земледелие, металлургия, обработка льна, керамическое и ювелирное ремесло. Я исправно снабжаю тебя золотым песком, а также вином, фруктами, хлебом, чеканю монеты с твоим профилем.

– Меня чуть не убил твой стратег!! Ты ответишь за это! Все вы предатели! Почувствовали мое безвыходное положение? Нет такой клетки, из которой я не смогу выбраться!

Бедный Олтак, в кандалах, подавленный и смиренный, опустил глаза. Диафант поднес ему на блюде чашу с вином.

– Это яд! – произнес Митридат. – Пей, ты заслужил.

Колхидский царь, звеня цепями, взял чашу и дрожащими руками поднес к губам. Глаза выражали сожаление, а в голове промелькнула мысль: «Жаль, Аристарху не удалось осуществить задуманное…».

– Стой! – прозвучал голос Митридата.

Олтак, держа чашу у губ, поднял глаза на царя.

– Все равно тебе не жить. Придет Помпей и покарает всех, кто укрывал меня. Сослужишь последнюю службу: пустишь его по ложному следу.

Диафант с трудом вырвал из рук колха чашу, снял кандалы и вложил в его ладонь маленький синий пузырек. Митридат промолвил:

– Выпьешь яд, когда не сможешь оправдаться перед самим собой и станет нестерпимо стыдно за свою постылую жизнь.

Глава 26

Войска Помпея вошли в Фасис. Долгий и трудный путь завершен! Путь легионов пролегал вдоль Куры вверх по течению; они прошли Сурамский перевал и преодолели реки Колхиды, построив 120 мостов, а также отразили нападение гептакометов, потеряв три когорты. Потерь могло быть больше, если бы не перстень дракона. Помпею на лесной стоянке принесли дикий мед. Камень перстня тут же засветился зеленым цветом. Отраву, подложенную гептакометами, срочно изъяли у солдат, а Помпей запретил без проверки употреблять что-либо в пищу.

В резиденции наместника Колхиды на балконе, нависавшим над морем, стоял Помпей. Внизу пенились и бились о скалы волны, поднимая фонтаны брызг. Сегодня море было серого, почти черного, цвета, а небо затянуто тучами.

– Сбежал! Но куда? – Помпей посмотрел на Кассия.

– Неутомимого гения зла не сломили неудачи! – пошутил тот, а затем произнес серьезно: – По словам царя Олтака, Митридат пробивается в Боспорское царство через Кавказский хребет.

– И ты веришь этому? – На лице проконсула был написан скепсис. – Ни один человек не решится идти через Кавказский хребет!..

В разговор вмешался военный трибун Фавст, сын бывшего диктатора Суллы, который был помолвлен с дочерью Помпея. Еще до похода, в кругу друзей, он в шутку грозился: «Став диктатором Рима, организую новые проскрипции, объявлю всех вас вне закона и конфискую имущество». Сейчас опять был неосторожен:

– Рим настоятельно требует, чтобы ты, проконсул, продолжал преследование Митридата.

Помпей посмотрел на него укоризненно:

– Углубляться в горные районы Колхиды? Нет уж, увольте. Злодей при бегстве более опасен, чем в сражении. Для его обуздания вполне достаточно флота легата Сервилия, который заблокирует Киммерийский Босфор^56 и обречет царя в жертву голоду!

– Проконсул прав! – бойко сказал Кассий Фавсту. – Главнокомандующий не желает напрасно тратить силы на преследование врага. Есть другие военные задачи.

Помпей с довольной ухмылкой посмотрел на любимчика Кассия:

– Ты далеко пойдешь, квестор. Я помогу. А сейчас хочу допросить Олтака. Кассий, останься.

Фавст ушел, а Помпей и Кассий вошли в покои, где недавно хозяйничал Митридат. В сопровождении двух легионеров появились Олтак в царском одеянии, с белой лентой на голове, и Аристарх в доспехах, но без оружия. Племя ахейцев, из которого происходил Аристарх, было очень воинственным. После похода на Трою оно осталось в Малой Азии и однажды попало под власть Митридата. Царь притеснял ахейцев, и этого они ему не простили. После неудачной попытки убить злодея Аристарх сумел выжить, проплыв под водой в известную ему пещеру, и теперь деятельно сотрудничал с римлянами.

Легионеры с каменными лицами встали у двери, Помпей, внушительный и надменный, в пурпурной тоге и белой тунике, сел в кресло, а остальные устроились на стульях напротив него.

– Царь Олтак, – начал командующий, – меня интересует золотое руно.

Брови Олтака поднялись:

– Руно – вымысел. Многочисленные речки, текущие с Кавказских гор, несут мельчайший золотой песок. Местные жители, положив в воду длинношерстные шкуры овец, собирают это золото, которое застревает в шерсти.

Помпей загадочно улыбнулся:

– Я слышал другое. Золотое руно стало магическим гарантом благоденствия колхов. Вот сколько тебе лет?

– Мне… семьдесят.

– А выглядишь на пятьдесят, седых волос совсем не видно. Полагаю, что в словосочетании «золотое руно» зашифрован некий таинственный смысл.

– Конечно, миф о золотом руне повествует о немалых усилиях, которые нужно приложить, чтобы овладеть богатством, – простодушно сказал Олтак.

При слове «богатство» глаза Помпея заблестели. «Ум людей в их глазах, – заключил Олтак. – Римлянин, падкий на деньги, верит в мифы, и будет очень разочарован, как только произойдет отрезвление ума».

– О Помпей Великий, что для тебя важнее: безумные деньги или богатый внутренний мир?

– Стоп! А где этот мир? – на полном серьезе заинтересовался римлянин.

– Когда становится достаточно темно, можно увидеть звезды, – философски заметил Олтак. – У тебя есть желание, удовлетворить которое так же трудно, как гасить пожар соломой.

– А вот ученый Варрон считает, что руно – это некий эликсир, в сочетании с вином способный омолодить тело.

Варрон Реатинский был ученым-энциклопедистом. Имея неоспоримый авторитет в Риме, он провозгласил: «Высшее благо – удовлетворение души и тела!».

Олтак презрительно смотрел на Помпея и думал: «Еще один искатель приключений, идущий на риск и опасные «подвиги» без сомнений и колебаний. Он не поверит ни одному моему слову: давно решил, что золотое руно у меня и не остановится ни перед чем, чтобы заполучить его. В общем, жить мне осталось недолго». Достав из складок плаща синий флакон, он сказал:

– Вот этот эликсир!

Помпея и всех остальных будто гром поразил. Глаза Гнея вылезли из орбит, Кассий раскрыл рот, у Аристарха внутренние уголки бровей поднялись. Первым пришел в себя Помпей. Драконий перстень светился зеленым цветом. Приказав принести чашу с вином, он мрачно посмотрел на царя. Вошел слуга Деметрий с чашей на подносе. «Та же чаша!» – подумал Олтак. Вылив содержимое флакона в вино, он взял сосуд.

– Вообще-то я пошутил, – тихим голосом сказал он. – Это яд.

Главнокомандующий сидел как сфинкс, в зале повисло гробовое молчание. Олтак, разочаровавшись к жизни, выражал всем видом презрение к Помпею. Его левая бровь приподнята, веки полуопущены, руки не дрожат и держат чашу твердо. Вот он поднес ее к губам…

– Стоп! – скомандовал Помпей. – Ты мне нужен живым: украсишь мой триумф.

Олтак удивленно посмотрел на римлянина, а потом на солдата, вырывавшего из его рук чашу.

Помпей ясно представил торжественное вступление в столицу победоносного полководца и его легионов после успешного восточного похода. Сенат дарует ему, полководцу-императору, эту высшую награду! Главным же украшением триумфа станет не только богатая добыча из культурных стран Востока, но и плененные цари и их семейства. Затем знатных пленников принесут в жертву: по приказу триумфатора их убьют в особой тюрьме на склоне Капитолия. Когда Олтака увели, Помпей обратился к ахеянину:

– Аристарх, ставлю тебя царем Колхиды. Найдешь мне золотое руно!

Отомстить царю Оройзу за предательское нападение во время декабрьских праздников сатурналий было новой навязчивой идеей Помпея. Восточный поход затягивался, приобретая неясную перспективу. Главнокомандующий приказал двинуть армию из Фасиса в Албанию Кавказскую. «Мы не пойдем кратчайшим путем вдоль Куры, мы пойдем обходным – через Армению, чтобы застигнуть албан врасплох!» – такую задачу он поставил легатам. Золотое руно не найдено, но все равно настроение было приподнятое, ведь в Риме его уже объявили покорителем Кавказа; впереди – Албания, а может быть, и Индия! Подобно Александру Великому, он грезил Индией, но как к этому отнесутся подчиненные?

Мощная римская колонна войск двигалась быстро и неутомимо. В ходе марша пригодились и построенные мосты через реки Колхиды, и стоянка для зимовки, и просеки в лесу, и иберы, ставшие проводниками.

– Кратчайший путь к цели – это окольный путь, и этот путь проложат судьба и

гнев! – поучал Помпей легатов в своей палатке на ночной стоянке, угощая их вязким и сладким колхидским вином с привкусом меда и трав.

– Гнев – порок, он притупляет разум и подогревает ссору! – произнес Габиний, которого развезло.

– Кто побеждает гнев, преодолевает максимального врага! – воскликнул развеселившийся и неунывающий Метелл.

– Жизнь интересна своей непредсказуемостью, – высказался захмелевший Скавр.

– Ты ведешь нас по лабиринту неведомого, – заплетающимся языком проговорил Лентул.

– Тому дозволено все, кто может больше, чем хочет! – провозгласил разгоряченный Флакк.

«Пьяного речи – трезвого мысли», – подумал Гней, а вслух сказал:

– Возмездие неотвратимо! Теперь скажите мне, как вы смотрите на наш поход в Индию?

Произошло замешательство. Легаты тупо уставились на командующего. Индия в их понимании была страной, окутанной тайной; ходили легенды об ее неведомых опасностях и удивительные истории о сказочных богатствах. Туда стремились лишь любители приключений и острых ощущений.

– А зачем нам слоны? – неожиданно спросил Габиний.

– О, индийцы купаются в золоте! – икнул Метелл.

– Мы сможем наладить вывоз специй и пряностей в Рим напрямую, – всхлипнул Скавр.

– В Индии чудеса на каждом шагу, – подмигнул Лентул.

– Точно! Я слышал о летающих колесницах и армии обезьян! – рыгнул Флакк.

– Прекрасно! – Помпей был доволен. – Итак, решено: мы разобьем албан и двинемся в Индию!

– Да!!! – заорали легаты.

– Мы презираем опасность!

– Кто медлит, тот боится!

– Смелость не терпит сомнений!

Долго еще подвыпившие легаты обсуждали будущие подвиги в загадочной Индии, но наутро, как и положено заведенному механизму, отдохнувшие войска двинулись вперед. Возглавляли колонну отряды легкой римской пехоты и конницы (разведка); за ними шел авангард – один легион; потом отряд, наводящий мосты; за ним следовали главнокомандующий и штаб; потом объединенная конница и мулы, тянувшие осадные машины; следом маршировали четыре легиона солдат по шестеро в ряд, а в хвосте этой длинной колонны шел арьергард – обоз, неофициальные жены, работорговцы, маркитанты и проститутки.

Подойдя к озеру Севан с северо-запада, колонна войск сделала крутой поворот и пошла на северо-восток вдоль реки Акстафа, притока Куры. Выйдя к месту перехода реки Куры, войско остановилось в недоумении: на противоположном берегу стояла мощная стена из бревен, преграждая проход в ущелье. Стена была столь высока, что создавалось впечатление неприступного оборонительного укрепления. Казалось, за стеной затаился враг, который при приближении войск противника обрушит на него всю мощь своего оружия – стрелы, копья, дротики, камни…

– Опасное зло прячется внутри нас, поэтому не позволяйте страху преодолеть себя! – с этой сентенцией Помпей обратился к штабным трибунам. – К бою! Лентулу выслать разведку!

Прозвучали сигналы трубы. Армия прямо с марша начала разворачиваться в боевой порядок. Муштра и дисциплина делали свое дело: центурионы под штандарты и знаки^57 выстраивали солдат, обслуга стрелометов, баллист и катапульт разворачивала орудия, лучники принимали исходную изготовку, легионеры, надев шлемы и прикрывшись красными щитами, присели на одно колено и, выставив вперед копье, зорко наблюдали за обстановкой.

Разведчики на лошадях, в усиленных доспехах и шлемах, опасаясь каждую секунду получить стрелу, перешли реку в мелком месте и подошли к стене. Тот, кто ее возводил, знал толк в фортификации: такое защитное сооружение мог построить специалист атаки и обороны. Разведчики с опаской приблизились и прислушались. Тишина! Встав на круп лошади, один из них полез на стену. Неуверенно заглянув по другую сторону преграды, увидел горное ущелье, двух косуль, пасущихся на склонах, и одного безоарового козла. Млекопитающее (предок домашней козы) мирно стояло на выступе скалы и с любопытством смотрело на римлянина. Врагов не было.

Разведчики вернулись в расположение войск и доложили обстановку.

– Странно! – произнес Помпей. – Либо это военная хитрость, либо албаны перебрали вина.

Инженеры за день сделали брешь в стене, и войска, перейдя Куру по мелководью, двинулись дальше. Теперь дорога шла по пустынной и безводной степи в условиях палящей летней жары. Легионы и обозы изнывали, и Помпей принял решение двигаться по ночам, неся с собою запасы воды в мехах. Врага не встретили, зато природа резко стала меняться. Перейдя вброд реку Иори (Камбиз) и выйдя к реке Алазань, левому притоку Куры, все решили, что оказались в раю. Алазань, берущая начало на южных склонах Большого Кавказа, здесь, в Алазанской долине, была неглубока, но быстра, а вокруг открылась удивительно красивая картина: солнечная и уютная долина, усыпанная пышным разноцветьем, величественные платаны, прозванные деревьями бога, звонкий воздух, напоенный ароматами трав и цветов, янтарный виноград, зреющий под лучами щедрого солнца. Все преисполнено тишины и блаженства…

Фавоний произнес:

– Это Кахетия – земля, где живут гордые и свободные люди. Они привержены старине и древним обычаям, доверчивы и откровенны, но легковерны и беспечны, любят вино и веселье.

– Твои беспечные кахетинцы могут представлять опасность? – спросил Помпей

– Еще какую! Несмотря на склонность к хвастовству и показухе, они дерзки и расторопны, прекрасные наездники и вооружены до зубов.

– Тот, кто намерен добиться победы, должен быть коварным, хитрым, скрытным, – сам себя подбадривал Помпей.

– О, так писал Ксенофонт в «Анабасисе»! – удивился Фавоний.

Помпей промолчал: он высоко ценил это произведение. Прежде чем идти на Восток, мысленно совершил поход в глубь Малой Азии вместе с Ксенофонтом:

– Мы добьемся победы, если повергнем врага в смятение.

Царь Оройз после очередной попойки беспробудно спал в своей крепости Кабала. Именно к ней устремилась группа всадников, один из которых нес светло-красное знамя с изображением пегаса – символа славы. К Оройзу скакали славные кахетинцы. Вскоре всадники стремительно въехали в ворота невысокой, сложенной из природного бурого камня крепости, и один из них, спрыгнув с коня, поспешно взбежал на второй этаж замка.

– Где царь?! – закричал он.

Ему навстречу вышла в сопровождении свиты царица Рона:

– Сандро, царь тебя не примет, он занят.

– Рона, ты не понимаешь… К нам идет римская армия!!

– Как это?

– Рона, где царь? Ему нужно поднимать народ!!

Сандро, сын вождя Кахетии, красивый и статный юноша (хотя сегодня растрепанный и испуганный), был в смятении, и его тревога тут же передалась Роне.

– Пойдем!

Они вошли в покои царя. На большой деревянной кровати под навесом-балдахином шелковой ткани из Багдада, среди шкур и беспорядочно разбросанных подушек с рисунком в крупную клетку, в вязаной рубахе грубой шерсти лежал молодой царь албан. Он был высок, светловолос, небрит и сильно пьян. Налетел Сандро:

– Оройз, проснись! Война!!

Никакого эффекта. Сколько он ни расталкивал царя, тот только что-то бурчал, отворачивался и снова засыпал. Сандро в отчаянии посмотрел на Рону. Она, стройная, в приталенной темно-синего цвета рубахе в пол и черном плаще, подбитым мехом, в пояске с серебряной пряжкой, в небольшой черной шапочке с вуалью, украшавшей рыжие волосы со скромной прической, подошла к мужу, потрепала его по щекам и поцеловала. Оройз, приоткрыв серые глаза, потянулся к ней губами.

– Милый, вставай, война!

– Война?! Где мой меч? Где мой конь?

Он сполз с кровати и, поддерживаемый слугой, ничего не понимая и не разбирая дороги, побрел во двор. Подвели лошадь, кое-как усадили на нее царя, в руку вложили меч.

– Сегодня мертвый средь живых, вскочил я на коня, – затянул Оройз, – хотел сражаться за троих, но сон сморил меня…

После этого царь свалился с лошади без чувств. Слуги отволокли государя в покои, а всполошенная Рона, сверкая глазами, обратилась к его младшему брату:

– Косис, царство в опасности! Поднимай племена, веди народ на битву!

Косис, светловолосый высокий юноша двадцати лет во всем черном, смотрел на царицу растерянно. Подбежал Сандро:

– Брат Косис, пастухи принесли весть: римляне подошли к Газахскому запору и ломают его!

– Что делают римляне в Кахетии?

Рона, утирая глаза, выговорила:

– Они идут нас убивать!

Перепуганный Косис, который никогда не водил войска в бой, но сам являлся отчаянным и храбрым воином, был в замешательстве. Схватившись за кинжал, воскликнул:

– Воевать и умирать привычно, выстоять и победить достойно!

– Боги помогут, Косис! Веди войско! От судьбы не скроешься, – тихо сказала Рона.

– Племена Кавказа будут сражаться плечом к плечу! – взволнованно выпалил кахетинец Сандро.

Во все земли союза албанских племен поскакали гонцы.

Через 13 миль движения по Алазанской долине путь римлянам преградили албанские войска. Племя албан – высокие, сильные и светловолосые люди, мигрировавшие из Каледонии – кто на конях, кто пеший, либо с дротиком, либо с мечом, все с луками и в шлемах из шкур зверей, наступали с севера со стороны гор. Римская колонна остановилась. Механизм отлаженной машины заработал: легионы разворачивались в боевой порядок, тяжеловооруженная пехота и конница занимали позиции, метательные машины готовились к стрельбе. Стратегия римлян неизменна: разгромить противника в одном решающем сражении. Три легиона, чтобы противостоять массированному фронтальному натиску албан, встали в линию, благо долина позволяла развернуться во всю ширь. В каждом легионе девять когорт по 500 человек, все когорты построились в шахматном порядке. Габиния и Скавра Помпей придержал в резерве.

Противники сближались. Римляне уже приготовились метнуть стрелы и копья-пилумы, как вдруг слева показались новые отряды горцев – с криками и свистом с запада на римлян наступали гелы и леги. Помпей, стоящий в окружении штабных офицеров на холме, у подножья которого сосредоточились тяжелая кавалерия, мулы и обозы, среагировал быстро – послал военного трибуна с задачей левому крылу развернуться на запад. Но тут раздался нарастающий шум кавалерии справа. Обернувшись, он увидел на востоке тоже силы горцев: шли утии и гаргары.

– Флакку новая задача: противник справа! Путь разворачивает легион!! – приказал Помпей и взглянул на заветный перстень. Перстень молчал.

Вдруг сзади затряслась земля: с юга прямо на холм главнокомандующего летели на конях отряды кавказских племен – чилби, сильвы, лпины, цоды. Легион Габиния преградил им путь. Албаны тоже получили подкрепление: прискакали каспии и рутульцы.

Плохо вооруженные горцы, малообученные, но свирепые, без всякой тактики и управления пытались победить могущественного врага, который имел непобедимое оружие: когорту – устойчивую, эффективную, сокрушительную.

– Они сражаются не по правилам! – возмутился Помпей.

– Зато бьются, как львы, – иронично заметил Фавоний.

– Эти невежественные варвары пришли сюда погибать, – зло сказал Помпей.

Град стрел, дротиков, метательных копий и разнокалиберных камней сыпался на солдат обеих сторон. Звенели мечи, сигналили трубы, били барабаны, свистели снаряды, хрипели лошади, кричали люди, лилась кровь.

Храбрый Косис, врезавшись в гущу сражения, закричал товарищу:

– Сандро, без помощи не устоим!!

– Косис, помощь придет!!

Помпей, вмиг перестраивая пехоту, позволял ей сосредоточиться на нескольких направлениях удара. Войдя в раж, он неистово орал на трибунов и префектов, посылая их с новыми поручениями, образуя то сплошные линии, то смыкание рядов, то отход от позиций. Сверху все это безумное массовое побоище напоминало гигантский смертельный аконит – цветок, ядом которого в Риме и Греции отравляли приговоренных к смерти.

Римская армия, окруженная варварами, рубилась как заведенный механизм, и было ясно, что в битве с «железной машиной» на одном энтузиазме кавказцам не устоять, хотя они сражались отчаянно, показывая чудеса военной доблести. Их силы таяли под натиском когорт.

– Что это?! – закричал Кассий, указывая на северо-запад.

Помпей обернулся. Отряд амазонок приближался к полю битвы. Его вела Калестрида. По-прежнему молодая и красивая, с золотистыми волосами, в пятнистой тунике, в легких кожаных доспехах с поясом Ипполиты, в шлеме, с коротким железным мечом акинак, верхом на серой лошади, она вела в бой женщин, воинственных и неустрашимых. Прокричав боевой клич «Етта!», амазонки вклинились в легион Лентула, беспощадно уничтожая всех на своем пути.

– Скавр, усилить Лентула!! Помпоний, конницу в бой! – кричал Помпей.

Амазонки знали толк в войне: по преданию, они успешно сражались с самим Гераклом. Как нож сквозь масло, прошли воительницы через боевые порядки римлян, увязнув в центре. Легионеры и всадники тяжелой конницы, неся существенные потери, окружили отряд амазонок, сосредоточившись на уничтожении предводительницы. Лошадь под Калестридой, сраженная копьями, пала. Амазонка рубящими ударами меча стала биться с противником на земле, и ни стрела, ни копье, ни меч не касались ее. Подбадривая себя и остальных всадниц, она кричала:

– Я пролила немало крови и потушила свет в глазах многих врагов! Убить – значит победить!

Помпей безотрывно смотрел на женщину-воина, не веря своим глазам: «Не может быть!». Устремив взгляд на перстень, удивился: камень светился ярко-красным цветом.

– Фавоний! – вскричал он. – Это магия??

– Либо она заговоренная, либо на ней пояс Ипполиты. Миф превращается в реальность… – Увидев, что Помпей с недоумением смотрит на него, пояснил: – Обладатель этого пояса непобедим. Так гласит предание.

– Что посоветуешь?

– Повелевай духом, чтобы он не властвовал тобой!

– Трубить отбой!! – прокричал главнокомандующий, потрясенный увиденным.

Над полем битвы зазвучали сигналы к отходу, легионеры медленно, пятясь назад, готовые в любой момент отразить нападение, уходили. Амазонки, албаны и все остальные племена, понесшие большие потери, остановились в нерешительности, не преследуя врага и не понимая, что происходит. Войска разошлись.

– Они уходят! – воскликнул Косис.

– Мы победили? – недоумевал Сандро.

– Вряд ли это можно назвать победой, – услышали они голос Калестриды, подъехавшей на гнедой лошади. – Враг не признал себя побежденным. – Посмотрев на удивленных юношей, суровая амазонка слегка улыбнулась: – Мудрость гласит: «Сильнейший не победит, если за справедливость бьются честь и достоинство». – И добавила снисходительным тоном: – Парни, одно вам скажу: они больше сюда не сунутся! – Ударив сапожками по бокам лошади, Калестрида поскакала в горы, а вслед за ней ее верные амазонки.

К вечеру появились с обеих сторон похоронные команды и, не мешая друг другу, совершили свою печальную работу. В стане римлян царила растерянность.

– Потери большие. Подсчеты заканчиваем, – доложил Фавст Помпею.

Главнокомандующий смотрел на него отстраненно.

– Ты жестоко их наказал, проконсул! – Фавоний, не глядя в глаза военачальника, старался донести важную мысль и успокоить: – Трудность пути и множество змей не позволяют продолжать поход на восток.

Помпей озадаченно посмотрел на него.

Кассий громко и бодро отчеканил:

– Еще три дня пути, и мы выйдем на берег Каспийского моря!

Холодно взглянув на квестора, Помпей вспомнил о своей мечте: «Добраться до Индии, повторить подвиг Александра Македонского». Но, вдруг остыв, потерял к Индии интерес.

– Множество змей не позволяют продолжить поход на восток, – проронил он. Потом, приняв важный и бодрый вид, объявил окружающим его военным трибунам и легатам: – Наш новый поход на юг! Мы завоюем Сирию! Похоронить павших, и – в путь.

Глава 27

Наложница царя Армении Седа, красивая властная черноволосая женщина средних лет, стала очень раздражительной и беспокойной. Ее недобрые глаза выражали решительность: надо что-то делать, пока римский гарнизон стоит вблизи Арташата и ее сын Аршам завел дружбу с легатом Афранием! Мечта сделать сына царем изменила ее жизнь, снедала изнутри, разжигала честолюбие. Она чувствовала: пришло время возвеличить его и возвыситься самой. В волшебных грезах видела себя царицей, а сына – повелителем Азии.

– Сынок, мне было видение: ты станешь царем Армении! – Седа ласково погладила бархатистые волосы сына. – Аршам, есть способ ускорить события.

– Да, мама?

– Нужно поссорить римлян с армянами.

– Это как?

– Легенды не врут. Все убивали, чтобы возвыситься: Эдип убил отца Лая, став царем Фив…

В мозгу Аршама всплыл эпизод неудачного покушения на Артавазда во время постановки трагедии «Царь Эдип» по Софоклу. Мать продолжала:

– … Александр убил своего отца Филиппа II, став царем Македонии…

Александр вряд ли был заказчиком убийства своего отца. Об этом Аршам слышал от Артавазда, который специально изучал вопрос. Седа делилась мыслями дальше:

– … потомки царя Тантала безжалостно убивали друг друга, борясь за власть…

– О мама, не обрекай меня на танталовы муки!

(«Танталовы муки» говорили о недостижимой, но кажущейся близкой цели). Седа, тяжело переживая, с обожанием смотрела на сына:

– Мой мальчик, боги благоволят тебе.

– А если боги за дерзость низвергнут меня в подземное царство Аида и обрекут на вечные страдания?

– Нет! Все возрадуются твоему возвышению и воздадут почести победителю. Если убить Афрания, то Помпей сместит Тиграна и казнит, а его семью продаст в рабство. Люди, побывавшие в Риме, рассказывают: Помпей безжалостен к тем, кто идет против его воли. У них есть закон – зависимые царства должны управляться только наследными властителями. Римляне не глупцы, они на царство поставят тебя, мой мальчик: ты им доказал свою преданность. Кто же может управлять огромной державой и держать в узде горные племена, как не ты, сын царя?

– Убийство – гнусная затея… – сказал Аршам, колеблясь и задумываясь о преступлении: «Рок привел Афрания сюда, и здесь ему суждено умереть. Даже боги ему не помогут».

– Конечно, – говорила мать, – от содеянного вряд ли получают наслаждение, но результат стоит того…

– Либо я навлеку на себя гибель, либо овладею величием! – Глаза Аршама уже горели непреодолимым желанием охотника и жаждой власти.

Поздно вечером Афраний вышел из палатки полководца в центре небольшого военного лагеря римлян, что стоял между лесом и рекой недалеко от Арташата. Легату царь Тигран предлагал жить во дворце, но дотошный офицер старался быть ближе к солдатам, не давая им расслабиться: легионеры и воины вспомогательных войск, составляющие его гарнизон, ежедневно проводили изнурительные военные тренировки и занимались укреплением периметра лагеря: углубляли ров, насыпали вал, покрывали его дерном и камнями, сооружали плетень, устанавливали деревянные колья. Рядом с лагерем возник рынок, на котором армяне продавали дрова, фрукты и сладости.

Афраний подошел к алтарю, установленному невдалеке от палатки. Деревянный алтарь был предназначен для отправления культа и совершения жертвоприношений в полевых условиях. В пяти шагах высилась небольшая насыпь, покрытая дерном, – трибунал, здесь Афраний производил суд. Пламя светильников на столбах и огонь лагерных костров давали достаточно света, чтобы видеть рельефное изображение богов и молиться. Афраний бросил в чашу с жертвенным огнем веточку мирта и возложил на алтарь три персика. Юпитер считался главным богом легионеров, но сегодня легат обращался к Юноне – богине семьи, брака и рождения.

– О Юнона светлая, советчица, кормилица! Прими в дар персики, которые я тебе приношу. Позаботься о моей семье. Пусть дети, Луций и Авл, растут в чести и согласии, а я обязуюсь первый же талант серебра, захваченный у врага, отдать на строительство святилища в твою честь.

Жертвоприношения богам у римлян носило договорный характер. Афраний заключал сделку с Юноной, продумывая каждый пункт договора. Поскольку война – дело частное и преходящее, рано или поздно он возвратится к семье и продолжит прежнюю мирную жизнь. Афраний смотрел на изображение богини Юноны – строгой, высокой, величавой, в шлеме и панцире, и думал о жене и детях.

Вдруг раздался звук полета стрелы, которая, молниеносно пролетев мимо головы, вонзилась в алтарь. Афраний резко развернулся. Новая стрела пронеслась еще ближе. Из темноты со стороны рынка велся обстрел, и задело бы точно, не упади он ничком. Бесшумно пополз. Стрелы одна за другой следовали за ним, ложась в постамент алтаря все ближе к легату. «Уйти с освещенного места, спрятаться за препятствием», – в мозгу билась мысль, заставляя действовать. Перекатившись через голову, он ушел от очередной очереди стрел. Сделав еще несколько кувырков, Афраний оказался за трибуналом, небольшой насыпью. Тишина. Осторожно приподняв голову, осмотрелся, и тут же стрела просвистела над головой, задев волосы. Стрелок явно был высокого класса, стрелял точно, кучно, но… не попал. Это немного развеселило легата. Не все в этой жизни внушает жалость, бывают и небольшие удачи, которые улыбаются нам время от времени.

– Тревога!! Нападение на лагерь!!

Охрана среагировала моментально. Раздался сигнал рожка, потом трубы, сторожевые патрули приготовились к стрельбе, конный дозор в поисках врага поскакал к рынку, караул усилил посты, особенно у палатки, где хранился значок легиона – орел (по представлениям римлян, он обладал сверхъестественной силой), четыре центурии выдвинулись к воротам. Вскоре все легионеры, составляющие гарнизон, прочесывали окрестности, в том числе лес.

В это время царь Тигран в своих покоях при светильниках и свечах беседовал с мудрецами. Евсевий и Амфикрат сидели в креслах напротив него. Лица всех в теплом мерцающем свете выглядели величественно и достойно. Амфикрат говорил:

– Правила поведения – это обычаи, которые в Греции однажды стали законом. Заповеди Хирона гласят: чти богов и родителей, уважай гостя, соблюдай порядок и гармонию вещей.

Царь возразил:

– Но греческое право не вылилось в стройную систему норм, годную для заимствования Арменией.

– Государь! – вмешался в разговор Евсевий. – Власть твоя неограниченная, а государственный аппарат весьма слаб – вот почему держава оказалась непрочным объединением. Тебе надо подумать о более разумном регулировании отношений между людьми, о праве.

Амфикрат воскликнул:

– Да, закон – это сила! Нужны фундаментальные законы, чтобы поддерживать порядок среди всех и защищать интересы каждого. Вспомни правило Демарата!

Однажды Ксеркс I, персидский царь, шел завоевывать Грецию. Вместе с ним был изгнанный спартанский царь Демарат. Его изгнали, потому что спартанец-завистник заявил, что Демарат не царской крови. Соплеменники обратились к дельфийскому оракулу, но того подкупили: пифия дала ответ: «Не сын царя». Демарат лишился престола и бежал к персам. Ксеркс спросил его: «Выйдут ли против моего войска спартанцы?». Демарат отвечал: «Выйдут». Ксеркс удивился: «Неужели они могут сражаться один против ста?». Демарат ответил: «Нет, но у них есть закон не спрашивать, сколько врагов, а спрашивать, где они, не раздумывать, можно ли отбиться, а выходить и биться. Спартанцы боятся закона больше, чем персы царя».

– Введению новых законов повсеместно мешает устаревшая письменность, – укоризненно сказал Амфикрат.

Царь парировал:

– Алфавит сложный, согласен. Мне бы хотелось, чтобы население более широко знакомилось со сводом законов.

Тигран часто сокрушался, что не создан новый армянский алфавит. Ему говорили: все образованные люди в Армении и так пишут и читают по-гречески, да еще владеют арамейским письмом.

– Кроме того, – сказал Евсевий, – происходит взаимовлияние культур Армении и Греции. Хотя греческая культура постепенно приходит в упадок, все ее достижения мы с удовольствием заимствуем.

– Вот видишь, Амфикрат, взаимосвязь налицо, – примирительно сказал Тигран.

Амфикрат добродушно рассмеялся:

– Я написал сочинение «О великих мужах», где много глав посвятил тебе, Тигран, – создателю великой цивилизации. Ты задумал построить мир во имя процветания народа, но не забывай: Рим сильнее тебя, потому что у него совершенный аппарат власти, и все там чтят законы.

– Итак, деспотия или демократия? Царь – защитник принципа «законности» или покровитель родовитой знати? Есть над чем подумать. Дискуссия была полезной, – резюмировал Тигран. – В следующий раз поговорим об анналах знаний, которые сосредоточены в библиотеке Арташата…

Раздался стук. Вошел секретарь:

– Государь, Афраний просит принять его незамедлительно.

По лицу Тиграна промелькнула тень тревоги:

– Пусть войдет!

В доспехах, держа шлем в левой руке, с недобрым взглядом и кипя гневом, шумно вошел Афраний:

– Государь! Награждая титулом «друг и союзник римского народа», сенат может и заклеймить тавром «враг римского народа».

– О двойной формуле мне известно. Что случилось, Афраний?

– В меня стреляли, хотели убить!

Царь встал. Известие его поразило, как гром среди ясного неба. Медленно произнес:

– Нас явно хотят поссорить! – Тигран посмотрел на мудрецов, которые тоже встали.

– Оставь ссору, прежде чем разгорелась она, – сказал Евсевий, обращаясь к легату.

– Рискованное это занятие – ссориться с Римом, – проронил Амфикрат.

– Афраний, рассуди, – Тигран говорил убедительно. – Мы недавно заключили союзнический договор. Нашей распре теперь может радоваться только слабый и завистливый. Человек, заводящий ссору, – провокатор. Прежде чем разогрелась обида, подумай, что ненавидеть и рушить легче, чем любить и творить.

Необузданная запальчивость римлянина начала проходить, слова царя успокаивали; легат опустил голову, на лице выразилось сожаление и, взглянув на Тиграна, он объявил:

– Желания поссориться у меня нет.

– Хорошо, Афраний. Мы расследуем это покушение и найдем преступника.

– Государь, я пришел проститься.

На лице Тиграна отразилось удивление. Афраний продолжил:

– Я получил приказ главнокомандующего императора Помпея свернуть лагерь и с войском следовать за ним. Помпей не будет заходить в Арташат, он сейчас форсирует реку Аракс через широкое мелкое место.

Царь все понял: Помпей не пленил Митридата, возвращается в Понт ни с чем, идет той же дорогой, что пришел, и форсирует Аракс в районе слияния с рекой Раздан. Он не хочет оставаться в Армении ни дня, так как дух горы Арарат гонит его армию прочь, подальше от армянской земли. Защитник, незримо оберегающий Армению, зорко следит за ее обидчиками.

– Как-то ты рассказывал, что у тебя есть два сына. Хочу сделать им подарки. – Царь подошел к стене с арсеналом редкого оружия. – Два кинжала: один, в золотых ножнах, символизирует стойкость, другой, в серебре, – постоянство, но внутри у обоих – стальные клинки, означающие твердость. На рукоятях рубины – талисманы удачи для тех, кто привык сам пробивать себе дорогу в жизни.

Афраний склонил голову и с благодарностью принял подарки. Подняв глаза на царя, он подумал: «Тот самый случай, когда уважаешь противника. Тигран благосклонен к смелым начинаниям, жалостлив к попавшим в беду, взыскателен к сильным». Вслух сказал:

– Государь, прощай! Пусть Фортуна даст тебе в вечную собственность верное счастье!

Развернувшись по-военному, вышел.

Правитель Боспорского царства Махар, сын царя Митридата, был в смятении. Ему донесли, что отец, сбежав от Помпея из Колхиды, приближается к Таврике, преодолев Кавказский хребет и «скифские запоры». Махар в ужасе думал: «Перебравшись через Боспор Киммерийский^58, отец вот-вот появится здесь, в столице, городе Пантикапее, и тогда…».

Излишне эмоциональный, стремящийся к единоличной власти и роскоши, Махар в свои тридцать лет заметно располнел, был груб к окружающим, часто нерешителен, сейчас же выглядел побитым и беззащитным. На его покатом лбу выступили капли пота, губы дрожали, зрачки расширились, ноги, словно ватные, подкашивались. Хотя женщины считали Махара красавцем (крупный нос, маленький подбородок, пухлые губы), сегодня лицо правителя приобрело землисто-серый оттенок. Пышные светлые вьющиеся волосы, тщательно уложенные, ниспадали на плечи, а из-под массы локонов выглядывала белая лента-диадема. Многие признавали полное его сходство с отцом в молодости, что льстило; но, зная нрав Митридата, он почти не сомневался: жить осталось недолго.

Словно зверь в клетке, повелитель Боспора метался по тронному залу дворца, венчающего вершину горы. Пантикапей стоял на горе^59 и имел акрополь, храмы наиболее почитаемых богов и дворец – здание, отделанное мрамором со множеством архитектурных деталей и снабжавшееся водой из цистерн для запасов дождевой воды. В залах, расписанных картинами по штукатурке, было множество монументальных скульптур, ковров и огромных ваз из зеленовато-волнистой яшмы, малахита и оникса.

В зал вошел брат Фарнак:

– Махар, взгляни в окно! Сегодня римский флот подошел ближе.

Оба брата приблизились к окну. Триеры с тремя рядами весел и парусом, биремы – военные корабли с двумя рядами весел и тараном, длинные скоростные и маневренные либурны с метательным оружием блокировали пролив и город.

– Они задерживают и казнят всех купцов, везущих нам товары, – произнес Фарнак.

Махар посмотрел на него жалобно:

– Брат, что делать?

Фарнак, высокий, стройный, амбициозный, высокомерный к окружающим, снисходительный к слабостям женщин, уверенный в себе человек, тщательно выбритый (в подражание отцу), был красив: имел золотистые волосы, спускающиеся на плечи, и энергичную линию бровей. Лицо с правильными чертами всегда оживляла легкая ироническая улыбка. Царь Митридат ценил его выше всех своих детей, заявляя, что именно он будет его преемником, и сын, преисполненный презрения к римлянам, мечтал воссоздать Понтийскую державу в прежних пределах.

– Пантикапей защищен двойной линией крепостных стен, так что бояться римлян не надо! – ответил Фарнак.

– Я не о том. Боюсь отца…

– А чего ты хотел?! Ты предал его! Диадему понтийских монархов теперь носит в Риме гетера, насмехаясь над нами.

Несколько лет назад Махар, являясь правителем Боспорского царства, открыто перешел на сторону противника: отказал отцу в помощи, когда тот проиграл битву при Кизике, отправил к римскому полководцу Лукуллу посольство с золотой диадемой, решив, что с отцом покончено, снабжал римлян хлебом при осаде столицы Понта Синопы. О, чего не сделаешь ради удержания власти!

– Может быть, бежать в Херсонес? – Махар с надеждой смотрел на брата.

– Прощается все, кроме измены! Побег не спасет, сам знаешь, – взгляд Фарнака был издевательским.

Дверь открылась и быстро вошла Клеопатра Понтийская, за ней дети Митридата.

– Великая радость! – возвестила она. – Прибыл гонец с вестью: наш отец с минуту на минуту въедет в ворота Пантикапея.

Законная супруга царя Тиграна Клеопатра Понтийская (отец выдал ее за Тиграна, чтобы скрепить союз двух государств) сбежала от гнева армянского владыки в Тавриду. Она так хотела завладеть единоличной властью в Армении, что подговорила трех сыновей убить мужа. Двоих Тигран казнил, а третий, Тигран-младший, теперь мучился в тюрьме у Помпея. Женщина среднего возраста, умная, гордая, привлекательная – вся в отца! В национальном армянском наряде она выглядела пленительно: светлые волосы, уложенные в греческую прическу, подхвачены белой лентой, на шее висел шнурок с амулетом в форме скорпиона из золота и драгоценных камней – голубого опала и желтого кошачьего глаза; печаль на лице сменилась надеждой.

Сын Митридата, 18-летний Артаферн, презрительно посмотрев на Махара, своего конкурента по Боспору, произнес:

– Расплата за совершенное вероломство последует!

Дарий, прыщавый и жестокий подросток 16 лет радостно воскликнул:

– С возвращением отца вновь вспыхнет война! Это прекрасный способ доказать миру нашу исключительность!

Сообразительный, но неуклюжий 14-летний Ксеркс добавил:

– Разрушить могущество Рима, думаю, не удастся, зато новая война сделает нас очень богатыми.

16-летний голубоглазый Ксифар, сын наложницы Стратоники, глядя в одну точку и наматывая на палец прядь кудрявых волос, пробурчал себе под нос глупую считалочку:

– Раз – испугает, два – убегает, кто не спрятался – чудовище пожирает…

Оксатр, щуплый и рассудительный мальчик 12 лет, произнес:

– Я получу Херсонес Таврический! Я буду справедливым царем, потому что творить несправедливость – удел несчастных.

Самая юная, очаровательная 10-летняя девочка Эвпатра, объявила:

– Сейчас папа придет, сделает меня царицей, и будет у меня муж Тасий – предводитель светлых людей роксоланов.

Махар, погруженный в свои мысли, сидел на троне и был безучастен ко всему. Вдруг его лицо перекосила злоба, он стал задыхаться, в глазах засквозила безысходность. Вскочив с трона, торопливым шагом вышел из зала.

Фарнак проводил его взглядом:

– Непомерные амбиции обычно ломают судьбу, а высокое самомнение превратит даже великого в неудачника.

Раздался сигнал трубы. Все подбежали к окнам. На площадь акрополя въезжала кавалькада всадников, и среди них – Митридат VI Евпатор.

Как неукротимый вихрь, в зал ворвался царь Понта. Львиная грива поседевших волос Митридата была перевязана белой лентой. Его сопровождали Гипсикратия, Диафант и Менофан.

– Мои дети! Мы снова вместе! Как же я соскучился! Где Махар? Диафант, найди!

Подошел к Фарнаку, обнял, выразительно посмотрел на него:

– Делая серьезные дела, выбирай дорогу, которая не приведет в тупик! Впереди, мой сын, столько замыслов! – Повернувшись к Клеопатре Понтийской, возвестил: – Ты, как всегда, неотразима, – обнял ее, чмокнув в щечку, – от тебя исходит великолепный аромат, запах какого‑то сказочного нектара!

– Отец, я так счастлива, что ты добрался живой и невредимый…

– Милая, мои убийцы посрамлены, у моих врагов будет возможность раскаяться, а моим друзьям не время оплакивать меня! – Увидев на ее руке золотой перстень с аметистом и династической эмблемой понтийских Митридатидов (шестилучевая звезда над полумесяцем), растрогался: – Фамильный перстень! Он защитит тебя, носи как талисман.

Поцеловав младших детей в лоб и потрепав их по щеке, царь наконец остановился возле Ксифара и, уставившись на юнца немигающим взглядом удава, недовольно произнес:

– Твоя мать Стратоника предала меня. Будет справедливо, если ты умрешь.

Гипсикратия, изменившись в лице, немедленно отреагировала:

– Великий царь, он всего лишь ребенок, который любит своего отца. Подари и ты частичку любви – прости его!

Ксифар, отстающий в развитии, немного заторможенный, смотрел на отца, ничего не понимая. Царь зло сказал:

– Я всегда всех прощаю, даже достойных казни. Где его мать?

Менофан доложил:

– Она в Египте.

Взглянув мельком на Гипсикратию, Митридат отрезал:

– К этому вопросу мы еще вернемся.

Вошел Диафант с напряженным лицом:

– Государь, твой сын Махар мертв! Принял яд.

– Жаль, уж было собрался простить!

Раздалось бормотание Ксифара:

– Раз – испугает, два – убегает, кто не спрятался, чудовище пожирает…

– Что?! – Царь в крайнем гневе вперился взглядом в мальчика.

Гипсикратия схватила Ксифара за руку и вывела из зала. Проводив недобрым взглядом курчавого подростка, Митридат, пройдясь перед строем детей, сел на трон:

– Греческий мир меня обожествляет, сравнивая с Дионисом, поэты называют Гераклом, а историки – продолжателем дел великого Александра Македонского.

Я задумал немалое: вновь очутиться перед римлянами и воевать с ними уже из Европы, тогда как Помпей еще в Азии. Боспор – плацдарм для наступления. Я соберу огромное войско и пойду с ним через Фракию, Пеонию и Македонию, вторгнусь, перейдя Альпы,

в Италию. Сыновья мои, вы мне поможете: поедете к живущим по соседству варварам, возьмете в жены скифских царевн, а ты, моя любимая Эвпатра, выйдешь замуж за Тасия.

На лице Фарнака отразился скепсис. Относясь к грандиозным планам отца неодобрительно, он осознавал бессмысленность военных действий, которые приведут лишь к упадку торговли, чрезмерным поборам с населения, злоупотреблениям сборщиков налогов. А еще придется вооружить ненадежных рабов и пленных, скупленных у пиратов. Он повернул голову к окну и вновь ощутил опасность морской блокады,

созданной римлянами.

А Митридат, распаляясь, перешел на крик, вселяя уверенность в детей и подзадоривая самого себя:

– К моему походу присоединятся скифы, кельты, галлы – все, кто ненавидят римлян!.. – Но вдруг осекся, почувствовав упадок сил, и проговорил: – Ну, мои дорогие, идите. Мне надо отдохнуть с дороги…

Глава 28

Добить Митридата в Таврике, как призывал римский сенат, никакого желания у Помпея не было. В донесении в Рим он писал: «Рассчитываю победить деспота в открытом сражении». К горе Арарат приближаться тоже боялся. Хватит того, что на пути из Албании во время переправы через Аракс драконий перстень вел себя с чудинкой – то вспыхнет ярко-красным, то серебристо-серым, а то фиолетово-синим. Теперь главнокомандующий увлекся сирийским походом, где никто не оказывал сопротивления его потрепанной армии: защитники городов, завидев римское войско, сдавались немедленно, и легионеры, бодро марширующие по дорогам Азии, были довольны: тяготы опасного похода на Кавказ сильно вымотали.

Свою новую резиденцию Помпей обосновал в столице Сирии Дамаске, который многие называли «матерью городов». Старейший город на земле, древний как камень, цветущий оазис в пустыне, видел разных захватчиков. Фараон Тутмос III, одержав победу в Мегиддо, присоединил Дамаск к Египту. Иудейский царь Давид, победив арамеев, захватил Дамаск, но его сын, царь Соломон, город не удержал: слуга Соломона (арамей) объявил себя царем и возглавил победоносный мятеж. Потом были ассирийцы, снова иудеи, вавилоняне, персы, эллины, набатеи, армяне… Теперь Дамаск захватили римляне.

Во дворце сирийских царей, в роскошных комнатах, которые занимал Кассий, хозяйничала красавица-армянка Рипсимэ. Она смотрела на римлянина и думала: «Как пленить Кассия, чтобы он на мне женился? Одной красоты мало, нужно показать свой ум!». Изощренный женский ум – это то малое, что делает красавицу незаурядной, а некрасивую желанной. Гибкий юный ум Рипсимэ был очень изобретательным:

– Милый, ты надеваешь парадные доспехи?

– О, дорогая, сегодня важный день. Будет решаться судьба Сирии, – сообщил Кассий, закрепляя меч на поясе.

– Решая судьбу Сирии, вспомни, что эту страну называют «землей первой крови», – как бы невзначай сказала девушка.

Кассий заинтересованно посмотрел на нее:

– Ну, продолжай… Мне интересно.

Рипсимэ неповторимым обликом, гибкой фигурой и тайной в глазах создавала ощущение восточной сказки. В образе римской матроны она выглядела величественно: длинные, обрамлявшие лицо, локоны, темно-зеленая туника без рукавов из легкой шелковой ткани, изящный леопардовый пояс, восточные драгоценности – золотое ожерелье, изумрудные серьги и нефритовые браслеты. Все в ней олицетворяло гармонию и безмятежность. Зеленый – это цвет самой природы, его часто выбирают гении.

Рипсимэ кокетничала, показывая всем видом, что ей не хочется говорить о страшном, но все же «сдалась» и поделилась знанием:

– Милый, Дамаск – опасное место. Недалеко отсюда совершилось первое преступление на земле: убийство Каином своего родного брата Авеля.

Кассий не мог отвести взгляда от ее упругой груди, но все же, преодолев желание, поднял глаза и рассеянно спросил:

– Как это случилось?

– О, Кассий, дело было так. Авель был пастухом и пас овец, а Каин стал земледельцем. Однажды они принесли богам жертву, Авель – лучшие части ягнят, а Каин – плоды земли. Боги обратили внимание на дары Авеля: с неба упал огонь, а дары Каина боги не приняли. Огорчился Каин и убил Авеля. И было Каину пророчество богов: «Ты проклят! Когда будешь возделывать землю, не станет она давать тебе свои силы. Будешь изгнанником и скитальцем!».

– Я не верю в пророчества. Сегодня умрут все, кто встал на пути у римлян к мировому господству.

– Милый, не спеши, обдумай решение. Пророчество богов судьба обычно исполняет.

– Рипсимэ, чем же закончилась твоя история?

– Древние истории никогда не досказывают до конца. Спустится на землю вечер, загорится огонь в свечах, раздастся звон золота, и польется рассказ девушки, который, как крепкий напиток, разбудит воображение.

Обожающими глазами смотрел Кассий на очаровательную Рипсимэ. Но долг звал. Поцеловав ее в губы, развернулся и шумно вышел.

Помпей уселся на трон Селевкидов, выполненный из слоновой кости. Династию Селевкидов основал один из полководцев Александра Македонского – Селевк, и все цари династии отличались необычайной предприимчивостью и склонностью к удовольствиям. Сегодня Помпею предстояло решить судьбу Сирии: что делать с царством. Рядом с Помпеем разместились соратники и легаты.

Кассий, ответственный за казну похода, радостно воскликнул:

– Проконсул, поступления в казну Рима благодаря твоим завоеваниям увеличились более чем вдвое! Союз с Арменией позволил контролировать Кавказ, Парфию, Сирию, Месопотамию, много мелких царств.

– Да, Кассий, – Помпей говорил благодушно, поглядывая на подчиненных, – Армения имеет стратегическое значение на Востоке, но, предсказываю, всегда будет яблоком раздора сильных держав.

Сделав выразительное лицо, подумал: «Тигран поступил мудро, заключив с нами союз. Он понял, что Риму суждено покорять надменных, являя милость покорным». Еще вспомнил любимую римскую пословицу: «Судьба ведет того, кто ей повинуется, или тащит силой того, кто ей противится».

В зал ввели старейшину знатных родов Сирии, влиятельного царедворца Хадиана и еще шесть сирийских аристократов. Хадиан, седой и с длинной бородой, в хитоне и плаще-хламиде, украшенном орнаментом, опираясь на посох, приблизился к трону, поклонился и сказал:

– Император Помпей, о твоем таланте организатора ходят легенды.

Помпей, посмотрев с любопытством на него, отрезал:

– Где Помпей, там господство закона.

Старец покосился на Афрания, Скавра, Лоллия (запасного легата) и Метелла. Эти полководцы уже навели в Сирии порядок и законность: Афраний усмирил гористую Сирию, Метелл и Лоллий – равнинную, а Скавр ввел римские порядки в Дамаске. Везде, где они прошли, аристократия потеряла независимость, началась выкачка средств в пользу Рима, а поборы, реквизиции и непомерные налоги стали нормой жизни.

– Я буду поддерживать и поощрять торговлю, – объявил Помпей, которому уже разъяснили, что каждый караван, следующий через Сирию, принесет казне солидные доходы.

– Император, торговля – это хорошо. Пшеница, масло, вино, пряности… Вот армянский царь Тигран сумел защитить купцов от многочисленных разбойников, а твои полководцы не желают этим заниматься.

– Я Помпей, я победил пиратов, я организую рациональное управление на всех территориях, подконтрольных Риму!

– О, шансы на выживание Сирии повышаются! Господство воли всегда лучше, чем господство глупости.

Главнокомандующий, не слыша сарказма в словах старика, распалялся:

– Сирия будет платить одну десятую долю доходов. Это справедливо! Молиться вы будете своим богам, но храм Хадада я перестрою в храм Юпитера Дамасского. Надо, Хадиан, приобщать вас к истинным ценностям.

Помпей в своих мыслях уже вышел через Сирию и Аравию к Красному морю и Индийскому океану. Историки напишут: «Он завоевал весь обитаемый мир! Его нога определила границы Римской державы – Европа, Африка, Азия, Атлантической океан, Индийский океан, Каспийское море, Кавказские горы». Дух захватило: «Мои походы затмят достижения Александра Македонского! Средиземное море будет называться Внутренним морем».

– Это законно! По праву военной победы! – воскликнул воинственный Фавст.

– Арташатский договор дает нам право на территории, которые раньше контролировал Тигран II, – сообщил Кассий.

– Но Тигран – наш царь! – возразил старик Хадиан.

– Тигран – наш друг! – отрубил Целер.

Главная обязанность «друга» Рима состояла в том, чтобы не действовать во вред Республике и ее союзникам.

– Тигран – наш союзник! – резанул Габиний.

Союзники были обязаны строго согласовывать свою внешнюю политику с Римом, а в случае необходимости предоставлять ему войско.

– Кто не друг и не союзник, тот враг! – объявил Скавр.

– Предателей мы не потерпим! – изрек Афраний.

Помпей, одобрительно взглянув на соратников, спросил:

– Так чего вы хотите, Хадиан?

– Мы хотим сохранить царство Сирия, а царем – Тиграна Армянского, – просто и прямо ответил старец.

Стало ясно, что Армения остается слишком влиятельной страной. Главнокомандующий, как удав, готовый задушить жертву, гипнотизировал старика. Наконец сказал:

– Я сам решу, кто будет царем! – И кивнул секретарю.

Двери зала открылись, под охраной легионеров вошли два претендента на сирийский престол: Антиох XIII и Филипп II, двадцатилетние двоюродные братья, оба из рода Селевкидов, непримиримые соперники, готовые на все ради трона. Братоубийственная междоусобица – не новость для Сирии! Недавно братьев захватили в плен арабские царьки, мечтающие разделить Сирию и посадить на трон покорного царя, и ради этого дали римлянам взятки.

– Кого из вас прислал Сапсикерам, царь Эмесы? – задал вопрос Помпей.

Один из братьев, в синем хитоне и пурпурном плаще, с короткими завитыми золотистыми волосами, подстриженными лесенкой, поправил на голове венок из золотых дубовых листьев и, напустив на себя важность, произнес:

– Меня, Антиоха XIII! Император, подтверди мое царское достоинство!

– Тебя разбил Тигран Армянский, я разбил Тиграна. По логике вещей править Сирией должен я.

– За мной стоят поколения Селевкидов, а по римским законам…

Помпей не стал слушать, повернул голову к полному юноше, которого народ прозвал Барипусом (Толстоногий), и спросил:

– А ты, значит, Филипп?

Упитанный пышнокудрый шатен с белой повязкой на голове, одетый в длинный белый хитон с короткими рукавами и нарядный гиматий из сирийского шелка с широким замысловатым узором, перекинул ткань плаща через руку:

– Император, ты поступишь несправедливо, отдав трон брату. Он разорил Сирию, а еще втайне мечтает завладеть египетским престолом: в его жилах течет кровь Птолемеев.

– Да-а… – На лице Помпея отразилась досада. Он подумал: «Агония Селевкидов налицо, и это угрожает римскому влиянию в Азии. Мы приобрели Сирию, не отдавать же ее мальчишке! Лукулл советовал назначить Антиоха, но есть угроза захвата ослабленной территории Парфией».

Антиох, беспокойно поглядывая на Филиппа, категорично заявил:

– Мой брат Филипп обещал арабам караванные пути.

– А ты, мой братец, – толстяк говорил резко и торопливо, – с помощью магии умерщвляешь своих недругов…

Габиний не выдержал:

– Проконсул, предлагаю казнить обоих!

Сирийские братья дрогнули. Вмешался Кассий. Он вспомнил легенду, которую сегодня утром ему рассказала Рипсимэ, – о Каине и Авеле: один брат убил другого. С кривой ухмылкой, со злобой в глазах предложил:

– Проконсул, пусть сама судьба решит, кто станет царем Сирии. Устроим гладиаторский бой. Пусть победит сильнейший!

На забаву публики на специальных аренах сражались бойцы. Погибал слабый, а сильного оставляли в живых. Но суровые тренировки делали гладиаторов образцовыми воинами, а двое изнеженных братьев вряд ли могли справиться с предстоящей нагрузкой. Гладиаторские игры – любимейшее зрелище римлян, которые, как и греки, обожали состязания: нет ничего почетнее, чем стать победителем. «Хлеба и зрелищ!» – требовал народ Рима, и патриции устраивали бои.

Помпей, посмотрев с любопытством сначала на Кассия, затем, оценивающе, на претендентов, прищурился и, загоревшись идеей, изрек:

– Да, конечно, пусть победит сильнейший!

Братьев вытолкали из зала и повели готовиться к представлению. Через четверть часа все присутствующие вышли на балкон. Расположившись в креслах, лакомясь инжиром и сладостями, ждали – римляне с нетерпением, сирийцы с содроганием. На площадь перед дворцом вывели бывших царей, вновь претендующих на трон уникальной страны: Сирия лежит на стыке трех материков – Африки, Европы, Азии – и является лакомым куском для любого завоевателя. За двадцать лет правления Тиграна произошло маленькое чудо: раскрылся талант сирийского народа, и страна расцвела, обогнав в развитии соседей, но… пришли римляне.

Протяжный горн известил, что сейчас начнется бой. Схватка для развлечения собравшейся в импровизированном амфитеатре публики началась. Солдаты вытолкнули в центр площадки, утопающей в лучах изнурительного ближневосточного солнца, обоих «гладиаторов». Антиоха облачили в короткую и мягкую тунику с поясом и поножу на правой ноге, дали меч-гладиус и большой прямоугольный щит римских легионеров. Таким образом, он стал мурмиллоном^60. Филипп же, обряженный в мягкую тунику и кирасу, был вооружен трезубцем, кинжалом и сетью, как ретиарий^61. Задача ретиария – метнуть сеть так, чтобы опутать противника с головы до ног, а затем уже прикончить трезубцем или кинжалом. Без меча приходилось полагаться только на собственную ловкость.

Римляне на балконе, ожидая острого и кровавого спектакля, гудели и кричали; сирийцы-аристократы выглядели испуганными и переглядывались между собой. Антиох пошел в атаку. Мечом он владел виртуозно, но его брат, пятясь назад и выставив вперед длинный трезубец, ловко уклонялся, не давая приблизиться к себе. Под аплодисменты и одобрительные крики римлян Антиох стал наносить широкие удары, стараясь задеть грудь или голову противника, но Филипп удачно ставил блок трезубцем, а затем, как заправский ретиарий, броском сети, привязанной к правой руке, попытался захватить соперника, но промахнулся. Хотя попытка и оказалась неудачной, раздался одобрительный рев публики, жаждущей зрелищ.

Антиох, войдя во вкус, с азартом в глазах стал толкать соперника щитом. Филипп с размаху ударил по нему трезубцем. Щит из рук брата он выбил, но, не удержавшись на ногах, упал, подняв тучу пыли. Римская публика стала скандировать: «Выдержка, терпение, презрение, победа!», а потом заулюлюкала, глумясь над Филиппом. В глазах толстяка читались обреченность и безвыходность. Он встал на четвереньки и пополз прочь. Антиох, догнав его, начал колотить по спине мечом плашмя. Изнемогая под ударами брата, жалкий и слабый Филипп перевернулся на спину, выставив вперед трезубец.

– Вставай! – закричал Антиох, – бейся!!

Потный, весь в пыли, опираясь на трезубец, Филипп с трудом поднялся, но неожиданно попытался убежать. Легионер тут же ему «помог»: развернул обратно и сильно подтолкнул ногой в зад. Горе-гладиатор вылетел на арену. Публика потешалась, хохотала, хлопала в ладоши, требуя, чтобы смертельный поединок продолжался. Антиох ловко ударил по трезубцу, сломав, его, и двинулся на соперника – нанести последний удар. Филипп, уронив остатки оружия, в отчаянии запустил сеть и – о чудо! – опутал голову противника, лихорадочно потащив его к себе. Ловкий Антиох в последний момент выскользнул из сети и так врезался головой в живот Филиппа, что тот грохнулся на землю и больше не сопротивлялся.

Антиох в предвкушении развязки наступил правой ногой на горло побежденного и, подняв меч, чтобы пронзить сердце брата, застывшего в предсмертном ужасе, повернул голову к императору в ожидании вердикта. Помпей посмотрел на соратников.

На их свирепых лицах он увидел жажду крови. Выкинув правую руку вперед с зажатым кулаком, он оттопырил больший палец в сторону и повернул его вверх – жест, который даровал гладиатору жизнь.

В поту и крови, но живой, Филипп появился в зале, хромая за Антиохом. Сирийские аристократы внимали Помпею, жадно следя за каждым словом, а легаты и трибуны искоса поглядывали на незадачливых царей. Помпей нахмурил брови и стал говорить тоном, не терпящим возражений:

– Формально Сирия – часть державы Тиграна, но теперь перешла Риму, тем более что достойного царя я не вижу. Решение такое: Антиох получает в управление Антиохию, а Филипп – гористую Киликию. Остальную часть Сирии объявляю провинцией Рима и достоянием римского народа!

Антиохия была городом на левом берегу реки Оронт, являлась перекрестком караванных путей и контролировала торговлю между Востоком и Западом. Горная Киликия все еще оставалась приютом морских разбойников. Цицерон, одно время управлявший Киликией, держал в покорности ее равнинную часть, а про горную сказал: «Эти горцы беспокойны и неукротимы. Слишком свободолюбивы!».

Помпей, довольный своим решением, встал, давая понять, что аудиенция закончена. Когда гостей вывели, он обратился к Габинию:

– Габиний, отдать Сирию этим неопытным юнцам было бы непростительной глупостью. Назначаю тебя наместником в Сирии. Казнишь обоих, как только завещают свои царства Риму.

– Проконсул, – встрял зловредный Кассий, – есть идея: мы могли бы женить Филиппа на египетской царице, устранив Птолемея XII, и тем самым законно прибрать к рукам Египет.

– Идея заслуживает внимания…

Сказав это, Помпей, с видом стратега, одержавшего большую победу, задрал нос и вышел из зала.

Глава 29

«Две монеты в одном кошельке издают больше шума, чем сто монет». Эта древняя еврейская пословица не пришла на ум двум братьям из Иудеи. Зато шум дошел до Помпея.

Деметрий, вольноотпущенник и слуга главнокомандующего, во второй половине дня подавал в триклинии^62 обед, который, как принято у римлян, обязательно предполагал приглашение гостей; и сегодня с начальником обедал легат Скавр, опытный, молодой и корыстный. Сотрапезники, обложившись подушками, возлежали на ложах (называемых клиниями) вокруг небольшого стола, и ели ветчину, сырный пирог, орехи и персики, запивая красным вином. Деметрий резал мясо и подливал черпаком в стеклянные бокалы вино из широкой хрустальной чаши.

– Гней, – говорил Скавр, – недалеко от Сирии есть небольшое царство Иудея. Там идет гражданская война. За престол борются два брата.

– Опять братья! – буркнул Помпей, поедая ветчину. – И что?

– Умерла царица иудеев Саломея Александра, а ее сыновья не могут поделить власть.

Помпей, прожевывая кусок, пробормотал:

– Захватывать небогатую Иудею я не собираюсь. Добычи не будет, а хлопот много.

Скавр, опустив глаза, взял ломоть пирога, откусил и стал сосредоточенно жевать. Он обещал помощь одному из братьев – Аристобулу. Другой брат, Гиркан, наняв войско царя набатеев Ареты, осадил Иерусалим. Аристобул заперся в городе, оборонялся, а когда сил не осталось, послал верного человека за помощью к римлянам. Взятка, которую привезли, попала к Скавру.

Легат, падкий до золота и произведений искусства, решил не отступать:

– Арета – главный враг на пути к господству в Палестине. Проконсул, он досаждает тебе, блокируя караванные пути из Аравии! Возомнил себя ключевой фигурой в торговле пряностями и благовониями, которые в Риме на вес золота. Сейчас пытается захватить Иерусалим. Я хотел бы припугнуть Арету. Он не решится спорить с римским командиром.

Помпей молчал, идея ему не нравилась. Вдруг в разговор хозяина и легата вмешался вольноотпущенник Деметрий:

– Проконсул, если разрешишь, я скажу.

– Говори, Деметрий.

– Проконсул, Иудея – необычная страна. Нить всех событий на Востоке обязательно проходит через Иудею. Там даже случаются чудеса. Ее столица Иерусалим имеет способность выживать при любых обстоятельствах! – Деметрий остановился, но увидев, что хозяин заинтересовался, продолжил с придыханием: – Народ этой страны поклоняется единственному божеству. Говорят, в иерусалимском храме, набитом сокровищами, есть особая комната, где обитает само божество с золотой ослиной головой.

Помпей прекратил жевать и внимательно слушал Деметрия, а когда тот завершил рассказ, посмотрел на Скавра и сказал:

– Деметрий знает, что говорит. Он из здешних мест. Потомок Антигона^63. Стал рабом, но я выкупил его и сделал богатым. Как никто, предан мне.

– Проконсул, нам нужно увидеть этот храм! – У Скавра загорелись глаза.

В мыслях Помпея пронеслось: «Когда-то Александр Великий владел Иудеей. Я тоже Великий…».

– Что ж, – сказал он, – не упускать же случай установить контроль над страной. Проведи разведку!

Гиркан за деньги нанял царя набатеев Арету III, сорокалетнего смелого араба, готового оказывать военные услуги всем, кто платит. Набатеи – народ удивительный. Живя в пустыне, построили белоснежные города с водопроводом, а в Петре, столице, собирали пошлину со всех караванов, везущих в Европу пряности, благовония и экзотические товары из Индии и Китая, а еще продавали воду.

Легион Скавра встал лагерем рядом с Иерусалимом. Арета со своим войском осаду города снял и расположился неподалеку.

В лагерь Скавра пришла первая делегация во главе с воинственным Аристобулом, сорокалетним сыном царицы Саломеи Александры, младшим из двоих братьев. Не имея прав на престол, он поставил перед собой цель узурпировать власть. Делегацию иудеев провели в палатку полководца. Они вошли с поклоном, все в богатых одеждах – длинных расшитых рубашках и кафтанах с кистями, но некоторые в ефодах^64. У всех роскошные пояса, шапки и бороды (их умащивали дорогими маслами и благовониями).

Скавр, напустив на себя важность, приготовился слушать. Аристобул, как только перед римлянином поставили два сундучка и шкатулку и открыли их, стал приводить аргументы:

– Легат Скавр, здесь четыреста талантов, а в сосудах – благовония. В шкатулке – подарок императору Помпею: изготовленная из золота и камней виноградная лоза стоимостью пятьсот талантов. Прошу о заступничестве.

– О Аристобул, мое мнение все больше и больше склоняется в твою пользу…

Иудейский царь самоуверенно поспешил сообщить:

– Я готов, если займу престол, выплатить Риму вознаграждение в десять тысяч талантов.

Скавр подумал: «Вот момент, когда Иудея становится частью системы римского господства!». Он сказал:

– Я человек беспристрастный, но оцениваю твои шансы стать царем Иудеи, как весьма высокие.

Делегация удалилась, а через некоторое время пришла другая. 50-летний царь Гиркан, тоже с бородой (главный признак мужской красоты и достоинства), решительно произнес:

– Легат Скавр, в знак благодарности за помощь прими четыреста талантов и сосуды с пряностями. Я – законный наследник престола, а мой брат силой захватил власть. Прошу о заступничестве.

Скавр, как истинный римлянин, быстро сообразил, что острый конфликт между царями сулит неплохие возможности и Риму, и ему лично. С жадностью посматривая на ларец с деньгами, заметил:

– О, я выслушал противоположные мнения и уже склоняюсь, чтобы выбрать наилучшее! – Подняв высоко бровь, он как бы невзначай спросил: – Гиркан, а как же набатеи?

– Они уйдут, если ты выберешь меня, – жестко, с угрозой в голосе, сказал иудей.

Скавру это не понравилось: «Мало того, что Аристобул больше платит, так этот недруг еще пытается меня шантажировать». Вслух же сказал витиевато:

– Разумеется, вопрос будет рассмотрен, но не мной – лично Помпеем Великим! Даже если мне что-то нравится или не нравится, доводы начальника всегда более весомы.

– Надеюсь, твое мнение имеет достаточный вес. Ухожу в непоколебимой уверенности, что править буду я! – Гиркан с делегацией ушел.

«К непоколебимой уверенности склоняются обычно глупцы», – подумал Скавр.

В палатку вбежал трибун:

– Легат, набатеи разворачиваются в боевой порядок! Хотят биться!!

– Сигнал тревоги! К бою!!

Большая армия набатеев построила боевой порядок пехоты в виде фаланги и ждала римлян. Скавр, наблюдая, как его когорты строятся в шахматном порядке, с кривой улыбкой на лице смотрел на приготовления кочевников: «Вооружены устаревшим оружием, всадников не видно, а наша когортная тактика, способная противостоять массированному фронтальному натиску, им неизвестна… Как и введенное новшество – стимулы, поощряющие заслуги и героизм: офицерам – венки и флажки, солдатам – ожерелья и браслеты».

Быть неосторожным губительно на войне. В условиях холмов и лесов, окружавших Иерусалим, следовало подумать о построении легиона более прагматично. Но… Слава жаждет опасности! Внезапно устрашающие крики донеслись со всех сторон. Скавр заметался. Из зарослей лесов выскочила легкая конница арабов на верблюдах и лошадях, обстреляв римлян с флангов и тыла. Плотность огня была настолько велика, что легионеры, сломав строй, укрылись щитами и даже не пытались ответить. Улыбка сошла с лица легата. Он был ошеломлен: кавалерия противника сейчас опрокинет фланги, солдаты побегут, снесут центр и его самого! Конницу Скавра, прикрывающую легион, окружили обитатели бесплодных песков пустыни и стали ее теснить своими резвыми лошадьми, приученными вместо воды пить молоко верблюдиц, и верблюдами, от запаха которых шарахались лошади римлян. Орел в опасности!..

Вдруг послышался бой табла – барабана с натянутой рыбьей кожей, раздался затяжной клич по-арамейски, и конница набатеев, развернувшись, ускакала в заросли лесов. Все стихло. Пехота противоборствующих сторон так и осталась на месте. Ряды набатеев разом расступились, и выехал всадник на белой лошади, размахивая знаменем в левой руке и оливковой ветвью в правой. На черном полотнище знамени были вышиты золотом и драгоценными камнями восьмилучевая звезда, восходящий полумесяц и стрела; сам всадник одет в долгополую белую рубаху, кожаные сандалии, короткий пурпурный шерстяной плащ и головной платок, придерживаемый шнуром на темени.

Скавр понял: Арета хочет говорить с ним. Легат никогда не был трусом, в бою проявлял инициативу, за что его ценил Помпей, поэтому, недолго думая, ударил по бокам лошади и поскакал навстречу царю набатеев. Арета ждал и, как только римлянин приблизился, крикнул по-гречески:

– Легат, зачем тебе головная боль?! Умный грек сказал, что в войне большей частью побеждают рассудительность и обилие денег.

Раздраженный Скавр выпалил:

– Рим не потерпит ничьих оскорблений. Сдавайся!

– У доброго человека быстро умирает гнев. Так говорят в Риме, – беззлобно поддел Арета.

– Куда ты клонишь? – Римский полководец свысока смотрел на царя.

– Послушай, я не хочу с тобой воевать. Дружить и торговать лучше. Шелк и пряности нас помирят. Вот мое предложение: буду платить Риму три сотых с дохода. Установление отношений с нами станет твой заслугой, легат.

Скавр знал, что товар из Китая и Индии напрямую доставляется морским путем в Персидский залив, оттуда караванами по Аравии и Сирии – в Рим, и набатеи забирали в виде пошлины четверть всех товаров.

– Риму все покоренные народы платят одну десятую доходов, – высокомерно отозвался Скавр.

– Легат, мы слишком ценим свободу, покорить Аравию не получится.

– Посмотрим… – Римлянин развернул лошадь и поскакал в расположение своих войск.

Арета, проводив его взглядом, повернул к своим, и вскоре армия набатеев растворилась в песках пустыни.

В Дамаске легат Скавр докладывал:

– Проконсул, я приказал Арете убраться, пригрозив объявить врагом римского народа. Он очистил Иудею. Его предложение было возмутительно: платить Риму три сотых от доходов с пошлин. Я отказался!

– Я всегда в тебя верил, Скавр! – Помпей, развалившись на диване, был доволен экспедицией легата. – Говоришь, арабы чересчур богаты? Покорим Иудею, займемся Набатеей. – Взглянув восхищенными глазами на золотую виноградную лозу, сказал: – Ты предлагаешь из двух братьев выбрать Аристобула. Я готов, если он сдаст Иерусалим и заплатит десять тысяч талантов, а пока поставлю царем Гиркана. Деметрий считает, что из него получится преданный вассал.

В Пантикапее на акрополе в храме богини плодородия и земледелия Деметры, одной из двенадцати богов Олимпа, Митридат молился, приобщаясь к сакральности. Раскрашенная мраморная статуя богини с волосами цвета пшеницы стояла на пьедестале в окружении изваяний Персефоны и Диониса. В левой руке торжественно-величавой богини лежали колосья, а правой она держала факел, но была холодна и беспристрастна.

За спиной царя молились его сын Фарнак и телохранитель Диафант. Один из жрецов бросил в жертвенник для воскурений ладан, чтобы молитва, как дымок фимиама, направилась к богине; другой поднес к устам правителя чашу с напитком кикеон из вина, мяты, ячменя и спорыньи. Отпив из чаши, царь прикрыл глаза. Голова немного затуманилась, пробуждая иное состояние сознания, но сосредоточиться не получалось, непереносимые мысли будоражили разум: «Жизнь опостылела. Я, прозванный Дионисом, – последний, кто еще способен освободить греков, воскресить Элладу, дать людям обновление. Надежды рушатся: из-за морской блокады римлян царство Боспор пришло в упадок, ремесла и сельское хозяйство вырождаются, греческое население полуострова ожесточилось, а солдаты моей армии не хотят похода в Италию. Не помогла даже священная жертва – казнь Ксифара, сына Стратоники. Что делать?».

Вдруг таинственный голос, вселивший в него мистический ужас, произнес:

– Деметра отвергла тебя, надежда на вечную жизнь угасла, время твое закончилось.

Сознание царя резко перешло от сумрака к свету, он обернулся и уставился на Фарнака.

– Это сказал ты?!

– Да, отец! Солдаты подняли мятеж. Они хотят, чтобы царем был я.

Митридат схватил сына за грудки:

– Ты предал меня!

Фарнак надменно смотрел на отца, потом, усмехнувшись, изрек:

– Правда рождает ненависть! Знай же, Херсонес, Феодосия и другие города Таврики больше не подчиняются тебе. Скифов, которых ты призвал усмирить полисы, люди изгнали. Войско восстало, храм окружен. Отдай власть, или живым ты отсюда не выйдешь!

– Я беспощаден не только к своим противникам, но также к близким и друзьям! Ты и все мятежники умрете!

Необузданная ярость охватила Митридата. Его жестокость, о которой ходили легенды, не знала границ, заговорщики ему мерещились каждую минуту, но поверить, что Фарнак – единственный, которому царь еще доверял и готовился передать власть – предал, было выше его сил.

– Диафант! – Оттолкнув сына, задыхаясь в бессильном гневе, царь

вскричал: – Казнить его!

Клеврет вытащил из ножен меч и нерешительно приставил к горлу Фарнака.

В святилище поспешно вошел стратег и советник Каллистрат:

– Государь, храм окружен взбунтовавшимися солдатами!!

Митридат посмотрел на него остекленевшими глазами.

В храм влетел командир галльских наемников Битоит:

– Государь! Восстала Фанагория!!

– Как Фанагория? Там жена и дети!

Жена Гипсикратия и дети военным кораблем отправились на ежегодное празднование таинств богини плодородия Деметры в Фанагорию, куда стекались люди со всей Таврики.

С грохотом открылись двери храма, и стратег Менофан с порога закричал:

– Восстал Пантикапей!!

Внезапно пол под ногами в святилище заколебался, донеслись оглушительный грохот и нарастающий гул, с потолка посыпались песок и штукатурка. Люди, пытаясь удержаться на ногах, чтобы не упасть, расставили в стороны руки, Митридат схватился за каменное изваяние богини. Разрушительное землетрясение поедало свои жертвы на полуострове. Суша содрогалась, а на море возникли серные вспышки огня. Фарнак, оставаясь невозмутимым, изрек:

– Боги отвернулись от тебя, отец, и шлют великую кару!

Сотрясения суши, хоть и меньшей силы, продолжались. Доносился отдаленный рокот.

– Знак свыше, государь! – Менофан с опаской посмотрел на потолок, а затем на Диафанта, и удивился: зачем стоять с мечом, направленным на Фарнака? Умный стратег все понял: – Государь, это уже не поможет. Все кончено. Отпусти сына с миром и позаботься о единении с богами. Твоя миссия на земле исполнена.

Диафант, не дожидаясь приказания хозяина, опустил меч. Все взоры устремились на Митридата.

– Боги на стороне Рима… – Царь, сказав это, как-то сразу осунулся, глубокие морщины прорезались на лбу, и в полной печали поверженный тиран прошептал: – Умереть со славой – единственное, что остается, когда наступает предел жизни.

Фарнак молча вышел из храма. Толпа солдат восторженно приветствовала его: «Наш царь!» и еще долго скандировала: «Фарнак! Фарнак!».

Землетрясение у берегов полуострова произошло, когда празднование в городе Фанагория, посвященное богине земледелия Деметре, достигло кульминации. В церемонии внутри святилища участвовали жрецы, приближенные царя Митридата, его жена и дети. Снаружи толпа горожан, приобщаясь к таинствам культа богини, ждала раздачи пищи богов амброзии – жрецы налили в пузырьки оливковое масло.

Мощный толчок в недрах земли поверг людей в панику. Испуганные дети Митридата прижались к Гипсикратии. Казалось, храм сейчас рухнет.

– Держитесь меня! – прокричала жена царя. – Мы должны уйти отсюда!

Она, Клеопатра Понтийская, Артаферн, Дарий, Ксеркс, Оксатр и Эвпатра поспешно выбежали во дворик.

– Нужно срочно попасть на корабль и отплыть в Пантикапей! – выкрикнула Клеопатра Понтийская, оглядывая разрушения вокруг.

– Море горит! Ничего не получится! Мы переждем здесь, на акрополе Фанагории. – Гипсикратия, схватив за руку маленькую Эвпатру, увлекла ее и остальных детей за собой на вершину горы.

Подземные толчки продолжались. Неотвратимая угроза нависла над городом, стихия рушила дома, куски скал с шумом падали в море. Клеопатра Понтийская в отчаянии побежала в порт одна. Военный корабль уже был готов выйти в море, так как оставаться в гавани стало небезопасно: земля трескалась, катились камни, возникли пожары, толпа у пристани в ужасе штурмовала суда и лодки. В последний момент вбежав на борт корабля, Клеопатра бросила взгляд на акрополь и увидела множество обезумевших людей, которые в полной уверенности, что боги карают город за грехи царя, ринулись к вершине горы, чтобы разделаться с его семьей, раз уж сам Митридат недоступен. Корабль отчалил.

Разразившись бранью в адрес правителя, разъяренные солдаты и горожане Фанагории хлынули через крепостные ворота акрополя на храмовую площадь.

– Все за мной! – вскричала Гипсикратия, устремившись с детьми к башне с оружием.

Вход преградил злобный солдат, набросившийся с копьем на женщину. Она, сверкнув глазами, ловко увернулась, перехватила древко рукой, отвела удар, а другой рукой выхватила из ножен кинжал, с которым дочь скифского вождя не расставалась никогда, и вонзила в живот воина. Поверженный солдат свалился на землю.

– Всем внутрь, забаррикадируйте дверь! – крикнула она.

Дети повиновались и бросились в укрытие. Гипсикратия, заметив на стене крюк, на котором висели лук и стрелы, вооружилась и приготовилась к стрельбе. Разъяренная толпа приближалась. Первая стрела полетела в самого оголтелого из нападавших. Он рухнул. Воинственная женщина поражала стрелами каждого, кто приближался к укрытию. Но вот один из солдат метнул копье. Остановить его полет Гипсикратия уже не смогла… Копье вошло в шею с правой стороны, она, подобно раненой амазонке на статуе Поликлета, подняла руку и, истекая кровью, медленно опустилась на каменные ступени. Толпа гудела, требовала открыть дверь, а потом, когда кто-то крикнул: «Сжечь!», люди принесли дрова и ветки, обложили ими строение и подожгли. Дверь открылась, задыхаясь и кашляя, дети Митридата выбежали на площадь. Толпа растерзала их.

Митридат, получив известие об их гибели, пришел в полное оцепенение. Укрывшись красным плащом самого Александра Македонского (в коллекции царя находилось много вещей великих людей), он, сидя на троне, погрузился в безрадостные мысли. На помертвевшем лице не было и намека на образ всесильного правителя – прежнего властолюбца, деспота, гордеца, обладателя безудержного нрава, но можно было прочесть единственное желание: уйти из жизни. Придворные, собравшиеся в тронном зале пантикапейского дворца, тягостно молчали. Наконец царь заговорил:

– Я всю жизнь стремился вернуть потерянное прошлое, считал себя наследником Александра Великого, был одержим идеей осчастливить греков… Но не преуспел, так же, как не приобрел ни настоящих друзей, ни верных союзников. Все погибло! Жить незачем.

Он встал, подошел к мраморному столику со шкатулкой, отделанной золотом и драгоценными камнями, и, открыв ее, взял хрустальный закупоренный флакончик с черной маслянистой жидкостью – яд аконит. Раскупорив сосуд, не задумываясь, выпил содержимое и неторопливо вернулся на место. Подняв горделиво голову, стал ждать. Диафант и Менофан встали на колени, Битоит остался стоять, и невозмутимо наблюдал за «самоказнью».

Яд в огромной дозе не подействовал. Митридат внутренне усмехнулся. С юного возраста, боясь отравлений, он приучал себя к ядам и стал к ним невосприимчив. Поднялся, подошел к Битоиту и произнес:

– Бесполезно, мой организм из-за нелепых предохранительных мер не реагирует на яд. Битоит, приказываю: избавь меня от мучений, пронзи мечом! – И закрыл глаза.

Командир галльских наемников, один из телохранителей царя, воинственный и отчаянный, но бесчувственный и равнодушный, обнажив меч, отвел его назад и без колебаний вонзил в Митридата. Лезвие меча блеснуло в лучах заходящего солнца и поразило царя в самое сердце. Тело обмякло и в конвульсиях сползло на ковер. Прикончив царя, Битоит вытащил меч и протер лезвие о рукав своей рубахи, поверх которой была кольчуга. С презрением посмотрев на труп, сказал:

– Тиран повержен, мир ликует! – И, не обращая внимания на ошеломленных Диафанта и Менофана, не спеша вышел из зала.

Преодолев перевалы и горные долины, огромная римская армия пришла под стены Иерусалима. Крепостная стена, высокая, со сторожевыми башнями, огибала город, стоящий на крутых холмах, и должна была предотвратить вторжение любого врага. Храм был сам себе крепостью и просматривался на высоком холме, с которого срыли природную вершину. Ворота закрыты наглухо, и город, снабжаемый водой по подземному водопроводу, надеялся выдержать продолжительную осаду.

Аристобулу, явившемуся к Помпею, был устроен внешне радушный прием.

– Аристобул II, царь Иудеи, рад тебя видеть! – Помпей расплылся в улыбке. – Мой друг Цезарь всегда повторяет: «Великие начинания даже не надо обдумывать». Действуй своевременно и игнорируй ничтожное, и ты поступишь мудро!

– Мои мысли тревожны, но мои чувства будоражат кровь. – Умные глаза властителя маленькой страны выдавали растерянность.

– Рим ценит почтение и преданность. Выпьем за успех! – Главнокомандующий сверкнул глазами.

Деметрий, подозрительно поглядывая на Аристобула, подал кубки с вином и зло улыбнулся. Аристобул насторожился.

– Ты будешь великим царем! Я пью за тебя!! – гремел Помпей, а потом спокойным тоном объявил: – Прикажи открыть ворота, мы войдем в город, ты уплатишь десять тысяч талантов, и правь своим народом дальше.

Аристобул вдруг ясно осознал, что совершил роковую ошибку, связавшись с римлянами, и это грозит потерей не только личной власти, но и независимости страны. Подняв кубок, он неуверенно сказал:

– Царь велик, если судьба страны в руках народа. Обещаю все исполнить, если ты уведешь армию.

Поздно. Наивное тщеславие приводит к катастрофе. Горделиво поднятая голова Помпея говорила о высокомерии, а глаза, в которых читался открытый вызов, выдавали приступ необузданного гнева.

– Обещаниями сыт не будешь, Аристобул! – Полководец был холоден и хмур, что окончательно отрезвило царя.

Легион Габиния подошел к южным воротам Иерусалима. Защитники со стены видели своего предводителя Аристобула среди римлян, спешно занимающих боевой порядок. Солдаты, сопроводившие к воротам царя, оставались за его спиной.

Один из защитников на стене поднял правую руку и жестами спросил Аристобула: «Что происходит? Открывать ворота?». Аристобул собрал щепотью три пальца правой руки и незаметно направил вверх. Жест означал: «Не спеши!». Затем показал ладонь: «Стой!».

Терпение римлян кончилось. Царя привели к Габинию.

– В чем дело, Аристобул? Почему не открывают ворота?

Посмотрев пристально в глаза наместнику, царь с вызовом сказал:

– Иногда злая воля может возобладать над человеком, но благословенный бог помогает справиться с испытанием.

Наместник Сирии Габиний наморщил лоб, на его лице отразились крайняя презрительность и недоброжелательность.

– Задержать! – сквозь зубы процедил он.

Царю заломили руки за спину и увели.

Помпей был взбешен:

– Дела принимают такой оборот, что придется штурмовать город! Мое великодушие принесено в жертву строптивости иудеев.

На другой день под стенами Иерусалима появилась вся армия римлян. Город был окружен войсками. Штурм готовили с западной стороны, наименее защищенной. «Железная машина» – регулярное войско – действовала безотказно: разворачивались метательные механизмы и тараны, готовились зажигательные снаряды, строилась «черепаха», чтобы под ее прикрытием пробить брешь в стене и взять город приступом, расчищали и выравнивали путь для осадных машин, возводили высокую деревянную башню на колесах, которая должна господствовать над укреплениями города. Защитники с ужасом наблюдали за этими приготовлениями.

Внезапно ворота в западной стене открылись. Отчаяние твердит: более сильный все равно победит, так зачем же сопротивляться? Но надежда заставляет не падать духом и действовать во вред себе. Сторонники Гиркана открыли ворота.

– О, неожиданно! – со злой усмешкой проронил Помпей.

Римляне ворвались в город. Убивая всех, кто встречался на пути, они пробивались по узким улочкам к жилищу бога. На подступах к храму, в котором не прерывалось богослужение, завязалось сражение – приверженцы Аристобула бились яростно и фанатично, а когда римляне стали теснить, и потери резко возросли, укрылись на территории храма. Мощные ворота крепостной стены, окружавшей храмовые постройки, надежно закрылись.

– Это не храм, это крепость на горе! – возмущался Габиний.

Гиркан, сопровождавший свиту Помпея, печально сказал:

– Храм – самое укрепленное место в городе. Бог сделал его неприступным.

– Гиркан, – Помпей фальшиво улыбался, а в глазах сквозило презрение, – в Риме так говорят: «Рассудительный повелевает, глупый служит». Запомни! Нет неприступных крепостей, есть осажденные крепости. Одними можно овладеть с помощью осла, груженного золотом, другими – терпением и упорством.

Общительный и веселый драматург Софокл когда-то сказал: «Время открывает все скрытое и скрывает все ясное». Почему враждовавшие, не слишком умные братья, Аристобул и Гиркан, обратились к римлянам? Почему гордость и тщеславие, подпитываемые страстями, убивают труд добрых начинаний? Храм падет, и иудеи потеряют независимость на две тысячи лет.

Помпей отдал приказ начать штурм крепости, и осаждающие начали насыпать вал с северной стороны. Вольноотпущенник Деметрий обратился к хозяину:

– Проконсул, если разрешишь, я скажу.

– Говори, Деметрий.

– Благочестивые иудеи по субботам не имеют права трудиться. Тора, их религиозный закон, предписывает воздерживаться от работы в этот день. Можно лишь отдыхать и поклоняться богу.

– О, в субботу будем возводить насыпь с особым усердием!

Пока иудеи в субботу молились и приносили жертвы, завоеватели без помех строили насыпь и готовили штурм. В остальные дни недели очаг сопротивления пылал: защитники храма, показывая беспримерную храбрость, сбрасывали на головы противника зажигательные снаряды – горшки с маслом – и поражали врага стрелами и камнями. Штурм затягивался.

– Я не отступлю!! – орал Помпей. – Трибун Фавст, назначаю тебя ответственным за строительство насыпи. Не справишься – разжалую!

Когда к очередной субботе насыпь была вполне готова, первым на территорию храмового комплекса ворвался Фавст. Римские солдаты, не встречая сопротивления, просочились на Храмовую гору, последовала массовая резня: служителей убивали прямо при совершении богослужений. Тишина наступила, как только большинство защитников было перебито. Ворота открылись, и Помпей в сопровождении легатов и трибунов в нетерпении поднялся на холм и проследовал в ограду внутреннего двора.

Перед римлянами предстал храм: прямоугольное здание из камня и ливанского кедра, у входа, обращенного на восток, стояли два столба из меди. Огромный бронзовый жертвенный алтарь, в котором день и ночь горел огонь, размещался во дворе. Жертвоприношения были призваны очищать от грехов, а также сопровождали любые события в жизни иудея. Рядом – гигантская бронзовая чаша, называемая «море литое», из нее брали воду для ритуальных омовений.

Деметрий, следовавший в свите, шептал на ухо хозяину:

– Проконсул, если разрешишь, я скажу.

– Говори, Деметрий.

– Иудеи хранят здесь сокровища. Обрати внимание на пристройки слева и справа.

И действительно в храме скопились богатства. Многое из его вещей вернули персы после возвращения иудеев из вавилонского пленения, кое-что завещали люди, а жители города помещали здесь на сохранение свои сбережения, потому что доверяли храму – он священный и неприкосновенный. Еще служители чеканили собственную монету.

В передний зал снаружи вела лестница. Группа военачальников решительно поднялась по ней, и через деревянные, обитые золотыми пластинами двери, вошла в притвор. Скромное внутреннее убранство удивило Помпея: светильники с елеем, стол подношений, жертвенник воскурений и никаких статуй или растений. Путь в следующее помещение ему преградил закутанный в белые одежды из виссона священнослужитель:

– Остановись! Никому, кроме первосвященника, не дозволено видеть, что находится в святая святых!

В святая святых, помещение, предназначенное для обитания духа бога на земле, раз в год (в день Пасхи) входил первосвященник и обращался к богу с торжественной молитвой о прощении народа за грехи – за разрушение вавилонянами первого храма и утрату ковчега Завета. Затем он приносил в жертву двух козлов: одного – богу, другого, называемого «козлом отпущения», – злому духу пустыни. Над вторым животным первосвященник вне храма исповедовал грехи народа, затем козла уводили в пустыню и сбрасывали со скалы.

Оттолкнув служителя, римский военачальник рявкнул:

– Я Помпей, мне можно!

Он поднялся по ступенькам и толкнул дверь. Первое, что ощутил Помпей, – тревогу, перерастающую в угрозу. Отбросив негативные мысли, продолжил движение. Сейчас он, покоритель мира, великий полководец, император, войдет в особое помещение, где обитает сам бог, поднимется до уровня бога, и тайные знания прольются на него!

В святая святых было темно. Кассий принес факел. Большая темная комната без окон… Пустая! Легаты в недоумении стояли за спиной Помпея и переглядывались. Деметрий, не рискнувший зайти, с любопытством тянул шею, чтобы рассмотреть хоть что-то. Кассий пошутил:

– Богу до нас нет никакого дела, он попросту пренебрегает нами, испытывая терпение.

Помпею было не до шуток. Он уставился на перстень дракона, который горел так ярко, что, казалось, прожжет человеческую плоть. Внезапно Гнея охватила паника, появилась нарастающая головная боль, из глаз потекли слезы, слова застряли в горле. Чтобы не потерять сознание, Помпей резко развернулся и вышел из святая святых. Боль исчезла, перстень не светился, ясность речи вернулась. За ним на площадку перед храмом вышли остальные. Обратившись к ним, он тихо сказал:

– В храме ничего не трогать. Пошли!

У ворот стоял Гиркан и, проходя мимо него, Помпей объявил:

– Гиркан, я пришлю двух быков в жертву богу. Тебя назначаю этнархом и первосвященником иудеев!

Гиркан поник лицом: этнарх – титул правителя этносом в римской провинции (причем с массой ограничений), не царь и не царского звания. А Помпей продолжал:

– Иудея включается в состав римской провинции Сирия. Наместник Габиний тебе поможет, но не беспокойся, без особой надобности тревожить не будем. Правь, Гиркан!

В лагере римлян царило приподнятое настроение. В палатке Помпея собрался командный состав. Деметрий разливал вино по кубкам, а полководец провозглашал:

– Мы взыщем с Иудеи контрибуцию – десять тысяч талантов! Все получат вознаграждение за взятие Иерусалима!

– Во имя Рима! – заорали вояки.

– Аристобул обманул меня! – Злость отразилась на лице Помпея. – Его с семьей увезем в качестве пленников!

– Да-а!! – кричали легаты.

– Габиний! Ты, как наместник, не сильно прижимай иудеев, предоставь им некоторую автономию, а порядок поддерживай с наименьшими затратами.

– Слава Помпею! Слава Габинию! – рев пьяных офицеров разносился по всему лагерю.

Помпей, позволивший себе расслабиться после пережитого днем, прищурил глаз:

– А завтра мы начинаем планировать поход в Набатею…

Генералы и офицеры, которые устали от походов, давно не были дома и надеялись, что со взятием Иерусалима война закончилась, открыли рты, но не произнесли ни звука.

В палатку стремительно вошел Тиберий, 18-летний военный трибун:

– Проконсул! Прибыл гонец с известием о смерти Митридата!

Помпей подумал: «Как некстати! Война до победного конца. Вот и конец войне. Миссия исполнена».

Он смотрел на Тиберия долго и изумленно, будто пораженный молнией. Озадаченные офицеры ждали реакции главнокомандующего. Закон о передаче ему командования римской армией на Востоке действует до смерти Митридата. В Риме сенат давно выражал недовольство затягиванием войны, а знатные горожане побуждали народ требовать возврата армии из Азии и защищать город от намечавшегося вторжения понтийского царя. Гней преднамеренно оттягивал завершение войны, часто специально не ввязывался в сражения с противником, придумывая разные причины и заставляя солдат покорно маршировать по азиатским дорогам. Теперь он увяз в Иудее. А все потому, что не получалось решить в сенате главный вопрос о земле во владение ветеранам его армии. Без поддержки же ветеранов он в Риме никто, и мечта стать диктатором неосуществима.

Наконец, выйдя из ступора, глухо произнес:

– Войне конец!

– Ио!!! – раздался триумфальный крик офицеров.

Присутствующие, уже не замечая Помпея, смеялись, шутили, поздравляли друг друга, договаривались о предстоящих попойках, подшучивали над Габинием, которому досталось беспокойная провинция, строили планы на будущее.

Помпей смотрел на этот разгул необузданного веселья и думал: «Судьба неизбежнее рушит планы, чем помогает осуществлять задуманное».

Когда командиры ушли, он сел за чтение письма Фарнака, сообщавшего о мятеже в Боспоре и самоубийстве отца. «Я отправил корабль с дорогими дарами для тебя, а также с телами отца и его детей. Выражаю желание стать другом Рима», – писал он.

– Тиберий, – Помпей поднял голову, посмотрел на трибуна и стал говорить медленно и негромко, – подготовь распоряжение: Митридата с почестями похоронить в царской гробнице в Синопе, в бывшей его столице. Противника надо уважать, ведь без его величия и мы ничтожны. Войскам готовиться к возвращению в Рим.

Оставшись один, Гней думал о превратностях судьбы, пока Деметрий не отвлек его от грустных мыслей:

– Проконсул, если разрешишь, я скажу.

– Говори, Деметрий.

– Ты раздвинул власть римлян до Египта, а сам Египет остался вне поля твоих интересов. Обрати взор на эту страну. Надежные люди рассказывают, что ее правитель нашел то, что делает каждого великим провидцем, наделяя магической силой и бессмертием.

Помпей встрепенулся:

– И что это за вещь?

– Свиток Творца! С помощью него можно постичь язык и письменность всех народов, получить власть над природой и людьми, встать вровень с богами.

Помпей встал. Его охватило сильное волнение. Глаза выражали решительность и непреклонность.

В Риме смерть Митридата, которого Помпей Великий загнал в ловушку и победил, вызвало бурное ликование. По предложению консула Цицерона были объявлены 10-дневные празднества и игры. Фарнак, выдавший римлянам труп отца, надеялся, что его объявят царем Понта, но просчитался – получил лишь Боспор – и затаил обиду.

Глава 30

Египетский царь, которого вслед за греками весь мир стал называть фараоном, внезапно объявился в Армении.

– О царь царей Тигран! – воскликнул Птолемей XII, войдя в тронный зал арташатского дворца. Одетый по римской моде, c повязанной вокруг головы белой лентой, он пытался льстить правителю Великой Армении: – Ты велик! Пусть дни твоего правления продлятся до бесконечности, а твои дела плодят изобилие и богатство.

Тигран II снисходительно посмотрел на повзрослевшего молодого человека, своего ставленника на трон Египта:

– Лесть применяют в двух случаях: когда хотят завуалировать правду и когда льстецу что-то нужно.

– О царь царей, твое слово, как молния, разит заклятых врагов и подобно благодатному дождю вселяет надежду в друзей.

– Чему же я должен доверять: молнии или дождю?

Птолемей тяжело вздохнул:

– Гром прогремел над моей головой. Украли Свиток Творца! Египет разорен, меня же изгнали из страны.

– Плохо! – только и сказал армянский правитель.

Тигран встревоженно посмотрел на советников, окружавших трон. Артавазд, озадаченный и раздосадованный, спросил:

– Как это случилось?

Птолемей, всхлипнув, скупо обрисовал ситуацию:

– Все шло хорошо. Цезарь, получив обещанные деньги, провел через римский сенат закон о признании меня царем. Страна шла к процветанию, наладилось хозяйство, а собираемость налогов увеличилась вдвое. Но Свиток Творца пропал, я больше не всесилен.

– Что ж, расскажи подробнее. В любом безвыходном положении есть как минимум два выхода. – Царь смотрел на неудачника исподлобья.

Птолемей поведал историю своего падения, умолчав о деталях…

Египет, месяц назад.

Фараон, прозванный Авлетом (Флейтист), разгоряченный вином, доказывал другу-музыканту:

– Я достиг величайших вершин в игре на флейте. Вот послушай!

И он сыграл длинный пассаж. Друг, такой же повеса, как и Птолемей, на вид совсем пьяный, не согласился и исполнил пассаж на продольной флейте снизу-вверх и наоборот.

– Зато я лучше тебя умею дозировать воздух по скорости и объему, – горячился Авлет.

– А я умею так! – Друг выдал прекрасную трель.

– Выпьем! – Птолемей осушил кубок и вдруг заиграл чарующую мелодию, в которой слышались и выразительность звучания, и яркая окраска тембра, и трудные пассажи.

Красота исполняемой мелодии и мастерство Птолемея настолько поразили товарища, что он встал на колени и произнес:

– Божественно! Как тебе это удается?

– О, у меня есть это! – и захмелевший царь вытащил из складок плаща Свиток Творца. – Эта вещица дает мне власть не только над музыкой, но и над природой.

Спрятав Свиток обратно, он наполнил кубок до краев вином, залпом выпил и свалился замертво пьяным.

Птолемей проснулся поздно ночью: что-то сильно тревожило. Поднявшись, шаткой походкой поплелся в покои. Внезапно остановился, похлопывая по карманам плаща: Свитка Творца не было. Моментально протрезвев, обернулся. Ни друга, ни заветной вещи. Осмотрев все вокруг и не обнаружив пропажи, встал, как вкопанный, посреди зала и уставился невидящим взглядом в потолок, потом резко сорвался и побежал по коридорам дворца искать товарища. На полу тронного зала в луже крови лежало тело друга-флейтиста. В ужасе и смятении Авлет обходил труп, когда услышал шорох платья, и, подняв глаза, увидел старшую дочь Беренику, напустившую на лицо выражение высокомерной брезгливости, как у ее погибшей матери. За спиной девочки толпились главный министр Потин, военный министр Ахилла и начальник дворца Теодат. Войдя в зал, Береника объявила:

– Я царица Египта, твоя жена-соправитель. Ты ищешь это? – Подняв над головой Свиток Творца, самодовольно улыбнулась.

– Доченька, слава богу Тоту, ты нашла Свиток! Отдай мне!

– Я теперь стану великой провидицей, а ты, жалкий и ничтожный, зря тратишь жизнь, предаваясь беспутству и расточительству. Боги хотят, чтобы Египтом правила я! – В глазах Береники сверкнули красные огоньки.

– Доченька…

– Папочка, отдай жезл сехем, и я сохраню тебе жизнь.

– Но фараон я, ты не имеешь прав на трон! – закричал Птолемей.

Дочь обдала его враждебным взглядом:

– Правителя, который порождает лишь зло и несправедливость, народ презирает, и участь его – быть изгнанным. Если до утра не отдашь сехем, будешь казнен. – Она развернулась и ушла, а вслед за ней – продажные министры.

Птолемея окружили четыре грозных стражника; он, горько посмотрев на убитого друга и вспомнив поговорку: «Предатели долго не живут», подчинился требованию и был препровожден в свои покои, уже однозначно зная, как поступит. Оставшись в спальне один, он подошел к стене, украшенной снизу доверху рельефом, где преобладали коричневые, желтые и голубые тона, дотронулся до глаза нубийца в сцене «Фараон хватает врагов за волосы» и, дождавшись, когда механизм сработает, толкнул плиту, открыв проход в туннель. Оглянувшись, вошел внутрь и задвинул камень на место.

В порту стоял всегда готовый к отплытию военный корабль. Матросы команды, верные и храбрые, жили на судне и были способны исполнить любой приказ монарха немедленно. Со специального склада сноровисто загрузили сундуки – золото, специи и деньги, которые Птолемей предусмотрительно копил на случай бегства, скрывая доходы от главного министра, ведавшего опустевшей казной. Бросив последний взгляд на недружелюбную страну, приказал отчаливать.

…Птолемей умолк, а Тигран, Артавазд и Евсевий, сидящие напротив него в жестких креслах, переглянулись.

– В твою дочь Беренику, – сказал Евсевий, – вселилось зло.

– Тебе следовало быть осторожнее… – Артавазд печально смотрел на фараона.

– Умеренность и осмотрительность, Птолемей, никогда не были твоими сильными качествами. – Царь Тигран был разочарован своим протеже, но всегда, даже в безвыходной ситуации, искал то единственное решение, которое обеспечило бы успех. – Как я понимаю, начались скитания. Куда же ты направил корабль?

– В Рим, – фараон сказал это без особого энтузиазма.

Рим, месяц назад.

Юлий Цезарь прохаживался вместе с Птолемеем в украшенном колоннами атриуме своего нового жилища – государственного дома великого понтифика. Популярность Цезаря стала такова, что его пожизненно избрали с большим отрывом от претендентов верховным жрецом – главой коллегии понтификов, и он сразу же перебрался из ужасного района Субуры в самый центр города. Огромный двухэтажный дом находился рядом с храмом Весты на Форуме. Проходя мимо статуй великих весталок, установленных в портике, Цезарь говорил:

– Дорогой Птолемей, золотые вещицы, что ты мне привез, бесценны. Сам понимаешь, моя должность престижна, но неприбыльна, позволяя лишь управлять делами религии, – Цезарь указал рукой на статую, – например, приговорить весталку, нарушившую обет целомудрия, к погребению заживо. Думаю, однако, моя карьера теперь резко пойдет вверх.

– О великий понтифик Цезарь! Ты – величайший римлянин всех времен! Жребий уготовил тебе блистательное будущее. В городе делают ставки на будущего претора, и ставят на тебя.

Цезарь улыбнулся. Все римляне были азартны, любили игры, в которых нужно было угадать событие, а в ходе боев, ставя деньги на гладиаторов, иногда выигрывали большие суммы.

– Что привело тебя в Рим? – спросил он.

– Благодаря тебе сенат признал меня законным царем, но в Александрии возобладали противники моих начинаний. Они умело разжигают религиозный пыл туземцев, хотят спровоцировать войну с Римом. Я же хочу дружить с вами.

Нравственные качества Авлета были далеки от идеала. Считая, что клевета – надежный вид обвинения, он подогревал Цезаря вскипеть и пообещать вернуть ему власть. Со своей стороны, энергичный и беззастенчивый Цезарь лелеял идею аннексии Египта: мечтал усилить личную власть за счет богатств этой страны.

– Что ж, хоть мы и сохраняем в отношении Египта нейтралитет, думаю, пришло время вмешаться. Дорогой Птолемей, Рим не потерпит твоего унижения! Я сегодня же переговорю с Помпеем о нападках на законного правителя. Меры будет приняты.

Помпей, вернувшийся из восточного похода, пока никак не проявлял себя в Риме, но, как только Цезарь обрисовал ему картину грядущего овладения Египтом, конечно же, не дал себя долго уговаривать и пообещал навести порядок.

Римские войска вошли в Египет. Их вел соратник Помпея, наместник в Сирии Габиний, вел для восстановления на троне Авлета, пообещавшего за помощь выплатить колоссальную сумму – десять тысяч талантов. Вмешавшись в дела независимого государства (вопреки решению сената Рима), наместник в первом же бою с египетской армией разгромил ее. В сражении погиб новый фараон Архелай, побочный сын царя Понта Митридата, которого Потин, Ахилла и Теодат в спешке подобрали Беренике IV в качестве мужа. Без фараона никак нельзя… За сорок веков существования Египта было всего четыре-пять женщин-фараонов, и те носили накладные бородки и одевались как мужчины. Жена царя могла быть только соправительницей.

Габиний с армией вошел в Александрию. Четыре легиона промаршировали по городу и остановились перед дворцом правителя. Увидев устрашающую картину блеска доспехов и копий наперевес, министры Потин, Ахилла и Теодат выбежали из дворца и, промчавшись вниз по лестнице, выстроились перед римским полководцем, выделявшимся пурпурным плащом. Главный министр Потин в платке немес с бело-золотистыми полосами, самоуверенность которого поубавилась, преодолевая одышку, воздел руки и произнес:

– Боги нам возвестили истину, глаза наши раскрылись, увидев солнце, которое озаряет правду. Египет внемлет великой армии Рима! Мы, недостойные, восхваляем тебя, римский наместник, а наши сердца наполняются ликованием…

Габиний смотрел на весь этот спектакль свысока и пренебрежительно. Наконец он перебил:

– Я здесь, чтобы восстановить справедливость. Ваш законный царь Птолемей XII обратился за помощью, и наш долг помочь.

– Слава тебе, наместник… – запел опять Потин.

Его не стали слушать. Габиний с соратниками и охраной проследовал мимо министров прямиком во дворец. В тронном зале наместник бесцеремонно уселся на трон фараона и, холодно посмотрев на пустующий малый трон царицы, обратился к министрам, которые опять предстали перед ним:

– Боги послали вам царя Птолемея XII, а вы, его министры, противитесь выбору богов.

– Но власть царя сама собой угасла! – Перепуганный до смерти главный министр только развел руками.

– Лишь боги и римский сенат решают участь друга Рима. Тот правитель превосходен, у которого в друзьях сила, преданность и удача.

– Но Птолемей XII исчез, а Египет без царя, как раб без хозяина, – осторожно сказал военный министр Ахилла.

– О, в следующий раз, когда вы останетесь без царя, я пришлю достойную кандидатуру – человека, способного взять на себя тяжелое бремя управления страной, правителя горной Киликии Филиппа II. Он из рода Селевкидов, в его жилах течет кровь Птолемеев. Прекрасный жених для вашей царицы! Я не хочу вмешиваться во внутренние дела Египта, тем более что имею полномочия лишь восстановить на троне законного правителя, но хочу настойчиво предложить на пост министра финансов компетентного человека.

Главный министр изменился в лице:

– Вообще-то я сам управляю финансами страны…

– Мне известно, что казна пуста, и умный, сведущий в этом деле человек, которому я безмерно доверяю, вам не помешает. Знакомьтесь: Постум!

Лица министров окаменели. Рабирий Постум вышел из свиты, сопровождавшей наместника, и, приложив руку к сердцу, почтительно поклонился. Только его глаза выдавали лукавство.

– Я слышал, что он управлял финансами на Кипре, в результате царь Кипра завещал государство Риму и покончил с собой, – начальник дворца Теодат сказал это очень тихо, как бы извиняясь.

– Вы будете довольны… Где Антоний?

Вперед вышел Марк Антоний, друг Габиния, начальник кавалерии, представительный молодой человек 25 лет, мужественного вида, истинный Геракл, тщеславный и влюбчивый. Его начищенные до блеска доспехи говорили о любви к внешнему лоску. Габиний спросил:

– Мы же не оставим наших друзей беззащитными?

– Конечно, нет, наместник! Я подготовил лучших воинов для неусыпной охраны покоя царя и его министров – пятьсот галлов и германцев.

– Вот видите! Рим заботится о вас! – Габиний встал: – Покажите мне ваш необыкновенный дворец. Я слышал, что в Египте чудеса на каждом шагу. – Сказав это, он, сопровождаемый свитой, пошел на поиски чудес.

Птолемей, рассказывая армянам о драматических событиях, уронил скупую слезу.

– И что же произошло дальше? – негромко спросил его царь Тигран.

– О, в Александрии стала хозяйничать солдатня. Верные мне люди сообщили: все ценное во дворце разворовали, коварный Постум, управляя финансами, начал грабить страну, а когда население охватила смута, он сбежал в Рим. Министр Потин прислал ко мне посольство, чтобы уговорить вернуться.

– Что ты решил? – Тигран в упор посмотрел на неудачника.

– О царь царей! Я опасаюсь за свою жизнь, ведь Свиток Творца у Береники! Кроме того, я должен алчному Габинию огромную сумму, а еще задолжал римским банкирам.

– Птолемей, боги противятся твоему правлению! – Разочарованный Евсевий был категоричен. Посмотрев на царя, сказал: – Остается одно – магия…

– Государь! – к Тиграну обратился Артавазд. – Разреши мне вместе с Птолемеем отправиться в Египет и отыскать Свиток Творца. – Тигран молчал; тогда царевич продолжил: – Цивилизация Египта настолько велика, что разум человека не способен охватить все ее достижения: людям остается лишь довольствоваться мгновениями бытия.

– Сын, парадокс в том, что пока не польешь землю кровью и слезами, не пробьются ни ростки просвещенности, ни дух созидания, ни многоликость жизни. Конечно, наш долг заботиться о творении богов – великом Египте. Отправляйся!..

Факелы в руках Артавазда и Птолемея освещали сводчатые стены подземного туннеля, который вел к александрийскому дворцу. Мужчины двигались осторожно, каждую минуту ожидая засады. Потрескивала горящая смола, сквозняк гулял по запутанной сети коридоров, но находить нужное ответвление в туннеле скитальцам помогал жезл сехем. Его «глаза» уже горели розовым светом, и, чем ближе был предмет вожделения – Свиток Творца, – тем ярче сияли самоцветы. Наконец они приблизились к каменной стене, возле которой камушки на жезле распылались до красно-оранжевого цвета.

– Это здесь! – Птолемей, который за полтора десятка лет правления немного изучил подземные ходы и познал кое-какие секреты дворца, в нетерпении стал рассматривать иероглифы. – Уверен, за плитой – спальня царицы! Но как туда войти?

– Что здесь написано? – Артавазд вопросительно смотрел на фараона.

– Каждый иероглиф в своей ячейке. Несомненно, нажать надо единственно правильную, иначе упадут острые пики или нас разрубят пополам.

– Ты шутишь?

– Когда твоя жизнь зависит от такой мелочи, как везение, остается только шутить. – Затем, показывая на ячейки, Птолемей стал читать: – «Наследственность, милость, красота, сладость, любовь».

– К чему же ты склоняешься? Посмотри, над иероглифами есть изображение грифа. – Артавазд указывал на изображение стервятника чуть выше надписи.

– Если не знаешь, как поступить, вспомни любимую женщину и ее веру в твою значимость! – Фараон предался сентиментальности.

– У тебя есть любимая женщина?

– Ну да. Жена Ахилла, этого самоуверенного и гадкого военного министра. Молода и свежа! Он не достоин ее и, к счастью, о нашей связи не ведает.

– Так значит, слово «любовь»?

Честолюбивый Птолемей решил не отступать, обдумывая слово «любовь».

– Знаешь, Артавазд, ты прав: «любовь», но «любовь к Мут»!

Богиня-покровительница материнства Мут носила корону, украшенную иероглифом «гриф». Строители туннелей явно оставили подсказку! Птолемей уверенно нажал на ячейку, что-то щелкнуло, и плита немного отошла от стены. Мужчины, облегченно вздохнув, аккуратно отодвинули ее и заглянули внутрь. Спальня Береники была погружена в полумрак: масляная лампа давала тусклый свет. На ложе спала юная царица – освещенная лунным светом, в белой сорочке из тончайшего виссона, ее роскошные черные волосы разметались по подушке. Стояла тишина: дворец погрузился в дрему.

Закрыв надежно двери комнаты на запор, друзья начали тщательный осмотр в поисках Свитка. Магического предмета нигде не было. Обозленный Птолемей, потеряв осторожность, споткнулся о подставку для ног у кровати. Шум разбудил царицу:

– Отец, что ты… Стража!! – завизжала Береника.

В дверь начала ломиться охрана. Раздавались крики, брань, стук, но дверь стояла непоколебимо.

– Отдай Свиток Творца, и все будет, как прежде! – взывал фараон.

– Я владычица земли, я фараон! Встать вровень с богами – мое предназначение! – кричала Береника. – Стража, убивают!! – Вытащив из кармана золотой цилиндр – Свиток, она подняла его над головой и забормотала заклинание: «Я, Береника IV, обращаюсь к тебе, бог Анубис! Ты могущественен, хитер и мужествен. Приди, сделай так, чтобы Птолемей оказался в загробном мире…

– Остановись! – закричал отец.

– …отведи его в низшее царство, где он будет мучиться вечно…

– Не надо!

В комнате поднялся воздушный вихрь, волосы девочки от дуновений ветра стали развеваться в разные стороны, напоминая змей, а лицо превратилось в черную собачью морду, за спиной же выросли крылья летучей мыши. Мужчины отпрянули. Перед ними была Фурия – богиня мести, способная любого довести до безумия.

– …суди его душу, достойную Дуата…»

Птолемей потерял самообладание, опустился на пол, его охватило отчаяние. Обычно из такого состояния его выводила флейта. Вот и сейчас, достав из кармана любимый инструмент, он заиграл мелодию «Солнце пустыни», вкладывая в исполнение все чувства и ожидания. Раздался шорох. Слева от ложа, из темного угла, показалось отвратительное чудовище, которое медленно приближалось к царице. Амат, богиня возмездия за грехи, в образе гиппопотама с головой крокодила, львиными лапами и гривой, почуяв запах злобы, зависти, гордыни и гнева, шествовала к Беренике.

Артавазд схватил с туалетного столика золотое ожерелье и запустил им в царицу. Бросок был точным. Магический предмет выпал из руки Фурии и откатился в сторону. Фурия рассвирепела, завыла, воздела руки и приготовилась кинуться на Птолемея. Чудовище за спиной Фурии уже вставало на задние лапы и раскрывало пасть. Мужчины, застыв в оцепенении, с широко раскрытыми глазами ожидали конца драмы. Птолемей, продолжая играть на флейте, не смел шелохнуться. В тот момент, когда чудовище молниеносно проглотило царицу, он зажмурился. Вихрь прекратился, богиня Амат, сделав свое дело, спокойно заковыляла под музыку в свой угол и исчезла в темноте.

Стража мечами кромсала дверь, дворец клокотал, а Артавазд, присев рядом с другом, мягко отвел флейту от губ Птолемея и вложил ему в руку золотой цилиндр – Свиток Творца. Устремив взгляд на армянского царевича, фараон поблагодарил одними глазами, наполненными счастьем. Потом, собравшись с духом, сказал, с трудом произнося слова:

– Артавазд, магический цилиндр я помещу в надежный тайник. Ты всегда сможешь его найти с помощью жезла сехем.

Дверь под натиском солдат рухнула, стража ворвалась в комнату, застыв на месте: фараон собственной персоной, встав с пола, гордо выпрямился, обдал подданных испепеляющим взглядом и проследовал к выходу. Вдруг резко остановился. В коридоре стояла его младшая дочь…

– Папа, где Береника? – Маленькая Клеопатра в ночной рубашке из тончайшего виссона смотрела на отца немигающими глазами.

Ощутив прилив нежности, Птолемей, растроганный и умиленный, подошел к ребенку, погладил по головке и сказал:

– Доченька, ее нет. Пойдем, моя хорошая!

Глава 31

Помпей жил в своем поместье в Альбане, недалеко от Рима, в ожидании разрешения сената на триумф – высшую награду государства. Вопреки молве и тревожным прогнозам перепуганного сената, он распустил армию, поблагодарив своих воинов за верную службу и пообещав собрать легионеров для триумфа. По закону триумвир, чтобы заслужить награду, должен был убить не менее пяти тысяч врагов и ждать за чертой города, когда даруют триумф. Помпей, у которого образовалась уйма времени, занялся устройством личной жизни. Он развелся с женой Муцией, изменявшей ему, пока он нес тяготы и лишения восточного похода, и женился на дочери Цезаря красавице Юлии, явно решив переориентироваться на союз с набирающим популярность политиком. Впрочем, Цезарь использовал дочь как инструмент для продвижения в карьере. Сначала прелестная Юлия была помолвлена с Фавстом (сыном диктатора Суллы), потом состоялась новая помолвка с тем, кого история назвала символом предательства, – Брутом (поговаривали, что Цезарь мог быть его отцом), в итоге же была выдана теперь замуж за Помпея, союзника отца. И хотя разница в возрасте составляла 30 лет, супруги были счастливы.

Наконец разрешение было получено, и Помпей отпраздновал свой триумф. Красс демонстративно уехал из Рима, взяв с собой детей, чтобы дать пищу разговорам о грядущем захвате власти.

Победоносный полководец вступил в столицу. Пышная процессия шла по тесным улицам города через Форум на Капитолийский холм. Впереди – сенаторы и магистраты, потом музыканты, за ними несли доски с названиями покоренных стран: Понт, Армения, Каппадокия, Пафлагония, Мидия, Иберия, Колхида, Албания, Сирия, Киликия, Месопотамия, Финикия, Палестина, Иудея, Аравия и… морские разбойники. Потом другие доски: взяты 1000 крепостей, 900 городов, 800 кораблей; основано 39 городов; казна обогатилась на 20 тысяч талантов. Затем ехали, запряженные породистыми лошадьми, повозки с сокровищами. Особенно выделялись ониксовые вазы и кубки из Митридатовой коллекции, массивные золотые чаши, сосуды из рогов, украшения для кресел, конская сбруя, инкрустированные драгоценными камнями седла и трон самого Митридата. Далее – повозки и носилки с грудой серебряных монет, статуями Митридата VI и Тиграна II, медные носы пиратских кораблей, за ними – сами морские разбойники, потом повозки с оружием, вражеские знамена, редкие звери, белые жертвенные быки с позолоченными рогами…

Тигран-младший в кандалах и преувеличенно пышной одежде армянского царевича шел в группе знатных пленников и смотрел по сторонам. С обеих сторон улицы выстроились толпы римлян, которые неистовствовали: ревели, свистели, вопили, указывали пальцами на взятых в плен. Римский люд праздновал сокрушительную победу над многочисленными народами, с трудом представляя, где находятся эти страны, но желая только одного – богатых трофеев. А Тиграна-младшего обуревала лишь одна мысль: как сбежать?

В компании с армянским царевичем, тоже в кандалах, брели разодетые в восточные одежды иудейский царь Аристобул (тоже помышляющий о бегстве), наложницы Митридата, царь колхов Олтак, другие заложники.

Помпей ехал на круглой позолоченной колеснице, запряженной четырьмя белыми лошадьми, которых под уздцы вели рабы. Был в пурпурной тоге и позолоченной обуви, с лавровым венком на голове; в правой руке – лавровая ветвь, в левой – скипетр из слоновой кости с орлом наверху. Вот он, зенит славы: Помпей – покоритель мира! Рыхлое лицо с толстым носом этого одолеваемого тщеславием полководца светилось самодовольством и высокомерием. Чтобы Помпей не слишком мнил о себе, за его спиной на колеснице стоял государственный раб, который время от времени говорил: «Memento mori»[65]. Перед колесницей шли ликторы с фасциями, обвитыми лавром, за повозкой верхом на конях следовали легаты и трибуны, маршировали наиболее почетные

солдаты-ветераны.

Кассий верхом на коне был в группе трибунов. Им владели сразу два чувства – гордость и досада. Он мечтал о триумфе для себя, но видел тупик в карьере: Помпей явно отходил от дел, отдавшись семейной жизни с обожаемой им Юлией. Следовательно, потребуется что-то неординарное для взлета наперекор обстоятельствам. В толпе он разглядел Рипсимэ, которая выделялась ослепительной красотой и величавым спокойствием, и помахал ей рукой.

После завершения шествия и принесения жертв богам на Капитолийском холме Кассий приехал в дом, который специально купил для армянской красавицы. Вилла Лигария в пригороде Риме была большой, одноэтажной, имела атриум и бассейн для сбора дождевой воды, тенистый сад и великолепную спальню.

Рипсимэ была раздражена:

– Ты столько раз обещал на мне жениться, что, кажется, я начинаю скорбеть о потерянных годах жизни… – Она, изобразив печаль, пыталась переключить его внимание на себя: – Милый, для счастья, как известно, нужны двое, а я живу в одиночестве.

Увы, планы мужчины требовали брака по расчету, и он женился на родовитой Юнии, которая теперь ждала ребенка. Но плотская чувственность и созерцание гармонии женского тела здесь, в доме Рипсимэ, вызывали у Кассия блаженство, погружая в сладостное наслаждение долгожданных предвкушений.

– Я не могу без тебя, – страстно говорил квестор. – Мне нужна лишь ты, одна-единственная. Только здесь ощущаю прилив счастья, а рядом с тобой раскрываются мои тайные помыслы и исполняются желания. Боги же послали мне невыносимую муку – терпеть Юнию.

Рипсимэ прошла в таблиниум (большую комнату для приема гостей) и полулегла на кушетку в одной легкой тунике. Хорошенькая и соблазнительная, она выставила напоказ босые ножки; плетеный золотой венец с жемчугом обрамлял черные волосы, которые были стянуты золотистой сеткой, а несколько локонов маняще спадали на лоб; плавный изгиб фигуры и лицо невинного ребенка сводили Кассия с ума. Он встал перед подругой на колени и, чтобы подчеркнуть прочность отношений, преподнес очередной подарок – кольцо с ярким, прозрачным коричневым топазом (под цвет ее карих глаз). Кольцо с маленьким камнем, привезенное с Востока, бережно надел на холеную руку любовницы и поцеловал ее тонкие пальчики:

– Сейчас я в растерянности, нужно что-то предпринять и вырваться из пут жалкого неудачника. Я хочу возвыситься, стать вровень с Помпеем, прославиться в сражениях, но Помпей забыл обо мне, он вообще забыл о войне.

Капризная и кокетливая Рипсимэ, поцеловав возлюбленного в губы, изрекла:

– Мое счастье находится в твоей власти. Я не могу долго сердиться на тебя… – И вновь страстный поцелуй, долгий и сладкий, опьянил двух влюбленных.

Насладившись поцелуем, Рипсимэ внимательно посмотрела в глаза любимого:

– Кажется, я знаю, почему ты встревожен. Все дело в перстне.

– В перстне? – удивился Кассий.

– Ты, любимец судьбы, достиг многого в карьере, но завистливые боги не замечают тебя, и утрата всего достигнутого в жизни тревожит больше и больше.

Кассий угрюмо сказал:

– Я всегда считал себя настолько удачливым, что при малейшем подвернувшемся шансе не упускаю его, добиваюсь успеха. Но иногда задумываюсь о грядущей беде.

Прекрасная Рипсимэ ошеломила:

– Достичь жизненных вершин поможет перстень! Да-да, перстень! Не понимаю, откуда знаю, но ощущения будят чувства, а чувства обостряют разум.

– Твоими чувствами управляет провидение, я знаю. Но почему перстень?

– Милый, я расскажу тебе историю…

В комнату через дверь проникали солнечные блики от бассейна и, казалось, все пространство таблиниума погрузилось в волшебный мир. Кассий благоговейно внимал Рипсимэ, а она рассказывала о тиране греческого острова Самос^66 по имени Поликрат. Он хитростью завладел властью, и ему всегда неправдоподобно везло во всех делах. Но однажды получил письмо от царя Египта: «Мой друг, в твоей жизни столько удач, что, думаю, проснется зависть богов. Любимцев Фортуны всегда ждет трагический конец. Выход есть: добровольно расстанься с какой-нибудь дорогой для тебя вещью и печалься всю жизнь. Судьба будет обманута». В тот же день Поликрат, выйдя на корабле в море, бросил в воду любимый золотой перстень, после чего стал горевать о потере. Через несколько дней рыбак продал его личному повару рыбу, внутри которой обнаружили утраченный перстень. «Пусть мое неизменное счастье огорчает завистников!» – воскликнул Поликрат. Но однажды ему предложили неслыханную сумму за услугу, и алчность превысила осторожность. Поликрата коварно убили.

– Рипсимэ, дорогая, что же делать?

– Милый Кассий! – Сладострастная красавица уткнулась лицом в его волосы, глубоко вдохнула их запах и ласково сказала: – Найди перстень в желудке рыбы, и везение будет сопутствовать во всем! Возможно, перстень – это человек, избранник судьбы, который вверит тебя неизбежному. А грядущая беда… – Она взяла книгу-свиток со стихами Луцилия, которую приобрела недавно в книжной лавке: – «Вознесись душою в счастье и смирись, когда беда».

– В сенате провалили законопроект о наделе моих ветеранов земельными участками! – негодовал Помпей.

Его и Красса пригласил Цезарь в дом великого понтифика. Они были в белых тогах без пурпурной каймы, сидели в белых креслах в таблиниуме и вели важный разговор, понимая, что все трое оказались у опасной черты: им грозит потеря влияния. Помпей теряет авторитет среди ветеранов, Цезарь – в среде плебса, а Красс – у привилегированного сословия всадников.

Цезарь изобразил озабоченность:

– Сочувствую. Безземельный плебс, мечтающий о наделах, будет разочарован. Земля в политике – главный вопрос!

Помпей продолжал возмущаться:

– Я одержал множество побед, разбил войска двадцати двух восточных деспотов, присоединил к Риму новые провинции, но не могу обеспечить своих ветеранов землей!..

Красс, который ради выгоды решил временно воздержаться от критики Помпея, заявил:

– Военную добычу, которую ты, Гней, захватил на Востоке, сенат должен истратить на покупку земли для твоих ветеранов – например, купить у частных владельцев из всадничества.

– Точно! – поддержал Цезарь. – По рыночной цене они продадут.

Красс, осклабившись, предложил:

– Не пора ли устроить вторые проскрипции по примеру Суллы? Шучу!

Проскрипцию изобрел диктатор Сулла. Массовый террор, составление списков объявленных вне закона как богатых аристократов, так и сенаторов, их убийство, конфискация имущества, сведение личных счетов – прекрасный способ обогатиться и злоупотребить властью.

– Меня хотят унизить! – не унимался Помпей. – Трусливые сенаторы отказали мне в консульстве и не утверждают распоряжения на Востоке!

– Все еще хуже! – Цезарь сочувственно смотрел на Помпея. – Сенат грозится аннулировать твои распоряжения.

– Что?!! – взорвался Помпей.

Он вскочил, стал ходить по залу, желваки заиграли, руки сжались в кулак. Наконец успокоился, сел на место и уставился в потолок.

Цезарь, понимая, что перелом в сознании вояк наступил, высказал свою главную мысль:

– Нам троим необходимо объединиться для совместной борьбы с сенатским господством.

Помпей и Красс посмотрели на него с удивлением. Неожиданно Красса осенило:

– Триумвират!

Каждый из присутствующих погрузился в раздумья, которые отражали его политические цели. Помпей думал: «Меня поддержат ветераны. Они сметут любую преграду и уничтожат кого угодно; главное – утвердить распоряжения, сделанные мной на Востоке, и наделить солдат землей».

Красс, рвавшийся к власти, имея сильную поддержку сословия всадников, размышлял: «Мне нужна война! Хочу быть наместником в римской провинции Сирия и набрать войско для войны с Парфией. Хочу заполучить тот самый перстень с красным карбункулом, о котором рассказал Кассий (он покосился на кольцо, поблескивавшее на пальце левой руки Помпея). Обогащусь безмерно, а потом…»

Цезарь, зная, как безмерно его обожает городской плебс, требовавший хлеба и зрелищ, и забывший, что такое работать, давно устраивал для горожан бесплатные раздачи хлеба, а заодно и гладиаторские бои, но его сокровенные мысли витали гораздо выше, чем у компаньонов: «Получить консульство и неограниченное политическое влияние, а потом наместничество в провинции Галлия на пять лет, чтобы воспитать сильнейшую в мире армию!».

Внезапно идея борьбы с бюрократией и «высокие» помыслы сплотили трех непохожих мужчин.

– У меня есть план! – воскликнул Цезарь и одарил лучезарной улыбкой двух полководцев. – Нужно устроить так, чтобы я был избран консулом, и я проведу через народное собрание законы в нашу пользу.

План веский и полезный. Все встали и в порыве неудержимого воодушевления соединили правые руки в знак верности заключенному договору. Красс, будто давая клятву, воскликнул:

– Действуй и надейся!

Помпей, взволнованный событием, призвал:

– Нет дороги – проложи ее сам!

Цезарь, почувствовав неподдельную заинтересованность великих полководцев, торжественно провозгласил:

– Проложим дорогу силой!

Довольные собой и событием, триумвиры подошли к столику с вином и фруктами и, когда Цезарь разлил терпкую влагу по кубкам, с удовольствием выпили за

«каждому свое».

– У меня только одна просьба! – Красс по-свойски обратился к Цезарю. – Когда ты станешь консулом, хочу, чтобы ставка откупного налога для сословия всадников была снижена на одну треть.

– Сделаю! – Цезарь обаятельно улыбнулся.

– А всех недовольных урезонят мои ветераны, – деловито уточнил Помпей.

Из дома великого понтифика Помпей и Красс в приподнятом настроении вышли на Форум. Стояла прекрасная погода, лучи солнца подсвечивали статуи, которых здесь было множество. За право поставить изваяние со своим изображением в полный рост (в знак доказательства своей значимости) в Риме шла борьба. На Форуме – средоточии городской жизни – было многолюдно: общение людей из различных сословий никогда не прекращалось. Помпей, почувствовав в Крассе нового союзника, говорил:

– В Риме зреет заговор. Мне доподлинно известно. Кому-то придется подавлять мятеж.

– Понимаю: ты хочешь получить повод вновь собрать свою армию… – Красс прищурил глаза и пристально посмотрел на коллегу.

– Я не Сулла, и кровопролитной гражданской войны не будет! – Помпей притворно надулся.

– Так ты не замыслил стать диктатором? В Риме кое-кто называет тебя будущим царем.

Теперь Помпей изобразил невинное удивление:

– Мои помыслы лишь об огромном театре, который хочу возвести на Марсовом поле.

Оба разом остановились. Им навстречу шел Луций Лициний Лукулл. Он осунулся, еще больше похудел, черты лица заострились, но глаза все так же излучали живой свет. Приблизившись, старый полководец произнес:

– Приветствую Красса и Помпея! Полагаю, сближение двух влиятельных политиков явно пойдет не на пользу сената.

– О, Лукулл! – Красс добродушно расплылся в улыбке. – Ты променял вкус к победам на изнеженность гурмана. В городе только и говорят о Лукулловых пирах.

– Привить публике вкус к изысканной пище, с которой я познакомился на Востоке, гораздо сложнее, чем взять неприступную крепость! – Лукулл довольно улыбался. – Вот Помпей и Цицерон уже у меня были и могли составить мнение, а тебя, Красс, на своих пирах я еще не видел. Вот что: пойдемте ко мне прямо сейчас!

– Лициний, Крассу больше свойственны насилие, грубость и простота, – съязвил Помпей.

Лукулл лукаво подмигнул:

– Изобилие и излишество делает нрав покладистым, а вкус безупречным. Итак, вперед!

– Красс, пошли, – поддразнивал Помпей. – Потом всем будешь рассказывать: «Сегодня я обедал у Лукулла!».

За чертой города, на холме Пинчо, где Лукулл разбил великолепный сад, стояла огромная вилла. В саду журчали фонтаны и распускали хвосты павлины, в питомнике разгуливали диковинные птицы и звери.

– В моем саду растут вишневые деревья, которые я привез из Армении. Больше ни у кого таких нет! – похвастался Лукулл.

Проведя гостей в атриум виллы, он заметил:

– Я привез из похода много рукописей, книг и открыл в доме общедоступную библиотеку: допускается любой интересующийся.

Гостеприимный хозяин пригласил Помпея с Крассом в триклиний. На вилле было несколько триклиниев, один больше другого. В этих столовых с застольными ложами бывший полководец принимал гостей и прививал им изысканный вкус. На полу мозаика, на стенах живопись, на стеллажах стеклянные, хрустальные и золотые вазы, много статуй – трофейная роскошь, привезенная с Востока, поражала изяществом и блеском, вызывая невольную зависть. Мраморные ложа по краям стола, рассчитанные на девять человек, застланы мягкими перинами и пурпурными тканями; стол ломился от изобилия: жареные ребрышки поросят, копченые крылышки дроздов, фаршированные орехами и изюмом голуби, лангусты со спаржей, пряности, рябчики, журавли, фламинго, соловьиные язычки – весь мир поставлял сюда лучшую провизию, а искусные повара творили гастрономические чудеса. Перемена блюд следовала одна за другой, а рабы подливали вино из кувшинов, обложенных снегом.

Роскошь трапезы дополнялась музыкой и танцами восточных красавиц. Рабыни из Тигранакерта, привезенные Лукуллом в Рим, изумляли гостей своей прелестью и грацией не меньше, чем жареные павлины в перьях.

– В движениях этих армянских танцовщиц проявляются важность, печаль и покорность, – произнес Помпей.

– О, из Армении я привез много чудесного, – мечтательно вздохнул хозяин.

Гости возлежали на ложах, ели, пили и вели беседу.

– Гней, у тебя осложнились отношения с сенатом? – Лукулл криво усмехнулся.

– Сенат занялся сложным делом, и до вопроса об утверждении моих распоряжений у него не доходят руки.

– Что за дело?

– Лициний, твой бывший легат Публий Клодий оделся в женское платье и проник на праздник Благой богини – покровительницы замужних женщин.

Недавно в доме великого понтифика проводился праздник, в котором могли участвовать лишь женщины. Тайное появление мужчины (это обнаружила мать Цезаря) сорвало торжество, нарушило обычный ход вещей, и происшествие, признанное сенатом тяжелым преступлением – святотатством, всколыхнуло моралистов. Еще бы! Ходили слухи (правда, недоказанные), что целью Клодия была жена Цезаря, его любовница. Не дожидаясь суда, великий понтифик развелся с женой, произнеся напыщенную фразу: «Жена Цезаря должна быть вне подозрений».

– Публий Клодий еще тот фрукт! – Лукулл брезгливо поморщился. – Он, по сути, сорвал мне армянский поход. От него можно ожидать чего угодно. Покровители, конечно, его спасут, потом проведут в народные трибуны и натравят на сенат. А твои легаты,

Гней, лучше?

– Есть толковые. Скоро сделаю консулами Целера и Афрания.

– Хорошие воины! – Захмелевший Красс еле перебирал языком. – Вот что я вам скажу: Римская республика угасает, слишком много внутренних противоречий.

– Помпея давно пора сделать царем, а Красса – главой сената. – Бессмысленность фразы Лукулла явно говорила о помутнении рассудка. Гости, переглянувшись, промолчали, а хозяин продолжал: – Помпей, конечно, не гений, но он может создать империю. Красс, не обижайся, но тебе не хватает широты взглядов. Неплохо бы пополнить победы чем-то выдающимся.

– Я хочу войну с Парфией, – открылся Красс.

– О, лучше меня никто не знает Парфию, – Лукулл говорил серьезно и чопорно. – Это царство, созданное скифами, боится только армян, всех остальных презирает и готово растерзать вмиг.

– Почему же армян парфяне боятся? – Красс уже стал проявлять признаки отрезвления.

– Магия и аура, друг мой! – Лукулл иронично прищурился.

Помпей решил разрядить обстановку:

– Я вам расскажу занятный анекдот из жизни. Молодой сенатор завел длинную речь о бережливости и воздержанности. Его прервал добродетельный сенатор Катон: «Да перестань! Ты богат как Красс, живешь как Лукулл, а говоришь как Катон!».

Кроме Помпея, никто не засмеялся. Стоик Катон был образцом очень строгих нравов и значился главным противником Цезаря.

– Кстати, – строго сказал Лукулл, – Катон неоднократно говорил, что надо избрать Помпея единоличным консулом. – Посмотрев на Красса и явно подстрекая его к войне с Парфией, продолжил: – Добыча в парфянском походе превзойдет все это, – и он обвел рукой комнату. – Роскошь развращает бедняков, а для богатого – способ удовлетворить ненасытное тщеславие.

Помпею стало казаться, что Лукулл теряет ощущение реальности. Слухи о том, что он сходит с ума, уже ходили в Риме.

Красс вдруг испытующе взглянул на Помпея:

– У меня две просьбы к тебе. Исполнишь?

– Отказать другу – то же самое, что не исполнить просьбу матери. Говори!

– Я скоро получу наместничество в Сирии, наберу десять легионов и обрушусь на Парфию. Для успеха мне нужны твой квестор Кассий и кольцо, что у тебя на левой руке.

Помпея охватило смятение, в замешательстве он машинально дотронулся до драконьего перстня. Паника повергла его в страх. На него испытующе смотрели Красс и Лукулл.

– Узнаю магический перстень, – Лукулл трепетно смотрел на украшение. – Волшебный, из коллекции Тиграна Армянского. Дивная вещь, способная озарять и увлекать…

– Гней! – Красс старался говорить примирительным тоном. – Мне перстень нужен лишь на время похода, потом верну.

Помпей понимал: если откажет, позднее ему будет стыдно.

– Самая худая привычка – это привычка к хорошим вещам! – Он снял кольцо и передал Крассу. – Возьми, Марк!

Золотой массивный перстень Красс надел на указательный палец левой руки, затем, встав с ложа, с любопытством рассмотрел украшение. Алый камень цвета тлеющих огоньков переливался причудливо и таинственно. Внезапно по телу полководца пробежало тепло, в мозгу поселилась уверенность в своей исключительности, на лице отразились алчность и жажда власти. Он с благодарностью взглянул на Помпея, отвесил поклон Лукуллу и вышел из триклиния.

Марк Антоний, в котором Цезарь разглядел талантливого командира, быстро стал одним из его ближайших соратников. Поручения Цезаря, носившие деликатный характер, он выполнял регулярно.

Сидя в позолоченных креслах, привезенных из Египта, Антоний беседовал с Клодием, тем самым Публием Клодием, который в Армении настроил солдат против Лукулла и который проник на церемонию таинств Благой богини, куда допускались только женщины. Покровители, за спиной которых стоял Цезарь, его спасли: запугали сенаторов, подкупили судей.

– Ты сыграешь выдающуюся роль в государстве! – говорил Антоний.

– Я хотел бы прославиться, – вторил Клодий.

– Тебя выберут народным трибуном, не сомневайся. Станешь вождем плебеев, проведешь закон типа «Бесплатная раздача хлеба», а еще… Здесь достаточно денег, – Антоний указал на мешки, – чтобы устроить в Риме беспорядки. Убийства, грабежи, гражданские распри должны вызвать праведный гнев граждан.

– Мне знакомы многие плебеи, рабы, вольноотпущенники и наемники. Всех придется подкупить и вооружить… – Клодий был лжив и жаден до денег, но являлся демагогом высшей пробы.

– Первая твоя цель – сенат! Нужно устрашить сенаторов и вывести из игры Цицерона. Он должен добровольно уехать в ссылку.

(Цицерон собирался открыто обвинить Цезаря в стремлении к государственному перевороту.)

Клодий скривил рот:

– Ненавижу Цицерона. Что делать с его домом?

Антоний пожал плечами:

– Что хочешь.

– Сожгу, куплю участок и построю себе красивый особняк.

Антоний продолжал, настойчиво и властно:

– Вторая цель – Катон. Изгнать из сената! Пусть сочтет за лучшее получить наместничество на Кипре.

– Что еще? – Клодий смотрел на Антония, как преданная собака.

– Третья цель – Помпей и Красс. Плебеи должны их преследовать с особой враждебностью.

– Конечно! – Клодий ненавидел и Помпея, и Красса, и даже своего брата Аппиуса Клодия, отличного офицера. – Все, что невыгодно ревнителям закона, пойдет на пользу мне и толпе!

– И еще! – Антоний доверительно наклонился к гостю. – Рим – гегемон, все остальные страны должны погрузиться в хаос. Для начала за взятку похитишь из частной тюрьмы у претора Флавия двух царевичей – армянского Тиграна-младшего и иудейского Аристобула, – посадишь их на корабли и отправишь в свои страны сеять смуту, сохраняя, конечно, контроль.

– Я принесу в жертву любого, без колебаний, только скажи! – Безумные глаза Клодия загорелись.

Глава 32

…Безвозвратное время уносит события, часто испытывает судьбу, иногда раскрывает тайны, всегда серебрит виски, но никогда не меняет характер человека.

Прошло десять лет. Седа, бывшая любовь Тиграна, красивая и властная наложница из гарема армянского царя, все десять лет таила злобу на прекрасную Аревик, которую без памяти любил повелитель, и эта злоба была готова убить без ножа. Ненависть переросла в коварство, а коварство – в жестокость. Седа предприняла немало попыток, чтобы извести соперницу, но все неудачно: ее берег какой-то дух. Аревик, которую неусыпно охраняли евнухи, с годами расцвела как дивная роза и выглядела шедевром греческого скульптора. Ее неземная красота вызывала восторг окружающих, ее любовь к царю была бесценной: ему восемьдесят пять, совсем седой, но полон сил, энергичен и молод душой. Его царство процветало, заключив к этому времени военные союзы одновременно с Римом и Парфией, но игры в превосходство над соседями Тигран оставил, продолжая строить сильное армянское государство.

Черноволосая Седа, скромно одевшись, шла по базару к известной старухе-целительнице, которая готовила настойки и зелья. Базар шумел, народу было много, все торговались и бранились, но в лавке старухи Циацаны было тихо.

– О, мой гиацинт! – Старуха изобразила удивление и, улыбаясь беззубым ртом, посетовала: – Видно, мое зелье опять не помогло, раз Седа пришла.

– Циацана! По-прежнему знакомая сильно больна, а я испытываю муки

страдания… – Седа осмотрелась.

В полутемной каморке пахло беленой, на полках стояли склянки и флаконы со снадобьями, висели пучки трав и цветов, в стеклянной банке ползали пауки.

– О моя маргаритка! Мне кажется, она, неблагодарная, искушает твою добродетель.

– Насчет добродетели не знаю, но пора испробовать что-нибудь сильнодействующее.

Старуха прытко вскочила с мягкого табурета и подошла к стеллажу:

– Моя лилия! Уже применяли аконит, болиголов, дурман-траву и даже снадобье духа зла – рвотные орешки^67…

Циацана задумалась. Седа, присев на стульчик, проворчала:

– Ничего не помогает…

– О моя астра, у меня есть кое-что необычное! – Знахарка достала костяную шкатулку и, сев на место, открыла ее. – Вот что тебе нужно!

В шкатулке лежали золотые крученые трубчатые браслеты в виде змеи с бирюзой.

– Моя фиалка, ты будешь довольна… – Циацана вытащила парочку. – Купцы из Персии везли эту красоту по Великому шелковому пути; отдали дорого. Обрати внимание: у этой змейки два бирюзовых глаза, а у этой один.

Седа взяла браслеты и оценивающе рассмотрела:

– В чем же разница?

– Бирюза – символ богатства. Браслеты «на удачу» женщины раскупают с удовольствием. Но тот, что с двумя камнями, приносит смерть.

Старуха вдруг стала страшной, от нее повеяло опасностью и безысходностью. К горлу Седы подступила тошнота, будто в комнате появилось отвратительное зловоние. «Целительница» продолжала объяснять:

– Змея с двумя бирюзовыми глазами имеет с внутренней стороны еле заметные шипы. Они будут исподволь царапать кожу руки, а из змейки сочится яд… – Циацана хищно скрючила пальцы. – Яд без цвета, без запаха. Все подумают, что человек умер от

холеры. – Старуха подала склянку: – Вот взгляни!

Седа повертела баночку, где лежал порошок стального цвета с зеленоватым оттенком и вернула Циацане, которая расписывала:

– Это арсеник^68. Он легко растворяется в воде, а смертельная доза – всего капля! Об этом средстве ходят легенды…

Рассказ старухи был ярким и драматическим. Парисатида, мать персидского царя Артаксеркса II, ужасно ревновала сына к жене Статире. Невестка отвечала взаимностью. Обе боялись отравления. Чтобы обезопасить себя, женщины брали кушанья с одного и того же блюда. Как-то им подали аппетитное мясное кушанье. Парисатида ножом отрезала себе кусок и приступила к трапезе. Увидев, что свекровь съела мясо и не отравилась, Статира тоже отрезала кусок… и через некоторое время умерла. Коварная Парисатида заранее намазала нож ядом, но лишь с одной стороны! И этот яд был арсеник.

– Я возьму всю шкатулку! – вдруг властно заявила Седа.

– Моя мандрагора, но здесь дюжина браслетов! – удивилась старуха.

– Для танца как раз нужно двенадцать девушек… – Седа, не слушая возражений, вложила в узловатую руку Циацаны тугой синий бархатный мешочек с золотыми монетами: – Здесь хватит с лихвой. – Она встала, держа в руках шкатулку, и направилась к выходу. – Кстати, – она обернулась, – ты ни разу не назвала меня розой.

– Я называла тебя именами прекрасных цветов, но роза – царица венка. Розой называют безупречных и чистых женщин, которым выпал жребий познать страсть, а потом грустить о прошедших временах.

– Если опять не сработает, берегись… – Глаза Седы полыхнули молнией. Развернувшись, она вышла из лавки.

Отдых государя обычно протекал за кубком терпкого вина и созерцанием величавых движений танцовщиц. В этот вечер в зале отдыха, в свете пылающих огнем канделябров, умиротворенный Тигран сидел на диване, попивая вино и слушая музыку. Танцовщицы еще готовились к выступлению, царедворцы, боясь нарушить идиллию, молчали, расположившись на диванах и пуфах, а охрана зорко наблюдала за порядком.

Двенадцать красивых девушек из гарема должны были собраться в гардеробной, где на именных стульях уже разложены великолепные, белые с черным и желтым платья, туфельки, шапочки с вуалью и золотые украшения, которые подбирал из сундуков казны и присылал для представления главный евнух. Женщина в золоте – владычица честолюбивого мужчины. Красота требует обрамления!

– О! – воскликнула веселая Мелания, впорхнувшая в комнату вместе с подругой. – Посмотри, какие необычные браслеты нам припас этот скупердяй Мард…

Надев на руку свою «змейку», она обошла все стулья с нарядами и остановилась возле убранства Аревик.

– Опять Аревик достался лучший браслет, только посмотри! У всех золотая змея с одним бирюзовым камнем, а у нее с двумя! Ну нет, должна же быть справедливость! Седа, такая скромная и трудолюбивая, имеет идеальную фигуру, безупречную внешность, создает танцевальные номера. Она заслуживает не меньше почестей. – И Мелания поменяла браслеты местами. Довольная, стала надевать свой наряд.

В комнату заходили танцовщицы, поднялся невероятный гомон: одевались и обсуждали последние гаремные сплетни. Прибежал Мард:

– Девушки, быстрее, скоро ваш выход!

В последний момент появилась Седа, а вслед за ней Аревик в сопровождении двух евнухов, которые, убедившись, что посторонних нет, ушли. Седа в спешке облачилась в платье, пристегнула рукава, надела золотистые туфли, шапочку с вуалью, шелковый пояс с вышивкой, на лоб – цепочку с золотыми монетками, кольцами, листочками и лунницами, на шею – ожерелье с жемчугом, на руки – браслеты, кольца и, несказанно счастливая, стала прихорашиваться перед небольшим зеркалом. Все было прекрасно! Но что это? У браслета-змеи… два глаза! Зрачки женщины остекленели, взор вперился в зеркало. Седа была растеряна, изумлена и обескуражена. Взяв себя в руки, осторожно сняла браслет и бросила взгляд на Аревик. Та еще лишь одевала войлочную шапочку, была, как всегда, сосредоточена и спокойна.

Седа двинулась к ней:

– О, Аревик, выбился локон из прически! Разреши, поправлю! – И неуловимым движением сбросила ее шапочку на пол. – Какая я сегодня неловкая! Извини-извини! – Седа нагнулась поднять головной убор и незаметно подменила браслет на стуле.

Аревик проводила ее удивленным взглядом, завершила облачение и присоединилась к остальным наложницам.

Вступил в музыку тавих – армянская арфа. Публика, забыв о вине и фруктах, устремила взоры на танцовщиц, которые, подняв руки, застыли в центре зала. Раздались звуки зурны, дудука и барабана дхол, и женщины, очаровательные и манящие, начали медленный танец, движения которого были сдержанными, успокаивающими, пластичными. Напевная мелодия льется, каждый шаг танцовщиц тянется, но ритмичен, каждое движение руками выражает настроение, желание, просьбу. Эмоциональный настрой зрителей растет. Тигран не отводит взгляда от Аревик, а она, чувственная и красивая, взмахом руки, осанкой, поворотом головы и ритуальным жестом передает свою любовь к повелителю.

Танцовщицы пошли широко, свободно, Аревик же отстала, дыхание ее сбилось, ноги ослабли. Угасая, она опустилась на мозаичный пол и посмотрела на Тиграна, как бы силясь сказать что-то важное, но не смогла. Трепетное сердце еще билось, но женщина уже умирала.

Опрокинув столик с фруктами и кубком, Тигран бросился к любимой и, обняв, пытался заглянуть в ее глаза:

– Аревик, что случилось? Милая, приди в себя!! Открой глаза!!

Музыка нестройно смолкла, танцовщицы в смятении разбежались, царедворцы в ужасе и изумлении вскочили с мест… Лекарь Егия, встав на колени, измерил пульс Аревик, осмотрел зрачки, потом сказал:

– Она умерла.

– Что?! – Тигран не верил своим ушам. – Не может быть!!

Осознавая, что любовь потеряна, ощутил бессмысленность дальнейшей жизни. Глядя на бездыханное тело самого близкого человека, почувствовал отчаяние, пустоту, на глаза навернулись слезы. Нежно поцеловав Аревик, стал рассматривать ее прекрасное лицо, думая о том, что потерю любимой ему не пережить…

Через неделю скончалась Седа. Тигран после трагических событий во дворце впал в апатию. Егия определил, что Аревик отравили, а Седа умерла от холеры. Циацана исчезла из города, и отравителя не нашли.

Царь сидел в кресле, отрешенный и задумчивый. Дверь в покои открылась, и на пороге появились Артавазд с сыном Арташесом и его невестой Эрминой. В потухших глазах неподвижно сидящего Тиграна на секунду вспыхнула искорка. Перед ним – его любимый внук с красавицей-невестой. Арташесу девятнадцать лет, он возмужал, окреп, юноша зрелый, решительный, никогда не унывающий – Тигран вспомнил себя в молодости. Такие же непослушные волосы до плеч, стремительный и пытливый взор, невозмутимость в поступках. Эрмина – распустившийся бутон лотоса, символа чистоты и целомудрия. Ей восемнадцать, и она прекрасна.

– Отец, – Артавазд вывел вперед детей, – благослови! Скоро у них свадьба.

Царевич искал повод, чтобы вывести отца из состояния безразличия и отчаяния, из покорного смирения перед концом жизни.

Лицо Тиграна не изменило своего выражения. Он медленно поднял руку и произнес:

– Благословляю вас, Арташес и Эрмина. Судьба уготовила обоим серьезное испытание. Все не случайность, все свершится!

Молодая пара ушла, а царь сидел неподвижно, глядя вдаль. Наконец сказал:

– Сын, я благодарен судьбе за каждый час, прожитый с Аревик.

Артавазд видел, что отец потрясен случившимся, не реагирует на важные события, замкнулся в себе. Все функции управления государством царевич уже взял на себя.

– Ты всегда подавал мне пример безграничного оптимизма и жизнелюбия… – Артавазд пытался достучаться до отца.

– Наверное, пришло время завершить предначертанный богами мой путь на

земле… – Тигран говорил тихо. – Сын, ты обладаешь удивительным воображением и находчивым умом. Судьба благоприятствует тебе.

– Но без твоей помощи не получится противостоять Риму!

– Мужайся и помни китайскую мудрость!

Торговавшие с Арменией китайские купцы как-то поведали царю великий принцип политики: «Мудрая обезьяна сидит на горе и наблюдает, как два тигра дерутся в долине». Тигран давно содействовал внутренним проблемам Рима, и борьба за власть у италиков обострилась. Римляне, погруженные в свои внутренние проблемы, забыли о странах Востока, и напряженная ситуация в Италии была на руку Армении, которая десять лет спокойно развивалась и укреплялась. Однажды римляне это поймут и не простят…

– Артавазд, римляне сильны, как никогда. Пружина, которая толкает их вперед – коллективное эго римского народа!

– У Рима слишком большие амбиции, – вспыхнул царевич.

– Сын, я скажу тебе необычную вещь. Большие амбиции – это совсем неплохо: они позволяют добиться недостижимого, решить задачу, у которой, как думают, нет решения, а мечту сделать реальностью.

Щит Марса, который боги преподнесли римлянам, делал их самым воинственным народом в мире. Кроме того, они внедряли технические новинки немедленно, а свой огромный город сделали открытым для любого, кто хочет помочь возвысить его. Рим не остановить! Ему нужны новые провинции, больше денег, небывалая роскошь, армия рабов. Уже каждый третий житель Рима – это раб.

– Отец, в Риме много желающих преуспеть на завоеваниях в Азии. Цезарь вот сказал: «Я могу пойти, куда пожелаю».

– Тщеславие погубит Цезаря… Сын, надо уметь защищаться, иначе навяжут чужую культуру и религию, – продолжал Тигран.

– Сначала нас поработят, затем заставят поклоняться чужим богам, а потом принудят раствориться в истории, – негодовал Артавазд.

– Рад, что ты понимаешь. Мое время прошло. Я приобщал армян к греческой культуре, самой выдающейся цивилизации… – Тигран с теплотой в голосе наставлял сына: – Продолжать – твоя забота. Армения должна остаться независимой! Власть и религия объединят нацию, язык и письменность пробудят самосознание людей, а культура сделает их просвещенными и открытыми миру. Ты – драматург, написал несколько талантливых трагедий. Дерзай и впредь! Пусть развязка твоей новой драмы даст человеку надежду на прекрасную и счастливую жизнь!

Тигран умолк, в тишине было слышно лишь потрескивание огня в масляных светильниках, от легкого дуновения ветра на окнах раскачивались занавески. Артавазд, преисполненный благоговения и сознавая важность момента, произнес:

– Превратности судьбы играют нами, как легкий ветерок колышет занавеску.

Тигран встал, подошел к окну и устремил взгляд на Арарат.

– Дух горы Арарат будет покровительствовать тебе, – сказал он. – Эта гора испускает магическую энергию, но помни: силы магии преувеличены мифами, и надеяться нужно только на себя. – Он взглянул на сына: – Боги зовут меня к себе, теперь ты царь, но связь наша не прервется. Правь мудро, подари Великой Армении мир и спокойствие! Сильный правитель способен повлиять на ход истории во благо своего народа.

Тигран объявил стране и миру о передаче власти Артавазду и о своем уходе на покой. Во главе кавалькады преданных воинов отец и сын скакали на лошадях в отдаленную крепость, где легендарный правитель проведет остаток дней. Так думали все. В полночь отряд остановился у скалы Зымзым, что недалеко от озера Ван. В свете луны скала имела загадочный и непостижимый вид. На ее вершине куда вела тропа, была пещерная каменная дверь во Дворец власти – обиталище богов. Тигран и Артавазд с факелами в руках вдвоем поднялись по тропе наверх. Гладкая каменная поверхность двери была покрыта почти истершимся тонким рельефным узором и клинописью. Царь погладил ладонью теплую шершавую поверхность, ощутив кожей пальцев изображение цветка сезам, снял с шеи цепь с золотым талисманом «солнце и луна». Природа внезапно замерла: воцарилась зловещая тишина, почернело небо, прекратился ветер, замолчали птицы.

– Прощай, сын! – Тигран ласково смотрел на Артавазда, стараясь подбодрить и рассеять страх взволнованного сына. – Тоска по ушедшему ведет к скорби, а скорбь – плохой советчик в делах. Живи и воплощай мечты в жизнь.

Они обнялись.

– Прощай, отец! – Слезы подступили к горлу: новый армянский царь Артавазд II, задыхаясь, едва сдерживался, чтобы не заплакать.

Тигран дотронулся талисманом-ключом до двери и трижды произнес магическое слово «Сезам». Прокаркал ворон и раздался скрежет камня о камень. Дверь со скрипом отодвинулась назад, в проеме появилось неяркое голубое свечение. Лошади внизу, под горой, заметались, заржали, птицы неистово защебетали, подул ветер, луна окрасилась в багровые тона.

Врата вечности открыты! Царь обратился к Артавазду:

– Возьми талисман! Ты знаешь, что делать… – Затем посмотрел в глубину пещеры: – Бог Арамазд в обиду не даст! – И вошел в скалу.

Дверь с шумом и скрипом закрылась. Всё успокоилось, луна вновь стала серебристой, и замерцали звезды.

Артавазд в царском одеянии восседал на троне, слушая своих советников. За спиной мужа стояла царица Анаит, темпераментная обладательница гордой осанки и редкой красоты, с венцом, украшавшим пышные черные волосы. Слева и справа – царедворцы: брат Аршам назначен главой службы безопасности царя; ловкий придворный Гнуни по-прежнему ведал финансами и налогами царства; глава старейшин родов Багратуни, великий венцевозлагатель, отстаивал интересы алчной аристократии; верховный жрец Мигран заботился лишь об усилении влияния на царя; главнокомандующий войсками Багунци безуспешно бился за деньги для армии; философ Амфикрат все еще пытался поучать царя. Уехали из столицы в свои крепости отстраненные от дел Мамиконян, Кухбаци и Гурас, а Евсевий и Вараздат ушли в

мир иной.

– В Арташате нет большого храма Солнца в честь бога Михра, – говорил Мигран. – Государь, повели построить храм!

– Дорогостоящее дело! – возразил Гнуни. – В казне нет средств!

– Армия не развивается. Нахарары не выполняют план согласно зоранамаку^69. – Багунци был озабочен.

Зоранамак требовал от всех княжеских династий предоставлять в случае войны конницу и крестьянское ополчение.

Гнуни был непреклонен:

– Жизнь в твоем царстве, государь, спокойна, войны давно нет, все довольны. Для укрепления армии нужно много денег, а сейчас не лучшие времена. Казна не справится!

– Ты, государь, должен объявить о новых привилегиях родовой аристократии: подати с крестьян надо увеличить вдвое! – напыщенно разглагольствовал Багратуни.

– С этим можно повременить! – Гнуни, опасаясь бунтов, не сдавался.

– Все разбогатели в твоем царстве! – Амфикрат пытался достучаться до царя. – Посмотри, как купаются в роскоши нахарары, как преуспели храмовые общины, как процветают торговцы! Простой народ беднеет, государь, деревня в упадке. Снизь налоги!

– Невозможно! Денег не хватает! Знать, конечно, соперничает, кто богаче, но в деревне любят умеренность. Конфликта здесь нет! – рачительный Гнуни негодовал.

Анаит положила руку на плечо мужа:

– Не докучайте царю! Он, как когда-то его великий отец, заботится о благе страны: все могут свободно работать и торговать, а жизнь царства подчиняется вечному ритму: природа дает, народ берет.

Артавазд слушал безразлично: окружение соперничало, требуя уступок. Конечно, он понимал, что жадные нахарары пекутся прежде всего о своем благе, а не о народном процветании, бюрократия на местах сильно подрывает его авторитет, в казну не поступают налоги в полном объеме. Народ ропщет. Но что он, порядочный и благородный, любитель драматургии и словесности, слабо пригодный к руководству большим государством человек, мог сделать? Как использовать для возвышения Армении ее природные богатства и людской потенциал, непонятно. Управлять страной – не мечом махать!.. Успокоил себя мыслью, что все будет совершаться по раз и навсегда заведенному великими предками порядку. Основатель династии Арташесидов Арташес I установил верховную власть на всей территории Армении, издал законы, разделил страну на области, провел реформы. Его отец Тигран II раздвинул границы державы, присоединив много земель, сделал страну богатой и сильной. Он, Артавазд II, дал храмам, землевладельцам, любимым родственникам много земли и рабов, в том числе из царских резервов, но примирить аристократию ни с центральной властью, ни между собой не мог, а знать требует привилегий все больше и больше. Тяжелое бремя, которое взвалилось на его плечи, придавило волю царя. Наконец он нерешительно произнес:

– Отец учил: «Ни перед кем не склоняться, никогда не давать себя в обиду!». Поэтому военные отряды, которые непосредственно подчиняются мне, получат лучшее оружие и снаряжение.

Все склонили головы в знак согласия.

Аршам предложил:

– Происхождение власти – божественный процесс. Твой отец, государь, был верховным правителем Востока, и тебе надлежит именоваться титулом «царь царей», а на драхмах надо писать «божественный».

Это Артавазду понравилось. Себя он видел в роли справедливого правителя, свое предназначение – в великодушии, свою миссию – в спасении. На его голову возложены белая повязка – символ предводителя нации, золотой венец с восьмиконечной звездой и орлами – символ державы Арташесидов, красная с золотом тиара – головной убор армянской монархии; и все это накладывает великую ответственность (конечно, в рамках личного миропонимания), а что касается Рима и Парфии, так придется соблюдать нейтралитет.

Царь встал:

– На моей диадеме изображены орлы – единственные птицы, способные преодолеть путь от земли к небу, к богам. Боги дали мне абсолютную власть, моя природа божественна!

Глава 33

К римскому наместнику в Сирии Габинию, который разместился в резиденции царей в Дамаске, привели парфянского царевича Митра. Этот молодой человек вместе с братом Ородом убил царя Парфии Фраата (своего отца), и братья начали править совместно,

но потом между ними разгорелась непримиримая борьба за царство. Сначала верх взял Митр; его, легко внушаемого, поддержала родовая знать, но влиятельный полководец Сурена, человек недюжинного телосложения и исключительной отваги, сместил правителя и поставил царем своего ставленника Орода. Брат бежал и теперь просил помощи у Габиния:

– Наместник! Я законный правитель Парфии. Ород захватил власть. Царь я! – Митр негодовал, уговаривая: – Помоги сесть на трон, убей Орода!

Габиний, сидя в кресле перед стоящим царем, со свойственным ему цинизмом поинтересовался:

– Что может заставить меня нарушить закон Рима о невмешательстве в династические споры царей?

– О наместник! Я щедро заплачу!

– Где золото?

– Ты захватишь для меня столицу и из царских запасов получишь пять тысяч талантов.

– Мало! Египетский царь заплатил десять.

– Ты получишь столько же, когда я сяду на трон.

– Риск большой… Деньги сейчас, или нам не о чем говорить! – В голосе Габиния была слышна такая угроза, что Митр счел за благо откланяться.

Для него осталось одно место на земле, где его поддерживали, где можно затаиться и собраться с силами, – Вавилон. Город на берегу Евфрата, один из главных городов Древнего мира, неоднократно превращался в руины. Парфяне его захватили и восстановили небольшую часть мегаполиса, возвели неприступную стену из кирпича-сырца и начали контролировать шедшие по реке корабли с медью, мясом, строительными материалами и сухопутные караваны с пшеницей, ячменем, фруктами, а все окрестные народы держали в страхе. Там и заперся Митр. Но полководец Сурена уже через месяц осады взял крепость.

К царскому дворцу Вавилона верхом на гнедой лошади прискакал Ород во главе большой группы военных и охраны. Рядом с ним ехал Тигран-младший. Все спешились.

– Рад, что ты бежал из плена, Тигран. Твой ум и талант пригодятся мне! – Царь Парфии похлопал друга по плечу.

Они шли по дорожке сада мимо еще неубранных трупов защитников крепости, направляясь в главный зал, где когда-то целый месяц стоял забытый и никому не нужный гроб Александра Великого, а сейчас Орода ждал замечательный подарок. Он, светлобородый, увешанный золотыми цепями, с перстнями на каждом пальце, в сапожках, расшитых жемчугом и с белой повязкой на голове, уже видел себя покорителем Востока. Мешали только Армения и Рим. Но для этих стран уже заготовлены уловки.

– Армения должна покориться мне… – Ород выжидательно смотрел на Тиграна-младшего. – Мое царство монолитно, как никогда! Мы – камень, который ломает камень. Уйду я – мой сын Пакор продолжит дело.

– Твой сын Пакор очень способный и энергичный мальчик, – осторожно сказал армянский царевич. – У него явно есть военный талант.

– Спасибо. Будущий наследник пошел в меня.

У Тиграна-младшего мелькнула мысль: «В этой парфянской династии все становятся царями после убийства отца сыном». А Ород, охваченный азартом, стал делиться планами:

– Армения жаждет нейтралитета? Не выйдет!! Армения – буфер между сильными Римом и Парфией!

– Да, моя родина – между молотом и наковальней, – произнес почуявший угрозу Тигран-младший.

– Именно! Я хочу заставить Артавазда поступиться нейтралитетом и принять участие в моей войне с сильнейшей державой мира – Римом.

– Артавазд слишком прямолинеен, не умеет лавировать между соперниками…

– Да, друг мой, это так. Царем Армении должен быть ты, а моя сестра Родогуна – царицей! Однажды наступит момент, когда тебе придется сыграть истинную роль спасителя Армении! Сейчас же от твоего брата Артавазда требуется одно: не мешать нам направить по ложному пути римлян, жаждущих развязать войну.

Тигран-младший подумал: «Временно сотрудничество с тобой выгодно, но однажды наступит момент, когда придется уничтожить тебя».

Ород со свитой вошел во дворец и, пройдя анфиладу помещений, вошел в парадный зал, имевший пышное убранство из темно-синих глазурованных кирпичей с цветными барельефами грифонов, быков и львов. Сев на трон, стоящий в большой нише, подал знак. Ввели Митра в кандалах. Оба брата светловолосы и светлоглазы, с усами и бородкой, оба поразительно похожи друг на друга.

– Ну что, брат, вот и встретились! – с усмешкой на устах, но примирительным тоном сказал Ород. – Напрасно от меня бегал. Нас связывают братские узы, мы вместе росли. Помнишь, как я чуть не утонул, а ты спас меня?..

– Брат, я осознал, что ты велик! – Поверженный юноша испуганно округлил глаза. – Тебя называют лживым, но я этому не верю, тебя называют заносчивым, но это не так. Ты истинный царь арийцев, спаситель и благодетель нации, победитель всех наших врагов! Прости меня.

Ород сузил глаза, нахмурив брови:

– Конечно, я тебя прощаю! – И бросил взгляд на Сурену.

Полководец подошел к закованному в кандалы узнику, достал из ножен меч и пронзил им пленника в самое сердце. Вскрик вырвался только у Тиграна-младшего.

Красс получил Сирию, став проконсулом на пять лет с правом ведения войны с соседними странами. Всем было ясно, что война будет, и будет именно с Парфией. В Риме не верили, что Красс сможет легко укротить потомков скифов и арийцев, затмив славу Лукулла и Помпея, однако все равно жаждали небывалых трофеев. Что касается Габиния, то его отозвали, и он стал отбиваться от многочисленных исков в судах за вымогательство, грабежи и нарушения законов, которые он творил, будучи наместником.

Перед Иерусалимским храмом стоял Красс, окруженный свитой, и не решался войти внутрь. Рядом суетился ставленник римлян – идумейский князек по имени Антипатр, опекун первосвященника Гиркана, фактический правитель Иудеи. Налоги, которые он собирал, шли в Рим исправно, и это делало его значимой персоной.

– Что это? – Красс указал на огромный жертвенник у храма.

– Жертвенник всесожжения! – бойко отвечал Антипатр. – Дождь ни разу не потушил в нем огонь.

Красс уставился на это сверхъестественное чудо, затем посмотрел на опытного Кассия, который тут же дал дельный совет:

– Проконсул, нужно принести жертву! Помпей, например, прислал двух белых быков.

– Почему ты посоветовал мне не входить в храм? – Озадаченный Красс смотрел на Кассия в упор. Квестор нагнулся к самому уху командующего и шепнул:

– Драконий перстень предупреждал об опасности.

Тяжелый взгляд Красса упал на перстень, затем снова вперился в здание.

Иерусалимский храм, обитель божественного духа, обнесенный каменной стеной с надписями, выбитыми в камне на латинице и греческом: «Вход в пределы храма карается смертной казнью», имел двери, украшенные золотыми и серебряными пластинами, два массивных медных столба и стены из тесаных камней. Все это внушало благоговение при виде здания. В казне храма по-прежнему хранились большие богатства – это Крассу ранее сообщил Кассий.

Не решившись войти внутрь, Красс подозвал к себе первосвященника этнарха Гиркана, а также Антипатра, сказав:

– Я изымаю деньги для моего грандиозного похода в Парфию. Солдатам надо платить жалованье! Десять тысяч талантов хватит.

У Гиркана потемнело в глазах. Только недавно Иудея с большим трудом выплатила контрибуцию. Был общественный сбор средств – десять тысяч талантов, выплата, наложенная на побежденное государство победителем Помпеем. И вот снова! Красс так посмотрел на Антипатра, что у того затряслись поджилки. Свирепый взгляд военачальника приводил в трепет любого. Поняв, что деньги или утварь храма к нему придут, полководец развернулся и тяжелым шагом проследовал через ворота

крепостной стены.

В Дамаске Красс, выйдя на террасу своей резиденции, посмотрел вдаль и подумал: «Богатства провинции Сирия и царства Иудея – ничто по сравнению с несметными сокровищами, которые ждут меня в парфянском походе. После Парфии будут Бактрия, Индия и Китай! Походы Лукулла и Помпея – детские забавы. Мой мир будет огромен: от океана на западе до океана на востоке. Я один буду контролировать торговлю шелком».

За пределами Китая никому не удавалось производить шелк. Тайна его изготовления охранялась веками. Красс, конечно, был доблестным и энергичным, а богатство для него служило всего лишь средством прославиться, но у него не было политического чутья,

а цели были настолько ничтожны, что никто не назвал бы их целесообразными или необходимыми.

В его распоряжении имелось всего семь легионов пехоты, четыре тысячи конницы, одна тысяча вспомогательных галльских всадников на медлительных, но выносливых конях и собственный сын в качестве одного из легатов. Набор в армию шел «со скрипом»: римские граждане записывались крайне неохотно. Ему достались солдаты, не востребованные Цезарем и Помпеем. Рим роптал: нарушение союзного договора с Парфией многих встревожило, а сенатская оппозиция проклинала Красса. Набрав в Италии всего три легиона, он забрал еще четыре у Габиния. Вся его армия составляла сорок тысяч легионеров и всадников, столько же вспомогательных войск, и с этой силой он собрался завоевывать мир…

Рассчитывая заполучить конницу Армении и Осроены, Красс ждал встречи с царями, отвергнув предложение посла Парфии о мире. Кассий на правах главного советника информировал главнокомандующего:

– Проконсул, я хорошо знаю Армению.

Знания Кассий почерпнул от своей подруги и спутницы. Когда Артавазд стал царем, в один из римских вечеров Рипсимэ, поцеловав любовника и получив очередной сверкающий подарок, рассказала такую историю:

– У армян есть гора, которую мы называем Азат – священная. Весь мир ее зовет Араратом. Землетрясение, бури, языки пламени, черный дым – не редкость для людей, живущих вблизи нее. В самой горе обитают вишапы (по-вашему, драконы), которые иногда крадут ребенка, подменяя его злым духом из своего рода. Так вот, новый царь Армении Артавазд имеет все повадки вишапа! – Рипсимэ, выразительно посмотрев на юношу, продолжила: – Он наделен незаурядным умом.

– Из чего это видно, дорогая? – спросил Кассий.

– Ну как же! Он драматург, много пишет, и все его трагедии с ужасным концом. Еще Артавазд обладает небывалой силой.

– Откуда ты знаешь?

– Выигрывает все стрельбы и скачки в государстве. А также очень жесток! – Рипсимэ изобразила на лице кислую гримасу.

– Не слышал! – Кассий удивился.

– Он казнит своих подданных за пустяковые провинности. Еще вездесущ: с помощью магии перемещается в любую точку земли.

У квестора зародились сомнения.

– Он вероломен! – Неприкрытое презрение сквозило во всем облике женщины. – Всегда делал вид, что не замечает меня! – Рипсимэ не стала говорить, что он когда-то отверг ее притязания.

– Милая, но это не повод называть его вероломным…

– А то, что он ненавидит Рим, а на его флаге изображен дракон, разве не вероломство?! Говорят, дух горы Арарат покровительствует царю, – выпалила красавица.

Ее руки обвили шею Кассия, они поцеловались, и любовница прошептала:

– Дорогой, не связывайся с ним, не ходи в Армению.

Похоже, что самолюбие Рипсимэ и повышенная впечатлительность переросли в месть, однако Кассий насторожился. До сих пор она не ошибалась…

Крассу квестор сказал:

– Царь Армении Артавазд умный, хитрый и жестокий, владеет магией и очень вероломен.

– И что, мне надо бояться Артавазда?

– Нет, конечно, проконсул. Но верить ему нельзя!

– Я слышал, что в армянских храмах, – Марк Красс сверкнул глазами, – статуи богов из золота. После Парфии мы зайдем в Армению.

– Не советую, проконсул. Драконий перстень горел как огонь, когда Помпей с армией шел по дорогам этого царства. Дух, обитающий в горе Арарат, следил за каждым шагом наших армий, обрекая на неудачи: Лукулл запаниковал и повернул обратно, а Помпей быстро прошел сквозь территорию Армении, ничего не взяв.

Красс задумался. Конечно, он не настолько суеверен, как Помпей и Лукулл, но разум подсказывал умерить честолюбивый помысел. Он спросил:

– Мне сказали, что у царя Артавазда есть проблемы с собственной знатью…

– Да, проконсул. Наш человек в его окружении – Аршам, сын царя Тиграна от наложницы – сообщал, что Артавазд непопулярен. В столице не прекращаются интриги и столкновения. Верхушка армянской аристократии давит на него, требуя привилегий и игнорируя все распоряжения, а его армия малочисленна и небоеспособна.

– А что насчет царя Осроены?

Царство Осроена, граничащее с Сирией и Арменией, возглавлял лживый Абгар II, араб по происхождению, правивший ассирийцами. Его конница считалась лучшей в мире: лошади в попонах из звериных шкур были резвы, а всадники – лихие смельчаки.

– Абгар предан нам, знает местность и повадки парфян. Он полезен, свою преданность доказал. Помпей оставил его царем, – ответил Кассий.

Сирийское солнце нещадно палило, но на террасе, защищенной тентами от полуденных лучей, царила приятная прохлада. Красс попивал охлажденный напиток из бананов и персиков, закусывая инжиром и сушеными финиками, когда доложили о прибытии царя Армении. Полководец поднялся ему навстречу. Гость вошел и с поклоном произнес:

– Проконсул и наместник Красс, приветствую тебя! Пусть дни твои продлятся до бесконечности, а подвиги твои затмят свершения великих!

– Царь царей Артавазд, приветствую! – Сердитый вид Красса несколько

смягчился. – Надеюсь, выбранная тобою дорога не была излишне извилистой? – Выжидательно посмотрев на гостя, Марк указал на кресло.

– Моя дорога была вымощена благими намерениями.

Они сели, беспокойно поглядывая друг на друга.

– Проконсул, я привел с собой отряд: шесть тысяч всадников, – наконец сказал Артавазд.

Армянский царь ненавидел Рим, но союзные обязательства требовали поставлять для него вспомогательные войска, конницу и продовольствие. Многоходовая игра Орода состояла в том, чтобы запугать Артавазда вторжением парфян и вынудить его просить помощи у Красса. Иная роль была отведена коварному Абгару II: ему поручалось вывести легионы Красса на открытую местность.

– В Армении я смогу присоединить к тебе еще десять тысяч катафрактариев^70 и тридцать тысяч пехоты, – добавил царь.

– Щедро! – Красс не верил ни единому слову гостя. – Но что ты хочешь взамен?

– Парфянский царь Ород в нарушение договора угрожает вторжением. Он опустошит мое царство. Прошу, приди в Армению, и мы вместе ударим по врагу! Единственная сила парфян – конница, но путь твоей армии по земле армян будет безопасным: парфянская конница бесполезна в горах!

– Понимаю! – Красс, которого в Риме прозвали Богачом, чуял запах армянских сокровищ; однако, вспомнив рассказ Кассия, который, сидя рядом, насупился и всем видом показывал свое отрицательное отношение к этой идее, великодушно произнес:

– Предложение заслуживает внимания. Я подумаю, как наказать Орода.

Армянский царь откланялся, а вскоре Красса, самоуверенного и ослепленного идеей легкой победы, приветствовал Абгар II:

– Проконсул! – Царь Осроены, сидя напротив Марка Красса, льстиво улыбался. – Моя конница в твоем распоряжении! Я сам буду сопровождать тебя в победоносном походе.

По его словам, план похода был прост и заманчив: римская армия следует на северо-восток и, переправившись на другой берег Евфрата в самом узком месте (у Зегмы), безопасно шествует по царству Осроена до столицы Эдессы. Отдохнув и пополнив запасы воды, поворачивает на юг с заходом в Мигдонию, чья столица Нусайбин утопает в роскоши, и в Карры – древний город, где живут греки, потомки воинов Александра Македонского. Далее следует стремительное движение по долине реки Тигр вниз по течению до заветной цели – малой столицы парфян Ктесифон, очень богатого города.

Абгар живописал:

– Эти трусливые парфяне разбегутся врассыпную при виде твоей доблестной армии, и путь к главной парфянской столице Нисе откроется. Там сказочные сокровища! – Улыбка пропала, и Абгар изобразил на лице озабоченность: – Полагаю, царь Артавазд предлагал идти через Армению. Проконсул, будь осторожен: этот маршрут ужасен и опасен. Горы коварны!

Необузданная алчность Красса разжигалась неуемной жаждой легкой победы. Римский наместник слепо доверился Абгару и выбрал маршрут через Осроену.

Армия Красса перешла Евфрат по переправе у селения Зевгма. После Мигдонии, где римские вояки пополнили запасы провианта и воды, не забыв пограбить население, колонна повернула на юг, вступив в месопотамские степи, перемежающиеся с плоской каменистой равниной. К главнокомандующему прискакал его старший сын Публий. Он был очень взволнован:

– Отец! Артавазд отзывает отряд армянских всадников. Ород с армией вторгся на территорию Армении и движется на его столицу! Разведка подтверждает.

– Прекрасно! – Самодовольная улыбка озарила мужественное лицо Красса. – Это означает, что парфяне ждут нас в Армении и не знают о движении через Осроену.

– Но, отец, Ктесифон наверняка под защитой войск…

– Сын! Моя воля непоколебима, а веление моей страны неумолимо! Кто бы ни стал на пути, будет разбит!

– Проконсул, – вмешался в разговор Кассий, – взгляни на перстень!

Камень карбункул лучился оранжевым светом.

– Ну и что? Не понимаю, как это связано с моим походом!

– Проконсул! – Военный трибун Октавий напомнил: – Мы пойдем в жару, а местность пустынная и безводная…

– Октавий, расслабься! Доблесть не в том, чтобы готовиться к бедствиям, а в том, чтобы, сознавая последствия поступков, изнывать от желания победить.

Походная колонна римской армии, растянувшись на десятки миль, прошла город Карры, окруженный древними городскими стенами, а врага по-прежнему не было видно, или он уклонялся от сражения.

– Проконсул! – Кассий был воодушевлен. – Парфяне не решаются дать бой! Хороший знак!

Красс, следуя в группе трибунов, одобрительно кивнул. Он ждал результатов вылазки разведчиков. Местность открытая, и это тревожило, но невдалеке есть небольшой холм и речка. Возможно, здесь стоит поставить лагерь для ночлега изнывающего от жары и жажды войска… На горизонте появилось облачко пыли. Прискакали солдаты из разведки. Вернулось всего три человека из двух десятков.

– Проконсул, – закричал один из них, – мы попали в засаду, почти всех перебили! Неприятельская конница стремительно наступает!

Изумленный известием, что враг больше не уклоняется от битвы, Красс на минуту онемел. Военный трибун Октавий, увидев состояние полководца, громко закричал:

– Враг приближается!

– Атака парфянской конницы! – завопил трибун Петроний.

– Перстень! – толкнул шефа Кассий.

Красс опустил глаза: камень в перстне переливался разноцветьем: от серебристо-серого до фиолетово-синего. Марка передернуло, дар речи вернулся, мысль заработала, сознание прояснилось. Он скомандовал:

– К бою. Развернуть легионы по фронту!

Военная наука требовала в случае нападения больших конных отрядов противника построить легионы в линию. Забили барабаны, заиграли трубы, военные трибуны поскакали с приказами. Войско прямо с марша при поддержке кавалерии занимало боевой порядок в линию легионов глубиной в десять солдатских рядов. Когда первые четыре легиона выстроились по фронту, на горизонте появилась черная туча – всадники парфян.

– Не успеваем занять боевой порядок по ширине всей долины! – воскликнул Кассий, прискакав к Крассу. – Три легиона и катапульты еще на марше!

Красс заревел:

– Развернуть крайние легионы так, чтобы образовался квадрат!! Занять оборону!! Оставшиеся легионы считать резервом!

Военные трибуны ринулись доводить приказ, а главнокомандующий, воинственно взглянув на офицеров, воскликнул:

– Наконец-то битва!! Мы их разобьем!! Я держу центр, ты, Публий – левый фланг, Кассий, ты – правый!

Легионы, подчиняясь приказам и заведенному порядку, выстроилась в каре, закрывшись щитами и выставив вперед копья в готовности отразить любой удар. Остатки колонны римских войск и метательные машины медленно вползали на поле битвы, но не успевали занять позиции. Внезапно от них отделился большой отряд всадников. Конница Абгара во главе с царем, поднимая клубы пыли, пустилась в бегство.

– Предатель!!! – Красс неистовствовал, посылая в адрес царя шквал ругательств. – После Парфии разберусь и с Абгаром, и с Артаваздом!

Парфяне шли на сближение. Конных лучников вел Сурена. Его барабаны-тимпаны издавали глухой дребезжащий звук, который действовал угнетающе на римлян и вдохновлял потомков скифов. «Парфянская стрела» неслась на боевые порядки Красса. Эти всадники в шароварах и серых халатах, подпоясанных ремешком, с короткими черными плащами на плечах и желтыми островерхими шапками на голове, непокорные и воинственные, привыкшие всю жизнь проводить на коне, шли легким галопом, но на расстоянии выстрела пустили лошадей быстрым галопом и выпустили стрелы. Парфяне с такой скоростью стали расстреливать римских всадников и лучников, что первые в панике отступили, а вторые попрятались за рядами легионеров. Римляне, прикрывшись щитами, отстреливались из луков, метали пилумы и дротики, но град парфянских стрел сковал их действия. Парфяне непрерывным потоком скакали вдоль строя противника, выпуская несметное число смертоносных стрел, которые пробивали щиты и доспехи. Уходя, лихие стрелки неожиданно разворачивались на коне задом наперед и снова вели огонь.

Такая тактика для Красса была полной неожиданностью. Его солдаты массово получали ранения и гибли, а он был бессилен что-либо сделать.

– Должны же у них когда-нибудь закончиться стрелы?! – закричал Октавий.

Вдалеке появились верблюды с корзинами стрел: прибыло пополнение боеприпасов. Скученность легионеров представляла отличную цель для неприятельских лучников. Обстрел продолжался, парфянская конная рать уже обтекала боевые порядки легионов, тесня римскую конницу, которая вскоре была вся перебита; и тут Сурена пустил в ход катафрактариев. Покрытые броней всадники и лошади попытались таранить строй римлян и длинными копьями пробить брешь в боевых порядках. Не получилось! Катафрактарии увязли в гуще солдат-ветеранов, которые знали свое дело: стаскивали с лошадей неуклюжих, не знавших седел и стремян латников и кромсали их мечами.

«Это ловушка! – До Красса наконец дошло, что его пехота в безлюдной степи не в состоянии биться с армией, состоящей сплошь из конницы. – Меня предали, завели в бескрайние равнинные земли, где кочевники, привыкшие жить здесь, получили небывалое преимущество. Но они не с тем связались! Я Красс, победитель Спартака, триумфатор, и мой талант полководца оценят выше дарования Помпея и Цезаря!».

– Публий! – подозвал он юношу: – Опасную, но важную задачу я могу возложить лишь на сына. Контрудар! Твой легион и галльская конница внезапной атакой отвлекут противника, что позволит отступить основным силам!

– Да, отец! – Глаза Публия загорелись. С детства отец обучал его владеть оружием, воспитывал высоко ценимые в Риме качества – преданность, послушание, скромность. – Я не подведу!

– Публий, не увлекайся преследованием! – Они обнялись. Сын ушел, а Красс приказал Кассию: – Оповестить войска: отступаем к Каррам!

– Слушаюсь, проконсул!

Отряд Публия, усиленный галльской конницей, внезапно атаковал парфян с фланга. Подействовало! Парфяне развернули коней и поспешно поскакали прочь, а легион Публия стал преследовать их. Красс с облегчением вздохнул. Но вскоре примчался трибун:

– Публий с отрядом окружен, просит помощи!

– Я сам пойду на помощь сыну! Кассий!.. – Красс осекся.

Парфяне возвращались. Когда они приблизились, легионеры содрогнулись: один из неприятельских всадников нес на пике голову Публия. Уничтоженный морально, Красс, тем не менее, призвав офицеров, сдавленно произнес:

– Смерть сына касается только меня. Исполняйте свой долг!

И все повторилось вновь: град стрел, атака за атакой, катафрактарии. Легионеры, ощетинившись копьями и щитами, их отгоняли, как могли, наносили контрудары, стреляли залпами из катапульт, но это не помогало: они возвращались. Так продолжалось, пока солнце не стало садиться. В разгар сражения раздался сигнал тимпанов, обстрел прекратился, и парфяне покинули поле битвы. Наступление ночи принесло передышку. Красс пал духом. Остатки его войска отступили к Каррам, бросив убитых и раненых.

Решив, что парфяне не будут воевать ночью, римское войско стало выбираться из пустыни. Кассий, возглавив уцелевших всадников, со словами: «Он нас всех погубит!» бежал в Сирию, чтобы потом хвастать, как спас римскую армию. Остатки войска Красса утром, когда до спасительных холмов оставалась миля, настиг Сурена. Черная туча из лучников приближалась. Легионеры, чей дух окончательно упал, заняли круговую оборону, закрывшись щитами.

В Риме парфян представляли заносчивыми, необузданными, коварными и наглыми. Перс Сурена был другим: высокий, мощный, статный, уверенный в себе, с лицом спокойным и полным достоинства, мужественный и сильный. Его войско уступало в численности противнику в четыре раза, но он нанес римскому полководцу величайшее поражение.

Сурена приказал отпустить группу пленных римских солдат, а когда они добежали до своих, в сопровождении всего двух всадников поскакал к позиции римлян. На полпути он и его люди спешились и пошли пешком по выжженной зноем желтой земле. Остановились на расстоянии полета стрелы. Один из свиты, подняв над головой белый платок, стал медленно приближаться к римскому отряду. Подойдя совсем близко, крикнул

по-гречески:

– Сурена предлагает Крассу заключить перемирие. Ждем вашего начальника обсудить условия! – И ушел.

Приунывшие офицеры обступили Красса.

– Это засада! – Октавий был, как всегда, осторожен.

– Спасение близко, на уловку парфян поддаваться нельзя! – высказался Петроний.

– Они всех нас перестреляют! – вдруг завопил военный префект.

– Проконсул, мы потеряли пол-армии в одном бою, и это твоя вина!

Упреки со всех сторон посыпались на военачальника:

– Красс трусит!

– Он толкает нас к краю пропасти!

– Переговоры – это шанс получить приемлемые условия и выйти из затруднительного положения!

Большинство офицеров, бросая в адрес Красса оскорбления, потребовали переговоров с врагом. Красс молча сносил все это, но нервозность выдавали руки, стискивающие одна другую. Взгляд его упал на камень перстня, который почернел. Краски жизни вдруг померкли, и Марк впал в состояние полного безразличия. Отрешенно произнес:

– За этой горной грядой, – он указал на север, – вы будете в безопасности. Надежду на спасение нельзя терять никогда. Я пойду на переговоры, хотя и не верю в их успех. Пусть историки напишут: «Марк Красс погиб, обманутый врагами, а не преданный своими согражданами».

Яркое месопотамское солнце освещало смуглое обветренное лицо полководца Сурены, привыкшего к жаре и укладу жизни кочевника. Погладив черные внушительные усы, он обратился к своим людям:

– Упустить его нельзя. Он придет, я уверен! Будем ждать!

Красс, решившись на переговоры, подозвал секретаря. Сняв с пальца золотой драконий перстень, талисман победы, повертел его, и вдруг на внутренней стороне кольца различил надпись: «Слава и забвение: всему свой срок». Кривая улыбка – признак нервного напряжения – расползлась на лице:

– Мою судьбу дух горы решил, пусть же неизбежное свершится с любимцем Фортуны. – Протянув перстень, приказал: – Вернуть Помпею!

Идти с Крассом вызвались Октавий и Петроний.

– Спрячем в доспехах кинжалы! – Октавий заговорщически смотрел на товарища. – Парфяне коварны!

Легионеры расступились и, тяжело ступая по земле, Красс в кожаном панцире и пурпурном плаще, без оружия и шлема, в сопровождении преданных офицеров (тоже в панцирях, плащах и шлемах) направился навстречу судьбе. Они остановились на расстоянии пяти шагов от парфян. Первым заговорил Сурена:

– Полководец Красс, я готов заключить перемирие!

– Ты уничтожил половину моей армии, – враждебно сказал римский военачальник.

– Рим ратифицировал с нами договор, который ты нарушил!

– Земли на левом берегу Евфрата мы всегда считали своими, – беспомощно оправдывался Красс.

– Земли на левом берегу Евфрата – парфянские земли! Но царь Ород больше не держит на тебя зла. Ты можешь со своими воинами спокойно уйти в Сирию. – Сурена одарил Красса улыбкой, прозванной позже «парфянской» и ставшей символом лицемерия. – В знак дружбы прими подарок.

Один из парфян, свистом подозвав вороного коня, взял его под уздцы. Красс смотрел на этого прекрасного скакуна с золотой сбруей и скифским седлом, явно благородного, энергичного, стремительного, и думал: «Неужели я обманут в своих ожиданиях, и парфяне отпустят с миром? Черный конь… Камень перстня тоже стал черным…».

– Прими дар царя, садись, владей! – подзадоривал Сурена.

Смирившись с судьбой, римский военачальник оседлал коня, но неожиданно один из парфян шлепнул рукой по крупу, и лошадь, тронувшись с места, уже поскакала бы в расположение парфян, как вдруг Октавий вцепился в поводья. Ему на помощь пришел Петроний, и оба силились удержать животное. На римлян набросились двое из парфян и стали их теснить. Петроний оттолкнул одного, а Октавий, выхватив кинжал, вонзил его во второго. Сурена, достав из складок черного плаща персидский изогнутый нож, метнул его в Красса. Нож глубоко вошел в спину полководца. Красс рухнул с коня. Октавий, не веря своим глазам, в ужасе вскрикнул, и в это момент его доспехи пробил нож противника. Петроний схватив труп Красса, стал тащить его в сторону своих войск. Легионеры, наблюдавшие эту борьбу, сорвались с места и побежали на помощь. Им навстречу уже неслась конница неприятеля. Сурена и его воин ухватились за тело Красса и потянули на себя. Петроний не ослаблял хватку. Внезапно парфянский полководец, сверкая глазами, извлек из складок одежды меч и, хищно оскалившись, набросился на Петрония. Тот упал, бросив ношу и, отталкиваясь от песка ногами и руками, попятился назад. Парфяне схватили бездыханное тело полководца, взвалили на коня, Сурена резво вскочил на животное и ударом ног погнал в сторону своих войск.

Бежавшие на помощь легионеры остановились. Не успели! Конница парфян стремительно приближалась. Развернувшись, римские солдаты и офицеры побежали обратно. Раздался бой далеких тимпанов. На полном ходу парфянские всадники проделали маневр и ускакали в степь, подняв огромное облако пыли.

Обескровленная римская армия, потеряв двадцать тысяч убитыми и десять тысяч пленными, ушла горными дорогами и болотами в Сирию. Орлы легионов (символы бога Юпитера) и знамена войск попали к парфянам.

Глава 34

Ород со своей армией вторгся в Армению. Его в «победоносном походе» сопровождали наследник престола десятилетний сын Пакор и жена, царица Лаодика. Парфянская колонна войск, состоящая из всадников, проследовав мимо развалин Тигранакерта, разрушенного по приказу Лукулла, остановилась на Тигранакертской равнине у деревни Семал, не решаясь войти в расселину в горах – тайный горный проход в Армянском Тавре, преодолев который, оказываешься в Мушской долине, кратчайший путь к Арташату. Армия Артавазда никак не проявлялась. Ород, рассчитывавший, подобно Сурене, применить свою конницу на равнине, где пехота армянского царя будет уязвима, не дождался противника и был разочарован, так как превзойти своего полководца – победителя Красса – не удалось.

– Уверен, что в этом ущелье Артавазд приготовил нам сюрпризы, как когда-то его отец римлянину Лукуллу. Тот потерял в армянских горах почти всю армию! – Ород бросил на царицу многозначительный взгляд.

– Государь, – сказала она, придерживая лошадь, – преодолевать армянские горы – то же самое, что ходить по краю пропасти.

Лаодика знала, что говорила. Дочь Антиоха I, правителя армянского царства Коммагена, похожая на отца – яркого, статного мужчину со светлыми волосами и греческим профилем, – златокудрая женщина, изящная, очень умная и властная, она выросла в армянской среде и в окружении гор. Коммагена лежала между Великой Арменией и Сирией и процветала благодаря торговле плодами и маслом. Ород еще царевичем однажды увидев Лаодику, потерял покой; осыпав царевну и ее отца-царя золотыми украшениями, драгоценными камнями и другими подарками, добился ее руки. Была пышная свадьба в столице Парфии Нисе, на которой все завидовали «завоеванию» Орода, была попытка отодвинуть царицу в сторону от власти, но Лаодика осадила зарвавшихся царедворцев и стала существенно влиять на политику государства наравне с мужем, который был в восторге от ее деловых качеств.

Их сын Пакор, ребенок от союза скифа и армянки, был похож на мать: тонкие черты лица, пытливый взор, золотые кудри. Он, впитав от двух самобытных народов доблесть, культуру, воинственность и страстность, обладал великолепными качествами: превосходный наездник, отменный стрелок из лука, выносливый боец на мечах, искусный метатель копья и аркана.

– Отец, – сказал мальчик, – наши предки всегда сторонились опасных гор Армении. Ты сам учил: «Стань другом врага, чтобы победить его, стань врагом друга, чтобы создать себе врага».

Ород рассмеялся:

– Мой сын не боится волков, поэтому не разводит овец, а берет силой все, что захочет. Да, победить Армению трудно, но возможно.

– Но не сейчас… – Лаодика улыбнулась. – Артавазд умен, он призвал в свою армию даже горы. Действовать нужно не спеша, осторожно.

– Любимая, какой же план родился в твоей чудесной головке? – Ород, который обычно действовал прямолинейно, в щепетильных вопросах доверял царице.

– Пришло время помолвки нашего сына, наследника престола! – Женщина нежно взглянула на сына: – Пакор, в будущем ты женишься на дочери армянского царя, которую зовут Нарине. Станешь другом врага! Мы втянем Армению в сферу наших интересов и покорим без боя. А ты, дорогой, – Лаодика одарила мужа лучезарной улыбкой, – сегодня свяжешь Артавазда родственными узами, чтобы завтра назначать правителей этой страны.

– О, хорошая идея! Если осел не подходит к грузу, подвинь груз к ослу… – Ород взвешивал шансы. – Решено! Пакор, союз двух стран скрепим помолвкой.

– Но, отец…

– Никаких возражений! Государственные интересы! Цари Парфии давно мечтали заполучить Армению, и я этого добьюсь. Возможно, поначалу сохраню ей внутреннюю автономию, но однажды уничтожу, заставив армян молиться нашим богам!

Царица, одетая по последней моде, – вышитая цветами розовая туника, голубая тонкая накидка, кожаные гамаши, на голове золотая диадема и невысокая войлочная шапочка с вуалью, вся в драгоценностях, – щурилась на солнце:

– Знаешь, дорогой, предложи Артавазду кое-что еще, это окончательно привяжет его к тебе.

– В награду за послушание он получит Софену и Малую Армению! – Ород уже все решил.

– Вперед поеду я одна! – Лаодика решительно развернула лошадь. – Поговорю по-армянски, скажу, что приехали сваты и родители жениха.

И, не слушая возражений, погнала лошадь в ущелье мимо столетних дубов, которые как стражи охраняли вход, и вечнозеленых фисташковых деревьев, увешанных плодами, и зубчатых кряжей, громоздившихся по обеим сторонам теснины. Вскоре два армянских всадника выехали ей навстречу. Поговорив с ними, царица вернулась назад:

– Государь, нам разрешено войти в ущелье, но в сопровождении только одной тысячи всадников.

В тронном зале арташатского дворца царь Артавазд, поглощенный своими мыслями, ждал гостей. Уже зная о крупном поражении римлян, он догадывался, зачем Ород пришел в Армению. На его волевом лице читалась озабоченность, упрямый подбородок был вскинут, тяжелые мысли создали душевное напряжение. Наконец, поборов растерянность, он решил, что вида подавать не будет, как и не будет жертвовать своими интересами.

Возвестили о прибытии царя Парфии. Артавазд встал и посмотрел на царицу Анаит, которая сидела на малом троне. Она улыбнулась ему. Царь перевел взгляд на чинно стоявших придворных. Они всецело сосредоточились на тревожных мыслях. Слева от трона, скрестив руки на груди (знак полного подчинения царю царей), стоял Аршам, справа – сын царя Арташес. В глазах обоих сквозила настороженная подозрительность.

Двери распахнулись, и размеренным шагом вошел Ород, сопровождаемый свитой.

– Брат, я так долго ждал этой встречи! – возвестил лживый Ород, воздев руки к небу.

– Брат, для меня честь принимать великого соседа! – любезно приветствовал Артавазд, идя навстречу.

Они обнялись. Ород с любопытством разглядывал одеяние армянского царя – его пурпурную, богато украшенную тунику, длинную накидку из шкуры леопарда, армянскую тиару с золотой диадемой, красные башмаки и старинный бронзовый кинжал с ручкой из рога африканского носорога на поясе. Сам Ород был в темно-зеленом кафтане, расшитом драгоценными камнями, в штанах и сапогах; на плечах черный плащ, на голове белая повязка. От ежедневного ношения громоздкого головного убора царской династии он воздерживался, стараясь во всем подражать грекам, чье культурное наследие ценил. Его кинжал, больше напоминающий короткий железный меч акинак, имел навершие в виде полумесяца с сапфиром в центре, золоченую рукоять, клинок из дамасской стали и деревянные ножны с накладками из золота.

– Брат, Великая Армения для меня подобна цветку, – шутил парфянин. – Если потрогаешь – вонзятся шипы, сорвешь – убьет молния, а вдохнешь аромат – сойдешь с ума.

– Брат, любуйся этим цветком издалека… – Артавазд подумал, что выпалывать сорняки – удел армянских царей, но вслух сказал: – С красотой цветов не поспоришь, а вот привычка приходить туда, где тебя не ждут, заразительна.

– О, ты намекаешь на вторжения римлян в мои земли? Очень пагубная привычка! Представляешь, я поехал к тебе по делу, а оборону Месопотамии поручил Сурене. Так он укоротил не только вражескую армию, но и самого полководца Красса, чью голову теперь возят по городам Парфии; завтра привезут показать тебе.

– Брат, Рим унижен, его политика в Азии провалилась, прими мои поздравления! – Царь Армении дружески похлопал гостя по плечу. – Имея таких незаменимых помощников, как хитрый Абгар и победоносный Сурена, ты заставишь мир восхищаться собой.

Ород проглотил колкость по поводу своей беспомощности как полководца. Ни в одной из битв он еще не участвовал, громких побед за ним не числилось, но амбиции и гордыня им обуревали.

– Мне иногда кажется, – осторожно сказал он, – мир не только должен восхищаться Парфией, но принадлежать ей! – И, высокомерно посмотрев на Артавазда, добавил:

– Теперь, после победы над Римом, титул «царь царей» должен по праву носить я, не так ли?

Повеяло холодом. Артавазд, ощутив, что Ород призывает к подчинению, произнес:

– Мы, цари, являемся потомками богов, и наша миссия – вести мир ото лжи к правде, от заблуждения к истине, от страдания к блаженству.

– Брат, я слышу слова именитого драматурга! – Ород посмотрел на правителя Армении с нескрываемым интересом. – И все же?

Цари стали прогуливаться по залу, и Артавазд сказал:

– Что касается титула… Цари Востока выбрали старшиной царей армянского правителя не случайно. Мы, армяне, – потомки Айка, царя, жившего две с половиной тысячи лет назад. Он очертил границы государства вокруг горы Арарат и стал первым армянским царем. Когда к нему с войной пришел, ведя отборное войско, завоеватель Бэл – в железном шлеме, с головы до пят в броне, с копьем и мечом, – Айк убил его, пробив броню стрелой. Нашествие провалилось.

Артавазд остановился у стены с каменным барельефом, изображающим льва:

– Брат, пробей камень своим кинжалом!

Ород ехидно ухмыльнулся:

– Это невозможно.

Артавазд неторопливо вытащил из ножен бронзовый кинжал с ручкой из рога африканского носорога, который смотрелся как бутафорское оружие, годное разве что для театральных постановок, и вонзил лезвие глубоко в камень. Когда царь извлек кинжал, лезвие сверкнуло, по нему пробежала молния, и выступило изображение дракона. Однажды Тигран II обмакнул этот клинок в драконью кровь. С тех пор кинжал мог пронзить любую стену, как масло. Сила воздействия жеста была столь велика, что Ород, испытав потрясение, изменился в лице и больше не поднимал вопрос о титуле. Артавазд почувствовал необычайный прилив сил:

– Брат, у моего предка Айка был девиз: «Умрем или победим!».

Ород быстро сменил тему разговора.

– Ты ведь ставишь трагедии? Я человек просвещенный, обожаю трагедии Еврипида и прививаю своим подданным художественный вкус. Мы с женой хотели бы посмотреть театральную постановку. Так, дорогая? – Ород обратился к жене и, взяв ее за руку, подвел к царю Армении.

Красота царицы Парфии восхитила Артавазда. Он на мгновение застыл на месте. Легкая улыбка коснулась лица Лаодики:

– Трагедии разыгрываются и во дворцах, и на полях битв, но драматизм им придают люди, повелевающие судьбами.

– О! – воскликнул Артавазд. – Слабости женщин – это не только источник переживаний мужчины, но и движущая сила всех мировых трагедий. – Обернувшись к Анаит и протянув руку, позвал: – Дорогая, иди сюда, наши гости – любители драматургии!

Виночерпий и его помощники разнесли золотые кубки, наполнив их красным вином из кувшинов, и Артавазд произнес тост:

«Однажды царь Армении спросил мудреца: как заставить подданных себя уважать?

– А чем ты руководствуешься, принимая решения? – вопросом на вопрос ответил мудрец.

– Часто разумом, – поделился царь.

Мудрец возразил:

– Какой бы рациональный выбор разум тебе ни подсказал, все обернется кошмаром.

– Иногда решения я принимаю под воздействием эмоций! – воскликнул царь.

– О, тогда ты должен знать, что эмоции порождают бурю, сводящую все предпочтения к неопределенности.

– Как же быть? – Царь был озадачен.

– Все не так уж сложно, – сказал мудрец. – Оторвись от сиюминутности, найди мотив и пойми, кто твой друг, – тогда примешь верное решение и заслужишь уважение подданных.

Царь понял мудреца: не спешить, наблюдать, ценить в людях не движение в стае, а самобытность и достоинство, не враждовать, а ладить с окружающими».

Артавазд посмотрел на Орода:

– Я оторвался от сиюминутных дел, царь Ород, осознал твой мотив, который побуждает тебя уважать Армению, и понял, что две страны должны дружить! Я принял верное решение и приобрел друга. За нас!

Армянский царь чокнулся с Ородом, который, изобразив деланную улыбку, спросил:

– Какой же выбор сделаешь ты, царь Артавазд, когда римляне в следующий раз нападут на Парфянское царство?

Артавазд улыбнулся:

– Царь Ород! Говорят, цель человека – сохранить внутреннюю гармонию. Я хочу достичь этой цели, но для этого должен постичь истину, любовь и природу вещей. Еще очень важно знать, что друзья в безопасности. Конечно, приду на помощь другу!

– Достойный ответ, брат! – Ород вышел на середину зала: – Потомки нас с тобой ни в чем не упрекнут, если будем дружить, а союз двух стран скрепим помолвкой наших детей – моего сына Пакора и твоей дочери Нарине.

Артавазд знал о намерении парфянина. Царица Анаит, женщина редкой красоты, в парадном одеянии и в обрамлявшем пышные черные волосы венце с золотым гранатовым деревцем, произнесла:

– Если верно, что каждый должен оставить след в истории, то царь Тигран II, которого сегодня с нами нет, воплощал в себе дух Великой Армении. Он порадовался бы, что два соседних народа ищут сближения. Пусть союз наших детей станет мостом доверия и надежды! Дети, идите сюда!

С одного конца зала вышел 10-летний Пакор, с другого – 9-летняя Нарине, и, взявшись за руки, смущенные и трепетные, оглядываясь по сторонам, встали между царями и царицами.

Царь Артавазд громко возвестил:

– Сегодня мы празднуем два великих события: примирение государств и помолвку царских детей! В честь этих событий, которые, я верю, раскроются во времени судьбоносным знамением, завтра закатим пир!

Супруги обоих царей и дети ушли гулять в сад, а Ород, сидя в кресле в отведенных ему во дворце покоях, нервно покусывал губу. Несомненно, Артавазд одержал над ним верх, пусть даже в нравственном аспекте, но как бесцеремонно он это сделал! Ненадолго… Последнее слово все равно останется за Ородом! Бесшумно подошел Помаксафр, его главный подручный и советник.

– Государь, не только армяне смеются над тобой. В твоей державе резко выросла популярность Сурены. Славу победителя Рима не затмить!

– Помаксафр, что ты предлагаешь?

– Высокий авторитет Сурены слишком опасен для тебя. Его надо устранить.

Ород резко поднял голову и испытующе посмотрел на подручного. Царь завидовал славе талантливого подчиненного, а зависть, как известно, вызывает огорчение и злобу.

– Слишком опасен… – Слова Орода прозвучали эхом.

– Государь, – оскалился Помаксафр, – яд аконит действует быстро. Но есть еще одна проблема: царь Осроены Абгар очень возгордился. Всем рассказывает, что погибель римлян – его заслуга: мол, именно он привел их под стрелы парфян.

– Его сын Ману в моей свите?

– Да, государь.

– Позови!

В покои царя ввели юношу, наследника престола Осроены. Это царство, населенное сирийцами, ассирийцами и армянами, было завоевано арабским племенем оррои и все время пребывало в нерешительности, к кому примкнуть – к Армении или Парфии.

– О, Ману! Царство Осроена – настолько важный плацдарм для моей грядущей большой войны с Римом, что править им должен молодой, энергичный и храбрый царь. Такой, как ты, например. У меня имеются веские причины подозревать твоего отца в предательстве! – Ород сверлил царевича глазами. – Готов ли ты к решительному шагу?

Ману, 20-летний сын Абгара, давно мечтал занять отцовское место. Не хватало смелости. Ород взял над ним опеку и показал, как нужно добиваться власти: убил своих отца и брата. Сигнал был ясен. Восприняв призыв, юноша решил, что пора свершиться неизбежному:

– Готов, повелитель! Так хочет богиня Аллат^71! – Ману поклонился. – Да свершится предначертанное!

– Прекрасно! – Ород раскрыл ладонь, в которую подобострастный Помаксафр вложил флакон с ядом. – Ману, этот яд откроет тебе дорогу не только к трону, но и к могуществу! – И протянул пузырек царевичу.

Ману, взяв флакон, удалился, а Ород изрек:

– Пока в мире есть глупость и доверчивость, можно не опасаться за свое благополучное будущее.

…Мальчик и девочка, взбудораженные помолвкой, гуляли по саду. Пакор, больше привыкший ездить верхом, чем передвигаться пешком, чувствовал себя вне обычной обстановки.

– Отец говорит, что женщины тщеславны и болтливы, часто несут вздор, – сказал он. – Моя мать умна, всегда молчит, и потому отец ее выбрал. Я бы лучше поговорил о лошадях…

– А мой отец говорит, что женщина – дар богов, она делает мужчину скромнее и добрее, – парировала Нарине.

Дети остановились у фонтанчика с изображением крылатого мифического существа аралеза, изо рта которого струилась вода.

– Если бы ты была мальчиком, мы бы поговорили о мечах, кинжалах, луках, о борьбе, наконец. А так… – Раздосадованный Пакор скорчил гримасу неудовольствия.

– Ты можешь со мной говорить о чем угодно, – сказала Нарине.

– Вы, девчонки, думаете только о нарядах и куклах.

– Не всегда. Дай-ка руку!

Изящная и грациозная Нарине, не дожидаясь реакции Пакора, внезапно захватила обеими руками его правую руку и, не напрягаясь, провела болевой прием, выполнив бросок, в котором мальчик, сильный и физически развитый, совершил головокружительный полет. Швырнув его на землю, Нарине закончила прием имитацией удара кулаком в голову.

Пакор резво вскочил с земли и, обозленный, с вытаращенными глазами закричал:

– Что это было?

Нарине посмотрела на него по-детски невинно:

– Это прием из армянской борьбы кох. Отец научил.

Дальнейшая прогулка по саду принесла обоим массу удовольствия; тем для разговоров появилось предостаточно.

На другой день, когда солнце стало садиться, в храме принесли жертвоприношение быков и коз, а потом во дворце, в большом зале для приемов, устроили грандиозный пир, на котором подавали мясо зажаренного барашка, лаваш, сыр, гусиную печень, запеченных фламинго из Парфии, форель, выловленную в озере Севан, овощи, зелень, фрукты, сладкие пироги и мороженое; изысканным было и вино. Все общались, вели беседы, рабы приносили блюда с яствами и чаши с водой для мытья рук, подавали прохладительные напитки.

За центральным столом сидели цари и царицы, рядом – дети. Ород поднялся и объявил:

– Мой подарок детям – царства Софена и Малая Армения, которые я собираюсь отобрать у римлян. А еще, чтобы все говорили о моем милосердии и крепкой дружбе с армянским царем, верну ему золотую статую богини Анаит.

Раздались одобрительный гул и аплодисменты. Эта статуя, реликвия армян, была захвачена парфянами более сорока лет назад и всегда являлась поводом для дипломатических переговоров. Артавазд, когда Ород сел, произнес:

– Брат, я наслаждаюсь общением с тобой. Наша дружба крепче камня!

«Доверчив», – подумал Ород, а вслух сказал:

– Мы с тобой оба – владыки Азии! Обиды и недоверие остались в прошлом. Зерна верности и дружбы дадут благодатные всходы.

Они обнялись. Чревоугодие затянулось до полуночи, потом столы убрали, и все приготовились смотреть представление: трагедию драматурга Еврипида «Вакханки». В отличие от Рима, где больше любили вульгарных шутов и кровавые цирковые состязания, в Армении (да и в Парфии) знать приобщалась к изысканному, поэтичному и красивому театральному искусству. Своеобразная культура Востока в чем-то обгоняла западную, но, перенимая все лучшее у Запада, она одаривала мир цветом, изяществом и поэзией.

– Сегодня мы увидим трагедию «Вакханки», – Артавазд обратился к Ороду и Лаодике. – Это представление посвящено победе Парфии над Римом.

– Я в нетерпении, – произнесла Лаодика.

– Хочу отвлечься, чтобы забыть на время бесконечные усобицы и склоки, – доверительно сказал Ород.

Представление началось. Актеры декламировали, хор (полтора десятка человек) танцевал и пел, а притихшая публика в свете таинственного огня канделябров внимала каждому слову героев трагедии.

Молодой бог Дионис, еще малоизвестный, но претендующий на вселенское могущество, приходит в Фивы, чтобы установить свой культ, но встречает противодействие юного царя Пенфея и его матери Агавы, которые считают культ этого бога распутством.

Пенфей

Едва успел вернуться я домой,

Дурные вести слышу отовсюду,

Нежданная постигла нас беда:

Дома, детей фиванки побросали;

В вакхическом безумии они

Скитаются в горах, поросших лесом,

И бога Диониса – что за бог,

Не знаю – почитают пляской^72.

Дионис, явившийся из Азии с мыслью, что вино – сила, которая объединит людей и восстановит божественный порядок, терпя от смертных брань, решил заставить Фивы (один из самых влиятельных городов Греции) уважать себя. Город обречен на месть, кровь, детоубийство, вакханалии, разгул страстей и безумие…

Дионис

Пусть же царь

И прочие фиванцы убедятся,

Что точно бог я.

Пенфей арестовывает принявшего вид странника Диониса и запирает в хлеву. Дионис оскорблен. Он лишает разума Агаву, делая ее одержимой культом Вакха, то есть Диониса, – бога виноделия, веселья, оргий, экстаза, – чтобы обезумевшая мать убила своего сына.

Зрители притихли, напряжение нарастало. Все понимали, что победителем в противостоянии бога и царя-нечестивца выйдет азиатский бог. В конце пьесы толпа вакханок растерзала Пенфея. Жрица Агава, обезумевшая мать царя, в сопровождении вакханок, с венком на голове и в сильнейшем возбуждении несет тирс – деревянный жезл, увитый плющом и виноградными листьями, на который нанизана перепачканная кровью голова Пенфея. Однако… вместо бутафорской головы зрители увидели голову полководца Красса.

Агава

Несем с Киферона

Улов свой счастливый, трофей этот свежий…

Хор

Я вижу трофей твой: приди и ликуй!

Агава

Я первая взяла…

При этих словах Агавы со своего места в зале сорвался парфянин Помаксафр, выбежал на сцену и, пламенея гневом, вырвал у актера Язона, исполняющего роль жрицы Агавы, отрубленную голову Красса, швырнув ее к ногам парфянского царя: «Он первый взял!».

Ород, остановив ногой покатившуюся голову, поднялся и, попирая ее черным сапогом, расшитым белыми жемчужинами и красными камнями, выразительно посмотрел на царя Артавазда, затем – на публику; весь вид его говорил: «Я, подобно Дионису, – повелитель всех земель Азии, я буду диктовать миропорядок». Стушевавшийся было хор неуверенно пропел: «Да, всех богов сильнее Дионис!».

Глава 35

После возвращения в Египет Птолемей XII устроил резню и репрессии. Римское присутствие ему было на руку, и поэтому он не только не урезонивал солдат (пятьсот галлов и германцев), но и всячески поощрял: благодарил, вознаграждал, одобрял браки с местными женщинами, обещал землю. В результате разленившаяся солдатня не хотела ни воевать, ни возвращаться в Рим и была не прочь навсегда поселиться в Египте. Когда проконсул Бибул, новый наместник Сирии, назначенный после гибели Красса, направил двух сыновей в Египет за этими солдатами, чтобы усилить группировку войск на парфянской границе, те, не захотев возвращаться к суровой дисциплине римского лагеря, по совету египетского министра Ахиллы убили их.

Свиток Творца – атрибут власти над природой и людьми, источник благосостояния страны – Птолемей спрятал в тайник.

В царские покои вошла дочь Клеопатра с изящным серебряным кувшином. Она уже взрослая, привлекательная, с типично греческим лицом, волнистыми волосами и носом с горбинкой, как у отца. Великолепный наряд – калазирис с геометрическим орнаментом (идея бесконечности жизни), полупрозрачный плащ,

сине-голубые фаянсовые бусы и черный парик, украшенный белой лентой и цветком лотоса – подчеркивал свежесть и совершенство девушки, а ее обаяние, сквозившее в каждом движении и слове, излучало веру в искренность.

– О моя дорогая! – Птолемей, прекратив упражняться в игре на флейте, обожающими глазами смотрел на дочь. Он был готов для нее на все: баловать, поклоняться, восхищаться. Отложив флейту, подошел и, поцеловав в щеку, воскликнул: – Клеопатра, ты главное сокровище Египта, владычица Дендеры, моя соправительница, богиня Хатхор!

Хатхор почиталась в Египте как богиня неба и любви, женственности и красоты, веселья и танцев. В городе Дендера фараон строил храм в честь Хатхор, посвятив его своей дочери Клеопатре.

Поставив кувшин на стол, девушка взяла в руки систр – музыкальный инструмент из золота с навершием в виде кошки с человеческим лицом. На нем были подвешены тарелочки и колокольчики.

– Отец, я пришла, как обычно, помузицировать с тобой! – Голос Клеопатры, чарующий и мягкий, обволакивал, в каждом слове сквозила притягательная сила. – Какое музыкальное произведение исполним сегодня?

– Дитя мое, в голову не пришла ни одна новая мелодия. Только в общении с тобой я черпаю вдохновение.

Считалось, что богиня Хатхор может принимать образ вечнозеленого дерева сикомор^73, по прочности не уступающего дубу, а его плоды фиги считались драгоценной ягодой. Богиня поила живительной влагой из этих ягод посетителей «прекрасного запада» (царство мертвых). Родиной дерева был Египет. Из фиг, по рецепту из «Книги небесной коровы», Клеопатра каждый день готовила для отца пьянящее пиво, в которое подмешивала вещество «диди» (порошок гематита), открывающее врата человеческой души. Фараон употреблял это пиво исключительно из рук дочери, пренебрегая услугами рабов-пробователей. Напиток цвета крови концентрировал мысль, прибавлял решительности, смелости, уверенности в себе.

Клеопатра налила из кувшина в стеклянный с золотым ободком бокал кроваво-красную жидкость и подала отцу. В глазах девушки сверкнули красные огоньки. Птолемей с благодарностью принял бокал и стал жадно пить. Пришло умиротворение, устойчивость, покой; сама собой возникла музыкальная тема – потрясающая, смелая, с новым способом выражения; явился лейтмотив: жизнь Хатхор, дарующей плодородие Египту.

– Я назову эту композицию «Дикая сикомора»! – Фараон одарил дочь одобрительным взглядом и заиграл на флейте лирическую протяжную мелодию, которая, как птица, невесомо парила в пустоте, а взмах ее крыльев – это биенье и звяканье тарелочек и колокольчиков систра, которым позвякивала Клеопатра.

Через несколько дней Авлет слег. Болезнь так подкосила его, что он с трудом говорил и принимал пищу. У дверей покоев царя толпились придворные: главный министр Потин, военный министр Ахилла и начальник дворца Теодат.

– Он умирает, не оставив завещания! – негодовал Потин.

– Он обязан выразить последнюю волю, назначив наследником сына, иначе Рим пришлет своего ставленника, – торопливо сказал Ахилла.

– Только в присутствии главного жреца завещание станет неоспоримым фактом, —обронил Теодат.

Позвали верховного служителя Великого храма в Мемфисе – главного египетского жреца Пшериниптаха. Вместе с ним и вошли в спальню фараона. На огромной кровати с золочеными спинками, под балдахином с прозрачной тканью, лежал неизлечимо больной Птолемей XII. Луч солнца, пробивавшийся сквозь резную решетку окна, падал на его изможденное лицо, освещая предсмертную агонию умирающего. Все четверо приблизились к ложу. Пшериниптах, которому было уже почти сорок, в длинной льняной коричневой рубахе, шапочке из той же ткани и со шкурой леопарда на плечах, вышел вперед, воздел руки к небу и произнес:

– О боги небесные, боги земные, придите и узрите фараона, которого перепоручаю вам! О люди, ликуйте в ожидании нового божества! Царь Птолемей, избавься от страха, приготовься уйти в загробную жизнь и стать бессмертным! – Жрец положил на ложе погребальный папирус с заклинаниями для защиты от враждебных сил, обитающих в Дуате. – Бог Анубис ждет! Он сопроводит тебя к царю загробного мира Осирису!

– Великий провидец Пшериниптах, я принимаю волю богов… – еле шевеля губами, не поднимая головы с подушки, произнес фараон.

– Закончи достойно свой земной путь – назначь наследников престола. Кто новый царь?

– Мой старший сын.

– Новый царь – Птолемей XIII. Кто станет его соправителем?

– Моя старшая дочь.

– Царица – Клеопатра VII.

У Авлета было двое сыновей и две дочери, и вот малолетнему Птолемею надлежит стать фараоном, а юной Клеопатре – царицей и соправителем.

– Поставь подпись на завещании.

Потин вложил в руку фараона палочку из тростника, подложил под нее папирус с текстом, обмакнул тростник в склянку с чернилами из сажи, замешанной на гуммиарабике^74, и умоляюще прошептал: «Подписывай!». Царь поставил подпись и уронил тростник. Дело сделано, династические законы соблюдены, и об этом скоро узнает мир. Раздался голос Пшериниптаха:

– Чтобы путь царя в загробный мир был легким, я, как хранитель священных тайн, должен провести ритуал очищения. Оставьте нас!

Выжидательно посмотрев на придворных, которые замешкались, неохотно покидая спальню, провидец, как только дверь плотно закрылась, спросил:

– Птолемей, где Свиток Творца?

– В тайнике.

– Кто знает о тайнике, и где ключ?

– Армянский царь Артавазд знает, ключ у него.

– Хорошо! – Жрец ушел.

За изголовьем кровати, за стеной, приложив ухо к отверстию для подслушивания, стояла Клеопатра. В глазах ее вновь сверкнули красные огоньки. Она выпрямилась, гордо подняла голову и напустила на лицо выражение высокомерной брезгливости, как у ее погибших матери Трифаены и сестры Береники.

Бог Амон – это имя Зевса у египтян. Его самый знаменитый храм в Египте был в оазисе Сива. Однажды персидский царь Камбис II, покоряя Египет, отправил пятьдесят тысяч воинов захватить Сиву, но они бесследно исчезли, а сам Камбис впоследствии был поражен безумием. Те же, кого бог Амон выбирал сам, становились великими. Перед завоеванием Персии Александр Македонский прибыл в Сиву. Оракул храма объявил ему о его божественной природе и назвал законным фараоном Египта. Единокровный брат Александра Птолемей I имел дочь Арсиною, которую здесь, в Сиве, бог Амон выбрал в жены. Став соправительницей фараона, она получила при жизни божественные почести, и все ее потомки (среди них и Клеопатра VII) обладали незаурядными и даже мистическими способностями.

Клеопатра, самостоятельная и деятельная, с развитой интуицией и цепкой хваткой, знающая магию и десять иностранных языков, отличалась острым умом, чарующим голосом и неодолимым обаянием. Эта смуглая черноволосая гречанка могла молниеносно соблазнить мужчину, волшебным образом влюбив его в себя, могла легко манипулировать мужским полом, вызывая сначала страсть, чувственное влечение, а затем – желание исполнить любой ее каприз. Манящий запах этой женщины, усиленный розовым маслом, привязывал партнера намертво.

Клеопатра, получая божественные знаки и подсказки, была одержима идеей править миром, как великие фараоны Тутмос III и Рамсес II, сокрушившие армии многих государств, или как Птолемей I, завоевавший Киренаику, южную Сирию, Кипр и множество греческих полисов. Отстранив от управления брата и клику министров, Клеопатра стала принимать решения сама.

Евнух и главный министр Потин, военный министр Ахилла и начальник дворца толстяк Теодат, имеющий почетный титул «воспитатель фараона», в тронном зале, озираясь, говорили вполголоса, иногда переходя на шепот:

– Она отстранила нас от управления!

– Проводит проримскую политику, как ее отец!

– Подняла налоги, чтобы выплатить долг Риму!

– Выдала новому наместнику Сирии убийц его сыновей!

– Владеет магией! Умеет делать золото из других металлов!

– У нее есть воля, это опасно!

– Приказала снизить содержание серебра в монетах вдвое, собирается провести деноминацию!

– О, надо что-то делать!! – закричал Потин.

– Я скажу, что делать! – «Воспитатель фараона» заговорщически посмотрел на царедворцев. – Воспользуемся ситуацией. Плохой разлив Нила в этом году вызвал неурожай. Конечно, виновата она! Пустим слух, что возникла угроза голода, возмутим народ, усилим антиримские настроения, отправим подстрекателей бунтов во все номы. Пусть египтяне требуют ее казни и грозят прекратить ирригационные работы!

– Иностранные наемники тоже настроены против нее, – сказал Ахилла. – Это надо использовать.

– Среди жречества пустим слух, – высказался Потин, – что новым фараоном будет не грек, а египтянин, а столицу вновь перенесем в Мемфис. Жрецы этого хотят, они отвернутся от нее.

– Да будет так!

Все трое, довольные планом и решительно настроенные добиться победы над женщиной, пошли воплощать задуманное.

Клеопатра все слышала. С самого детства она изучила тайны дворца, построенного так, чтобы ни один секрет не укрылся от фараона.

Бывшие солдаты Габиния, галлы и германцы, обозленные на Клеопатру, оцепили дворец, а толпа возбужденных египтян, ведомая подстрекателями, ворвалась в него и беспрепятственно вломилась в покои царицы. В большом зале, украшенном традиционными фресками и цветами, среди голубых колонн в виде папируса, журчащих фонтанчиков и красных ковров, полулежа на золотых ложах, облокотившись на шелковые подушки, семь цариц смотрели на недовольных горожан. Все одного роста, все в черных париках с диадемой, все в оранжевых калазирисах и прозрачных плащах, с лицами, прикрытыми черной вуалью; в руках каждой – опахало из страусовых перьев. Потин, выйдя вперед, растерялся:

– Клеопатра! – Он вертел головой по сторонам, пытаясь угадать, где подлинная царица. – Ты виновна в бедах Египта. В Александрии голод!

Резко подойдя к одной из девушек, сорвал вуаль. Узнав рабыню, растерялся, но закричал:

– Клеопатра, ты виновна в том, что хочешь изгнать своего брата, законного правителя Египта!

Подскочив к другой «царице» и сорвав с ее лица вуаль, увидел черную рабыню и, взвизгнув, отбежал назад. Семь женщин встали с лож и с достоинством, гордой осанкой, мягким шагом с красивой походкой выстроились перед возбужденной толпой. Заговорила та, что в центре:

– Александрийцы, вы именуете меня «Наша владычица и великая богиня». Неужели вы поверили лжецу Потину? Египет возвысится при моем правлении. Я повелела восстановить самые почитаемые из разрушенных храмов, строю храм в честь Хатхор, а новый канал, который я приказала прорыть, принесет нильскую воду в Александрию в избытке. Народ любит меня. Я – Изида, дочь бога Амона-Ра!

Потин закричал:

– Не слушайте ее! Она порождение зла, исчадие тьмы, гнусная обманщица, развратная девка! Смерть отродью бога Сета!

Толпа зарычала, загудела, двинулась на «цариц». Строй девушек сомкнулся. Их стало шесть. Потин принялся срывать с каждой вуаль. Клеопатры не было… Сбежала!

– Ищите ее во дворце!! – истошно заревел он и, увлекая толпу за собой, выбежал из зала.

Сенат в Риме постановил, что Цезарь – враг народа, так как не сложил полномочий главнокомандующего в Галлии по окончании срока проконсульства и не распустил войска. Он – угроза для Рима! Законопроект готовил Помпей, чья популярность росла с каждым днем. Устранение Цезаря с политической арены открыло бы ему путь к единоличной власти. Вето на постановление сената наложил Антоний, которого Цезарь предусмотрительно провел в народные трибуны. Теперь жизни Антония грозила смертельная опасность. Переодевшись в раба, на повозке, запряженной ослами, ночью он бежал из города. Республику лихорадило: Красс погиб на войне, триумвират развалился, произошли вооруженные столкновения, Клодия убили, его отряды мстителей распустили, прокатилась волна политических процессов, начался разгул самых диких страстей. Умерла во время родов Юлия, дочь Цезаря и жена Помпея. Двое политиков больше не доверяли друг другу и, разругавшись вконец, стали непримиримыми врагами. В Риме объявили о наборе войск. Все шло к гражданской войне.

Цезарь с одним легионом и трехстами всадниками из Галлии выдвинулся к реке Рубикон – северной границе Италии. Переход через эту реку войскам категорически запрещался законом. Рим – первая цивилизация, основанная на соблюдении законов.

– Проконсул! – Антоний на коне подъехал к Цезарю. – Сенат воспримет переход границы как мятеж, а мятежника ждет казнь.

– У меня есть повод для вторжения: тебя хотели убить – а что это, как не угроза священной неприкосновенности народного трибуна?! – громко, чтобы слышали все, сказал Цезарь, а сам подумал: «Если я откажусь перейти Рубикон, это принесет мне несчастье, но если я перейду его, это принесет несчастье всем».

Он колебался. Стояла звенящая тишина, которую нарушало лишь фырканье лошадей. Посмотрев на своих преданных генералов, которые верили ему и были готовы действовать самоотверженно в любой ситуации, произнес:

– Жребий брошен! – И первым на коне форсировал мелкую речку.

Гражданская война, в которой погибнет Республика, началась. Взоры запаниковавшего сената обратились к Помпею, мнящему себя властителем мира, и Помпей, так долго ждавший момента, когда его будут умолять, взял на себя роль спасителя Республики.

Кассий ощущал душевное равновесие только в доме Рипсимэ, и только в ее объятиях испытывал сильные чувства. Она питала к нему глубокую привязанность, но его эмоциональное состояние, высокомерность и внутренняя опустошенность страшили ее. Сомневаясь в искренности его чувств, Рипсимэ успокаивала себя: «Неважно, что он не хочет разводиться с женой, главное – я ему небезразлична, он нуждается в моей поддержке». Она приподнялась, положив руку под голову, чтобы увидеть лицо возлюбленного. Он спал. Римский чеканный профиль Кассия представлял собой застывшую маску надменности. Рипсимэ так и не удалось открыть тайники его души. Последние встречи стали пугать: квестор говорил только о политике, во взгляде появилась жестокость, в делах доминировала наклонность к порокам. Его самолюбие было болезненным. Превратившись в циника, был готов ради своего тщеславия принести в жертву все и вся. Рипсимэ, как могла, сглаживала резкость и противоречивость любовника, отвлекая его от грустных мыслей.

Видимо, почувствовав взгляд подруги, Кассий открыл глаза и улыбнулся, но тут же на его лице появилась холодность.

– Милый, – женщина ласково прижалась к нему, – мне хочется быть полезной тебе. О чем ты задумался?

– Рипсимэ, – лицо Кассия исказилось, – Рим ввергнут в политическую анархию.

– И что с того?

– Цицерон предложил избрать диктатора.

– Сенат обратил взор на…? – Она с любопытством открывала в нем ростки зависти.

– На Помпея, которым удобнее управлять. Но Цезарь – сенат его боится —неудержимо рвется к власти.

– О милый, я чувствую, грядет война! – Вид красавицы, похолодевшей от мысли о войне с непредсказуемым исходом, стал испуганным.

– Непомерное честолюбие Цезаря против напыщенного самодовольства Помпея! – На лице Кассия заиграла презрительная улыбка. – Борьба за власть! Я заинтригован. Рипсимэ, чью сторону принять?

Он смотрел на девушку выразительными серыми глазами. Накопленная ярость во взгляде жестокой натуры этого человека вдруг выплеснулась в зримое воплощение зла. Рипсимэ почувствовала, что обнажилась темная сторона его души.

– Все дело в перстне! – вдруг произнес Кассий, высказав мысль, которая его осенила.

– Милый…?

– Я понял! Кто владеет драконьим перстнем, тот обречен. Красса убили, потому что он, пренебрегая знаками судьбы, шел в заготовленную перстнем ловушку. Помпей ведет себя осторожнее, но это ничего не меняет. Его также ждет гибель. Кстати, перстень ему вернули…

Рипсимэ казалось, что над Кассием, которого переполняет ненависть, прочно довлеет предрассудок, но он с воодушевлением и пафосом продолжил:

– Я рад этому! Выше квестора в армии мне не дают подняться, но война – это шанс возвыситься. Помпей обещал сделать меня народным трибуном, но мне этого мало. Цезарь наверняка сделает легатом. Моя миссия – убрать неспособную к управлению державой коррумпированную аристократию в лице сената. Державе нужен монарх. Но почему держава? Империя! Я стану императором! Я покорю мир, и все царства станут провинциями Рима с одной лишь привилегией – поставлять нам рабов, зерно и золото.

– Милый, ты меня пугаешь. Народы не смирятся с римским господством, вспыхнут смуты, мятежи, восстания…

– Я подавлю любые выступления, утоплю весь мир в крови!!

Последние слова Кассий произнес яростно, исступленно, с ухмылкой садиста. Рипсимэ всполошилась: «У него бредовая идея величия. Он способен принести страдания… мне, людям, странам».

– Милый Кассий, – растерянно произнесла она, – я хочу рассказать тебе одну историю.

Красноречию Рипсимэ он внимал, как всегда, молчаливо. Безжалостный царь Вавилонии Навуходоносор II повелел военачальнику Олоферну завоевать страны Востока. Олоферн с огромной армией, состоящей в основном из ассирийцев, разорил Месопотамию, Киликию и другие земли и подошел к Иудее. Молодая, богатая и красивая вдова Юдифь, стремясь спасти свой родной город Ветилуя, облачилась в нарядные одежды и отправилась в стан ассирийцев. Она сделала вид, что хочет предать свой народ. Очарованный красотой гостьи, Олоферн попытался овладеть ею, но выпил лишнего и, к несчастью для себя, заснул в шатре. Юдифь обезглавила спящего полководца его собственным мечом, а отрубленную голову положила в мешок и принесла своему народу. Испуганные ассирийцы бежали, город был спасен.

Рипсимэ умолкла и посмотрела на Кассия. Его неестественно искаженное лицо и безумный взгляд вызвали у нее неуверенность и слабость.

– Я не пью много вина, – тихим голосом произнес Кассий, посмотрев на нее спокойно и враждебно.

Он встал, оделся и, уже уходя, обернулся:

– Меня ждут либо почести, либо бесславие. Но свою лепту в разрушение мира я внесу.

Цезарь стремительно наступал, используя в полной мере фактор внезапности. Помпей, застигнутый врасплох, был обескуражен. Он не успевал ни переправить на Апеннинский полуостров свои легионы из Испании, ни набрать новые. Его противник совершал победоносное шествие по Италии, всех прощая. Легат Афраний и его солдаты, получив щедрые обещания и приглашение вступить в его армию, после недолгого сопротивления капитулировали перед Цезарем.

Помпей спешно ушел с войсками в Грецию и обосновался в городе Лариса, а Цезарь, захватив Рим и казну государства, провозгласил себя диктатором и с небольшой армией (шесть легионов) переправился в Грецию, где ввязался в кровопролитные бои. В одном из них он чуть не погиб, но нерешительность Помпея спасла ему жизнь.

И вот развязка. Битва при Фарсале, на севере Греции, окончилась сокрушительным поражением Помпея. Талант Цезаря проявился в полную силу. Применив военную хитрость, он сконцентрировал скрытый резерв из трех тысяч легионеров на левом фланге противника. Помпей командовал правым флангом, имея против себя Антония. Цезарь дал знак, и его кавалерия, сражавшаяся с кавалерией Помпея, расступилась, пропуская резервные когорты пехоты, которые стали биться со всадниками неприятеля, норовя попасть копьем именно в лицо. Отпрыски знатных семейств из кавалерии Помпея не выдержали и обратились в бегство. Солдаты Цезаря начали окружать помпеянцев, которые дрогнули и бросились врассыпную. Сам Помпей бежал в Египет – в надежде, что дети Авлета вспомнят, как Габиний по его приказу восстанавливал их отца на троне.

Флотилия Помпея из десяти судов (большей частью торговых) подходила к Египту. Его боевой флот угнали к Цезарю легаты-изменники, в том числе Кассий. Гней совсем пал духом, и даже новая жена Корнелия и ее сын Секст, которых взяли на борт на острове Лесбос, не подняли настроение. Один из сенаторов назвал Помпея, совсем недавно мнившего себя вершителем судеб Римской республики, ничтожеством. Череда ошибок принудила ступить на стезю погибели. Возможно, его, ослепленного тщеславием, ждет крах, а возможно, не все еще потеряно. Римские солдаты, которых Габиний оставил в Египте, пока там, ждут его приказов, царь-мальчик Птолемей обязан ему троном, богатства Египта безграничны, флот этой страны не уступает римскому. «И золотое кольцо дракона все еще у меня. Да, все складывается! Нельзя падать духом!» – решил Помпей. Сняв с пальца драконий перстень, любимый талисман, он повертел его на ярком солнце, внимательно рассматривая. Камень горел кроваво-красным пламенем. На внутренней стороне кольца вдруг различил надпись: «Слава и забвение: всему свой срок».

– Забвение великому человеку не грозит, – вслух сказал он.

– Что, дорогой? – не поняла Корнелия.

– Творишь добро всю жизнь, а люди запоминают лишь ошибки, грязь и неудачи.

– Мнимые друзья – приспособленцы, на сердце у них лишь ревность, соперничество и зависть! – Корнелия нежно поцеловала мужа. – Будь сильным, думай о хорошем!..

Они оба смотрели на приближающийся берег, вселяя в свои сердца надежду. Письма Птолемею XIII и командиру римских войск в Египте были отправлены заранее. Ответ был положительным, и теперь корабли Помпея шли в Пелузий, город-крепость в дельте Нила на берегу Средиземного моря, где юный фараон готовил войска к сражению с Клеопатрой, навербовавшей наемников – арабов и набатеев.

– Не нравится мне все это, – произнес эдил Фавоний, ученый, бесконечно преданный Помпею. – Похоже, в этом году нам не видать тускульских фиг.

В Тускуле, городе недалеко от Рима, стояли виллы богачей. «Отказаться в этом году от тускульских фиг» означало оставить надежды о скором возвращении в Рим. На берегу выстраивалось большое египетское войско. Помпей взглянул на камень драконьего перстня. Тот переливался разноцветьем: от серебристо-серого до фиолетово-синего.

– Гней, – снова заговорил Фавоний, перехватив взгляд патрона, – мы могли бы уйти к берегам провинции Африка^75 или просить помощи у царя Армении Артавазда; заключить, на худой конец, союз с парфянами или, как Цицерон, отказаться от борьбы и вернуться в Италию.

– Фавоний! – Гней грустно взглянул на товарища. – Судьба, прощая злодейства и оправдывая неудачи, все равно ведет всех в бездну.

Помпей вдруг осознал, что его величие призрачно: «Меня так долго называли великим, что я сам в это поверил; но, похоже, история изобразит меня неудачником, вознесшим Цезаря на вершину власти».

– Гней, – Фавоний сурово смотрел ему в глаза, – демон направляет тебя по этому гибельному пути. – Его взгляд вновь упал на драконий перстень.

Камень перстня был черным.

Военный министр Египта Ахилла (одетый по случаю важного события в торжественные одежды, в платке немес с красными и белыми полосами, с пасмурным лицом), а также два угрюмых центуриона в кольчужных рубахах, шлемах с гребнем, красных плащах и с мечами на поясе спешили навстречу флагманскому кораблю на украшенной белыми лилиями лодке с несколькими рабами на веслах. Подплыв к судну, Ахилла встал, поклонился, приложив руку к сердцу, и выкрикнул:

– Император Помпей Великий! Царь Египта ждет тебя для торжественной встречи! Прошу пересесть в мою лодку! Море здесь мелкое, большой корабль не сможет подойти к берегу! – И протянул руку.

Спасаться бегством было поздно и унизительно. Поколебавшись с минуту и набросив поверх доспехов воинский плащ пурпурного цвета, Помпей, поцеловав побледневшую Корнелию и бросив прощальный взгляд на сына, бессознательно процитировал слова Софокла:

– Кто отправляется к тирану, становится его рабом.

Опираясь на руку Ахилла, перешел в лодку. Вслед за ним последовал Фавоний. Лодка поплыла к берегу. Корнелия с беспокойством провожала глазами мужа. Помпей, взглянув на римского центуриона на корме лодки, произнес:

– А ведь ты служил когда-то под моим началом?

В ответ тот лишь кивнул головой. Отвернувшись, военачальник достал маленький свиток с написанной по-гречески приветственной речью, которую собирался произнести перед Птолемеем, и стал читать. Лодка остановилась, уткнувшись носом в песок. К ней уже шел молодой фараон, царедворцы Потин и Теодат. Помпей поднялся со скамьи, и в ту же минуту центурион вонзил ему меч в спину. Фавоний вскрикнул, схватился за меч, но второй центурион уже приставил свой гладиус к горлу эдила. Смертельный удар в сердце Помпея нанес мечом Ахилла. Полководец с глухим стоном рухнул к ногам убийц.

Корнелия, наблюдавшая с борта корабля эту жуткую сцену, с душераздирающим воплем упала в обморок. Сын Секст истошно закричал: «Измена!». Капитан римского судна, увидев выходящую из-за скал египетскую эскадру боевых кораблей с гребцами, парусом и лучниками, развернул корабль и направил в открытое море. За ним поспешно удалились остальные суда.

На берегу мальчик-фараон с ужасом смотрел на окровавленное тело Помпея в доспехах и пурпурном плаще.

– Подобный финал рано или поздно был неизбежен, – сказал Потин.

– Помощь Помпею поставила бы под угрозу независимость Египта, – произнес Теодат.

– Теперь у Цезаря не будет предлога для вторжения, – заметил Ахилла.

Юный фараон, испуганный и бледный, закричал:

– Мне не простят этого злодеяния никогда!! Клеопатра заслужила бы благосклонность Цезаря другим путем!

– Молчи, она старше тебя и умнее! – цыкнул Потин.

Глава 36

Через несколько дней после вероломного убийства римского полководца в бухту Александрии вошли корабли Цезаря, гнавшиеся за Помпеем. На тридцати боевых суднах перевозился лишь один легион. Но этот легион – самая мобильная боевая единица Цезаря. Первым из военачальников он стал присваивать номера и эмблемы легионам. VI железный легион имел эмблему «Бык и капитолийская волчица».

Цезарь стоял на палубе большой квинквиремы с тремя рядами весел и смотрел на гигантское сооружение – Александрийский маяк, – а ветер трепал его волосы, которые раб-парикмахер обычно искусно укладывал, чтобы скрыть лысину. Худое, но энергичное лицо человека, привыкшего повелевать, высокий морщинистый лоб, впалые щеки, маленькие, но умные и живые глаза и отстраненность во взгляде говорили о наличии духа победителя. А еще в его характере многие подмечали ненасытное тщеславие, безмерный эгоизм и неприкрытую иронию.

Навязчивые мысли тешили самолюбие: «Я добьюсь признания, но не как пожизненный диктатор, а благодаря своей энергии и способностям. Армия меня поддержит! Каждый солдат после войны получит две тысячи сестерциев и землю, каждый римский гражданин – триста сестерциев и прощение долгов. Мой след в истории? Я сам буду творить историю! Для достижения целей потребуются воля, хитрость и жестокость… Жестокость? Нет, мне больше подойдут снисходительность, милосердие и сострадание, чтобы казаться людям мудрым и добрым. Массам, которых нужно направлять в правильное русло, это понравится. Сенат заставлю себя уважать и, наконец, стану консулом^76 Рима!».

Цезарь также мечтал получить право чеканить монету со своим изображением. Опустошив для этого храмы Галлии, привез в Рим предостаточно золота и серебра. Но монеты – дело второе. Сейчас инстинкт подсказывал, что гражданская война будет закончена, как только пленят Помпея.

От пристани отчалила большая египетская лодка, украшенная цветами лотоса, и направилась к кораблю. На борт флагмана поднялся Теодат, толстый начальник дворца в белой длинной тунике и платке немес с зелеными и белыми полосами. Приветливый, радушный, совсем не кичливый, он приложил руку к сердцу и почтительно поклонился Цезарю:

– Император и победитель, великодушный и благородный Цезарь! Приветствую тебя на земле Египта. Пусть боги даруют тебе долголетие и личное благополучие, а Риму – процветание и всевозможные милости! – Обернувшись, дал знак следовавшему за ним рабу с объемистым свертком. – О великий полководец, прими этот дар!

Раб вышел вперед, положил у ног Цезаря сверток и развернул его. На куске льняной ткани лежала забальзамированная голова Помпея. Как живая. Самообладанию Цезаря можно было позавидовать. Ни один мускул не дрогнул на его лице, и присутствие духа не покинуло ни на мгновение: «Вот тот момент, когда устремления и цели воплотились в жизнь! В конце концов, о величии человека судят только по успеху. Из всех удач эта – самая ценная. Однако… как же непостоянно человеческое величие! Мне не в чем себя упрекнуть. Помпей пал жертвой заговора египетских тиранов, и его внезапная смерть очень огорчает меня».

Все окружение – легаты, префекты и трибуны – решили, что Цезарь впал в ступор. Несколько секунд он стоял в оцепенении. На глазах его вдруг появились слезы, он закрыл лицо руками, и все услышали стон.

– О боги, мой любимый зять!! – взмолился он, подняв руки к небу. Слезы были искренними, так как это были слезы радости. – Бог Аид отомстит трусам и предателям, преждевременно прервавшим жизнь лучшего из римлян. Обещаю отомстить убийцам!..

Теодат попятился назад.

– Ты кто? – строго спросил Цезарь.

– Я Теодат, начальник дворца и воспитатель фараона, и к этому не имею никакого отношения.

– Я хотел даровать всем спасение, а вы, злодеи, убили надежду, замыслили измену, посеяли смерть. Нельзя обижать гостя! О, лучше мне тоже умереть, чем жить с мыслью о гибели Помпея!

Несомненно, этот откровенный спектакль, разыгранный Цезарем, станет известен в Риме. В этом можно было не сомневаться.

– Где тело?

– Тело сожгли на погребальном костре, а прах похоронили. – Лицо Теодата стало белее белого.

– Где родовой перстень убитого? – спросил Цезарь.

Теодат торопливо взял из рук раба два перстня и протянул их полководцу. Перстень-печать «лев и меч» был фамильным в роду Помпеев. Римские патриции такие кольца носили всю жизнь, не снимая. Второй перстень – золотой и массивный, в форме драконьих лап, цепко держащих идеально отшлифованный алый камень карбункул, – приковал внимание Цезаря необыкновенной игрой света: тлеющий огонь сменял цвет горячей крови.

– Камень горит! – восхитился Цезарь. – Великолепный блеск!

Передав перстни секретарю, властно распорядился:

– Голову Помпея предать сожжению в огне ценной древесины, прах похоронить с почестями, на могиле установить статую героя в полный рост!

Развернувшись, усталой походкой и с опечаленным видом пошел на корму оплакивать бывшего союзника.

Смерть Помпея нисколько не помешала Цезарю решать задачи подчинения себе Италии и провинций. Габинию, ставшему его легатом, приказал добить остатки войск Помпея на Балканах, где Габиний и погиб. Кассию (теперь легату) было поручено набрать легионы, переправиться в Африку, вторгнуться в богатейшую Нумидию^77 и наказать царя Юбу за поддержку Помпея, а потом сделать эту страну провинцией Новая Африка. Чрезвычайно благоприятному случаю нажиться Кассий был рад.

В Александрии Цезарь, поселившись в дальнем крыле дворца фараона, неотступно думал, что убийство Помпея плохо отразится на его репутации в Риме, и нельзя возвращаться без отмщенья. Кроме того, в Египте его интересовало все, связанное с Александром Македонским, магией и чудесами, которыми полна эта страна.

В дополнение появилась возможность обильно обеспечить Рим египетским зерном и обогатиться самому. Подчиненным было сказано, что из-за сильных пассатных ветров, делающих отплытие затруднительным, придется задержаться. Потин и Теодат во дворце плели заговоры, фараон не выходил из спальни и, зная повадки старшей сестры Клеопатры, ждал от нее любой подлости; Ахилла с войском стоял в Пелузии,

готовясь к войне.

Здание, где разместился Цезарь, охраняли солдаты VI железного легиона, но все подходы к нему заняла египетская стража. Вызвав секретаря, полководец приказал принести ему перстень с красным камнем.

– И вот еще что… Почетное нужно предоставлять сильнейшим, а необходимое – слабейшим. Понимаешь, о чем я говорю?

– Да, проконсул! Твои покои настолько скудно обставлены, что трудно судить, победитель ли ты. Во дворце много красивых статуй, а ювелиры Александрии – одни из лучших в мире.

– Есть две вещи, которые умножают власть, – войска и деньги, и друг без друга они немыслимы! – Цезарь посмотрел на секретаря. – Не забудь записать эту мысль.

– Не забуду и прослежу, чтобы сокровища достались достойному.

Драконий перстень снова привел в восторг Цезаря. Надев кольцо на палец левой руки, полюбовался им. Внезапно пришел прилив энергии. Это удивило. Возникли неизведанные ощущения – несгибаемое упорство и неистовая одержимость. Это вселило самоуверенность. Диктатор уверовал в свою исключительность.

Вечер спустился на Александрию, в небе появились первые звезды, нестерпимый зной смягчился, повеяло прохладой. К пустынному берегу причалила рыбачья лодка с гребцами и, высадив двоих, тут же ушла в море. Клеопатра и ее верный телохранитель Аполлодор, никем не замеченные, подошли к гроту в скале и исчезли среди камней. Сицилиец Аполлодор (вернее, элимец, потомок выходцев из Трои), сильный и выносливый храбрец, прибыл в Египет из римской провинции Сицилия и нанялся охранником в свиту царицы. Ему она доверяла. Тайный туннель привел во дворец фараона.

– Аполлодор, я должна встретиться с Цезарем! – Клеопатра, с надеждой посмотрев на воина, изрекла: – Чтобы не проиграть, используй шанс, который другие сочтут безумством!

– Возможно, нам поможет чудо, а возможно, сегодня улыбнется счастье, – отозвался он.

– Азартный человек имеет счастье в избытке, – тихо сказала царица.

Телохранитель, светя факелом, вел спутницу по лабиринтам туннеля. Наконец, осторожно приоткрыв потайную дверь, он осмотрелся. В призрачном свете масляных ламп какие-то люди перетаскивали статуи, картины и ковры по коридорам дворца.

– Похоже, Цезарь – любитель искусства. В его покои переносят крупные предметы, – прошептал Аполлодор. – Царица, жди здесь.

Он бесшумно вышел из укрытия, спрятался за мраморной колонной и, как только появился человек с большим ковром на плече, сильным ударом кулака в лоб отключил его сознание. Затащив оглушенного в туннель, сказал:

– Моя царица, я заверну тебя в ковер и отнесу к Цезарю.

Стройная, хрупкая и грациозная Клеопатра улыбнулась:

– Всегда есть шанс, который мгновенно меняет судьбу.

За группой рабов, перетаскивающих мраморную статую спортсмена-победителя Дорифора работы Поликлета, шел Аполлодор, неся на плече тяжелый ковер. Миновали посты египетской стражи и подошли к покоям полководца. Легионеры расступились по знаку секретаря, который распорядился:

– Статую установим в первой комнате, ковер занести в соседнюю! – И переключился на установку изваяния Дорифора.

Аполлодор уверенным шагом проследовал в указанную комнату, потом направился в следующую. Открывая двери, он шел вперед, на голоса, которые слышались все более четко.

Цезарь, окруженный секретарями и советниками, сидел за столом, освещенном лампой, и работал: просматривал почту, диктовал послания, обсуждал государственные дела, писал наброски будущей книги, комментировал предложения советников, с пафосом произносил пришедшие на ум удачные мысли. И все это делал одновременно. Пребывать в беспечности и праздности не терпел, развлечения считал бессмысленной тратой времени, но на гладиаторских играх появлялся всегда, чтобы предстать перед римлянами, которые его обожали. Один из друзей как-то упрекнул: «Как можешь ты смотреть бой и одновременно писать письма?». На что политик ответил: «Цезарь может делать не только два, но и три дела одновременно – читать, писать и слушать!».

С шумом открылась дверь, и на пороге появился человек с ковром. Разговоры стихли, все присутствующие с немым вопросом на устах повернули головы.

– Проконсул Цезарь! Ковер для тебя! – спешно сообщил Аполлодор

– Оставь в соседней комнате!

– Это не простой ковер, это бесценный ковер, главное сокровище Египта. Взгляни!

Не дожидаясь разрешения, Аполлодор бережно положил ковер на пол и, удерживая края, подтолкнул его. Скатанный в рулон красный ковер развернулся по полу, и из него выкатилась прелестная девушка. Черные волосы, распущенные и подхваченные белой лентой, брови идеальной формы, подведенные черными стрелками глаза, длинные и пушистые ресницы… Красавица была одета в калазирис из тончайшей полупрозрачной ткани, ее украшали ожерелье, серьги и браслеты из золота и бирюзы. Не девушка, а само изящество, великолепие и невозмутимость. Она грациозно поднялась. Аполлодор, упав на колени, громко возвестил:

– Царица Египта Клеопатра VII!

Эффектное появление обескуражило всех, кроме Цезаря, который любил впечатляющие зрелища, имел тягу ко всему необычному, был врагом рутины и скуки. Недавно он произнес нетленную фразу: «Живи так, чтобы знакомым стало скучно, когда ты умрешь». Встав из-за стола, улыбаясь, с явным интересом приблизился к девушке:

– Я слышал, что Клеопатра – женщина, привыкшая восхищать, но то, что вижу, превзошло мои смелые ожидания.

Клеопатра сделала несколько шагов навстречу, и этого было достаточно, чтобы узнать в ней роковую сердцеедку с повадками пантеры. Она заговорила на латинском с греческим акцентом:

– Великий Цезарь! Я – истинная царица Египта! Хочу обладать властью, которую мне дарует Рим.

Ее голос, подобный бархату, интонации с оттенками радости и неповторимый тембр сильно подействовали на Цезаря.

– Рим смущен: власть и красота обычно несовместимы, – сказал он. – Обладать властью и не злоупотреблять ею доступно единицам.

Цезарь пытливо всматривался своими карими глазами в девушку, и ее молодость, свежесть и совершенство очаровали его. На лице царицы не было ни тени замешательства, острый ум блистал в убедительном ответе:

– Несовместимы мораль и власть, остальное – интересы сторон и предмет переговоров.

Устоять от искушения любоваться этой смуглой черноволосой гречанкой с притягательным обаянием, от желания владеть ею не было никакой возможности. Вспыхнула страсть, усиливаемая чувственным влечением. И даже здравая мысль, что воцарение Клеопатры послужит его собственным политическим интересам и что она будет обязана ему властью, ушла на второй план. 52-летний Цезарь был пленен окончательно.

– Оставьте нас, – нетерпеливо сказал он.

Когда все вышли, попытался быть серьезным, хотя рассудок уже затуманился:

– По какой причине я не должен превращать Египет в провинцию Рима?

– Цезарь, ты этого не сделаешь. Наместник-конкурент, опираясь на богатства Египта, посеет смуту и развяжет новую войну. Зачем тебе это?

– Убийство Помпея, римского гражданина, недопустимо для вассального царя…

– Ветер Истории унес имя Помпея. Теперь пришло время блистать Цезарю.

– Почему бы мне не взыскать с Египта долги, оставленные твоим отцом банкиру Рабирию Постуму? Очень большая сумма…

Клеопатра подошла – мягко, по-кошачьи, – уверенно посмотрела Цезарю в глаза и, приподнявшись на носки, поцеловала в губы, потрепав тонкими пальчиками на затылке его темные волосы. Головокружительные ощущения породили у диктатора чувство новизны и эйфорию. Царица Египта завораживающим голосом с придыханием сказала:

– Выдающийся политик повинуется долгу, но в конце концов жертвует своими интересами во имя любви.

Околдован против своей воли! «Она из рода Александра Македонского, моего кумира и бога. Она выглядит совершенством, ищет защиты, пропитана уверенностью в мое всесилие, хочет, чтобы я повелевал. Манящий запах этой женщины неповторим!». Возникло нестерпимое желание обладать ею. Весь во власти чувств, Цезарь старался говорить серьезно:

– Царица Клеопатра, ты не забыла? Твой отец оставил завещание. Ты правишь совместно с братом. Разреши спор мирным путем, распусти свои войска!

Она с большим изяществом прошлась вокруг Цезаря, как кошка потерлась об него и, пристально всматриваясь в глаза, сказала:

– Когда-то Египетское царство было огромным и могучим, фараоны правили не только Египтом, но также многими странами Азии и Африки. Я мечтаю возродить могущество своей страны, создать небывалую империю.

– Империя – прерогатива Рима! Империя – это нечто большее, чем право повелевать народами, это та сущность бытия, которая сотрясает устои мира.

– Цезарь, ты ищешь магию… – Клеопатра взяла его левую руку, любуясь украшением. – Армянский перстень! Он делает тебя могучим, но не всесильным. – В глазах египетской царицы сверкнули красные огоньки. – Здесь, в тайнике дворца, спрятан волшебный предмет, позволяющий любому стать великим провидцем, – Свиток Творца. С его помощью ты получишь власть над природой и людьми, встанешь вровень с богами…

Диктатор встрепенулся:

– Где тайник?

– Знает лишь царь Армении Артавазд.

Чаровница, держа руку полководца, грациозно повлекла его в спальню.

На следующее утро в присутствии фараона, министров и своих военачальников Цезарь, сияя как солнце, торжественно объявил:

– Рим выступает посредником в династическом споре. Согласно завещанию, править Египтом должны Птолемей XIII и Клеопатра VII. Да будет так!

На пороге его спальни появилась царица, изысканно одетая, в черном парике с головным убором «трон», как у богини-покровительницы Исиды.

Целую минуту Потин, Теодат и мальчик-фараон не могли прийти в себя. Внезапно юный Птолемей взорвался: сорвал с головы головной убор немес с голубыми и белыми полосками, бросил его на пол, закричал «Измена!» и опрометью выбежал из зала.

Последующие дни стали испытанием для малочисленного римского гарнизона. Потин послал к Ахилле гонца с требованием начать наступление войск на Александрию. Теодат, желая спровоцировать мятеж в городе, распорядился от имени царицы конфисковать сокровища храмов – якобы в уплату римлянам долга. Птолемей требовал изгнать Клеопатру. Бывшие солдаты Габиния, галлы и германцы, почувствовав запах добычи, окружили царский квартал. Письмо Потина было перехвачено, и Цезарь приказал казнить главного министра, а Теодата посадить в темницу.

Военные трибуны один за другим заходили в кабинет диктатора с донесениями. Перстень с красным карбункулом на его пальце, побуждая сосредоточиться и действовать, переливался от ядовито-зеленого до красно-фиолетового цвета. Такой вспышки ясности сознания полководец еще не знал.

– Проконсул, водопровод с пресной водой перекрыт!

– Водопровод перестал работать? Ройте колодцы!

– Проконсул, наш флот заперт в Александрийской бухте!

– Высадить десант на остров Фарос, захватить маяк!

– Проконсул, египетский флот идет к Александрии!

– Сжечь корабли противника!

– Проконсул, в городе вспыхнуло восстание!

– Строить оборонные укрепления, когортам вести уличные бои!

Пресная вода за ночь открылась в большом количестве, маяк был захвачен, египетский флот сожгли, легионеры стойко выдержали нападение разъяренной толпы. Свет маяка помог благополучно миновать рифы кораблям с подкреплением – пришли два легиона, поступили хлеб, оружие и метательные машины.

Цезарю доложили, что к Александрии приближается египетское войско в 20 тысяч человек, ведомое из Пелузия военным министром Ахиллой. В составе этого войска – египтяне, бывшие римские солдаты, пираты, разбойники и беглые рабы. Послов, которых он выслал для переговоров, убили. Ахилла занял город (кроме царского квартала) и попытался одним натиском ворваться в него. Не получилось! На узких улочках Александрии завязались бои. Пожары и разрушения губили богатый город. Загорелась Александрийская библиотека.

Вошла Клеопатра:

– Мой Цезарь, стало очень опасно, бои идут на подступах ко дворцу!

– Царица, ты прекрасна… Не беспокойся, мы выстоим! Удачи придают римлянам силу, а неудачи – мужество!

– Милый, мой корабль ждет в гавани. Я знаю тайный ход к морю. Уйдем! Птолемей и моя младшая сестра Арсиноя уже сбежали. – Клеопатра с надеждой смотрела на своего кумира, пытаясь уговорить спасаться.

– Непревзойденная Клеопатра! Я должен забыть о бегстве и думать только о том, как победить. Кроме того, у меня есть секретное оружие – ободрение солдат! – Поцеловав пылко царицу, он ушел побеждать.

Вскоре в Александрии была установлена власть римлян.

Вверх по Нилу, к истокам, шли необычно украшенные корабли – целая флотилия во главе с флагманом – «ладьей вечности»: бог Ра и его свита перевозят солнце. На пурпурном парусе ладьи был изображен солнечный диск. Гребцы мощно работали веслами, и корабль легко скользил по водной глади Нила. Корпус судна украшен позолотой, весла посеребрены, на бортах изображены цветы лотоса, а на носу, гордо вскинув головы, – богини Маат и Хатхор. Их изображали две рабыни. Клеопатра восседала на золоченом троне, установленном на палубе под высоким балдахином. У трона на циновке, скрестив ноги, сидел с развернутым папирусным свитком Аполлодор в роли бога Тота. Негритята помахивали опахалами над головой царицы Египта, которая всем своим видом внушала трепет подданным, подтверждая божественное происхождение. На Клеопатре была двойная корона пшент с коброй и грифом, белый калазирис с поясом из золотых пластинок, ожерелье из золота и цветной эмали, в руках жезл хека и плеть. Чарующие звуки флейт достигали берегов, к которым валил народ. Все население Египта жило вдоль Нила, и царские гонцы, скача на лошадях от селения к селению, возвещали о приближении божественной ладьи, о чуде на реке. Народ хотел увидеть чудо и возликовать.

На том же корабле прислужницы-рабыни подавали кубки с вином Цезарю и его легатам. Посматривая на царицу, они, наслаждаясь прогулкой по реке, сидели в креслах под тентом и попивали вино. Клеопатра смотрела лишь на Цезаря, не обращая внимания на красавцев-мужчин, а это были: Карфулен, который ударом конницы решил исход битвы с египетской армией (погибли фараон и Ахилла, пленили Арсиною), командир железного легиона Тиберий, храбрец и будущий отец императора Тиберия, и Руфин, вольноотпущенник (раб, которому даровали свободу), поднявшийся над знатными по рождению гражданами благодаря Цезарю и своему воинскому таланту.

– Здесь, в Александрии, я пообщался с крупнейшими учеными современности, воздал в мавзолее почести Александру Македонскому, – сказал Цезарь.

– Египтом теперь правит Клеопатра и один из братьев – Птолемей XIV, совсем юный, – добродушно произнес Карфулен.

– Женщина получила титул фараона. Невероятно! – Руфин, прищурившись, посмотрел на Цезаря.

Диктатор парировал:

– Она происходит по прямой линии от Птолемея I, родственника Александра Великого!

– У нее чарующий голос и острый ум, – прокомментировал Тиберий. – Народ на берегу, увидев ее, падает ниц и поклоняется, как богине.

– Она и есть богиня! – Цезарь с обожанием смотрел на свою пассию.

Встал и направился к египетской царице. Подойдя, учтиво поклонился и, улыбнувшись, стал что-то рассказывать. Клеопатра трепетно смотрела ему в глаза.

– Слабость великого человека, – произнес Карфулен.

– Роман затянулся на восемь месяцев, – сказал Руфин.

– Любовь? – спросил Тиберий.

– Увлечение! – Руфин, наблюдая за парой, у которой завязались романтические отношения, тихо, чтобы слышали лишь товарищи, сказал: – Блудница, обольстительница и умелая интриганка.

Клеопатра, которая не могла слышать этих слов, повернула голову и так посмотрела на него, что Руфин вздрогнул, поперхнулся и пролил на себя вино.

Глава 37

Оставив царице три легиона и легата Руфина, Цезарь с железным легионом отбыл из Египта. Но не в Рим, где его ждали (потому что Антоний и другие политики, замещавшие диктатора, не справлялись, и город погрузился в анархию). И не в провинцию Африка, где последователи Помпея собирались с силами. Цезарь отправился в Малую Азию. После Египта с его чудесами и магией он уже мыслил другими категориями. Энергия этого человека направлялась богиней, появилась способность менять события и судьбу, а убеждение в собственной исключительности укрепилось. Теперь ему стало мало одного Рима – захотелось заполучить весь мир! План был впечатляющим: пленить армянского царя Артавазда, а по пути решить проблему мнимой угрозы со стороны царя Фарнака. «Задача из задач – завладеть Свитком Творца! Решу задачу, и стану не только первым в Риме, но положу мир к своим ногам. Все торговые пути возьму под контроль, Рим гарантированно обеспечу зерном и рабами, Парфия будет завоевана, Индия и Китай станут вассалами, скифы падут, а германцы и галлы смирятся с римским владычеством. Целый мир – Римская империя, а я – император, представитель бога на земле!» – мысли Цезаря, опережая одна другую, как ураган, проносились в мозгу, подбадривая, придавая силу, порождая стремления.

Клеопатре Цезарь подарил Кипр и великолепного сына, разрешив дать ребенку прозвище Цезарион (Маленький Цезарь). Диктатор, у которого родных детей от законных жен не было, признал сына и прочил его в наследники своей империи. Брат-соправитель Клеопатре больше был не нужен, и она решила избавиться от него. Как только малыш окреп, Птолемея XIV отравили.

В Малой Азии кипели страсти. Затаивший обиду Фарнак, сын знаменитого Митридата VI Евпатора, вдруг осознал, как велик был его отец, которого он предал, и как мало он получил за свое предательство – лишь Боспор. Не обладая и частью таланта отца, главного злодея эпохи, он, тем не менее, объявил себя царем царей и решил освободить Понтийское царство от римских оккупантов. Внезапно с войском на кораблях пересек Черное море, высадился в Малой Азии и начал наступление. Первый бой был удачным. При Никополе, городе, основанном Помпеем в честь победы римского оружия над Митридатом, Фарнак победил, обратив в бегство римские легионы и вернув себе столицу Амасию.

Цезарь с железным легионом пришел в Понт. Крепость Зела (у ее стен произошли две знаменитые битвы), окруженная живописной природой, невысокими горами, долинами, рекой, озером и болотом, в ряду других крепостей призвана была защищать подступы к Амасии. Присоединив к своему легиону войска неудачников-легатов и армию царя Галатии Дейотара, Цезарь встал лагерем на возвышенности напротив крепости.

– Что скажешь, трибун Фавоний? – обратился Цезарь к бывшему советнику Помпея.

Фавоний – его Цезарь простил и повысил в должности – не раз доказывал, что может предсказывать события. Бросив взгляд на тлеющий красными угольками камень перстня, который диктатор носил, не снимая, трибун произнес:

– Проконсул, Фортуна тебе благоволит. Можешь уже до битвы послать в сенат донесение о победе над врагом.

– Фортуна слепа и многих ослепляет, но любимцев балует и возносит на пьедестал, – сказал Цезарь и обернулся к секретарю: удачная мысль должна быть записана.

Появилась армия Фарнака. Цезарь приказал построить боевые порядки на склоне. Самоуверенный Фарнак повел войско в атаку: на правом фланге скифская конница, на левом сарматы, в центре – пехота боспорцев. Римские легионеры с боевым кличем «Барра!», призванным подбодрить товарищей и устрашить врага, неудержимо ринулись со склона на противника. VI железный легион (ветераны, самое опасное оружие Цезаря), сметая все, как лавина, обрушился на левый фланг Фарнака и опрокинул его. Войско Фарнака вместе с царем обратилось в бегство.

– Битва стремительная, победа безоговорочная! – Цезарь блистал остроумием. – Секретарь, отправить в сенат отчет о сражении. Пиши: «Пришел, увидел, победил!».

Фарнак сбежал в Таврику, где был убит в ходе переворота.

– Десять дневных ускоренных переходов, и мы в Арташате. Пусть Артавазд думает, что я хочу завоевать Парфию! – Цезарь, воодушевленный и ликующий, в палатке командующего планировал со своим штабом новый поход. – Из Арташата вернемся в Рим, где мое новое имя – император Гай Юлий Цезарь – устрашит врагов и откроет путь к бессрочному правлению. Что скажешь, трибун Фавоний?

Фавоний, хмурый и тревожный, осторожно сказал:

– Проконсул, в Риме царит безвластие, требуется твое немедленное возвращение в столицу.

– Ты не договариваешь, Фавоний! – Командующий смотрел на него выжидательно.

– Поход в Армению опасен! – Трибун старался быть убедительным: – Римские военачальники, которые ходили завоевывать эту страну, плохо кончили: Лукулл стал безумцем, Помпей потерял голову.

– И почему же?

– Демон, дух, некая непознаваемая сила обитает в горе Арарат! – Фавоний стал говорить торопливо: – Демон равнодушен к человеку, пока тот не замыслил плохое против Армении, в противном случае околдовывает его, с готовностью служит ему, отвращает от зла, а потом высасывает энергию и направляет на погибель. Как это происходит, мне неведомо, но ясно одно: опасность для тебя, Цезарь, большая.

– А римские боги? Почему бы им не защитить меня? – Глубоко верующий Цезарь считал, что его боги всесильны.

– Все просто: демон – посредник между богами и людьми. Здесь он служит армянским богам.

– Люди охотно верят тому, чему желают верить! – Вскинув голову, Цезарь мечтательно произнес: – Неплохо бы подчинить демона своей воле! Вызывать, когда потребуется, и управлять!

– Проконсул! Магия и ритуалы, скрытое и непознанное – не предметы твоей миссии, – произнес Фавоний, посматривая на драконий перстень.

Цезарь опустил глаза. Камень в перстне переливался от серебристо-серого цвета до фиолетово-синего. Его голос прозвучал фальшиво:

– Такова природа человека: неизвестное порождает либо веру, либо страх. – Он повернулся к офицерам: – В конце концов, Рим ждет меня! Нужно получить должность консула и разбить все еще сильных сторонников Помпея. Дел много. Возвращаемся!

Величие Цезаря устрашило противников. Он стал консулом и диктатором одновременно, и преуспел, как никто другой: римская держава теперь простиралась от реки Рейн до Атлантического океана; в Азии и Африке царства, не влившиеся в империю, стали союзниками; сторонники Помпея были разбиты; всего за два с половиной года проведены радикальные реформы, которые затронули все стороны жизни не только Рима, но и половины человечества. Произошли перемена календаря (за образец был взят египетский), ломка структур государственного аппарата и судов, реформа налогов и права, подавление оппозиции, выдвижение на высокие должности незнатных, но талантливых людей, получение гражданства эмигрантами, прекращение грабежа провинций.

Решения диктатор принимал самостоятельно, не совещаясь с сенатом; всех несогласных либо подавлял, либо уничтожал; гражданские свободы ограничил. Ветераны войн получили земельные наделы, неимущим раздавали бесплатный хлеб, безработица уменьшилась, Рим пережил строительный бум. Началось обожествление Цезаря. Седьмой месяц года, в который он родился, назвали в его честь июлем; на празднике плодородия луперкалии Антоний демонстративно возложил на голову Цезаря царскую диадему, но диктатор, явно проверяя реакцию народа, посетовал и снял ее.

На вилле Лигария под Римом Кассий, раздраженный и угрюмый, выпив много вина, обращаясь к Рипсимэ, говорил:

– Я ненавижу Цезаря и, чем выше он поднимается, чем успешнее управляет Римом, тем больше ненавижу. Похотливый кобель! Он не упускает ни одной возможности приударить за женщиной. Солдаты называют его лысым бабником. Даже мою жену совратил!

– Ты ревнуешь? – Рипсимэ села к нему на колени.

– Что ты! Ревность разрушает любовь, а ненависть испепеляет тех, кто нас превосходит.

– Ты ему обязан, вот и ненавидишь, – с улыбкой, пытаясь унять волнение любовника, произнесла красавица.

– Да, он сделал меня претором^78, одним из шестнадцати. Мне этого мало! Хочу власти, влияния, поклонения!

Зло, овладевшее Кассием, замышляло мятеж – с тем, чтобы вознести претора на вершину власти и, сделав его инструментом своего замысла, завладеть умами людей, подавить их, вселить в души страх. Жизни будут загублены и, в конце концов, люди смирится с участью рабов. Торжество тирании, угодливости и несправедливости!

– В последнее время ты недружелюбен и задирист…

Рипсимэ произнесла эту фразу шутливым тоном и даже пыталась поцеловать Кассия, но тот отстранился и, грубо согнав с колен, поднялся. Тоном, не терпящим возражений, сказал:

– Завтра здесь, на вилле, я собираю друзей. Будут влиятельные сенаторы. От тебя требуется украсить тожество: пусть лопнут от зависти.

В голове Кассия созрел план убийства Цезаря. В заговор он решил вовлечь не только тех, кто ощущал недовольство и неудовлетворенность, но и тех, кто был близок к диктатору, однако мечтал в одночасье возвыситься. Кассий хорошо разбирался в людях…

После эквирий, посвященных богу Марсу, и конных ристаний, в назначенный час (14 марта) на виллу отметить праздник прибыли 23 сенатора – патриции и состоятельные плебеи, большинство из которых были обязаны диктатору богатством и карьерой. Заговор, который зрел уже несколько месяцев, приобретал зримые черты. В основном страсти кипели из-за ревности к всесильному властителю и нескрываемой жадности. Кое-кто пришел по эгоистическим соображениям, но несколько человек были идейными, отстаивая ценности республиканского строя. Среди них выделялся Брут.

39-летний Марк Брут был идеалистом, интеллектуалом, поэтом и писателем. Прямой и мужественный республиканец, острый на язык, лидер молодых аристократов. Его предки (он происходил из двух знатнейших римских родов) когда-то свергали царей и тиранов. Быстро продвигался по карьерной лестнице, метя в консулы. Мать Брута была любовницей Цезаря и поговаривали, что он его внебрачный сын. Брут ненавидел Помпея, но примкнул к нему – потому, что Цезаря ненавидел больше. Армия Помпея была разбита, но Брута не арестовали, более того: Цезарь пригласил его к себе на службу, обласкал и неожиданно для всех назначил наместником Цизальпинской Галлии – ближайшей к Риму провинции. Проявил себя Марк Брут там прекрасно и заслужил похвалу диктатора. И все же он презирал Цезаря, считая, что тот обесчестил семью Брута.

Было шумно. Гости в белых тогах с широкой алой полосой прогуливались в атриуме вокруг бассейна и шептались. Рабы разносили кубки с вином, фрукты и сладости, играла музыка – мелодичное звучание кифар и авлоса^79 услаждало слух. Вдруг шум стих. Все взоры обратились на Рипсимэ: одетая в шелковую столу^80 аметистового цвета со множеством складок и пурпурной лентой внизу, она подошла к Кассию и поцеловала его в щеку. Он, польщенный, почувствовавший зависть гостей, громко сказал:

– Друзья, представляю вам Рипсимэ – женщину, от которой веет мистикой и тайной!

Она, решительная, уверенная и загадочная, с венцом в пышных черных волосах и украшениями из золота и серебра с аквамарином и изумрудами, прошлась по атриуму, ловя восторженные вздохи сенаторов и, собрав их мечтательные взгляды, ушла. Гости, забывшись на минуту, вновь с озабоченными лицами стали тревожно шептаться.

Наконец рабов удалили из дома, и сенаторы прошли в таблиниум. Заняв места, все молча смотрели на хозяина. В зале повисла гнетущая тишина.

– Здесь собрались смелые люди, которые хотят вернуть сенату власть, а стране – республиканские ценности, – начал Кассий. – Диктатор единолично правит Римом, поправ законы. Многие из нас являются близкими друзьями Цезаря, но это ничего не меняет, так как все потеряли влияние. Он хочет, чтобы мы делились богатствами с народом, называет нас алчными, покровительствует выскочкам, сенаторов лишает былых привилегий, грозит отобрать нажитые состояния. Не это ли реальная угроза каждому из нас? Неопределенность положения не может продолжаться!..

Встал Децим:

– Цезарь попирает не только законы, но и достоинство свободных людей, традиции предков. Отобрал у нас право властвовать, оставив лишь право поклоняться! А прижизненный портрет на монетах – не это ли символ самовластия? Спасем Республику!

Он сел, поднялся Каска:

– Во всех храмах Рима появились его статуи. Он хочет быть царем. Антоний уже возложил на него царскую диадему.

Тиллий негодующим тоном вставил:

– Народ этому не возрадовался, и диадему Цезарь снял, но у него появилась новая

идея – перенести столицу в Александрию.

Туруллий с гневом выкрикнул:

– Милосердие Цезаря – это вероломство! Подаренное тираном милосердие означает унижение, а должности, которые он раздает, ничего не решают!

Лабеон печально сказал:

– Он инициировал закон об ограничении роскоши. Начались поборы!

Обиды множились. Сенаторы выступали один за другим, и все их слова крутились вокруг эгоистических соображений. Шла психологическая атака на колеблющихся. В соседней комнате Рипсимэ подслушивала разговор. Участь Цезаря ее волновала мало… Кассий ее разлюбил! Она лихорадочно соображала: «Мерзавец! Он хочет меня бросить, погубить и уничтожить все, что мне дорого».

Ходом собрания Кассий был доволен. Участие Брута, его родственника по линии жены, должно было придать замыслу вид хоть какой-то законности. Кассий получил душу этого человека.

– Брут! – воскликнул он. – Твоя миссия – положить конец новой тирании!

Децим страстно произнес:

– Брут, ты всегда был лидером, возглавь наше движение и сейчас! В твоих жилах течет кровь героев, которые творили историю Рима и отдали жизнь за Республику!

Кассий, понизив голос, провозгласил:

– Брут – наш вождь!

Все стали негромко скандировать:

– Брут – наш вождь! Брут – наш вождь!

– Да помогут нам Юпитер и Марс! – воззвал к богам Кассий, и все воздели руки к небу.

Гальба был беспощаден:

– Наш приговор будет суровым: тиран должен умереть!

Идеалист Брут, не понимая, что он является лишь орудием в руках злодея, встал и горячо поддержал:

– Тирану Цезарю не жить! Я убил бы собственного отца, если бы увидел, что он стремится к тирании. Освободим римский народ!

– Высокие принципы Брута – эталон для каждого из нас, – поспешил поддержать Кассий. – Приспешника Антония следовало бы убить тоже.

– Я против! – решительно воспротивился Брут. – Освобождение от тирании не влечет за собой террор. Я убью Цезаря-тирана, а не Цезаря-человека.

– Надо спешить! – Кассий действительно спешил убедить заговорщиков. – Завтра в курии Помпея сенат проведет решение о вручении Цезарю царских регалий. Диктатор хочет через три дня отбыть с войском на Восток – как он объявил, мстить за Красса и покорять Парфию; но, думаю, его интересует нечто другое. Свой маршрут он проложил через армянскую столицу Арташат.

– Страшусь удачливости Цезаря, – подал голос Гай Пармский.

– Хочу услышать его предсмертный стон! – выкрикнул Децим.

– Пусть каждый нанесет удар, дабы связаться круговой порукой! – предложил Каска.

Кассий, понимая, что цель достигнута, но не все так просто – неизбежно найдется предатель либо драконий перстень предупредит владельца, – спокойно предостерег:

– Он узнает о заговоре, вернее, почувствует, я уверен. Это неважно. Цезарь верит в фатальность событий, и рок приведет его в сенат.

– Кто выдаст нас, пусть умрет! – Вскочил со своего места Туруллий.

– Да!! – закричали заговорщики.

15 марта, иды^81. Полнолуние. Кальпурния, третья жена Цезаря, рыдала во сне. Разбуженный шумом и ярким светом луны, Цезарь прошел в ее спальню.

– Дорогая, что случилось?

Она обезумевшими глазами смотрела на него:

– Мне привиделось, что ты истекаешь кровью.

– Спи, Кальпурния. Поговорим утром.

Утром в доме понтифика было тревожно. За завтраком жена стала просить:

– Гай, не выходи сегодня из дома. Гадатель Спуринна предсказывал опасность для тебя на иды. Я чувствую, что-то случится.

– Дорогая, сегодня важное заседание сената, я должен председательствовать…

– Отмени заседание или пошли Антония вместо себя, он тоже консул!

– Но вопрос в сенате касается меня лично…

– Принеси жертвы богам, искупи опасность!

Цезарь подумал: «Женщины лучше чувствуют опасность, чем мужчины, возможно, беспокойство жены не преувеличено. Странно, никогда раньше не замечал у нее склонности к суевериям. Или это дух-охранитель сфинкс подает мне знаки? Или магический перстень? – Цезарь опустил глаза. Камень перстня переливался от серебристо-серого цвета до фиолетово-синего. – Странно!».

Он снял с пальца талисман и внимательно рассмотрел. Филигранная работа! На внутренней стороне золотого кольца была надпись: «Слава и забвение: всему свой срок». Ухмыльнулся, надел перстень и произнес:

– Да-да, дорогая, я склонен послушаться твоего совета.

Вскоре пришел его друг Децим, которого прочили в наследники диктатора:

– Цезарь, что я слышу?! Ты испугался примет? Всем своим недругам дашь повод для упреков в высокомерии – мол, даже царские регалии хочет получить заочно!

(Жрецы, изучив Книги Сивилл, содержащие пророчества, сообщили, что для удачного похода в Парфию Цезарь должен носить царские регалии вне Италии.)

– Цезарь, хотя бы лично сообщи сенаторам, что заседание переносится, – продолжал настаивать на посещении курии Децим. – Цицерон во всеуслышание объявил о твоей богоизбранности. Боги благоволят тебе, а у Фортуны ты любимец!

Диктатор, отбросив сомнения, твердо сказал:

– Мое непоколебимое решение – идти!

Кальпурния проводила мужа тревожным взглядом.

Цезарь не имел охраны, живя по принципу «лучше один раз умереть, чем бояться всю жизнь». Они шли по роскошному городу, освещенному полуденным солнцем, и люди приветствовали Цезаря, сопровождая и протягивая записки. Один человек, изрядно напуганный и бледный, силился что-то сообщить, но толпа его оттеснила. Увидев гадателя Спуринну, консул остановился и воскликнул:

– А ведь мартовские иды наступили!

– Наступили, но еще не прошли… – Спуринна тоскливо смотрел на удаляющуюся фигуру диктатора.

Фавоний из толпы выкрикнул:

– Цезарь, демон торжествует и предвкушает пиршество!

Бросив взгляд на него, а потом на драконий перстень с камнем черного цвета, диктатор грустно улыбнулся:

– Я прожил долго… и по меркам природы, и по меркам славы.

Знакомый Цезаря Артемидор вложил в его руку свиток:

– Прочти это, Цезарь, немедленно!..

Шум толпы заглушил его слова. Диктатор вслед за Децимом продолжал идти в курию^82, как будто неведомая сила, сначала сделав его непобедимым и неуязвимым, теперь надломила, опустошила и вела на погибель.

– Я всегда верил в предопределенность событий, – с досадою сказал Цезарь.

Децим ироничным тоном произнес:

– Доброжелатели всегда подталкивают человека на опрометчивые поступки. – Увидев безысходность на лице Цезаря, подбодрил: – Ты бессмертен подобно богам! Твоя добродетель истинна!

– Моя добродетель ищет человеческое совершенство. Пошли! – Цезарь обрел решительность.

Он вошел в курию, все еще держа свиток в руке. Это здание, отделанное мрамором, построил на Марсовом поле после своего триумфа Помпей – в комплексе с великолепным театром, садом и храмами, установив внутри свою статую. Лучшие произведения искусства со всего мира были собраны здесь, и в этих дивных интерьерах иногда проводились сессии сената. Полукруглые ряды скамеек поднимались амфитеатром, и почти 900 сенаторов уже заняли свои места.

По пути в зал заседаний диктатор подошел к жертвеннику. Жрец в его присутствии вскрыл внутренности ягненка и, изменившись в лице, поднял испуганные глаза. Цезарь отвернулся и пошел дальше. Лучи солнца проникали в зал из оконцев в потолке и высвечивали застывшие холеные лица сенаторов, которые в знак уважения поднялись с мест. В белой тоге с пурпурной полосой и лавровым венком на голове, Цезарь сел в кресло. За спиной – статуя надменного Помпея. Сенаторы с шумом усаживались, заговорщики, скрывавшие под тогой кинжалы, обступили Цезаря, Тиллий протянул записку:

– Цезарь милосердный, мой брат в изгнании, в твоих силах помиловать его… – И начал стягивать тогу, подавая знак заговорщикам.

Стоявший сзади Каска нанес первый удар кинжалом в шею диктатора. Цезарь вскочил, толкнул его:

– Негодяй Каска, что делаешь?

По сенатским рядам пронесся испуганный вскрик. Гальба обнажил кинжал и вонзил в плечо, Децим ранил в бок. Цезарь стал бороться, отталкивать нападавших, кричать, но когда Брут ударил его в живот, замолк и перестал сопротивляться, только прохрипел:

– И ты, Брут?..

Кинжал Кассия пронзил сердце. Диктатор рухнул. В зале поднялся истошный крик, началась паника, многие, оцепенев от ужаса, застыли как истуканы. Теперь заговорщики напали все одновременно. Толкая друг друга, они наносили удары по неподвижно лежащему телу. Двадцать три удара.

Статуя Помпея была забрызгана кровью, и казалось, что полководец с пьедестала с нескрываемым презрением смотрит на публичный акт правосудия (мщения?). Кассий, бросив взгляд на каменное изваяние, злорадно ухмыльнулся, стащил с пальца диктатора почерневший драконий перстень и нацепил себе на руку. Брут в испачканной тоге, сжимая кинжал, с которого капала кровь, вознамерился произнести речь:

– Пала тирания!..

Но никто не слушал. Сенаторы в страхе выбегали из зала, и он молниеносно опустел.

Появился Антоний, развлекавшийся всю ночь с женщинами, но вмиг протрезвевший. Стоя над бездыханным окровавленным телом диктатора, укоризненно произнес:

– Милосердие убило тебя, Цезарь. Величие не терпит милосердия…

Глава 38

В римском храме Теллус, на особом заседании сената, все заговорщики по инициативе Антония, который полагал, что будет немедленно объявлен диктатором, были прощены. Однако он просчитался. Выступил его непримиримый противник, лучший оратор и лидер республиканцев в сенате Цицерон:

– Ныне прав тот, за кого стоят боги. Предадим все забвению. Не стоит спешить объявлять Антония диктатором, пока завещание Цезаря не оглашено.

Сенаторы поступили мудро: не осудили убийство, но и не назвали Цезаря тираном, воздав ему божественные почести. Предложение о чествовании заговорщиков принять не удалось.

Антоний опередил всех: в ночь после убийства пришел в дом Цезаря и, погоревав вместе с безутешной Кальпурнией, забрал все документы, секретную переписку и казну.

К всеобщему удивлению и огорчению Антония, Цезарь в завещании назвал своим единственным наследником Октавиана, 19-летнего юношу, внука сестры, военного трибуна в Испании. О сыне Клеопатры не было сказано ни слова. Тогда Антоний решил пойти на отчаянный риск: на похоронах Цезаря призвал народ и ветеранов армии наказать убийц. Заговорщики, ощутив опасность для своих жизней, покинули Рим.

Кассий внезапно появился на острове Тасос в Эгейском море, что недалеко от Македонии. В доме на берегу моря, который специально был куплен для него, уже жила Рипсимэ. Виллу Лигария и римский дом Кассия разграбила и сожгла негодующая толпа.

– Рипсимэ, за мной охотятся! Я безнадежно проигрываю! Этот армянский перстень… – Кассий снял талисман с пальца и стал рассматривать воспаленными глазами: – Он не помогает мне!

Камень перстня переливался от серебристо-серого цвета до фиолетово-синего. С удивлением Кассий увидел буквы на внутренней стороне кольца.

– Здесь есть надпись! – Он удивленно прочитал: «Слава и забвение: всему свой срок». Мрачно сказал вслух: – Мои прегрешения недостаточно тяжки, чтобы предать забвению былую славу.

– Милый, в последнее время удача сопутствовала тебе…

– Да, я с легкостью преодолел все проблемы.

На сторону Кассия, неожиданно для Антония, перешли легионы в Сирии и Македонии. Его избрали главнокомандующим. Клеопатра, как ни странно, тоже решила его поддержать: через своего наместника на Кипре Серапиона она помогла Кассию деньгами и кораблями.

– Улыбнулась удача? Нет, дорогая! Перстень подарил богатство, вселил упорство, ярость! – Квестор смотрел сквозь женщину. – Почему же все рассыпалось в прах?

Не обращая внимания на Рипсимэ, Кассий ходил по комнате, силясь понять, где просчитался или в чем умысел высших сил.

Несомненно, Антоний хочет стать диктатором. Ему нужна законность, легитимность, которую дает лишь имя Цезаря, но имя Цезаря получил наследник Октавиан. Вот почему родился союз Антония и Цезаря Октавиана! Готовиться к войне с Кассием они начали с проскрипций: санкционировали убийство 300 сенаторов и 3000 богачей, набрав денег на 20 легионов. Солдатам отдали на разграбление Италию, убили Цицерона. «Последователи Цезаря намного опаснее меня». Разговаривая сам с собой, Кассий задался вопросом:

– Цезаря сенат провозгласил богом, Октавиана – сыном бога, а кто я? Антитеза бога – демон?! Да, конечно, я дух зла, потому что ненавижу людей, желаю посеять в их душах ложь, хаос…

– Милый, ты меня пугаешь! – Рипсимэ встревоженно смотрела на него, инстинктивно подавшись назад.

– Уйди! – Кассий, продолжая ходить по комнате, анализируя ситуацию.

Антоний и Октавиан собрали 20 легионов из ветеранов Цезаря, прикормленных диктатором деньгами и землей. Кассий и Брут, набрав сильную армию – 19 легионов, пришли в Македонию, где в сражении при Филиппах обе армии бились друг против друга, и долго было неясно, кто победит.

– Этот бездарный Брут позволил солдатам понукать собой и при первой же неудаче опустил руки, умоляя заколоть его.

Кассий неистовствовал: «Победа была близка, но случилось невероятное. Солдаты Цезаря, жаждавшие отомстить за любимого полководца, эта безликая толпа, ведомая инстинктом и вышедшая из-под контроля Антония, вдруг организовалась и двинулась с таким напором, что опрокинула мои легионы и выиграла битву. Какая сила направляла эту массу, и почему она сильнее духа перстня?».

В его воспаленном мозгу мелькнула вспышка озарения, и он, окончательно надломленный, ухватился за поспешное объяснение. Подозрительно взглянув на Рипсимэ, выкрикнул:

– Это ты во всем виновата! Ты появилась в моей жизни не случайно: обольстила, усыпила бдительность, ввела в тоску, разожгла гнев и зависть, высосала энергию, управляла мыслями и чувствами…

– Нет! – закричала женщина. – Я виновата лишь в том, что своим молчанием и ласками утешала и вселяла в твой пошатнувшийся разум надежду и успокоение. Ты просто пресытился мной…

– Убирайся, ты мне больше не нужна! Утром я отплываю на Родос, соберу новую армию, с которой разобью Антония, захвачу Рим и стану богом, как Цезарь.

Она, печальная и измученная, вышла, а Кассий, неспособный никак успокоиться, «решал» судьбу римского государства.

Ночью Рипсимэ, в отчаянии, разочарованная в избраннике, бесшумно вошла в его спальню. Обессиленный Кассий лежал в постели, находясь в забытьи. Небольшой масляный светильник озарял мистическим светом комнату, рисуя на стенах черные тени. Женщина смотрела на чеканный профиль римского патриция, на котором играли затейливые блики, и в ее груди разгоралась ненависть к этому человеку, испепеляя остатки любви, становясь иступленной страстью. Он погубил ее жизнь, а теперь готов уничтожить все светлое и возвышенное, посеять хаос и разрушение… Взяв в руки меч, лежавший на столике рядом с кроватью, Рипсимэ медленно обнажила его, повернулась к любовнику и долго стояла, не решаясь перешагнуть грань. Добродетель превосходит порок хотя бы тем, что несчастья рождаются из злобы, а счастье – из мук!

Драконий перстень на пальце Кассия загорелся кроваво-красным цветом. Рипсимэ уготован трагический удел. Она решилась. Вечный сон чудовища близок. Камень перстня стал черным: подан знак смерти. Над Кассием взметнулся карающий меч.

Сердце злодея пронзил сверкающий клинок. Римлянин вскрикнул. Черная дымка взвилась из его груди и окутала Рипсимэ. Она глубоко вздохнула. Со сладостным удовлетворением и чувством выполненного долга, знающая теперь себе цену, невозмутимая и исполненная достоинства, женщина спокойно сняла с пальца былого возлюбленного магический перстень и ушла. Акт мести свершен…

Рипсимэ брела по песчаному берегу моря к огням поселения, чтобы нанять лодку, переплыть пролив и отбыть в Армению. Ночное море, с шумом подкатывая волны к ее ногам, смиренно вздыхало; звезды в высоте, молчаливо мерцая, восхищались ею; лунные блики, создав на водной глади серебряную дорожку, зазывали в далекое никуда. Она, слившись с природой, вдыхая ароматы ночи, не спеша шла, внимая гласу бездны: «Твоя первобытная сущность раскрылась. Ты – это разрушение и созидание, превосходство и очарование…»

Утром на остров Тасос с когортой солдат прибыл Антоний. Рассматривая тело Кассия с торчащим из груди мечом, сказал:

– Канидий, отправь донесение в сенат: Кассий покончил с жизнью.

Лучший полководец Антония, его заместитель и друг Канидий ухмыльнулся:

– Марк, хотел бы я так окончить жизнь: страстная женщина вонзает в сердце меч в момент наивысшего удовольствия любви.

– В моем понимании наивысшее удовольствие – это безграничная власть. Все заговорщики, кроме Гая Пармского, мертвы, все враги в сенате уничтожены. Осталось одно препятствие – мальчишка Октавиан. – Антоний, гордо вскинув голову, многозначительно произнес: – Власть – единственное, ради чего нельзя останавливаться ни перед чем.

– До сих пор считал, что удовольствие ты получаешь только в компании хорошеньких женщин… – Канидий расплылся в снисходительной улыбке.

– Удовольствие и власть – две гибельные трясины, которые затягивают в омут непреодолимых искушений. Канидий, прямо сейчас отметим успех в компании хорошеньких женщин!

В Анатолии на берегу реки Кинд, протекающей по Киликийской равнине и впадающей в Средиземное море, стоял город-крепость Тарс. Он достиг известности, славы и блеска, так как ученые греки основали здесь университет – высшую школу грамматики и философии, и являлся третьим по учености городом после Афин и Александрии. Самый большой урон городу нанес Кассий, разграбивший крепость и угнавший мужчин в рабство. Антония, который не только вернул мужчин обратно, но и восстановил былое величие древнейшего города, жители считали освободителем, если не богом. Богом Дионисом, поскольку попойки и веселье не прекращались ни на один день.

После очередной пирушки болела голова. Антоний в белой тунике с пурпурными полосами полулежал на диване и мечтательно говорил:

– Вчера хорошо повеселились. Деллий, ты все же соблазнил красавицу-гречанку из аристократической семьи!

– О Марк, устоять против моих чар невозможно… – Квинт Деллий (легат, входящий в круг близких друзей Антония) в белоснежной тунике из овечьей шерсти развалился в кресле. – Для начала я рассказываю женщине эротический миф, направляю ее мысли в нужную сторону, а потом она падает в мои объятья.

Канидий, черноволосый, в помятой белой тунике и венком Диониса из виноградных листьев на голове, присев на край стола, захохотал:

– Я обливался слезами, когда Деллий отмахивался от девушек, которые липли к нему как мухи. Интересно, смог бы этот мастер соблазнения очаровать египетскую царицу Клеопатру?

– Я бы рискнул, но боюсь, потребуется недюжинное мужество, чтобы решиться на соблазнение царицы порока, – усмехнулся Деллий.

В Тарсе, во дворце правителей и наместников Киликии, Антоний устроил себе ставку и правил восточными римскими провинциями жестко, но справедливо. Непрестанно мучила мысль: что делать дальше, как снискать расположение Рима, как прославиться? В Тарсе он все время сравнивал себя с завоевателем Александром Македонским, чье имя чтил, подобно всем полководцам своего времени. В этом самом дворце удачливый македонский военачальник умирал от болезни. Однажды, устав от утомительной погони за персидской армией царя Дария, он искупался в холодных водах реки Кинд, простудился и заболел. Когда все решили, что Александр умирает, а врачи опустили руки, произошло чудо. Выпив отвар, приготовленный из местных трав, который ему принес самый отчаянный лекарь, он через несколько часов пришел в себя, быстро окреп и повел армию на решающую битву с Дарием. «Мне нужно маленькое чудо, чтобы, как Александр, воспрянуть духом и выйти на решающую битву с Октавианом. Но как сотворить чудо? Денег нет не только на выплату наградных ветеранам и выкупа для них в Италии обещанных земель, но и на содержание войск в провинциях. Налоги собраны за десять лет вперед, деньги растаяли, и что же делать дальше?» – Антоний впал в уныние.

– Марк, – Канидий шутливо обращался к нему, – я готов на спор пошатнуть репутацию Деллия! Пусть Квинт соблазнит Клеопатру!

Деллий запротестовал:

– Она околдовала Цезаря и ускорила его гибель! Эта буйная блудница снабдила Кассия деньгами и кораблями. Марк, ты – защитник римских ценностей, духа Марса, ученик и соратник Цезаря. Ты не можешь оставить преступление без отмщенья!

Канидий возразил:

– Да, она порочна и блудлива, но безумно богата, владеет несметными сокровищами Египта.

– Она настолько порочна, что назначила смерть ценой своей любви! – Деллий тяжело вздохнул. – Рассказывают, что нашлись мужчины, которые были готовы за ночь, проведенную с царицей, заплатить своей жизнью…

– У Клеопатры есть деньги и продовольствие, – подал голос Антоний.

– Призови ее к себе, Марк Антоний! – Канидий нарочито напустил на себя суровость. – Обвини ее в помощи убийцам Цезаря и под этим предлогом получи с нее деньги.

– Квинт! – Антоний порывисто сел. – Тебе придется соблазнить Клеопатру.

– Хорошая мысль! – поддержал Канидий. – Деллий родом из потомственных аристократов, умеет обходиться с женщинами своего круга.

Антоний был настроен решительно:

– Пусть явится ко мне в Киликию для объяснений!

– Но она не согласится!! – Деллий был потрясен заданием.

– Квинт! – завелся Канидий. – Хочешь пари? Привезешь царицу, и я съем дохлую курицу!

– Она меня велит казнить раньше, чем я изображу приветливую улыбку! – Деллий вскочил со своего места.

– Квинт! – Антоний встал, подошел и положил дружески ему руку на плечо. – Больше утонченных манер в сочетании с лестью! Тебе это по силам! Женщина подобна огню: она разгорается от всего соблазнительного и притягательного…

Флотилия кораблей, преодолев море, вошла в устье реки Кинд. Впереди шел корабль с вызолоченной кормой, пурпурными парусами и посеребренными веслами, который двигался под звуки флейт и кифар. Царица Египта в наряде Афродиты возлежала на диване под балдахином из золотой парчи, и мальчики, похожие на амуров, обмахивали ее веерами. Корабль, украшенный гирляндами из мирта, роз, маков, анемонов и лилий, скользил вверх по течению благодаря силе дюжих гребцов. Толпы людей бежали по берегам, сопровождая флотилию. Разнесся слух: Афродита едет на встречу с Дионисом.

– Марк! – кричал Канидий. – Богатства Египта плывут тебе в руки!

Антоний поспешно вышел на террасу дворца, который возвышался над городом, занимая большой холм. Пораженный и восхищенный увиденным, придя в себя от потрясения, приказал:

– Канидий, иди встречать царицу! Нет, я сам пойду!

Клеопатра лежала на диване в легком хитоне из струящейся полупрозрачной шелковой белой ткани, осыпанной драгоценными камнями. Длинные пряди волос, собранные сзади в пучок и украшенные нитками жемчуга, вместе с золотистыми ободком, поясом и сандалиями дополняли картину красоты и чувственности. Запах благовоний опьянял, а невинный взор говорил: «Ты звал меня. Вот я и приехала!». Она робко протягивала красное яблоко. Антоний, стоя на пристани в окружении потрясенных легатов и трибунов, мечтательно взирал на Клеопатру, видя перед собой греческую Афродиту или римскую Венеру (словом, олицетворение любовного влечения), и протягивал ей руку.

Канидий, заметив выглядывавшего из-за балдахина сладострастного Деллия, понял: придется есть дохлую курицу.

В зал, набитый произведениями искусства, вошла Клеопатра со свитой. Антоний, в белой тунике и пурпурной тоге, на которой золотом были вышиты сцены битв, стоял в окружении друзей и делал умное лицо. Первое, что его пленило, – это запах благовоний, ворвавшийся в зал. Второе – он был сражен красотой царицы Египта: великолепное тело и грациозная походка, чувственное лицо, томные глаза с неотразимой прелестью во взгляде. Впечатление усиливали облегающий золотистый калазирис, прозрачный голубой плащ, диадема с коброй, ожерелье-воротник из золотых пластин и жемчуга, с крупными алыми камнями, умопомрачительные серьги и ажурные браслеты. Клеопатра скромно отвела глаза в сторону. Голова у Антония закружилась.

– Царица, приветствую тебя! – он говорил нарочито небрежно, поглядывая на соратников. – Хочу объяснить тебе, как надо вести себя после смерти Цезаря.

– Твое умонастроение говорит о безмерном желании спросить о другом, – мягко сказала она тихим и низким голосом, прекрасно уловив суть естества этого мужчины.

– Да, именно! Я желаю знать, зачем твой наместник на Кипре снабдил Кассия деньгами и кораблями.

– Кассий хорошо заплатил, а потом… Я ничего не знала об этом, а когда узнала, было поздно. Наместник казнен.

– Клеопатра! – Вожделение уже обуревало им. – Прыткие часто спотыкаются. Помогая моим врагам, ты наказываешь справедливость. Придется держать ответ, – не очень уверенно сказал Антоний.

– Не помогать бессердечно, помогать грешно. Может быть, не помогать никому? – кроткий взгляд ее наивных глаз устремился на военачальника.

Карие глаза Антония блестели, зрачки расширились. «Коварна, изворотлива, – думал пресытившийся женщинами Антоний. – Но как прелестна! Бездна обаяния! Красивая линия бедер, идеальная осанка, утонченная натура. Перед ее чарами не устоял сам Цезарь. Теплота сквозит в каждом слове, голос ласкает слух, взгляд неотразим. Не женщина, а загадка».

Клеопатра же оценивала его: «Красавец, силен, настоящий Геракл, тщеславен, влюбчив, падок до внешнего блеска. Неглуп, но простоват, юмор военный – словом, грубый солдат и восприимчивый к лести аристократ. Хочет, чтобы я по достоинству оценила его. Несомненно, что-то в нем есть!». Пленение римского Геракла почти завершилось, осталось удивлять, заинтересовывать и преследовать.

– Понимаю, ты жертва обстоятельств, – примирительно сказал полководец. – Народ тебя воспринял как Афродиту, и этот образ тебе идет; однако, как известно, красавица-богиня стала причиной гибели Трои. Не такую ли судьбу прекрасная Клеопатра уготовила Риму?

(Юноше Парису из Трои богиня Афродита пообещала любовь прекраснейшей из земных женщин Елены, и между молодыми людьми действительно вспыхнула страстная любовь. Троя пала.)

Клеопатра поправила волосы, задержала взгляд на лице Марка Антония и, отвернувшись, произнесла:

– Потеряв голову от любви, нельзя терять самообладание! Зевс, как известно, отдал свою дочь Афродиту в жены безобразному и хромому Гефесту, однако истинным отцом троих ее детей стал Арес – красивый, неукротимый, всегда пьяный бог войны, – и она в упор посмотрела на полководца.

Сравнение с Аресом Антонию понравилось. Греческий бог, которого в Риме называли Марсом, предпочитал войну ради войны и считался истинным смертоносным оружием. Польщенный Антоний созерцал Клеопатру, и это доставляло радость: «Ее главная черта характера, как и моя, – потворство своим желаниям. Я нравлюсь ей! Египет завоеван!».

Проницательная царица, как всегда, взяла ситуацию под контроль: завладела волей и рассудком Антония, стала предметом сладострастия. Уверенная, независимая, обладающая незаурядным умом, она вела его к фатальной неизбежности: отказаться от чести и достоинства римлянина, забыть семью, пасть к ее ногам.

– Нам надо многое с тобой обсудить, – нетерпеливо сказал он. – Всем выйти!

Когда посторонние ушли, Клеопатра придвинулась к Марку Антонию вплотную, нежно положила пальцы на его затылок и, неспешно перебирая волосы, прижалась к мощной шее. Он ощутил размеренное сладостное дыхание женщины.

– Любовь пленяет мужчину, разрушает преграды, – шептала красавица возле его уха.

«Она меня понимает, предана мне, я ее бог!» – в мозгу Антония бились шальные мысли.

– Египет должен остаться самостоятельным, – внушала Клеопатра честолюбивому полководцу.

Затем, взглянув в горящие глаза, прильнула к губам мужчины. Легкие прикосновения и жаркий поцелуй сводили его с ума. «Она беззащитна, нуждается в моей помощи. Конечно, ей подвластно искусство обольщения, ведь своей смертью многие мужи платили за обладание ею; однако удовлетворять ее желания – наивысшее счастье для меня. Ее сила – в любви!».

– Ты соперничаешь с Октавианом за владычество над Римской республикой? – вновь шептала Клеопатра. – Я помогу…

Манящий запах этой женщины довершил торжество неизбежного. Антоний вдруг понял, что нуждается в ней, получает наслаждение в ее обществе, она – его трофей, богиня. Он безумно влюбился.

Неотразимая соблазнительница, разбудив необузданную страсть, повела властолюбивого мужчину в спальню.

На другой день был устроен грандиозный пир в честь прибытия Клеопатры. На дворцовой террасе с идиллическим видом – сверкающая река, эвкалиптовая роща, каскадный водопад – набилось много друзей Антония и людей из свиты царицы. В тени тентов и миртовых гирлянд люди лежали на кушетках-клиниях или сидели за столами, но взгляды всех были прикованы к Антонию и Клеопатре, которые, счастливые и величественные, в торжественных одеждах восседали за центральным столом затейливой работы. Деллий, задушевный друг царицы и полководца, громко крикнул:

– Поднимем бокалы за здоровье нового Диониса и божественной Афродиты!

Раздался звон бокалов из финикийского стекла, и все с удовольствием выпили белое виноградное вино, искрящееся в лучах южного солнца. Рабы разносили отменную еду, темнокожий слуга из серебряного кувшина подливал вино очаровательной влюбленной паре, а музыканты на кифарах и авлосе исполняли помпезные римские мелодии. Обжорство и роскошь пиров у римлян входили в моду…

Антоний был совершенно очарован Клеопатрой. Она, улыбнувшись, воскликнула:

– Поднимем бокалы за Антония, воплощение египетского бога Осириса!

Гости одобрительно шумели и сдвигали кубки. Антоний крикнул:

– За Клеопатру, царицу Востока! Нет, царицу царей!

Офицеры засвистели, загудели, выражая полное одобрение своему главнокомандующему.

– Антоний, я хочу сделать тебя царем Рима! – негромко сказала она, восторженно посмотрев на избранника.

– Клеопатра, ты не понимаешь… – Полководец был снисходителен к обворожительной женщине. – Высшая ценность для меня, римского гражданина, богом избранного, – служить, не щадя сил и жизни, Риму, народ которого не потерпит царя.

– Если женишься на мне, станешь царем для египтян, а потом я поведаю тебе, как превратиться в повелителя мира.

– Ты знаешь рецепт абсолютной власти?

– В моем александрийском дворце хранится волшебная вещь – Свиток Творца, который сделает тебя земным богом.

– Я заинтригован. Похоже, ставку главного командования надо перемещать в Александрию.

Раб принес салат «Антоний» известного римского повара Дариуса – экзотическое и экстравагантное яство: деликатес из гусиной печени, языков фламинго и мозгов фазанов. Поставив золотое блюдо на стол перед царственной парой, подобострастно поклонился.

Антоний воодушевленно воскликнул:

– Дорогая, это кушанье в Риме стоит целое состояние. Попробуй!

Клеопатра с высоты своего величия лишь мельком взглянула на салат и, бросив насмешливый взгляд на тщеславного воина, милостиво обронила:

– Мои пиры побогаче римских. Могу прямо сейчас угостить блюдом, куда более дорогим, чем это.

– Еще дороже? Здесь и сейчас? Это невозможно! – Изумление сквозило во взгляде возлюбленного. – Если удивишь, проси подарок.

– Если удивишься, подари мне Финикию… – Она с неприкрытым обожанием взирала на азартного любовника.

Вынув из уха золотую серьгу с огромной жемчужиной, Клеопатра бесстрастно бросила ее в стеклянный бокал Антония. Невиданно крупная жемчужина вместе с серьгой опустилась на дно бокала, струйки пузырьков от нее стали подниматься и, достигая поверхности вина, взрываться. Зрелище волшебных пузырьков завораживало. Вино играло, что было невиданным в те времена. Жемчужина растворилась. Царица Египта, взяв этот бокал, отпила немного:

– Выпей, Антоний!

Не иначе как сама Афродита протягивала ему наполненную вином чашу, испив из которой, человек (согласно мифу) получал вечную молодость.

Глядя в глаза возлюбленной, Марк Антоний взял бокал и осушил до дна; поймав зубами золотую серьгу, победно обвел взглядом притихших и неотрывно наблюдавших за колдовским действом соратников, поднял высоко над головой сережку с растаявшей жемчужиной и провозгласил:

– Финикия твоя!

– Люблю побеждать! – Клеопатра, владеющая не только искусством обольщения, но и демоническими чарами, сумела крепко привязать к себе порочного, преданного и безрассудного храбреца. Он, презрев все, остался с ней навсегда.

Глава 39

Царь Парфии Ород не мог смириться, что его великая держава, основанная племенами кочевников и скифами, простирающаяся от Индии до Армении, вобрав в себя Персию, Бактрию и еще тридцать царств, церемонится с Антонием и Артаваздом. Вся Азия должна принадлежать Парфии! Он задумал удар по римским гарнизонам в Азии, а потом решил захватить Армению. Его сын, наследник престола Пакор, вырос и теперь командовал армией. Очень пригодился римский перебежчик, безрассудный молодой офицер Лабиен, которого Кассий отправил в Парфию за подкреплением, а он после сражения при Филиппах перешел на сторону парфян. Ород приказал армии во главе с Пакором и Лабиеном пересечь Евфрат и вторгнуться в Сирию.

Антоний в Египте погрузился в радости жизни с Клеопатрой и не заметил, как парфяне захватили Сирию, Палестину, Иудею, юг Малой Азии и Киликию. В Иерусалиме царем стал их ставленник Антигон II, а этнарху Гиркану повредили уши, чтобы не мог, согласно иудейскому закону, быть первосвященником. Крепости, не спешащие сдаваться бывшим кочевникам, получали послания-листовки, обернутые вокруг стрел, и римские солдаты, деморализованные безденежьем, открывали ворота или перебегали к Лабиену.

Для парфян все закончилось неудачно. Протрезвев, Антоний понял катастрофичность ситуации и послал своего легата Вентидия (60-летнего умного офицера, друга Цезаря) с несколькими легионами восстановить римский порядок. Вентидий, проявив военную хитрость, лишил парфян возможности использовать конницу, одержал в битве блестящую победу, изгнал врага из Сирии, а потом из Иерусалима. Пакор погиб, а Лабиен сбежал. Антоний стал очень завидовать Вентидию, получившему от сената триумф, после которого триумфатор внезапно умер.

В Нисе, столице Парфии, был траур по Пакору. В тронном зале удрученный царь Ород сокрушался:

– Мой любимый сын Пакор погиб. Бог Ахурамазда покинул меня…

Ород сидел на золотом троне, держа в правой руке скипетр, а в левой кубок с опьяняющим напитком, дарующим всесторонние знания. Совет родичей, главный совещательный орган при царе, тоже опечаленный, занял места по левую и правую руку от государя. Все вельможи – бородатые, светловолосые, в кафтанах, штанах и сапогах, с черными шапками на голове и золотыми кубками в руке. Скипетроносец в синем кафтане, отпив из кубка, произнес:

– О властитель Востока! У нас нет наследника престола.

Начальник канцелярии в зеленом кафтане предложил:

– О солнце Парфии, у тебя от разных жен тридцать детей, из них пятнадцать мальчиков. Ты должен срочно назначить наследника.

Голубоглазый монарх, всегда злой, заносчивый, склонный к насилию из-за патологической подозрительности, колебался. Посмотрев на свои руки, унизанные перстнями и кольцами, неуверенно сказал:

– Власть царя при всех своих преимуществах имеет маленький недостаток: она сильно зависит от произвола царедворцев и обезумевших родственников.

В фиолетовом кафтане, расшитом яркими камнями и жемчугом, в узорчатых штанах, обутый в короткие сапожки, с белой повязкой на голове и золотыми цепями на шее, Ород был сбит с толку и впал в оцепенение. Очнувшись, поднес кубок с напитком к губам, отпил (все последовали его примеру) и бросил взгляд на царедворцев, ища в их глазах ответ – кого же назначить наследником престола.

– Спаситель, обрати внимание на своего сына Фраата. У него твой характер. Неуступчив, беспощаден, силен! – предложил начальник охраны Шапур в кафтане коричневого цвета.

– Брат Луны! – запротестовал один из лучших полководцев Монес, одетый в черный кафтан. – Фраат безумен! Его последний поступок опрометчив: натравил гирканского пса на раба за недостаточно охлажденное вино.

– Но он смел и решителен! – возгласил начальник охраны.

Ород поморщился:

– Нет идеально добрых, нет идеально злых, есть жертвы и хищники; катастрофа наступает при нарушении равновесия. Решено, наследник – Фраат!

Начальник канцелярии в зеленом кафтане подал свиток и перо. Ород внес имя, подписал указ и поставил перстнем печать.

В царские покои вошел с видом полной безучастности к горю 20-летний Фраат, на нем был красный кафтан. За ним следовали его мать Лаодика и недавно потерявшая мужа невестка Нарине, обе в траурных одеяниях и с заплаканными лицами. Начальник охраны Шапур, суровый и неприступный, встал у двери.

– О мой сын, горе помутило мне разум! – Ород с сокрушенным видом подошел к родственникам. – Пакор погиб, его голову возят по сирийским городам для устрашения народа, посмевшего помочь нам. Этот нечестивец, царь Армении Артавазд, прикрылся договором с Римом и не пришел на помощь. Твоя мать, Фраат, в трауре! – Он поцеловал жену Лаодику. – Нарине убита горем! – Он обнял невестку. – И ты, любимый сын, – глаза Орода забегали, – я вижу, весьма огорчен. – Положил руку ему на плечо. – Теперь ты – наследник престола. Отомсти за смерть брата, за оскорбление, нанесенное твоему отцу! Пусть возмездие настигнет римлян и армян! – И он обнял сына.

Объятие длилось долго. Лаодика занервничала, рванулась к мужу; ее задержал начальник охраны. Когда молодой и крепкий Фраат опустил руки, тело Орода сползло на пол. Лаодика, в ужасе схватившись за голову, закричала; Нарине, потрясенная разыгравшейся трагедией, бросилась на колени и стала щупать у Орода пульс; начальник охраны не двинулся с места.

– Он мертв! – закричала потрясенная Нарине.

Юноша, напустив на себя надменный вид и суровость, взял со стола скипетр, повертел в руке и тоном, не терпящим возражений, произнес:

– Я царь Фраат IV, властитель Востока! Мне покорится Армения, затем двину войска на Рим! Вы все будете жить, пока не заподозрю измену.

– Ты убийца!! – закричала мать.

– Стража!! – Вошедшим стражникам приказал: – Мою мать увести на женскую половину дворца и никуда не выпускать!

Начальник охраны кивнул, и стражники вывели убитую горем Лаодику.

– Тебя, Нарине, я беру в жены. Слабак Пакор был недостоин такой красавицы. Ослушаешься – пеняй на себя. Иди!

Ошеломленная Нарине с потухшим взглядом и тяжелым сердцем побрела в свои покои.

– Шапур! – новый молодой царь злобно сверкнул глазами. – Всех моих братьев казнить! Монеса тоже.

Полководец Монес исчез из Нисы, но вскоре объявился в Александрии.

Октавиан, чей незаурядный ум заметил еще Цезарь, не обладал талантом полководца, но был одарен другими качествами: терпелив, расчетлив, рассудителен. Амбициозный, но спокойный и уравновешенный, он жаждал абсолютной власти. Ошибки приемного отца Цезаря будут учтены, но главное, понял он, в политике следует действовать тонко. Лучше быть добрым и щедрым, исповедовать республиканские ценности, избегать диктатуры и тирании, действовать в рамках законов; при этом постепенно забирать у сената все больше властных полномочий, но на неограниченный срок. Римляне, уставшие от гражданской войны и насилия, пережившие разруху, жаждали мира и стабильности. Они это получат! Со временем, чтобы навести порядок в государстве, придется прибрать к рукам и сенат, и армию. Но пока… Поразмыслив, Октавиан решил на данном этапе не ввязываться в борьбу за единоличную власть, ведь в распоряжении Антония стотысячная группировка, в том числе много легионеров, служивших ранее у Юлия Цезаря, как, впрочем, и у него.

Солдатская масса жила по своим законам. Повинуясь запросу общества и бессознательному порыву, заставила двух правителей Рима заключить мир. Октавиану и Антонию ничего не оставалось делать, как встретиться и договориться.

– Антоний, главная беда Рима – продажная власть… – Октавиан, уверенный в своей правоте, говорил спокойно. – Предстоит разгребать Авгиевы конюшни. Предлагаю соглашение: дуумвират разделит власть в римской державе; ты правишь в восточной части, я – в западной. Заставим всех чтить закон!

Консул Рима и одновременно египетский царь, Антоний специально прибыл морем в Тарент^83 (город на юге Италии) для встречи с собратом. На воде, недалеко от берега, соорудили из дерева удерживаемый якорем специальный понтон, куда, подплыв на лодках, взошли два военачальника – без оружия, в кожаных кирасах и пурпурных плащах. Каждый готов при необходимости незамедлительно прыгнуть в воду. На фоне атлетически сложенного Антония Октавиан смотрелся щупловатым, но был строен и красив, словно бог, сошедший с небес. Он глядел на своего соперника умными серо-голубыми глазами достаточно дружелюбно, но под пристальным взглядом молодого консула старый вояка на двадцать лет старше опустил глаза.

– Мне не нужно соглашение, – вскинул бровь Антоний, – мне нужна власть, причем полная. Очень скоро я ее получу.

– Спеши, не торопясь! – произнес любимую поговорку Октавиан, но тут же напустил на лицо приветливое выражение. Понимая, что впереди предстоит решительная схватка, с притворным простодушием сказал: – Ты достоин власти, Антоний, но сенат и народ Рима ждут от тебя великой победы над Парфией. Кто, как не ты, отомстит парфянам за унижение Республики и гибель великого Красса, кто вернет священных орлов и знамена легионов, захваченных противником?.. Ты должен въехать в Рим триумфатором.

Антоний молчал. Возразить было нечего. Сенат давно требовал от него наказать парфян и вернуть орлов, так как, согласно Сивиллиным книгам, «угроза исходит от восточной страны, которая может напасть на Город и погубить его, если грозовые птицы поселятся там». Грозовой птицей римляне считали орла, приносившего молнию Юпитеру.

«Не иначе, как Октавиан надеется, что я сгину на азиатских просторах. Но возвращаться в Рим без орлов нельзя: сочтут трусом. Военная слава – главное, что ценится в Риме», – думал полководец.

Октавиан вел свою игру, причем достойно. Его внешний облик был безукоризнен: каштановые волосы с золотым отливом, нос с горбинкой, волевое лицо, военная подтянутость – все говорило об уверенности в себе. Он ждал реакции оппонента.

Антоний жестко отрубил:

– Мы ненавидим друг друга, война за верховенство – лишь дело времени.

– Опрометчивость не исправить, а вспыльчивость – плохой советчик. Мой

принцип – упорядочить хаос через гармонию. – Октавиан был дружелюбен, деловит и практичен: – Предлагаю заключить мир и скрепить наш союз твоим браком с моей сестрой Октавией.

Недавно в Риме внезапно умерла Фульвия, жена Антония; яды Клеопатры действовали безотказно. Сестра же Октавиана была вдовой.

– Как ты говоришь? «Не будь торопливым»? – ухмыльнулся Антоний.

– Спеши, не торопясь!

– Что ж, я согласен. Пусть будет мир! Пока…

Подписав соглашение и скрепив его печатями родовых перстней, они сели в лодки и поплыли – Антоний к кораблю, Октавиан к берегу.

Молодой консул уже знал, как будет воплощать свой план в жизнь. Сначала очистит сенат от сторонников Антония, а потом выставит его умалишенным. Может ли разумный гражданин Рима унижать законную жену Октавию, бросить детей и жениться на провинциальной царице подконтрольного государства? Может ли нормальный военачальник поклоняться темным богам Египта и дарить Клеопатре римские земли? Связь с Клеопатрой – его уязвимое место. Вот где будет нанесен удар! Разбудить негодование в народе и склонить чашу весов в свою сторону!..

– Аршам! – кто-то окликнул царедворца, спешащего по мостовой Арташата в сторону дворца.

Он обернулся и увидел Рипсимэ.

– Рипсимэ, ты? – Аршам был приятно удивлен. – Считал, что ты в Риме у Кассия.

Она подошла, отбросила край плаща, покрывавший голову, и подняла глаза:

– Он умер, я осталась одна. Потянуло на родину…

Волнение охватило Аршама: его бывшая подруга, как и прежде, свежа, изящна, красива, хотя глаза потухли, выражение лица стало холодным и тоскливым. Чувственный изгиб бровей и пухлые губы еще могут пленить мужчину, но Рипсимэ уже другая: не пленительная невинная овечка, а расчетливая, опытная, уверенная в собственной неотразимости женщина. Аромат благовоний довершал картину: привлекательная и ослепительная светская львица. Ее прекрасную фигуру подчеркивали лиловая туника и коричневый плащ палла, похожий на греческий гиматий.

Аршам, зрелый воин спортивного телосложения, все еще пользовался у женщин популярностью, но теперь стал осторожным и подозрительным, всегда просчитывающим ситуацию; поэтому что-то подсказывало: «Не доверяй ей».

– Мне жаль, что так сложилась твоя судьба. – Он смотрел на Рипсимэ с нескрываемым любопытством. – Зачем ты здесь?

– По правде сказать, хочу встретиться с царем. Ты когда-то любил меня… Помоги, устрой встречу! Глава службы безопасности царя может многое.

– Царь занят, вряд ли тебя примет.

– А ты скажи, что из Рима прибыла Рипсимэ, и у нее важное сообщение.

Аршам взглянул на очаровательную армянку, предмет своего прежнего обожания, и ее миндалевидные глаза и стройная фигура вновь восхитили его. Отказать не было сил:

– Полагаю, мне ты не скажешь, о чем хочешь поговорить с царем. Да? Что ж, во имя нашей старой дружбы попробую что-нибудь сделать. Приходи завтра в час пополудни во дворец.

В кабинет царя, где Артавазд обычно принимал с докладами вельмож, солнечные лучи проникали в окна, подсвечивая уникальные мраморные статуи и большие золоченые вазы с завораживающими рисунками. Лицо царя, сидевшего в кресле, было одухотворенным и благородным. Он думал о насаждении культуры греков в армянском обществе. Ему нравилось все греческое, поэтому трагедии Артавазд писал по-гречески. Скульптура, мозаика, живопись уже стали неотъемлемой частью жизни армянской знати, в государстве процветали спорт и театр, а грамматика и философия изучались всеми юношами из аристократических семей. Однако экономика страны развивалась медленно, что тормозило высокие устремления царя в продвижении культурных проектов. Многие придворные были им недовольны, и открыто это выражали. Не выполнялись указы по набору рекрутов в армию и поставкам лошадей и продовольствия, главы некоторых аристократических родов, почувствовав мягкотелость правителя, встали в оппозицию. Отец оставил могучее царство, удержать которое на достигнутом уровне развития оказалось для Артавазда непосильной задачей. Внешние враги торжествовали и замышляли козни против слабеющего государства.

Вошли Аршам и Рипсимэ.

– Государь, – произнес Аршам, – эта та женщина, о которой я тебе говорил.

Артавазд узнал ее. Как хороша, какая стать! Она по-прежнему красива, к тому же величава и спокойна.

– Рипсимэ! Я тебя помню. Жаль, твой отец скончался. Как ты?

– Государь! – Женщина преклонила колено, низко опустив голову, а когда распрямилась, царь увидел, как горят ее золотистые глаза. – Я долго жила в Риме с Кассием, но он умер, и я вернулась.

– Слушаю, Рипсимэ. Чего ты хочешь?

– Разреши мне остаться при дворе. Могу обучать девушек, могу выполнять другую работу…

– Что ж, не возражаю. Аршам, позаботься.

Рипсимэ просияла, но тут же стала серьезной:

– Государь, есть новости, которые тебе не понравятся.

– Говори!

– На вилле, где жила, Кассий встречался со многими сенаторами. Я слышала их разговоры.

– И что же тебя насторожило?

– Говорили о походах в Парфию, Атропатену и Армению.

– Почему Парфия?

– Предсказано: если не смыть позор поражения Красса и не вернуть значки легионов, боги уничтожат Рим.

Артавазд задумался. Несомненно, знаки и знамена легионов – лишь предлог, вопрос в гегемонии на Ближнем Востоке. Территориальные споры не прекращаются, а границы оспариваются. Ничего нового! А вот Атропатена – это необычно.

Рипсимэ бесстрастно продолжала:

– В Атропатене, государь, их интересует лишь святилище Адур-Гушнасп^84, что в крепости Фрааспа.

Артавазд резко встал. Рим замахнулся на святыню. В знаменитом святилище в Талышских горах, что южнее Армении, горел великий огонь, которому поклонялись даже римские жрецы. Еще там хранился выполненный из слоновой кости и золота трон царя Соломона, наделяющий человека мудростью, пророческим даром и силой повелевать духами и ветрами. После смерти иудейского царя трон переходил как трофей от одного властителя к другому, но никто не смог усидеть на нем: оживали золотые львы, украшавшие трон, и прогоняли недостойного. Артавазду стала ясна цель похода римлян: затушить вечный огонь, чтобы разрушить могущество зороастрийской религии, захватить трон, дабы повелевать духами. Будут перебиты персидские жрецы, произойдет упадок боевого духа воинов, и Парфия падет. Вслух он сказал:

– Ясно… Рим хочет, чтобы солнце славы не заходило над Италией никогда. А что говорили об Армении?

– Их волнует какая-то тайна, которой владеешь лишь ты, государь. Еще называли Великую Армению единственным государством, способным уничтожить Рим.

Артавазд прошелся по кабинету. Его отец, царь Тигран II, говорил: «Хочешь упорядочить мысли – смотри на гору Арарат». Через окно в дымке виднелась гора богов. Стоя у окна, Артавазд погрузился в мысли: «Рим готовит вторжение, несмотря на союзный договор? Нет, не верю! Зачем, если я во всем поддерживаю римскую политику? Впрочем, Армения остается головной болью Рима. Мои новые приобретения – Малая Армения и Софена – не дают покоя соседу? Покорить нас, не прибегая к силе, не удастся никогда: народ, побуждаемый духом горы Арарат, охраняющим Армению от посягательств на суверенитет, восстанет. Попытка силового захвата уже была: все закончилось для Лукулла и римской армии неудачей. Следовательно, остается одно – сменить правителя, поставить царем подконтрольного, слабого человека».

– Спасибо, Рипсимэ. Твои слова приму к сведению.

– Государь, есть кое-что еще! – И она достала из кармана драконий перстень. – Возможно, это поможет тебе устоять.

Артавазд смотрел на протянутый ему предмет, прекрасно зная его силу.

– Что это, Рипсимэ? – Он пристально смотрел ей в глаза.

– Кассий называл эту магическую вещь армянским перстнем. Все победы римских полководцев Помпея, Красса и Цезаря как-то связаны с ним. Возьми, он нужен тебе. – Глаза женщины потемнели, зрачки расширились.

«Она не так проста, как показалось вначале. – Царь неуверенно взял кольцо. Золотой массивный перстень притягивал взор необыкновенной игрой алого камня: то тлеющие огоньки, то горячая кровь. – Магия опасна. Творя чудеса, она околдовывает человека, придает ему невероятную силу, но в итоге блокирует сознание и подчиняет волю до беспрекословного послушания».

Артавазд произнес:

– В один прекрасный день все наши мысли и поступки отзовутся либо счастливым даром, либо истинным наказанием. Спасибо, Рипсимэ. Ты открыла мне глаза на правду. – Царь снова повернулся к окну, погрузившись в раздумья.

Аудиенция окончилась, Аршам и Рипсимэ удалились.

Большой отряд римских воинов приближался к Арташату. Блестели на солнце начищенные шлемы с красными гребнями; угрожающе отсвечивали чешуйчатые доспехи, наручи и поножи; на овальных ярко-красных щитах красовалась эмблема – орел, обрамленный молниями; все воины вооружены мечами и копьями. Впереди мчался офицер с сигнумом (диском со знаком почета) и солдат с флагом-вексиллум на копье. Посланник Антония Канидий, в пурпурном плаще и золотистом шлеме, спешил к армянскому царю.

Артавазд незамедлительно принял посла.

– Приветствую тебя, царь царей, повелитель Великой Армении! – раскатистым басом прогремел Канидий, войдя в тронный зал. – Я Канидий, проконсул, заместитель главнокомандующего. Консул Римской республики Антоний передает тебе пожелания личного благополучия во имя процветания армянской державы!

– Приветствую тебя, проконсул Канидий! Консул Рима – мой друг и всегда может рассчитывать на поддержку, – произнес царь.

Артавазд в парадном одеянии (леопардовая мантия и знаки царской власти) сидел на троне в окружении придворных. Традиционно справа и слева от царя, скрестив руки на груди, стояли Арташес и Аршам, вокруг – вельможи, секретари, охрана. Хотя царь догадывался, зачем пожаловал римский генерал, но был взволнован, и напряжение момента передалось всем. Давно римляне не появлялись в столице Армении…

Бравый Канидий заявил:

– Вскоре консул Антоний пойдет в поход на Парфию, царь которой удерживает святые римские символы и пленных солдат. Урегулировать вопрос дипломатическим путем не удалось. Консул призывает тебя, друга и союзника римского народа, принять участие в борьбе с врагом Рима.

Такой постановкой вопроса Артавазд был раздосадован:

– Великая Армения поддерживает дружеские отношения одновременно с Римом и Парфией. Ни один человек в здравом уме не будет ссориться с соседями, которые, как известно, ближе родственников. – Артавазду портить отношения с Римом все же не хотелось: – Чем могу быть полезен консулу?

Канидий задумался, но, похоже, был готов к такому повороту:

– Государь, оставаясь в уверенности, что с соседями не стоит враждовать, все же рассуди: Рим стоит того, чтобы отважиться на поступок знающего себе цену стратега.

Царь отреагировал моментально:

– Глупцы неминуемо обрекают себя на несчастья, получая позор, забвение и рабство.

Римлянин, почувствовав, что нахрапом здесь не взять, смягчился:

– Полагаю, государь, Рим получит хотя бы право прохода войск по твоей территории.

«Антоний, чтобы нейтрализовать преимущество парфянской кавалерии, хочет использовать гористый рельеф местности Армении. Учел негативный опыт Красса!» – подумал царь. А посол патетически воскликнул:

– Мы надеемся: во имя союзнических обязательств Армения выделит, как надлежит другу, вспомогательную кавалерию!

Артавазд оказался в сложном положении: не помочь – и проримски настроенная армянская оппозиция получит повод для консолидации сил; помочь – и заклятый враг Парфия придет с войной. Итак, портить отношения с Римом нельзя, уклониться от военной помощи не получится, но участвовать в чужой военной кампании нужно минимальными силами и, чтобы не остаться в изоляции, уклоняться деликатно.

Царь высказался:

– Несомненно, наши дружеские и союзнические отношения требуют участия Армении в предприятии, хотя нам в данный момент самим приходится сложно: враги внутренние и внешние не дремлют. Канидий, впереди зима. Не лучше ли разместить войска на зимовку в союзной Армении, как это делал Помпей?

– Царь царей, я знаю: ты друг римского народа, наши отношения развиваются и крепнут. Забота о римском войске делает тебе честь, – Канидий позволил себе улыбнуться, – но консул Антоний хочет завершить поход до зимы. Еще раз излагаю просьбу пропустить войска и принять участие в кампании, конечно, сугубо добровольно.

– Для меня честь поддержать экспедицию великого военачальника Антония. Армения разрешает проход римской армии по своей территории, а также выделяет Антонию отряд вспомогательных войск, включая конницу – шесть тысяч всадников.

– О, разумное решение, максимально отвечающее интересам каждой из сторон! Я передам консулу твои слова. Мы вместе навеки! – Ударив себя кулаком в грудь, Канидий хотел развернуться, чтобы уйти, но, помедлив, спросил: – Хотел задать необычный вопрос. Ты располагаешь неким талисманом, который поможет нам одержать победу над врагом в предстоящей войне. Не поделишься? Ценность дружбы – делиться секретами с единомышленниками.

Взгляд царя стал холодным:

– Так думают обыватели, мудрые же знают: дружба довольствуется возможным, не требуя должного.

Все дипломатические уловки вояка Канидий израсходовал. Больше ничего от царя не добиться. Кивнув, по-военному четко развернулся и вышел из зала.

Глава 40

Александрия египетская, не имевшая себе равных в мире, смешавшая стили жизни Египта, Греции и Рима, процветала. Царь Антоний и его соправитель Клеопатра управляли страной мудро, и жители – египтяне, греки, македоняне, иудеи, армяне, сирийцы, персы и другие – чувствовали себя вполне счастливыми.

На террасе дворца с видом на гавань Антоний смотрел на прекрасный город, простиравшийся вдоль моря на 30 стадий^85, думая о собственном вкладе в прогресс столицы, основанной Александром Македонским, о своих успехах, призвании и влиянии. Его лепта в восстановление города была весомой: разрушенные храмы отстроены, Александрийский маяк обновлен, дворцы засияли золотом, широкие и прямые улицы вымощены мраморными плитами, в Доме муз поселены ученые и поэты, возобновившие диспуты и беседы. Появились экзотические животные в зверинце и необычные растения в ботаническом саду; заработала обсерватория; Александрийская библиотека, хранящая все знания мира, восстановлена и превращена в крупнейший в мире университет, где созревала научная мысль, а тексты с папирусов переносились на более долговечный пергамент. Улицы города освещались, снабжение же водой по туннелю стало бесперебойным.

Подошла обворожительная Клеопатра и, обвив руками шею Антония, поцеловала. Он наслаждался ее присутствием, чувствуя вожделение и желание быть ее вечным пленником. Праздная жизнь восточного правителя ему нравилась. Пиры шли почти каждый день, а расточительство Клеопатры не знало границ. Возникала мысль: не обладает ли она секретом превращения железа в золото? Вслух сказал:

– Вчерашний пир был великолепен. Аромат ковра из роз, которым ты устлала полы в зале, заставил меня думать о тайне совершенной любви.

– Ты скучаешь… вот и сейчас задумчив, посматриваешь на свой Тимониум.

На берегу моря, перед дворцом, Антоний велел возвести дом с колоннами – для собственного уединения. Называл он его в честь афинского богача Тимона, любившего людей, бескорыстно щедрого к друзьям, мизантропа, после разорившегося и покинутого всеми. Обратившись к друзьям за помощью, Тимон получил отказ и возненавидел не только их, но и весь род людской.

– Тимон не знал середины, – сказал Антоний. – Он был человеком крайностей, как и я. Неблагодарность – худший из пороков.

– О, надеюсь не дожить до тех времен, когда ты решишь жить отшельником, как Тимон! – Божественная царица казалось ему ранимой и доверчивой. Она восхищенно смотрела на любовника. – Марк, в твою честь, чтобы прославить на века, я заложила храм. Назову его Цезариум, а в храме Осириса уже возведена гробница, где мы будем покоиться вдвоем, когда умрем.

– Я люблю тебя, Клеопатра, и буду любить вечно. – Влюбленные глаза Антония затуманились, сердце забилось чаще, и сильное чувственное влечение вытеснило в сознании все неважное и пустое…

Волны накатывали на берег, пенились, умиротворяли. Властолюбивая и дерзкая Клеопатра накрепко привязала Антония к себе. Он, наслаждаясь жизнью в объятиях царицы, всегда добивающейся желаемых результатов, подарил ей не только римские земли, но и двух очаровательных близнецов: мальчика Александра Гелиоса (Солнце) и девочку Клеопатру Селену (Луну). Браком с Октавией, сестрой Октавиана, он тоже сочетался, встречаясь с ней в Афинах, и она родила ему девочек-двойняшек. Но так как Клеопатра пригрозила самоубийством, послал своей римской жене письмо с уведомлением о разводе.

– Наши дети будут счастливы, – шептала царица.

– Я сделаю их великими, – вторил Антоний. – Твой сын Цезарион получит в управление Египет, Сирию и Кипр. Маленькая Селена станет царицей Киренаики^86, а мой любимец Александр Гелиос будет повелителем Армении, Атропатены и Парфии. Для тебя, дорогая, я приготовил подарок – отчеканил монету с твоим изображением. Вот, посмотри! – На серебряной монете красовался гордый профиль царицы. – А каждый легионер уже написал твое имя на щите.

Он заслужил долгий и страстный поцелуй.

– Дорогой, я мечтаю о другом подарке… – Глаза Клеопатры заблестели ярким пламенем. – Подари мне Артавазда, царя Армении. Он – ключ к познанию тайны бессмертия и могущества.

Антоний с извиняющим видом промолвил:

– Вернулся из Армении Канидий, так и не узнав ничего. Все надо делать самому! Обещаю, любимая, эту игрушку ты получишь…

В кабинет Антония ввели Монеса – полководца из Парфии, недавно сбежавшего от свирепого Фраата IV. Теперь он носил подпоясанный белый хитон на манер греков в жарком Египте.

– Великий консул! Рад служить тебе, – он низко поклонился.

– Монес, я тебя озолочу и сделаю своим полководцем. Со временем станешь этнархом Парфии, а захочешь – получишь римское гражданство. Готов ли участвовать в моем походе?

– Да, консул. Это великая честь для меня.

«Мои обязательства перед сенатом вести войну против Парфии выполняются, слава покорителя Востока не за горами! – думал Антоний. – Хотя… именно за горами».

– Сумеем ли мы преодолеть горы Армении и Атропатены?

– Да, консул. Дорогу я знаю. Эти страны – легкая добыча, а в Парфии нас уже ждут: народ готов восстать против царя.

И опять в голове Антония забилась мысль: «Александр Великий изменил миропорядок, ураганом обрушившись в свои двадцать четыре года на Азию и Африку. Я завладел Египтом, ставшим жемчужиной в моей царской короне. Что мешает мне, как Цезарю, завоевавшему Галлию, покорить Армению, Атропатену и Парфию?».

В зал вошла Клеопатра, которая, как всегда, была в курсе происходившего разговора.

– Это тот самый парфянин, который побуждает тебя, дорогой, к сумасбродному походу? Мы, греки, всех бородатых мужчин, кроме философов, считаем варварами. Чего ждать от человека, который говорит о легком завоевании Армении?! Здесь поможет только хитрость.

– Клеопатра! – воскликнул Антоний. – Ты, любимица судьбы, читаешь мои мысли!

Воодушевленный Антоний решил выступать немедленно.

16 легионов двинулись в поход. Антоний призвал под свои знамена 100 тысяч человек, в том числе иберийских, кельтских, армянских и понтийских всадников. Как и армия Красса, войска Антония подошли к переправе через Евфрат у селения Зевгма, но, не став переправляться, двинулись по берегу реки на север в Армению, обманув парфян, которые ждали на другом берегу. Они, сосредоточив большую группировку у города Карры, устроили засаду.

С каждым днем армада римских и союзных войск приближалась к границам Атропатены. У истоков Евфрата в походную колонну Антония влились войска Полемона I – грека, которого Антоний назначил царем Понта. У города Ван присоединились конница и пехота, присланные царем Артаваздом. Земля Атропатены начиналась у озера Урмия, в котором не водилась рыба. Используя Армению как плацдарм для нападения, Антоний вторгся в Атропатену, страну, «охраняющую огонь» и, чтобы не дать опомниться парфянам, заставил армию ускоренно, без отдыха двигаться к Фрааспе – главному зороастрийскому святилищу Адур-Гушнасп. Верхушка аристократии Атропатены во главе с царем, готовясь к отражению нападения, заперлась в столице Ганзак. Фантастический план Марка Антония, возглавлявшего самую большую римскую группировку, которую когда-либо видела Азия (в два раза больше армии Красса, в три раза превышающую войска Помпея и Лукулла), воплощался в жизнь.

Горная дорога была труднопроходима и опасна. Приходилось преодолевать ущелья, теснины, скальные хребты, мелководные речки. Из-за поворота в любой момент могли выскочить парфянские всадники, поэтому каждый командир старался быть наготове. Армянский генерал Хабужян, следующий в свите Антония на гнедом коне, оценивая местность, произнес:

– Парфянская стрела летит быстро… и обычно точно в цель.

Легат Стациан был настроен оптимистически:

– Антоний учел опыт Красса. Привлек такое количество конницы, что окружить армию не удастся.

– Не понимаю, как в горах конница защитит колонну на марше, – пожал плечами Хабужян. – Здесь каждая скала, каждый камень пускает стрелу.

– Быстро двигаемся! Тылы не поспевают, – посетовал царь Понта Полемон.

– Быстрота дает предпочтительные шансы на успех, – хрипловатым голосом заметил Канидий, легат и заместитель главнокомандующего.

Хабужян, опытный и знающий повадки парфян полководец, был встревожен:

– Колонна очень сильно растянулась. Мы не должны недооценивать парфян. Эти люди, для которых главное – пиры и скачки, жизнь как таковую они не ценят.

– Знаешь, Хабужян, копье с привязанным флагом, которое несет воин позади нас, взято из храма Марса. Сам Юпитер даровал его Риму. Оно делает армию непобедимой. Верь в успех! – Канидий не очень-то верил в легкую победу, но других слов, чтобы подбодрить подчиненного, не нашел.

– Не сомневаюсь, легат Канидий, боги нам помогут! – Хабужян, храбрый воин, был все же непоколебимым пессимистом, хотя и уверенным в правоте безнадежного дела: – Мои всадники, например, могут нейтрализовать парфянские катафракты.

Полемон пошутил:

– А моя конница имеет высокий боевой дух: в ближнем бою нагло теснит противника и смеется ему в лицо.

Все развеселились, и тут легат Деллий предложил:

– Обоз – обуза для армии. Мы могли бы двигаться быстрее. Я переговорю с консулом! – И поскакал к главнокомандующему.

На привале Антоний собрал легатов и штабных офицеров.

– Обоз двигается слишком медленно, задерживая основные силы армии, – сказал он.

Неповоротливый и медленный обоз представлял собой 300 повозок с продовольствием, имуществом, дровами, а также осадные машины – катапульты, баллисты, штурмовые башни в разобранном виде и мощный тяжелый таран. Вьючные животные тащили все это по сложным извилистым дорогам, так как изготовить машины и башни на месте не представлялось возможным: в горах не найти стволовой древесины.

Антоний объявил приказ:

– Я принял решение оставить для охраны обоза два легиона. Стациан, возглавишь конвой. Тебе придаются армянская конница Хабужяна и понтийская Полемона, всего – легионеры, всадники и обслуга обоза – двадцать тысяч человек. Остальные ускоренным маршем во главе со мной движутся к Фрааспе. Выполнять!

К Антонию подошел Канидий и негромко, по-дружески, сказал:

– Марк, дробление армии на две части во враждебной стране – не очень удачное решение. Одиннадцать тысяч всадников, армян и понтийцев, в горных условиях бесполезны.

– Канидий! К заветной цели надо двигаться быстро, иначе потеряешь ее из виду и распишешься в собственном бессилии. Да и какой прок от армянской конницы при осаде Фрааспы?..

Фраат IV, молодой царь Парфии, искал возможность проявить себя и показать всем своей незаурядный талант полководца. Узнав от лазутчиков о разделении армии Антония, решил напасть на медленно ползущий конвой Стациана. Все горные дороги Атропатены парфяне знали, как свои пять пальцев. Удар был нанесен в самом уязвимом месте; легионы не смогли создать оборону, а конница – оказать сколько-нибудь заметное сопротивление.

Скалы и камни внезапно стали стрелять. Огненные стрелы вонзились в повозки и деревянные осадные машины, тучи стрел не давали пехоте поднять голову, конница практически прекратила существование, ее остатки растворились в горах, Стациан и Хабужян были убиты, а царь Полемон взят в плен. Черный дым и языки пламени, поднимающиеся из ущелья, извещали, что Антоний остался без осадных машин и продовольствия. Всего погибло 10 тысяч воинов; раненых и плененных было 8 тысяч.

Главные силы римлян подошли к Фрааспе. Стены крепости (невысокие, но толстые) уже были заняты защитниками. Армия деловито приступила к осаде: первым делом отрезать защитников извне, затем – обстрел из луков и, наконец, подготовка к штурму.

Взбудораженный Антоний, решив не ждать осадные машины и таран, кричал:

– Строить земляную насыпь! Использовать подручный материал – кусты, камни!

Вспомогательные войска, повинуясь замыслу главнокомандующего, приступили к работе, а легионеры, прикрывая тружеников, обстреливали из луков людей на стене. Население Фрааспы, побуждаемое к героизму священным огнем, поливало со стены головы неприятеля горящим маслом и кипятком, обстреливало из луков и пращей, а ночью, делая вылазки, сжигало все заготовленное римлянами за день.

Армия Антония несла потери. Известие об уничтожении парфянами конвоя с провиантом и машинами стало потрясением для главнокомандующего.

Деллий, раздосадованный и злой, жаловался Канидию:

– Он все время пытается походить на Цезаря, повторить его путь. Но он не Цезарь! Опять провал.

– Знаешь, Деллий! Путь к славе сложен и извилист, никогда не угадать, где споткнешься… – Канидий и сам был не рад сложившейся ситуации, но виду не подавал.

Антоний придирался к легатам по мелочам, срывался на трибунах и тиранил всех подряд; в порыве злости заставлял солдат идти под стрелы, а когда те проявили трусость, устроил в двух когортах децимацию – казнь каждого десятого. Изнуренные легионеры теряли веру в полководца. Когда доложили, что запасы пшеницы закончились, а фуражиры не вернулись из рейда, Антония охватило ощущение беспомощности. Штурм крепости без высокого духа воинов, осадных машин и продовольствия провалился. Жара сменилась холодом, и главнокомандующий, упав духом, приказал возвращаться домой. Отступление происходило под градом парфянских стрел. От жары, холода, голода, битв, болезней, эпидемий, дезертирства армия понесла огромные потери: только погибших было более 35 000 человек. Кампания закончилась полным провалом.

У стен Арташата появилось войско Антония и встало лагерем на том же месте, где когда-то стояли легионы Помпея. Канидий, как искусный «дипломат» Антония, въехал в город с большим отрядом легионеров и поспешил ко дворцу. Царь Артавазд уже ждал в зале приемов; рядом находились сын и соратники.

– Государь! – хриплым басом возгласил Канидий. – Консул Антоний передает тебе пожелания процветания и заверяет в дружеском расположении! Неблагоприятные погодные условия заставили его отложить завоевание Парфии.

– Легат Канидий, рад нашей новой встрече! – Сидя в кресле, установленном на возвышении, царь был хмур, но старался говорить вежливо. – Я признателен консулу Антонию за пожелания. Передай мои заверения во взаимном доверии. Пусть боги ниспошлют ему хорошую погоду для победы в каждой битве!

– Государь, наша дружба не подлежит сомнению. Твои всадники в бою с коварным противником, бесчестными парфянами, проявили себя героически. Мой друг Хабужян, твой лучший генерал, погиб за правое дело, и я безмерно скорблю.

– Вся Армения скорбит, Канидий, – произнес Артавазд. – Погибло пять тысяч моих лучших воинов.

– Вот я и говорю: нам надо быть вместе, отомстить за Хабужяна! Пусть парфяне знают, что в Азии есть только две страны, достойные повелевать народами, – Рим и Великая Армения!

– С какой миссией ты прибыл? – Царь сдержанно смотрел на него.

– Государь, поверь, Антоний сожалеет о случившемся и хотел бы лично выразить сочувствие и загладить вину. Я уполномочен пригласить тебя вместе с семьей на встречу с ним. Марк Антоний хочет поддержать друга в трудную минуту, мечтает познакомиться с твоими близкими.

– Вот как? – Артавазд краем глаза увидел, что камень драконьего перстня на его пальце стал переливаться от серебристо-серого цвета до фиолетово-синего. Это его встревожило.

– Да-а! Вот список приглашенных персон… – Лист пергамента взял Аршам и передал царю. А Канидий упивался красноречием: – Антоний хочет обсудить с тобой и царицей династический брак сына Александра Гелиоса, которому пока всего шесть лет, с твоей маленькой дочерью Ануш. Все знают, что жены-армянки побуждают мужей обретать величие. Этот брак, считает консул, скрепит узы дружбы стран еще сильнее.

Артавазд молчал. Канидий засуетился:

– Государь! Ты можешь не давать ответ сразу, но я бы не советовал уклоняться от встречи. Конечно, твои согласие или отказ будут поняты верно, но консул ждет в нетерпении. На поляне у леса уже возведен огромный белый шатер: в твою честь устраивается пир!

Артавазд тихо произнес:

– Мудрость бытия подсказывает, что боги на небесах будут плакать, смотря на пир во время чумы.

– Дорогой царь Артавазд! Жизнь любит радость, так как на сердце становится легче, а страдания не кажутся наказанием.

Царь встал, давая понять, что встреча окончена:

– В жизни каждый волен выбирать судьбу, понимая, что живет не ради себя. Я подумаю.

Завершая щекотливую миссию и поклонившись, Канидий выдавил на грубом лице радушную улыбку:

– Государь, завтра пополудни тебя и твоих родных будет ждать консул. Нашей дружбе ничто не угрожает. Великая Армения – стратегический партнер Рима!

Он ушел. Царь сел, задумался. Толстяк Багратуни, глава старейшин родов, великий венцевозлагатель, подбежал к окну:

– Чудовищно! Он ускакал всего с двумя солдатами. Весь римский отряд в городе!!

– Государь, – взвился Багунци, главнокомандующий войсками, – поход Антония завершился бесславно, и теперь он ищет оправдание своей беспомощности. Такое поведение римлян надо расценивать как вторжение. Разреши поднять войска по тревоге!

Багратуни истошно закричал:

– Багунци, ты сошел с ума!! Антонию нужен повод, чтобы осадить город. Попробуй тронуть хоть одного римского солдата!! Да и сил у тебя нет, чтобы противостоять огромной армии Антония! Ты, государь, меня не слушал, ведь я говорил: «Не ссорься со знатью», а теперь большая часть владетелей земли обижена. Начнешь войну с Римом, и они не поддержат, войска не пришлют!

– Армяне-аристократы, настроенные проримски, не понимают, что Антоний хочет вознаградить себя за счет твоих богатств, государь, – негодовал умудренный опытом старый Гнуни, по-прежнему заведовавший казной. – Он хочет овладеть Арменией без войны.

– Отец, это ловушка!! – Арташес был крайне встревожен.

– Государь, ты должен идти на встречу с консулом! И семью возьми! – твердо произнес Аршам, глава службы безопасности царя. – Иначе Антоний оскорбится и начнет осаду столицы. Города он брать умеет.

– О боги, город сгорит! Нас всех убьют или возьмут в рабство!! – закричал Багратуни.

– Боги на нашей стороне, государь! – Мигран, верховный жрец, воздел руки к небу. – Бог справедливости Михр не позволит случиться худшему! Кроме того, консул ведь всего-навсего собирается обсудить помолвку…

Артавазд чувствовал неладное. Сняв с пальца массивный золотой перстень, который, как ему казалось, должен был придать сил и неуязвимости, как тогда в Птолемаиде, внимательно рассмотрел. Камень менял цвет, и, когда стал багрово-красным, царь вдруг на внутренней стороне кольца увидел надпись – «Слава и забвение: всему свой срок». Лицо царя стало каменным. Надев перстень, произнес:

– Все вы правы… – В наступившей тишине было слышно, как дрожит его голос. —

Я пойду вместе с семьей. Хочу избежать кровопролития, спасти свой народ. Проведу переговоры, соглашусь на династический брак, предложу содействие и деньги. В конце концов, у нас с Римом есть союзнический договор, и я ни разу его не нарушил. Боги явят милость, и все обойдется!..

Деллий, друг Антония, беспринципный, легко меняющий убеждения карьерист, стоя у шатра в ожидании армянского царя, говорил Канидию:

– Неудачный исход войны подорвал репутацию Антония. Его злейший враг Октавиан торжествует.

Имелось в виду, что Октавиан начал кампанию очернения соперника в глазах римлян, обвиняя того во всех грехах. Антоний поспешил найти персону, на которую можно возложить, как на козла отпущения, свои промахи, и царь Армении казался идеальной фигурой для этого. Он – главный виновник провала консула!

– Армянский царь не при чем… – Канидий ненавидел себя за содеянное.

– Думаешь, не придет?

– Придет, ему некуда деваться.

– Антоний уже отписал сенату, что измена царя нарушила стратегические планы.

Двойная мораль Деллия – Риму все, прочим ничего – была в крови у этого известного в Риме богача и промышленника.

– Деллий! Выдающемуся военачальнику Антонию парфяне оказались не по зубам, – сыронизировал Канидий.

– О, Канидий! Это надо преподнести так: огромные усилия, отборные легионы, и все напрасно из-за позорного предательства! Артавазд II – предатель, его ненавидит собственный народ, мечтающий избавиться от тирана.

– Уверен, римские летописцы так и напишут… – Кривая ухмылка расползлась по лицу легата.

– Уже! Летописцы получили нужные предписания. Они напишут: «Долг Рима – помочь дружескому армянскому народу!». И не забывай, Канидий: Армения необычайно богата!

Из ворот города, крепостные стены которого заполнила встревоженная толпа защитников, следовала процессия. Впереди в пышных одеждах шли царь Артавазд с царицей Анаит, за ними, сверкая глазами и придерживая рукоять меча, следовал Аршам, далее – сыновья царя Арташес и Тигран. Замыкали колонну ведомые воспитателем 5-летняя дочь Ануш («Дыхание утра») и четверо внуков царя, среди которых выделялась красотой и яркостью 12-летняя Эрато, получившая имя в честь греческой музы любовных песен, дочери Зевса (Эрато сыграет немаловажную роль в истории Армении). Казначею Гнуни, который один из немногих знал лабиринт, хитроумные замки и ловушки в подземельях дворца, царь приказал запереться в сокровищнице и не выходить.

Навстречу царю из шатра вышел Антоний. Дружелюбно приветствуя Артавазда, он предложил гостям войти внутрь.

Деллий, наблюдая эту идиллию, иронически заметил:

– Сейчас Антоний попросит царя подписать и скрепить печатью договор сотрудничества и брачный союз, затем обвинит его в предательстве, возложив вину за свой неудачный поход, а потом потребует приданое и выкуп за семью. Все в ультимативной форме. Патрона я знаю.

– Твои летописцы, Деллий, – едко комментировал Канидий, – изложат событие так: «Антоний в бескровной кампании захватил Великую Армению и взял богатые трофеи».

– Что ж, он уже велел мне чеканить монеты «В честь победы над Арменией», – доверительно шепнул Деллий.

– О, я бы сделал другую надпись: «Армения, побежденная предательством», – сказал Канидий.

Деллий удивленно посмотрел на Канидия, а потом расхохотался:

– Представляю, что скажет Антоний Клеопатре: «Дорогая, наш мерзкий план сработал, давай поженим остальных детей на богатых царях и таким образом завоюем весь Восток!».

Из белого шатра вышел римский префект, а за ним, под усиленной охраной, царь Артавазд, закованный в серебряные цепи. Его сыновья в железных оковах встали позади отца. Наконец появились Анаит и дети, испуганные и заплаканные. Царь гордо поднял голову, всем своим видом показывая, что не сломлен. Драконий перстень уже обо всем предупредил. Драгоценный камень пульсировал алым цветом: дух Арарата ниспослал откровение.

– Арташес, сын, – не поворачиваясь, тихо сказал царь по-армянски. – Сопротивление бесполезно и опасно. Если со мной что-нибудь случится, отомстишь. Ты – истинный наследник престола. В области Арцах^87 тебя ждут верные мне войска. А сейчас беги…

Арташес резко толкнул охранника, сбив его с ног, и, что было мочи, побежал к лесу. Крики, команды по-латински, ругань, лязг мечей – поднялся невероятный шум. Не менее десятка легионеров ринулись в погоню. Прозвучал сигнал рожка. Несколько всадников поддали ходу и пустились за царевичем. Из шатра выскочили Антоний и Аршам. Наблюдая за погоней, они застыли, как вкопанные. «Стой!» – орал префект, отвечавший за охрану. «Стреляй!» – закричал Деллий. «Какой молодец!» – произнес Канидий.

Сын царя приближался к лесу. Мимо него со свистом летели стрелы, вонзаясь в деревья; боевой дротик, не задев царевича, расщепил ствол бука; пращевые шары из сургучной яшмы срезали ветки, как ножи. Арташес прыгнул в чащу леса и запетлял подобно зайцу. Вслед за ним неслись солдаты. Казалось, еще мгновение, и его схватят. Царь Артавазд с дерзкой улыбкой на устах следил за погоней, царица Анаит была на грани обморока, младший брат Тигран, малодушный и трусливый, испуганно озирался. Что касается детей, то их переполнял неописуемый восторг.

Арташес уже видел цель. Подбежав к желто-коричневой скале, торчащей из земли, точно зуб, он нырнул в нее и исчез. Тут же появились римские солдаты и в панике стали искать царевича. Несколько раз обежав скалу, они засуетились, покричали, потом разделились и понеслись дальше по лесу.

– Рано радуешься, царь! – Антоний с нескрываемой злобой смотрел на Артавазда. – Его поймают и казнят, деваться-то некуда. Лес сейчас оцепят и прочешут.

Артавазд посмотрел на него торжествующе:

– Антоний, запомни: армянская земля умеет защищать себя и свой народ.

– Аршам! – Антоний деловито распорядился: – Всех препроводить к крепости!

Под усиленной охраной, в кандалах, царская семья направилась к крепостным воротам. У закрытых ворот Аршам, обращаясь к Багунци и защитникам на стене, крикнул:

– Откройте ворота или царя с семьей казнят!

Багунци медлил. Артавазд, понимая, что нужно спасать город и народ, поднял голову и улыбнулся:

– Открывай, Багунци! Похоже, тебе пора собираться на охоту. Много львов развелось в окрестностях…

Ворота со скрипом открылись. Римляне ворвался в крепость и, прогнав армян, заняли важные позиции, блокируя все пути въезда-выезда в столице. В открытые ворота ринулись легионеры, и было их множество. Город подвергся разграблению. Царя с семьей увели в римский лагерь, разрешив лишь маленькой дочери Артавазда Ануш с воспитателем вернуться во дворец.

В чудесный храм богини Анаит, что в центре Арташата, вломились римские солдаты. Перед ними тут же выросла фигура главной жрицы Каринэ.

– Стойте! – раздался ее звучный голос на латыни. – Горе тому, кто нарушит покой богини! Пока не поздно, принесите искупительную жертву, добейтесь ее благосклонности!

Центурион в шлеме с красным гребнем, закрепленным поперечно, и мечом в руке зло просипел:

– Чужие боги и богини не пользуются уважением в Риме. Нам сказали, что это золотая мать армян, а при виде золота у солдата захватывает дух.

– Солдат, неужели ты не признал греческую Артемиду, богиню охоты и смерти? В Риме ее почитают как Диану.

Центурион поднял голову: перед ним в длинном одеянии, с высокой грудью, подобной гранатовым плодам, стояла богиня Анаит, слава и животворящая сила армян. Она отвечала за любовь, материнство, рождение детей и плодородие. Греческий мир называл ее Артемидой. В темноте храма, на колоннах которого мерцали огоньки светильников, бронзовая позолоченная статуя Анаит смотрелась величественно. В ее поднятой правой руке был жезл, на котором поблескивала пара отшлифованных камушков горного хрусталя.

– Жрица, отойди! Золото – это страсть и власть! – Центурион грубо оттолкнул ее в сторону.

– Солдат, тебя ждет проклятие! – Каринэ, едва не упав, успела схватиться за алтарь, на котором курился жертвенник, и закричала негодующе: – Учти, статуя из бронзы!..

– А это мы сейчас проверим! – Шагнув к изваянию, мародер стал скоблить мечом поверхность скульптуры. Под тонким слоем золотого покрытия открылся темный металл. – Бронзовый идол!! – заорал он. – Нас обманули!!

Со свода храма упал большой камень – прямо на голову центуриона. Его спас шлем. Воин, рухнув на каменный пол и потеряв на минуту сознание, медленно приходил в себя, произнеся заплетающимся языком:

– Я на охоте?.. Диана пустила стрелу… Я жив или мертв?..

Его обступили ошеломленные солдаты. Четверо, с опаской посматривая на статую богини, потащили командира прочь из храма, другие, обыскав святилище и не найдя ничего ценного, ушли.

Арташес оказался в мрачном подземелье, где при слабом мерцании четырех светильников поблескивало большое железное зеркало в золотой раме. Гнуни, что-то бормоча себе под нос, стоял у деревянного постамента со старинной книгой заклинаний и в состоянии прострации листал ее. Казначей, услышав шорох, потерял дар речи; обернувшись, испуганно посмотрел на царевича.

Магическое зеркало в этой комнате было способно перемещать предметы и человека в любую географическую точку земли, а скала, как портал, случайно созданный побочным эффектом действия зеркала, затянула царевича в тайный подземный зал арташатского дворца.

– Гнуни!! Они арестовали отца и всю семью!..

Узнав царевича, казначей выдохнул с облегчением:

– Арташес, я не пойму, как… каким образом ты…

– Учитель, это неважно. Я сбежал. Как снять кандалы? – И он протянул руки с цепями.

– О мой мальчик! Я знал, что так и будет… Царь тоже все предвидел, но пошел к римлянам, дабы, как когда-то его отец, предотвратить кровопролитие. Сейчас, сейчас! Здесь, в подземелье, есть все – и инструменты, и запасы продуктов.

Гнуни принес шестигранный ключ нужного диаметра и, повозившись, снял цепи с царевича.

– Все, мой мальчик, ты свободен! Нам надо выходить и что-то делать.

– Нет! – решительно сказал Арташес. – Нас предал Аршам. Римляне были в курсе всего, что творится в государстве. Он рассорил царя с главами богатых родов и старейшинами, шпионил, шантажировал, провоцировал… Думаю, Антоний с солдатами уже хозяйничают в городе. Скоро появятся здесь.

– Ну уж нет! Пройти лабиринт и ловушки, не зная секретов, невозможно! Аршам точно этого не знает. Но что же нам делать?

– Перемещаться!

Старик уныло опустил руки:

– Я думал об этом и, просматривая книгу заклинаний, даже подыскивал город. Я не нашел безопасного места на земле.

– Отец сказал, что в Арцахе меня ждут верные царю войска…

– Да, да! Ты – наследник престола, тебя любит народ, ты сумеешь сплотить нацию и повести ее на борьбу с захватчиками!

– Учитель, не будем терять времени!

– Конечно, мой мальчик. Кстати, тебе кое-что пригодится… Сейчас принесу.

Через минуту он вернулся, протягивая царевичу панцирные доспехи из кожи и меч.

– Арташес, это доспехи неуязвимого в бою воина. Вещь магическая. Меч – он из дамасской стали – легко рассекает пополам железное оружие.

Пока Арташес прилаживал панцирь и меч, Гнуни листал пергаментные страницы толстой книги в твердой обложке из телячьей кожи.

– Вот, нашел! Ты окажешься в Тигранакерте Арцахском, у дома, где растет высокий платан с мощным стволом.

– А ты, учитель?

– За меня не беспокойся. Я останусь здесь как хранитель сокровищ и чудес. Возвращайся быстрее, буду ждать!

Когда Арташес встал у зеркала, Гнуни прочел вслух заклинание:

– «Пусть придет солнечный свет и озарит необозримое пространство. Крылами махни и перенеси туда, где растет старый платан. Тело же сохрани и убереги. Да будет так!».

Зеркало помутнело, возник металлический блеск, пробежали молнии, появились переливы цветов – от серебристого до белого. Гнуни махнул рукой, и Арташес ворвался в пространство другой реальности.

Антоний с богатой добычей и плененным царем вернулся в Египет. Деллий, который задержался, чтобы поискать сокровища, хозяйничал во дворце армянского царя.

– Говоришь, статуя богини Анаит из чистого золота в Ерезе?

– Да, и она инкрустирована драгоценными камнями. Побывала в плену у парфян, но сейчас заняла свое место в главном храме. – Аршам устраивался удобнее на троне царя.

– Аршам, не заблуждайся на свой счет. Ты теперь этнарх, а не царь, так что особенно не привыкай к трону. По брачному союзу это кресло когда-нибудь займет Александр Гелиос.

Аршам был достаточно умен, чтобы понимать: мальчик Гелиос либо не доживет до сознательного возраста, либо история сметет его со сцены. Свежий ветер перемен гонит исторические события со скоростью летящего с горы камня.

– Чтобы народ подчинялся, я должен быть жестоким, грозным и смелым, – сердито сказал он.

Не обращая на него внимания, Деллий размышлял:

– По договору сотрудничества римский гарнизон в Ерезе не стоит. А зря! Исправим…

Грабеж армянских городов продолжался по плану.

– Что будет с Артаваздом и его семьей? – поинтересовался Аршам.

– Выкуп за семью и приданое Антоний получил. Думаю, согласно нашему закону, всех отправят в Рим, а там после триумфа сенат решит участь каждого. Царя принесут в жертву на Капитолийском холме, а детей отдадут на воспитание в богатые семьи.

– Я бы всех убил…

– Следи как следует за Ануш, иначе Антоний тебе голову оторвет! Сегодня на встрече с твоим министром я буду благосклонен, но в будущем придется поменять всю администрацию страны: во главе областей, провинций и уездов поставим преданных граждан!

Аршам чувствовал, что пришло его время. Теперь он станет великим. Жаль, мать не дожила до момента его подлинного возвышения… Все в этом дворце будут внимать каждому его слову, постоянно славить и превозносить до небес. Уже сейчас слуги восхищаются им; осталось заставить уважать себя аристократов.

– Кому дозволено больше, тот сорвет с древа желаний самые спелые плоды, – слетело у него с языка.

– Не понял, о чем ты? – Деллий внимательно посмотрел на Аршама.

– Покорность – это когда упрямство превращается в слепое послушание!

Открылась дверь и в зал допустили Багратуни. Войдя, он уставился на Аршама и недовольно произнес по-армянски:

– Царь Артавазд еще жив и остается царем. Я, как великий венцевозлагатель, не собираюсь короновать тебя, Аршам.

Аршам сполз с трона и, встав рядом, оперся на спинку.

– Я и не претендую! – Дальше он говорил на греческом (язык межнационального общения, который знали практически все). – Вопрос в том, сколько осталось жить Артавазду?

Деллий в военном одеянии, с мечом на поясе и обворожительной улыбкой на устах примирительно сказал:

– Антоний освободил Армению от злостного тирана!

Толстяк Багратуни был непреклонен:

– Тиран? Тирана свергли, а что получили? Римский диктат и царя – не армянина.

– Багратуни! – Аршам, кипя внутри, все же старался быть хладнокровным:

– Армении не грозит потеря государственной самостоятельности. Рим всего лишь гарант нашей стабильности.

– Этот гарант нарушил союзный договор, по которому должен был нас защищать! – возмутился венцевозлагатель.

– Царь сам виноват. Ты, как глава старейшин родов, должен это разъяснить аристократам и предложить на трон достойную фигуру.

– Не тебя ли, Аршам? Сдается мне, что с тобой мы потеряем нацию. Самобытность окажется под угрозой, будем поклоняться новым богам, а наши божества проклянут нас.

Аршам прикусил губу. Деллий поспешил сгладить ситуацию:

– Вашей самостоятельности, министр, ничто не угрожает.

– А на что ты рассчитывал, Багратуни? – громко закричал пришедший в неистовство Аршам: – Теперь твоя участь в моих руках. Будешь несговорчив – умрешь.

– Угрожаешь?! Венцевозлагатель может быть только из рода Багратуни! Убьешь меня – нарушишь закон и традиции. Народ не простит!

– Твое безрассудство, Багратуни, приведет страну к полной зависимости от римлян! – Глаза Аршама налились кровью.

Деллий поспешил вмешаться:

– Зачем так тревожиться? Все привилегии аристократов сохранятся, все будет по-прежнему.

– По-прежнему не будет ничего! – Багратуни беспощадно себя ругал: – Я был слеп, своими действиями навредил царю, причинил урон государству, и теперь все мы попали в ловушку.

Аршам презрительно смотрел на него:

– С тобой или без тебя, Багратуни, но я приведу к покорности всех в этой стране, а на своем знамени напишу: «Совесть не мучает, если добыл победу!».

– Бессовестному достоинство заменяет наглость! – Багратуни развернулся и вышел из зала.

Деллий взял со столика скипетр, полюбовался блестящим предметом и спокойно сказал:

– У тебя, Аршам, похоже, проблемы с соратниками. Твой главнокомандующий Багунци сбежал, верховный жрец Мигран заперся в далеком монастыре, этот Багратуни ни во что тебя не ставит… Будь хитрее: расставь силки, усыпи бдительность, а сам постепенно окружай себя льстецами!

– Никаких уступок они от меня не дождутся! – Взгляд Аршама стал безумным. – Я хорошо запомнил слова Антония: «Нет ничего хуже, чем стыдиться того, что делаешь!»

Деллий был впечатлен:

– О, Аршам, понимаю! Счастлив тот, кто таковым себя считает.

Глава 41

Триумф по поводу победы над Арменией должен был, по замыслу Антония, громогласно возвестить миру о его блистательном успехе. И неважно, что никакого завоевания Армении не было, что он схитрил, обманом захватив в плен армянского царя. Неважно, что триумфальное шествие нельзя провести в Риме, где уже все ненавидели Антония, а важно другое: сенат и римский народ узнают о притязаниях консула, который на армянские деньги снарядит новые легионы и, как Цезарь, «перейдя Рубикон», завоюет Италию. Триумф заслужен и будет проводиться в новой столице империи – Александрии.

Били барабаны, ревели трубы, ликовал народ. На балконе Клеопатра в образе женщины-фараона, вся в изумрудах, властно и надменно взирала на торжественное вступление в столицу своего избранника. Она, потомок знаменитой Арсинои II, будет после смерти Антония удостоена титула фараона. Но пока Антоний ей нужен… Испытывая к этому необузданному мужчине пылкие чувства, царица не забывала, что должна стать женой бога Осириса, царя мертвых, дабы решить главные задачи: получить бессмертие, быть в одном ряду с богиней Исидой, править миром и родить потомство, обладающее божественной силой. «Арсиноя убила мужа, – думала Клеопатра, – и стала женой бога. Возможно, и мне придется убить Антония. Кровь богов, что течет во мне, побуждает быть энергичной, решительной, не щадить никого! Я, средоточие мудрости и могущества, достойна после стольких интриг и заговоров повелевать народами. Антоний поверг к моим ногам царя Армении, и скоро Свиток Творца, великое творение богов, будет у меня».

Она улыбнулась окружавшим ее детям, министрам и Деллию, который, вернувшись из Армении с золотой статуей в полтора человеческого роста, чувствовал себя героем. Он протягивал отчеканенные в ее честь монеты из золота. Клеопатра небрежно взглянула. На одной стороне – она, на другой – Антоний и армянская тиара^88. Надпись гласила: «В честь победы над Арменией». Клеопатра подумала: «Арсиноя на монетах до определенного времени тоже изображалась с мужем, но потом чеканили лишь ее профиль. Божественную Арсиною воспевали поэты, на Олимпийских играх она выигрывала скачки, с мечом в руках разила врагов».

Лучи жаркого египетского солнца сверкали на статуе богини Анаит из чистого золота, которую, обвязанную веревками и закрепленную на повозке, тащили быки. Блеск драгоценных камней ослеплял так, что людям приходилось зажмуриваться. Следовали повозки с золотыми и серебряными вещами, мраморными статуями, знаменитыми армянскими коврами, кованым оружием и амфорами с благовониями. Добыча была богатой.

Антоний ехал стоя на позолоченной колеснице, запряженной четырьмя белыми лошадьми. Одетый в вышитую пальмовыми ветвями тунику и пурпурную тогу, он держал в руке лавровую ветвь, а на его голове красовался лавровый венок. За колесницей шел царь Великой Армении в серебряных кандалах, за ним следовала его семья. Проходя мимо Клеопатры, царь даже не повернул головы. В глазах царицы сверкнули красные огоньки.

Став жертвой каприза Клеопатры, Артавазд был помещен в темницу, где египетская царица проводила опыты на пленниках. Подобно Митридату, она, чья изворотливость ума поражала всех, изобретала яды и испытывала их на бедолагах и осужденных преступниках, приучив и свой организм к достаточно большим дозам. С некоторых пор ее стал приводить в бешенство упорный поиск Антонием сложностей жизни, которые потом он героически преодолевал.

– Твоя меланхолия, Марк, говорит о неправильном отношении к жизни. Будь проще, не ищи сложные пути решения проблем, расслабься.

– Ты, как всегда, неподражаема, – отшучивался Антоний.

– Армянский царь не раскрыл тебе ни одной тайны и отдал лишь малую толику своих сокровищ. – Клеопатра назидательным тоном поучала: – Пойдем, я покажу тебе, как нужно дознаваться правды!

В тюрьме Артавазд, уже зная, что семью отправили в Рим, предавался размышлениям о смысле жизни. «Какова конечная цель моего существования, можно ли высоко оценить прожитую жизнь, занял ли я подобающее место в истории своего народа? – Царь искал ответы на эти непростые вопросы. С горечью посмотрев на серебряные цепи, вспомнил предсказание, полученное в Птолемаиде: «Власть серебром ограничит…». Артавазд усмехнулся: – Все сбывается!».

Появился начальник тюрьмы со стражей. С лязгом открылся замок, и царя вывели из камеры. В большом подземном зале со сводами, освещенном тусклыми светильниками, он предстал перед Антонием и Клеопатрой.

– Мне очень жаль, что все так вышло, но ты, Артавазд, сам виноват! – Антоний изображал из себя обиженного. – Выход есть! Объяви народу, что титул царя царей передаешь Клеопатре, которая достойна называться царицей царей!

Артавазд смотрел на него даже не насмешливо, а вызывающе:

– Величие имени дает не титул, а репутация! Часто амбиции становятся жертвой непревзойденной бездарности, безрассудного легкомыслия и слабости к порочным женщинам.

– О, великий драматург – смельчак! – усмехнулся Антоний.

– У него перстень!! – воскликнула Клеопатра. – Это перстень Цезаря, я узнаю его.

Антоний протянул ладонь, и в его сузившихся глазах возникли гневный блеск и настойчивая просьба. Артавазд снял массивный золотой перстень с карбункулом цвета тлеющих огоньков и вложил в ладонь римлянина.

– Я тоже узнаю этот перстень, – сказал Антоний, поднеся его к глазам. – Красивая вещь. Должна принадлежать мне!

– Дорогой! – Клеопатра с придыханием шептала возлюбленному: – Это тот самый магический перстень, благодаря которому Цезарь завоевал Египет и меня.

Чрезмерное честолюбие Клеопатры и алчность Антония позабавили Артавазда. Он невольно улыбнулся.

– Чему радуешься, царь? – Клеопатра, словно кобра, гипнотизировала его. – Ты владеешь древними заклинаниями, формулами и предметами, магическое и священное значение которых должен поведать мне. Если, конечно, хочешь жить.

– Твои ожидания напрасны… – Артавазд сохранял завидную выдержку.

– Скажи, где спрятаны сокровища армянских царей! – грозно рыкнул Антоний. – Это спасет тебе жизнь!

Артавазд упрямо молчал, исподлобья поглядывая на незадачливую парочку. Царица буравила царя взглядом хищника. Взяв со столика шкатулку, осторожно извлекла оттуда змею. Небольшой черный аспид то обвивал ее руку, то причудливо извивался. Артавазд неотрывно, но хладнокровно следил за змеей. Царица подошла близко и позволила аспиду скользнуть по его лицу. Он ощутил, как холодная, влажная и противная тварь ползала и шипела перед его глазами, вызывая тошнотворный спазм удушья.

Царь молчал. В мозгу вновь всплыло предсказание, полученное в Птолемаиде: «Рассудком твоим завладеет царица Востока, блудница мерзкая; власть серебром ограничит, игрушкою сделав…». Отчаяние, бессилие и безысходность нахлынули на него. А мерзкая блудница, уложив змейку в шкатулку, решила изменить тактику: умело манипулируя подсознанием человека, теперь действовала лаской:

– Ты писатель, драматург, мыслитель. Словом, обладаешь божьим даром! Антоний этого не понимает, но я спасу тебя. Ты уйдешь отсюда, когда вздумается. Где жезл сехем и Свиток Творца?

Артавазд молчал. Царица, как ужаленная, взвилась:

– Говори! Или голову потеряешь!!

– Антоний! – Ком в горле мешал царю произносить слова, но Артавазд, глядя в глаза консулу, изрек: – Она сломает тебе жизнь, и, как только закончится ее сверхъестественная ловкость, бросит на произвол судьбы. Чудеса великого Египта канут в небытие. Пока не поздно, уничтожь гадину!

Антоний молчал, а Клеопатра угрожающе зашипела:

– Моя бабка Селена претерпела от твоего отца Тиграна мучения и унижения. Ты ответишь за это! Я еще вернусь!

Резко развернувшись, пошла к выходу; Антоний, бросив неприязненный взгляд на царя, последовал за ней.

Недальновидный Антоний испортил отношения не только с Октавианом, сенатом и римской аристократией, но и со своими друзьями и родными в Риме. Граждане республики, возмущенные выходками Антония, попирающего римские нормы и традиции, негодовали. В сенате выступил Октавиан:

– У меня в руках завещание Антония!

Октавиан потряс свитком, умолчав, что накануне вынудил весталок отдать оригинал документа.

– Он завещал похоронить себя в Александрии, – громко объявил консул. – Клеопатру, эту чуждую нам восточную тиранку, признает женой, а своим наследником указал сына Клеопатры Цезариона, признав за ним право повелевать Египтом, Сирией, Кипром, Киликией, Понтом…

– Возмутительно! – донеслись возгласы из сенатских рядов.

– Предатель!! – крикнул кто-то.

– Предлагаю считать Антония врагом Республики и римского народа! – предложил Октавиан.

Поднялся крик. Негодованию сенаторов не было предела.

– Война!! – закричал один из них.

Со своего места встал Агенобарб – один из немногих людей, открыто поддерживающих мятежного консула:

– Антония своими чарами околдовала Клеопатра! Наш соратник всегда был предан идеалам Республики. Мы обязаны помочь ему вернуться к своей жене. А войну предлагаю объявить Клеопатре!

Шум в зале… Обличительная речь Октавиана глубоко задела сенат. Было принято постановление начать войну римского народа с Египтом.

Получив известие о решении сената, Антоний приказал собрать все свои легионы в Греции для вторжения в Италию. Теперь у него есть перстень, который делал непобедимым самого Цезаря. Суеверное поклонение талисману вселяло непреклонную решимость сокрушать и побеждать…

100-тысячная армия готовилась к наступлению. Флот из 500 боевых и транспортных кораблей пришел в Ионическое море, чтобы, погрузив войска, переправить их в Италию. Кораблей не хватало, и интервенция задерживалась. Внезапно в военном лагере Антония появилась Клеопатра. Войдя в палатку командующего она, вся в золоте, парче и изумрудах, как гром, поразила мужа.

– Дорогая, я не ожидал тебя! – Антоний неохотно подошел и поцеловал ее.

Генералы и офицеры, находящиеся в палатке, насторожились. С появлением царицы неизбежно возникали шлейф интриг и атмосфера пресмыкательства.

– Марк, любимый, я не смогла и дня прожить без тебя. Приказала снарядить корабль. Дала ему имя «Антонида» в честь тебя. Знаешь, по-гречески это означает «вступить в бой». Я спешила…

– Дорогая, тебе здесь не место. Возвращайся к детям!

– Мое присутствие на этой войне – залог твоего успеха, любимый. Так, Канидий?

Заместитель командующего, зная нрав Клеопатры, поспешил подтвердить:

– О, конечно! Вполне разумно: царица укрепит боевой дух воинов.

– Вот видишь, дорогой! – Пройдясь деловито по палатке, произнесла: – У тебя и твоих подчиненных такие кислые лица, будто вы пришли не побеждать, а сдаться без боя. Прикажи принести вина! Настроение повелевает судьбой: дурное угнетает мысли, хорошее сопутствует успеху.

Слуги принесли золотые кубки и разлили терпкое красное вино из кувшинов. Клеопатра, посматривая на приунывших полководцев, держа в руке бокал, провозгласила:

– Сейчас решается судьба Рима. Дорогой Марк, победа неизбежна! И это не слова, это неоспоримый факт. Ты лучший! Сильная и преданная армия, мощный флот, ресурсы Египта, – все в твоем распоряжении! Уверена: боги благоволят, а магия вдохновляет. Наконец, у тебя есть я! – Обведя оценивающим взглядом присутствующих, объявила: – Египетской флотилией буду командовать лично!

У мужчин вытянулись лица, они ошарашенно уставились на Клеопатру. В полной тишине раздался голос Деллия:

– По традиции женщину, обнаруженную на военном корабле, выбрасывают за борт…

Канидий понял, что шутка не удалась. Клеопатра презрительно посмотрела на Деллия, который, сообразив, что сказал лишнее, стал белее белого. Она прошлась мимо него, величественно и надменно, обдав ароматом экзотических благовоний и, не оборачиваясь, изящно подняла левую руку, прикоснувшись кольцом со сверкающим изумрудом к краю своего кубка. Капля яда упала в вино. Царица резко развернулась и, обворожительно улыбаясь, сказала:

– Деллий, у бога морей Посейдона была дочь Герофила. Она имела дар предрекать будущее. Так вот, у меня, дочери бога, тоже есть этот дар. Мои мысли порождены божественным внушением. Предрекаю: тебя ждет дальняя дорога до края небес. И еще я предрекаю победу Антонию. Выпьем за победу!

Деллий, окончательно потерянный, хотел выпить, но Клеопатра, отстранив его кубок, протянула свой:

– Выпей из моего, дабы ощутить вкус божественного предсказания.

Деллий стоял как истукан, не моргая и не дыша.

– Боишься? – Клеопатра наблюдала за ним невинными глазами. – Зря! – И она сделала большой глоток из кубка. – Теперь ты!

Втиснув ему в руку свой бокал и отобрав его кубок, она устремила свой взгляд в остекленевшие глаза легата.

Деллий поднес кубок к губам, но, сделав неосторожное движение, опрокинул на себя.

– О, какая неловкость! Прости, царица. Мне надо срочно сменить тунику!

Не мешкая, выбежал из палатки. Клеопатра проводила его взглядом Ламии. (Так звали любовницу Зевса, которую его жена Гера приревновала к мужу. Гера превратила Ламию в безобразное чудовище, способное, однако, возвращать себе на время прежнюю красоту – чтобы соблазнять мужчин и пить их кровь.)

Деллий, не помня, как добежал до конюшни, вскочил на коня и, озадачив своей генеральской торопливостью охрану, поскакал куда глаза глядят. Вскоре оказался в стане Октавиана.

Какие-то силы околдовали Антония. Потеряв хватку и решительность, он так и не отважился преодолеть с войсками Ионическое море. Октавиан опередил: его армия высадилась в Греции.

– Дорогой! – волновалась Клеопатра. – Нужно дать морское сражение. Ты победишь!

Она постоянно вмешивалась в управление армией. Антоний, слушая ее, а не Канидия, который требовал отправить царицу в Египет, сжечь флот (как обузу) и дать бой на земле, приказал войскам укрепиться на мысе Акций, а флот загнал в Амбракийский залив вблизи мыса. Октавиан расположил свои войска на противоположном, северном берегу залива. Длительное противостояние началось. Антоний бездействовал, и Октавиан его игнорировал.

– Дорогой, – Клеопатра назойливо досаждала мужу, – Октавиан пиратствует на море, невозможно подвезти из Египта хлеб!

– Клеопатра, ты права. Так больше продолжаться не может. Мой флот заперт в заливе! – негодовал околдованный Антоний.

– Дай бой, прорви блокаду, утопи флот противника, начни вторжение в Италию! – внушала она.

– Да, я готов!

Казалось, что и драконий перстень призывал к борьбе: кроваво-красный камень одобрял порыв консула.

Два римских флота сошлись у мыса Акций. В проливе построились корабли сторон. Флот Октавиана, которым командовал его друг Агриппа, состоял из легких маневренных судов-либурн со 120 воинами на каждой. Флот Антония под его личным командованием – большие неповоротливые корабли с несколькими рядами весел – представлял собою плавучую крепость. Клеопатра находилась позади боевой линии с 60 боевыми судами в качестве резерва. Первым не выдержал Антоний. Он приказал атаковать. Корабли сблизились, и сражение началось. Летели стрелы и горшки с зажигательной смесью; на палубы падали снаряженные горящими факелами копья и дротики; катапульты метали пробивающие борта камни; окованные медью тараны врезались в суда противника и топили их; с помощью крюков солдаты сцепляли корабли и, перебравшись на судно неприятеля, бились на мечах.

– Что он делает? – заволновалась царица.

Не понимая маневра судов Антония и полагая, что враг вклинился в их боевой порядок, чтобы окружить и уничтожить, Клеопатра, подумав, что победа ускользает и что Антоний бездарно провалил морскую операцию, скомандовала капитану:

– Прорываемся и уходим!!

Ее кораблям удалось прорваться и, вместо того чтобы атаковать неприятеля с тыла, они под парусами пустились в бегство. Антоний не верил своим глазам. Решив, что все кончено и окружение неизбежно, не разобравшись в обстановке и положившись на талисман (перстень пульсировал алым), в панике ринулся на своем судне вслед за женой, бросив сражение, флот и армию.

Отчаявшаяся пара – Антоний и Клеопатра, – пережив трагедию и разочарование, в ожидании развязки растрачивала последние дни и силы на пиры и удовольствия в Александрии. Со дня на день войска Октавиана должны были появиться в городе.

– Моя жизнь с тобой – непрерывный праздник! – Антоний, хмельной и разгоряченный, подняв высоко стеклянный бокал с вином, выкрикнул: – За мою жену, несравненную Клеопатру!

– Дорогой, давай сбежим в Индию! – Она еще пыталась как-то вразумить мужа, предлагая варианты спасения вдвоем, но уже обдумывала план соблазнения Октавиана.

– Лучше не предпринимать ничего! – Антоний, пошатываясь, прошелся по помпезному, сияющему золотом залу и, встав напротив статуи Плутона, бога подземного царства и смерти, произнес: – Мы создадим союз смертников и поклянемся умереть вместе. И в этот союз должны вступить все. Канидий, слышишь?!

Пир отчаяния собрал всех друзей. Канидий, который целую неделю вел упорные бои с войсками Октавиана, все же бросил деморализованную армию и прибыл в Александрию. Понимая, что конец близок, он промолчал. Злобный взгляд Клеопатры упал на его несчастное лицо, читая мысли и будущие поступки.

Играли авлос и лира. Царица, смерив испытующим взором Антония, стала под музыку двигаться вокруг него.

– Во всем виноват царь Армении Артавазд, – как бы невзначай проронила блудница. – Он так и не раскрыл тайну Свитка. О, если бы эта вещь была в твоих руках! Ты исправил бы ситуацию, вновь получил бы власть и влияние.

– Ничего не выйдет! Испробовали все средства. Он молчит. Не боится смерти! Его пытают, а он говорит: «Зачем бояться? Когда мы есть – смерти еще нет, когда наступает смерть – нас уже нет».

Состроив неодобрительную гримасу, поджав губы, Клеопатра внутренне закипела злобой. Вновь стали они двигаться под музыку.

Канидий незаметно вышел из зала. Синяя мгла расстилалась над Египтом, роковая ночь обволакивала как липкое покрывало из зноя и звезд. Войдя в здание тюрьмы, он сказал дежурному офицеру:

– Я должен доставить царя Армении на допрос к Антонию.

К нему привели Артавазда.

– Пошли! – Взяв за цепь, Канидий повел царя по еле освещенной луной дорожке ко дворцу.

На полпути остановился, достал ключ и, открыв замки кандалов, сказал:

– Я виноват перед тобой. Участвуя в безумствах Антония и Клеопатры, стал слепцом и выродком, возомнив себя спасителем Рима.

Артавазд, осунувшийся и покрытый кровоподтеками, едва держался на ногах и смотрел в пустоту. Его голос прозвучал слабо:

– Заблуждающийся разум рано или поздно приоткрывает истину.

Канидий, видя, что Артавазд умирает, укорял себя:

– Заносчивость привела меня к краху… Надоели капризы подлой парочки. Ты свободен. За воротами сада ждет повозка. В гавани – корабль.

Прихрамывая, царь побрел по дорожке, понимая, что судьбой все предопределено заранее. Звезды недобро светили на черном небе, призрачным мерцанием призывая не сопротивляться велению богов. Печальная луна, хранительница тайн бытия, холодным мертвенным светом озаряла египетскую землю, над которой разлилась тишина: ни пения птиц, ни треска цикад. Артавазда била дрожь, охватила волна апатии, кольнуло предчувствие беды.

Ворота оказались незапертыми. На дороге у каменной ограды стояла запряженная повозка, возница помог царю взобраться и устроиться среди корзин. Они тронулись в путь. Артавазд поднял глаза к небу. Предвечная звезда Сириус ослепительно ярко сияла на ночном небе. Коридор к богам открыт…

Уже слышался шум моря, возникли очертания ожидающего корабля, когда сзади донесся топот копыт: всадники на конях, с факелами в руках, настигали повозку, и один из них бросился наперерез. Артавазд узнал Антония. Повозка остановилась; взбешенный консул закричал:

– Царь, тебе не уйти!!

Начальник тюрьмы и солдат стащили Артавазда с повозки и поставили на колени перед Антонием.

– Ты сломал мне жизнь! – кричал тот. – Если бы открыл тайну, все сложилось бы иначе! Я мог бы получить власть над природой и людьми, встать вровень с богами, но ты низвел меня до ада, не оставив даже проблеска надежды спастись.

Царь поднял голову и равнодушно посмотрел в глаза мерзавца:

– Запас твоих желаний неистощим, но, на что-то надеясь, не забывай о своих черных делах.

Консул безумным взглядом смотрел на пленника и, понимая, что надежда неумолимо тает, встал перед ним на колени, хватаясь за последнюю соломинку, захрипел:

– Мы с тобой, Артавазд, будем править миром, разрушим старый, изживший себя миропорядок, установим гегемонию двух великих стран. Ты будешь диктовать свою волю на Востоке, я – на Западе. Без нас с тобой тьма опустится на Землю!

– Земля без тебя станет чище. Отправляйся в ад, глупец! – Лицо Артавазда стало волевым, упрямый взгляд пылал, весь вид говорил о восторге и ликовании. Консул испустил звериный рык. Вскочив на ноги, в сильнейшем душевном потрясении, одержимый манией, он угрожающе обнажил меч и, ошеломленный ясной мыслью, что проиграл, занес клинок над головой царя.

Перед глазами Артавазда пролетела вся жизнь, в которой было место и восхищению, и любви, и ненависти. Чувствуя себя уже вне пространства и времени, он опустил голову и закрыл глаза. Антоний в неистовом исступлении рубанул мечом…

Утром матросы собрали доски от прогнивших лодок, соорудили на берегу моря погребальный костер и предали огню тело царя.

Антоний в отчаянии от безысходности уединился в своем Тимониуме. Никто не имел права нарушать его покой. Не принимал пищи, никого не хотел видеть, сидел в кресле и смотрел на статую Венеры, богини любви и красоты. Все, что осталось, – это любовь к Клеопатре. Любовь теплилась в сердце, согревая тоскующую душу. Внимание привлек драконий перстень на пальце. Камень переливался от серебристо-серого цвета до фиолетово-синего. Сняв с пальца талисман, символ своей значимости, внимательно рассмотрел. На внутренней стороне кольца увидел надпись: «Слава и забвение: всему свой срок». Скривив губы, в полном безразличии снова надел перстень на палец.

Раздался звук шагов; Антоний даже не повернул головы. В зале появился телохранитель царицы:

– Консул, это Аполлодор. Я принес плохую весть. Клеопатра умерла.

Антоний резко обернулся:

– Что?

– Она заперлась в гробнице и приняла яд.

Утратив последнюю иллюзию реальности – любовь к Клеопатре, химеру, за которую еще цеплялся в своей безрадостной жизни, – Антоний окончательно впал в уныние:

– Оставь меня…

Аполлодор ушел, а полководец погрузился в тяжелые мысли: «Смысл жизни утрачен, тоска одолела беспросветная. Во всем виноват сам, и дальнейшее существование бессмысленно. Пощады все равно не будет. Остается одно: искупить поражение и погибнуть смертью римлянина, побежденного римлянином».

Бросив взгляд в окно, увидел причаливающие к берегу корабли Октавиана. Снова кривая улыбка исказила лицо. Перстень почернел, безнадежность охватила целиком, отчаяние раздирало. Никаких слез, никаких эмоций, никакой жалости!

Он взял меч и, обнажив его, всадил себе в живот, закричав: «Нестерпимая боль!!».

В зал неслышно вошли служанки. Перевязав умирающего Антония, отнесли его в гробницу и положили на деревянное позолоченное ложе в виде льва. Он стонал, но, как только появилась Клеопатра, приказавшая Аполлодору сказать мужу, что умерла, впился в нее глазами, не издав ни звука. Она была в одеянии Хатхор, богини красоты, любви, веселья и танцев, – в облегающем красном платье-калазирисе, с воротником из золота, сердолика и бирюзы, в короне «рога и солнечный диск», выглядела печальной и задумчивой. Положив Антонию на грудь золотого скарабея (жука, символизирующего воскрешение), произнесла:

– Моя скорбь безутешна, моя печаль безмолвна, мое несчастье непоправимо. Перенесу ли это горе? – И слезы выступили у нее на глазах.

Сев на край ложа, поцеловала Антония в губы и, заглянув в глубокие карие глаза мужа, вдруг осознала, что теряет не только любимого человека, защитника и сподвижника, но и несбывшиеся надежды. Впереди – неизвестность, мрак, возможно, забвение. Уткнувшись ему в грудь, разрыдалась.

Антоний умер, и когда в зал вошли легионеры Октавиана, царица схватила кинжал, выражая готовность к смерти, но ее обезоружили. Встала, прошлась, гордо подняла голову; в заплаканных глазах возник хищный блеск, лицо приобрело выражение решимости. Ее герой умер, теперь Клеопатру интересовал новый победитель. Она, отгоняя навязчивые мысли и страхи, ждала его в роскошной погребальной камере, расписанной сценами мумификации с Анубисом, стоя среди двух мраморных саркофагов, золотых сосудов и шкатулок. Все было приготовлено для счастливой загробной жизни фараона и его жены.

На пальце Антония в свете масляных ламп поблескивал массивный золотой перстень с камнем цвета тлеющих огоньков костра. Тот самый, что ранее принадлежал Цезарю и который принес ее любимым мужчинам гибель. Царица сняла перстень с пальца мужа и высоко подняла к свету: камень вдруг засветился необычайно алым светом. Знак свыше? На внутренней стороне кольца увидела надпись: «Слава и забвение: всему свой срок». Цвет камня медленно менялся на черный. Словно боясь обжечься, бросила перстень, и он отлетел к саркофагу, ее саркофагу. Прислонившись спиной к стене, ощущая сложность и невыносимость момента, прикрыла веки, чтобы убрать с глаз долой адский предмет, и думала, как выкрутиться из создавшегося положения.

Вошла служанка Лиана:

– Государыня, перед входом стоит римлянин в пурпурном плаще. Окружение выказывает ему почтение.

– Октавиан! – Дыхание Клеопатры стало учащенным. – Что ж, час настал! Лиана, тот перстень, что на полу у саркофага… Возьми его! – Служанка подняла перстень, и он засветился в ее руках цветом тлеющих огоньков. – Выйдешь в море на моем корабле, будешь плыть три дня, затем бросишь армянский перстень в воду и вернешься. Поняла?

– Да, государыня!

– Вот знак капитану… – И она, вытащив из прически золотую заколку с жемчужиной, протянула служанке. – Он исполнит все в точности, как скажешь.

Лиана удалилась, а Клеопатра, приняв маску неотразимости, стала ждать.

Вошли Октавиан и офицеры. Она стояла у ложа, на котором было распластано тело Антония, печальная и подавленная. Статный и красивый Октавиан сразу пришелся ей по сердцу. Умные светлые глаза, темные волосы с золотым отливом, волевое лицо, военная выправка – образец мужского совершенства.

– Царица, я Октавиан! Не заблуждайся насчет самостоятельности Египта. Истина в том, что на обломках твоего заблуждения я построю новый оплот могущества.

Стараясь показать внутреннее беспокойство и напряженность, она произнесла:

– Я в неведении… Заблуждение мне говорит: «Радуйся новому!», а разум предупреждает: «Тебя ждут перемены!».

– Доля истины в твоих словах, царица, есть… – Октавиан подошел ближе, взглянул на окровавленное тело Антония: – Он был моим соратником и соперником, но осталось загадкой, какое предназначение уготовили ему боги.

Клеопатра прекрасно владела искусством обольщения: сеанс соблазнения, который должен привести Октавиана к правильному поведению, начался. Окинув его многозначительным взглядом, произнесла:

– Убежденный в непогрешимости, должен сознавать, какие руины после себя оставит.

Октавиан поднял на нее удивленный взгляд: «Умна, не ищет оправданий, не скрывает своей грусти, но и не упивается горем; открыта и не стремится мне понравиться».

– О прошлом жалеть не буду, – как бы читая мысли консула, сказала она. – В моей жизни нет места сомнениям и разочарованию.

Клеопатра пристально смотрела на него, немного сузив глаза и слегка приоткрыв губы. Ее голова чуть наклонилась в сторону, и чувственный вид прелестницы манил Октавиана. Он тоже склонил голову в сторону, и царица угадала: интерес пробудился; мужчина стал поглаживать подбородок, и это был момент принятия решения.

«Привыкла, чтобы мир крутился вокруг нее… Однако открытая шея привлекательна, а губы сладостны и чувственны. Легкая улыбка явно говорит об интересе ко мне. Нежна, услужлива, готова к жертве… Божественна!». Он часто заморгал, и царица решила, что консул заинтересовался ею.

Любимец женщин Октавиан, хитрый и расчетливый правитель, предупрежденный друзьями о колдовском даре Клеопатры, заранее все просчитав (и даже надев на палец кольцо с большим рубином – талисманом из Индии, защищающим от сил тьмы), вдруг склонил голову вниз. Царица перестала улыбаться. Склонить при беседе голову вниз —неблагоприятное предзнаменование. Когда же консул отклонил голову назад, поняла, что проиграла. Чары никакого действия не возымели. Теперь, не питая иллюзий относительно своего будущего, сообразила: идти ей в кандалах по Риму за золотой колесницей Октавиана.

– Смерть подвластна мне, – тихо сказала Клеопатра. – Я скорее уморю себя голодом, чем буду молить о пощаде.

Душевные страдания этой женщины не тронули консула:

– Ты будешь жить, иначе казню твоих детей! – Собираясь уходить, он напутствовал: – Царица, ты прекрасна! Живи и помни: «Красота притворна, счастье призрачно».

Оставшись одна, приуныла: «Оправдания поражению нет, остались только пути для отступления: первый – унижаться перед победителем, второй – умереть».

– Ирада! – позвала она и, как только вошла служанка, приказала: – Дай знак Аполлодору принести смоквы^89.

У входа в гробницу дежурила охрана. Пришел крестьянин с небольшой корзиной со смоквами. Для царицы. Офицер посмотрел: ничего необычного. Корзину забрала Ирада. Клеопатра с прислужницами Ирадой и Хармион заперлась в усыпальнице. Трагическая развязка была близка. Царица возлегла на ложе «небесная корова», служанки ее раздели, Ирада положила на шелковистую грудь царицы Египта черную, очень ядовитую змейку аспид, которая была спрятана Аполлодором под смоквами, и прижала рукой голову рептилии. Змея извивалась, пытаясь вырваться, шипела. Ирада отпустила руку, и разозленный аспид мгновенно напал, укусив грудь Клеопатры.

Змея уползла, а прислужницы, затаив дыхание, широко открытыми глазами следили за агонией земной богини. Яд медленно разливался по ее органам: сначала царица ощутила жжение, потом онемение, вскоре боль стала распространяться по всему телу, и дыхание замедлилось. «Делать на этом свете больше нечего, – возникла мысль в ее голове. – Все готово для встречи с Осирисом, богом, который победил смерть и обрел вечную жизнь. Я – богиня Исида, идеал женственности, гений колдовства и магии, воссоединюсь со своим кумиром Осирисом. Он примет образ Антония, и мы будем вместе навсегда».

Осирис и Исида – главный миф египетской религии. Клеопатра заранее все спланировала в строгом соответствии с этой легендой. Однажды (возможно, через много тысяч лет) два саркофага будут найдены, и, когда их откроют, две мумии оживут и явят миру совершенных существ, которые заставят человечество ужаснуться и раскаяться; но потом, когда мир будет покорен, Антоний и Клеопатра, сжалившись над людьми, подарят им просветление и новую добродетель.

Сердце царицы перестало биться. Служанки надели на шею ей и Антонию золотые амулеты анкх^90 – важнейший египетский знак: крест (как символ жизни) и круг (как символ вечности), что в сочетании означает бессмертие. Затем Ирада извлекла из деревянной шкатулки с двойным дном пузырек с ядом, обе прислужницы поочередно выпили его и легли подле своей госпожи.

Октавиан, раздосадованный и разъяренный, метал гром и молнии в адрес командира охраны. Смерть Клеопатры не входила в его планы. Римский триумф остался без главного украшения и трофея, однако добыча была столь велика, что он успокоился. Денег хватит купить земельные наделы всем ветеранам армии, завоевать Европу, а затем весь обитаемый мир, перестроить столицу, укрепить хозяйство, ремесло, торговлю и стать добрым принцепсом. Он приказал похоронить Клеопатру по египетскому обычаю подле своего супруга Антония; мумии замуровать в саркофагах, а гробницу запечатать. Нежелательный соперник Цезарион и сподвижник врага Канидий были казнены; дети царицы и Антония отправлены в Рим для триумфального шествия, чтобы потом их забрала к себе сестра консула Октавия и воспитала в память о муже. Египет стал римской провинцией, а Октавиан – полновластным хозяином Рима.

Глава 42

В царских покоях Аршам, которого римляне поставили правителем армянского народа, распалялся все сильнее и сильнее:

– Как он проник в город?!

Ему донесли, что в столице Великой Армении появился сын погибшего царя Артавазда Арташес. Вельможи, низко опустив головы, молчали. Аршам с царской диадемой на голове, которую сам себе водрузил, в леопардовой мантии на плечах (которая, по его мнению, придавала значимости) прошелся перед строем министров и военных, сокрушаясь:

– Я приказал досматривать все повозки, прибывающие в город, и ловить всех подозрительных странников, появляющихся у ворот. И что же? Проморгали сына царя! Бунтовщик мутит народ, подбивает на восстание, появились акты неповиновения, убиты двое легионеров. Римский гарнизон буквально полыхает яростью к горожанам. Завтра – показательная казнь. Найти Арташеса и убить! Идите!

Все ушли. Отворилась дверь, и неслышно вошел новый казначей:

– Государь, я войду?

– Ты уже вошел, Мард.

– Дворцовая стража удвоена, государь.

– Ты единственный, кто называет меня государем, и я склонен доверять тебе. Старому евнуху некуда деваться? Ну-ну, не смущайся. Для человека, давно управляющего двором и гаремом, ты достаточно умен и осторожен. Льстишь мне, что хорошо, но главное – много знаешь.

– О государь, о Аршам, ты так добр ко мне!

– Конечно. Лишь тебе одному доверил казну. Но ты не выполнил мое поручение – найти тайный вход в сокровищницу!

– Ты прав, государь, но мы работаем. Кажется, в темнице есть следы на стене…

– Я казню тебя, если… – Аршам сделал выразительную паузу и зловеще прошипел: – …если не будет найдена потайная дверь! – Остыв, правитель прошелся по тронному залу, шурша мантией, и, вперив взор вдаль, мечтательно сказал: – Еще мать мне рассказывала о зале чудес в подземелье дворца. Я хочу обладать магическими вещами, получить сокровенное знание, стать истинным царем Армении. Но важнее всего – завладеть жезлом сехем. Понимаешь, Мард, это – ключ к могуществу! Антоний и Клеопатра непременно желали заполучить его.

– Да, государь, приложу все силы. Время есть…

– Времени нет! Мой покровитель Антоний умер, политика Октавиана в отношении нас неясна, в городе зреет недовольство.

– Ты усилил гнет, взимаешь большие налоги, увеличил подати – вот народ и недоволен…

– Зато римляне довольны. Иди, работай.

На другой день предстояла казнь двух бунтовщиков. Народ сгоняли на главную площадь, где уже установили помост, чтобы прилюдно обезглавить преступников. Они якобы убили римских солдат. Устрашение населения – последовательная стратегия оккупантов.

Площадь огласил рожок, забили барабаны, вокруг помоста встали легионеры. Римский легат и этнарх устроились на балконе одного из домов и наблюдали, как идет приготовление к экзекуции. Преступников вели к месту казни, и в этот момент толпа стала теснить стражу, чтобы отбить бедолаг. Поднялись крик, вопли, брань, кто-то призвал бить римлян, полетели камни в Аршама и легата, римские солдаты сбились в манипулу, обнажили мечи и стали рубить напиравших граждан. В сторону солдат полетели камни, наконечники стрел, свинцовые пластины, горсти монет, облака жгучего перца. Помост уже разбирали на доски и палки, пустив это нехитрое оружие в ход. Толпа при полном бездействии армянской стражи снесла римских воинов с площади, освободила заключенных и стала наводить порядок в городе.

Аршам укрылся во дворце, в котором все входы-выходы закрыли и выставили охрану из армян и римских легионеров.

– Не удивлюсь, если Арташес появится скоро здесь! – Аршам, раздраженный и настороженный, заперся в спальне с женщиной, к которой вдруг воспылал страстью. – Рипсимэ, ты красива, умна, безупречна. Как я раньше не замечал?..

Она подошла совсем близко и, пристально смотря в глаза, слегка обхватила его нижнюю губу своими губками и нежно втянула в себя. Последовал страстный поцелуй. Этнарх растаял. Прелестная женщина знает, как найти безотказный способ завладеть рассудком мужчины.

– Я хочу царствовать не только в спальне, – шептала Рипсимэ, – но и стать царицей Армении.

– Ты настоящая римская матрона, именно о такой царице я мечтал…

– Когда же римляне тебя сделают царем? – Прикосновениями и демоническими чарами она околдовывала его.

Аршам, словно во сне, подчинялся ее воле:

– Скоро, скоро ты станешь царицей. Я отправил Октавиану почетный адрес с поздравлениями и петицию о признании меня царем. Просил войска для наведения порядка.

– О Аршам, неужели недостаточно тысячи римских воинов в Арташате? А как же независимость?

– Желанная моя, разве не понимаешь: право Рима, я бы сказал, долг – вмешиваться в дела стран в силу своего авторитета…

Для Рипсимэ править волшебной страной без римлян и Аршама стало навязчивой идеей. Демон, вселившийся в нее, повелевал: «Добейся восхищения и поклонения, подчини окружающих своей воле, запугай, держи в страхе. Ты – порождение темных сил и предназначена либо укротить род людской, либо уничтожить его. Но пока используй чары, обзаведись покровителем».

– Римское господство?! – выразила притворное удивление. – Они пожалеют, что пришли сюда. Впрочем, поселенцы быстро заговорят по-армянски.

– Латиняне, конечно, относятся к нам, как к туземцам, но в одном правы: благополучие нации зависит от солдат Октавиана. Патронат мне выгоден, дорогая. Чтобы задобрить принцепса, я возведу в столице храм, посвященный ему и богине Роме.

– О Аршам, не обольщайся. Вызывающее поведение римлян уже породило восстание. Ты прячешься со мной в спальне, не желая замечать, что вокруг дворца бушует озлобленная толпа.

– Народ неблагодарен. Ничего! Как только восстание подавят, внедрю в сознание людей римские обычаи, законы и латинский язык.

– Милый, Армения богата не только железом и медью, но и людьми, готовыми на личные жертвы во имя родины.

Освобождать столицу от римлян и их приспешников пришли армянские войска, ведомые из Арцаха полководцем Багунци. Ворота крепости открыли патриоты. Охрана из римлян разбежалась; в город хлынули преданные Арташесу солдаты; в жилых кварталах завязались уличные бои; в условиях бунта и анархии римскому гарнизону пришлось забаррикадироваться на подступах к царскому дворцу.

По тайному ходу подземелья шел Арташес. Сильный, волевой, с непослушными длинными каштановыми волосами – символом власти и благородного происхождения, в доспехах, с мечом и горящими очами, он, объятый пламенем мщенья, приготовился взять власть решительно и бесповоротно. На его поясе висел кинжал, тот самый, что подарил дед – царь Тигран: рукоять и ножны покрыты золотом, лезвие из прочной стали, а в навершии рукояти вставлен большой рубин, камень-талисман из Индии, предназначенный противостоять силам тьмы. Арташес всегда помнил наставление деда: «Этот кинжал поможет получить контроль над властью. Храни мой подарок!».

В коридоре, ведущем в темницу, он появился как призрак, и Мард, разыскивающий с двумя слугами потайную дверь в сокровищницу, в изумлении разинул рот и потерял дар речи. Слуги прекратили простукивание стен молотками и немигающим взором уставились на господина.

– Мард, не узнаешь? Это я, Арташес!

Справившись, наконец, с волнением, евнух сдавленно произнес:

– О Арташес! Жизнь неумолимо подбрасывает нам проблемы, плодит загадки и опутывает чудовищной ложью. Мне сказали, что ты погиб…

На глазах евнуха появились слезы; он размяк и, утирая лицо рукавом, попытался встать на колени перед внуком Тиграна II.

– Не надо, учитель! – Арташес обнял его. – Я жив и собираюсь вершить справедливость.

Всплакнув на груди воспитанника, старый царедворец проронил:

– Верность – прибежище путника, который заплутал, а его жизнь – бесконечное блуждание в дебрях обмана.

– Учитель, хочу расчистить путь к спасению и вырубить лес безнадежности. Скажи, где моя жена Эрмина?

– С ней все в порядке, мой мальчик! – Старый царедворец оживился. – Она в гареме, ждет тебя.

– Убери из дворца армянскую стражу, а сам укройся в гареме.

Воспрянув духом, Мард воскликнул:

– Новый управитель Аршам творит беззаконие и злодеяния! Ты пришел спасти нас. Я помогу! Он заперся в спальне. За мной мой мальчик! Покажу потайной вход.

В город просочились люди из отряда Тиграна-младшего. Зная лазы и проходы в ограде сада, он с группой головорезов неуклонно продвигался среди тенистых деревьев к крылу дворца. Римская стража, охранявшая один из входов, была уничтожена, и младший брат убитого царя, предавший родину и отца, ненавидящий, нетерпеливый и злопамятный, ринулся в бесконечные коридоры здания с жаждой все крушить и стать тираном. Его люди, действуя бесшумно, снимали охрану за каждым углом или дверью. Тигран-младший искал Аршама.

В спальне царя в это время внезапно появился наследник престола Арташес. Как будто вышел из стены… Неожиданное появление молодого сына царя не очень удивило Аршама. Испытав небольшое потрясение, он выхватил из ножен меч и, встав в боевую стойку, испепелял гостя взором, будто хотел лишить его воли.

– Не ожидал! – прозвучал холодный голос царевича. – Ты, Аршам, – выскочка и изменник. Отец тебе доверял, а ты предал; теперь пытаешься подлостью и злодейством захватить трон.

Увидев в покоях женщину, удивился:

– Рипсимэ? Ты заодно с этим лицемером?

Воспользовавшись секундной заминкой, новый правитель царства первым нанес удар. Арташес защитился мечом и, сделав резкий выпад, нанес колющий удар в лицо соперника. Тот уклонился.

– Остынь, Арташес! – Криво улыбаясь, римский ставленник с диадемой на голове, пытался усыпить бдительность противника: – Я не царь, лишь временно управляю страной. Ждали тебя…

– Ты весь пропитан ложью. Подлость и трусость – дорога, которую ты выбрал, но ведет она в ад.

– Моя дорога ведет в Рим!! – крикнул Аршам.

Бросившись на незваного гостя, нанес рубящий удар, но цели не достиг. Молодой царевич выполнил обманную атаку по ногам, вынуждая соперника открыть голову, но хорошо владеющий мечом Аршам вовремя заблокировал оружие противника.

Рипсимэ преобразилась: ее глаза почернели, взор стал надменным. Она с несказанным удовольствием наблюдала за поединком мужчин. Пусть победит сильнейший! Манипулировать умами людей – истинное ее призвание. В конце концов, именно она будет тем судьей, который определит победителя и навяжет свою систему ценностей: невежество, покорность, иллюзию реальности. Это она будет вращать колесо жизни!

Сражение на мечах продолжалось. Соперники в ходе схватки перемещались по залу, опрокидывая стулья и вазы, уворачиваясь и парируя удары. В запертую дверь давно ломилась стража, с улицы доносились крики и воззвания, в коридорах дворца сражались, и только Рипсимэ была спокойна, наблюдая с высоты своего величия проявление грубой силы и мастерства: кому же улыбнется слепая удача?

Перелом в равном поединке наступил, когда царевич нанес снизу вверх удар по мечу противника, сломав его. Аршам бросил ставшее негодным оружие, побежал, но, увидев лук и стрелы, схватил и стал скорострельно посылать стрелы, которые засвистели у лица царевича, вонзаясь в двери, мебель, канделябры. Арташес мгновенно среагировал, упав на пол, и, несколько раз перевернувшись через голову, укрылся в соседней комнате. Самозванец, вбежав туда, встал как вкопанный: комната была пуста. Он закричал:

– Ты ушел по тайному ходу, но тебе не выбраться! Я лучший стрелок в государстве, моя стрела пригвоздит любого, кто встанет на пути!

Парфянское войско приближалось к столице армянского царства Арташату. Фраат IV, молодой и горячий царь, воплощал в жизнь свой масштабный план: Азия должна принадлежать Парфии! Поход оказался труднее, чем предполагалось. Крепости, встречавшиеся на пути, без боя не сдавались; единственный мост через бурную реку Аракс у твердыни Джуга был разрушен охранявшими его армянами, и окружной путь стал вдвое длиннее; черный дым поднимался отовсюду, оповещая о появлении неприятельской армии. Аракс в ущелье шумел, заглушая все звуки в округе, бурлил, пробиваясь через скальные разрывы, и пенился, переливаясь через пороги. Форсировать стремительный поток конной армией не представлялось возможным. Пришлось идти вверх по течению по краю ущелья, мимо восточных предгорий Арарата, и искать переправу на другой берег, где на двенадцати холмах стояла армянская столица.

– Нарине, лазутчики доносят, что в Арташате творится что-то невообразимое, – сказал Фраат жене, с которой никогда не расставался. – В город вошла армянская армия из Арцаха, появился наследник престола Арташес, орудует с бандой головорезов Тигран-младший, народ бунтует, а римский гарнизон обороняет царский дворец, в котором заперся правитель Аршам. Что ты обо всем этом думаешь?

Они ехали в колонне войск на низкорослых лошадях без седел, в окружении приближенных и военных. Нарине, темноволосая изящная армянка, произнесла с обворожительной улыбкой:

– Государь, ты ведешь свое могучее войско в адское пекло, но стоит ли соваться в пасть дракона? Не забывай, по поверью дух горы Арарат оберегает город. Возможно, как умному человеку тебе следует еще раз все взвесить. Я бы рассмотрела три варианта: довериться случаю, принять волевое решение или взглянуть на ситуацию рационально.

– Я люблю тебя, Нарине. Ты похожа на мою властную мать. Та повторяла: «Если не можешь изменить что-то, брось и забудь».

– Так какой же вариант ты выбираешь?

Фраат, который ощущал умственное превосходство жены, подумал и сказал:

– Людям кажется, что они делают правильный выбор, но на самом деле всегда выбирают наименьшее зло.

Вторжение в Армению продолжалось. После очередного поворота на другом берегу реки открылась панорама Арташата. Город лежал в плодородной, цветущей и возделанной Араратской долине и был похож на великолепный перстень. Вокруг серых крепостных стен раскинулись поля изумрудной зелени и золотистой пшеницы; в центре, как камень с огранкой, виднелась красная черепичная кровля домов, напоминающая камень карбункул цвета тлеющих огоньков костра. В разных местах города полыхали пожары. Блеск и глубину «камня» дополняла инкрустация оранжевыми абрикосами и буро-красными плодами граната. Гора Арарат, двуглавая, с ослепительно белыми шапками, возвышающаяся над равниной как страж, надзирала за спокойствием долины и имела таинственный вид, устрашая врагов.

– Чарующий вид, не так ли? – Нарине гарцевала на лошади, щеголяя ловкостью в верховой езде. – Полагаю, наименьшее зло сегодня – утвердить свое владычество за счет мудрого решения. Поверни назад – и все скажут, что ты великодушно разрешил армянам разбираться в нагромождении дрязг. Но если не видишь доступный пониманию выбор, доверься случаю – загадай примету!

Фраат по-мальчишески звонко рассмеялся. При всех своих звериных повадках он настороженно относился к приметам:

– Хорошо, царица! Будь по-твоему! Если над моей головой пролетит аист, поворачиваем назад.

Не успел сказать, как над его головой пронесся аист. Выражение лица Фраата стало сначала растерянным, потом сосредоточенным и, наконец, упрямым:

– И все же мы уже здесь. Я захвачу этот богатый город!

Внезапно раздался ужасный грохот: большой отрезок тропы обвалился в реку вместе двумя десятками конников, которых унесло быстрым течением. Образовался глубокий провал. Лошадь царя испугалась, отпрянула назад, понесла. Фраат, не теряя самообладания, крепко зажал повод, натянул и, успокоив животное, остановил; затем вперил взор в стремнину, пытаясь разглядеть в бездне врата ада. Медленно обратил взор на Арарат. Энергия, исходившая от горы, повергла его в трепет.

– Царица, поворачиваем назад.

Запряженная ишаком двухколесная повозка, на которой ехала с возницей черноокая Лиана (служанка Клеопатры) остановилась у ворот Арташата. Закутанная в плащ девушка слезла, дала вознице монетку и неуверенно подошла к воротам города. Армянская стража расступилась, что крайне удивило Лиану. Идя по улочкам, засыпанным битой утварью, сломанными телегами, корзинами, бочками, мимо дымящихся пожарищ, она не могла понять, почему встречные так странно смотрят на нее. На руке чужестранки сверкало кольцо – драконий перстень. Дух горы Арарат, подчиняя человека своей воле, целенаправленно вел девушку в обитель властелина Армении.

…В Средиземном море разыгрался шторм, который разнес в щепки корабль Клеопатры. Ухватившись в воде за сломанную мачту, Лиана смогла доплыть до берега. На ее пальце пылал алым пламенем драконий перстень. Спаслась лишь она. Поясок, ожерелье с монетами и браслеты (все скромное, но из золота) помогли девушке добраться до Армении. «Перстень, наверное, что-то значит для царя этой страны. Продам! Стану богатой и свободной», – решила Лиана…

Римская стража у входа во дворец не посмела ее остановить, никто не окликнул девушку ни на втором этаже, ни в пышном тронном зале. Она шла по пустым коридорам, желая увидеть лишь кого-нибудь, кто приведет к царю.

Стемнело. Армянская армия полностью взяла город под контроль; вокруг дворца не прекращались столкновения римской стражи с мятежным народом; в самом здании

кое-где зажгли свечи и светильники, на этажах царила зловещая тишина. Арташес осторожно крался по опустевшим темным помещениям, каждую минуту ожидая нападения врага. Римский управитель где-то рядом… В полутемном зале приемов, услышав шаги, царевич затаился за колонной, держа обнаженный меч в готовности нанести всесокрушающий удар. Шаги приближались и, когда раздались совсем рядом, выступил, чтобы обрушить меч, но…

– Эрмина!! – воскликнул Арташес. – Милая, какое счастье тебя увидеть!

Жена бросилась в объятия мужа; ими овладели волнение и радость, кружилась голова. После долгой разлуки эмоции рвались наружу, хотелось о многом рассказать друг другу… Они нежно поцеловались.

Эрмину переполняла радость:

– О Арташес! Я ждала и верила: ты вернешься, снова будем вместе… – Она плакала

Он смотрел на свою восхитительную жену, и сильные чувства захлестнули его. Темные мягкие волосы и бледное утонченное лицо Эрмины сводили с ума, карие выразительные глаза, по которым царевич безумно скучал, казалось, излучали свет любви и надежды.

– Любимая, разлука больше никогда не коснется нас! – Притянув к себе, целовал ее алые губы и прелестные пальчики: – Ты носишь то самое кольцо с изумрудом, которое подарил дед?

– Да, любимый! Это мой талисман, превращающий сны в явь. Я даже научилась читать чужие мысли. Сегодня приснился ты, а увидев Марда, поняла: муж вернулся. Не смогла усидеть на месте…

– Что с детьми?

– Они в Риме, здоровы, воспитываются в богатой семье.

–Эрмина, нам грозит смертельная опасность…

В зал шумно ворвался обезумевший Аршам:

– Прячься не прячься – все равно найду и убью!

Натянув лук, он уже собрался стрелять в царевича, но в дверях возник Тигран-младший и со словами «Умри, приспешник!» набросился на него. Аршам невольно обернулся и, почувствовав неотвратимую опасность, пустил стрелу в сторону Тиграна. Хладнокровно отбив мечом стрелу в полете, тот, не давая противнику опомниться, сделал выпад, ранив в левую руку. Со звериным воплем, бросив лук и стрелы, зажав рану, Аршам ринулся бежать, скрывшись во тьме коридоров.

– Дядя?! Что ты здесь делаешь? – Арташес, к которому прильнула испуганная Эрмина, с удивлением воззрился на брата отца.

– Племянник, бьешься за власть? – Тигран-младший с нескрываемой враждебностью бросил взгляд на сына царя и его жену и равнодушно произнес: – Жажда власти порождает жестокость, вытекающую, несомненно, из благих намерений. Я столько претерпел лишений и унижений, что не остановлюсь ни перед чем, чтобы захватить трон.

– А я на твоем пути?

– Да, Арташес! Я всегда относился к тебе с любовью, по-отечески, но парадокс в том, что правитель при всей своей справедливости и доброте не должен никого любить, щадить и миловать. Власть обязана навязывать свою волю вопреки сопротивлению несогласных. – Тигран-младший прошелся по залу, и, чувствуя право и возможность распоряжаться чужими жизнями, остановился в центре: – Дворец контролируется моими людьми, тебе некуда деваться, ты умрешь! – Подняв руки с мечом ввысь, произнес молитву: – О боги! Я один против всех, и беру то, что принадлежит мне по праву! Взываю к вам: дайте могущество и безграничную власть, откройте истину и наделите мудростью, ниспошлите силу…

Выражение лица Тиграна-младшего вдруг стало меняться: появилось удивление, отчуждение и, наконец, растерянность. Словно увидев что-то необычное в вышине, медленно опустил руки, выронил меч и замертво упал ничком на каменный пол. Из спины торчал кинжал. Прямо за ним в черном одеянии стояла Рипсимэ. Обойдя бездыханное тело, с брезгливой гримасой произнесла:

– Он как-то мне сказал: «Ты всегда выбираешь неподходящих парней». Надеюсь, теперь я не ошибусь. – И посмотрев на царевича и его жену, с горечью добавила: – Этот мерзавец изнасиловал меня еще девочкой. Наигравшись, бросил, а при встрече называл шлюхой. Поделом негодяю! – Улыбнувшись, напомнила: – Сражение не окончено. Вперед, Арташес! Власть не терпит слабости! А мы с твоей женой подождем победителя в царских покоях. – Она отступила в темноту, ожидая Эрмину.

Арташес поцеловал жену и со словами «Я вернусь!» бросился искать раненого зверя – Аршама.

– О Эрмина, ты прелестна! – говорила Рипсимэ в царских покоях, поднося лучину к канделябру и разглядывая редкую красоту этой замужней женщины. – Я могла бы научить тебя искусству косметики. У меня масса кремов. В Риме пристрастие к косметике охватило и мужчин, и женщин. Пудра из свинцовых белил, мела и меда подчеркнет привлекательные черты лица, скрыв недостатки. Еще твоему личику нужны тени и подводка для глаз. Вот флакончик с моими любимыми духами из лилий и нарциссов. Тебе подойдут. Разреши капнуть на изящную шейку…

При свете канделябра лицо Рипсимэ выглядело зловещим, холодным и восковым. Эрмина отстранила протянутую руку с флаконом из оникса:

– Я наслышана о тебе, Рипсимэ, и не могу сказать, что говорят только хорошее. Мне также известны твои мысли. Ты положила глаз на моего мужа и хочешь устранить соперницу.

– О, как ты заговорила! Как же я сразу не догадалась… кольцо с изумрудом, которое превращает сны в явь, помогает читать чужие мысли и предвидеть будущее! Припоминаю: ты была маленькая, царь подарил тебе это волшебное украшение, ты всем хвасталась… Ну, предскажи мне будущее!

– Я вижу, что ты, Рипсимэ, осквернена злом, и только очистительный огонь озарит путь к спасению.

– Пламя, языки которого поглотят меня? Маловероятно. Зато я предсказываю твою смерть…

В этот момент в комнату вошла Лиана. Скромная девушка в сером плаще поспешила туда, где были свет и голоса.

– Ты кто? – резко повернувшись и воззрившись на нее, строго спросила Рипсимэ.

– Я Лиана… – Девушка сообразила, что пришла в самый разгар женской ссоры. – Но я могу уйти…

– Постой! Что ты вообще здесь делаешь? – Рипсимэ почувствовала угрозу.

– Хочу увидеть царя и предложить выкупить это кольцо.

Рипсимэ сразу узнала сверкающий драконий перстень, который раньше принадлежал Кассию, ее любовнику. Творение неизвестного мастера придавало владельцу силу, волю, страсть, вдохновляло на борьбу. Когда же Кассия не стало, перстень стал пропуском к царю Армении. Артавазд, к сожалению, не оправдал ее надежд. И вот магический предмет снова здесь и, несомненно, должен помочь бывшей римской матроне взойти на вершину власти!

– Давай, я передам!

– О нет! Рассчитываю на вознаграждение.

Рипсимэ грубо схватила руку Лианы и так сжала, что та закричала:

– Больно!!

– Давай или умрешь! – Глаза Рипсимэ почернели, взгляд стал тяжелым, голос низким.

Лиана, испуганная и беспомощная, жалобно заскулила:

– Возьми, возьми, только отпусти руку! – Сняла перстень и отдала мучительнице.

– Так-то лучше! – Рипсимэ с такой силой толкнула девушку, что та, ударившись о постамент статуи, потеряла сознание.

Матрона поискала глазами Эрмину, но той уже не было. Подойдя к канделябру, залюбовалась отблесками света на ювелирном шедевре. Золотой перстень ослепительно сверкал, камень карбункул переливался от серебристо-серого цвета до фиолетово-синего, на внутренней стороне кольца виднелась надпись – «Слава и забвение: всему свой срок». Не придав значения написанному, темноволосая злодейка надела перстень на палец и удобно примостилась в кресле царя, ожидая развязку трагедии.

Когда толпа армян прорвала римские заслоны и ворвалась во дворец, на одном из этажей шел бой на мечах двух претендентов на престол. Аршам с перевязанной левой рукой, держа меч в правой, бился подобно льву. Его соперник Арташес сражался как истинный герой за дело своего отца и деда – государей царства Великая Армения. Рубящие и колющие удары сыпались один за другим, соперники, чувствуя омерзение друг к другу, искали слабости, зевки, уязвимые места; атака следовала за атакой. Перемещаясь во время поединка, каждый пытался занять выгодную позицию, чтобы нанести решающий удар в живот или голову. В жестоком бою выживает сильнейший! Царевич достаточно успешно защищался, чувствуя, что сможет одолеть врага. Аршам, теряя силы, запаниковал и, чтобы выиграть время, внезапно сорвал со стены тяжелую шпалеру, упавшую на Арташеса. Резко отбросив ткань, молодой воин, разгоряченный схваткой, вновь встал в боевую стойку в готовности обрушить яростные удары, однако соперника в зале уже не было.

Эрмина бежала на кухню. Она вспомнила о потайной двери, которую ей в детстве показал Арташес, и сейчас искала ее. Освещая дорогу масляной лампой, наконец, увидела дверцу, скрытую в глубине помещения под разделочным столом. За дверью – каморка, забитая старой утварью и вход в тайные коридоры и комнаты дворца. Раздвинув горшки, увидела на стене ржавое железное кольцо, на котором висел ковш. Сняв его, повернула кольцо влево-вправо и дернула на себя: проем в каменной стене приоткрылся. Поднявшись по винтовой лестнице, женщина оказалась в большом помещении, которое нависало над царскими покоями. Тайный арсенал оружия хранился на стеллажах: луки, стрелы, топорики, копья, закупоренные глиняные кувшины. Взяв кувшин с горючей смесью – льняное масло с серой, – пошла на свет, струящийся сквозь узорчатые решетки в полу, которые позволяли видеть комнаты ниже. Встав на колени, посмотрела на кабинет царя. Увидела там надменную, скучающую Рипсимэ, сидящую в кресле. Внезапно вбежал Аршам. Бледный, с перевязанной рукой, опираясь на меч, он простонал:

– Рипсимэ, помоги! Обещаю, ты будешь царицей!

Она, полюбовавшись перстнем, недоуменно посмотрела на него:

– Всю жизнь искала удобного случая отомстить тому, кто сломал мою судьбу. Обиды прощать нельзя: их можно либо терпеливо сносить, либо смывать кровью! – И женщина обворожительно улыбнулась.

В дверях появился Арташес. Мужчины снова скрестили мечи. Атака, защита, нападение, укол – рубка продолжалась. Соперники были непредсказуемы: двигались, как в танце, многократно обходили друг друга, выматывали, занимали выгодную позицию. Пришла в себя Лиана и, с трудом соображая, уставилась испуганными глазами на бурную сцену. Рипсимэ же наблюдала за поединком с азартом. Ей, владеющей драконьим перстнем, теперь будет проще подчинить своей воле и будущего царя, и любого, кто встанет у нее на пути.

Соперник царевича выдохся: в бессильной злобе, собрав последние силы, нанес мощный рубящий удар. Арташес парировал выпад и обманным движением имитировал атаку в плечо справа. Аршам тут же сосредоточился на защите плеча и открылся для удара слева. Немедленно этим воспользовался Арташес. Смертельный удар пришелся в сердце. Римский управитель рухнул. Металлический звон упавшего на пол меча возвестил о появлении нового царя Армении.

Рипсимэ встала с кресла. Величественная и неотразимая, подошла к Арташесу:

– Ты мой герой! Природа наделила тебя превосходными качествами: опасен для врагов и незаменим для друзей. Пойдем со мной, я открою тебе путь к таинственным силам Вселенной, которые внушают ужас, разжигают животные инстинкты, питают ненависть. Я не предлагаю сокровища – ты и так теперь владеешь богатствами Азии, я предлагаю нечто большее: управлять миром, сеять страх и панику, источать угрозу, завоевывать и разобщать.

Арташес смотрел на Рипсимэ, не мигая, неотрывно – был как во сне, не сознавая, что происходит. Какие-то чары околдовали его, опутав ядовитыми щупальцами повиновения. Царевич внимал матроне, все больше покоряясь ее власти.

Внезапно с потолка прямо на Рипсимэ полилась горючая смесь. Водопад огня обрушился на носителя зла, и одежды демонической женщины вспыхнули мгновенно. Издав вопль, она упала на каменный пол и принялась истерически кататься из стороны в сторону, стараясь загасить пламя, но вскоре утихла и, не подавая признаков жизни, догорала оранжево-красным дымящимся сгустком.

– Ничего себе! – Лиана с нескрываемым восхищением взирала на побоище. – Приехать в Армению и испытать такое потрясение!

Арташес изнемогал от усталости. Опустив меч, стоял, превозмогая отвращение к мерзкой Рипсимэ и непомерный гнев. На ум пришли слова деда Тиграна II: «…Гнев, подобный грозе, вырвался наружу… Он стремительно бросился с мечом на чудовище, пронзив в самое сердце… Страх, порождающий чудовищ, преодолевай достойно… Главными качествами должны быть храбрость и отвага».

Простушка Лиана подскочила к телу Рипсимэ – почерневшему, местами обугленному, и уставилась на тлеющие огоньки на пальце:

– Ой! Что это? Перстень!

С детской непосредственностью, недолго думая, стащила с пальца злодейки украшение, потерла об свой плащ, и, обратившись к царевичу, сказала:

– Я Лиана. Этот армянский перстень дала мне царица Клеопатра. Приказала утопить его в море на третий день пути, но на второй день случился шторм, а когда меня выбросило на берег, решила привезти драгоценность тебе. Вот, возьми, он твой. Надеюсь на скромную награду.

Арташес принял легендарный перстень. Тлеющие огоньки красного камня завораживали и манили. Надев на палец, почувствовал неукротимую энергию, несгибаемое упорство, безудержную ярость и неистовую одержимость.

– Драконий перстень!..

Он любовался карбункулом, прозванным гранатом, а в памяти всплыли слова деда: «Магия опасна. Никогда не полагайся на чары колдовства, независимость и самостоятельность делают наши поступки более очевидными и смелыми». Взглянув на Лиану, сказал:

– Ты получишь награду.

В зал влетела Эрмина. Обняв мужа, женщина, задыхаясь, нервно говорила:

– Арташес! Ты жив! Не ранен?..

– Любимая, я в порядке. Ты спасла меня! Еще помогли советы деда, доспехи и боевой меч. Все закончилось, и об этом должен узнать город! Почему здесь темно? Зажечь свет! Пусть как можно больше людей увидят в окнах царя сияние, озаряющее радость победы!

С этими словами, ликующий, переполненный эмоциями, вложив меч в ножны, царевич взял лучину и стал запаливать фитили канделябров и светильников.

Раздался сдавленный крик жены. Арташес обернулся, улыбка исчезла с его лица. Эрмина умоляющими глазами вопрошала о помощи, а обгоревшая Рипсимэ, со страшными ранами на лице, вновь ожившая, но дымящаяся, походившая теперь на чудовище, схватив женщину за шею сзади, душила ее.

– Зло не победить! – кричал этот монстр. – Тьма, страх и смерть соседствуют со светом жизни. Границ между добром и злом не существует! Зло притягательно и будет торжествовать, пока есть соблазны и людские пороки. Человечество обречено!..

Мысль пронеслась в голове Арташеса: «Дед все время посылает мне сигналы из другого мира… Кинжал! Его подарок. Лезвие из прочной стали, рубин в рукояти – талисман из Индии, защищающий от сил тьмы».

Чудовище, упиваясь безграничной властью над Эрминой и Арташесом, жадно наблюдало за их физическими и моральными страданиями, возвещая:

– Твоя любимая женушка, такая милая, добрая, милосердная, умирает. Тебя тоже ждет расплата…

Арташес вдруг ясно осознал, что надо делать. Выхватив из ножен кинжал, размахнулся и метнул его в монстра. Удар пришелся Рипсимэ в лоб. На полуслове, ослабив хватку, она захрипела, обмякла и сползла на пол. Темная сила повержена! Бедная Эрмина, закашлявшись, вконец обессиленная, направилась, шатаясь, к мужу, но стала падать. Арташес подхватил, бережно положил на камни пола, встал на колени, целовал, успокаивал, и ее потухший взгляд, на радость ему, вновь ожил.

Черная дымка взвилась из полусгоревшего тела чудовища и окутала Лиану. Девушка глубоко вздохнула. Со сладостным удовлетворением от полученного вознаграждения, знающая теперь себе цену, невозмутимая и исполненная достоинства, она спокойно направилась к выходу.

Тронный зал заполнялся народом. Римский гарнизон окончательно перебит, и люди, патриоты и храбрецы, узрев знак божьего гнева, чувствуя свою необходимость, потянулись к месту обитания власти. Коллективный разум, немалый опыт и житейская мудрость подсказывают идеи счастливой жизни, но без лидера, который может возглавить стремление к счастью и инициировать преображение государства, невозможно идти по неизведанной дороге, даже опираясь на здравый смысл.

Зал был полон. Заносчивая знать, обычно думающая лишь о наследственных привилегиях, и простой народ, духовно единый, с оружием в руках, стояли рядом и ждали. Появился Арташес. Весь его вид – доспехи, меч, кинжал, взлохмаченные волосы – говорил о том, что пришел победитель. Рядом с ним шла жена Эрмина. Величаво и неторопливо прошествовали к трону вельможи. Сын царя, опустившись на колено, дал возможность великому венцевозлагателю Багратуни, главе старейшин и человеку из рода, имевшего привилегию короновать царей Великой Армении, повязать на голову белую ленту-диадему, символ предводителя нации.

– Безраздельно властвуй и вселяй ужас в сердца врагов! – сказал Багратуни и подал знак.

Поднесли пурпурную подушечку с двумя золотыми венцами. Венцевозлагатель, взяв символ власти монарха – венец с изображением восьмилучевой звезды и двух орлов, – водрузил его на голову Арташеса. Преклонила колено Эрмина. Ей на голову Багратуни надел венец царицы, украшенный драгоценными камнями и маленьким золотым деревом жизни с рубиновыми плодами граната. Багратуни обратился к царевичу:

– Ты обретаешь сегодня царское достоинство. Возьми власть, вдохни жизнь в заснувшее отечество!

Взглянув на Эрмину, произнес:

– Будь опорой царю и монархии!

Подошел управитель дворца Мард и водрузил на голову царевича тиару – красный, с золотым шитьем и остроконечными зубцами головной убор армянских правителей:

– Твоя храбрость похвальна, власть безгранична, а величие духа внушает преклонение.

Старый казначей Гнуни, который пересидел в сокровищнице все драматические события, бодрый и торжественный, водрузил на шею царевичу золотую цепь с талисманом «солнце и луна»:

– Мой мальчик, ключ от Дворца власти теперь твой. Встань вровень с богами!

Когда Арташес уселся на трон, верховный жрец Мигран вложил в его правую руку скипетр – царскую регалию, атрибут верховной божественной власти:

– Скипетр вручают царю боги! Божественная сила с тобой!

Багратуни возвестил:

– Царь Великой Армении Арташес II!

Гул одобрения, ликующие крики, дружный возглас: «Слава богу Арамазду!».

Сакральный знак – скипетр – позволял говорить Арташесу от имени бога:

– Скипетром этим клянусь бороться за благоденствие армянского народа. Буду справедливым, милосердным и миролюбивым!

По залу раскатисто пронеслось торжествующее восклицание:

– Слава царю!!

Вошел румяный виночерпий с кувшином самого выдержанного вина и слуги с золотыми кубками. Виночерпий, важный и чопорный, разлив по бокалам вино, подал их царю и сановникам. Главнокомандующий Багунци выпил залпом. Царь пригубил терпкую влагу. Переволновавшийся от всех событий дня и церемонии верховный жрец Мигран отпил большой глоток и закашлялся. Жуткий и упорный кашель так донимал его, что все в зале притихли и уставились на жреца. Тот побледнел, не мог дышать и выпучил глаза; вцепился руками в горло и стал жадно хватать воздух, как рыба.

Царь Арташес с удивлением смотрел на драконий перстень. Драгоценный камень менял цвет с красного на зеленый, с зеленого на серый, а с серого на черный. Багунци уставился на эти переливы красок, потом поднял гневный взгляд на виночерпия:

– Ты, подлец, отравил нас! – Схватив его за грудки, закричал: – Говори, гадина, зачем отравил! – И так встряхнул, что тот не только выронил кувшин, но и выскользнул из кафтана, грохнувшись на каменный пол.

Царица на грани обморока вцепилась в спинку трона, Багратуни, уронив кубок, застыл, как вкопанный, Мард обреченно вздохнул, Гнуни схватился за сердце, публика охнула, виночерпий орал: «Никого не травил! Вино хорошее!».

– Умри, гнида!! – Багунци, схватив виночерпия за шиворот, выхватил меч и занес над головой нечестивца…

– Стой! – крикнул царь.

Жрец Мигран внезапно прокашлялся, сглотнул, вытер рукавом слезы и, подняв глаза к небу, простодушно сказал:

– Спасибо тебе, господи! Я в порядке.

Меч Багунци завис в воздухе. Посмотрев на царя, удивился его улыбке, а устремив взор на перстень, поразился: самоцвет лениво переливался от бордового цвета до шафранового, вспыхивая иногда огоньками тлеющих углей. Первым пришел в себя Гнуни:

– Все бывает… Вино хорошее… Дух горы шалит… Чтобы не расслаблялись…

Народ, пережив потрясение, стал хохотать, засмеялись и царедворцы. В порыве безудержного веселья не сразу заметили, что царь встал. Наконец, успокоились.

– Как свет озаряет тьму, так добро всегда побеждает зло, – голос молодого царя звенел. Арташес обвел всех взглядом: – Добрый дух Арарата хочет нас расшевелить. Он повелевает повеселиться, погрустить, но не забывать свою миссию – быть связующим звеном цивилизаций, двигать человечество вперед. Предстоит долгий и тернистый путь, но несгибаемое упрямство, непоколебимая вера и жизнестойкость народа помогут преодолеть невзгоды. Идите и творите справедливость!

Народ стал расходиться. К царю подошел Гнуни:

– Государь! Магия, конечно, воодушевляет, но иногда расхолаживает… – И протянул ладонь.

Царь понял. Сняв драконий перстень с пальца, вложил в ладонь казначея, сказав:

– В мире так много загадочного, что, не познав истину, теряешь покой…

– Государь, хуже, когда теряешь голову! – Спрятав перстень в карман, вздохнул: – От греха подальше.

В подземелье дворца, глубоко под землей, в сокровищнице царя на мраморном столике стоял железный ларец. Как известно, железо отпугивает потусторонние силы. В ларце на шелковой подушечке, в ожидании новых приключений и странствий, лежал массивный золотой перстень с красным камнем, изредка мерцая огоньками, похожими на тлеющие угольки. Сталкиваясь с магией, лучше обходить ее стороной! Вот вспыхнул и потух последний огонек. Перстень уснул…

Примечания

1

Քանոն (kanon) – правитель (арм.)

2

Калазирис – длинный узкий сарафан, плотно облегающий тело.

3

Узел Исиды – амулет из сердолика и яшмы.

4

Карийцы – племя в Малой Азии.

5

Фасции – пучки вязовых прутьев, перетянутые красным шнуром, с воткнутым топором и увитые лавровыми ветвями.

6

Кабахи – армянская конная национальная игра.

7

Нахарары – представители высшей аристократии древней Армении, главы аристократических родов.

8

6 000 талантов – 155 т 400 кг серебра.

9

Денарий – римская серебряная монета времен Республики (4,5 г серебра).

10

Ростра – нос корабля.

11

Консулат – высший орган исполнительной власти Римской республики.

12

Публиканы – лица, получившие с торгов на откуп государственное имущество (земли, рудники) с целью его эксплуатации.

13

Откупщики налогов – частные лица, которым Рим за плату передавал право сбора налогов.

14

Дуат – в мифологии Древнего Египта загробный мир.

15

Серапеум – храм верховного бога.

16

Меандр – кайма, полоса по краю ткани.

17

Гиматий – плащ.

18

Картуш – продолговатый закругленный контур.

19

Спарапет – древнеармянское воинское звание верховного главнокомандующего войском.

20

Քանոն (kanon) – правитель (арм.)

21

Азарапет – древнеармянский придворный титул лица, ведавшего финансами и налогами.

22

Мард – человек, персона, мужчина (арм.)

23

Понт Эвксинский – древнегреческое название Черного моря («Негостеприимное море» – др.-греч.)

24

Китайское яблоко – апельсин, гибрид мандарина с помело.

25

Геллеспонт, или Дарданеллы – пролив между Европой и Азией шириной от 1,3 до 6 км.

26

Pompeius Magnus – Помпей Великий (лат.)

27

Таврика – ныне полуостров Крым.

28

Софокл. Царь Эдип (Перевод С. В. Шервинского).

29

Филороман – прозвище Ариобарзана за узкую привязанность ко всему римскому.

30

Апка кья нам хай? – Как тебя зовут? (хинди)

31

Стадий греческий – 178 м.

32

Ашхар – самая крупная единица административно-территориального деления Великой Армении.

33

Քանոն (kanon) – правитель (арм.)

34

Кошти – длинный пояс персидского жреца вокруг талии.

35

Хаома – напиток, божество и растение в единстве.

36

Ника – богиня победы в древнегреческой мифологии.

37

Циркумвалационная линия – земляной вал и укрепления вокруг осажденной крепости, строившиеся для отражения неприятеля извне.

38

Пилумы – короткие метательные копья.

39

Турма – взвод.

40

Сигнум – военный знак турмы.

41

Фалеры – специальные диски, использовавшиеся в качестве знаков почета.

42

Манус – изображение открытой ладони, символ принесенной легионерами присяги верности.

43

Миля – тысяча двойных шагов римских солдат в полном облачении на марше.

44

Porta praetoria – ворота римского военного лагеря, обращенные к неприятелю.

45

Полстадия – 90 метров.

46

Гордиена – древнее царство, которое находилось на стыке современных границ Турции и Сирии.

47

«Брат» – так обращался царь к царю.

48

Адиабена – царство, находившееся на территории современного Ирака.

49

Зимняя стоянка римских войск была в районе современного города Ахалкалаки.

50

Эдил – помощник народного трибуна в ограждении интересов плебса.

51

Фасис (Фазис) – древнегреческая колония, ныне город Поти (Грузия).

52

Ристания – спортивные состязания, гонки колесниц.

53

Vivat mortem! – «Да здравствует смерть!» (лат.)

54

«Скифские запоры» – узкие кавказские ущелья, охраняемые скифами.

55

Меотийское болото – Азовское море.

56

Киммерийский Босфор – Керченский пролив.

57

Знаки римских легионов выполняли функцию боевого знамени.

58

Боспор Киммерийский – ныне Керченский пролив.

59

Гора Митридат – гора в Крыму в черте города Керчь.

60

Мурмиллон – гладиатор, вооруженный коротким мечом гладиус и щитом.

61

Ретиарий – гладиатор, напоминающий рыбака, с сетью, трезубцем и кинжалом.

62

Триклиний – столовая с тремя застольными ложами.

63

Антигон – полководец Александра Македонского.

64

Ефод – облачение священника из дорогой материи с золотой нитью.

65

Memento mori – «Помни, что смертен» (лат.)

66

Самос – остров в Греции, родина Пифагора и Эпикура.

67

Рвотные орешки – источник стрихнина.

68

Арсеник – древнее название мышьяка.

69

Зоранамак – военный регистр Великой Армении.

70

Катафрактарии – тяжелая кавалерия в Античную эпоху.

71

Аллат – древнеарабская богиня солнца, неба и дождя.

72

Еврипид. «Вакханки» (Перевод И. Анненского)

73

Сикомор – смоковница, инжир, фига.

74

Гуммиарабик – смола аравийской акации.

75

Римская провинция Африка – современный Тунис.

76

Консул – высшая выборная должность в эпоху республики в Древнем Риме.

77

Нумидия – современный Алжир.

78

Претор – следующая по старшинству должность после консула в Древнем Риме.

79

Авлос – древнегреческий духовой инструмент.

80

Стола – женская туника с короткими рукавами.

81

Иды – день в середине месяца по римскому календарю.

82

Курия – место, где проводились обряды и собрания.

83

Тарент – современный город Таранто.

84

Адур-Гушнасп – теперь развалины под названием Техте-Сулейман.

85

Стадий греческий – 178 метров.

86

Киренаика – территория части современных Ливии и Алжира.

87

Арцах – территория современного Нагорного Карабаха.

88

Армянская тиара – корона монархов Древней Армении.

89

Смоква – винная ягода, инжир.

90

Анкх – египетский символ, «узел жизни».

Content

Григорьянц Георгий Драконий перстень

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Примечания