Григорьянц Георгий

Талисман Империи

Глава 1

По Риму разнесся слух, что император Октавиан Август находится при смерти. Лекари предвещали неутешительный прогноз, и только один врач, практикующий среди богатых аристократов, Антоний Муса, сорокалетний искусный ученый-фармаколог, широко применяющий лекарственные травы для излечения больных, предложил единственное средство, чтобы поднять императора на ноги – лазер. Ему не верили, считая, что дни Августа сочтены, и развернули дискуссию о преемнике. Лазером назвали чудесную траву, способную исцелить от многих болезней. В разных странах вроде бы находили подобные растения, получившие название сильфий, но настоящий дикий лазер-сильфий встречался только в районе города Кирена, что в Киренаике^1.

– Он на краю смерти! – потрясенно прошептал стоящий у изголовья Октавиана впечатлительный Меценат, близкий друг императора, обладающий талантом легко решать любые проблемы. – Но его историческая миссия не завершена!

– Мы должны спасти его! – тревожно воскликнул Агриппа, один из немногочисленных друзей императора и его ближайший соратник с грубоватыми чертами лица. Он доверительно обратился к лекарю: – Муса, ты единственный, кто еще верит в спасение Августа. Говори, что нужно делать!

– Трава лазер. Лишь она поможет! – Муса, серьезный и умный человек, с тревогой на лице, сделав порывистое движение к больному, вскричал: – Времени мало! Ему поможет либо лазер, либо чудо!

– Лазера в Риме нет, – обреченно произнес Меценат, подняв блуждающий взгляд на Агриппу. – Еще Юлий Цезарь все запасы, что были, использовал на ведение войн. Августу поможет только чудо.

Лазер – единственная дань, которую жители Киренаики платили римлянам, но трава из-за хищнической заготовки почти исчезла. В Риме эпидемии бывали часто. Вокруг города простирались болота, кишащие мошкой и москитами (малярия – обычное дело), блохи и грызуны переносили заразу – чуму, и лазер был тем ценным средством, которое реально могло излечить, в противном случае надежды возлагались лишь на богов и чудо.

Император пошевелился, медленно приоткрыл глаза и, оценивающе взглянув на друзей, негромко сказал:

– Мои враги рано радуются, ведь я могу и поправиться.

– О, Август! Ты шутишь, значит, не безнадежен! – Меценат от радости просиял.

Позвали сенаторов и родню. Главы сенатских партий, желая услышать, кто же преемник, с благоговением прислушивались к каждому слову императора. Тот, понимая, чего от него хотят, снял с пальца перстень-печатку и молча протянул Агриппе.

– Я?! – Агриппа озадаченно посмотрел на сенаторов, которые почтительно склонили перед ним головы. Взяв неуверенно перстень, вскричал: – Нет!! Правит Август, его земной путь еще не завершен. Я отправлюсь в Киренаику, и чего бы мне это ни стоило добуду траву!

– Хочешь познать друга, переживи с ним радость, горечь и несчастье. – В светлых и блестящих глазах Августа почудилась некая божественная сила. Забрав перстень обратно, добавил: – А пока лекарь Муса будет поддерживать во мне жизнь холодными компрессами.

Шел 730-й год с момента основания Рима, или 23-й год до нашей эры.

Конвой – римский отряд из трех когорт опытных ветеранов, своего рода «спецназ», возглавляемый Агриппой, сопровождая обоз с травой лазером, возвращался из Африки в Италию. Киренаика окружена пустыней с трех сторон, связь с миром лежала через север, где на берегу Средиземного моря стоял город-порт Аполлония^2. Радостный Агриппа планировал уже сегодня, совершив дневной переход, погрузиться на корабли и убыть в Рим, к императору. Операция по изъятию остатков лазера у населения города Кирены прошла успешно: трава была так ценна, что обыватели хранили ее в своих сундуках вместе с золотыми и серебряными монетами.

Киренаику когда-то захватил Александр Македонский, потом в ней хозяйничала правившая в Египте династия греческих Птолемеев, но последний киренайский царь Апион, умирая, вдруг завещал страну Римской республике, которая превратила бывшие владения Апиона в свою провинцию. Неспокойную провинцию. Постоянные берберские восстания превратили некогда процветающее царство в забытое всеми место.

Путь лежал по возвышенной части плато, поросшему кустарником.

– Полынь, пожухшая трава – вот она, мрачность пустынного мира! – невесело воскликнул легат Лоллий, следующий в группе военачальников.

Колонна пехоты и всадников, охранявшая запряженные волами повозки с бесценными сундуками и мешками, набитыми травой и золотом, двигалась в степной полупустыни.

– Полпути пройдено, скоро порт. Я всегда добиваюсь успеха, потому что желания императора – закон! – воскликнул командующий.

Агриппа, служака, человек огромной силы воли, посвятивший жизнь служению Октавиану, понимал, что все военные успехи Августа достигнуты благодаря его таланту, но был скромен, и за друга готов был положить жизнь.

– Опасное место. – Тигрис внимательно посмотрел на командира. – Без риска вступать на территорию туарегов – то же самое, что войти в клетку со львом. Лучший способ устранить угрозу – прибегнуть к уловке!

Тигрис («тигр») – так на латинский манер в Риме прозвали Тиграна-армянского, 45-летнего сына казненного Антонием царя Великой Армении Артавазда II. Старший брат Тигриса правил Арменией, а он уже более десяти лет жил с семьей в Риме, сначала как заложник, а потом, проявив незаурядный военный талант, стал протеже Агриппы и получил должность начальника вспомогательной конницы. В поход на Кирену его взяли с небольшим отрядом легкой кавалерии армян, обученных сражаться в условиях гористой и пустынной местности.

Агриппа, осознав серьезность угрозы, приказал:

– Тигрис с отрядом – в подвижную засаду!

Голова колонны стала входить в ущелье небольших гор, склоны которых поросли лесом. Нападение произошло неожиданно. В римских солдат полетели стрелы и камни. Туареги, лучшие в мире воины пустыни, с гортанным криком, на верблюдах и c мечами в руках внезапно возникли из ниоткуда и атаковали легионеров. Их было не менее тысячи. Грабить конвои – главное занятие туарегов на протяжении сотен лет.

Сахарские боевые барабаны возвестили «синим людям» – бесстрашным мужчинам-туарегам, диким и жестоким, отменным наездникам и стрелкам из лука, что пришло время борьбы с римской экспансией. Они, умеющие внушить страх своей яростью, с крашеными в цвет индиго, закрывающими лица, головными уборами, предприняли стремительную вылазку на белых быстроходных верблюдах, плотно окружив отряд Агриппы. Начался бой.

В Европе все племена кочевников Сахары называли берберами («варвары»), но самым необычным из них было племя туарегов. Согласно легенде оно когда-то обитало на райском острове в Атлантическом океане, который однажды погрузился в океан. Сыны бога – светлокожие, высокие ростом, с голубыми глазами и синими одеяниями, спаслись и, доплыв на лодках до побережья Африки, обосновались в оазисах пустыни. В Киренаике появилось воинственное племя, у которого доминировал матриархат, но даже мальчики племени были солдатами – носили обоюдоострый меч и покрывало на лице.

В римлян стреляли со всех сторон. Трубачи подали низкий грубый звук – сигнал «К бою», и легионеры, закрывшись щитами и выставив вперед копья, начали отражать атаку нападавших. Защищая обоз и заняв круговую оборону, они выпускали залпы стрел и метали пилумы^3, сохраняя в окружении сплоченность строя. Туареги, вождь которых что-то кричал и подавал знаки, перестраивались на ходу, готовясь к тарану верблюдами сомкнутого строя римлян, не понимая, что когорта – это нечто большее, чем подразделение солдат, это – военный механизм легиона, сокрушающий стойкость любого врага, а обученные легионеры – это бойцы, готовые, издав боевой клич, ринуться на противника и колоть-рубить его мечами.

В момент, когда клин верблюдов пробил оборону римлян и обрушился на центр, где были офицеры (явно стремились пленить римского полководца Агриппу), из засады выскочила конница Тигриса. Командующий обнажил меч, готовясь вступить в бой, но зашедшие в тыл противника армянские всадники заставили туарегов рассеяться. Взгляды Агриппы и Тигриса встретились и, получив молчаливое одобрение, последний на полном ходу помчался к вождю-туарегу и врезался в его верблюда. Верблюд с наездником рухнул, а Тигрис, соскочив с лошади, вступил с ним в схватку на мечах. Армянские всадники бросились на помощь командиру, не подпуская кочевников к месту поединка.

Туарега инстинктивно тянет к войне, он знает, как заменить усилия на способности. Неожиданно появились четыре повозки с клетками. Злые и голодные львы, свирепые и гордые, с лохматой гривой и обезумевшими глазами, огрызались, рычали и царапали деревянные прутья клетки. Погонщики открыли дверцы и горящими факелами стали гнать диких животных в сторону отряда Агриппы. Теперь инициатива явно была на стороне кочевников. Разъяренные запахом крови львы ринулись на добычу – римских солдат, впивались в них зубами и когтями, раздирая на куски.

Ослабив внимание к обозу, римляне сосредоточились на львах, чтобы отбить свирепую атаку и спасти товарищей, а туареги, погоняя верблюдов и вздымая облака пыли, бросились грабить обоз, на ходу стаскивая с повозок сундуки с лазером и мешки с золотом. Все добро обоза растворилось в песках, кочевники ускакали, и только поединок Тигриса и вождя продолжался. Выполнив обманный прием, Тигрис наконец выбил меч из руки «синего человека» и приставил клинок к его лицу. Сопротивление бесполезно – вождь поднял руки.

Когда пыль осела, взору предстала безрадостная картина. Поле, усеянное человеческой плотью и окровавленными трупами львов, верблюдов и лошадей, ранеными легионерами в доспехах и кочевниками в синих балахонах, представляло собой ужасное зрелище, которое могло присниться только в кошмаре. Переживший потрясение Агриппа медленно вложил меч в ножны и направился к плененному вождю. Связанный туарег стоял на коленях и гордо смотрел в глаза римлянина. Берберы, и в частности туареги, храбрые и бесстрашные воины, слепо ненавидели римлян, считая их вероломными и коварными. У Ганнибала из Карфагена в жилах текла берберская кровь, и он стал величайшим полководцем мира и заклятым врагом Рима.

Агриппа тяжелым взглядом смотрел на вождя:

– Как тебя зовут?

Туарег молчал.

– Снимите покрывало с его лица! – приказал командующий.

– Проконсул, не советую! – внезапно вмешался Тигрис. – По их обычаю, того, кто открыл лицо, воин должен убить либо умереть сам!

– Меня зовут Тарик, – спокойно произнес туарег. Сдерживая лютую злобу, кочевник отвечал достаточно учтиво.

Агриппа вскричал:

– Тарик, я приду сюда с большим войском и уничтожу твой народ!

– За всю историю мой народ не проиграл ни одного боя. Сахара принадлежит нам, мы – хозяева этих земель.

– Киренаика принадлежит Риму! Верни лазер!

– Смири свою гордость. Трава лазер твоему императору не нужна.

Агриппа насторожился. Вождь выглядел настолько уверенным, что полководец, подумав о худшем, вдруг осознал две вещи: перед ним вольный человек, не признающий ничьей власти, и проявилась очевидная неспособность Рима управлять пустыней и ее обитателями.

Тигрис, обращаясь к вождю, примирительно произнес:

– Вы забрали товар по праву сильного в пустыне. Мы уважаем сильных. Тарик, это – мой друг Бакр, бербер, он знает здесь все торговые пути, ведущие к морским портам. Я перекрою вам доступ к морю, а когда пойдете на нас войной, армянская ударная кавалерия из катафрактариев, приученная к запаху верблюдов, легко перебьет вас. Давай договариваться. – Тигрис снял с пояса кожаный мешочек. – Здесь серьги, браслеты и подвески для Феретимы. Она – мать твоего рода, самая почитаемая женщина племени, не так ли? А еще есть киренайские монеты из серебра для тебя. Серебро вы цените выше золота. Верни хотя бы либру^4 лазера.

Глаза туарега сверкнули:

– Кто ездит на верблюде, не боится собак! Пусть сначала армяне отдадут Риму Палладиум, потом мы вернем лазер.

Он умолк и покосился на Агриппу. Тот, не понимая, о чем разговор, раздосадованный, отошел в сторону и кивком головы позвал Тигриса.

– О чем это он?

– Страха смерти в его глазах нет. Он, несомненно, безумен. Проконсул, если император еще жив, мы попытаемся спасти его. Моя дочь носит амулет с каплей крови богини, творящий чудеса.

Агриппа горестно вздохнул:

– Верить в чудо, происходящее по желанию изнывающего от предчувствия, – удел наивных.

Глава 2

Все дороги ведут в Рим. Самый большой город Древнего мира – это триумфальные арки, монументальные памятники, великолепные храмы и многоэтажные дома. Чужестранцы должны захлебываться от восхищения столицей Империи, верить в блистательные победы, успешные завоевания, римское величие и безграничное могущество.

На Целийском холме селились чужеземцы, которых граждане рассматривали в принципе как врагов. Постепенно из плебейского Целий, один из семи легендарных римских холмов, превращался в район проживания знати. Иностранцы (их называли перегринами, а чаще варварами) могли жить в Риме по праву гостеприимства, но лишь под покровительством патрона-римлянина. Покровителем Тигриса был Агриппа.

Дом Тигриса, за семьей которого признавалось право жить по армянским обычаям, как раз был в районе Целий и содержался на деньги Арташеса, царя Великой Армении, брата Тигриса. Отца братьев, царя Артавазда II, и его семью десять лет назад Антоний хитростью заманил на пир, где заковал в цепи; царя за отказ выдать секреты, казну и магические вещи казнил, а вот семью уничтожить не успел: проиграл в борьбе за власть Октавиану. Теперь в большом доме на Целийском холме проживали, кроме мужа с женой, их дети и племянники, получившие в Риме образование за государственный счет. Всех чужеземцев здесь именовали на латинский манер или давали прозвища за какие-нибудь черты характера или детали внешности.

Торос говорил с жаром:

– Нас в Риме называют гостями, но, по сути, мы – заложники.

Армянское имя Торос означает «энергия», он сын Тигриса, юноша 25 лет войдет в историю как царь Тигран IV.

Эрато вторила брату:

– Нас, знатных армян, уважают только потому, что богаты, но римская религия не признает за нами основные права и свободы.

Дочь Тигриса была названа в честь одной из девяти греческой муз: Эрато – богиня любовных песен. Девушке 23 года, история уготовила ей стать царицей Армении.

Беспринципный Арат парировал:

– Сестра, но таковы древние законы римлян. Смирись!

Арат – греческое имя «Не красавец»; ему 26, он сын царя Арташеса, в будущем возьмет династическое имя Артавазд III.

Вступил в разговор Тигран-молодой по прозвищу Руфус, что значит «рыжеволосый», 20 лет, тоже сын царя Арташеса:

– Арат! В этом городе к рабу относятся лучше, чем к чужеземцу!

Дети Тигриса и царя Армении спорили, горячились, отстаивая каждый свое мнение.

– Мания величия и религиозный фанатизм – вот что присуще местным жителям! – высказался Торос.

– Все просто: боги Рима не любят нас, потому что мы в них не верим. – Арат, убежденный приверженец римских взглядов, полемизировал с братьями и сестрой.

– У нас своя вера, она непоколебима! – Эрато стойко отстаивала свою позицию.

– Хочу на родину! Быть заложником ожиданий – значит позволить врагам себя одурачить. – Прямой и честный Руфус не оставлял недругам ни единого шанса.

Послышался шум марширующей колонны солдат. В воздухе повисло напряжение гибельной опасности; армяне, прекратив в смятении споры, обратили взоры ко входу. У домуса (так в Риме называли особняк без окон, собравший под одной крышей множество помещений) в сопровождении вооруженной охраны остановились легат Лоллий и Тигрис. Они шумно вошли внутрь атриума, прошли мимо прудика для сбора дождевой воды с фонтанчиком и подошли к настороженным молодым людям.

– Поход в Киренаику закончился неудачей, – безучастно сказал Тигрис. – Эрато, мне нужен твой амулет!

– Что?! – всполошилась девушка, инстинктивно прикрыв рукой сокровище, висевшее на груди.

– Император умирает, но кровь Исиды может его спасти. – Вид Тигриса был суров.

Амулет особой силы под названием «Тиет», или «Узел Исиды», бант божеств, почитался как могущественный защитный оберег. Он был сделан из прозрачного стекла, но капля крови внутри делала его необычайно ярким, обжигающе красным и притягательным. Амулет придавал владельцу магическую силу: отвращал зло, ему грозящее, дарил благосклонность жизни.

– Отец, этот амулет – реликвия армянского народа. – Эрато испуганно отстранилась. – Наш великий предок царь Тигран II получил его в награду за спасение рода человеческого; тот, кто носит его – страж благополучия и неодолимости жизни.

– Дочь, в кои-то веки внимание императора и его окружения обратилось к нам. Если амулет поможет и он выздоровеет, мы получим возможность вернуться на родину.

– Красавица, – заносчиво произнес легат Лоллий, – у твоего отца повысятся шансы стать царем.

Эрато, яркая, молодая черноволосая армянка со сверкающими карими глазами, задыхалась от гнева:

– Отец, ты хочешь выторговать себе трон за счет благополучия семьи и интересов нации?!

– Женщина, – с угрозой в голосе сказал Лоллий, – всех, кто идет против воли императора, ждет смерь! – Его рука легла на рукоять меча.

Вмешался обозленный Арат:

– Да отдай же этот клятый амулет!

– Нет!! – Эрато сделала шаг назад.

Арат подскочил к ней и, ударив по лицу, сдернул с шеи шнурок с амулетом. Эрато, не удержавшись на ногах, упала на каменной пол, подняв руки в мольбе. Офицеры, безмолвно наблюдавшие за этой сценой, получив желаемое, стремительно развернулись и вышли из домуса.

В покои Августа вошли Агриппа, Меценат и жена императора Ливия; у ложа стоял лекарь Муса. Август приоткрыл глаза и обратил взор к вошедшим:

– Мой час настал, близится развязка.

Его немигающий взгляд упал на Агриппу, который в нерешительности произнес:

– Август, лазера нет. Племя туарегов вырвало его из моих рук когтями львов.

– Вот как! – Октавиан поднял бровь. – Кровопролитие и неудачи там, где гордость и отвага не могут прийти к согласию.

– Август, но я принес это! – И Агриппа протянул ладонь с амулетом Исиды. – Внутри стеклянного флакона – кровь богини!

Муса осторожно взял амулет и, подняв его к свету лампы, чтобы в полумраке комнаты лучше рассмотреть, торжественно произнес:

– Несомненно, это пятая сущность, квинтэссенция эликсира жизни. С помощью крови богини можно не только исцелить человека, но и омолодить его.

Муса и многие ученые верили в пятую сущность. По легенде был посланник богов на Землю (греки его называли ангелом), который дал египетской жрице каплю крови богини в награду за любовную связь с ним. Считалось, что великий эликсир жизни в своем составе имел следующие ингредиенты: соль, серу, ртуть, плоды шиповника и кровь богини.

Все присутствующие при этой сцене с благоговением смотрели на стеклянный флакон-амулет, который, казалось, светился неземным светом. Муса бережно передал его императору. Август приблизил флакон с сущностью к лицу, долго смотрел, затем, скосив глаза на Агриппу, сказал:

– Мне лучше. – Он грузно и неторопливо поднялся с кровати и предстал перед подданными в длинной шерстяной тунике с короткими рукавами, тщательно выбритый и энергичный. – Амулет волшебный, я здоров.

– О, Август! – взволнованно воскликнул Меценат. – Это чудо! Боги любят тебя. Ниспослано просветление, ты победил телесное!

– Божественный Август, твое тело стремится достичь совершенства! – Агриппа был поражен.

Жена Августа Ливия, властная и самоуверенная, с горделиво приподнятым подбородком, иронично прокомментировала:

– Чудеса случаются с теми, кто меньше всего в них верит.

Август обвел взглядом соратников, укоризненно посмотрел на жену, кивнул лекарю, чтобы вышел, и когда Муса покинул спальню, изрек:

– Да, я не был болен! Все это время думал о благе Рима, его могуществе и влиянии. Что может быть важнее?! Хочу, чтобы народ благоденствовал, забыл беды гражданской войны, поверил в мое обожествление. Власть бессильна, если не опирается на доверие народа. Но как заставить всех верить мне, убедить, что Империя всесильна?!

Потеряв дар речи, Меценат и Агриппа, в растерянных чувствах, стояли, разинув рты. Август, снова взглянув на амулет, спросил Агриппу:

– Откуда эта вещь?

– В походе конницей командовал Тигрис, сын убитого Антонием армянского царя. Дал он.

– Если и есть на свете место, где происходят чудеса, то это Армения. – Октавиан степенно прошелся по залу и проницательно посмотрел на присутствующих: – Нужно событие, из ряда вон выходящее, которое возвеличит меня до уровня Юлия Цезаря, а может быть, и бога. Я не завоеватель, как мой приемный отец Цезарь или великий Помпей. Боги не наделили меня даром полководца, но я хочу расширить империю, заставить склониться перед Римом весь обитаемый мир. Без войны. Мир и согласие предпочитаю войне и кровопролитию. Народы получат справедливость, как мы это понимаем.

Преисполненный решимости вселить уверенность в своих соратников и со страстным желанием властвовать, он, подавляя гипнотическим взглядом их инстинктивное сопротивление, добавил:

– Вы, друзья и жена, должны помочь мне внушить народу идею вечного мира. Я хочу взобраться на сияющую вершину совершенства, чтобы мне, абсолютно несвободному человеку, открылось, как войти в Историю мудрым и великим.

Возвеличение императора теперь стало заботой приближенных. Они задумались, но ничего путного не приходило на ум.

– Император! – неуверенно начал Агриппа, пытаясь угадать желание друга. – Тебя возвысит лишь расширение границ Римского государства. Без войны территории на Рейне, Дунае, в Испании не завоевать…

Август, слишком осторожный, чтобы пускаться на такие авантюры, когда армия не готова, а казна пуста, жестом прервал его:

– Впредь не называйте меня «император» или «консул», не хочу быть даже господином. Вполне достаточно именоваться «принцепс».

Он уже десять лет единолично правил в Риме, избегая упоминание об открытой монархии и маскируя диктатуру под республику. Принцепс – первенствующий в сенате, равный среди равных, которому всего лишь первому предоставляется слово на заседаниях; он, как и каждый сенатор, работает над укреплением римского могущества.

Меценат воскликнул:

– Принцепс, есть идея! Нужно окрылить поэтов, чтобы они воспылали желанием славить тебя в стихах и одах. Нет! Мы пойдем дальше – возродим крупные жанры: трагедию и эпос!

Ливия, более практичная, чем все остальные, зная все уловки мужа, контролируя его врачей и слуг, как главный советник предложила:

– Тебе, Август, следует возвести новый храм или алтарь, на котором можно изобразить Италию в виде кормящей матери, окруженной пышной растительностью и пасущимися животными. Дай повод народу говорить о твоем величии и милосердии, о возрождении и благоденствии нации.

– Хорошая идея! – Август подошел к жене и, нежно поцеловав, удовлетворенно заглянул ей в глаза: – Ты проницательна, как всегда. Пусть скульптор изобразит покоренные народы, трепещущие перед величием возрожденного Рима! – Он обвел взглядом друзей. – Но этого мало! Подобно Гесиоду я возвещаю: «Истинно велик тот человек, который сумел овладеть своим временем».

Предание говорило, что однажды греческий поэт Гесиод, участвуя в стихотворном состязании с самим Гомером, был назван победителем. Ему отдали предпочтение лишь потому, что он повествовал о земледелии и мире, а не о войнах и побоищах, как Гомер. Август, ощущающий непрочность своего режима, хотел внушить народу Италии, уставшему от хаоса, проскрипций и войн, что он тот, кто несет приумножение территории, рост численности населения, подъем мощи Империи, военные победы и политическое влияние. Весь мир будет вечно платить Риму дань, присылая зерно, вино, масло, лошадей и рабов. Но как поднять патриотический дух римлян, которые все еще не верят в надежность его нескончаемой и абсолютной власти?

– Идите, друзья, поразмышляйте, мне надо посоветоваться с богами.

Все вышли, задержался Агриппа:

– Принцепс, я взял в плен вождя туарегов. Он произнес странную фразу: «Пусть сначала армяне отдадут Риму Палладиум, потом мы вернем лазер».

– Что?! – Август изменился в лице, брови сдвинулись к переносице, веки напряглись, взгляд стал тяжелым, но, быстро овладев собой, сказал: – Ну, ладно, иди!

Глава 3

Храм Весты – сооружение круглой формы из белого мрамора с колоннами в коринфском стиле, стоял на Форуме. Веста, богиня-покровительница домашнего очага, самая уважаемая из богинь, поклялась сохранять девственность, и верховный бог Юпитер повелел почитать ее повсеместно, принося дары в первую очередь. Внутри святилища горел Священный огонь – символ вечности Рима. Под каменным полом храма был устроен тайник, в котором хранилась самая важная римская реликвия – Палладиум. Считалось, что пока эта небольшая деревянная статуя в Риме, город не может пасть или быть завоеван варварами.

Дверь открылась, и в святилище вошел, оставив за порогом ликторов^5, император Август. Консулы и императоры, в отличии от простых граждан, могли входить внутрь любого храма и, принося богатые жертвы, узнавать грядущее. Одетые во все белое шесть жриц-весталок, которые постоянно поддерживали огонь в этом святилище, проводя ритуалы, посвященные Весте, низко поклонились.

– Что хочет узнать император? – осторожно задала вопрос главная жрица великая весталка Клавдия.

– Впредь называй меня принцепс. Я желаю знать, надежно ли защищен Рим от нашествий варваров? – Император бросил на нее тяжелый взгляд.

Клавдию передернуло, но, справившись с волнением, она сказала:

– Ты получишь ответ богини – небесной покровительницы Рима.

Одна из весталок протянула Августу вино в черном глиняном сосуде с ручкой и узким горлом, другая – красный сосуд с маслом.

– Принеси жертву священному огню, и ты получишь откровение.

Жертвоприношение огню – это возлияние вина и масла. Император стал лить вино в огонь. Пламя стало ярче. Затем он плеснул масло, и пламя ослепительно вспыхнуло, сноп искр, взметнувшись высоко вверх и озарив святилище, вылетел в отверстие в крыше.

– Божественное слияние! – восторженно воскликнула одна из молоденьких жриц. – Богиня благоволит тебе!

Клавдия с упреком посмотрела на нее, но, увидев скептическое лицо Августа, опустила глаза. Ни одна искра не коснулась тоги правителя. Разочарованный Август произнес:

– Мы с великой жрицей помолимся доброй богине. Идите, милые.

Пять весталок ушли, а император, пройдясь вокруг очага, в упор посмотрел на главную жрицу.

– Сегодня у меня день глубокого уныния. Хочу спросить тебя о священной реликвии – Палладиуме.

– Ты же знаешь, Август, статуя сильно обгорела во время последнего пожара, и мне все труднее скрывать этот факт от жителей Рима.

– А у народа Рима не возникли подозрения в твоем распутстве?

Нарушившую обет девственности весталку хоронили заживо. Клавдия опять внутренне содрогнулась. Август не первый раз шантажировал ее, но скрывать от жреческих коллегий и сената, что Палладиум, с которым связывались представления об удаче и безопасности города, практически утрачен, было выше ее сил. К тому же реликвия была ненастоящей.

Жрица гневно произнесла:

– Мы квиты, Август. Ты заставил меня нарушить закон и получил Рим. Теперь я хочу дослужить последние два года и стать «невестой».

В борьбе за власть Октавиан Август, чтобы окончательно уничтожить Антония, вынудил Клавдию вскрыть хранившееся в храме Весты завещание, в котором Антоний все свое имущество и государственные земли отписывал египетской царице Клеопатре и ее детям, причем легализовывал в римской правовой системе статус Цезариона, сына Юлия Цезаря от Клеопатры, что особенно подрывало легитимность Августа. Содержание документа было немедленно оглашено публично. Сенат Рима вознегодовал: Клеопатре и Антонию была объявлена война.

– Ты не так уж чиста и целомудренна, чтобы получить право на замужество. – На лице Августа сквозило презрение. – Запомни, никто не должен знать, что в храме хранится ненастоящий Палладиум. Пока я не найду подлинную статую, защищать государство будет Юпитер – мой покровитель.

Он ушел, а на глаза Клавдии навернулись слезы.

Палладиум, самый известный в Древнем мире талисман, приносил удачу и оберегал от вторжения врагов. Палладиумом называли резную статую богини Афины Паллады со щитом и копьем, от которой зависела судьба города, в котором она хранилась. Небольшая фигура, сделанная из дерева, упала с неба к ногам Ила, основателя Трои. Сам Зевс сбросил ее с Олимпа, услышав его молитвы. Любимчик бога смог удостовериться в покровительстве отца богов и людей, и чтобы никто не мог отличить подлинник и похитить его, Ил изготовил еще три копии, поместив все изваяния в разные тайники. Подлинная статуя, когда произносилось нужное заклинание, вращала глазами. Трою нельзя было взять штурмом, пока в ее стенах хранился священный талисман. Однажды ночью, «когда застонала земля под стопами народов» (шла Троянская война, и город был осажден войсками многих государств), Троя пала, но в результате не штурма, а коварства и хитрости. Талисман не помог, а потом и вовсе исчез.

Легенды о похищении Палладиума сообщают три версии.

Версия первая. Эней, сражавшийся на стороне троянцев, при взятии Трои и разграблении ее греками покинул город с женой и детьми, неся на плечах старого отца и Палладиум. Скитаясь, он оказался в Италии. Его сын Ромул основал Рим, обороноспособность которого полностью зависела от Палладиума. Галлы под предводительством Бренна сумели захватить, разграбить и разрушить Рим. Палладиум, несомненно, фальшивый, сгорел в огне пожара.

Другая версия. Одиссей и Диомед, сражавшиеся на стороне греков против троянцев, во время ночной вылазки украли одну из статуй (Елена Прекрасная указала им тайник в храме) и увезли ее в Афины. Далее судьба талисмана (у греков из-за него шли распри) сложилась так: он попал сначала в Аргос, затем в Спарту, но однажды вся Греция подпала под власть Рима, став его провинцией, в которую влилась и Спарта. Видимо, спартанский Палладиум был фальшивым, потому что римляне легко овладели этим воинственным городом. Забрав статую, римляне разрешили Спарте самоуправляться (в память о былой славе), а талисман увезли и поместили в тайник храма богини Весты для сохранности. Статуя сгорела вместе с храмом при очередном пожаре. Несомненно, и этот Палладиум тоже был ненастоящим.

Третья версия. Армянский царь Зармайр (имя означает «знатный мужчина») прибыл со своим войском на помощь троянскому царю Приаму. Союз племен Урарту, возникший на Армянском нагорье для защиты от грабительских набегов ассирийцев, принял решение прийти на помощь соседу – осажденной Трое, направив войско, во главе которого встал Зармайр. Лишь ему доверился царь Трои Приам и указал тайник с подлинной статуей на случай своей гибели. Греки, когда похищение Одиссеем и Диомедом фальшивого Палладиума не помогло, пошли на военную хитрость, построив деревянного коня, внутри которого спрятались воины во главе с Одиссеем. Сняв осаду города и спалив свой лагерь, греки сделали вид, что уходят: погрузились на корабли и отплыли, но недалеко. Радостные троянцы беспечно открыли ворота города и, высыпав за крепостные стены, увидели чудо – невиданного коня. Они услышали рассказ соглядатая, что конь построен для того, чтобы умилостивить богиню Афину за похищение Палладиума. Соответствующая надпись на боку коня гласила: «Статуя будет охранять Трою вместо Палладиума». Деревянного исполина, недолго думая, народ втащил в город. Ночью лазутчики вылезли из коня и открыли ворота греческим войскам. Приама, который молился у алтаря Зевса, убил самолично царь микенский Агамемнон, предводитель захватчиков; Зармайр храбро бился и погиб; его сын Арам, видя, что город предается огню и разгрому, спас Палладиум – забрал его из тайника и унес к армянам.

Века спустя римляне приступили к целенаправленному поиску подлинного Палладиума. Их одержимость дала результат. Солдаты легата Фимбрии случайно обнаружили в полой стене развалин Трои третью копию Палладиума. Ее доставили в Рим и снова поместили в тайник храма Весты. Пожары в храме случались часто; однажды статуя так обгорела, что не могла считаться божественным творением, а с Фимбрией случилось странное: он, участник войны с Митридатом, сошел с ума, убил своего начальника, объявил себя командующим, но потом покончил с собой.

Плененного вождя туарегов Тарика под покровом ночи привели в дом Августа. Большой дворец в центре Рима на холме Палатин имел частные владения императора и членов его семьи, а также храмовые и казенные постройки. В подвале здания, где размещался винный погреб, начался допрос туарега. Присутствовал, кроме императора, только Агриппа.

Август, одетый в грубую белую тогу с широкой красной полосой, как положено сенатору (одежда соткана в домашних условиях женщинами семьи), блестя светло-голубыми глазами, в которых чудилась некая божественная сила (обычно собеседники императора испытывали неловкость от его взгляда, опуская глаза), пристально смотрел на пленника, закованного в цепи.

– Принцепс! – Агриппа счел нужным предупредить: – По обычаю этого народа, варвар должен убить того, кто откроет ему лицо, либо умереть сам.

Август промолчал, продолжая рассматривать необычное синее одеяние туарега, его длинные штаны, завязанные на лодыжках (удобно для верховой езды), сандалии с загнутыми носами (удобно ходить по песку) и белый кожаный пояс, стягивающий талию (удобно носить меч и кинжал). Лицо кочевника, кроме голубых глаз, которые излучали уверенность и враждебность, было закрыто покрывалом; туарег дерзко смотрел на императора.

– Каков наглец! – Агриппа грубо толкнул пленника, и тот упал на колени. – Как смеешь непочтительно смотреть в глаза принцепса?!

– Я – Август, ты – мой пленник. В моей власти казнить тебя или помиловать. Расскажи, что знаешь о Палладиуме!

– Величие человека от ума, а не от положения. – Туарег легко изъяснялся на латыни.

– Мы, римляне, лучше всего умеем воевать. Туареги и прочие берберы – мои подданные. Вождь, запомни: не скажешь правду – уничтожу тебя и твой народ, даже воспоминания о вас похороню в песках пустыни, как когда-то сровняли с землей Карфаген!

– Высшее проявление божественности Августа – не сила, а благость, – тихо сказал Тарик.

Император хмыкнул, подивившись выдержке кочевника, но не смутился. Он, осторожный, дальновидный и проницательный, уже понял, кто перед ним, и решил, как поступит с пленником. Дотронувшись рукой до магического амулета на груди, он, выпрямив спину, напустив на лицо благородное выражение, будто наделен священным даром от рождения и давно обрел подлинные космические знания, стал смотреть на вождя в упор, долго и неотрывно, пытаясь внушить ему трепет и покорность. Из глаз Августа лучились сила, энергия и воля. Любой, кто ловил этот взгляд, начинал верить, что правитель обладает сокровенной тайной, безграничным могуществом, знает нечто такое, что ускользает от разума обычного человека; некоторые даже впадали в транс. Сорокалетний, невысокого роста, с редкими и неровными зубами, рыжеватыми с золотым отливом волосами, носом с горбинкой, стройный и безупречно выбритый, император в свете тусклых светильников выглядел как божество, спустившееся на землю. Он, терпеливый и жестокий, избегал пустых фраз, старался четко выражать свои мысли, но больше всего доверял своим гипнотическим способностям.

– Мужское и женское, белое и черное, верх и низ – все едино! – властно произнес он. – Единство противоположностей есть гармония жизни и истинная справедливость. Ты борешься, но одновременно взаимодействуешь; мы вместе откроем тайну, доверься мне.

Сознание туарега изменилось, взгляд затуманился, казалось, он поверил в божественное воплощение императора и готов принять его неизмеримую мудрость. Закатив глаза, вождь в синем впал в транс. Магический ритуал начался. Поток энергии вырвался из его мозга.

Август крикнул:

– Сивилла Кумская, ты здесь?

Сивиллой звали пророчицу и прорицательницу, предрекшую будущее Риму; ее изречения – порождение не человеческого ума, а божественного внушения – стали основой книг пророчеств. Однажды, под видом старухи, Сивилла предложила девять из них римскому царю Тарквинию. Цена была большая, и царь отказался их покупать. Она сожгла три книги, а оставшиеся вновь предложила царю за ту же цену. Он опять отказался, и она сожгла еще три. По совету жрецов Тарквиний все же купил за требуемую цену оставшиеся книги и приказал хранить их в храме Юпитера. Храм сгорел вместе с книгами. Август, придя к власти, официально запретил магию, так как не мог ее контролировать (она угрожала его божественной власти), сжег в Риме все пророческие манускрипты, но тайно стал собирать по всей империи пророчества сивилл, восстанавливая книги.

– Кумская Сивилла, ты с нами?

Глиняный кувшин для вина под названием «ампула» свалился с полки и разбился вдребезги. Август и Агриппа вздрогнули. Устами вождя туарегов Сивилла заговорила:

– Время судьбу вопрошать! Вот бог! Вот бог!

Не теряя времени, уверовав, что связь с богами установлена, принцепс задал первый вопрос:

– Как сломать сопротивление римлян моему правлению, завоевать их доверие?

– Славой покроишь себя, дав надежд ожиданья…

– Как покорить душу народа? – снова задал вопрос император.

– Вихрь орлов разметал, символы Рима, позор и печаль зарождая; пусть возвратятся, гордость в души вселяя…

– Я бог?

– Люди бога увидят, когда Палладиум Рим обретет.

– Где Палладиум?

– Держит армянский царь его в Арташате; дева Афина дракона родит, город спасая…

Наконец Август задал последний вопрос Сивилле:

– Долго ли я буду править?

– Выйдешь отсюда живым, и дождь золотой над Римом прольется, править до старости будешь …

Октавиан Август насторожился. Он, внешне спокойный и рассудительный, на самом деле крайне раздражительный, стал впадать в панику; в нервном напряжении, обернувшись, оценивающе взглянул на Агриппу, который от услышанного разинул рот. «Он мне предан, опасности не представляет», – подумал принцепс.

Вождь туарегов был уже на грани безумия. Август, положив правую руку ему на голову, произнес:

– Сейчас ты выйдешь из транса. Забудь, что было. Три, два, один!

Туарег обмяк, заморгал глазами, судорожно задышал и испуганно посмотрел на римлянина.

– Агриппа! Кочевника содержать в тюрьме как моего личного пленника! Разберись, что происходит в доме!

С этим словами Август взял масляную лампу, подошел к большой бочке, открыл в ней потайную дверь и исчез внутри. Агриппа, вытащив из ножен меч, стал медленно подниматься по каменным ступеням лестницы. Приоткрыв дверь, всмотрелся в полумрак помещения, заметив движение теней в атриуме^6. Бесшумно ступив по каменному полу, крадучись, юркнул за статую «Лаокоон и его сыновья» в момент, когда в комнате появились трое с повязками на лицах. До него донеслись слова главаря наемных убийц:

– Августа нигде нет! Он прячется, ищите!

Злодеи приступили к поискам, разделив между собой дом: один стал проверять помещения на первом этаже, второй поднялся наверх, а третий пошел в подвал. Тот, что направился в подвал, получил удар мечом в грудь. Агриппа, придержав падающее тело, чтобы не было шума, опустил его на камни и стал искать следующего заговорщика. В атриуме свет факелов создавал причудливые блики воды лазурного бассейна, и возникало впечатление, что белые мраморные колонны открытого дворика парят в воздухе. Работал фонтан; в шуме падающих струй шаги Агриппы не были слышны. По лестнице двухэтажного дворца, проверив комнаты наверху, спускался один из наемников. Меч пронзил ему горло. Проконсул двинулся дальше. В одной из комнат около лалария^7 стояли жена Августа Ливия и его дочь Юлия в длинных ночных туниках без рукавов, а перед ними – предводитель наемников с мечом.

– Говорите или умрете! Где принцепс?

Ливия никогда не теряла самообладание. Она легко устраивала скандалы императору и фактически лишь одна имела на него существенное влияние. Даже гипнотический дар принцепса не действовал на нее. Гордо вскинув голову, произнесла:

– Сочувствую. Для тебя будет большим сюрпризом сегодня же потерять голову: измена не прощается.

Юлию, единственного родного ребенка императора, рожденного от брака с другой женщиной, воспитывала Ливия, но дочь проявляла характер. Август как-то бросил: «У меня есть две своенравные дочери – римский народ и Юлия». Девушка без страха смотрела в глаза убийцы:

– Предательство равно бесчестью; и то, и другое не стоит полученной выгоды.

Агриппа ринулся к заговорщику. Услышав гулкие шаги по каменному полу, тот резко обернулся и, встав в боевую стойку, приготовился биться. Рубка мечами началась. Сильный удар Агриппы встретил блок – соперник поставил плоскость лезвия меча на пути удара. Удар мечом наемника также налетел на защиту. Женщины императора и не думали прятаться: с азартом наблюдая за поединком, Ливия кричала:

– Убей его, Агриппа!! Отруби ему голову!!

Агриппа нанес мощный удар сверху вниз по плечу, задев злодея. Тот, сделав выпад, попытался колющим ударом вонзить меч в соперника. Проконсул защитился, отклонив разящий клинок в сторону. Наемник, паникуя, широко замахал оружием, чтобы отогнать противника, попытаться выиграть время для более выгодной позиции, но Агриппа стремительно пошел в атаку и, как только они сблизились и скрестили клинки, толкнул соперника своим телом, сбив с ног. Резво поднявшись, злодей побежал. Прыгнув в бассейн для сбора дождевой воды и поднимая массу брызг, понесся к выходу. Агриппа за ним. Они вновь сразились. Перебежками и прыжками убийца старался увернуться от ударов, но обманный удар, направленный ему в голову, решил исход боя. Агриппа сделал вид, что хочет нанести удар в голову, противник поспешил для защиты поднять меч вверх, но удар пришелся ему по ногам. Злодей рухнул в воду.

Тяжело раненного наемника проконсул, ухватив за одежду, вытащил из бассейна на каменные плиты атрия и сорвал с лица повязку.

– Это Телеф, человек сенатора Фанния Цепиона.

Раздался голос принцепса:

– Люблю измену, но не изменников. – Август подошел ближе. – Фанний Цепион рьяно отстаивает республику, но не он организатор заговора.

– Убей его, Август! – взвинченная Ливия не могла успокоиться.

– Зачем же? Сначала дознаемся, кто составил заговор.

Глава 4

Мятежи и заговоры возникали с завидной регулярностью; Август их своевременно раскрывал или подавлял, в основном по доносам. Новый заговор и покушение были следствием получения принцепсом неограниченных полномочий как постоянно избираемому консулу. Традиция и закон дозволяли занимать эту должность лишь год. Когда изгнали последнего римского царя Тарквиния Гордого, народ, пожелавший коллективно принимать решения, а также ограничить злоупотребление властью, стал избирать для управления страной коллегию из двух консулов, обладающих высшей гражданской и военной властью, но только на один год. В сенате ярые республиканцы не желали идти Августу, поступающему наперекор традициям, ни на какие уступки.

Над Римом бушевала гроза. Потоки воды извергались с неба, ослепительно сверкали молнии, грохотал раскатистый гром. В таблиниуме, кабинете Августа, кроме него, находились Ливия, Агриппа и Меценат. Сидели молча. Император кутался в тюленью шкуру, содрогаясь от каждого удара грома. Он, крайне суеверный, испытывал всепоглощающий страх перед грозой, считая, что гром и молнии, которые насылает Юпитер, обязательно поразят его либо принесут несчастье в жизни или поражение в бою. Иногда он даже прятался в погребе, но сегодня, созвав соратников на совет, не начинал даже говорить, ожидая окончания причуд природы. По поверью шкура тюленя могла защитить от молнии, но даже в ней он не решался выйти из дома, понимая, что не все его деяния нравятся богам и никакая защита не спасет от вспышки гнева огорченного Юпитера.

Гроза стихала, император облегченно вздохнул и озабоченно посмотрел на Агриппу. Нарушив молчание, тот произнес:

– Недовольство сенаторов вызывает твое, Август, десятое подряд пребывание в качестве консула. Недовольных много. Шансы получить консульство у аристократов упали вдвое.

Раб разлил по серебряным кубкам вино, Август, выпив немного, успокоился: гнев Юпитера сегодня его миновал.

– Не знаю, помогает ли от молний эта тюленья шкура или нет, но разум подсказывает, что спокойствие души сохраняется, когда веришь, во что веришь, – сказал он. – О, владей я Эгидой^8 из козьей шкуры, мои враги впали бы в панику, а меня бы не угнетала досада, что кругом предатели!

– О, Август, тебе нужна Эгида; молния не в силах ее одолеть! – воскликнул простосердечный Меценат. – Диодор Сицилийский в своем трактате пишет, что Эгидой владеют армяне.

В глазах императора полыхнуло пламя, он странно уставился на друга; под этим взглядом Меценат виновато опустил глаза.

– Меценат, – Август язвительно процедил, – через свою жену ты сообщил зятю Мурене, что я подозреваю его в измене, и он скрылся.

Авл Мурена был избран консулом вместе с Августом на текущий год. Меценат густо покраснел, но, подняв глаза, с вызовом откликнулся:

– Принцепс, пребывание одного лица в высшей должности десять раз подряд противоречит духу Республики! Как друг скажу: твое правление вызывает недовольство римлян. Чем меньше полномочий, тем долговечнее власть!

– Ты изменил мне, Меценат! – разочарованный взгляд правителя испепелял друга.

– Убей меня, Август! А заодно убей Агриппу, которого ты вознес на неслыханную высоту и теперь осталось либо женить на Юлии либо убить.

На лице принцепса появилось замешательство. Остаться в одиночестве против нарастающей угрозы недовольной аристократии и разложившегося плебса – то же самое, что самолично сжечь себя на костре. Он выдавил:

– Претензии не принимаются: любой правитель несовершенен. – Поменяв гнев на милость, примирительно пошутил: – Равенство создает дружбу, а несчастье делает ее прочной. Меценат, ты прощен!

Ливия с обворожительной улыбкой, больше похожей на змеиную, задала вопрос:

– Август, ты же хочешь избежать участи Юлия Цезаря?

Считалось, что Цезаря убили сенаторы за то, что тот узурпировал власть и принимал все больше полномочий и царские почести.

– Милая, я понял, о чем ты. Мурену и Цепиона изловят и казнят!

– Не только, дорогой! Если хочешь избежать участи Цезаря, тебе придется пойти на серьезные уступки.

– Что ж, я отказываюсь от должности консула!

Порыв Агриппы, всегда сдержанного, был искренним:

– Нет!!

Меценат, чересчур манерный, был эмоционален:

– Люди почитают правителя не потому, что он – власть, а потому, что заботится о них!

Август царственно обвел глазами присутствующих:

– Решено, я отказываюсь от должности консула, но… – он озорно посмотрел на соратников, – …получу власть народного трибуна. Пожизненно.

Соратники открыли рот, чтобы возразить, но передумали и промолчали. Народный трибун – это священная неприкосновенность, законодательная инициатива и право вето на любые принимаемые сенатом законы. Придумано умно: под полным контролем Августа окажется не только огромная армия (он ведь император!), но и власть народного трибуна – защитника угнетаемых плебеев от зарвавшихся патрициев. Совмещение функций, как ни странно, сулит стабильность в государстве.

Прибрать к рукам власть, получив неограниченные полномочия и ключевые должности пожизненно, и чтобы все были довольны – вот главный талант Августа! Да и само прозвище Август, означающее «божественный, священный», которое милостиво даровано ему сенатом, должно было убедить людей, что за ним действительно стоят не знающие себе равных силы, что он – сын бога. По Риму вдобавок пустили слух, что когда его родной отец, наместник Македонии, спросил жрецов о будущем сына, то пламя от вина, принесенного в жертву священному огню, взметнулось над крышей храма так высоко, что жрецы предрекли: «Он будет править миром!» Цицерон тоже подыграл Августу, заявив во всеуслышание, что он – тот самый, чей образ явился ему во сне. Позже Август отплатил за добро – Цицерона казнили.

Но теперь, когда все от него ожидали чуда, он нуждался в новых идеях.

– Вы самые близкие мне люди, – Август обращался к жене и соратникам. – Граждане могут заблуждаться, верить или не верить, но мой авторитет должен быть бесспорный! Сивилла напророчила много чего. – Взяв пергамент, зачитал: «Славой покроишь себя, дав надежд ожиданья…»

Ливия была прозорлива; она знала, что нужно народу:

– Объяви: «Нет Империи, есть Республика!» Пусть все верят, что Август восстанавливает Республику…

– Прекрасно, Ливия! Восстановленная Республика ради благополучия граждан! Хорошая идея! – Август просмотрел свои записи: – А вот еще одно пророчество Сивиллы: «Вихрь орлов разметал, символы Рима, позор и печаль зарождая; пусть возвратятся, гордость в души вселяя…». Что думаете об этом?

– Принцепс! – Взгляд Агриппы показал, что он погрузился в знакомый образ. – Полагаю, речь идет об орлах легионов, которые сгинули на Востоке.

Неудачи на Востоке, особенно разгром парфянами легионов Красса, Саксы и Антония, легли черным пятном на репутацию несокрушимых римлян, а потеря римских штандартов стала ужасным бесчестьем для армии и народа. Общественное мнение требовало жестоко отомстить парфянам и вернуть почитаемые святыни.

Август призадумался. Два десятилетия гражданских войн подорвали экономику Рима, а со слабо подготовленной армией нельзя ввязываться в новую войну с Парфией: поражение повлечет крах его власти. С другой стороны, поддержать свой престиж, уже пошатнувшийся, нельзя, не вернув орлов. Допустим, все же война! А кто будет командовать армией на Востоке? «Сам я не могу покинуть Рим, а полководец, вернувшийся с победой, затмит и свергнет меня». Непростая задача. Взвесив все, осторожно сказал:

– Никогда не начинай войну, если не уверен, что выиграешь больше при победе, чем потеряешь при поражении.

Загрустивший Меценат вдруг продекламировал:

Боги избрали Рим как свое земное жилище,

Дав главенство ему над миром;

Тебя призывают они: отомсти за вечный позор,

Рим возвеличь и спаси от униженной доли!

– Браво, Меценат! – Август хлопал в ладоши, впервые улыбнувшись за весь вечер. – Да, возвеличить Рим! Но как? Сивилла напророчила, что дождь золотой над Римом прольется.

– О, Август! Объяви о наступлении «золотого века», и неважно, что нарушается хронология. Твое правление – это новая эра!

Новая эра представлялась литераторам и поэтам так: люди и боги живут совместно, окунаясь в сладостное блаженство и безмятежное удовлетворение; нет ни войн, ни болезней, ни голода; все римляне вкушают плоды цивилизации; взошла эпоха спокойствия и процветания! Вергилию и Горацию, своим друзьям-поэтам, Меценат уже заказал пророческие поэмы.

Потомки Ромула, уставшие от ужасов и лишений войн, мечтающие о беспечной и полной всяческих благ жизни, воспримут веление императора отметить секулярными (столетними) играми наступление «золотого века», несомненно, восторженно. Спешите жить и благоденствовать, ибо жизнь циклична: через сто лет грядут жестокие испытания – наступит серебряный век, за ним медный, потом героический и, наконец, железное столетие (упадок).

Взволнованный Август встал, подошел к Меценату, обнял и поцеловал в лоб:

– Ты гений!

Расправив плечи, устремил взор в будущее. Избегая открытой монархии, он будет управлять Империей, отбирая все больше полномочий у сената и возводя культ своей личности до уровня божества. Неплохо и себя увековечить: один из месяцев года, Секстилий, например, называть Августом, как когда-то месяц Квинтилий переименовали в Июль в честь Юлия Цезаря.

Дочь Тигриса Эрато и сын царя Армении по прозвищу Руфус, разговаривая о чем-то веселом, шли по кривым улочками римского квартала, возвращаясь домой. Дважды в неделю Эрато посещала медицинскую школу, и, по требованию главы семейства Тигриса, ее постоянно кто-нибудь сопровождал. Сегодня это был рыжеволосый Руфус. Парень с таким редким цветом волос и черными бровями привлекал всеобщее внимание. В древности, бывало, рыжеволосых приносили в жертву богам, в Риме же рабы с медными волосами стоили вдвое дороже.

Девушка старательно посещала все уроки в частной медицинской школе и, несмотря на дорогое обучение, ей это позволяли, так как хорошее образование для будущей матери было возведено в Риме в культ: женщина должна разбираться в математике, философии, географии и астрономии, чтобы быть хорошим собеседником мужу и правильно воспитать детей. Эрато мечтала связать свою жизнь с врачеванием, и Руфус, шагая рядом, держа под мышкой увесистый медицинский трактат автора-грека (книга из пергаментных листов в деревянном с кожей переплете), говорил:

– Сестра, фактически все научные знания римляне переняли у греков.

– Руфус, это неважно! Мудрость знаний делает путь к счастью не столь извилистым, – сказала Эрато, поправляя полупрозрачный шелковый плащ голубого цвета, накинутый на длинную лиловую тунику с рукавами, широкую, с множеством складок.

В этот момент из тени забора вышли два головореза.

Преступность в Риме процветала. Грабежи, похищения и вымогательства происходили ежедневно, несмотря на то, что преступников все же излавливали и распинали на кресте, но бандиты продолжали терроризировать целые районы, и ходить по улицам было опасно, особенно ночью. Император Август занялся этой проблемой, но быстро решить ее не получалось; защищать себя каждый должен был сам.

Верзила, осклабившись, смотрел на жертву – юную девушку. Его напарник, поджарый вольноотпущенник небольшого роста, вытаскивал из-за пазухи нож и с кривой страшной ухмылкой шел напрямик к Руфусу:

– Ну, рыжий-красный, человек опасный, сейчас проверим, какого цвета у тебя кровь!

Он замахнулся ножом, чтобы нанести удар в сердце юноши. Секунда оцепенения, и Руфус перешел к активным действиям: выставив перед собой толстый греческий фолиант, защитился им как щитом. Нож вонзился в твердую книгу, застряв в ней накрепко. Изо всей силы Руфус оттолкнул злодея вместе с книгой. Тот попятился, пытаясь высвободить застрявший нож, но замешкался. Этого времени юноше хватило, чтобы выхватить скрытно носимый в плаще кинжал и вонзить его в живот злодея. Наличие оружия у плебеев, вольноотпущенников, рабов и чужестранцев в городе считалось преступлением, но ни один армянин не выходил из дома без оружия. Человек в грязном сером плаще рухнул на землю.

Верзила, удерживая одной рукой девушку, другой срывая с нее золотые украшения, резко обернулся; хищная улыбка с его лица сползла. Увидев поверженного подельника, выхватил из кармана нож и, приставив к лицу оцепеневшей Эрато, заорал:

– Бросай кинжал, иначе изуродую ей лицо, родная мать не узнает!!

Руфус заколебался. Собрав воедино волю, мужество и энергию, он уже был готов ринуться в драку и уничтожить противника (злость подавила страх), но, осознав, что не успеет (пострадает сестра), стал усмирять себя, загоняя эмоции под контроль самообладания. Пылая ненавистью, исподлобья глядя на врага, Руфус все же бросил кинжал к его ногам. В ту же минуту громила, оттолкнув девушку, набросился на него и, сбив с ног, навалился на парня всем телом, занеся нож для удара. Вдруг рука бандита с острым ножом вяло упала на землю, грузное тело обмякло, придавив юношу.

Руфус, отстранив труп, приподнялся на локте и уставился на военного, который только что мечом поразил бандита. Это был римлянин примерно 23 лет, с волосами медно-коричневого цвета, с красивым, волевым лицом, выдававшим упрямый и сильный характер, в белой тунике с узкой красной полосой, широким кожаным поясом, мечом гладиус и небольшим красным плащом за спиной. Люди с таким цветом волос своевольны, им чужды запреты и законы общества. Он, деловито протерев меч об одежду поверженного злодея, вложил его в ножны и обернулся, внимательно посмотрев на Эрато. Эффектная, изящная, молодая черноволосая женщина с тонкими чертами лица, четко очерченными губами, со сверкающими карими глазами обворожила его. Их взгляды встретились. Очаровательное мгновение! Его внезапно пронзила божественная искра. Душа заметалась, в груди вспыхнул пожар, в мозгу мелькнула мысль: «Вот он, миг счастья!» Не говоря ни слова, воин смотрел на нее, ощущая к этой женщине магнетическое притяжение, прочувствовав переживания, которые ранее никогда не испытывал. Наконец, придя в себя, произнес:

– С рыжими лучше не связываться. – Он с улыбкой смотрел то на нее, то на Руфуса, который подошел, все еще переживая случившийся конфликт. – Я римский гражданин, меня зовут Квинт. Квинт Гатерий. Недавно добровольно вступил в легион, буду служить четыре года военным трибуном. Как раз шел с тренировки на Марсовом поле.

У Эрато возникла необъяснимая симпатия к незнакомцу, щеки залились румянцем, сердце забилось учащенно, движения рук стали неловкими. Появилось желание созерцать этого человека как можно дольше.

– Я должна тебя поблагодарить. – Она опустила глаза. – Извини, что не представилась. Меня зовут Эрато, я племянница армянского царя. Если бы не ты, мы бы с братом погибли.

– Меня зовут Руфус. – Брат девушки, которого переполняло нескрываемое восхищение, доверчиво смотрел на римского юношу. – Ты спас мне жизнь. Спасибо.

Квинт Гатерий происходил из сенатского рода. Он был старшим сыном в семье, поэтому получил имя отца – Квинта Гатерия, знаменитого оратора, плебейского трибуна и сенатора, а его матерью была сестра Агриппы.

Гатерий, сердце которого пленила армянка, пошутил:

– Там, где преступность чувствует себя вольготно, честным людям не возбраняется между делом пресекать грабежи. – Увидев улыбки на лицах новых друзей, спросил: – Я провожу вас до дома?

Эрато кивнула, и все вновь двинулись по улочкам Рима.

Гатерий и Эрато стали встречаться. Жизнь молодого человека вдруг перевернулась, мысли об Эрато не покидали ни на минуту: наконец он встретил родственную душу! Ее внешность, манящий запах, чарующие обертоны голоса завораживали. Восторг переполнял его блаженством, он засыпал и просыпался с мыслью о ней, яркие переживания и истинное чувство привязанности нахлынули с такой силой, что страсть к Эрато овладела всецело, а воля отдалась невыразимому наслаждению. Когда ее не было рядом, он страдал.

Она видела в нем идеальные черты характера мужчины, о котором мечтала, – сильный, надежный, храбрый, умный, ответственный, добрый, спокойный, способный защитить и заботиться, и глубокие чувства к нему зародились в ее душе; между ними возникла незримая связь. Его богатый внутренний мир, понимание смысла жизни, щедрость души соответствовали ее убеждениям и устремлениям. Она желанная и единственная. Их свело Провидение.

Испытывая благоговение, они часто и подолгу гуляли в садах Рима и открывали друг в друге что-то родное, близкое, а прогулки под луной с поцелуями предвкушали будущее упоение счастьем. Между ними возникло волшебное чувство близости, вспыхнула искра любви.

Ночью Августу приснился сон, будто он встретился со своим божественным отцом Юлием Цезарем, который, величаво восседая на троне, был в образе Юпитера.

– Отец! – Август встал на колени. – Моя цель – подчинить вселенную римскому народу.

– Август! – гремел голос грозного Юпитера. – Пусть орел терзает когтями Земной шар, правь народами к их же благу!

Появляется поэт Гораций:

– Вели, величайший, Августу стать царем над вселенной; прикажи бриттов, китайцев, парфян и индийцев во славу твою покорить!

Юпитер громогласно возвещает Августу:

– Сын, не дай без отмщенья грабить парфянам!

Гораций призывает императора:

– О, Август, бог и сын бога, раскайся, не поздно мольбами смягчить гнев громовержца. Святой Палладиум сгинул! Вернуть его Весте в храм заповедный участь твоя…

Октавиан Август пробудился от странного ощущения неизбежности. Стояла тишина, слабое дуновение ветра колыхало огонек в медной лампе. Навязчивые мысли охватили принцепса: он должен выполнить волю богов – возродить величие Рима, вернуть в храм Весты Палладиум, принудить к подчинению парфян, быть auctoritas^9!

Встав с кровати, вышел на террасу и обратил взор к ночному небу. Мириады звезд мерцали на небосводе, загадочно маня к иллюзорным мечтам, но Юпитер, одна из самых ярких звезд небесного купола, достигшая сегодня максимального блеска, убеждала в правоте мыслей. «Это Юлий Цезарь, который превратился в звезду, с небес благословляет меня: бог небесный посылает сигналы богу земному. А что это?» – он увидел появившийся на горизонте Меркурий, окрашенный в ярко-желтый цвет. – «Меркурий – сын Юпитера, как я – сын Цезаря! Мой великий отец гениален, но я превзойду его своими деяниями, стану властителем мира. Рим всегда процветал за счет покоренных народов, мои декларации о прочном мире – всего лишь риторика, “трофей Августу”[10] будет установлен везде, и в первую очередь в Армении и Парфии».

Дотронувшись до красного амулета «Узел Исиды» на груди, ощутил, что сердце забилось чаще, душа возликовала, возникло чувство превосходства с непреодолимым желанием действовать немедленно. Он послал за Агриппой, который явился быстро, встревоженный и удивленный.

– Мой старый друг! – Август положил руку ему на плечо и вкрадчиво сказал: – Хочу поручить тебе дело, с которым не справится никто, кроме тебя, единственного человека, которому доверяю безоговорочно.

– Принцепс, всегда готов выполнить твой приказ! – Агриппа все еще не понимал, зачем его внезапно вызвали ночью.

– Вернуть наш престиж на Востоке – твое задание! Пусть Меценат со своими поэтами пишет оды о золотом веке и готовит золотой дождь, тебе предстоит дело куда более важное – завоевать Восток без войны! Да, сейчас в казне нет денег, армия слаба, родовая аристократия недовольна, но я изменю Рим, установлю новые законы, проведу реформы. Боги не дали мне дар полководца, но у меня есть ты.

– Служить тебе – честь для каждого, кто не страшится прихотей судьбы!

– О, мой друг, спасибо. Миссия твоя будет тайная, никто не должен ни о чем догадываться.

Агриппа, 40-летний соратник императора, близкий друг, лучший военачальник, понимая, как непрочна власть Августа, для удержания которой нужны серьезные успехи и нечто большее, чем простая раздача должностей знати и подарков плебсу, был готов ринуться в схватку стремглав.

– Август, говори, что нужно делать!

Пройдясь по террасе в задумчивости, принцепс остановился и шепнул ему на ухо:

– Принудить к покорности Армению и Парфию, вернуть Палладиум и захваченные парфянами знамена легионов.

Армения с ее чудесами, магией и сокровищами манила Августа. Это царство жило по своим законам, имея формально союзнический договор с Римом, но свою независимость обозначило казнью римских солдат, оставленных Антонием на ее территории. Царь Артавазд, убитый Антонием, был отмщен его сыном. Умный и хитрый Октавиан Август, победив Антония и став полновластным правителем Рима, сумел расширить Империю за счет территорий племен на Рейне, Дунае, в Испании, сделал своими провинциями Египет, Иудею, Галатию, но не решил главный вопрос – оградить римское государство от смертельной опасности, исходившей с Востока, в частности от армян, которых было много и которые несколько тысяч лет создавали свою цивилизацию. Кроме армянских царств Великая Армения, Малая Армения, Коммагена и Софена, огромное количество армян проживало на Кавказе, в Сирии, Киликии и Галатии.

«С этим надо что-то делать. Армяне, объединившись, способны противостоять Риму», – эта мысль не давала императору покоя. Все завоевательные походы в Великую Армению для римлян заканчивались либо провалом, либо не достигали стратегических целей, имея незначительные успехи. Римские полководцы Лукулл, Помпей, Красс и Антоний не сумели покорить это государство; они временно его ослабляли, а оно вновь возрождалось, набирая силу. Но вот в чем была беда армян: они избрали для себя добрых языческих богов, не в пример Риму, где все боги были воинственны и звали благочестивых римских граждан к непрерывным войнам, захватам и обогащению. Август это знал, веря, что рано или поздно Армения покорится.

Палладиум! В этом символе для него была заключена безмерная глубина. В его руках уже сосредоточена власть принцепса, императора, трибуна, проконсула, он достиг всего, чего желал, остался короткий шаг от auctoritas до бога, но преобразиться не получалось. Как растворить свою прежнюю личность, чтобы она умерла и родилась заново, как достичь совершенства? Пророчество гласило: «Люди бога увидят, когда Палладиум Рим обретет».

– Я хочу получить Палладиум. – Принцепс жадно вглядывался в глаза Агриппы.

Тот, поддавшись внушению, в смятении воскликнул:

– Царь Арташес удерживает его!

– Да, друг! Пока святыня в Армении, мы не можем завоевать это государство.

Оба прекрасно понимали, что власть царя Арташеса и его влияние усиливаются, он вновь почувствовал вкус к завоеваниям и, развязав войну с Атропатеной, пленил ее царя. Союзный договор с Римом превратился в пустую формальность. Независимость царства Великая Армения настораживала.

– Пусть пока Арташес правит и даже именуется «царь царей». Ему недолго осталось. Уверен, ты найдешь способ решить проблему. – Принцепс ободряюще похлопал друга по плечу.

– Август! Мне придется урезонить парфян, чтобы вернуть орлов, знамена и воинские знаки, взятые ими в качестве трофея.

Захват парфянами штандартов и пленение римских солдат считались национальным позором для государства. Не проходило и дня, чтобы какой-нибудь патриот не напоминал принцепсу: «Отомсти ненавистным врагам!» Бронзовая табличка с текстом постановления сената тридцатилетней давности, обязывающая консулов вернуть орлов, как постоянное напоминание об уязвленной национальной гордости была выставлена на Марсовом поле. «В храме в честь меня должны появиться реликвии, угодные богам и переданные мне богами! Никто не смог вернуть штандарты, а я смогу, и народ Рима возликует!» – подумал принцепс.

– Да, Марк, ты едешь на Восток. Постановление сената о возврате орлов до сих пор не выполнено. Это дает повод знати говорить о моей слабости. Все ждут чуда…

Агриппа встрепенулся:

– У нас есть ценные заложники – дети царя Армении!

– Я верю в тебя, Марк, даже начну возводить храм Марса-мстителя специально для возвращенных орлов. Но учти, официально будет объявлено, что ты – наместник в Сирии и готовишь армию к войне на Востоке. Конечно, никто не поверит, но в Риме пустят слух, что причиной отъезда стала наша с тобой ссора: ты обиделся, что в делах предпочтение я отдаю 19-летнему племяннику Марцеллу, а не тебе. Все и так знают, что ты с ним не ладишь.

– Похоже на позорную ссылку, – насупившись, сказал Агриппа.

– Что ж, пусть так! Реальная причина должна остаться в тайне, иначе скажут, что я хочу купить успех.

Глава 5

На огромном полуострове Малая Азия (по-гречески Анатолия, что значит «восток») располагалось царство Великая Армения, которое при Тигране II достигло наивысшего могущества. Время шло, и армянская держава, потеряв захваченные территории – Сирию, Палестину, Финикию, Киликию и Месопотамию, сжалась до своих исторических границ в пределах трех озер – Ван, Севан и Умрия, но в умелых руках Арташеса II страна вновь стала усиливаться, взяв под контроль соседние царства – Малую Армению, Софену и Атропатену.

Арташес правил жестко, но справедливо. Он, 50-летний армянский царь, имел все основания не доверять Риму. В Армении прекрасно помнили, как римский консул и муж Клеопатры Антоний, пригласив на пир прежнего царя, заковал его в серебряные кандалы и увез в Александрию, чтобы выведать секреты магических превращений и тайну армянских сокровищ. Помнили также, что солдаты Антония под видом сбора дани разграбили страну, похитив реликвию государства – статую богини Анаит из чистого золота, что дети царя – сын Руфус, дочь Эрато, а также брат царя Тигрис с семьей – оказались в Риме в качестве заложников. И вот теперь к столице царства городу Арташату приближалась дипломатическая миссия римлян.

– Что они замыслили? – Арташес задал вопрос начальнику своей службы безопасности Баграму.

Не склонный к панике, но скорый на руку, тот ответил:

– Когти орла недостаточно остры, чтобы порвать нас, правда, твое усиление вызывает в Риме ненависть.

Баграм, чье имя означает «счастье любви», 40-летний честолюбивый и самоуверенный армянин, надежный друг царя, добросовестный служака и обладатель звериного инстинкта самовыживания, был красавцем и волочился за каждой симпатичной женщиной.

Царь прошелся по освещенному солнцем залу, взглянул, как учил отец, в окно на гору Арарат и, получив прозрение, подумал: «Римское государство, стремящееся к мировому могуществу, ослаблено, ему, занятому подавлением восстаний в Испании, не до Армении». Разведка присылала удивительные донесения: мужчины и женщины одного из испанских племен – кантабры, отстаивая свою независимость, яростно бились с легионерами и, не желая сдаваться в плен, предпочитали падать на мечи, бросаться в огонь и принимать яд. Удовлетворенный утешительной мыслью, сел в кресло, и на его мужественном лице возникла презрительная улыбка: «Я – сила и знаю, как противостоять врагу!» Вслух же сказал:

– Мой отец порвал с демократией и правильно сделал. Народные собрания я не созываю давно, потому что коллективная воля позволяет людям воображать, что во всем виноват царь. Власть должна быть абсолютной! Уважение вызывают сила и закон, а не обычаи и традиции.

– Ты видишь себя диктатором?

Вопрос задал главный советник царя Грант (имя означает «священная книга»), 50-летний армянский философ и историк. Грант, осторожный и прагматичный человек, не доверял никому и, обучая царя риторике, своей целью видел направление государственной политики царя в русло, благоприятное Армении, вернее, в угоду тех аристократов, которые мечтали о ее доминировании в мире.

– Знаешь, Грант, – царь говорил благосклонно, – происхождение моей власти как верховного правителя Востока – божественное. Мой дед на монетах со своим профилем часто чеканил слово «бог». Пусть и меня народ отождествляет как великодушного и справедливого правителя, милосердного спасителя, творящего добро.

– Да, мой канон^11! Божеству, несомненно, подобает иметь титул «царь царей»! – Грант поклонился.

Арташес II гордо вскинул голову. Сильный, волевой, с непослушными каштановыми длинными волосами (знак власти и благородного происхождения), он с горящими очами устремил взор в будущее, наверное, увидев там уникальную роль своей страны. Армян на земле много, и, благодаря их труду, Армения, имея тысячелетний опыт в соединении интересов людей и стран, в том числе в мировой торговле, виделась ему «воротами» в прекрасный мир процветания и стабильности всего человечества. Использовать власть для построения совершенного миропорядка – что может быть благороднее!

Увидев взгляд мечтателя, Грант укоризненно произнес:

– Конечно, целью «царя царей» является забота о человечестве и его духовном совершенстве, но все же главная задача – избегнуть зло для своей страны.

Арташес, бросив на него холодный взгляд, изрек:

– Моя цель – сделать достойное великим, а великое полезным.

Санасар, 43-летний хранитель государственной печати, чье имя означает «сила вечности», подзадоривал государя, зная его любовь упражняться в искусстве риторики:

– Величие – главная идея Рима, а какова национальная идея Армении?

– Санасар, – царь дружелюбно улыбнулся. – Грант мне неоднократно говорил, что мировоззрение римлян основано на долге – гражданском, воинском и религиозном. Мы другие.

– Государь! Долг – инструмент, не позволяющий уклониться от обязанностей, он не что иное, как принуждение к поступкам. Вот тебе и формула непобедимости!

– Армянский народ самобытный, терпеливый, добродушный и отзывчивый, но, когда требуется, может сплотиться и дать достойный отпор. – Арташес говорил с пафосом.

– А не лучше ли привить народу римские добродетели: верность, мужество, доблесть?..

Царь посмотрел на него снисходительно:

– Пусть мы для римлян – неискушенные варвары, простодушные существа, но догмат, лежащий в основе национального сознания армян – верность Родине и ее целостность, что предполагает независимость и достоинство.

Римская миссия приближалась к столице царства с севера. Конный отряд со штандартами и значками на копьях возглавлял Лоллий. Великолепный античный город Арташат стоял на живописном мысу, возникшем от слияния рек Аракс и Мецамор, и считался в мире вторым Карфагеном. Располагаясь в Араратской долине у подножья горы Арарат, он имел прекрасные дворцы и храмы, мощные крепостные стены и непревзойденные защитные сооружения, оснащенные хитроумными механизмами и ловушками, и за всю свою историю не был взят штурмом ни одной армией мира. Римские солдаты все же его разворовали, потому что города часто берут не штурмом, а коварством. Полководец Антоний притворно объявил, что хочет породниться с царем Артаваздом, сосватав за его дочь, армянскую царевну, своего сына. Уловка сработала. Артавазд с семьей пришел в его лагерь на пир в честь помолвки, и там, после подписания брачного договора, был арестован, а защитники города, чтобы не дать повод римлянам казнить царя, добровольно открыли городские ворота неприятелю. «Выдающийся военачальник» Антоний приказал отчеканить серебряные монеты «В честь победы над Арменией».

Арташес принимал гостя в тронном зале. Восседая на троне из золота и слоновой кости, отделанном кружевным орнаментом и символами Армении (солнце, древо жизни, плоды граната, виноградная лоза и орлы), в белой длинной тунике, подпоясанной золотым поясом, пурпурном плаще, красных сапожках, с большим медальоном «Солнце и Луна» на груди, перстнями на пальцах и диадемой^12 на голове, подумал: «Что уготовано богами: мир или война, жизнь или смерть, добро или зло?» Слева-справа от него, сложив руки на груди (восточный жест, означающий полную покорность), стоят цари Атропатены и Софены, рядом Баграм, Санасар и Грант, вокруг царедворцы и родственники. Царица Эрмина с драгоценным венцом на голове встала за спиной правителя.

В зал, отделанный причудливым туфом, мрамором и золотом, вошли римляне. Лоллий, легат, лучший друг Агриппы, шел к трону уверенным шагом с выражением лица «восторг лжеца», непроизвольно выдавая свое лукавство. Вся жизнь этого 42-летнего прожигателя жизни – сплошное приключение. Однажды он примкнул к заговорщикам, замыслившим убить Юлия Цезаря, но в убийстве не участвовал. Став легатом Брута, был внесен в проскрипционные списки^13, потерял права и состояние, а в одной из битв гражданской войны даже попал в плен к Антонию. Притворился рабом, был куплен другом Квинтом Лепидом, но вскоре опознан. Лепид снова спас его от смерти и даже добился помилования. С этого момента Лоллий, ярый сторонник Августа, бьется в Египте против Антония и Клеопатры, а когда растерявшийся Лепид переметнулся к Антонию и попал в плен, Лоллий, пользуясь дружбой с Агриппой, в свою очередь вызволил его. Незаурядные люди Августу нравились: Лоллий и Лепид неожиданно получили должности консулов Рима. Агриппа очень ценил Лоллия, поручая ему самые щекотливые дела, и тот оправдывал доверие. Не так давно он исхитрился превратить царство Галатия в римскую провинцию.

Вместе с легатом позади на шаг шел Квинт Гатерий, молодой военный трибун, со свитками в руках.

– О, царь царей Арташес II, я – легат Лоллий, посланник проконсула провинции Азия Марка Агриппы. От его имени приветствую тебя! – провозгласил Лоллий красивым баритоном.

То, что римлянин – не посланник сената, стало ясно сразу: у него не было тоги с красной полосой и золотого перстня дипломата, а значит, не было полномочий. Одет он был по-военному: короткая бордовая туника, кожаная кираса, имитирующая рельеф мужской мускулатуры, с наплечниками, красный плащ, поясная портупея, белый шарф и шлем с белым гребнем. Оружие он сдал при входе в зал.

– Приветствую тебя, легат Лоллий! – произнес царь достаточно добродушно. – Передай проконсулу Агриппе мои наилучшие пожелания в управлении провинцией.

В словах царя сквозила ирония, но Лоллий, не заметив, выпалил:

– Несложно управлять, когда умеешь подчинять… – Поняв, что сказал лишнего, сделал строгое выражение лица и произнес: – О, я не это хотел сказать! Успех не терпит сомнение! Если великий царь позволит, я изложу цель своего визита.

– Легат Лоллий, слушаю тебя.

Римлянин был красноречив:

– Царь царей Арташес II, ты нашел меру балансирования во всех делах, держишь нейтралитет с сильнейшими государствами мира Римом и Парфией, при этом придерживаешься статуса «друга римского народа». Наша дружба, которая возносит твою страну к благоденствию…

– …дружба, которая ведет к подчинению римскому диктату, – спокойно сказал Арташес, перебив легата.

– О, великий правитель. Твое враждебное отношение к Риму ничем не обоснованно. – Бархатный голос Лоллия обволакивал и успокаивал. – Не открою тайну, если скажу, что твой отец царь Артавазд вел тайную переписку с Августом, когда тот еще не был правителем Рима. Мудрые советы Артавазда сыграли важную роль, и император Август очень благодарен Армении за содействие. Жаль, наш друг Артавазд погиб от руки подлого Антония.

– Лоллий, я всего лишь имел в виду, что мы никогда не будем вассалом Рима.

– Об этом не может быть и речи! Твоя страна уже десять лет бурно развивается, и мы, твои соседи, радуемся этому. Но как друг ты мог бы помочь нам в одном важном предприятии. Агриппа планирует поход в Счастливую Аравию, и твоя помощь была бы кстати.

Счастливая Аравия^14, или Arabia Felix, имела плодородные почвы и природные богатства – золото, специи, корицу. Три года назад Август уже отправлял туда военную экспедицию, которая закончилась поражением римских войск.

– У меня хорошие отношения со Счастливой Аравией, торговля оживленная…

– О, великий царь! Подожди, не принимай решение на ходу, обдумай все. Вот личное послание Агриппы! – Легат взял пергаментный свиток у трибуна Гатерия, стоящего рядом в парадных доспехах и шлеме с красным гребнем, и протянул царскому секретарю. – Я пробуду в твоей столице еще несколько дней. Позволь встретиться с министрами и военными, и мы найдем обоюдовыгодное решение.

Лоллий с трибуном ушли, а взволнованный царь, посмотрев на своих приближенных, спросил:

– Что скрывает завеса славословия?

Баграм, выпрямившись и приподняв бровь, высказался:

– Довериться человеку, который льстит, держа камень за пазухой, – значит напрочь усыпить бдительность.

Грант с лицом, выражающим верность долгу, предостерегающе произнес:

– Лгал римлянин превосходно. Ничуть не верь хвалам, скрывающим коварство, и гони прочь льстецов, задумавших злодейство.

Санасар, хранитель государственной печати Великой Армении, своевольный вельможа, в своих покоях доверительно беседовал с Вахинаком, управляющим царским двором.

– Нас, самых богатых аристократов Армении, настроенных проримски, все больше. К моим планам по свержению царя Арташеса примкнул начальник стражи дворца, – говорил хранитель.

– Новость окрыляет, но все же сторонников у нас маловато. Сил недостаточно, чтобы сместить Арташеса. – Вахинак, поглядывая на дверь, говорил негромко.

– Мы с тобой – сами себе цари. Наша неприкосновенность обеспечивается договором с царем. Если захватим дворец, то ста человек будет достаточно, чтобы мятеж изгнал прежнего правителя. – Санасар все продумал.

– Я бы действовал по-другому. – Управляющий придвинулся к уху заговорщика. – Пустить слух, что царь повелел отобрать детей у неплательщиков налогов, и восстание вспыхнет как пламя, а мы возглавим его.

– Ты глуп, Вахинак! – Санасар смотрел на не очень умного соратника, возмущаясь: – Восстание перерастет в такую смуту, что сметет все, и нас с тобой. Переворот замышляется и совершается наверху, а невежественный народ как стадо баранов загоняется в новую эпоху. Я заставлю повиноваться себе всех в этом царстве, создав новую династию, а Арташесиды будут уничтожены, и Рим мне поможет…

Вахинак, слушая его, играл в уме свою партию. «Могущественный Санасар, может быть, и ведет переговоры с Римом, мне же это ни к чему, – думал он. – У меня другой план: нейтрализовать Санасара, а одного из рода Арташесидов сделать послушным царем и, получив доступ к сокровищам Армении, править Азией».

В гостевом доме, отведенном для дипломатической миссии, Лоллий, одетый в белую тунику с вышивкой, сидя в кресле, размышлял о прошедшей аудиенции. С царем он был весьма красноречив, в меру вежлив, очень убедителен и достаточно агрессивен. Довольный собой, решил, что все идет строго по плану Агриппы. Армяне поняли, что Рим не шутит.

Гатерий прервал его мысли:

– Легат, но Агриппа вовсе не планирует поход в Счастливую Аравию. Зачем мы здесь?

Оторвавшись не без раздражения от раздумий, Лоллий ответил:

– Когда хищник затевает смертельную игру, жертву меньше всего должны заботить напрасные мысли.

Прозвучал женский голос:

– Милый юноша! Не относись к играм серьезно, иначе сам станешь игрушкою в чужих руках.

В комнату вошла Геката, красивая молодая женщина лет 35, с чудными черными волосами, в длинной, ниспадающей до пят, кремовой тунике с многочисленными складками и закинутым за спину плащом-гиматием из тонкой овечьей шерсти фиолетового цвета. Трибун Гатерий обомлел. В мифологии греков имя Геката принадлежало богине лунного света, связанной с колдовством. Она часто изображалась скульпторами трехликой (управляла тремя стихиями – землей, огнем и воздухом), всегда выходила на охоту по ночам в сопровождении ужасных псов. Ее отцом считался бог Перс – олицетворение разрушения.

Как зачарованный Гатерий смотрел на женщину, а она, подойдя ближе, положила ладонь на лицо юноши (касание его взбудоражило) и стала оценивающе рассматривать правильные черты, затем нежно погладила по щеке и потянулась поцеловать. Его взор заскользил по ее телу, зрачки сузились, брови приподнялись, у него появилось желание прикоснуться к ней, но вдруг сработал древний инстинкт самосохранения: трибун резко отстранился, взор стал сдержанным, скулы упрямыми. Наваждение, внушенное колдуньей, рассеялось. Она покровительственно похлопала его по щеке:

– Время исполнения желаний еще не наступило, но у тебя, прекрасный мальчик, все впереди: возможно, счастливое будущее, а, возможно, преждевременная смерть. – Ее глаза сверкнули.

Подошел Лоллий, обнял красавицу и пылко поцеловал:

– Геката!.. Ты приехала, я ждал… Гатерий, оставь нас! Сегодня гречанка исполняет мои желания…

Глава 6

Баграм шел привычным маршрутом по улочке торговцев ювелирными украшениями, когда увидел Гекату. Не доходя несколько шагов до лавки с золотыми цепочками, остановился как вкопанный. Он стоял, плененный красотой женщины, и, наслаждаясь созерцанием, любовался ее длинными, завязанными на затылке в узел, черными как смоль волосами, ее греческим профилем, невысоким лбом, большими, широко открытыми глазами, матовой, шелковистой кожей, безупречной фигурой и грациозной осанкой. Волосы, украшенные диадемой с жемчужинами, скромные золотые украшения в ушах и на руках, застежка хитона «фибула» с сапфиром, необычно большая, в форме кинжала, делали невозможным устоять перед притяжением красоты этой женщины. Божественна! По его коже пробежали мурашки. Какая-то неведомая сила управляла мыслями и чувствами мужчины, он себя больше не контролировал, и эта сила подталкивала к ней. Она тоже стала проявлять к нему интерес: поправила волосы, бросила томный взгляд, как бы говоря: «Тебя ждет щедрая награда и благодарность». Интуиция подсказывала: «Она опасна», но человек с завышенной самооценкой в такой момент не слушает голос интуиции. В голове покоренного гипнотическим обаянием мужчины уже не было ничего рационального.

Взгляды встретились, их потянуло друг к другу, и это сильное притяжение вызвало у Баграма головокружение, влечение, одержимость. Он подошел. Шаг в безрассудство сделан. Для Гекаты разбить мужское сердце – пара пустяков; ее женская сущность ликовала.

– Очаровательная незнакомка, ты выбираешь украшение? – Выбитый из эмоционального равновесия, Баграм скользил рассеянным взглядом по ее груди.

– Золото обладает особой магической силой, поэтому выбор труден. – Геката уже не стремилась сохранить бесстрастный вид, ее глаза светились страстью.

– Разреши выбрать мне.

Не слушая возражений, взял с прилавка затейливую золотую цепочку с якорным плетением и, прочитав одобрение в ее карих глазах, надел ей на шею.

Ночью в его доме, насладившись страстью, они, бессильно распластавшись, лежали на кровати, разглядывая в свете масляных ламп черты лица друг друга. Получив невероятные ощущения, Баграм произнес:

– Я сделаю для тебя все, что захочешь, любимая.

Геката, приподнявшись на локте, плавным движением убрала за ухо упавшие на лицо шикарные распущенные волосы и сладко сказала:

– Ты был великолепен! Жаль, наша связь не может продлиться долго.

– Почему?

– Рим идет сюда, скоро война. Город не устоит против разрушительной силы.

Баграм улыбнулся:

– Арташат Риму не по зубам. У нас есть то, что не позволит никому взять город штурмом.

Конечно, он имел в виду непреступные крепостные стены и воду, непрерывно текущую с гор по керамическим трубам и питающую столицу, а также изрядные запасы хлеба и сильную армию, которую побаивались и римляне, и парфяне. Но не только.

– Знаешь, Геката, у нас есть бесценный талисман, оберегающий город.

– И все же я должна уехать. Рим объявил на меня охоту, обвинив в поджоге храма богини Весты. Сгорел Палладиум, талисман Рима. – Геката огорченно смотрела на него.

Хрипловатый голос Баграма прозвучал веско:

– У них – ненастоящий Палладиум. Истинная статуя хранится здесь, в этом городе.

Геката, удивившись, встрепенулась:

– Ах, если бы я могла взглянуть на нее, убедиться, что ваш Палладиум настоящий, я бы стала твоей навсегда!

В венах Баграма бешено пульсировала кровь, его переполняли пылкие чувства, он уже не представлял жизни без нее и, преисполненный обожания, был готов положить сердце к ногам красавицы. Опьяненный страстью и вином, горячо воскликнул:

– Моя любовь к тебе безгранична! Я докажу, что говорю правду, и ты останешься со мной навечно!..

По темным пустынным улочкам Арташата, закутавшись в плащи, они шли к храму богини Нанэ. Баграм, освещая путь факелом, держал возлюбленную за руку, время от времени всматриваясь в гармоничные очертания ее лица: не сон ли это? Они подошли к зданию, окруженному колоннами, и, открыв в боковой стене потайную, известную лишь ему и жрецам, дверь, вошли внутрь, в святилище. Посреди храма на высоком гранитном пьедестале стояла монументальная скульптура Нанэ – богини войны, материнства и мудрости, дочери верховного бога-творца Арамазда. В свете факела мраморная женщина в шлеме, хитоне, с эгидой, наброшенной на плечо, казалась живой. Она, сотворенная великим скульптором во весь рост, безмолвно смотрела большими глазами вдаль, держа в руках копье и щит, а у ее ног извивалась каменная змея.

– Потрясающая работа! – с нескрываемы восхищением произнесла Геката, узнав греческую Афину Палладу, богиню мудрости, праведности, войны и стратегии.

Баграм подошел к стене позади изваяния, осветил факелом каменный узор и, нажав на изображение птицы, пьющей воду из чаши, толкнул каменный блок. Образовался узкий проход, в который он увлек свою подругу. В трепещущем свете факела взору открылась крутая лестница, по которой они спустились в подвальное помещение, остановившись у массивной дубовой двери.

– Как открыть эту дверь, знают лишь царь, несколько жрецов и я, – похвастался Баграм.

Рядом с дверью на стене висели увесистые старинные ключи – золотые, серебряные и бронзовые, с ручками в виде символов: пара диких муфлонов; пара азиатских львов; два солнечных сокола; два разбегающихся зайца; величавый двуглавый орел; пара нисейских лошадей; пара оскалившихся волков.

– Ключ, отмыкающий эту дверь, здесь, но, если выбрать не тот, попрощайся с жизнью. – Баграм заговорщически посмотрел на спутницу.

– И какой же ключ верный? – с придыханием спросила женщина, оглядываясь по сторонам.

– Что выбрала бы ты?

– Ну, не знаю, наверное, золотых львов…

– Любимая, нет! Каждый день для отпирания двери назначается новый ключ…

– Ключ от врат смерти или бессмертия? – Она была заинтригована.

– Всего лишь ключ, скрывающий тайну. – Баграм изо всех сил старался произвести на нее впечатление. – Вчера был знойный день и гроза… Ничего не приходит на ум?

– О, Баграм! Наверное, двуглавый орел?

– Да, любимая!

Взяв бронзовый ключ с двуглавым орлом, символом, заимствованным армянами у хеттов, он отворил с лязгом и скрежетом замок и, с силой потянув на себя бронзовую ручку, открыл дверь, пригласив жестом спутницу.

Геката сделала шаг, но внезапно остановилась как вкопанная на пороге слабоосвещенной комнаты, боясь даже вздохнуть. На нее смотрел, сверкая глазами, страж тайного хранилища – громадный армянский волкодав-гампр, из пасти которого текла слюна. Казалось, жертва будет поражена лишь одним его взглядом. Несомненно, таких псов, агрессивных, с мощными челюстями, с окрасом, как у волка, избирают для хранения сверхъестественной сущности. Жаль, с собой у нее нет лепешки со снотворным, чтобы усыпить этого «Цербера», как предписывалось мифом!

– Не бойся, любимая! Аралез, лежать!!

Гампр с некоторым запозданием выполнил команду царедворца, продолжая угрожающе смотреть на Гекату. Она, колдунья, преодолев минутную слабость, подошла, протянула руку и так посмотрела в глаза собаки, что та успокоилась и, опустив большую голову на камни, даже разрешила женщине себя погладить. Баграм осознал: Геката непроста, может и удивить.

Он зажег факелом масляные светильники. Перед взором вошедших наконец предстала волшебная реликвия. В глубине зала на черном базальтовом столбе-постаменте стояла древняя резная статуя – небольшая, в один локоть, – фигура богини Афины в доспехах, с копьем и щитом. Священная статуя, с остатками краски, потертая, потерявшая от череды веков нарядность и мелкие детали, волей-неволей притягивала внимание своей таинственностью и предчувствием грядущего.

Они остановились вблизи реликвии.

– И от этой фигурки зависит судьба города и его оборона! – Она недоверчиво прищурилась, обращаясь к спутнику: – Но как удостовериться, что Палладиум подлинный?

Баграм торжественно объявил:

– Если произнести нужное заклинание, статуя вращает глазами.

– И ты знаешь это заклинание?

– Конечно! – Он подошел ближе к статуе и церемонно сказал: – О, Афина Паллада, светлоокая дева, градов защитница, пусть сгинут презренные трусы, подло дерзнувшие великих разгневать богов!

Вдруг глаза статуи задвигались. Медленно переведя взгляд вниз, она начала делать круговые движения серыми глазами по часовой стрелке. Три раза.

– Успех не терпит сомнение! – услышал голос Гекаты Баграм.

Его звериный инстинкт сработал с быстротою молнии. Совсем недавно эту пословицу произнес на приеме у царя римский легат Лоллий, а теперь ее повторила Геката. Совпадение?! Не может быть! Что-то здесь не так… Он, изумленный, резко обернулся, как раз в тот момент, когда женщина занесла кинжал-фибулу для нанесения удара ему в шею. Обеими ладонями, сложенными чашечкой, он захватил наносящую удар руку с кинжалом, но предотвратить порез не смог. Царапина, неглубокая, однако длинная, осталась на его шее. Рывком отстранив захваченную руку Гекаты, оттолкнул ее от себя, приготовившись ударить локтем ей в голову, но силы разом оставили его. На кончике кинжала был яд. У Баграма возникли вялость, слабость, головокружение, дрожь охватила конечности, и, побледнев, он вяло опустился на каменный пол. Только глаза и несвязная речь выдавали, что еще жив.

Геката, деловито заложив кинжал-фибулу в застежку, уничижительно посмотрела на поверженного у ее ног мужчину:

– Благородные поступки часто вознаграждаются болью.

Она подошла к постаменту, протянула руки и с трепетом сняла с него статую. Ощутив в висках биение пульса, почувствовав торжество злорадства и прилив восторга, она, приблизив Палладиум к глазам, произнесла:

– О, Афина Паллада, светлоокая дева, градов защитница, пусть сгинут презренные трусы, подло дерзнувшие великих разгневать богов!

Статуя начала вращать глазами, Гекату же, на устах которой возникла победоносная улыбка, распирали самодовольство и превосходство. Сдернув со сломленного мужчины плащ, она стала заворачивать трофей, а Баграм, превозмогая страдания, приподнял голову и из последних сил прохрипел:

– Ктум^15!

Аралез превратился в лютого зверя со взъерошенной шерстью, хищным оскалом и налитыми кровью глазами. Вскочив, издав низкое рычание и грозно оскалившись, собака, по крови близкая к волку, агрессивная, по существу, живое оружие, приготовилась защищать хозяина до остервенения. Геката, прервав возню с фигуркой, попыталась применить все свои колдовские чары, но подчинить это неуправляемое животное не получалось. В мозгу колдуньи билась мысль: «Как усмирить, как контролировать собаку?!» Удерживая в одной руке сверток с реликвией, она выставила вторую руку вперед и забормотала заклинание.

Пес кинулся на нее. Мощный и сильный волкодав, обладающий независимым умом, сам выбирающий себе друзей и жертв, готовый задушить льва, тигра, медведя, схватил вытянутую руку женщины у самой кисти и прокусил насквозь, стискивая зубы все сильнее и сильнее. Геката взвыла, выронила сверток со статуей, упала на колени, навзрыд заплакала, причитая:

– Не лаять, не рычать, не грызть, не кусать! Иди вой, глаза закрой, бойся меня! Да будет так!

Вдруг хватка гампра ослабла. Открыв пасть, он освободил руку и, продолжая стоять рядом, неотрывно и злобно смотрел на Гекату. Пытаясь совладать со страхом, она потихоньку поползла на коленях к выходу, забыв про Палладиум. Пес, часто дыша и высунув язык, стоял как страж порядка, сопровождая взглядом удаляющуюся, совершенно обессиленную и истекающую кровью колдунью, всем своим суровым видом показывая, что в этом обиталище никому не позволено нарушать древние правила: дозволяется лишь покорность судьбе и ему, гампру.

Геката, утопая в слезах, уползла. Аралез обернулся к обездвиженному воину, в котором едва теплилась жизнь, и, примостившись рядом, стал зализывать его рану. В Армении знают, что гампр, зализывая рану смертельно раненого человека, может его оживить. Баграм открыл глаза и с благодарностью посмотрел на друга.

Глава 7

Вечер выдался на редкость жарким. Заговорщики, краснея и потея не столько от духоты, сколько от волнения и страха, встретились в одном из помещений дворца армянского царя – галерее скульптур, вдоль стен которой стояли великолепные статуи греческих мастеров. Коллекцию начал собирать еще Тигран II Великий, мудрейший и храбрейший царь своей эпохи, который привозил из завоевательных походов бронзовые и мраморные изваяния богов и богинь, и это собрание шедевров было предметом зависти большинства правителей Азии. Только Рим мог похвастаться более значительным ареалом искусства, ведь он завоевал Грецию и все страны Средиземноморья.

Единственный светильник бросал призрачный свет на лица конспираторов. Санасар, хранитель государственной печати, стоя у статуи Гермеса, сказал:

– Этот бог, Гермес, – мой покровитель. Он самый изворотливый и хитрый из всех богов.

– Гермеса никто так и не превзошел в воровстве и лукавстве, – подтвердил Вахинак, управляющий царским двором.

– Предпочитаю молиться армянскому богу Ваагну; он сильный как Геракл. – Начальник охраны дворца Татул^16, 30-летний офицер, которому Баграм слепо доверял, примкнул к заговорщикам недавно.

Санасар прислушался:

– Шаги? Нет, показалось. Я, Татул, тоже почитаю армянских богов. В храме главного бога Арамазда бываю часто, получая толковые пророчества. Там есть жрец-прорицатель, который устанавливает прямую связь с богом. Последний раз я спросил Арамазда: «Какой могу внести вклад в процветание Армении?» И знаете, что ответил бог устами прорицателя? Он сказал: «Если будешь решительным, переступишь порог вечности».

Управляющий двором трепетно задрожал:

– О, Санасар, бог благоволит тебе, царем должен быть ты, но Арташес, ненавистный тиран, в здравии; такое впечатление, что он черпает силы из магических источников.

Из кармана Санасар достал камень:

– Вот его магический источник!

В ладони лежал камень, оплавленный, неправильной формы, черный и блестящий. Соратники округлившимися от удивления глазами уставились ошеломленно на объект.

Санасар объяснил:

– Этот кусок металла, упавший с неба, умеет омолаживать тело и дарует чувство внутреннего равновесия и гармонии. Как хранителю печати царь доверил его мне и требует приносить каждый раз, когда гневается. Вызывает меня, берет камень, прикладывает к животу, и от сердца сразу отлегает.

Вахинак выразил изумление:

– Чудеса да и только! То-то, что молодеешь!

– Да, я полон сил и здоровья, – похвастался Санасар.

– И много у него таких необычных предметов? – поинтересовался Татул.

– Много. Кладовая забита. Одна вещь чудеснее другой. Татул, молись Гермесу и побываешь в подземном мире без последствий.

В подземелье под дворцом в хранилище чудес прятали много необычных вещей: доспехи неуязвимого в бою воина; бронзовый кинжал с ручкой из рога африканского носорога, способный пронзить любую стену (его как-то обмакнули в драконью кровь); радужный минерал счастья, предотвращающий беду и внушающий оптимизм; эликсир бессмертия – сверхъестественное снадобье, продлевающее жизнь до бесконечности; драконий перстень, творящий волшебство и придающий человеку невероятную силу, и многое другое. От рассказов Санасара у заговорщиков глаза полезли на лоб. Что касается богов, то их было так много, а слухи о чудесах распространялись в Древнем мире так быстро, что человек в каждой конкретной ситуации молился и приносил жертвы определенному божеству, ожидая взаимность.

Хранитель печати обнадежил:

– Всем завладеем мы, если устраним царя Арташеса и других претендентов на престол из династии Арташесидов. Царем должен быть я. Вы слышали, что возвестил оракул?! Создам новую династию, вас же сделаю самыми могущественными людьми государства. Ты, Вахинак, станешь главным советником, а ты, Татул, начальником службы безопасности.

– И как мы устраним царя? – Татул быстро сообразил, что быть во главе службы безопасности не только почетно, но полезно и даже выгодно.

Санасар сокрушенно вздохнул:

– В этом-то и загвоздка! Баграм так охраняет его, что не приблизишься, виночерпий всецело предан государю, а все его блюда проверяют пробователи. Но выход есть! – Санасар подмигнул управляющему. – Скоро праздник в честь бога Тира, проводника душ в подземное царство. Вахинак устроит так, что два наемника под видом артистов-фокусников препроводят Арташеса в подземный мир – в подвал. Тут включаешься в работу ты, Татул: заколешь царя, а труп спрячешь. Объявим, что боги им недовольны, вот и забрали на небеса.

Татул, имеющий отчаянный характер, любитель роскоши и развлечений, не дал себя долго уговаривать:

– Убийство – моя профессия, а свои обязанности я исполняю исправно.

В день праздника в честь бога Тира знать Арташата после молебна у храма собралась в дворцовом зале приемов. Царедворцы и богатейшие люди страны с женами, все в изысканных нарядах, стояли вдоль стен, украшенных золотыми щитами и раритетным оружием, редкими доспехами и военными регалиями, мраморными статуями и коврами. Всем подали вино в золотых кубках, и все с нетерпением ожидали царя. Створки дверей наконец открылись, и царь с царицей вошли в зал. Монарх со взглядом, выражающим невозмутимое спокойствие и уверенность в правоте своих убеждений, поддерживая руку супруги Эрмины, прошелся по залу вдоль восхищенных подданных и, одарив их улыбкой, позволил восторженно любоваться царской четой в парадных одеждах и золотых украшениях. Царь с царицей в картинно ниспадающих мантиях уселись в приготовленные для них кресла, и виночерпий тут же подал им кубки с вином. За спиной монарха встал Баграм, не менее десятка стражников охраняли государя.

На середину зала вышел верховный жрец:

– Сегодня мы воздаем благодарение богу Тиру, писцу Арамазда. В обители богов Тир ведет запись добрых и злых дел всех здесь присутствующих специально ко дню Страшного суда. Он также записывает повеления Арамазда каждому из нас, и эти записи иногда можно прочитать на лбу человека или на стене, узнав будущее, а подпись бога – стрела. Придет время, мы покинем бренную землю, и именно Тир препроводит наши души в мир иной. Поднимем кубки со священным вином и воздадим хвалу богу мудрости и знаний Тиру, прорицателю судьбы.

В полной тишине все подняли кубки и выпили. Вахинак, сделав шаг вперед, объявил:

– В честь праздника свое искусство царю и царице продемонстрируют известные иллюзионисты.

В зале приглушили свет, только несколько канделябров подсвечивали импровизированную сцену напротив монаршей четы. Все, приготовившись насладиться зрелищем, негромко переговаривались и жестикулировали.

– Эрмина, – царь шепнул супруге, – ты сегодня ослепительно хороша.

– О, государь! – отвечала царица. – Рядом с великим человеком ощущаешь потребность соответствовать его ожиданиям.

Появилась девушка в египетском костюме – облегающем калазирисе с открытым одним плечом и в парике из множества кос. Заиграла восточная музыка, и девушка поманила что-то. На середину зала сам собой выехал небольшой металлический столик на колесиках, на котором стояли серебряный кувшин и кратер – сосуд для смешивания вина и воды. С благоговейной торжественностью со словами: «Священная вода не иссякает в этом кувшине никогда» она вылила из него всю воду в кратер и, поставив кувшин на столик, стала двигаться в танце. Снова взяла кувшин, опрокинула над кратером, и опять полилась вода. Вылив все до капли, она вновь поставила кувшин на место и стала танцевать. Фокус проделала еще пять раз: кувшин магическим образом наполнялся водой.

Внутри кувшина, разделенного на две части, была вставлена по диагонали металлическая перегородка, не доходящая до дна. Секретная часть кувшина доверху наполнена водой, которая, медленно просачиваясь во вторую половинку, частично заполняла ее.

Под аплодисменты публики, пораженной «неиссякаемым» кувшином, девушка пошла со сцены, а за ней поехал металлический столик. Вдруг в зале стали мигать разноцветные огни, запахло благовониями, появился белый дым, на сцене вспыхнул синий огонь, и вышли два артиста. Самовоспламеняющиеся порошки и бенгальские огни давали вспышки красного, зеленого и синего цвета, а артисты, туники которых были покрыты раствором со светящимися бактериями, мистически светились. Когда нет доступа воздуха, эти бактерии невидимы, но в присутствии кислорода они начинают светиться. Человеческие фигуры двигались в загадочном танце, ослепляя присутствующих новыми вспышками огней, оставляя в воздухе шлейф ярких искр, и тут один из танцоров, взяв горящий факел, произнес на непонятном языке заклинание и коснулся огнем стены, на которую заранее химическим составом нанесли надпись. Письмена загорелись, публика ахнула, увидев вспыхнувшие слова: «Забвение поглотит великое». Под надписью стояла подпись бога – стрела.

Сердце царя Великой Армении затрепетало, бледность разлилась по его лицу, и, снедаемый беспокойством, он встал со своего места и двинулся к стене. Баграм было пошел за ним, но Арташес остановил его, желая самостоятельно уловить смысл пророчества. В одном старинном манускрипте о царе Валтасаре, правителе Вавилона, он как-то прочел эпизод, произошедший более 500 лет назад, о надписи на стене, которая навела ужас на Валтасара и его приближенных. В ночь взятия Вавилона персидскими войсками Кира во дворце был пир (город считался неприступным). В разгар веселья на стене появилась начертанная таинственной рукой огненная надпись, предвещающая скорую гибель вавилонскому царю и его царству, и в ту же ночь Валтасар погиб.

Арташес, сбросив путавшуюся в ногах мантию, ступил на сцену и в окружении артистов и вспышек огней подошел к стене, потрясенный угрожающим предсказанием и предчувствием беды. Внезапно один из артистов накинул на него черное покрывало, а другой раскупорил сосуд с углекислым газом. Свечение костюмов артистов вмиг прекратилось, их поглотила тьма, они будто исчезли: углекислый газ убил бактерии. Из-под сцены заклубился густой белый дым, заполняя зал.

Невидимые в полутемном и задымленном зале наемники в черных туниках (они теперь не светились) сноровисто затащили царя через потайную дверь, открытую заранее Вахинаком, в проход к винтовой каменной лестнице, ведущей в подвал, и дверь тут же закрыли и заблокировали изнутри. В зале приемов началась паника, царедворцы и гости с криками и воплями покидали помещение в лихорадочной спешке, Баграм бросился к тайной двери, но открыть не смог и побежал в тронный зал, где находился другой тайный проход в подвал, взвинченные слуги везде зажигали светильники, стража с факелами стала методично обыскивать темные углы и соседние комнаты, караул перекрыл все выходы из дворца.

Тяжелого царя, потерявшего на время сознание (покрывало было пропитано жидкостью с запахом горького миндаля), «артисты», бранясь и путаясь в покрывале и одеждах, медленно спускали вниз по крутым ступенькам узкой винтовой лестницы. Арташес пришел в себя, почувствовав, что его куда-то несут и что все это не предвещает ничего хорошего. Выносливый, подготовленный физически, волевой и решительный, настроенный в любой ситуации преодолевать трудности, он изловчился и с силой ударил ногой одного из похитителей. Тот стремительно кубарем скатился по крутой лестнице, пересчитав все ступеньки, получив серьезные травмы и ушибы. Уронив царя, другой наемник уже искал в складках своей одежды нож, который не заметила стража, обыскивая «артистов» перед представлением.

Арташес, извиваясь, вылез из покрывала, увидев в свете мерно покачивающейся на стене лампы озлобленное лицо убийцы и нож, который тот уже занес над ним. Вскочив на ноги, заглянув в холодные глаза убийцы, царь бросился на него, сильно ударив головой в грудь. Наемник опрокинулся на каменные ступени, государь, воспользовавшись замешательством, обнажил золотой кинжал и ударил его в руку. «Артист» взвыл, выронил нож, но как загнанный зверь, которому осталось лишь одно – нападать, в прыжке накинулся на царя, повалив на ступени, но при этом напоровшись на золотой кинжал.

Сбросив с себя труп, Арташес встал и, решив, что в зале есть сообщники убийц, побежал по ступеням винтовой лестницы вниз, в подвал, чтобы выбраться в другом месте или схорониться в секретной кладовой. Он бежал по сводчатому подземному коридору, но внезапно остановился. Дорогу преградил человек в плаще с капюшоном, накинутом на голову, и белой алебастровой маске на лице. Арташес изготовился к бою. Его золотой кинжал отливал ярким блеском даже в полутемном подвале, а его оценивающий взгляд мерил вооруженного мечом противника, который занервничал, явно поняв, что гнев царя закипел и готов выплеснуться на него.

Гулко раздались за спиной царя шаги и голос Баграма:

– Государь! Теперь нас двое, и надежда на спасение удвоилась.

Татул, прятавший лицо под маской, сообразил: игра проиграна. Когда слишком многим рискуешь, лучший способ избежать худшего – бегство. Арташес, сжимая кинжал, сделал шаг вперед. Сорвавшись с места, Татул резво побежал прочь, за ним бросились Арташес и Баграм, но за очередным поворотом лабиринта убийца исчез, и след его простыл.

– Оплошал я, государь, – впопыхах обронил Баграм. – Мой позор длиннее жизни.

– Баграм! Я выбрал себе помощников умных и усердных, следовательно, и сам не глуп, но иногда глупость по легкомыслию совершают все, и главное тут – полагаться на здравый смысл.

Глава 8

Агриппа до Сирии не доехал. Он обосновался на острове Лесбос. В Риме циркулировал слух, что император и его военачальник поссорились, и Агриппу отослали в ссылку, но только несколько человек знали правду о том, что проконсул решал задачу покорения Армении и Парфии без войны. Август, желая сделать приятное жене Ливии, велел Агриппе лаврами победителя парфян украсить голову Тиберия, ее сына от первого брака, да и Агриппа не должен превзойти по популярности императора.

На Лесбосе, который имел выгодное стратегическое положение, позволяя осуществлять быстрые связи с Римом, Арташатом и Ктесифоном^17, командующий, послав легатов надзирать за Сирией, неустанно разгадывал запутанную головоломку, отправляя время от времени шифрованные донесения императору. Морские суда между островом и Римом курсировали регулярно. Митилена, столица острова, большой и красивый город, прорезанный каналами с белоснежными мостами и домами из белого гладкого камня, находясь под римским владычеством, процветала, и именно здесь, во дворце тиранов, на вершине холма – акрополе – кипела оперативная работа: плелись интриги.

– Жаль, что Геката, покусанная «Цербером», вернулась ни с чем. План не удался, хотя мы были близки к цели, – говорил Лоллий, сидящий в кресле в темно-вишневой тунике с золотым браслетом на правом запястье (наградной знак за заслуги), наигранно держа в руке стеклянный бокал с красным вином.

– Лоллий! Тебе была поставлена вполне достижимая цель. – Агриппа, одетый в белоснежную тунику с широкой пурпурной полосой, едва сдерживая гнев, жадно пил вино, сидя в кресле напротив. – Ты и твои люди должны были действовать по обстановке и, проникнув в храм, убить собаку. Бросив на произвол судьбы Гекату, ты не только не получил результат, но дал армянам повод заподозрить нас в охоте за талисманом.

– Я виноват, проконсул. Знаю, мне нет оправдания, но есть возможность все исправить. Твой племянник Гатерий приударил за армянской царевной Эрато, той, что в заложниках вместе с отцом в Риме.

Агриппа оценивающе посмотрел на холеный вид собеседника с физиономией плута, подумав: «А что, это может сработать!», но вслух сказал:

– Я знаю отца Гатерия, мужа моей сестры. Упрямый и неподкупный сенатор. Сын весь в него.

– Если потребуется, заставлю юнца жениться хоть на ведьме, лишь бы выведал секреты армян. Не выполнит свой долг, пусть пеняет на себя.

Консул усмехнулся:

– Вызывай из Рима Тигриса с семьей. Армяне сами отдадут Палладиум. Не поймут по-хорошему, придется действовать по-плохому. Надеюсь, твой визит в Парфию будет удачнее.

Агриппа встал. Легат, поднявшись, поспешил заверить:

– Я знаю парфян, они своенравны, любят устанавливать собственные правила игры, – Лоллий старался быть очень убедительным. – Соблазнять непреклонных спахбедов^18 – предков кочевников – бесперспективно, мы ударим по главному ловцу жемчуга – царю Фраату, влюбчивому поклоннику женской красоты.

Агриппа примирительно проронил:

– Только на этот раз не швыряй жемчуг собакам.

Недалеко от военной гавани Митилены находились общественные бани – роскошные римские термы. Человек попадал в сказочно красивые залы, отделанные мрамором, скульптурой и мозаичными полами с подогревом. Сквозь цветные окна проникал солнечный свет и, отражаясь от воды всеми красками радуги, играл на стенах и потолках, создавая удивительные оптические иллюзии. Вошедшему предстояло последовательно пройти ряд комнат: предбанная (раздевалка), теплая, жаркая, парная, а после парной – охлаждающе-ароматическая комната. Тут же рядом – библиотека, спортивный зал, массажная, общий бассейн и обеденные комнаты. В этом центре общественной жизни на греческом Лесбосе римляне любили проводить полдня, прячась от жары и городской сутолоки, которая их раздражала. Женское время – утро, мужское – день и вечер. Вскоре и Рим обзаведется громадными термами, кстати, благодаря Агриппе и Меценату.

В бассейне с теплой водой нежилась Геката, расслабляясь и отдыхая. Прикрыв веки, она наслаждалась уединением и бездельем, пытаясь унять боль в руке и успокоить приступ отчаяния, вызванный пережитым потрясением. Ее правая рука, перевязанная льняным бинтом, поднята над водой и дотрагивается до головы, как в прекрасной скульпторе Поликлета «Раненая амазонка», хотя женственностью и красотой форм Геката могла бы затмить мраморное изваяние.

В зал вошла изящная итальянка, скинула прозрачную накидку и, поглядывая на Гекату, спустилась по мраморной лестнице в бассейн. Ее изысканная красота и грациозность, пышные золотистые волосы и прелестное личико намекали на, возможно, неземное происхождение этого создания, не хватало только убора из венков и цветов, иначе можно было бы ее сравнить с наядой – нимфой водного источника, мифологическим божеством природы. Римлянка, фаворитка императора Августа, придвинулась к гречанке и мелодичным голосом произнесла:

– Забавно видеть, как ты плаваешь с высоко поднятой рукой.

Геката открыла глаза, неодобрительно посмотрела на прелестницу и сказала:

– Муза, дело не в том, чтобы быть просто красивой, а в том, чтобы твоя красота сводила с ума и мужчин, и чудовищ.

– О, похоже, чудовище чуть не съело Гекату, а что касается мужчин, то любить тебя – танталовы муки! – Итальянка была немилосердной.

– Муза! Ослепительная красотка лишь ненадолго способна усыпить мужскую бдительность, но в делах она так же бесполезна, как кувшинка, плавающая на воде, – небрежно произнесла гречанка.

– Посмотрим! – Лицо итальянки стало злым. – Через мою красоту власть обретает могущество.

Император Август был без ума от Музы, но, когда Агриппа предложил использовать ее для дипломатической уловки, уступил Музу ему.

– Излишняя самоуверенность подчеркивает глупость, а напускная скромность выпячивает пороки, – сказала Геката и, одной рукой разбрызгивая воду, вышла из бассейна.

Муза смолчала и недобро покосилась на нее. Рабыня набросила на Гекату простынь и, обтерев, повела на массаж. Позже, в обеденной комнате, Геката в легкой тунике, расслабившись в кресле, наслаждалась фруктами и вином. Краем глаза она заметила, что к ней приближается Муза. Не поворачивая головы, гречанка произнесла:

– По шагам узнаю гиену.

Муза, ничего не говоря, взяла кувшин со стола, и на голову соперницы полилось вино. Какое-то время Геката терпеливо сносила унижение, но вдруг вскочила и с быстротой молнии схватила левой рукой итальянку за волосы и, прижав лицо златокудрой красавицы к столешнице, грубо протащила его через весь залитый вином стол, расталкивая глиняные сосуды, бокалы, вазы, фрукты. Потом повалила женщину на пол. Муза вырвалась. Гибкая фигура, кошачьи движения, распущенные золотистые волосы вмиг сделали ее похожей на львицу. Глаза загорелись, она припала к полу и стала подкрадываться к «добыче». Известно, что изящная на вид львица может напасть на добычу, превышающую ее размерами в несколько раз. Издав гортанный вскрик, стремительным прыжком Муза бросилась на Гекату, и женщины сцепились на глазах прибежавших на шум рабынь. Завязалась яростная потасовка, в которую никто не решился вмешиваться, чтобы охладить пыл дух львиц.

Они рвали друг на друге одежду, таскали за волосы, катались по полу, виртуозно хлестали по щекам, но опасная итальянка сообразила, как проучить греческую красотку. Хищница схватила ее правую больную руку за запястье и резким движение вывернула ее. Геката взвыла, отпустила хватку и, растянувшись на полу, затихла, время от времени подавая сдавленные всхлипы. Изнеможенная Муза встала, пошатываясь, пошла к выходу, но все же обернулась. Последнее слово должно остаться за ней:

– Я лучшая! Я одна стою целого легиона!

Через десять дней к порту Митилены причалил корабль. С него сошли Тигрис, Эрато и Торос.

– Отец! Римляне что-то задумали. Зачем они привезли нас сюда? – взволнованная девушка искала ответ в глазах главы семейства.

– Дочь! Судьба часто преподносит либо подарки, либо разочарования, но неожиданный поворот подчас меняет жизнь к лучшему.

Торос был категоричен:

– Как бы там ни было, я переменам рад: чем ближе к Армении, тем свободнее дышится!..

На акрополе Эрато пришла к храму Гестии, юной греческой богини семейного очага и жертвенного огня (как Веста в Риме). Гестия дала обет целомудрия, одна из всех олимпийских богов не принимала участия в любовных утехах и скандалах и мирно жила у своего брата Зевса. Эрато, красивая и скромная характером, как и почитаемая ею богиня, мечтала о гармонии и счастье, крепко удерживая в мире бурных страстей свое душевное равновесие. В Армении греческая Гестия почиталась как богиня Нанэ, причем имя Нанэ в народной речи приобрело нарицательное значение – бабушка, мать, но главное заключалось в том, что Нанэ и Гестия, как и Афина, обладали Священным Покровом – покровом тайны, которым скрыта высшая мудрость. Эрато искусна в ткачестве и готова соткать свой покров тайны.

В жертву богине она принесла три яблока и, положив их на каменный жертвенник у храма, произнесла:

– О, Гестия, позволь мне помнить прошлое и предвидеть будущее! Что я должна делать?

– Помоги Прометею похитить огонь!

Эрато обернулась. В нескольких шагах от нее стоял Квинт Гатерий, военный трибун, в белой тунике, без оружия. Он улыбался и держал в руках букетик мелких желтоватых цветов лавра, обрамленных лавровыми листьями. Обняв ее за талию, прижал к себе и нежно поцеловал. Чувственный поцелуй опьянил Эрато, ее сердце, упиваясь сладостью прикосновений, учащенно затрепетало в груди. Она просияла от радости, чувствуя духовное слияние с этим человеком, а он, находясь на гребне любовной волны, наслаждался блаженством, видя в ней маленькое чудо, ниспосланное богами. Ощущая неразрывную связь с этой женщиной, он был готов на любые подвиги.

Подняв глаза, она сказала:

– Как рада я видеть тебя, Гатерий!

– Эрато, узнав о твоем прибытии, сразу понял, что надо бежать к храму Гестии. Это тебе. – Он протянул букетик.

– Спасибо! Цветы лавра – цветы Гестии. Они символизируют защиту и очищение.

– Прекрасная Эрато, для нас, римлян, лавр прежде всего – мир, следующий за победой над врагом, но также и тайна Гестии.

– Да, тайна Прометея и Гестии, – вторила она, поглаживая на затылке его медно-коричневые волосы.

Прометей, титан, участвуя в создании первых людей, с помощью Гестии для людей похитил у богов огонь – символ освобождения. Он принес им искру в полом стебле тростника и научил сохранять огонь, присыпая золой. Люди, благодаря этому, стали физически и духовно копией богов. За похищение огня Зевс приказал приковать Прометея к скале Кавказских гор и обречь на непрекращающиеся мучения.

– Эрато, – говорил Гатерий, – в детстве моя мама из листьев лавра делала для меня амулеты.

Лавр исполняет заветные желания, надо только в маленький мешочек из мешковины положить лавровый лист, три семечка кардамона и веточку розмарина и носить этот амулет на шее. У человека раскрывается дар красноречия, заостряется ум, ему сопутствует удача.

– Гатерий, – девушка запечалилась, – у меня тоже был магический амулет, мой оберег, приносящий удачу, но его отобрали в Риме, чтобы излечить вашего императора. «Узел Исиды» – так он назывался. Почему-то честь хранить реликвию – носить амулет – царь Артавазд оказал мне. Вручая его, сказал: «Береги амулет, он обладает особой силой, отвращает зло, дарит благосклонность жизни».

– Не печалься. Нет ничего хуже уныния! Верь, что потерянное возвратится сполна, жди знак и наслаждайся жизнью.

Долгий, томный и сладостный поцелуй согревал, волновал. Насладившись близостью, Эрато заглянула ему в глаза:

– Нас с отцом спешно вывезли из Рима сюда, не понимаю, зачем.

– Возможно, судьба благоволит нам с тобой, а, возможно, неудачно шутит, – прошептал он. – Надо спросить богиню Гестию: она владеет тайными знаниями.

– Есть тайны, открыв которые, познаешь дорогу к счастью, а есть и другие, окутывающие тьмой истину. – Эрато с обожанием рассматривала черты лица возлюбленного.

– Эрато, мы выясним, что происходит! Пошли, нельзя почивать на лаврах!

Глава 9

На реке Тигр севернее Вавилона расположилась малая столица Парфии Ктесифон. Двор молодого царя Фраата IV (ему 35 лет) постоянно переезжал из одной столицы в другую, но приятнее всего монарху было в Ктесифоне, в котором задерживался подолгу, особенно в зимнюю пору. Мягкий климат, греческая упорядоченность, западный стиль жизни, привитый ему женой Нарине, нравились царю, и он осторожно подражал в одежде и манерах стандартам красоты Эллады. Восприняв эллинское наследие, даже ставил себе в заслугу защиту греков от Рима, впрочем, понимая, что подданные из партии противников перемен попытаются обвинить его в забвении традиций предков, чтобы свергнуть.

В своей резиденции в Ктесифоне, прохаживаясь по небольшому, освещенному ярким солнцем залу, он обдумывал донос осведомителя о готовящемся мятеже. Остановившись у статуи парфянского царя, его отца, протянул руку к бронзовому истукану и ключом в виде нагрудного амулета завел спрятанный внутри механизм. Изваяние из меди и бронзы в скифско-парфянском стиле, пышно разодетое, демонстрировало богатство и роскошь династии. Скульптура царя в воинственной позе с мечом в руке имела внушительный вид: длинные, обрамленные диадемой, искусно уложенные волосы, большие пышные усы и борода с ниспадающими волнами прядей. Живой царь выглядел скромнее и элегантнее: светлые волосы и короткая бородка, голубые глаза, на лбу родинка, фиолетовый кафтан и штаны, расшитые жемчугом, на шее крученое ожерелье, на пальцах перстни, белые сапожки усыпаны драгоценными камнями.

Вошел 14-летний сын Фраат-младший с кинжалом на поясе. Царь подошел и положил руки ему на плечи (знак глубины чувств), любуясь бравым видом наследника:

– Мой сын, ты возмужал, вылитый я в юности!

В юности Фраат-старший взошел на престол, убив отца. Он часто проявлял чрезмерную жестокость, начав с казни братьев и закончив уничтожением талантливых полководцев, всегда был высокомерен и постоянно находился в борьбе с претендентами на престол. Из пяти любимых сыновей он доверял только Фраату-младшему, который никогда не перечил.

– Когда-нибудь эти символы власти будешь носить ты, – монарх указал на свои диадемы.

Его голова была увита четырьмя диадемами: тремя лентами со свисающими сзади завязками и золотым обручем. Белая головная повязка, символ царской власти, – украшение, позаимствованное у персов. Александр Македонский после победы над Дарием ввел такую повязку в моду среди греческих правителей. Вторая повязка, красная лента, символизировала мужество, а третья, зеленая, – процветание и бессмертие. Четвертая диадема, обруч с драгоценными камнями и жемчугом, – регалия, позаимствованная у Ассирии, имела чеканную эмблему династии – солнце между двумя сидящими орлами.

Царь ласково смотрел на мальчика:

– Сегодня я объявлю тебя наследником престола. Когда станешь царем, воздашь мне должное, как я почтил своего отца, – его взгляд упал на бронзовое изваяние.

Фраат-младший, мальчик с нежной кожей и темно-русыми волосами, десять лет жил в качестве заложника в Риме, где старательно учился, заимствуя передовые идеи, два года, как вернулся домой. Император Август, проявив добрую волю, его отпустил в надежде, что царь Парфии вернет римских орлов легионов, разбитых парфянами в боях, но этого не случилось: слишком сильна была обида, накопившаяся у бывших кочевников, которые претендовали на Месопотамию, а Рим, обещая земли, не отдавал их.

Царь стал серьезным:

– Ты должен знать: узурпатор Тиридат, мой брат, похитивший тебя для римлян, снова готовит вторжение. На этот раз войско поведет его сын.

– Отец, я учился с его сыном. Отличный ездок, имеет римское гражданство.

– Да, пришло время противоборства молодой крови. Ты выступишь против сына Тиридата. Твоя конница против его. Ты победишь! – Фраат прошелся по залу. – Но знай, мой мальчик, коварство повсюду. В этом дворце затаился враг, задумавший мятеж. Я подозреваю двоих, и сегодня мы их разоблачим.

Фраат распорядился вызвать скипетроносца Арташира. В зал вошел уверенный в себе человек крепкого телосложения в расшитом синем кафтане с широким черным поясом и черной островерхой шапкой на голове, без оружия, которое забрали при входе.

Скипетроносец поклонился. Царь задал вопрос:

– Арташир, о чем ты шептался с Папаком в храме священного огня этим утром?

– О, славный царь, – сановник растерялся, но быстро нашелся: – я всего лишь напомнил ему пожертвовать золотую монету храму.

– Что ж, сейчас мы спросим его.

Два стражника ввели в зал стратега Папака. Атлетически сложенный воин, он был в желтом кафтане с широким зеленым поясом и зеленой шапке.

– Папак, о чем ты шептался с Арташиром в храме священного огня этим утром?

Глазки у стратега забегали. Бросив взгляд на скипетроносца, он промямлил:

– О, благодетель! Я посетовал на китайцев, которые пытаются провести товары в Рим, минуя наши заслоны.

Царь, положив руку на кинжал, воскликнул:

– Вы оба предали меня! Участь предателя – смерть!

Два телохранителя, обнажив мечи, бросились к вельможам. Папак, сверкнув глазами, выхватил спрятанный в складках пояса кинжал и хладнокровно вонзил его в одного из солдат, потом переключился на другого и, перехватывая оружие из одной руки в другую, умело наносил удары, ранив противника. В руке Арташира также появился кинжал. Схватив за ворот сына царя, он приставил клинок к шее мальчишки:

– Я убью его, если не позволишь уйти!!

Потрясенный сын царя, не предпринимая никаких действий, огромными глазами удивленно смотрел на отца, который, рассвирепев, вытащил из золотых ножен кинжал и медленно двинулся на скипетроносца, говоря при этом:

– Ты огорчил меня, Арташир, злоупотребил моим доверием, но своим предательством оказал услугу: моя казна пополнится за счет золота самого богатого семейства.

Царь неумолимо надвигался, а чиновник, удерживая парня, отступал к статуе. Упершись в истукана, Арташир зло прошипел: «Получай!» и полоснул лицо мальчика острием кинжала. Из раны хлынула кровь, а предатель, сверкая сумасшедшими глазами, продолжал кричать: «Я убью его!!», приготовившись всадить клинок в шею.

Папак, противодействуя атаке стражника, успешно оборонялся, выполняя режущие и колющие удары, а Арташир, совсем обезумев и распаляясь яростью, замахнулся для смертельного укола мальчишке, как вдруг статуя ожила: ее бронзовая рука обвила шею царедворца и стала душить. Сначала скипетроносец, ослабив хват, выпустил мальчика, затем выронил кинжал, и наконец его безжизненное тело сползло к ногам бронзового царя. Папак продолжал отчаянно биться кинжалом против меча. Виртуоз во владении оружием, он мощно атаковал соперника, раненного, но все еще сильного. Бронзовая статуя неожиданно сделала выпад и молниеносным движением вонзила ему меч в спину, проткнув насквозь.

Бой завершен. Царь Фраат, вложив кинжал в ножны, резюмировал:

– Возмездие свершилось, предательство наказано, осторожность восторжествовала.

Бронзовый истукан вновь занял исходное положение. Греки такие механические куклы назвали «автоматом», хотя есть подозрение, что внутри подобных фигур сидел человек.

Подойдя к сыну, сидящему на полу в луже крови, царь сухо произнес: – Трус не осознает, что он больше раб, чем свободный человек. Жаль! Со шрамом на лице ты, сын, не можешь стать царем.

По обычаю, на царский трон мог претендовать парфянин без физических недостатков. Бог не может иметь изъянов!

О приближении к Ктесифону римского отряда доложили Фраату. В ожидании посланника в церемониальном зале собрался совет родичей. Царь советовался с родовой знатью по многим вопросам, но если проблема не разрешалась, он созывал совет мудрецов и волхвов.

На золотом троне, поставив ноги в сапожках на золотую подставку, сидел Фраат IV в кафтане из золотистой парчи, сверкая драгоценными камнями и жемчугом. Вокруг трона расположились родственники царя. Все они имели высокие титулы и посты, все носили богатую одежду с роскошными украшениями, все мечтали сместить царя и занять его место. Женщин на совет не допускали: жены не могли войти к царю без вызова, а наложницы находились под неусыпным надзором евнухов в гареме.

– Чего хотят римляне? – спросил царь.

– О, победитель! Они хотят получить доступ к твоим сокровищам! – заявил венцевозлагатель. – Предлагаю посланника взять в заложники.

– О, спаситель! Римляне мнят себя повелители мира и неуважительно относятся к Парфии, считая нас варварами, – сказал верховный жрец. – Предлагаю посланника убить.

– О, повелитель Востока! Мы ни раз претерпели унижение от Рима. Если они задумали напасть, то ты, как и твой великий отец, должен объявить им войну и обратить врага в постыдное бегство, – настаивал грозный спахбед.

В Парфии гордились победой над легионами Красса в битве при Каррах, в которой Рим потерпел величайшее поражение в своей истории.

– О, Солнце Парфии! Конечно, идти навстречу римлянам в любом вопросе для нас неприемлемо, – сладко сказал начальник канцелярии, – но война – дело безумное.

– О, лик Луны! Рим должен отдать тебе Сирию и земли на восточном берегу Евфрата, – произнес главный сокольничий.

– О, посланец богов! – Самым льстивым, но и самым умным был главный казначей. – Реши армянский вопрос!

Фраат резко встал, все умолкли: царь думает.

Парфия наряду с Римом страстно желала контролировать Армению. Если бы Рим имел реальную возможность поглотить это царство, то ничто не остановило бы его. Фраат же мечтал возводить на армянский престол послушных царей. Стратегическое положение Армении таково, что можно навязывать свои взгляды и Западу, и Востоку, влиять на политику стран Кавказа, Причерноморья, Ближнего Востока, посредничать в торговле и богатеть.

Фраат сел:

– Армения не должна попасть в сферу влияния Рима.

Все поклонились.

В ворота круглого города Ктесифон (круглые крепости легче оборонять) въехал отряд римлян, направляясь к резиденции парфянских правителей. Своды и арки из кирпича-сырца, залы дворца со сводчатыми нефами, персидские ковры и золотые светильники, греческие статуи и многоцветная роспись по штукатурке – роскошный дворцовый ансамбль предназначен производить неизгладимое впечатление на гостей, однако Лоллий был занят неотступными мыслями и на антураж внимания не обращал. Вместе с Гатерием он вошел в тронный зал, и оба, в военной форме и при оружии, проследовали к трону, на котором сидел Фраат в окружении вельмож. По всему периметру зала стояли стражники, Гатерию даже стало не по себе.

– О, великий царь Фраат IV, меня зовут Лоллий, я легат, посланник проконсула провинции Азия Агриппы. Приветствую тебя от его имени. Пусть дни твоего правления будут благополучными!

Римлянин говорил по-гречески, который в Парфии употреблялся как официальный язык.

– Легат Лоллий, Парфия в моем лице приветствует тебя, – произнес царь. – Пусть проконсул Агриппа помнит о Каррах!

Лоллий закашлялся, но все же продолжил:

– В этих свитках – мои полномочия и письмо полководца Агриппы лично тебе. – Он взял у Гатерия пергаменты и передал писцу.

– Рим хочет вернуть мне Сирию и земли на восточном берегу Евфрата? – спросил царь.

– Государь, я не уполномочен обсуждать этот вопрос, – учтиво произнес легат.

– Рим услышал нас и не возражает, чтобы я контролировал Армению?

Легат опять поперхнулся:

– О, нет, нет! Армянский вопрос – тема отдельных переговоров.

– Так чего же хочет Рим?

– Государь, я прибыл, чтобы обсудить возврат наших реликвий и пленных. Бронзовые орлы и другие штандарты римских войск вы удерживаете уже 30 лет. Возврат орлов есть благодеяние, которое ты, великий правитель Востока, можешь совершить во имя дружбы с Римом.

– А если я этого не сделаю?

– Царь Фраат, – холодно произнес посланник, – в Сирии готовы к войне четыре легиона, в Египте три и еще шесть легионов Тиберия, пасынка императора Августа, идут через Балканы к твоей границе, а еще Август заключил союз с индийским царем. Терпеть высокомерие – значит унижать свое достоинство, а проявлять великодушие есть храбрость щедрости!

– Я дам отпор любой агрессии. Мои клибанарии^19 и катафрактарии^20 камня на камне не оставят от ваших войск! – Фраат начал злиться.

Лоллий, способный вести переговоры с царями посредством уловок и хитростей, зная слабости каждого, добивался перемены мнения внушением, манипуляцией и убеждением.

– Обычно к Августу смиренно прибегают цари и ищут его дружбы, – как бы невзначай сказал он. – Я, государь, ни в коей мере не хотел вызвать твой гнев. Наоборот, император желает решить вопрос мирно. Он прислал тебе подарки.

Легат обернулся и подал знак. В зал вошла плавной походкой женщина в лиловой тунике, поверх которой была пурпурная шелковая стола^21 и прозрачная дымчатая палла^22, покрывающая голову и лицо. Грациозная фигура, гордая осанка, тонкая талия, высокая грудь, гладкая кожа, украшения из золота и драгоценных камней делали ее царственно величавой. В руках она несла ларец слоновой кости и, остановившись около легата, низко поклонилась царю. У Фраата дух захватило, он уже забыл, что надо презирать посланника, все мысли, чувства и эмоции сосредоточились на созерцании неземной красавицы.

Лоллий открыл крышку ларца и достал странную вещь:

– Государь, подарок Августа – механический лунный календарь Юлия Цезаря! В окошечке этой коробочки движутся картинки.

В лунном календаре, отделанном золотом и сапфирами, перемещался с помощью пружинного механизма диск синего цвета с изображением лун и звезд. В окне показывались фазы роста и убывания нарисованных лун вплоть до полнолуния, а в период новолуния выплывало звездное небо.

– Богам угодно принять твой подарок, – произнес Фраат, не очень заинтересовавшись игрушкой. Ларец с подношением забрал секретарь, а царь напрямик задал вопрос: – А эта женщина – тоже подарок?

– Да, великий царь, для твоего гарема! Муза – фаворитка императора Августа.

Как скульптор снимает покрывало со статуи, так Лоллий сдернул с головы женщины ткань. Фраат ахнул. Самообладание покинуло его при виде совершенной красоты. Пышные золотистые волосы, уложенные локонами и косами в сочетании с жемчужным венцом, утонченные черты лица, пухлые губки, блуждающий взгляд – обезоруживающая красота поражала. Муза источала неотразимость. Вот она медленно подняла глаза на царя, и он прочитал в них страсть, необузданность и чувственную энергию. Власть над мужчиной завоевана.

– Подарок с благодарностью принимаю, – мечтательно произнес царь. – Твоему императору будут возвращены орлы и пленные.

– Что?! – закричал венцевозлагатель. – О, победитель! Ты должен заставить Рим уважать себя, а не менять реликвии на какую-то блудницу!

– О, спаситель! – возмутился верховный жрец: – Они хотят подавить нашу волю, размыть нацию, уничтожить как государство! Возврат римских военных знаков и знамен лишь укрепит Августа в мысли, что с нами можно поступать как с рабами. Эти реликвии – вечный укор Риму. Она – шпионка! Богам угодно, чтобы ты ее казнил!

Фраата уже не волновали государственные интересы, заполучить красавицу стало навязчивой идеей, тем более что остальные родичи промолчали, проникшись восхищением к подарку.

Царь встал:

– Мы укрепим наши отношения с Римом, и первый шаг – вернем орлов!

Аудиенция завершена, Лоллий, удовлетворенный, поклонился и чеканным шагом вместе с Гатерием пошел из зала. Его истинные чувства просачивались на лице, несмотря на все попытки скрыть их. Гатерий увидел «триумф жулика».

Фраат подошел к Музе и, сосредоточенно глядя на красавицу, стал неторопливо ходить вокруг нее, мягко говоря:

– Содержание в гареме драгоценного алмаза послужит удостоверением дружбы с Римом и однажды укрепит наши политические связи.

Поздним вечером, когда дворец уже спал, верховный жрец, опьяненный Хаомой^23, молился в святилище бога солнца Шамаша. Рядом с каменным изваянием Шамаша по зороастрийским традициям горело неугасимое пламя священного огня, в котором жрец уже различал лик бога.

– Владыка дня! – говорил он, стоя на коленях. – Как праведный судья дай мне силы противостоять царю Фраату, уберечь страну от самозванки и авантюристки…

Внезапно за спиной промелькнула тень. Пожилой служитель культа вздрогнул и, озираясь, крикнул:

– Кто здесь?! О, никого! Показалось. – Он продолжил: – Пусть эта Муза сгинет!..

Помолившись, поднялся с колен и, шаркая, пошел к выходу. Колонны, увенчанные каменными бычьими головами, в свете негасимого огня отбрасывали длинные призрачные тени. Одна из теней, похожая на человека в плаще, отделившись от колонны, преградила ему путь. Не успел жрец вскрикнуть, как обнаженный клинок, ярко сверкнув в свете негасимого огня, вонзился ему в сердце…

В своих покоях венцевозлагатель готовился отойти ко сну. Оставшись в одной тунике и шапке, он подошел к столу и, взяв глиняный кувшин, наполнил вином свой серебряный кубок. Отхлебнув, довольный и счастливый, что-то бормоча себе под нос, подошел к кровати и, поставив кубок на приставной столик, полез под покрывало, говоря сам с собой:

– Еще посмотрим, кто будет властвовать в Парфии! Судьба правителя зависит от аппетита свиты.

Парчовая занавеска балдахина колыхнулась, огонек лампы на столике заплясал. Венцевозлагатель насторожился. В полутемной комнате промелькнула тень. Он вскочил с кровати и, выхватив спрятанный под подушкой кинжал, закричал:

– Кто бы ты ни был, я убью тебя!!

Услышав звук шагов в углу комнаты, ринулся туда и начал наносить яростные удары клинком, борясь с тенью и пустотой. Звук шагов послышался в противоположном углу. Он резко обернулся и с безумными глазами бросился в атаку:

– Я не боюсь тебя, потому что победить чудовище – это величие доблести!

Делая выпады, стремясь заставить противника обнаружить себя, он наносил удар за ударом в кромешную темноту. Устав, задыхаясь, побрел к кровати, сел, взял кубок с вином:

– Старею. Допускать промахи, чтобы потом исправлять ошибки – удел небрежных и глупцов.

Он выпил вино, в которое, пока шло сражение с тенью, подсыпали яд…

Глава 10

Во дворец армянского царя ворвались мятежники…

Неделю назад Санасар, хранитель государственной печати Великой Армении, тайно встречался с Агриппой. Римский проконсул в пурпурной тоге, с золотым венком на голове, прохаживаясь по акрополю на Лесбосе, давал последние инструкции сановнику, изменившему своему царю.

– Санасар, твои ненависть к царю Арташесу и преданность Риму считаю стратегией мудрости. Вероломство не только меняет историю, оно возносит заурядного человека к вершинам могущества.

– Проконсул! – воскликнул Санасар. – Рим – самое великое государство, которое когда-либо знал мир. Меня восхищают ваши честолюбивые замыслы, стремление нести покоренным народам закон и культуру, приобщать варваров к чудесам инженерной мысли, навязывать представления о целесообразном!

Агриппа остановился, бровь приподнялась, удивленное выражение лица сменилось восторгом:

– Да ты поэт! Все же должен огорчить: корона Великой Армении тебе не достанется, хоть и заслуживаешь. Римский закон не позволяет мне вмешиваться в династические основы власти, в том числе при наследовании трона. Свержение Арташеса II откроет дорогу к трону новому царю, при котором мы сделаем тебя самым влиятельным человеком.

– Проконсул! А если однажды случится так, что Арташесидов не станет, доверят ли мне основать новую династию?

Агриппа замешкался, но, вспомнив об особом задании Августа, вскрикнул:

– Да, Санасар!! Не вижу препятствий! Все будет решать император Август, который рано или поздно подчинит римскому народу всю вселенную.

Римскому народу очень импонировало мировое господство, позволяющее богатеть за счет покоренных народов.

– Кто еще из приближенных на твоей стороне? – поинтересовался римлянин.

– Многие, проконсул. Взять хотя бы управляющего царским двором Вахинака, его помощника Дживана или начальника охраны дворца Татула. – Армянский вельможа, как бы извиняясь, добавил: – Потребуется золото для колеблющихся…

Агриппа положил руку ему на плечо:

– Сундук золотых монет приготовлен. Для достижения победы оправданы любые средства! – Пытливо заглянув в глаза собеседнику, добавил: – Я надеюсь на тебя.

Начальник охраны дворца Татул, позволивший подкупить себя римским золотом, предательски разоружил стражу и впустил мятежников в коридоры огромного дворцового комплекса в Арташате: не менее ста человек, вооруженных мечами, топорами и пиками, просочились на первый этаж…

В своих покоях на третьем этаже царь Арташес и царица Эрмина, сидя за резным столиком, забавлялись игрой в кости. Каждый из них бросал три кубика с нанесенными на гранях не числами, а символами.

– Эрмина, – говорил государь, – значение выпавших символов – изъявление воли богов.

– Муж мой! – смеялась царица, – Божественную волю узнав, прими судьбы неизбежность.

– Дорогая, судьба преподносит совсем не те подарки, которые ожидаешь.

– Согласна. Как там в Риме наши дети Арат и Руфус? Все время думаю о них. Ах, если бы знать, каким образом избегнуть уготованные богами неблагоприятные события! – Она ласково смотрела на мужа.

– Сейчас все узнаем! Гадаем на твою судьбу.

Он положил кубики из слоновой кости в кожаный стакан, накрыл его ладонью и стал тщательно трясти, а потом со словами: «Чего ждать, покажи, о жене скажи!» бросил их на стол. Выпали символы: голубь, гусь и стрекоза.

– О, дорогая, удачный расклад: тебе сопутствует счастье! Голубь – символ любви, гусь – женская плодовитость, стрекоза – перемены.

– Муж мой! – Царица расцвела. – Счастье, как говорили в старину, есть дело двоих. Сейчас погадаем на твою судьбу. – Тряся кубики в стакане, произнесла: «Чего ждать, покажи, о муже скажи!» и бросила кости на стол.

Выпали змея, волк и ворон. Счастливое выражение лица сменилось на тревожное. Змея – символ коварства, волк – война, ворон – предвестник смерти. Она резко встала:

– Почему тебе не выпал орел – власть и непобедимость, или хотя бы свинья – удачный день? – Она стала нервно ходить по залу, потом резко остановилась у стола. – Погадаем еще раз!

Тряся кубики в стакане, произнесла заговор и бросила кости. Выпали скорпион, дракон и тигр. Встал из-за стола и Арташес. Его благородное лицо омрачилось, потухший взгляд выражал отчаяние. Скорпион – символ мстительности, дракон – символ зла, а тигр связан с миром смерти. Арташес подошел к заплаканной жене, обнял, погладил, попытался утешить:

– Эрмина, я рядом. Мы стойко перенесем боль, какой бы непереносимой она ни была. Я люблю тебя. Наша любовь – самое головокружительное приключение, испытанное в упоении счастьем. – Он прижался щекой к ее щеке.

– Мы заслуживаем быть счастливыми. – Она, глотая слезы, заглянула ему в глаза: – Жизнь следует принимать такой, какова она есть, если только любовь не вдохновляет на поступок. – Преданная женщина с надеждой смотрела на мужа, свято веря в чудо.

Мятежники, сражаясь с верными царю солдатами, захватили второй этаж дворца. На первом этаже, нейтрализовав стражу, они забаррикадировались и приступили к методичному обходу помещений в поисках правителя. В покои царя, распахнув двери, стремительно вбежали его соратники.

– Государь, мятеж! Стража перебита, начальник охраны – предатель, мы отрезаны от путей отступления. Остается надеяться лишь на твой божественный гнев, который вразумит бунтовщиков! – Санасар был убедителен.

Баграм, начальник службы безопасности, не согласился:

– Мы дадим бой!! Здесь – лучшие бойцы на мечах.

– Нельзя рисковать царем, – веско произнес главный советник Грант. – Предлагаю искать пути эвакуации.

Лучи света от масляных ламп падали на лицо Арташеса, высвечивая черты сильного и волевого человека. Обострилось лишь внутреннее беспокойство. Взяв белую ленту, он повязал ею голову и, выражая решимость, произнес:

– Проигрывает тот, кто не верит в собственные силы! Без борьбы не сдадимся.

– У противника численный перевес, – предупредил Грант.

– А у нас превосходство в стойкости и интеллекте, – парировал Баграм.

– Идите за мной! – скомандовал царь.

В одной из комнат они подошли к стене из туфа с причудливым узором. Красивейший резной орнамент – виноградная лоза, быки, бараны, птицы, змеи – имел удивительную гармонию и округлую форму. Символ дракона не привлекал внимания. Пятью пальцами одновременно нажал Арташес нужные знаки на этом символе, и потайная дверь приоткрылась. Вооружившись мечом, он толкнул каменную плиту и, держа за руку царицу, стал спускаться по винтовой лестнице в подземелье дворца. За ним, освещая путь масляными лампами, последовали остальные. Последним шел Грант, он и затворил каменную дверь. Обнажив мечи, мужчины, прислушиваясь к шуму, доносившемуся издалека, шли осторожно, тихо, в готовности немедленно вступить в бой. Они уже спустились в освещенный факелами подвал, уверенным шагом пошли по подземному коридору, когда внезапно из-за поворота появились поджидавшие их начальник охраны дворца Татул и еще пять мятежников с оружием, и среди них латник.

– Царь здесь!! – злорадно крикнул Татул. – Уничтожить!!

Ситуация располагала к немедленным действиям.

– Эрмина, возьми кинжал! – Арташес протянул ей золоченый клинок. – Если со мной что-то случится, полагайся на Баграма. Поступок, который побуждает любовь, будет дерзким. Молись за меня!

Он пылко поцеловал жену в губы и изготовился к бою, а женщина, стоя позади него, подняла острый кинжал в решимости пустить его в ход. Баграм, вихрем бросившись в атаку, скрестил мечи с предателем, которому слепо доверял. На царя набросились двое; Санасару и Гранту достались по одному мятежнику.

Арташес умело защищался мечом, маневрируя между двумя противниками, имея дело с каждым в отдельности; Баграм, заблокировав очередной удар, осыпал соперника словесными оскорблениями; сподвижники царя парировали мечами уколы и выпады нападавших, то переходя в контрудар, то выполняя движения уклонения. Царь смотрел оппонентам в глаза, чтобы понять, куда задумана атака, и когда ближайший мятежник бросил взгляд на его ноги, нанес ему упреждающий удар в голову, поразив насмерть. Второго перехитрил: отступил в нерешительности, опустив меч, и, как только противник ринулся в атаку, решив, что перед ним легкая мишень, резко выставил перед собой оружие, на которое напоролся злоумышленник.

Прилагая усилия, чтобы оставаться спокойным, Баграм бился с самым опытным соперником – беспощадным и хладнокровным офицером, хорошо обученным искусству убийства. Звон ударов, свист воздуха, яростная рубка. Вот Баграм ощутил упоение боем, сконцентрировал энергию, взял под контроль рефлексы и, вынудив Татула совершить фатальную ошибку, нанес ему смертельный укол. В это же время Санасар с лязгом выбил меч из рук соперника, получив над ним решающее преимущество, и также заколол мерзавца. Грант, оценив пределы возможностей своего врага, начал ходить вокруг него и в самый критический момент обрушил мощнейший рубящий удар. Мятежнику защита не помогла: он рухнул к ногам советника.

– Бегите, я их задержу! – крикнул Баграм.

Борьба насмерть продолжилась. Солдат из стана мятежников огромного роста в блестящих доспехах и коринфском шлеме двинулся на Баграма. Железные пластины замедляли движение, но копье и щит хищно поблескивали в свете факелов, и эта махина неуклонно сближалась с храбрецом.

Царь с царицей, за ними Санасар и Грант шагнули в темноту лабиринта, а Баграм приготовился отважно биться с закованным в латы воином. Улучив подходящий момент, он обрушил меч на гигантского панцирного солдата, но безуспешно: сталь клинка напоролась на щит, выбив холодные искры. Детина сделал выпад и ударил копьем, пытаясь поразить Баграма в сердце; тот уклонился, но был ранен в плечо. Истекая кровью, Баграм решил применить уловку: удерживая меч двумя руками, ловко поддел щит противника снизу и, с неимоверной силой приподняв его, скользнул под бронированного солдата и вонзил клинок ему в промежность. Противник взревел, с грохотом рухнул на каменные плиты, замолотил щитом по камням, из последних сил пытаясь раздавить соперника, но Баграм откатился в сторону и, вскочив на ноги, небрежно бросил:

– Враг заслуживает жалость, если только не пробуждает во мне зверя!

…Санасар хорошо ориентировался в мрачном подземелье. Остановившись у стены в полутемном тупике, лезвием кинжала вытащил известный ему камень и, повернув в образовавшейся нише рычаг, приоткрыл секретную дверь.

– Государь, сюда! – хрипло закричал он и, схватив царя за рукав плаща, потянул в проем, увлекая за собой в темноту. Не успела Эрмина пойти следом, как дверь захлопнулась, и все попытки Гранта отпереть ее не увенчались успехом. Эрмина стала бить кулаками об стену:

– Открой, открой!! Арташес, вернись! – Выплескивая из себя злость, она пыталась разрушить стену, уничтожить преграду и, теряя последнюю надежду на благополучие, бессильно опустилась на черные каменные плиты, рыдая и причитая, а потом в недоумении подняла заплаканные глаза на Гранта с немым вопросом: «За что?». Появился раненный и бледный Баграм. Растерянно озираясь, он уставился на заплаканную царицу, потом устремил взгляд на советника.

– Санасар – предатель, – подавленно сказал Грант. – Нам надо уходить как можно скорее. Баграм, можешь идти?

– Рана неглубокая; думаю, да.

Царица, найдя в себе силы, поборов смятение, перестала плакать, встала, оторвала кусок ткани от своего плаща и бережно перевязала рану отчаянному воину. Освещая дорогу факелом, троица двинулась в путь: мужчины шли с мечами наперевес, а женщина прижимала к груди кинжал, лезвие которого ослепительно блестело…

За стеной на краю пропасти шел поединок на мечах. Бились Арташес и Санасар. Посреди огромной пещеры со столбами-сталагмитами и свешивающимися с потолка сталактитами находилась зияющая яма – трещина в земной коре, которая обнажала базальтовые породы. Глубоко на дне ямы булькала раскаленная лава – текла огненная река, бравшая свое начало из спящего вулкана Арарат. Языки пламени иногда взметались вверх, ярко-красные брызги и частицы разлетались фонтаном, пузырьки газа, освобождаясь из вязкой массы, поминутно взрывались.

Царь нанес мощный рубящий удар. Хранитель государственной печати ловко защитился плоскостью своего меча.

– Предатель! – гневно кричал Арташес. – Я доверял тебе! Открой дверь!!

– Зависеть от воли бездарного правителя – то же, что разрешить грабить себя разбойнику!

Арташес колющим ударом попытался пронзить его тело, но Санасар мечом сумел отклонить разящий клинок.

– Кому ты продался, негодяй? Риму?

– Конечно, Риму! И знаешь, впервые испытал упоение от обладания властью. Ты будешь как собака просить у меня пощады, но пощады не будет, потому что, уничтожив твой род, я стану царем!

– Ничтожеству и выскочке власть царя не по зубам!

С этими словами государь сделал удачный выпад, ранив сановника. Санасар отскочил, в нем заклокотала ненависть. Да, в поединке на мечах он слабее царя, да, он устал, но так просто не сдастся! Размахнувшись, ударил мечом по столбу-сталагмиту, затем по второму, третьему… Известковые столбы, выросшие со дна пещеры, разлетелись на куски, с потолка посыпались камни, начался обвал подмытого водой неустойчивого массива горных пород. Найти безопасное место не представлялось возможным. Арташеса и Санасара завалило вулканическим грунтом. Арташес вылез из груды камней, потеряв меч, и, кипя от злости, бросился на Санасара, также выползающего из завала.

Завязалась рукопашная схватка. Преимущества не было ни у одного из соперников. Санасар попытался сделать удушающий захват, сжав голову Арташеса ногами; тот вырвался и нанес ему удар кулаком в лицо, а затем провел болевой прием – загиб руки за спину. Предатель взвыл, но сумел оттолкнуть противника.

Они вскочили на ноги. Царь произвел новый захват. Соперник попытался вырваться, но Арташес, сблизившись вплотную, рывком произвел бросок через бедро. Санасар перелетел через царя, грохнулся на землю и, скользя по мокрой вулканической породе, стал скатываться в яму с магмой. В последний момент он ухватился за край одежды Арташеса и потянул его за собой. Повиснув над пропастью, удерживаясь только одной рукой за одежду соперника, холодея от ужаса и царапая другой рукой камни, он желал зацепиться хоть за какой-нибудь уступ, но тщетно. Первобытный инстинкт выживания заставлял Санасара цепко держаться за плащ царя. Болтая ногами над пропастью, он затаскивал его вслед за собой в преисподнюю. Ни снять плащ, ни упереться ногами во что-нибудь у Арташеса не получалось. Рыхлый влажный грунт и грузный предатель тащили вниз. Руками он ухватился за валуны, стараясь прекратить сползание. На секунду показалось, что сумеет удержаться и исправить ситуацию. Спасение? Не в этот раз. Валуны заскользили тоже. Адская яма дышала по-звериному, жидкая лава испепеляла камни, гибельный огонь приготовился поглотить людей. Они сорвались в пропасть.

Глава 11

Римская армия, возглавляемая Тиберием, вошла в пределы Армении. Пасынок Августа, юноша 21 года, имел четкие указания Агриппы, что искать в Армении и что забрать у парфян. Это был его первый самостоятельный поход. Четыре легиона, марширующих в колонне, приближались к Арташату.

На гнедой лошади в окружении легата Лоллия и военного трибуна Гатерия ехал Тиберий. Стройный, крепкий, молодой, с сильным характером, надменными чертами сурового лица, длинными волосами и большими глазами, Тиберий слыл замкнутым, неприветливым, без ярких талантов. Он сказал:

– Будь армия побольше, с такими неустрашимыми солдатами, готовыми выполнить любой приказ, мы могли бы навеки покорить упрямую Армению и диких парфян.

Лоллий, понимая, как далек от реальности этот неопытный военачальник, осторожно произнес:

– Солдаты мечтают о славе и наградах, при условии, что походная жизнь будет не слишком горькой.

Прямодушный Гатерий обмолвился:

– Армения – особый мир. Бесхитростный и гордый народ, благожелательный к любому чужестранцу, способен успешно противостоять завоевателям.

Тиберий покосился на юношу и, скрывая истинный смысл слов, сказал:

– Держу волка за уши^24 и не знаю, как мне его удержать, как выпустить.

Он был умным и все прекрасно понимал. Аристократия Рима искала повод усомниться в способностях Августа, сам император, затаив дыхание, ждал результатов миссии Тиберия, Агриппа, конкурент в борьбе за императорское наследство, не очень-то верил в успех похода, армяне могли как ураган в любой момент снести небольшую армию в отвесное ущелье, парфяне коварны, и этим все сказано, а самому Тиберию поиск дешевой и ненужной популярности претил, но мать настояла, чтобы он проявил себя, удивив Рим.

Август влюбился в его мать Ливию с первого взгляда. В это время Скрибония, жена императора, была беременна, и, как только родила Юлию, Октавиан Август с ней развелся, вынудив развестись и беременную Ливию, чтобы жениться на ней. Тиберий с братом стали пасынками императора, а их мать задалась целью сделать старшего сына преемником императорской власти. Ливия знала толк в ядах, завидная изобретательность тоже ей помогла. Один за другим умирали все претенденты, избранные Августом на престол, а кто не умер, были по ее требованию сосланы в ссылку. В будущем даже хитрый маневр не поможет Августу. По совету Мецената император усыновит 42-летнего Агриппу, заставив развестись с любимой супругой, и женит на своей дочери Юлии, сделав законным преемником. Наступит момент, и Агриппа внезапно умрет, Тиберий женится на вдове Агриппы Юлии и станет императором Рима.

Военный лагерь легионеры разбили у Арташата на той же возвышенности у реки Аракс, где когда-то дислоцировались войска Помпея и Антония, вблизи леса и фуража.

– Твой отец сегодня будет коронован, – сказал Гатерий армянской царевне Эрато. – Это – великий день!

Они стояли у палатки позади военного лагеря среди обозов, лазаретов и конюшен. Здесь в палатках обитали рабы, маркитанты, а также заложники – Тигрис с семьей и дети армянского царя. Гатерий не упускал случая проведать Эрато; созерцание девушки доставляло ему безмерное наслаждение.

– Скажи, Гатерий, что может царь, а боги не могут себе позволить? – застенчиво поглядывая на юношу, спросила девушка.

– Эрато, дай подумать! Царь должен обижать тех, кого любит, а боги любят тех, кто их не обижает.

– Нет, Гатерий, кроме шуток, есть проблема. Мой отец, став царем, неизбежно превратится в деспота и будет совершать злоупотребления и ошибки, боги же ошибки не совершают.

К ним подошли Арат и Тигран-юный по прозвищу Руфус, сыновья царя Арташеса.

– О, слышу разговор о престоле, – Арат с хитрецой посматривал на Эрато. – Судьба царя изменчива: сегодня повелитель, завтра раб. Наследовать отцу должен я, но Фортуна порой неблагосклонна.

– Фортуна, брат, благоволит добродетельным и отвергает людей с непомерными притязаниями, – Руфус шутливо подтрунивал над братом. – Как знать, может царем когда-нибудь стану я!

Все посмеялись и пошли готовиться к церемонии.

Римский военный лагерь имел прямоугольную форму и две главные улицы, на пересечении которых размещался форум – площадь для построений и совещаний у палатки командующего. По периметру лагеря были ров и насыпной вал, усиленный палисадом из деревянных кольев. Сегодня лагерь выглядел празднично. В главные ворота, обращенные к неприятелю, вошел, сопровождаемый тремя ликторами, Тигрис. За ним следовала свита – армянские царедворцы, в том числе венцевозлагатель, казначей, начальник канцелярии. Последними шли главный советник Грант и главный евнух Вахинак, управлявший царским двором.

– Сильный вежлив, если слабый выражает покорность, – шепнул довольный Вахинак советнику.

– Покорность – это убежище для ничтожеств, только непокорные встряхивают общество, побуждая к движению вперед. – Критически мыслящий Грант был суров.

– Революция духа нам вредна, – заключил Вахинак.

Вдоль дороги теснились обитатели лагеря – офицеры и солдаты, бросая любопытные взгляды на царя варваров, которому, по их мнению, остается лишь осознать мощь римской армии и понять: хочешь жить с достоинством и в условиях мира, оставь бесплодные попытки быть самостоятельным, подчинись, стань навеки вассалом Империи. Легионеры одобрительно переглядывались и разговаривали между собой, превознося квестора Тиберия, с блеском решившего задачу покорения Армении.

Триумфально, с большой помпезностью ликторы, вооруженные фасциями^25, парадным шагом сопровождали претендента на армянский престол. На середине улицы префект лагеря остановил Тигриса, облаченного в царские одежды, и церемонно протянул к нему руки. Тигрис в знак духовного поражения передал ему свой восточный меч, считавшийся у военных высшей справедливостью, символом силы и власти. Традиции военной корпорации соблюдены, и процессия продолжила движение. Из палатки, украшенной по углам серебренными орлами, вышел Тиберий, одетый как командующий войсками на поле боя, – сверкающие доспехи, золоченый шлем с красным гребнем, пурпурный плащ и меч гладиус в золотых ножнах. Тигрис, подойдя к нему, преклонил колено, и Тиберий торжественно повязал ему на голову диадему – белую повязку. Слова квестора, произнесенные громко, разносились по лагерю:

– Я короную на царство Великая Армения Тигриса по праву крови. Отныне он будет зваться царь Тигран III. Встань, Тигран! Ты наследуешь титул «царь царей». Великий Император Цезарь Август, сын бога, настроен миролюбиво к твоей стране, передает ее тебе в надежде на вечный мир и порядок. Объявляю тебя другом и союзником римского народа!

Послышался одобрительный гул толпы, раздались возгласы «Mundi^26» и грохот мечей о щиты.

Тиберий жестом пригласил Тиграна в палатку командующего. Внутри находились Лоллий и Гатерий.

– Тигран III, ты теперь царь царей – властитель властителей Азии! – Молодой Тиберий силился говорить как умудренный опытом полководец. – Полагаю, что армянский вопрос, неимоверно сложный вопрос, решен. Влияние Рима должно возобладать в Армении!

– Возобладать римское в Армении не может, – попытался возразить Тигрис. – Мы страна восточная, нам ближе греческий мир…

Обозленный таким ответом квестор, сильный и властный, схватил его за грудки и приподнял над полом:

– Тот не счастлив, пока таковым себя не считает, а твое счастье зависит от моей воли: завтра можешь и не быть царем!! – Небрежно отпустив перепуганного Тигриса, продолжил: – Станешь распространять римское влияние на Армению, Парфию и Месопотамию, обеспечишь нам доступ на Кавказ, превратишь скифов из врагов в друзей. А еще передашь мне Палладиум. – Сузив глаза, проявляя откровенную враждебность, добавил: – Чувствую, мы поладим.

Тигрис молчал, искоса поглядывая на Тиберия, но так как тот ждал ответа, произнес:

– Слабость не бывает самолюбивой, а сила черпается из разных источников… Тиберий, я тебя понял, все исполню.

Презрительная ухмылка расползлась по лицу квестора:

– Оставляю в Арташате Лоллия. Он присмотрит за тобой и будет курировать все щекотливые вопросы. А проблему с Палладиумом нам поможет решить… – он хлопнул в ладоши, и в палатку вошла женщина, – Геката!

Красотка предстала перед мужчинами в расслабленной позе, с отвлеченным взглядом и мягкой улыбкой: как всегда ослепительна, с черными как смоль волосами, греческим профилем, большими глазами и безупречной фигурой. Геката выглядела как сошедшая с пьедестала Венера (у греков Афродита), лишь на руке повязка, завуалированная браслетом.

Восхищенно посмотрев на Гекату, как бы признавая ее уникальность, Тиберий тем не менее не забыл о главном:

– А сейчас мы все вместе посетим храм богини Нанэ. Помолимся богине войны.

Помпезно войдя в город, процессия во главе с царем и римским командующим (оба верхом на лошадях), собирая толпы зевак, направилась прямиком к храму богини, который немедленно оцепили легионеры. Двери храма с колоннами оказались наглухо заперты, и все попытки центуриона достучаться до жрецов, чтобы открыли, были тщетны. Жрецы, завидев римлян, попросту разбежались.

– Квестор Тиберий! – царь, обращаясь к командующему, говорил неуверенно, торопливо. – Никогда не слышал ни о каком Палладиуме в этом городе. Мы понапрасну теряем время.

– Сейчас проверим. – Тиберий кивнул центуриону, тот привел трех солдат с топорами.

Дубовые двери ломали долго. В проем дверей наконец шагнули Тиберий, Тигран III, Лоллий, Гатерий и Геката в сопровождении личной охраны квестора. По обычаю только цари, их родственники и жрецы могли входить в храм, остальные должны были молиться снаружи, но обычаи варваров не могли конкурировать с римскими законами и желаниями.

Внутреннее пространство храма освещали канделябры на касторовом масле, на алтаре дымился жертвенник, и густой фимиам наполнял святилище ароматом ладанной смолы. Солнечные лучи пробивались через отверстия в крыше, подсвечивая великолепную мраморную скульптуру богини Нанэ с Эгидой, наброшенной на плечо. Коллекционерами греческих скульптур были Лукулл и Помпей, которые соревновались, кто больше привезет в Рим награбленных шедевров. Тиберия, безразличного к искусству, интересовали лишь военные успехи. Остановившись подле статуи и повернув голову к Тиграну, спросил:

– Полагаю, что об Эгиде ты тоже ничего не слышал?

– Кто-то верит в мифы, а по мне так они все – вымысел. – Тигран старался выглядеть равнодушным.

– Надеюсь, у этого мифа есть правдивый свидетель, иначе обязанности царя придется переложить на другие плечи. – Квестор был холодно сдержан.

Геката, показывая путь, сказала: «Сюда!» и повела всех к стене позади изваяния. Нажав на изображение птицы, пьющей воду из чаши, толкнула каменный блок и в образовавшийся узкий проход вошла первой. За ней – солдат с факелом, затем Тигран, Тиберий и другие. Все спустились по крутой лестнице в подземелье и остановились у массивной дубовой двери. Рядом с дверью на стене висели увесистые старинные ключи – золотые, серебряные и бронзовые, с ручками в виде символов: пара диких муфлонов; пара азиатских львов; два солнечных сокола; два разбегающихся зайца; величавый двуглавый орел; пара нисейских лошадей; пара оскалившихся волков.

– Открыть дверь непросто, но я постараюсь. – Геката обращалась к Тиберию: – Там за дверью поджидает огромная собака, внушающая ужас, настоящий демон; солдатам нужно взять оружие наизготовку и, как только дверь отворится, уничтожить это лохматое чудовище. Квестор, тебе лучше отойти. Все устроено так, что потолок может обвалиться в любой момент, если не отгадаю верный ключ.

Все отошли на значительное расстояние, а колдунья начала водить рукой по ключам, что-то бормоча. Каждый день для отпирания двери жрецы назначали новый ключ и перестраивали механизм. Если попытаться отпереть дверь не тем ключом, сработает защита и похититель будет уничтожен. Геката не сомневалась, что сможет постичь разум недалеких жрецов. Вчера к городу подошли римские войска, а Рим весь мир ассоциировал с волчицей. Она дотронулась до серебряного ключа с ручкой оскалившихся волков, почувствовав тепло, оставшееся после последнего прикосновения жреца, остальные ключи были одинаково холодны. Взяв этот ключ, она с усилием и лязгом отворила замок, потянув на себя бронзовую ручку, но открывать дверь в комнату с тайной не стала, скромно отойдя в сторону. Тиберий обменялся взглядом с центурионом. Трое солдат подошли к двери, один, держа факел, взялся за ручку, двое обнажили мечи. Резко открыв дверь, солдаты ворвались в темное помещение, за ними бросились еще пять солдат, вошел центурион, но вскоре показался в проеме двери:

– Никого нет!

Тиберий, громыхая доспехами, с обнаженным мечом, в нетерпении, быстрым шагом вошел внутрь помещения, за ним потянулись остальные. Солдаты зажгли масляные светильники. В глубине сумрачного, выстроенного из неровного камня, зала, в котором, казалось, витала осязаемая аура духа усопшего предка, на черном базальтовом столбе-постаменте вместо древней резной статуи покоились чертополох и сломанный меч. Тиберий, озираясь, злобно посмотрел на царя, затем перевел взгляд на Гекату. Она медленно подошла к столбу и, закрыв глаза, дотронулась до него:

– Еще вчера здесь стояла фигура богини. – Взяв в руки колючую траву и меч, она произнесла: – Это послание. Чертополох означает вызов, а сломанный меч предрекает поражение. Баграм! Я чувствую, он жив и находится в городе. Тиберий, тебе следует искать Баграма!

Глава 12

Грант, петляя, пробирался по ночному Арташату, закутавшись в черный плащ, стараясь скрытно подойти к храму армянского бога огня Михра, также повелевающего силами подземного мира. Незамеченный соглядатай увязался за ним, чтобы выследить, куда советник направляется ночью. Главный евнух Вахинак, управлявший царским двором, подкупленный римлянами, приставил к Гранту шпиона по имени Дживан, своего подручного, выполняющего за хозяина всю грязную работу. Днями ранее Тиберий, разослав отряды легионеров, обыскал город, особенно храмы, дворцы и богатые дома, но, не найдя Палладиум, пришел в ярость и приказал Лоллию и Гекате до его возвращения из Парфии окончательно решить проблему. Статуя должна быть найдена, передана ему, а он лично вручит ее императору и получит высшую награду – благосклонность матери.

Подойдя к храму с западной стороны, Грант исчез, будто прошел сквозь стену. Дживан подбежал к этому месту, стал лихорадочно шарить по стене в поисках потайной двери, но, ничего не найдя, побежал к Вахинаку сообщать об увиденном.

Оказавшись в тускло освещенном святилище, Грант приблизился к алтарю – жертвеннику из базальта, символизирующему нерушимость и вечность божества и украшенному ритуальными знаками. Рядом в чаше горело пламя – проводник к богу Михру: негасимый огонь поддерживали жрецы красными дровами из ценного сандалового дерева; аромат наполнял храм энергией и жизненной силой. Советник нашел на алтаре знак аревахач^27, надавил, и тяжелый камень содрогнулся. Сдвинув алтарь, открыл люк и, светя старой медной лампой, стал спускаться по винтовой лестнице в подземелье, мурлыча под нос дурацкую песенку. Повернув рычажок, чтобы алтарь встал на место, прошел вперед и остановился у двери из черного дуба, которую украшала резная надпись на армянском: «Падает тот, кто бежит». Грант растянулся на полу, прижавшись к каменным плитам всем телом, и пополз. Толкнув дверь, наставительно произнес:

– Кто ползает, тот не падает.

Внезапно над ним просвистела секира, способная разрубить надвое каждого, кто не сообразит упасть на пол. Советник встал и, пройдя дальше, уперся в следующую дверь из светлого дуба с надписью «Будь ближе к богу». Не наступая на массивную плиту-порог, толкнул дверь кинжалом в вытянутой руке. Дверь легко поддалась, но в следующий момент широкая плита – крышка люка – резко ушла вниз. Перепрыгнув через зияющую яму, вступил в следующую комнату, удовлетворенно пробурчав:

– Выше прыгай, и будешь ближе к богу!

Крышка люка закрылась, а Грант оказался перед следующей дверью из красного дуба. Надпись на ней гласила: «Извилист путь к богу». Медленно открыв скрипучую дверь, он пошел, держась за стеночку, точно пьяный. Сверху внезапно упал пучок остроконечных пик, чтобы пронзить стремящегося к богу напрямик.

– Самое великое – это здравый смысл! – похвалил сам себя советник.

Он почти у цели, но, сделав еще несколько шагов, остановился в нерешительности: в темноте светились два глаза. На освещенное место вышел гампр, собака-волкодав, с мощными челюстями и окрасом, как у волка. Страж, из пасти которого текла слюна, выглядел воинственно: шерсть дыбом, хвост высоко задран, уши торчат. Гампр зарычал, приготовившись к атаке. Раздался возглас:

– Аралез, фу!!

Из темноты вышел Баграм с мечом в руке. Гампр послушно улегся на камни, повернув морду к хозяину. Мужчины дружески обнялись и прошли в соседнюю комнату, отгороженную ковром, где их ждала Эрмина. Она, показывая на сводчатые стены, сказала:

– Довольствуясь малым, сильнее ощущаешь близость к богу. Здравствуй, Грант! Расскажи, что происходит в столице!

– О, великая царица Эрмина! – Грант приобнял женщину, поцеловав в щечку. – Римляне в поисках статуи перевернули весь город. Вчера, свернув лагерь, ушли в Парфию. Евнух Вахинак оказался продажным; чтобы выслужиться перед ними, разослал шпионов ко всем богатым домам.

– За тобой следили? – Баграм напрягся.

Грант развел руками:

– Баграм, ты же знаешь, что предопределено каждому?

– Смерть предопределена каждому, – невесело ответил Баграм.

– Именно! Ничего нельзя исключать!

Эрмина, взглянув на Палладиум, стоящий в нише стены, сказала:

– Мне иногда кажется, что статуя внимательно прислушивается к нашим разговорам.

Все благоговейно устремили взгляды на изваяние. Прекрасное творение скульптора (или бога?) не могло не породить мысль о хрупкости окружающей реальности. Дева-воительница Афина Паллада, одетая в доспехи и шлем, с копьем и щитом, была необычайно притягательной, и, даже несмотря на малые размеры и следы растрескивания и потертости, красота и величие этой скульптуры производили неизгладимое впечатление на людей.

Зачарованный Баграм подошел к Палладиуму и произнес:

– О, Афина-Паллада, светлоокая дева, градов защитница, пусть сгинут презренные трусы, подло дерзнувшие великих разгневать богов!

Глаза статуи задвигались. Медленно переведя взгляд вниз, она начала делать круговые движения серыми глазами по часовой стрелке. Три раза.

Подошла Эрмина и в жертву богине преподнесла ветку оливы. Известно, что оливковое дерево – творение самой богини, символ ее величия. Положив ветвь у ног статуи, робея, задала вопрос:

– О, Афина Паллада, скажи, мой муж, царь Арташес, жив?

Статуя повела глазами влево-вправо.

– Значит, нет, – огорченно вздохнула Эрмина.

– Она понимает тебя!! – взволнованно воскликнул Грант. – Олива помогла установить связь с богиней! – Встав на колено, возгласил: – О, богиня, сероокая и русоволосая, покровительница городов, скажи, есть ли шанс остаться Армении независимым царством?

Статуя опустила взгляд вниз и вновь подняла глаза.

– Да! Она сказала: «Да!» – Гранта охватило радостное возбуждение, он стал ходить взад-вперед. – Она прорицает! Мы получаем знания о будущем!

Эрмина впервые за много дней улыбнулась:

– Грант, богиню Афину недаром прозвали мудрой, согласно мифам она давала советы самому Зевсу и героям советовала благо.

– О, так легко давать советы другим!.. – недоверчиво протянул Баграм.

– Ты не понимаешь, Баграм! – вспыхнул Грант. – Палладиум может предвещать благоприятные исходы сражений, грядущие события, неминуемые беды, передавать нам, простым людям, божественные пророчества. Получив откровение, ты сможешь предвидеть судьбу.

– Дар богов! – Эрмину переполняла радость.

– Время – мой наилучший советник. Посмотрим! – Настроенный скептически Баграм прислушался. – Аралез что-то учуял!

Все трое устремили тревожный взор к двери. Собака явно забеспокоилась, заворчала, учуяв чужака.

В храме уже вовсю орудовали римляне. Геката и Лоллий рассматривали убранство, евнух Вахинак допрашивал жреца, дюжина солдат переворачивала утварь, разыскивая тайные ходы.

– Красивый храм, – говорил легат Лоллий, – резьба по камню удивительная. Какие витиеватые узоры, какое изящество!

– Армянский узор – это зашифрованные мысли, – сказала Геката. – Затейливый орнамент, если правильно прочитать, укажет путь к вечной жизни или неотвратимой смерти.

Она подошла к алтарю и, слегка притрагиваясь, провела ладонью по узору, украшавшему камень. Рука остановилась на знаке аревахач, излучающем слабое тепло. Надавив, ощутила вибрацию. Толкнула алтарь: отрылись люк и винтовая лестница, ведущая в подземелье.

Лоллий был впечатлен:

– Как говорят ученые греки, где необходимость, там и возможность.

Солдаты с факелами ринулись в люк, за ними спустились в подвал остальные. Перед дверью из черного дуба с резной надписью на армянском: «Падает тот, кто бежит» все остановились. Вахинак перевел на латинский.

Геката задалась вопросом:

– Что может означать эта надпись? Ничего не приходит в голову. Ясно одно – бездействие разрушает.

Лоллий приказал одному из солдат открыть дверь. Тот осторожно подошел и легонько ее толкнул. Просвистела секира. Все инстинктивно подались назад и в ужасе уставились на разрубленного солдата. Потыкав мечами и копьями, проверив доступ, перепуганные люди пошли дальше. На двери из светлого дуба было надписано «Будь ближе к богу».

– Полагаю, надо взлететь, чтобы приблизиться к небесам, – проронила Геката.

– Летать мы не умеем, поэтому придется проверить утверждение по старинке.

Очередной солдат опасливо придвинулся к двери. Опустившись как можно ниже, почти лежа, стал ее открывать. Плита вместе с ним ушла вниз. Душераздирающий крик пехотинца, полетевшего в яму, и наступившая затем тишина извещали: разбился насмерть. Римляне переглянулись: опасность нарастала. Принесли палки, копья, щит и, соорудив мостки, перешли в следующее помещение…

В келье Баграм наблюдал за трезвонящим колокольчиком:

– Они прошли второе препятствие. – Подойдя к Палладиуму, задал вопрос: – О, Афина Паллада, скажи, мы в опасности?

Статуя опустила глаза. Грант разволновался:

– Надо выбираться, но куда скрыться из этого склепа? Как бы пригодилась волшебная шапка!

Мифы повествовали о волшебной шапке бога подземного царства мертвых Аида, которая делала надевшего ее невидимым. Аиду подарили эту шапку циклопы за свое освобождение из глубин Тартара.

Эрмина взволнованно зашептала:

– Спасти Палладиум, спасти Палладиум! – Ее вдруг осенило: – Баграм, армянский бог Михр повелевает силами подземного мира, не так ли?!

– Да, Эрмина, это так! – Озаренный догадкой, он подошел к статуе. – О, Афина-Паллада, скажи, отсюда выбраться можно?

Статуя опустила глаза. Грант, обнадеженный, воскликнул:

– Здесь есть спуск в Тартар!

Глубочайшая бездна под царством Аида Тартар – единственное их спасение! Люди представляли это место как пространство леденящего холода и тьмы.

Эрмина вопрошала Палладиум:

– О, Афина Паллада, скажи, путь, неведанный нам, – под плитами пола?

Статуя вновь опустила глаза. Грант, знающий греческую поэзию, продекламировал:

– Спускаясь в Тартар, четыре раза в дверь постучи, и призраки мертвых тебе отворят…

Баграм каблуком сапога ударил четыре раза по каменной плите в полу, потом в нервном возбуждении стал поспешно бить плиты, одну за другой. В углу комнаты от ударов ногой плита слегка приподнялась. У всех в надежде на спасение замерло сердце. Мужчины подняли плиту, открыв «врата ада». Повеяло затхлостью и сыростью.

– Спускаемся в Тартар! Аралез, прикроешь нас! – крикнул Баграм.

Собака подняла уши и наклонила голову вправо. Завернув в лоскут льняной ткани Палладиум, Грант передал статую спрыгнувшему в проем Баграму, потом помог Эрмине забраться туда и, наконец, взяв лампу, спустился сам, закрыв с трудом тяжелую крышку. Они оказались в узком туннеле, ведущем в катакомбы – месту погребения жрецов. В нишах на стенах из туфа лежали скелеты, в углублениях скопились груды черепов, сложенные один на другой, на освещаемой лампой дорожке ползали змеи и тараканы, но герои, не обращая внимания на опасность, неуклонно шли вперед…

Колдунья Геката слушала перевод надписи на двери из красного дуба, пытаясь понять, что означают слова «Извилист путь к богу». Наверняка за дверью ожидает глубокое разочарование, но никакие перемены не наступают, если не действовать. Уловив ее мысли, Лоллий приказал солдатам штурмовать. Один из них копьем открыл скрипучую дверь. Тишина. Опасаясь подвоха, держа копье наперевес, он вошел в дверь. Внезапно сверху упали остроконечные пики, пронзив идущего к богу напрямик. Солдат, истекая кровью, так и остался стоять на пороге комнаты с пиками, вонзившимися в тело. Потребовалось немало времени, чтобы вытащить труп.

В темноту подземелья легионеры шли крадучись. Тревожное пламя факелов осветило пространство подземного зала. И тут внезапно на солдата, который с факелом шел впереди, напал гампр. Панический ужас охватил всех. Огромная, страшная собака, вцепившись в шею военного, загрызла его моментально, а пытавшегося рубануть мечом солдата схватила за руку, прокусив ее. Рыча, атаковала следующего воина, опрокинув на спину. Лоллий побежал; гампр, бросив жертву, понесся за ним. Легат, споткнувшись, упал, руками и ногами попятился назад и, упершись в стену, отчаянно закричал: «Не надо!». Огромная морда гампра, из пасти которого текла слюна и доносилось угрожающее рычание, приблизилась к его лицу. Собака, оскалив клыки, приготовилась к нападению, но вдруг, повернув морду влево, уставилась на Гекату. Женщина, затаив дыхание, стояла, прижавшись к стене, холодея от страха. Учуяв знакомый запах, волкодав, свирепо рыча, медленно пошел к ней. Геката начала было бормотать заклинание, но Аралез, приблизившись, пристально посмотрел ей в глаза, затем отвернулся и побежал прочь, исчезнув за дверью.

Пережитый ужас поверг людей в оцепенение. Постепенно приходя в себя, оставшиеся в живых легионеры с искаженными гримасами, выплескивая отчаяние, делились догадками о случившемся. Геката с лицом белее белого стояла, прижавшись к сводчатой стене, тяжело дыша, бросая взгляды на Лоллия, который все еще находился в своеобразном трансе, не приходя в себя. Центурион, потерявший половину декурии^28, подошел к ней:

– Мы проверили помещение и ничего не нашли.

Женщина, пошатываясь, прошла в келью с нишей. Языки пламени факела прыгали у нее в глазах, в ушах нарастал свист, мозг отказывался включаться. Бессознательно осмотрев комнату, подошла к нише и, взяв в руки ветку оливы, поднесла к глазам:

– Принеси богу жертву, и полпути к спасению он тебе укажет, предложив остальной путь пройти самому.

Во дворце царь Тигран III, сидя в кресле с изящной резьбой по дереву, внимал Гранту.

– Государь! – Советник говорил как всегда веско: – Твое царство велико, власть беспредельна, с тобой считаются Рим и Парфия, соперничая за влияние в Армении. Палладиум пророчествовал: страна останется независимой. Неужели ты, потомок Тиграна II Великого, ставишь под сомнение самостоятельность государства и готов признать римский диктат? История тебе этого не простит!

– История – всего лишь факты, имена, о которых вспоминают, чтобы оправдывать неблаговидные поступки. – Лицо царя, гладко выбритое на римский манер, было непроницаемым.

– Умалчивая о многом, история все же возносит тех, кто сражается, но низвергает малодушных. – Грант пытался пробудить в нем честолюбие.

Тигрис, выросший в Риме, получив классическое образование и переняв чужие нравы, внешне больше походивший на римлянина, чем на армянина, колебался. Могущество армянской знати, настроенной проримски, в условиях иноземного нашествия возросло, однако проримская группировка составляла меньшинство, так как большая часть аристократии ориентировалась на Парфию. Учитывая это обстоятельство, он подумал: «Мысли царя – это начало поступков. Почести врага изменили мой нрав, но нужны ли чужие нравы моим соотечественникам? Насаждать римское в Армении – значит устремиться к порабощению. Этого не должно случиться! То, что не рождается, не умирает».

Грант наседал:

– Государь! Народ готов отстоять национальную индивидуальность. Никому не навязывая веру, мораль, идеалы, не позволим также вмешиваться и в свои внутренние дела…

Открылась дверь, и на пороге появился евнух Вахинак. Поклонившись, бросая косые взгляды на Гранта, он дождался знака царя подойти.

– Государь! – Управляющий двором, исполненный пафоса, начал доклад: – Палладиум римляне не нашли, что грозит войной. Они не успокоятся, пока не получат эту деревянную куклу. О, канон! – Вахинак сокрушенно воздел руки к небу. – Твое царство разорят, Армению сделают поместьем римского народа, патриотов и аристократов убьют, земли отнимут, тебя казнят! Стоит ли все это проклятого идола, символизм которого имеет сомнительную ценность?

Но царь уже принял решение, в правоте которого был непоколебим:

– Посеять разумное и нравственное – смысл благодеяния правителя, сделать страну независимой – его великая цель. Ограничимся чисто формальным признанием верховенства Рима. – Посмотрев в окно на Арарат, задумчиво произнес: – Думаю, пора отрастить бороду.

Глава 13

На Лесбосе Агриппа, сидя за рабочим столом, читал секретное письмо императора на вощеной табличке, прибывшее с утренней почтой. Август писал: «Реши задачу, и получишь трибунскую власть, станешь равным мне соправителем…» Агриппа, оторвавшись от чтения, скривился: Август, умело манипулирующий людьми, не сделает его полноценным соправителем никогда. Императору нужен соправитель лишь для одного – вести войны в то время, как сам принцепс управляет миром.

Продолжил чтение: «Надеюсь, твой высокий статус поможет успешно справиться с ситуацией».

Стерев лопаточкой письмо на воске, проконсул тут же написал стилусом ответ, мол, все идет по плану, и обратился к донесению Лоллия. На табличке из самшита с темным воском были нанесены знаки с шифром Цезаря. Заменив значки в открытом тексте символами подстановки, прочитал: «Палладиум существует; шпионы нашли тайник; рискуя жизнью, я проникнул в него, но был атакован “Цербером”; мятежники ушли со статуей подземным ходом; поведение Тигриса резко изменилось: демонстративно отрастил бороду».

Агриппа задумался: «Тигрис из друга Рима превращается во врага? Не ожидал! Империя разрастается, подминая под себя страны и народы. Все, кто бросил вызов непобедимой римской армии, уничтожены или безропотно сдались, кроме Армении и Парфии, и это не может не беспокоить Империю. Что ж, есть средства решить проблему: заговоры, подкупы, клевета, предательство, убийство, наконец».

Уничтожив текст донесения, гладко загладив лопаточкой воск, написал Лоллию: «A potentia ad actum^29».

Агриппа требовал действий. Постыдное поражение от парфян и постоянный спор за Армению уязвляли гордость не только проконсула, но всех римлян. Повелители мира желали стяжать лавры в доблести и первенстве.

Явился секретарь с донесением из Индии: «Индийский царь, восприняв благосклонно нашу просьбу о прямых контактах, – писал римский посланник, – направил посольство к Августу для заключения союзного договора. Он разрешил римским войскам свободный проход через Индию к парфянской границе, обещая всяческое содействие, вплоть до готовности принять морскую экспедицию». Агриппа победоносно ухмыльнулся: дипломатический нажим на парфян удвоился, ведь римские войска теперь могут атаковать как с запада, так и с востока.

– Секретарь, пусть это донесение случайно попадет в руки царю Фраату!

Две армии, римская и парфянская, сближались к границе между Арменией и Парфией. У зажатого горами населенного пункта Тебриз, недалеко от озера Умрия, армии остановились на расстоянии 5 стадий^30 друг от друга и разбили лагеря. Тиберий приказал военному трибуну Гатерию готовить площадку для торжественной передачи орлов и пленных как раз на полдороге к парфянам.

– Учти, Гатерий, – Тиберий относился к своим подчиненным пренебрежительно и надменно, – я не могу дать промашку. На чашу весов положено мое будущее. Если церемония сорвется, сообщу императору, что провал произошел исключительно по твоей вине. Ты знаешь, как император поступает с неудачниками.

Император Август неудачников и ненадежных подданных либо отправлял в ссылку подальше от Рима, либо помещал доживать свои дни на необитаемый остров, либо казнил.

Гатерий промолчал, понимая, что унизить человека для Тиберия, 21-летнего пасынка императора  – превеликое удовольствие и, бросив тревожный взгляд на командующего, просто приступил к выполнению важной работы.

Для римского военачальника и парфянского царя было сооружено деревянное возвышение с балдахином (защита от палящего солнца) и установлены два золоченых кресла. По периметру церемониальной площадки врыли столбы, увитые ветками лавра, с чашами для огня наверху; между столбами натянули гирлянды из вечнозеленого самшита, цветов и лент.

Полевой лагерь парфян, беспорядочный бивак с палатками из шкур, кострами и охранением, кишел как муравейник: воины из знати, свободные и рабы, все с мечами, копьями и луками, все на лошадях (пешком ходили разве что рабы из вспомогательных подразделений), всего 10 тысяч человек против 20-тысячной группировки римлян, сновали и жужжали, напоминая в своих черно-желтых одеяниях пчел. Когда-то 10 тысяч парфянских всадников победили сильнейшую в мире 40-тысячную римскую армию Красса, завладев штандартами врага и пленив его солдат. Гарем, который сопровождал царя во всех походах, был тоже здесь.

В царском шатре на золотом походном троне в окружении царедворцев и охраны, одетый в фиолетовый кафтан, расшитый драгоценными камнями и жемчугом, сидел Фраат IV, изучая восковую табличку – донесение из Индии римского посланника, перехваченное парфянской разведкой. В другой руке Фраат держал золотой кубок, неспешно попивая напиток мудрости – божественную Хаому, которая изготавливалась исключительно для царя, его родственников и жрецов. К бродящему раствору сахара добавляли сок растения хаома и эфедрин – ядовитый психоактивный стимулятор, получаемый из хвои. Уже после первого глотка напитка мысли зарождались и проносились с молниеносной быстротой, ощущалась дерзкая раскованность, но, что плохо, снижались концентрация внимания и самоконтроль, замедлялась скорость реакции.

«Мы, парфяне, никогда не станем равноправными Риму, – думал захмелевший царь. – Больше того, их мощь неоспорима. Они продвигают свои армии через Армению, Сирию, Индию все ближе к моей границе (берут в клещи!), мечтая подмять под себя стратегически важное царство Великая Армения, чтобы заполучить ресурсы и плацдарм для нападения; у императора Августа в заложниках возможный претендент на престол Парфии Тиридат; развязать войну с Римом мы пока не готовы; сделаю так: притворно закреплю дружеские отношения, отдав орлов, усыплю бдительность, выиграю время, нейтрализую конкурентов внутри страны, устраню Тиридата, а потом как змея стремительно атакую Рим». Мечты о славе завоевателя не покидали его.

В шатер вошел грозный, бородатый и встревоженный спахбед, командующий парфянскими войсками, по имени Нариман, что означает «сильный духом», в черном одеянии с желтым поясом и красной шапкой на голове. Меч на входе у него забрала охрана.

Спахбед, поднеся руку к сердцу, поклонился:

– О, повелитель Востока, тревожные новости!

Царь смотрел на него мутными глазами:

– Что случилось, Нариман?

Полководец, бросив озабоченный взгляд на сановников, стоящих вокруг трона, объяснил:

– О, мой повелитель, римляне коварны! Под видом церемонии передачи орлов готовят нападение. Хотят убить тебя! Я сам видел, как они целыми когортами прячутся в ущельях.

Царь, уронив табличку, схватился за меч на поясе и, высвободив на треть клинок из ножен, тут же вложил обратно:

– Зачем им это! К коварству склонны бездарные, умные же одолевают врага в прямом поединке, имея веские причины.

Спахбед в негодовании воскликнул:

– Государь, не веришь?! Пойдем, я покажу, здесь рядом! Ты убедишься сам, и мы нанесем упреждающий удар! Ты победишь римлян, как когда-то твой великий отец!

Во главе с царем все вышли из шатра. Нариман показывал дорогу, которая шла на вершину скалы.

– Государь, еще немного, и ты сам увидишь!

Тропа становилась все уже, шли в спину друг за другом. Фраат, пошатываясь, шагал за спахбедом, за ним следовали охрана и вельможи. На самой вершине полководец проговорил:

– Вот смотри, убедись сам!

Фраат ничего не видел. В ущелье пара безоаровых бородатых козлов мирно паслась, выискивая траву в скальном грунте. Известно, что при малейшей опасности пугливые безоаровые козлы срываются с места, совершая по горным склонам немыслимые прыжки.

Царь в недоумении посмотрел на спахбеда:

– Я не вижу легионеров.

– О, повелитель Востока, римляне спрятались. – Нариман, встав на самый край утеса, показал пальцем вниз: – Вот отсюда их видно хорошо.

Фраат подошел ближе и осторожно заглянул в бездну. В тот же момент Нариман толкнул его обеими руками. Падая со скалы, ударившись головой о камень, в последний момент царь уцепился за выступ и повис над пропастью. Протрезвев моментально, содрогаясь от ужаса, он поднял голову и увидел искаженную гримасу своего полководца, который злорадно кричал:

– Никаких переговоров!! Никакого возврата орлов!! Пусть Рим навечно лишится чувства собственного достоинства! Унизить – наполовину победить! Подобно Сурене я поведу войска в бой!

Нариман ногой попытался столкнуть с уступа все еще цеплявшегося за жизнь царя, а когда не получилось, подбежал к оцепеневшему охраннику, отобрал копье и, вернувшись, вознамерился им пронзить Фраата. Свистящая стрела впилась ему в спину. Спахбед обмяк, стал терять из-под ног опору и вместе с копьем полетел вниз, в гибельную пропасть.

Фраат, теряя последние силы, еле удерживаясь руками за уступ, проводил недобрым взглядом полет изменника и посмотрел наверх. Наложница Муза, которую сейчас он воспринял как бесплотного вестника (ангела), посланника бога Ахурамазды, уже спускала свою длинную шаль. Уцепившись за спасительную соломинку, намотав шаль на руку, царь повис над пропастью, и его потащили вверх Муза и незадачливые охранники. Когда подняли, затащив за рукава и воротник на скалу, он без сил лег на камни и благодарно посмотрел на наложницу. У Фраата болели голова и руки, ныло тело, из ссадин сочилась кровь, но страстный поцелуй Музы стал главным обезболивающим средством, снявшим напряжение и вернувшим его в обычное, нормальное состояние.

– О, Солнце Парфии! – сладким голосом проговорил начальник канцелярии Шадман (имя означает «радостный»), низко наклонившись к уху повелителя. – Удачный выстрел этой женщины, Музы, спас тебе жизнь. Сразу видно, что она женщина необыкновенная: ее красота и достоинства скрывают сильные страсти и здравый рассудок.

Позже, в шатре, царь Фраат, лежа с перевязанной головой на соломенном матрасе, покрытом шкурами, не отпуская спасительницу ни на шаг, объявил свою волю. Он женится на Музе, остальных жен отошлет в главную столицу страны Нису, казнит охрану, а на церемонию передачи орлов вместо себя направляет начальника канцелярии Шадмана.

Ночью Муза ни на шаг не отходила от повелителя. Ласками и поцелуями сняла ему нервное напряжение, неустанно смазывала раны и подавала питье – травяной настой, прописанный лекарем, и Фраат, лежа с открытыми глазами, любуясь ее изысканной красотой, пышными золотистыми волосами и прелестным личиком нимфы водного источника, постепенно приходил в себя.

– Твоих родственников, особенно тех, кто поддерживал Наримана, нужно урезонить, – внушала красавица Муза. – Дружи с Римом! Август не потерпит унижения. Столкновение Запада и Востока приведет к катастрофе: не будет ни Рима, ни Парфии. – Капли пота на его лице она промокнула чистой тканью. – Обезопась себя от властных амбиций сыновей, которые жаждут твоей смерти. Отошли их в Рим постигать науки, и у Августа пропадет интерес к Тиридату и возникнет иллюзия, что все претенденты на трон Парфии у него в заложниках. Я рожу тебе сына, ты воспитаешь его и сделаешь царем.

– Ты – моя спасительница. Все сделаю, как говоришь.

Фраат, чувствуя влечение, прикоснулся к ее руке, ощутив эмоциональный отклик женщины. Языком тела она показала, что хочет обладать мужчиной…

Поздно ночью, насладившись близостью, они, прижавшись друг к другу, нежились в теплых объятиях. Она произнесла:

– Я знаю, как сделать тебя великим. У армян есть Палладиум, талисман, вещь уникальная, способная вознести человека к вершинам могущества. За талисманом охотится Рим. Я подскажу, как его заполучить.

Торжественная передача орлов и пленных состоялась с утра следующего дня. Тиберий с мечом, в доспехах и пурпурном плаще, стоял на возвышении под балдахином и ждал Фраата. Появилась процессия парфян, но царя не было, и это стало беспокоить трибуна:

– Здесь что-то не так, – вскипел квестор, сурово посмотрев на своего помощника. – Гатерий, ты не справился с задачей! Царь не прибыл! Они готовят нападение! Ты ответишь за свой промах! Приказываю скрытно привести легионы в боевую готовность!

Гатерий опрометью бросился к группе легатов, и те, получив приказ, разослали военных трибунов по когортам. К возвышению приблизился тщедушный вельможа в парфянском халате, расшитом золотом и драгоценными камнями, и сладким голосом сказал:

– О, молодой командующий Тиберий! Я – начальник канцелярии парфянского царя Шадман. Мой повелитель Фраат IV, властитель Востока, спаситель веры и посланец богов, поручил мне провести церемонию. Мы можем начинать.

Прозвучал гневный голос Тиберия, находящегося в состоянии крайнего раздражения:

– Шадман, где царь?!

– О, думаю, он занемог, но это никак не помешает торжеству добродетели. Все готово вершить великодушие и усмирить алчность.

Обозленный квестор, которого 60-летний старик посмел назвать «молодым», с силой ударил ногой по золоченому креслу, предназначенному царю, отшвырнув его далеко в сторону:

– В понимании варваров хорошие манеры – это признак слабости.

Шадман незлобиво произнес:

– Мы варвары, но нам проиграли Красс и Антоний.

Проглотив колкость, Тиберий крикнул:

– Начинайте церемонию!

Мощный звук тубы и буцин^31, пронзительный и протяжный, издаваемый десятью римскими трубачами, воспроизвел сигнал «классикум»: взбодрить своих, вызвать тревогу у врага! На площадку вышел первый парфянский воин в черном кафтане с желтым поясом и желтой шапкой на голове, неся в руках шест со знаком легиона в виде орла, сделанного из серебра. Ему навстречу вышел центурион в церемониальном облачении – пластинчатый панцирь поверх желтой шерстяной рубахи, платок на шее, чтобы не натирать шею панцирем, красный плащ на плечах, золотистый шлем с поперечным красным гребнем на голове. Он принял с благоговением орла – символ могущества бога Юпитера, покровителя Рима, лихо развернулся и пошел в свое расположение. Все легионеры в этот момент испытывали сильные религиозные чувства, ведь потеря орла на поле боя считалась бесчестьем: римские солдаты, чтобы вернуть орла, готовы были умереть.

Один за другим на площадку выходили парфянские воины, передавая легионерам знаки: аквила^32, сигнун^33, фалеры^34, вексиллум^35.

Квестор в гордом одиночестве и с надменным видом сидел в кресле под балдахином, а рядом у возвышения потел на майском солнце парфянский вельможа. Вокруг площадки столпились солдаты обеих армий, поглощенные помпезным действием. Переговариваясь, они одобрительно кивали.

– Надеюсь, – сказал Тиберий парфянскому вельможе, – наши интересы не будут сталкиваться в Азии?

– О, командующий, – произнес Шадман, – перевеса в силе нет ни у Рима, ни у Парфии, хотя ты и приказал привести свои легионы в боевую готовность. Обуздав страсти и крайности, мы могли бы наслаждаться состоянием мира, безмятежности и гармонии.

Тиберий внимательно посмотрел на него:

– Предлагаете дружбу?

– Нас полностью устраивает граница по Евфрату, – хитро прищурившись, ответил старик.

– Караванные пути из Индии и Китая – хороший источник дохода как для нас, так и для вас. – В словах Тиберия чувствовалась заинтересованность.

Шадман был практичен:

– О, командующий, мы могли бы взять на себя вопрос безопасности этих путей.

Церемония продолжалась. Начался процесс передачи пленных, захваченных в предыдущих войнах. Бывшие римские солдаты шли вереницей в парфянских халатах и штанах, надев кое-что из прежней амуниции. Их стискивали в объятиях бравые легионеры; кругом царили всеобщее ликование, улыбки, слезы радости.

Тиберий с интересом поглядывал на царедворца:

– Мы подпишем договор. Так?

– Атропатена переходит в зону парфянского влияния, – не глядя на командующего, быстро проговорил чиновник.

– Рим берет под контроль Малую Армению и Коммагену, – Тиберий был в ударе.

– Вы отказываетесь от планов завоевания Парфии, – поставил условие вельможа.

– Больше никаких вторжений в Сирию! – провозгласил квестор.

– Вы не поддерживаете Тиридата как претендента на парфянский престол! – жестко отрезал Шадман.

– Наше влияние в Великой Армении усиливается, – настаивал римлянин.

– О, командующий, – Шадман снисходительно посмотрел на квестора. – Горная страна Армения – единственная из стран, где природная независимость породила духовную свободу.

Подписав на другой день договор, армии разошлись.

Глава 14

Август внезапно появился на острове Сицилия и вызвал к себе Агриппу. Вызов был экстренный, и Агриппа немедленно покинул Лесбос и прибыл кораблем на Сицилию, римскую провинцию и житницу Рима, самый плотнонаселенный регион планеты в то время.

На вилле римского наместника провинции, где остановился император с супругой, Агриппу уже ждали.

– Агриппа! – Император приветливо улыбался. – Безнадежное ты умеешь обращать в счастливое!

– Август! – Проконсул победно провозгласил: – Парфия уступила, реликвии у нас, Восток покорен!

Император был доволен:

– Я всегда верил в тебя. Историю самоуважения нации пишут доблесть и поступок.

В комнату вошла Ливия, жена императора:

– Милый Агриппа! Весь мир трепещет перед величием Рима. Ты можешь гордиться своим вкладом в его возрождение!

– Когда я думаю о матери-Земле, представляю тебя, Ливия. – Агриппа, зная цену хвалам этой грозной и решительной женщины, вежливо поклонился.

– Спасибо, милый. – Она прошлась по комнате, шурша волочившейся по полу кремовой столой с пурпурной лентой внизу. Бросив взгляд на мужа, печально сказала: – А мы, Агриппа, удалились из Рима от заносчивого сената, чтобы не мешать ему управлять государством.

– Дорогая, – император поцеловал ее в щечку, – для нашего друга есть подарок.

Ливия, взяв что-то из шкатулки на столике, спрятала руку за спину и, подойдя к военачальнику, спросила:

– Что находится у меня в руке, спрятанной за спиной, – великое или ценное? Отгадаешь и узнаешь будущее.

Агриппа задумался. Прекрасно зная, какую роль отвел жене император (восхвалять власть и быть образцом поведения для женщины, которой в Риме, как в старые добрые времена, отводилась роль тихой домоседки: прясть, ткать, рожать детей, блюсти нерушимость моральных устоев семьи), он, как человек образованный, читавший Эсхила, вспомнил, что Силен^36, герой драмы, спросил Сфинкс: «Что находится у меня в руке, спрятанной за спиной, – живое существо или мертвое? Умри, если не отгадаешь!» Сфинкс, мифическое существо с телом льва и головой женщины, догадалась, что какой бы ни был ответ, он все равно будет неправильным, и бросилась в пропасть. Силен прятал в ладони маленькую птицу, которой мог быстро свернуть шею, поэтому Сфинкс не могла дать правильный ответ. Драматург Эсхил погиб именно на острове Сицилия, когда орел сбросил ему на голову черепаху, приняв лысину Эсхила за камень.

Агриппа видел, что Ливия с ним играет, а может быть, намекает, что его судьба в ее руках, и однажды она ввергнет его в пропасть или ему что-нибудь сбросят на голову. Август превозносил жену выше всех остальных, называл ее идеальной римлянкой, символом процветания Империи. Становиться у нее на пути – значит быть уничтоженным. Агриппа сказал:

– Из рук женщины, которая делает твердого Августа мягким, я могу получить только щедрый подарок.

Ливия, бросив восхищенный взгляд на Августа, рассмеялась. Она протянула ладонь, на которой лежал императорский золотой перстень. Август, подойдя, произнес:

– К сожалению, Марцелл заболел и умер от чумы. Юлия теперь свободна, и ты женишься на ней. – Агриппа было запротестовал, но император проигнорировал попытку. – Не спорь! Разведешься с женой и женишься на Юлии. Мы с тобой станем основателями новой династии. Получишь трибунские полномочия и проконсульский империй^37 на пять лет. Этот перстень-печать – дубликат моего перстня. Надень его!

Агриппа принял из рук Ливии перстень и осторожно надел на безымянный палец правой руки. Август возвестил:

– Теперь ты мой соправитель с перспективой наследовать высшую власть в Риме! Я прислушиваюсь к советам своей жены. Подарить перстень – ее идея. Недавно она так просила за жителей острова Самос^38, что не смог отказать и освободил самосцев от уплаты налогов.

Агриппа благодарно взглянул на Ливию, увидев в ее взгляде недружелюбие, а в позе картинность. Она, опустив глаза, проговорила:

– Нас всех ждет счастливое будущее. – И ушла.

Оставшись одни, они сели в кресла. Подали вино. Отпивая из бокала, Август неотрывно смотрел на соратника, читая его мысли.

– У меня есть поручение для тебя, – сказал он. – Рим пришлось покинуть вынужденно: снова беспорядки из-за выборов консулов. Борьба за власть раздирает столицу: ссоры, скандалы, драки; оппоненты готовы убить друг друга. Сенаторы сцепились прямо на заседании. Толпы народа, подбиваемые кандидатами, громят на улицах лавки и кричат о предательстве. Преторианская гвардия не справляется. Город охвачен волнением и страхом.

Агриппа попытался успокоить:

– Римляне жаждут великих и славных достижений. Они их получат! Теперь ты, Август, сможешь предъявить реликвии, потерянные Крассом и Антонием, и все возликуют, прославляя тебя как бога.

– Срочно отправляйся в Рим наводить порядок. Будешь управлять городом в мое отсутствие. Мне пора совершить поездку по восточным провинциям.

Тяжелые верхние веки Агриппы под нависшими надбровными дугами опустились, что не предвещало ничего хорошего. Император встал, прошелся по залу:

– Тебе также предстоит подавить волнения в Белгике и Галлии.

Решительное лицо Агриппы с крупной нижней челюстью помрачнело. Август, не желая замечать досаду друга, продолжал:

– Разберись с набегами германцев и добейся наконец решающего успеха в войне с кантабрами! Получишь триумф! Дел много, мой друг. Вместе пересмотрим списки сената, проведем Вековые игры, сделаем глиняный Рим мраморным. Построй новый храм! Ты всегда любил архитектуру.

Глубокая морщина на лбу Агриппы разгладилась. Август прекрасно разбирался в людях. Он знал, что его соратник никогда не нарушит установленные правила игры, что он – человек жесткой системы и будет неукоснительно следовать указаниям принцепса, а, кроме того, доверить эти задачи кому-либо другому нельзя: победоносный полководец затмит самого Августа и свергнет его.

– Повинуясь велению долга, все же хочу заметить, – проговорил Агриппа, – что только силой можно привести народы к покорности.

– Я несу народам мир, – Август был убедительным, – но все должны знать, что богиня Рома всегда готова вступить в бой. – Император раззадоривался: – Авторитет – вот что важнее всего! Я с триумфом вернусь домой как победитель Армении и Парфии и получу лояльность римских граждан на годы.

В голове Агриппы мелькнула мысль: «Боги предначертали власть Августу надо мной и всем миром». Он встал и поднял бокал:

– За тебя, Август! Все должно работать на твой авторитет!

Они выпили, но лицо императора вдруг стало раздосадованным:

– Ты, мой друг, не решил главную задачу – отнять у армян Палладиум!

Агриппа, потупив взор, объяснил:

– Установить контроль над Арменией политическим путем не удалось, попытки выкрасть Палладиум закончились неудачей, но есть новые идеи…

Август, вспомнив свою любимую поговорку «торопись медленно», посмотрел многозначительно на военачальника, подумав: «Тиберий, мой пасынок, слишком молод и неопытен, чтобы решить этот вопрос. Вызывает сомнение и ведение переговоров с армянским царем, который изменил мне. Щекотливое положение. Да, лучше сделать поудачнее, чем затеять побыстрей».

– Работай над проблемой!

Император прибыл в Сирию. При его правлении провинции и вассальные царства стали возрождаться, так как принцепс ограничил размеры их грабежа. Хороший пастух, считал он, стрижет овец, а не сдирает с них шкуру; все восточные царства, он это знал, рано или поздно подчинятся влиянию Рима; за усердную службу римскому государству будет вознаграждение – римское гражданство; в Империи утвердятся закон и порядок; взбудораженный народ успокоится, получив благоденствие, а он, богоизбранный, спаситель и освободитель, будет почитаться как отец человеческого рода.

В Антиохии перед храмом, возведенном в честь богини Ромы и Августа, он сидел в кресле на специальном возвышении в окружении сирийского наместника и императрицы, принимая присягу расквартированных здесь римских поселенцев и легионеров. «Клянусь Зевсом хранить верность Августу, его детям и потомкам всю мою жизнь, – произносили вслед за жрецом люди. – За их интересы клянусь не щадить ни тела, ни души, ни жизни, ни детей своих. Что бы я ни узнал или ни услышал враждебное им в речах, замыслах или деяниях, клянусь доносить и быть врагом тому, кто говорит, замышляет и делает что-либо из этого…» Уклонение от присяги объявлялось преступным святотатством. В Риме Август такого почитания себя не допускал.

После присяги Тиберий начал торжественную церемонию вручения императору знамен и знаков, привезенных из Парфии. Церемония шла довольно долго. Август сидел в кресле в сенаторской тоге с двумя диадемами на голове – белой повязкой и золотым обручем (как у восточного деспота).

– Август, дорогой! – Ливия светилась счастьем. – Возвращение знамен однозначно твоя заслуга. Так, Тиберий?

– Да, мама, – отозвался квестор, стоящий рядом.

Август, дотронувшись ладонью до руки жены, нежно посмотрел ей в глаза:

– Твой сын, Ливия, – достойный потомок великого рода Клавдиев. Тиберий! – император обернулся к нему: – Ты приумножил славу предков, тебя ждет слава.

Сказав это, принцепс подумал: «Тиберий, мрачный и вспыльчивый мальчишка, триумфа не получит, достаточно почетного сенатского постановления и однодневных гладиаторских игр. Триумф получу я, а еще воздвигну в Риме новую триумфальную арку».

Церемония подошла к концу, император встал и с мыслью: «Вот след, который оставлю я в истории!» в полной тишине произнес речь:

– Наступили мир и «золотой век», войны окончились, мы вошли в эпоху процветания и спокойствия. Предначертанная богами Риму миссия выполнена…

Позже, подозвав Тиберия, сказал:

– Тиберий, поручаю тебе в честь этого события отчеканить монеты – золотые ауреусы и серебряные денарии. На аверсе – мое изображение, на реверсе – коленопреклоненная Армения и побежденная Парфия.

– Да, Цезарь Август! – Тиберий склонил голову, подумав: «О верховенстве Рима в Армении говорить преждевременно».

Императрица в своих покоях не находила места. Зная Августа, она почувствовала, что он недолюбливает ее сына от предыдущего брака Тиберия, продолжая держать его на вторых ролях. Ни слова не сказал о триумфе для него! Дает второстепенные поручения, проявляет холодность, был сдержан в похвалах. Что ж, предстоит все поправить.

– Мама, ты звала меня? – Вошел Тиберий, как всегда с мрачным видом.

– О, сын мой, так жаль, что император был крайне сдержанным в проявлении чувств к тебе. Да, ты молод, но привел к покорности Армению и Парфию.

Тиберий, ожидая главную награду – похвалу матери и не получив ее, от неожиданности растерялся и робко произнес:

– Мама, ты же знаешь, это заслуга Агриппы. Воздашь человеку не по заслугам, и он возгордится, потребует титул, равный правителю.

– Сын, воздать по заслугам значит оценить по справедливости!

– Каждому свое, дорогая мама.

Ливия так не думала:

– Агриппа не сделал главного – не привез принцепсу Палладиум. Вот если бы ты сумел заполучить талисман, Август, наверняка изменил бы свое мнение! Армяне скрывают не только Палладиум, но и Эгиду. Ты уж постарайся, сын! Немного самоуважения, и главный приз достанется тебе.

– Если нет альтернативы, придется стать героем. – Тиберий в подавленном настроении ушел.

Гатерий неожиданно был вызван к Тиберию. Вбежав по входной лестнице во дворец сирийских монархов, он, в хорошем настроении, быстро, по-юношески задорно, пронесся по коридорам. Войдя в зал приемов, увидел у окна мрачного Тиберия.

– Квестор, ты звал меня!

Командующий, одногодок военного трибуна, обернувшись, не меняя выражения лица, объявил:

– Гатерий, ты возвращаешься в Армению. Так хочет Агриппа.

Глаза трибуна засверкали:

– Я понял, готов исполнять!

– У армян есть Палладиум. Твое задание – узнать, где они скрывают талисман. Миссия абсолютно секретна.

– Надо понимать, что отказаться нельзя? – Гатерий побледнел, подумав: «С чего бы это Агриппа, второй человек в Империи, вдруг проявил интерес к моей скромной персоне и дает странное задание?»

Квестор взирал на него холодно и бесстрастно:

– Тебе надлежит обольстить армянскую царевну и выведать, где находится тайник с талисманом.

– Обольстить царевну Эрато, чтобы узнать тайну?! Но это же подло! Поступать подобным образом мне, римскому офицеру, бесчестно. Кто теряет честь, большего потерять не может.

Тиберий с кривой усмешкой проронил:

– Подлостью ты заработаешь должность легата.

– А если откажусь?

Тиберий с детства отличался жестокостью и хладнокровием. Он подошел ближе и, притянув к себе за грудки трибуна, заглянул в его глаза:

– Поплатишься всем, что имеешь. Скорее всего, закончишь свои дни легионером на Балканах, усмиряя фракийцев.

– Умный повелевает духом, глупый служит. – Гатерий был раздавлен.

Командующий, высвободив руки, высокомерно посмотрел на сломленного подчиненного:

– Смирись! Не забывай, что ты – сын Рима и готов на все во имя величия Империи. Будь полезным или умри! Доблесть и служение! – Тиберий прошелся по залу, потом приблизился к юноше и вполголоса сказал: – И еще кое-что. Сделаешь так, чтобы Палладиум попал в мои руки, и я позабочусь о твоей карьере. Также разузнай все об Эгиде. Нам известно, что накидка Зевса у армян.

Повергнутый в смятение Гатерий сдавленно произнес:

– Глаза слепы, ум делает.

– В Арташате поступишь в распоряжение Лоллия. Берегись Гекату. Есть ко мне просьбы?

Собрав волю в кулак, юноша исподлобья посмотрел в глаза беспринципного Тиберия:

– Совесть не находит слов для просьб.

Глава 15

В подземелье арташатского дворца по лабиринту коридоров Грант пробирался к заветной комнате. Осветив фонарем стену из бурого камня, он, убедившись, что слежки нет, нашел бронзовое кольцо для факела и три раза повернул его, затем дернул на себя. Приоткрылась секретная дверь, Грант вошел, притворив ее за собой, и кольцо встало на место. В большом сводчатом помещении горели масляные лампы, их пламя мерно колыхалось от сквозняка, подсвечивая сосредоточенные лица Эрмины и Баграма. На каменной подставке стоял Палладиум.

– Как хорошо, что ты пришел! – Эрмина радостно приветствовала друга. – Это тайное убежище – не то что каморка в храме! Здесь все есть, мы в безопасности.

– Безопасность – понятие условное, – напомнил Грант, поцеловав Эрмину и обняв Баграма. – Я собираюсь арендовать для вас неприметный дом на окраине города.

– Какие новости? – Баграм был нетерпелив.

Грант, сев за стол, рассказал, что царь Тигран III, столкнувшись с интригами двора и давлением римлян, впал в уныние, позволив царедворцам помыкать собой, а отряду Лоллия рыскать по городу в поисках талисмана. Не имея опыта в управлении государством, он доверился 40-летнему евнуху Вахинаку, хотя и прислушивается к советам Гранта. Родовая знать, осознав свою всесильность, давит на царя, настояв на раздаче лучших государственных земель; ростовщикам же теперь разрешено закабалять общинников.

– Да-а! – протянул Баграм. – Власть погружается в дремоту.

– Царю грозит опасность! – Встревоженная Эрмина встала с места. – Я чувствую это. Конечно, мы с Баграмом тоже в опасности, но свой долг – сберечь для народа талисман удачи – исполним.

– Спросим у Палладиума! – предложил Грант.

Подошли к статуе. Безучастный взгляд деревянной скульптуры был устремлен вдаль, но излучаемое ею спокойствие вселяло уверенность и надежду. Баграм сказал нужное заклинание, статуя повращала глазами, и Эрмина спросила:

– О, Афина Паллада, скажи, грозит ли опасность царю Тиграну?

Статуя опустила глаза, что означало «да».

– Надо что-то делать! – забеспокоилась женщина. – Грант, Баграм, ну придумайте что-нибудь!

– Я иду к царю, – отозвался Грант, – посоветую усилить охрану!

– Я с тобой. – Баграм был настроен решительно. – Нельзя допустить, чтобы произвол чиновников привел к параличу власти!

– Тебя ищут! – запротестовал Грант. – Риск большой, пока не покидай убежище.

Рыжеволосый Руфус, должно быть, от скуки зашел в тронный зал армянского царя. Вечер, никого нет, потрескивает горящее масло в освещавших зал бронзовых канделябрах. С любопытством рассматривая убранство, юноша ходил по залу, восхищаясь редкостной красотой. Мраморные статуи, шпалеры с рисунками гор, зверей, птиц и древа жизни, необыкновенные, сотканные армянскими мастерицами из шерсти, ковры, окрас которых не блекнет ни от времени, ни от воды, поражали воображение, обостряя чувство гордости за чудесную горную родину. Колорит Армении – это сказка Востока, которая всегда зачаровывает каждого, увидевшего древнюю страну. Пышно украшенный золотом, серебром, слоновой костью и золотой парчой, царский трон ослеплял своим великолепием. «Неужели когда-нибудь я стану царем? Если это случится, буду справедливым и великодушным монархом!» – подумал Руфус, дотронувшись до силуэта львиной головы на подлокотнике. Послышались шаги, он вздрогнул и, не желая, чтобы заметили, встал за статуей Геракла, которого в Армении отождествляли с богом войны, огня и молнии Ваагном.

В зал вошли Вахинак, Дживан и Арат.

– Здесь нас никто не услышит, – донеслись до уха Руфуса слова самонадеянного Вахинака.

Чванный Арат, старший сын погибшего царя Арташеса, выглядел недовольным:

– Надеюсь, ты вытащил меня со свидания с красоткой женой сокольничего по важному поводу?

Вахинак, тщательно выбритый, с прической как у римлянина, терпеливо разъяснил:

– Тебе, Арат, уже 26 лет. Жизнь проходит, а станешь ли царем, неизвестно. – Царедворец, придерживая рукоять меча, презрительно смотрел на юношу. – Я – твой шанс, хочу помочь, но есть условие.

– И какое же это условие? – Арат, затаив дыхание, не поднимая глаз, приготовился услышать страшное.

– Будешь царем, если отдашь римлянам Палладиум.

– О, это пожалуйста! – Из груди царевича вырвался вздох облегчения. – А как же мой дядя Тигран III? Он царь.

Вахинак укоризненно произнес:

– Твой дядя Тигран разозлил римлян, не хочет отдать им то, что просят, вновь заигрывает с парфянами, запретил отправлять на обучение в Рим сыновей из знатных семей. Армянская аристократия недовольна, раскололась надвое, и в этом вина твоего дяди.

– Что ж, он – царь, ему виднее.

– Царь может внезапно умереть.

Руфус, услышав последнюю реплику, невольно дернулся, задев мечом мрамор. Тихий скрежет услышал только Дживан. Подручный сделал шаг в темноту и, крадучись, двинулся вдоль стены со статуями.

– Итак, Арат, хотел бы ты стать новым царем? – продолжал Вахинак. – Только послушай, как красиво звучит: Артавазд III, царь царей!

– Да! Меня все устраивает. – Испуганное лицо юноши покрылось потом, глазки забегали, голова втянулась в шею.

Вахинак провозглашал:

– Власть – это могущество, насилие и авторитет! Вот трон! Присядь, почувствуй себя тираном!

Застыв в одной позе, Арат не мог шелохнулся, но, пересилив себя, все же подошел к трону, неуверенно сел, медленно положил руки на подлокотники и зажмурил глаза.

Руфус, потрясенный услышанным, стоял в растерянности. Клинок меча уперся ему в спину.

– Царевич, выходи! – Дживан, подталкивая мечом, вывел юношу на свет.

– Руфус!! Ты подслушивал! – Вахинак разочарованно смотрел на незадачливого паренька.

– Спрятался за мраморным Ваагном, – хрипло сказал Дживан.

– Ну, и как тебе план, Руфус? Твой брат может стать царем. – Злорадная ухмылка скользнула по лицу царедворца. – Если и он умрет, наступит твоя очередь.

– Как понимаю, я стал невольным свидетелем подлого заговора против царя.  – Руфус смотрел яростно в глаза предателя. Бросив взгляд на сидящего на троне скованного страхом Арата, произнес: – Брат! Делая гнусность другим, жди бесчестное отношение и к себе.

Вахинак зло сощурился:

– Честно – бесчестно, тебе уже все равно: слишком много знаешь.

Он кивнул подручному. Реакция Руфуса была мгновенной: проворно выхватив меч, юноша резко развернулся и ударил по клинку Дживана. Завязался бой. Холодное оружие противников в яростной схватке рассекало со свистом воздух и оглушало зал металлическим звоном, готовясь вонзиться в человеческую плоть. Все удары Дживана Руфус парировал и, быстро перемещаясь, занимал более выгодные позиции. Выбрав момент, он сблизился с неприятелем, толкнул, чтобы сбить с ног, и когда тот оступился, царевич, подобно богу Ваагну, как молния метнулся к нему и полоснул по лицу. Враг издал стон, упал, закрыл лицо ладонью и, истекая кровью, пополз прочь.

Меч Вахинака вонзился в спину Руфуса. Юноша, вскрикнув, всплеснул руками и опустился на колени. Предатель, хищно сощурившись, выдернул смертоносный меч, толкнул Руфуса ногой, и рыжеволосый парень свалился на пол. Красное пятно расплылось по каменным плитам. Вахинак обернулся к Арату, который, цепенея от ужаса, продолжал сидеть на троне. Приблизив окровавленный клинок к его лицу, царедворец невозмутимо сказал:

– Арат, никто не должен узнать! Будешь слушаться, и нога твоя о камень не ударится.

На одной из улиц армянской столицы за высоким каменным забором стоял богатый дом-вилла, занятый римской миссией. Лоллий, выпив достаточно много вина, призывал Гекату:

– Ну Геката, иди ко мне, дорогая!

Прихорашиваясь у зеркала, гречанка в салатовом хитоне, подпоясанном с напуском, обернулась и небрежно сказала:

– Римский посланник, не отвлекайся! Сладострастие не должно вытеснять в уме мужчины желание преуспеть в делах. Все наши попытки отыскать Палладиум привели к неудачам.

– О, красавица! Вмешиваться в дела Армении – бесперспективное занятие. – Раздосадованный легат отпил вина. – Констатирую: армяне – народ упрямый, даже, я бы сказал, несгибаемый, а еще слишком гордый.

Геката подошла ближе:

– Лоллий, с армянами легче договориться, чем враждовать. Вахинак дал знать, что Арат готов занять трон. Дело за малым – устранить Тигриса!

– Да, на троне Армении наш ставленник не помешает! – Лоллий выпил залпом содержание кубка.  Царь усилил охрану, к нему теперь и подойти-то нельзя. Вчера на охоте я подстелил зайца, а он уложил одним выстрелом льва. Ну и силен же, стервец! Завтра пир по случаю удачной охоты. Тебе, Геката, предстоит затравить очень крупного зверя.

Гатерий, воспарив на крыльях души, с радостным выражением лица, одетый в красную тунику – рубаху до колен, подпоясанную на талии, с букетиком лютиков, символизирующих очарование и восхищение, «влетел» в покои Эрато.

– Вот и я!

Трепещущие огоньки свечей озарили улыбку царевны:

– Я ждала тебя.

Ее взгляд, излучающий чувственность, устремился на возлюбленного, выдавая волнение. Она подошла к юноше, шурша расшитой шелковой туникой с короткими рукавами, и получила в подарок маленький желтый букетик, который показался ей особо изысканным.

– Как ты? – Глаза юноши горели.

– Меня оберегает твоя любовь.

Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности. В его широко распахнутых глазах, пристальном и долгом взгляде читались и нежность, и стремление угадать настроение, и страсть. Испытывая теплые чувства к римлянину, видела его романтическую влюбленность, безотчетный страх потерять избранницу, искреннее желание всегда быть рядом. Она ему небезразлична!

Он ликовал: вот эталон его представления о личном душевном комфорте, она – его женщина! Свои чувства юноша контролировать уже не мог, болезнь души под названием любовь сразила его. Не в силах отвести взор от любимой, прикоснулся к ее руке и, ощущая духовную близость, произнес:

– Я люблю тебя.

Обняв крепко возлюбленную, он пылко поцеловал ее. Эрато, притягательная и соблазнительная, скромная и мягкая, обвила его шею руками и прильнула к губам избранника. Они наслаждались поцелуем.

– Ты самая красивая, умная, загадочная и неповторимая из всех женщин. Мать мне говорила: «Полюбишь женщину, найдешь смысл жизни», – прошептал он.

Она улыбнулась:

– Любовь – это дар, она делает нас лучше, позволяет совершать невозможное.

Нежными, ласковыми поглаживаниями шеи и спины он будоражил ее чувственность и, восхищаясь притягательной женщиной, старался прислушаться к ее желаниям. Бархатная на ощупь кожа, блестящие распущенные волосы, гибкость стана и особенно выразительные миндалевидные глаза, излучающие душевную силу, восхищали Гатерия, порождая сильнейшие эмоции, устремляя мысли к обожаемой женщине.

Их потянуло друг к другу.

– Ты много значишь для меня, – говорил он той единственной, которую желал.

– Так странно: хочу видеть тебя рядом всегда, – вторила она.

– Я не могу без тебя жить, что-то влечет меня к тебе. – Дыхание юноши становилось все чаще.

– Мои чувства не лгут. – Она прикрыла веки.

Любовная игра захватила их. Нежность, ласка, теплота, предвкушение блаженства порождали желание близости. Их тела соединились, разум внимал упоению, а страсть подарила наслаждение души…

С первыми лучами солнца Гатерий проснулся. Лежа в кровати рядом с возлюбленной, которая еще спала, он подумал: «Провести рядом с ней всю жизнь – это счастье. Пусть напыщенный Рим лопнет от злости: я готов пуститься с Эрато в волнующее плавание под названием любовь! Но достоин ли я ее? Кто она – любовная добыча или личность? Надо быть честным перед лицом собственных чувств: ее счастье важнее моих желаний, мне взамен ничего не надо».

Тут он вспомнил разговор с Тиберием, и новые мысли зародились в его голове: «А как же тщеславие римлянина? Тщеславие, – думал он, – всего лишь напускная бравада и подлая двуличность. Рим находится на верном пути разложения. Добродетели – патриотизм, умеренность, мудрость, справедливость – исчезли, их заменили раболепие, наглость, взяточничество и зависть. При Августе стали следить за каждым моим шагом, а людей убивать всего лишь за убеждения. Аристократия морально разложилась, ее охватили жадность, поиск наслаждений и порочные наклонности. Жестокие гладиаторские бои, когда даже людей бросают диким зверям, проводятся ради забавы пресыщенной и кровожадной публики, требующей хлеба и зрелищ. Грядет деспотизм, причем самого грубого толка. Тиберий, наделенный отвратительными пороками – ненавистью к людям, жестокостью, сладострастием, – если станет императором, опустится до гнусностей, которых не видывал мир. Мне абсолютно неприемлема такая перспектива. Мои воля и разум восстают против беззакония и насилия».

Он нежно посмотрел на предмет своего восхищения и поклонения: «Эрато верна и предана мне, наши отношения всегда будут строиться на доверии. Твое благополучие важнее всего, не смогу жить без тебя, готов на все, чтобы ты была моей».

Луч солнца упал на лицо женщины, пробудив ее. Она открыла глаза, повернула голову, и счастливая улыбка заиграла на ее губах:

– Мне снились наши долгие прогулки под луной, букетики цветов, романтические ухаживания, признания в любви…

– Уедем в Рим! Что тебя удерживает здесь? – Гатерий, приподнявшись на локте, пытливо смотрел на нее.

– Милый, это невозможно. Я принадлежу своей стране, хочу быть полезной ей. Рим – это величие и сила, а моя страна Армения – гордость и достоинство. Над тобой довлеет долг – воинский и гражданский, надо мной – любовь к родине и вечная готовность к борьбе.

– Пусть так, останусь я! Твой народ дружелюбен к чужестранцам, чтит традиции гостеприимства, не терпит унизительного пресмыкательства перед начальством, часто вспыльчивый, но искренний.

Она нежно смотрела на Гатерия:

– В наших отношениях нет места лжи…

Пир был в разгаре. Во дворце армянского царя в зале для приемов собрался весь цвет Великой Армении. За главным столом сидели только царь Тигран III и царица. Усиленная охрана зорко следила за перемещениями гостей: никто не должен приближаться к царственным особам. Государь с «варварской» бородкой, с диадемами на голове (белой повязкой и золотым обручем), в светло-терракотовой тунике, пурпурной накидке и красных сапогах выглядел превосходно и, оглядывая гостей, излучал уверенность и энергию. За столами на стульях и скамьях сидели царедворцы с женами, губернаторы областей, представители родовой знати. За одним из столов были римляне, в том числе Лоллий и Геката.

– На этом пиру царят веселье и злодейство, – сказал, усмехаясь, Лоллий.

За другим столом сидели рядом Гатерий и Эрато.

– Гатерий, Руфуса нигде нет. Я волнуюсь, – говорила Эрато.

– Этот рыжий парень себя в обиду не даст, – успокаивал военный трибун.

Играла музыка. Группа девушек в небесно-голубых платьях танцевала темпераментный армянский танец. Выразительные движения танцовщиц, их пластика и грациозность, красочность и изящность передавали радость, счастье, задор и гордость, выплескивая в зал сильные эмоции. Ритм музыки, приятная подсветка полутемного зала, восточный колорит, богатство одеяний производили впечатление очаровательной загадочности, самобытности и образности. Зрители, сидя на местах, так сопереживали чувствам и настроению танцовщиц, что фактически участвовали в танце.

Прозвучали последние музыкальные аккорды, девушки поклонились и под аплодисменты ушли. Со своего места поднялась Геката, вышла на середину зала и, бросив взгляд на музыкантов, приготовилась танцевать. Зазвучала флейта, и под ее аккомпанемент гречанка в подчеркивающем красивое тело белом подпоясанном хитоне с мелкими складками до пола и золотыми застежками на плечах задвигалась медленно и величественно. Греки приравнивали танец к поэзии, утверждая, что танцоры могут передавать действия, манеры, чувства, любовь, смерть. Великие греческие ваятели изучали философию движения и позы танцоров, чтобы придать мраморным статуям идеальную достоверность. Двигаясь плавно, колдунья рождала ощущение таинственности, тревоги и угрозы, перенося зрителей в мифический мир, и ее танец – то ли подарок, то ли предупреждение царю – высвобождаемый через движение тела рассказ о том, что было, что есть и что будет.

Танец завершился. Зачарованные зрители, потрясенные зрелищем, притихли и не сразу пришли в себя. Первым зааплодировал царь, в зале раздались вялые хлопки, люди стали переговариваться: «Что это было?», а Геката, не откланявшись, ушла в тень и, встав за колонной, надела пеплос^39, поданный рабыней. Она продолжала стоять и наблюдать за происходящим из своего временного укрытия и, убедившись, что за ней не наблюдают, а все внимание публики приковано к фокуснику, достала из складок пеплоса черный бархатный мешочек, развязала завязки и, наклонившись, вытряхнула на пол пауков-каракуртов из рода черных вдов. Десять крупных черных самок голубой крови, с тринадцатью красными точками на тельце и большим количеством ног, чрезвычайно ядовитые (яд их во много раз превосходит по токсичности укус гремучей змеи), стали быстро и незаметно перемещаться по залу, забиваясь в укромные уголки.

Гости ждали главного – выступления царя, о котором были предуведомлены. Слуги разлили вино, подали вместе со свежими овощами, зеленью и лавашем дичь, подстреленную на охоте, и наконец Тигран III встал. В зале установилась тишина. Подняв золотой кубок, он произнес тост:

– Однажды царь спросил армянского мудреца: «Как заставить других уважать себя?», на что тот ответил: «Не теряй самоуважения, и внушишь почтение окружающим!» Тогда был задан другой вопрос: «Можно ли сокрушить несокрушимую преграду?», и был ответ: «Будь самостоятельным, и научишься невозможному!» Выпьем! Да будет всегда незапятнанной наша честь, да будем мы истинными хозяевами своих очага и земли. Хлеб и вино да пребудут на нашем столе. Пусть в жизни все зависит только от нас!

Все сдвинули кубки и осушили вино. Не навязывая своей политики ни Риму, ни Парфии, царь отстаивал лишь самобытность страны; ему не нужны ни римские, ни парфянские опекуны, он мечтал сделать царство Великая Армения самостоятельным, а значит, свободным, а свобода – это прекрасное состояние блаженства, когда можно упиваться собственным могуществом, неизведанным восторгом и грядущим величием.

Государь торжественно обвел взглядом присутствующих:

– Последнее время при дворе циркулируют слухи о предательстве. Презираю изменников. Предав друзей и отечество, изменник несет тяжелый груз на душе всю жизнь. Боги возвестили мне, чтобы я поспешил объявить имя наследника престола.

Лоллий, услышав это, поперхнулся и бросил тревожный взгляд на Гекату. Гречанка насторожилась. Царь возвестил:

– Мой сын Торос – наследник престола и с этой минуты соправитель царя, но придет время, и под именем Тигран IV он станет во главе страны самостоятельно.

Торос, чье имя означало «энергия», 25-летний сын армянского монарха, поднялся со своего места, подошел к отцу, и они обнялись. На указательный палец левой руки царевича отец надел знак царской власти – золотой перстень с красным сердоликом в виде трехлистного клевера – символа богини Анаит.

Грант с довольной физиономией, подняв кубок, предложил:

– Тост за наследника престола! – Когда все затихли, он начал: – Как-то богача спросили: «Ты счастлив?» «Конечно! – отвечал он. – У меня золотых монет, как звезд на ночном небе, работников, как песка на морском берегу, любовниц, как рыб в океане». «Так почему же ты домогаешься всеобщего уважения?» «Потому что вся моя жизнь и мое богатство зависят от чужого мнения». Так выпьем же за то, чтобы вера в себя никому не позволила усомниться в способность творить тобой чудеса!

Под одобрительные возгласы мужчин-воинов, порывисто вскочивших с мест, все выпили, а Грант, обнявшись с Торосом, прошептал ему на ухо:

– Не теряй веру в себя, даже если другие будут о тебе лгать.

Вахинак, поменяв озлобленное лицо на приветливое, возвестил:

– На охоте наш царь Тигран III убил одним выстрелом из лука большого льва. По традиции победитель состязания охотников награждается наивысшим знаком отличия – почетным венком.

Раб внес в зал на красной подушке награду – венок из миртовых ветвей, фиалок, роз и шерстяных лент. Управляющий царским двором торжественно водрузил венок на голову Тиграна, который принял награду с благодарностью. Увенчанный венком царь предстал перед знатью во всем блеске своего величия. Греки, армяне, римляне в качестве награды за талант, доблесть или добродетели носили корону (венок) – круглое украшение из металла, листьев или цветов, которое им вручали сородичи, и не было в античную пору большего признания заслуг человека, чем эта высшая награда. В Риме триумфальный венок из листьев лавра (часто золотых) носил полководец во время триумфа, а лицам божественного происхождения (например, армянским царям и римским консулам) был положен лучевой венок. Армянская тиара с остроконечными зубцами как раз изображала лучи солнца и была символом монархической власти.

Царь Тигран, распираемый гордостью, сел на место и что-то весело начал рассказывать царице. Заиграла музыка, вступили дхол и зурна, появились девушки в алых платьях, краситель для которых, необычайно яркий кирмиз (он никогда не блекнет), получали из высушенных мелких насекомых араратской кошенили, и начался танец тавих. Публика, затаив дыхание, следила за движениями девушек – грациозными, утонченными, плавными.

Самки пауков-каракуртов выползли из укрытий и быстро поползли к столику царя. Они, готовые к спариванию, почувствовали запах вплетенных в венок самцов-каракуртов, которые привлекли внимание самок особыми сигналами и выделениями летучих феромонов. Паучихи как безумные бросились к самцам со всех ног. Залезая под одежду царя, они ползли к венку, чтобы зачать потомство. У Тиграна стала зудеть кожа, он забеспокоился, заерзал, принялся чесать ноги, живот, голову, похлопывать себя по телу. Потревоженные паучихи кусают человека немедленно, и всякий укушенный обречен на смерть. Яд пошел гулять по организму, у царя появились невыносимая боль, бледность, головокружение, на лбу выступила испарина, его сознание затемнилось, и он, круша утварь, рухнул на стол.

В зале раздались крики и рыдания, гости вскочили с мест, начался переполох, музыканты прекратили игру, испуганные танцовщицы забились в угол, лекарь бросился к царю, Грант и Торос попытались помочь. Смерть Тиграна III наступила быстро. По его безжизненному лицу ползали пауки-каракурты.

Глава 16

На другой день в присутствии царедворцев и родовой аристократии в торжественной обстановке венцевозлагатель повязал на голову Тороса белую ленту – диадему, символ предводителя нации, и водрузил золотой венец с восьмилучевой звездой и фигурами двух орлов – символ власти монарха. Подошел Вахинак и увенчал голову царевича армянской тиарой (короной) – красный с золотым шитьем и остроконечными зубцами головной убор армянских правителей. Тороса усадили на трон, и верховный жрец вложил в его правую руку скипетр – царскую регалию, знак верховной божественной власти в стране.

– Скипетр вручают царю боги! Божественная сила с тобой! – возвестил жрец.

Венцевозлагатель провозгласил:

– Царь Великой Армении Тигран IV!

Все присутствующие опустились на колено, склонив головы.

В галерее скульптур произошла встреча Гранта и Вахинака.

– Вахинак, я просил о встрече, чтобы предупредить: не мешай Тиграну IV проводить самостоятельную политику.

– Грант! – Управляющий сделал обиженное выражение лица. – Несправедливые подозрения порождают домыслы.

– Философы утверждают, что подозрения обычно оправданны. – Грант выжидательно смотрел на оппонента.

Вахинак, отведя глаза в сторону, парировал:

– Философы, конечно, умеют выводить хитроумные заключения, но мы, простые люди, знаем: большинство подозрений – ложь!

Советник твердо заявил:

– Вахинак, твоя приверженность идеалам Рима открывает стране прямой путь в рабство. Полагаю, простым людям это не понравится. Романизация Армении – иллюзия неисправимых мечтателей.

Управляющий двором криво усмехнулся:

– Дорогой Грант, ты явно преувеличиваешь мои скромные заслуги в укреплении дружбы с Римом, который способен посадить на трон Армении кого захочет.

– «Миролюбивый» Юпитер угрожает Арарату? – советник насторожился.

– Всякое может случиться, – с издевкой сказал Вахинак и ушел.

Одним из вечеров после похорон отца молодой царь Великой Армении Тигран IV направлялся в окружении охраны в зал мудрости, где уже собрались философы и историки, чтобы подискутировать о будущем страны. Внезапно большой камень упал сверху прямо к его ногам. Тигран отпрянул, стражники обнажили мечи и, закрыв государя, приготовились к бою. Из тени появились вооруженные люди в черных одеяниях. Стрелы пронзили двух охранников из восьми, остальные воины мечами отбили их в полете.

В освещаемом факелами коридоре завязался неравный бой. Личная охрана царя и нападавшие, все виртуозно владевшие холодным оружием, со свистом рассекая воздух клинками, бились насмерть: то наносили мощные удары, то уклонялись от них, то делали выпады, то приседали и кружились, иногда ловчили. Покалеченные и убитые падали на каменные плиты один за другим. Хорошо обученный искусству боя на мечах Торос сражался наравне с воинами и, считывая по глазам намерения своих противников, умело сбивал их с толку. Рубанув мечом по голове одного, вывел его из строя, сделав выпад против другого, сразил его, но, отбиваясь от третьего, почувствовал, что силы его людей на исходе, мятежники теснят, и уже решил отдать жизнь дорого, как появился Баграм. Он и его люди, казалось, возникли из ниоткуда и стремительно бросились на помощь царю, яростно разметая нападавших, которые, завидев помощь, отступили, а потом и вовсе поспешили убраться.

– Баграм!! – воскликнул распаленный боем молодой царь. – Спасибо! Помочь попавшему в беду значит обрести друга! Тебя ждет награда.

Баграм, встав на колено, присягнул:

– Государь, моя судьба – служить тебе. Награда не нужна. Ты нуждаешься в моей защите, я нуждаюсь в твоем доверии.

– Встань, Баграм! Исполним долг – победим зло!

Они обнялись.

На вилле, отданной армянским правителем под римскую миссию, Геката металась по слабо освещенной масляными лампами комнате и бурно выражала негодование:

– Лоллий, я не могу здесь больше оставаться! – Искаженное лицо гречанки делало ее похожей на фурию^40. – Царь призвал Баграма на службу, назначив главой своей охраны, поэтому мне придется срочно покинуть Арташат. Баграм – мой злейший враг!

– О, Геката, ты – под опекой Рима! – Озабоченный Лоллий, развалившись в кресле, пытался ее успокоить. – Ни один волос не упадет с твоей головы. Мальчишка на троне, надеюсь, не так глуп, чтобы конфликтовать с Римом.

– Баграм – коварный! – не унималась гречанка. – Уже дважды он натравил своего Цербера на меня; что помешает устроить несчастье мне в третий раз?!

– О, красавица, я без тебя не справлюсь! Новое покушение на царя провалилось, мы понесли значительные потери, в Риме нервничают. Я не могу вернуться к императору без Палладиума.

– Так заставь активнее работать Гатерия!

Лоллий поморщился:

– С ним не все так просто. Говорит, что пока не удалось выяснить, где армяне прячут статую. Возникло ощущение, что он водит меня за нос.

Геката встала напротив легата и пристально посмотрела на него:

– Мальчишка влюбился, а царевна Эрато крутит им, как хочет.

Легат порывисто вскочил с кресла:

– Убью мерзавца!! Тиберий велел его уничтожить после завершения операции. Прикоснувшийся к тайне обречен на несчастье. Он попил столько моей крови, что убью непременно, в любом случае!

Геката приблизилась и, обхватив руками его шею, пылко поцеловала. Мужчина, закрыв глаза, отдался на волю сладострастия.

– Ярость в отчаянии – вот что мне в тебе нравится! – прошептала она. – В такие моменты вижу повелителя тьмы, и как женщина готова ради тебя на все. – Он получил новый затяжной поцелуй, а потом совет: – Царь отменил пиры, отказал в аудиенции? Но он обожает охоту…

Лоллий, приоткрыв глаза, бросил на нее многозначительный взгляд.

В саду царского дворца, сияя счастливыми глазами, с блаженной улыбкой на устах прогуливалась Эрато. В лиловой тунике до пят с золотистым поясом на талии, прозрачном плаще и армянской шапочке с золотыми монетками, она выглядела как богиня. Ее мечтательный взгляд скользил по прекрасным цветам и деревьям. Раздался женский голос:

– Твои глаза горят, лицо светится. О, ты познала муки любви!

Эрато отвлеклась от сокровенных мыслей и повернула голову. На нее, улыбаясь, смотрела Геката. Как всегда очаровательно красивая, в желтой тунике и легком бледно-салатовом пеплосе, с черными блестящими волосами, завязанными на затылке узлом, обрамленными золотым венцом, она была самим воплощением греческого представления о прекрасном.

Царевна, все еще во власти грез, произнесла:

– Моя любовь соткана из восхищения природой и возвышенных чувств.

Геката величественной походкой подошла ближе и, указав рукой на цветы, сказала:

– Розы и анемоны. Именно они притягивают твой взгляд и, думаю, неслучайно. Вспомни о прекрасной богине Афродите, полюбившей смертного юношу.

Царевна удивилась:

– Миф об Адонисе?

– О, прекрасная Эрато! Счастье Афродиты и Адониса длилось недолго…

Миф гласил, что богиня Афродита полюбила славившегося своей красотой Адониса. Зная пророчество о его трагической судьбе, она просила не охотиться на диких животных в одиночку, а он, несмотря на предупреждение, пошел на охоту и был убит разъяренным вепрем.

Геката как пифия вещала:

– Пророчество гласило: любимого ждет печальная участь, если он ослушается веления судьбы. И вот трагическая развязка!..

– Зачем ты мне это рассказываешь? – Поменявшись в лице, царевна насторожилась.

– Милая, соблазняющий и умоляющий юноша, которому судьба доверила узнать тайну Палладиума, ослушался предостережения. Ему уготована смерть. – Геката, хитро ухмыльнувшись, продолжала источать самодовольство: – Знаешь, горюя над телом убитого юноши, Афродита пролила слезы, из которых выросли вот эти анемоны. Что поделаешь, неумолимая судьба всегда исполняет жестокое пророчество. Кстати, и эти розы тоже распустились от слез, пролитых Афродитой.

Эрато бросила взгляд на цветы. На слабом ветру крупные лепестки анемонов трепетали, а цветки алых роз (совершенство, верность, невинность) застенчиво склонились, скрывая тайну любви.

– Не верю! – воскликнула девушка.

– Одна дерзкая девушка тоже не верила, и боги превратили ее в мирровое дерево… —Зловредная Геката, увидев выступившие на глазах царевны слезы, упрямо продолжала: – Слезы бессилия! Предсказываю: возлюбленный, спасая себя, с большим сожалением оттолкнет девушку, ведь ему грозит нешуточная опасность, а ты в тоске по нему умрешь и превратишься в цветок…

Грубый мужской голос прервал пророчество гречанки:

– Геката, умолкни!

Пророчица порывисто обернулась. В двадцати шагах Баграм сердито смотрел на нее. Прикоснувшись к рукояти меча, он начал приближаться, Геката попятилась назад, но остановилась:

– Я – римская гражданка, нахожусь под защитой императора!

– Император далеко, а я близко.

Не испытывая судьбу, Геката быстрым шагом ушла прочь.

– Эрато, – Баграм ласково взглянул на царевну, – она – злобная и коварная колдунья, не верь ее словам. Коварство отравляет душу, ранит сердце, и только разум взывает к благоразумию.

Девушка, рыдая, бросилась к нему, и воин, как мог, стал успокаивать:

– Ну, что ты, разве можно!

– Если Гатерий не дознается тайны Палладиума, они убьют его. – Поток неудержимых слез залил ее лицо.

– Тайны любви похлеще самых загадочных тайн мироздания. Царевна, мы что-нибудь придумаем.

Поддерживая ее за локоть, он повел Эрато по дорожкам сада к ее брату, царю Армении.

В покоях государя заплаканная Эрато поведала брату в разговоре с Гекатой. Торос пришел в негодование:

– Это возмутительно! Сестра, в саду есть тайный вход в убежище. Сегодня же его покажу тебе; воспользуйся в случае опасности! Грант, Баграм, жду дельный совет.

Баграм был непоколебим и прямолинеен:

– Предлагаю выслать римскую миссию из столицы.

Грант, философ и историк, стал рассуждать глубокомысленно:

– Государь, враги не дремлют, наверняка вынашивают новый план покушения…

Действительно, положение тупиковое: наследника нет, нерешительный двоюродный брат царя Арат готов продать родину римлянам, лишь бы заполучить трон и царствовать в праздной неге и приятной расслабленности, Руфус пропал и до сих пор не найден, а в стенах дворца поселилась измена.

– Что предлагаешь, Грант? – Молодой царь, чувствующий кожей ненависть проримски настроенных царедворцев, выглядел подавленно.

Грант предложил невообразимое:

– В борьбе за самостоятельность Армении, сохранение трона и династии я вижу лишь одного союзника, которого враги не смогут склонить на свою сторону, потому что он связан с тобой идейно и кровно, и это – твоя сестра. – Грант поклонился царевне. – Государь, ты должен жениться на Эрато и сделать своим соправителем.

– Но это невозможно! – воскликнул Торос.

Грант умолк и, неотрывно смотря на царя, дал ему время самостоятельно оценить ситуацию. Торос призадумался. Сестра, став царицей и соправителем, разделит полноту власти в государстве, и жаждущие сместить царя, понимая, что трон занят братом и сестрой, мало-помалу успокоятся. Гомер в «Илиаде» называет имена соправителей во множестве греческих царств; египетские Птолемеи вообще женились на своих сестрах или дочках, хоть и малолетних, что гарантировало ослабление борьбы за власть, сохранение династии, ее разделение на самостоятельные и равноправные ветви, наличие законного наследника, введение института регентства. Таким образом, соправительство – явление вполне обычное. В Риме, например, выбирали двух высших правителей (соправителей) – консулов, причем «между двумя равноправными лицами запрещающему принадлежит первенство над повелевающим».

– Государь! – Баграм возликовал. – Грант прав, это – стратегически верное решение!

– Пусть у наших врагов повредится мозг от неразрешимого противоречия: противоположность порождает путанность, – сформулировал с довольным видом свою мысль Грант.

Тигран был озадачен:

– Но это же парадокс!

– Вся наша жизнь соткана из парадоксов, – назидательно сказал философ, лукаво скосив глаза в сторону начальника охраны: – Без хорошего армянского вина в абсурдных утверждениях разобраться трудно.

Баграм мгновенно подал золотые кубки, наполнил их из глиняного кувшина рубиново-красным вином, а Грант, подняв кубок, провозгласил тост: «Однажды крылатая душительница Сфинкс у города Фивы подстерегла путника. Обычно она каждому задавала хитроумные загадки и убивала, кто не мог их разгадать. „Скажи мне, – сказала Сфинкс путнику, – может одно и то же существовать и не существовать?” Путник подумал и ответил: „Противоположные вещи вместе находиться в одном и том же не могут.” Сфинкс расправила крылья: „Ты не угадал!” и проглотила путника. Друзья, кому-то парадокс видится противоречащим здравому смыслу воззрением, а кому-то – истиной, найдутся также люди, которые назовут парадокс предрассудками, но кто-то скажет: „Парадокс порождает прогресс” и будет прав. Так выпьем же за то, чтобы решительно идти вразрез с общепринятым мнением и постигать мудрость через парадоксы!»

Все осушили кубки, только Эрато даже не пригубила вино.

Баграм, залпом выпив содержимое, стоял с каменным лицом, на котором отразилось непонимание:

– Грант, я что-то не понял: почему Сфинкс проглотила путника?

– Знаешь, Баграм, иногда понимание ускользает от несмышленых. Смотри: жизнь есть жизнь и в то же время смерть; таким образом, жизнь и смерть одновременно существуют и не существуют.

На лице Баграма отразилась полная растерянность.

Тигран IV спокойно сказал:

– И все же вместе существовать и не существовать нельзя. – Сделав паузу, объявил: – Я женюсь на своей сестре!

Баграм и Грант повернули головы к Эрато. Ее гнев, страх и грусть ушли, эмоциональное состояние изменилось, лицо – орган души – стало строгим, в каждой черточке читалась властность. Она гордо прошлась по комнате и, остановившись перед мужчинами, со смешанными чувствами волнения и радости негромко сказала:

– Я беременна от Гатерия.

Торос поднял удивленный взгляд:

– Женщины – загадка: чаще всего влюбляются не в того.

– О, государь! Боги даруют тебе наследника, в котором будет частичка Арташесидов. – Грант с восхищением смотрел на женщину. – Скажи, Эрато, ты носишь под сердцем ребенка, зачатого от любимого мужчины?

Испытывая новое, неизведанное чувство, Эрато кивнула: «Да!»

– Вот! – философ был в восторге. – Как ни старайся, от судьбы не убежишь. Любить – значить думать не о себе, а заботиться о другом, растворяясь в нем.

У Баграма, который радушно улыбался, вырвалось:

– А что? Беременность – естественное состояние женщины. Поздравляю!

– Государь, ты уж меня прости, – Грант лукаво прищурился, – а вдруг с тобой что-то случится, и тогда, с точки зрения государственных интересов, ваш династический брак полезен хотя бы тем, что сестра сможет править царством и растить наследника престола.

Царь встал и веско произнес:

– Гатерию предстоит проверка искренности чувств.

Глава 17

Всемогущие боги, посылая на Землю потоки колоссальной энергии, превратили Рим в самое священное место на Земле. Благочестивые римляне в это верили, и посему почитали своих богов: строго по календарю проводились благодарения и жертвоприношения. В этот день в честь бога войны Марса, покровителя города, с ритуальными песнями и плясками, ударяя медными палками о щиты, двинулось шествие одной из жреческих коллегий – салиев. 12 жрецов, служивших Марсу, происходили из самых знатных патрициев, и именно эта коллегия, пользуясь особым почетом у граждан, совершала важнейшие жертвы богам.

Они шли в пляске на три счета, и каждое движение имело магический характер. Впереди – священные трубачи, за ними, подскакивая, двигался магистр, потом следовали передовой плясун и запевала, а более молодые члены коллегии, шествуя за опытными, повторяли их прыжки, повороты и слова песни. В песнях, которые являлись священными гимнами, упоминались боги Марс, Квирин, Янус, богиня Минерва, соответствующая греческой Афине Палладе, и герои Геракл, Ромул, Рем. Ударяя в щиты, они пели:

Палладиум, защиту Рима,

хранить нерушимо,

Варварам город не взять,

сила непобедима…

Каждый из членов коллегии имел вышитую тунику, медный панцирь, подобранную и обвязанную на поясе тогу с пурпурной полосой, остроконечную белую шляпу и меч на поясе. В левой руке все держали щиты анкилы с двумя выемками по бокам, хранившиеся с царских времен. Один из этих щитов был подлинный. Бог Марс сбросил его с неба, когда Римом правил второй из семи царей – Нума Помпилий, и голос провозгласил, что от обладания этим щитом зависит процветание города. Царь незамедлительно поручил искусному мастеру изготовить совершенно одинаковые 11 копий божественного щита, чтобы подлинный щит нельзя было отличить и украсть. Раз в год коллегия салиев торжественно проносила по городу 12 щитов, и шествие шло через Форум, комиции^41, жертвенники и храмы – до Капитолия, и всем богам – покровителям города – приносились жертвы.

Плясуны подошли к круглому храму Весты с 20-ю беломраморными колоннами, самому почитаемому месту в городе, остановились перед оградой и умолкли. Главная жрица, великая весталка Клавдия, вышла из дверей храма и в своем белом одеянии встала как изваяние на подиуме, устремив взгляд на восток.

– Великая жрица Клавдия, – торжественно обратился к ней магистр, – коллегия салиев просит тебя вынести на обозрение Палладиум, который Эней привез с собой из Трои, и мы принесем главному символу города жертву: одного ягненка и одного козленка женского пола!

Клавдия удостоила его взглядом и, не двинувшись с места, сказала:

– Великий магистр, сегодня мне было ниспослано божественное знамение богини Весты, небесной покровительницы Рима: «Палладиум не должен покидать стен храма».

Полуобгоревшая статуя Афины Паллады не была божественной, о чем знали только Август и Клавдия, и они прекрасно понимали, что, если узнают другие и начнутся крупные беспорядки, император лишится власти. Клавдия, внутренне холодея, внешне изо всех сил держалась бодро, а магистр выглядел растерянно.

– И как богиня возвестила свою волю? – испуганно спросил он.

– Она не приняла жертву священному огню: вино прокисло.

Жертвоприношение огню в храме Весты – возлияние вина и масла, но версия прокисшего вина не очень убедила магистра:

– Великая жрица Клавдия, жрецы коллегии квиндецемвиров обращались к Сивиллиным книгам и, рассмотрев их, объявили, что следует вознести моления и жертвы Палладиуму немедленно, так как существует угроза нападения на Рим варваров.

– Клятвенно заверяю: Рим защищен от нашествия варваров. – Клавдия нервничала.

Магистр обернулся к членам коллегии салиев:

– Призываю богов в свидетели! – И он трижды повторил формулу: «Clarigatio»[42].

Клавдия побледнела, решив, что в эту минуту боги ее покарают: разверзнется небо, грянет гром, ударит молния. Но небо оставалось голубым, грома и молнии не было, и это придало весталке уверенность:

– Воля богини Весты будет исполнена. Вознесите молебен, принесите жертвы и уходите. – Дверь за ней закрылась.

Заподозрив подвох, магистр, подскакивая, побежал в здание напротив – регию, местопребывание верховного понтифика, жаловаться. Из регии, бывшей резиденции царей Рима, хранилища архивов, законов, формул всех молитв и клятв, календаря священных дней и анналов истории, появился в сопровождении магистра верховный понтифик Лепид. Этот 77-летний старик, бывший соратник Юлия Цезаря, военачальник, триумвир, консул и пожизненный великий понтифик, выбранный на эту должность после убийства Цезаря, допускался по приказу Августа в Рим только на несколько религиозных праздников, живя под надзором на своей вилле в городе Цирцеи, а все потому, что поддержал Антония в борьбе против Октавиана, а затем попытался заполучить верховную власть в Риме. Не получилось! Однако Октавиан Август его пощадил: Лепид совершенно непопулярен, а потому неопасен.

Лепид, руководивший весталками, человек нерешительный и робкий, тщательно выбритый, в белой длинной тоге с богатыми складками и жреческой шапочке, с жертвенным ножом, висящим на шее на длинной золотой цепи, и чашей для возлияния в правой руке, быстрым шагом направился к храму Весты. Он поднялся по ступенькам, вошел в храм, оставив остальных, не имеющих привилегию входить внутрь обители богини, за оградой.

– Великая жрица Клавдия! – гремел он. – Я знаю, богиня благоволит тебе, но скажи, почему сегодня ты отказалась явить Палладиум салиям по их законному требованию?

– Я получила откровение не делать этого. – Окаменелое лицо Клавдии, на котором играли блики от священного огня, выражало решимость.

Лепид, заподозрив неладное, встрепенулся: «Вот он, момент, когда можно посчитаться с Августом! Если Палладиума нет, то император падет, и он, Лепид, вновь обретет силу, вернет полномочия, станет выше любого римлянина, будет манипулировать новым императором».

– Я требую предъявить мне Палладиум!

– О, верховный понтифик! – Жрица, заламывая руки, в отчаянии прокричала: – Случится непоправимое, если воля богини не будет исполнена!!

Лепид был непреклонен:

– Мой высокий жреческий сан предполагает надзор за святынями, я обязан ставить интересы государства выше личных. Как посредник между богами и людьми требую удовлетворения, – и он трижды произнес: «Clarigatio».

Казалось, Клавдия смутилась и, уже не так категорично возражая, произнесла:

– А как же знак свыше? Вино быстро прокисло. Вот, убедись сам!

Из ряда глиняных кувшинов она взяла черный сосуд с ручкой и узким горлом с желтым изображением головы осла. Подойдя к понтифику, равнодушно глядя ему в глаза, подняла кувшин, предлагая попробовать. Он машинально протянул чашу для возлияний, и тягучий красный напиток наполнил ее почти до краев. Лепид стал пить: сначала пригубил, потом жадно, и наконец удивленно произнес:

– Вино хорошее!

Весталка грациозно заскользила вокруг священного огня. Лепид следил за ней внимательным взглядом, но вот в его глазах возник туман, в ногах слабость, в голове боль, в ушах шум, и начались галлюцинации. Уронив чашу, он схватился за сердце и от чувства нехватки воздуха, шаркая, направился к выходу. Открыв дверь, спустился по ступеням и, не замечая удивленных салиев, прошествовал мимо них прямо в регию. В зале заседаний коллегии жрецов он рухнул в белое кресло, запрокинул голову и умер.

Магистр, прождав его напрасно, развел руками, посмотрел на небо и, подскакивая, двинулся вперед, а за ним с ритуальными песнями и плясками, ударяя медными палками о щиты, зашагало шествие салиев.

В покоях римского дворца Август в полной прострации сидел в кресле под дубовым венком – знаком Юпитера, который ему присудил сенат за выдающиеся заслуги. Две новости ввергли в смятение – в Риме умер великий понтифик Лепид, а из Кампании только что сообщили: внезапно умер Агриппа. Оба в один день. Агриппа, соратник и соправитель принцепса, возвращался из успешного похода на Дунай и, проезжая итальянскую область Кампания, вдруг заболел и умер. Ему был 51 год. Недвижно уставившись в пол, безвольно сникнув и скорбно ссутулившись, император думал о превратностях судьбы. Удача, без которой нет счастья у политика, похоже, отвернулась. Сталкивая и стравляя людей, он сумел прибрать к рукам власть в Империи, убедил сенат и римский народ добровольно назначить его пожизненно на ключевые посты. Ах да, он еще не завладел должностью великого понтифика! Власть – искушение, ее не отдают, ею обладают и упиваются. Жажда безграничной власти – самая безумная страсть человека.

Теперь не стало друга Агриппы, и Август остался один. Повертев на пальце перстень-печать принцепса с изображением сфинкса, задумался. Как человек осторожный и дальновидный, терпеливый и хитрый, он не привык проигрывать и, всю жизнь играя роли подобно актеру, неспешно и неукоснительно добивался своего, неустанно повторяя: «Осторожный полководец лучше безрассудного». Погоревав об Агриппе, немного успокоился, а в голове завертелись новые мысли: «Мне остался короткий шаг от императора до бога. – В светлых глазах зажглась искорка. – “Золотой век”, которым я окрылял римлян, не может так просто уйти в небытие вместе со мной. Я внушил народу, что мир – это прекрасно, что удаление меня от власти приведет к хаосу, что благодаря мне неукоснительно соблюдаются традиции предков. – Приняв решение, высоко поднял голову: – Продолжать властвовать, и пусть все трепещут!»

Но тут же уныние снова охватило его: «А что будет после меня? Ореол моего бессмертия не должен потускнеть. Но кого же сделать преемником, чтобы после своей смерти не претерпел я обиды? Внуки Гай и Луций, сыновья Агриппы и моей дочери Юлии, молоды, сыновья Ливии от первого брака Тиберий и Друз ненадежны. Конечно, Тиберий, мрачный циник и параноик, склонный к жестокости и деспотизму, талантлив в военном деле и блистательно выступает в сенате. Придется все же сделать его консулом, но доверить ему дело жизни – значит разочаровать богов и народ Рима. Неопределенность в наследовании Империи чревата катаклизмами».

Оправившись от потрясения, с четким пониманием своего вклада в стабильность державы и отстаивание ее государственных интересов, он стал расхаживать по залу, мысленно формируя задачи: «Не склонен ли я преувеличивать свои успехи, особенно на Востоке? Армения не покорилась, с парфянами большую войну затевать не с руки: хватает внутренних проблем. Нужно продолжать сеять династические смуты, утвердить свое влияние в мире. Как бы я хотел превратить Армению в провинцию и завладеть ее сокровищами! Не получается. Пусть же римский народ верит, что Август, придерживаясь традиций предков, оставил в Армении послушного царя. – Взглянув на дубовый венок, прошептал: – Пока есть силы, Pax Romana^43 дойдет до самых окраин Империи».

В покоях Ливии подавали обед. В триклинии^44 возлежали на ложах-клиниях сама Ливия, ее сын Тиберий и Трасилл, астролог. Раб разлил вино в стеклянные чаши, подал кушанья на приставной столик, и Ливия, обращаясь к сыну Тиберию, произнесла обычный римский тост:

– Всех тебе благ!

Выпили и приступили к трапезе. Настроение у Ливии было отличным. Когда она носила под сердцем Тиберия, астролог Трасилл предсказал ребенку блестящее будущее, и она сделала все, чтобы это будущее наступило. Сегодня ее шпионы донесли, что Агриппа, чье влияние на императора было решающим, мертв, и разве это не повод отпраздновать победу: единственный реальный претендент на наследование Империи – ее Тиберий! Императором будет он, а править будет она!

Астролог Трасилл сказал:

– Тиберий! Я получил знамение: ты станешь следующим императором!

Сын Ливии, имеющий высокое мнение о себе, приподнялся на локте, проблеск радости промелькнул на его лице, и он осторожно посмотрел на мать:

– Мама, боги благоволят мне?

– Да, сын, ты станешь властелином вселенной, – ободряюще сказала мать. – Трасилл, какое знамение ты получил?

– Юпитер и Сатурн соединились в созвездии Рыб, а в созвездии Козерога возникла вспышка новой звезды, – ответил астролог.

Недоверчивый сын, прищурив глаз, тихо сказал:

– Ты, Трасилл – астролог. Наверняка уже рассчитал день и час своей смерти. Назови их, чтобы я мог верить тебе.

Кусок мяса застрял в горле Трасилла. Если назвать точную дату и час, его убьют немедленно и тем докажут несостоятельность предсказания. Покосившись на большой нож для нарезки мяса, Трасилл, сглотнув, вежливо сказал:

– Наши гороскопы, Тиберий, сходны, и ты лишь на час переживешь меня.

На мрачном лице Тиберия возникла хищная улыбка.

– Сын, – возвестила мать, – Агриппа умер, и теперь ты – главный наследник Империи!

Тиберий, ошеломленный новостью, встал с клинии и, с благодарностью взглянув на мать, сказал астрологу:

– Власть – это изверг; может растоптать, а может сделать порок добродетелью.

Мать также поднялась, подошла и поцеловала сына в лоб:

– Ты всегда серьезно относишься к своим обязанностям.

Принцепс послал за женой Ливией и пасынком Тиберием. Когда они вошли в таблиниум, удрученный Август сидел в кресле, а за его спиной стоял с суровым видом и оружием префект претория – командир преторианской гвардии Прокул. Август поднял глаза:

– С прискорбием сообщаю: умер Агриппа. Я в замешательстве, потому что выбрать преемника моей власти затруднительно. Тиберий, мой приемный сын, ты до сих пор не доказал мне верность, чтобы стать самым могущественным человеком в Империи. Несмотря на это, планирую сделать тебя своим соправителем, дать в жены Юлию и власть консула.

Тиберий, обладатель противоречивого характера, ловил каждое слово принцепса, а Ливия поедала мужа глазами, желая услышать, что ее сын – преемник.

Август продолжал:

– Ливия, с сегодняшнего дня при мне всегда будет командир преторианской гвардии. Надеюсь, ни со мной, ни с моими внуками ничего не случится?

– Как можно! – обиженная Ливия оскорбилась.

Внезапно Тиберий произнес:

– Принцепс, я не хочу разводиться с Випсанией и жениться на Юлии.

Юлия, родная дочь Августа, известная своей красотой, вдова Агриппы, прославилась распутством, меняла часто любовников, имела несносный характер и участвовала в ночных оргиях на римском Форуме.

– Брак будет заключен, а свою прежнюю жену забудь! – Нотки угрозы проскочили в голосе Августа.

Возражать было бесполезно. Тиберий и Ливия переглянулись.

– Август! – Ливия была осторожной, но, пользуясь своим существенным влиянием на мужа, говорила откровенно: – Ты мог бы признать Тиберия своим преемником.

Принцепс был категоричен:

– Еще не время. Тиберий, ты отправляешься на Родос с особыми полномочиями.

Остров Родос лежал в Средиземном море на полпути от Рима до Арташата.

– Как?! – изумился Тиберий, но тут же осекся.

Август продолжал:

– Римское влияние на Востоке, где пролито много нашей крови, начинает слабеть, оттуда исходит гибельная опасность моему владычеству. Армения должна покориться, Парфия погрузиться в смуту и навсегда затихнуть, а еще мне нужен известный тебе талисман, и ты раздобудешь его. – Август встал: возражения не принимаются. – Агриппе и Лепиду устроим пышные похороны; людьми они были выдающимися.

Ливия, бросив косой взгляд на императора, проронила:

– О, Август! Величие и ничтожество – одно не лучше другого.

Она вместе с Тиберием ушла, Август же вновь погрузился в беспокойные мысли.

Глава 18

Эрато ждала Гатерия, и он, как всегда, улыбающийся, с цветами, вбежал в ее покои:

– Эрато, сегодня удивительный день! Спозаранку, бродя по лугу, вдыхал запах ромашек и лаванды, нарвал фиалки, слушал трели птиц, любовался буйством красок, и сотни невысказанных слов звучали у меня в голове. Пусть небо, река и лес завидуют: я влюблен, меня охватывает восторг!

Эрато, приблизившись к взволнованному юноше, поцеловала в губы, взяла букетик маленьких фиолетовых махровых фиалок и вдохнула аромат нежных и хрупких цветов, но в ее глазах читалась грусть:

– Награда за полет на крыльях мечты – ускользающий мираж.

Гатерий не узнавал любимую. Что могло произойти, почему холод и отчуждение повеяли ощутимо от любимой женщины?

– Я выхожу замуж, – отстраненно сказала она. – Нам не следует больше встречаться.

Он не поверил ее словам. Какая-то ошибка! Невозможно! Неужели ничего нельзя изменить? Она, опустив глаза, стояла грустная и беззащитная, но по-прежнему обворожительная и притягательная, а он, онемевший от потрясения, паниковал: жизнь окончилась, мир померк, одиночество опустилось, картина мира перевернулась.

Острая реакция мужчины была инстинктивной:

– Но почему?!

Она медленно подняла глаза:

– Судьба дарит нам много щедрых подарков, но вечной любви в их числе нет.

Расставание невыносимо, но, видимо, неизбежно. Испытывая отчаяние и страх, он вдруг почувствовал, что мечты превращаются в ускользающий мираж, надежды рушатся, сердце от боли разрывается. Разлука – это горе, она омрачает жизнь, щемит душу, заставляет страдать.

Любящий слеп: Гатерий продолжал искать разумное объяснение:

– Я недостоин твоей любви, потому что не царских кровей?

– Гатерий, – негромко отозвалась царевна, – найти Палладиум, и для этого все средства хороши?

– Причем здесь Палладиум? О, я понял, тебе наговорили обо мне всякую чушь! Да, император страстно хочет завладеть талисманом, но мне безразлично: пусть хоть мир рухнет, боги разгневаются, легионы вторгнутся! Заковав в цепи, все равно от меня ничего не добьются. Эрато, предать тебя – значит совершить подлость, превратиться в ничтожество, заслужить презрение. Все кончено…

Выплеснув негодование, он умолк, на глаза навернулись слезы, накатила волна гнетущей безысходности. Она видела, как юноша переживает жизненную трагедию, и ее захлестнули сильные эмоции. Не скрывая переживаний, осознавая нелепость расставания с любимым человеком, она разрыдалась.

Он, не веря, что приговор окончательный, бросился к ней, стал умолять:

– Мои чувства к тебе никогда не угаснут, я люблю тебя и не приму разлуку как данность!

Им овладели негодование и злость на себя. Достаточно объяснить, и все станет, как прежде, ведь он готов на любые жертвы ради нее! Нет, оправданья не найти! Она имеет право на личное счастье, ее желания важнее его притязаний. Подорвана вера в искреннюю любовь, можно сказать, что жизнь сломана, сердце разбито.

Она заглянула в его потухшие глаза:

– Гатерий, любимый, Лоллий и Геката убьют тебя, если не принесешь им Палладиум.

Мысль пронзила его как молния: «Она любит меня, все хорошо!»

– Я должен был все рассказать тебе раньше, но трусил, боялся, оттолкнешь. Поступок мой жесток, но оставшуюся жизнь буду доказывать безграничную любовь к тебе.

Они поцеловались, и в этом поцелуе были и трепет блаженства, и сладость прощения.

– Милый, я жду ребенка, – прошептала она.

Слезы радости выступили на глазах юноши, чувство нежности переполнило его естество:

– Это счастье, Эрато! Я буду отцом! Но… Твой брак?

– Династический брак. Стану царицей и соправительницей. Политика собирает жертвы во имя жажды власти и непомерной гордыни. – У нее в его объятиях возникло ощущение теплоты и защищенности, чувствовалось, как бешено бьется сердце любимого, и все же с горечью поведала: – Гатерий, царь повелел показать тебе Палладиум, но сначала будет испытание.

…Они шли, держась за руки, по коридорам огромного дворца, и у одной из стен с затейливым орнаментом, подсвеченным падающими из окна лучами солнца, остановились. Плита из туфа, декорированная мотивами винограда, сдвинулась, и через зияющий проем вошли в темную комнату. В кресле при свете свечей сидел, окруженный резервуарами, сосудами, горелками и тиглями, старик. В углу топилась печь, лежали мехи и дрова. Посторонним людям и даже просто любопытным взглядам эта комната была недоступна.

– Здравствуй, Гатерий! – старик был учтив. – Меня зовут Аветис^45, мне 100 лет, я мудрец и алхимик. Тебе, римлянину, предстоит пройти испытание, в котором раскроются твои сущность и мораль, а, следовательно, мотивация поведения, и мы узнаем, готов ли ты сознательно и твердо следовать добру. Предстоит непростой выбор. Меч, что на твоем поясе, пригодится.

Мудрец встал и, прихрамывая, пригласил юношу следовать за ним:

– Становись сюда и слушай внимательно, – он указал на железное круглое возвышение.

Римлянин оглянулся. Взгляд Эрато, прекрасного создания со взволнованным лицом, был ободряющим, и он решительно поднялся на возвышение.

Старик говорил:

– Путь познания себя, Гатерий, который тебе предстоит пройти, позволит узнать, какой ты человек – хороший или плохой. На этом Пути опасность подстерегает за каждым поворотом, но, если дойдешь до конца, постигнешь законы бытия, узнаешь, что есть вечность, научишься слушать вселенную. – Старик деликатно намекнул: – Ты можешь отказаться.

– Аветис, я готов. Разлука с любимой – страшнее испытания не представить, а познание вечного – всего лишь этап жизненного пути.

Беззубый рот старца тронула улыбка.

– Жизнь устроена так, что испытания никогда не заканчиваются, – посетовал мудрец и, став серьезным, продолжил: – Римлянин, вижу, ты готов; все же позволь дать три совета. Многое ускользает от нашего внимания, но, вглядываясь в невидимое и отбросив неважное, найдешь верное. Возможность победить лежит прямо перед тобой, но помни, гармония поддерживается взаимодействием всего, что окружает. Иногда можно выиграть, не вступая в битву.

– Я понял, Аветис. – Мысли Гатерия уже были на Пути познания себя.

Алхимик взял со стола чашу с бледно-желтой жидкостью:

– Выпей божественный напиток Хаома! Он заостряет ум, необычайно бодрит, дарует телу силу.

Гатерий принял чашу, секунду подумал и стал пить. Когда чаша опустела, он поднял глаза, и это был другой человек: по телу разлилась свежесть, голова стала ясной, пробудился звериный инстинкт. Дары Хаомы воодушевляют! Юноша смотрел на Эрато, и в этом огненном взгляде она прочитала: «Самопожертвование во имя любви – великое наслаждение и настоящее счастье». Тронутая его благородством и преданностью, она вскричала:

– Наши поступки влияют на нашу судьбу: поступай во всем наилучшим образом!

– Боги с тобой! – крикнул старик и дернул рычаг какой-то машины.

Возвышение стремительно завертелось и вместе с Гатерием штопором ушло вниз.

Не успел он испугаться, как движение завершилось. Оказавшись в красной комнате, подсвеченной огнем канделябров, увидел стоящую спиной к нему черноволосую женщину в длинных лиловых одеяниях.

Не веря своим глазам, юноша позвал:

– Эрато?

Женщина обернулась и расхохоталась. Она была уродлива и костлява. Протягивая руки с корявыми пальцами, особа заскользила по камням пола. Приблизившись, возвестила:

– Я волшебница. Не обольщайся насчет благополучного исхода: в моей власти превратить тебя в мышь при неправильном выборе. Иди к двери!

Гатерий подошел. Красная дверь закрыта, но на стене медная табличка с письменами на армянском, арамейском и греческом, под ней три рычага. Язык Эллады Гатерий, как и все просвещенные люди того времени, знал. «Какова твоя высшая цель жизни?» – гласил вопрос. Под рычагами – таблички с ответами: совершенство, верность своему долгу, соблюдение чести.

Что предпочесть? Конечно, он хочет быть совершенным: всесторонние знания, всеобщее поклонение, телесная красота, но вряд ли это является его высшей целью. Римляне – патриоты и высшей целью считают исполнение своего долга перед Империей. Живя в Армении, Гатерий кое-чему научился и познал, что для армянина честь превыше всего, потому что с древности в природу народа боги заложили моральные категории честь и совесть.

Он решительно дернул рычаг с надписью «соблюдение чести». Дверь открылась, и яркий свет заструился из соседней комнаты. Волшебница исчезла. Юноша, распахнув дверь, вошел, и дверь тут же захлопнулась. Белая комната, на полу горящие свечи, в глубине – новая дверь, белая, таблички и рычаги. Он уже было направился к этой двери, как сзади послышался рык. Резко развернувшись, увидел белого бенгальского тигра, которого на фоне белых стен и пола первоначально не заметил. Черно-коричневые полосы на белом мехе, мощная мускулатура, голубые глаза – это была поистине великолепная хищная особь. Осторожный и ленивый тигр лежал на камнях плашмя и, приподняв голову, наблюдал за человеком. Сочетание огромной силы с ловкостью и стремительностью, тонкий слух и прекрасное зрение, несомненно, давали ему неоспоримое преимущество перед человеком. В голове Гатерия мысли завертелись как юла, он тут же вспомнил, что тигр от природы труслив и робок, предпочитая коварство и хитрость прямому столкновению.

Зверь явно заинтересовался потенциальной добычей и готовился напасть. Все органы чувств юноши обострились; он обнажил меч. Дикое животное поднялось и, держа тяжелую голову полуопущенной, пошло по комнате, чтобы занять позицию для нападения сзади, при этом хищник двигался бесшумно, как призрак. Его шаги были неторопливые и спокойные, плавные и мягкие, был он гибок и грациозен, а кончик хвоста извивался из стороны в сторону. Римлянин, выставив меч перед собой, встал в стойку готовности к бою. Его сердцебиение ускорилось, дыхание участилось, возник быстрый приток энергии и сил. Медленно повертываясь, он держал смертельную угрозу в поле зрения.

Свирепый хищник, готовый разорвать кого угодно, не сумев зайти человеку с тыла, рыча, присел и начал передвигаться небольшими шажками на полусогнутых лапах, чтобы напасть спереди. Такое животное способно ударом передней лапы сломать человеку позвоночник или проломить голову. Тигр атаковал. Реакция Гатерия была мгновенной. Лапа тигра накололась на острие клинка. Животное, взревев, попятилось назад; кровь сочилась из передней лапы. Тигр лег и стал зализывать рану: слюна животного содержит вещества, способствующие быстрому заживанию любого пореза.

Тигр был занят и явно не спешил: деваться-то жертве некуда! Римлянин, получив небольшую передышку, бегло осмотрелся, ничего не заметив. Вспомнил слова Аветиса: «Многое ускользает от нашего внимания, но, вглядываясь в невидимое и отбросив неважное, найдешь верное», вновь оглядел комнату. Его внимание привлекло нечто, накрытое белой тряпкой на белом полу. Осторожно пятясь назад, он приблизился к предмету и, откинув тряпку, увидел мясо. Перед ним лежала часть туши оленя. Лакомство полетело прямо к зубам тигра. Тот, облизнувшись, стал деловито пожирать аппетитное угощение, позабыв на время о человеке.

Не мешкая, Гатерий подошел к двери. Вопрос гласил: «Что есть для тебя мужество?» Были даны три ответа: преодолевать физическую боль; преодолевать страх смерти; проявлять безрассудство и смелость. Гатерий уже достаточно послужил в армии, чтобы правильно ответить на этот вопрос: мужественный воин должен уметь преодолевать страх смерти, потому что в бою нужно всегда доказывать, что ты не трус, а храбрец, готовый дерзко действовать наперекор всему и в любой момент. Повернув рычаг, он открыл дверь.

В новой комнате изумрудного цвета был полумрак, только на стенах горели, потрескивая, вставленные в бронзовые кольца факелы. Дверь за спиной наглухо закрылась. В центре комнаты сидела в задумчивости полуобнаженная девушка с распущенными, рыжевато-золотистыми, убранными цветами волосами, с пухлыми губками, бледной кожей и выразительными зелеными глазами. Прелестное, соблазнительное, божественное создание. Она, отложив в сторону нарцисс – цветок смерти, окинула его взглядом несказанного удивления, который на самом деле был гипнотическим, и поманила к себе.

– Присядь рядом. – Голос ее был мелодичным и чувственным, слова произносились на чистейшей латыни.

Зачарованный римлянин сел рядом и, увидев обнаженную упругую грудь, испытал трепет: «Пленительно!» Его взгляд заскользил по нагому телу девушки и, остановившись на стройных ножках, затуманился, спровоцировав всплеск удовольствия и исступления.

– Как зовут тебя, незнакомка? – Он был покорен ее красотой.

– Мое имя Аретуса. Приляг, отдохни.

Знай Гатерий поглубже греческую мифологию, он бы вспомнил: Аретуса – нимфа-охотница; очаровать и погубить – ее предназначение. Она притянула его и, положив голову юноши себе на колени, стала поглаживать волосы, говоря нежные слова:

– Хочу любить тебя, красивого и умного, но несчастного и утомленного. – Он примостился у нее на коленях, закрыв глаза. – Какой ты застенчивый! Не отвергай мою любовь.

Подзадоривая юношу, коснулась его руки и легонько провела по ней своими пальчиками. Кровь вскипела в его жилах, необузданный пыл разгорелся и, плененный магией, Гатерий поддался соблазну ее поцеловать. Один из факелов на стене погаснул: кодовый символ предательства прежней любви явил знамение. Искусительница затягивала воина все глубже в омут забытья, а он, не сопротивляясь, поддавался чарам колдовства. Мужчины, самоутверждаясь, ищут новых впечатлений на стороне и, сами не замечая, поддаются обаянию притворной любви, манящего тепла и повышенного внимания. Многие женщины знают: обольстить мужчин можно, если использовать их слабости – желание, лесть, гордость, и тогда те сделают то, о чем даже не задумывались.

– Гатерий, ты должен покинуть армянку, – шептала она. – Царевна выходит замуж и забудет тебя очень скоро. Немудрено запутаться в лабиринте ловушек: высший долг римлянина требует следовать закону, Лоллий давит, так как жаждет Палладиум, Геката всячески унижает, призывая повзрослеть, Эрато подвергает суровому испытанию, потому что не любит. Пойдем со мной: найдешь хорошего друга, а, может быть, безмерную любовь.

Он лежал и думал: «Она необыкновенная, может выслушать и утешить, подарить счастье и раскрасить жизнь. Когда весь мир ополчился против меня, наконец-то встретилась единственная, которая все понимает и не предаст. Готов отказаться от чести и самой жизни, только бы быть с ней!»

Аретуса, успокаивая поцелуями, продолжала поглаживать тайные источники удовольствия мужчины и внушать:

– У меня дар пророчества. Тебе, великому воину, предстоит стать властителем Рима. В Армении будущего у тебя нет, никто здесь не оценит по достоинству. – Она, поглаживая волосы на его затылке, томно вздохнула: – Готов ли ты к брачному союзу со мной?

В ее словах он находил частички истины и будто поверил, что никому не нужен, но из глубин памяти активно вырывались мысли о прошлом, стойкие ассоциации, здравые суждения, смутные сомнения: «Жениться… На незнакомке… Странно… С Аретусой нас ничто не связывает. Я жив, то есть существую, но мои чувства, умеющие всего лишь оценивать реальность, противоречат сейчас моей сущности, то есть реальной жизни, наполненной содержанием и образами: Вселенная, бытие, любовь, Эрато…»

Он встрепенулся, резко поднялся, посмотрел на чуждую ему девушку и, увидев перед собой заурядную натуру, способную разве что доставить мужчине несколько минут удовольствия, разозлился на себя и вспомнил про испытание. Она обхватила его ноги и, жалобно заскулив, подняла полные слез глаза, видимо, не веря, что обольщение не удалось. Гатерий был холоден: вожделение прошло, чары растаяли, таинственность утратилась. Он оттолкнул ее: «У меня есть любимая» и ушел прочь от нимфы, а та, рыдая, упала на пол, причитая в бессилии.

На табличке у двери было написано: «Что есть мораль?» и даны три варианта ответов: личность, закон, истина. Это было легко. Мораль – совокупность представлений о хорошем и плохом, добре и зле и нормы поведения, вытекающие из этих представлений. Гатерий решительно дернул рычаг «закон».

Войдя в комнату, отделанную серым камнем, в тусклом свете единственного треножника, в чаше которого горело оливковое масло, он стал искать хитроумные и замаскированные ловушки, но увидел лишь разбросанные по полу предметы: кифара, лук, стрелы в колчане, лавровый венок и пастушеский посох. На противоположной стороне – дверь с рычагами. Прямиком пошел к ней. Внезапно тяжелое змеиное кольцо обрушилось с потолка, и крупный индийский питон крепко обвился вокруг человека, собираясь задушить кольцами своего тела. Гатерий поневоле вспомнил о мифическом Пифоне (слово «питон» произошло от «Пифон»), чудовищном змее подземного царства, не уступавшем силой самому Зевсу. Пытаясь вызволить себя, римлянин, прилагая неимоверные усилия, стал разжимать кольца. «В мифе, – подумал он, – Аполлон, символ солнца, убил символ тьмы змея Пифона. Мне, как и Аполлону, досталась смертельная схватка со злом, мраком. Я должен победить!»

Питон не ядовит, он не раздавливает добычу, а заставляет задохнуться. Обвиваясь вокруг тела жертвы, ждет, когда она сделает выдох, а затем сжимает еще крепче, прислушиваясь к биению ее сердца. Трагичность ситуации заключалась в том, что Гатерию некому помочь, он сам должен выкрутиться из ситуации, иначе обречен на гибель. Скользкая кожа с радужными переливами огромного змея мерзко липла к телу юноши, которого пресмыкающееся сжимало все плотнее, а он, испытывая физические страдания, сохранял твердость и сдерживал боль. Взглянув на разбросанные по полу предметы, стал соображать: «Зачем они здесь? Аветис говорил: „Возможность победить лежит прямо перед тобой, но помни, гармония поддерживается взаимодействием всего, что окружает“. Кифара! Я что, должен сыграть и спеть питону на этой лире? И все же, эти предметы – атрибуты Аполлона; он победил змея, и я должен! Гармония! Все эти предметы мне помогут».

Рухнув вместе со змеей на пол, он изо всех сил потянулся к кифаре. Наконец удалось свободной рукой ее ухватить, и Гатерий стал нещадно лупить инструментом по голове питона. Змей чуть ослабил хватку. Это помогло дотянуться до посоха и, схватив его, широко размахнулся и с силой ударил по треножнику. Бронзовый светильник обрушился на каменные плиты, масло растеклось, огонь полыхнул алым пожаром на полкомнаты. «Треножник – символ пророчества, а мой гороскоп предсказал мне завидную судьбу», – мелькнула мысль в его голове, и он решил, как поступит. Дышалось с трудом, боль не отступала, холодный пот катился по лицу. Зажатый кольцами питона, он стал переворачиваться по камням пола и, сделав два оборота, угодил в горящее пламя.

Змеи ужасно боятся огня, чуют пламя и запах гари издалека, инстинктивно отползают от костра или пожара как можно дальше. Питон стремительно заскользил по телу Гатерия и, извиваясь, поспешно пополз в безопасное место. Римлянин, сбивая пламя с одежды, вскочил на ноги, радуясь, что не успел пострадать от огня. Бросив взгляд на свернувшуюся кольцами в углу комнаты напуганную змею, юноша взял лук со стрелами и приготовился стрелять (Аполлон убил Пифона стрелами из лука!), но передумал. Познав себе цену, поднял с пола лавровый венок и, водрузив победно себе на голову, пошел к серой двери.

Надпись спрашивала: «Что есть умеренность?»; предложены ответы: чувственные удовольствия, преодоление чувственности, самопознание. Несомненно, решил Гатерий, умеренность есть что-то среднее между чувственным и бесчувственным, мера против распущенности, избытка и низменных удовольствий. Умеренность делает цель правильной, позволяет достичь благополучия. Самопознание, подумал он, как раз ведет к самосовершенствованию, которое обязывает человека соблюдать умеренность.

Уже хотел нажать рычаг «самопознание», как вдруг поразила мысль: «Ну, познаю себя, повышу свою самооценку, заставлю всех себя уважать, но стану ли более благоразумным и сдержанным? Нет! Необузданный человек способен предаваться излишествам». Гатерий перевел руку на рычаг «преодоление чувственности» и дернул ручку.

Дверь открылась. Новый зал. Каменные стены бурого цвета напоминали при свете тлеющих углей в большой жаровне тюремный каземат. Глыба льда преграждала подход к заветной дверце. Вскинув лук и взяв стрелу, встал в изготовку к стрельбе, натянул тетиву и выстрелил. Ледяные осколки полетели во все стороны. Удар следующей стрелы вызвал брызги льда, но серьезного урона глыбе не нанес. «Мои действия бестолковы», – подумал он и тут же вспомнил слова Аветиса: «Иногда можно выиграть, не вступая в битву».

Гатерий обратил внимание на жаровню. Вплотную придвинув металлическую печь ко льду, он опрокинул ее набок, и горящие угли засыпали часть ледяной глыбы. Заклубился пар, жар источал сильное тепло, потекли струйки воды, на камнях пола образовалась лужа. Таяние льда началось. В шипящий костер, чтобы усилить жар, полетел лавровый венок: тщеславие – природа недалеких. Воин, прицелившись, начал стрелять из лука. Стрелы летели в одну и ту же точку, поднимая брызги воды и льда, и глыба, не выдержав, раскололась.

Растолкав ледяные куски ногой, Гатерий расчистил проход к небольшой дверце. Медная табличка гласила: «Что ты считаешь поступком?» Под рычагами варианты ответов: биться за достоинство, отказаться от индивидуального ради всеобщего, поступать наилучшим образом во всем. Все ответы прекрасны, выбрать сложно, и это повергло юношу в ступор. Он стоял, глядя на тлеющие угли, которые вот-вот потухнут, ввергнув в кромешную тьму, и ничего путного не мог придумать. Перед ним неожиданно возник образ Эрато, нежной возлюбленной, земной богини, и, вспомнив, как, провожая на испытание, она сказала: «Наши поступки влияют на нашу судьбу: поступай во всем наилучшим образом!», понял, что это была подсказка. Она его любит!!

Римлянин дернул третий рычаг, и дверца приоткрылась. Нырнув в проем, Гатерий оказался в большом сводчатом зале с колоннами.

Глава 19

Дышать стало легче. По подземелью гулял сквозняк, в треножниках и светильниках полыхал яркий огонь, в пространстве зала витала осязаемая аура таинственности. Познав себя, испытав страх и бесстрашие, Гатерий теперь был готов ко всему и, обнажив меч, приготовился к очередной схватке. Он шел не спеша, ожидая внезапного нападения из-за каждой колонны, следя боковым зрением за движением пылинок, улавливая слабые шорохи, просчитывая варианты возможного отступления или яростной атаки. Внезапно остановился как вкопанный. Перед ним на каменном постаменте стоял Палладиум. Деревянная скульптура девы-воительницы Афины Паллады, одетой в доспехи и шлем, с копьем и щитом излучала силу и власть, олицетворяя благородство, воинственность, мощь. Юноша не мог оторвать взгляд от статуи; так и стоял в полном восторге, зачарованный и удивленный.

– Не правда ли, производит неизгладимое впечатление? – послышался голос, разнесшийся эхом по залу.

Гатерий, держа меч в изготовке к бою, резко обернулся. Царь Тигран IV в пурпурной тунике и леопардовой накидке, с диадемой и тиарой на голове излучал дружелюбие. Доброта в глазах монарха была безмерная, его спокойствие и уверенность вселяли умиротворение, и Гатерий расслабился. Вложив меч в ножны, произнес:

– Путь познания оказался извилист, но рассеял предубеждение.

– Познав премудрости жизни, человек обычно сознательно следует добру, – негромко сказал Тигран.

Из тени пространства вышел Грант:

– Тяжкие испытания закаляют характер и меняет жизнь к лучшему. Поздравляю, Гатерий, испытание на добродетель ты выдержал, научился согласовывать желания с необходимостью и преодолевать себя. Думаю, получил удовольствие, что остался жив.

– Грант, я получил сомнительное удовольствие.

– У тебя всегда был выбор…

Появился Баграм:

– О, Гатерий, насладись красотой момента! Ты заслужил увидеть Палладиум. Освободи разум от всяких условностей, и воспаришь над гордыней!

Раздался голос Эрмины:

– Гатерий, не слушай его. – Она подошла ближе. – Испытание было суровым, но как умный и волевой человек ты направил свою энергию на созидание.

Тигран добавил:

– Ты с честью прошел испытание. Доверять можно тому, чьи достоинства и недостатки знаешь, а тайные помыслы разгадал.

Хлопнула дверь. В зал вбежала Эрато, за ней, прихрамывая, следовал Аветис. Царевна бросилась к возлюбленному:

– Милый, ты не ранен, не пострадал? – Она прижалась к его груди и заплакала.

– Любимая, все в порядке. – Он бережно обнял ее.

– Я всегда была против подобных испытаний, но армяне верят не россказням, а делам. Царь потребовал доказательств твоей преданности, твоей любви ко мне. Чуть с ума не сошла, извелась, переживала, пока ты ходил по мрачным лабиринтам, познавая себя. Это неправильно, несправедливо!! Ты мог погибнуть…

– Эрато, я выиграл и заслужил твою любовь. – Нежностью и лаской Гатерий успокаивал желанную женщину.

Баграм, наблюдая душераздирающую сцену, шепнул Гранту:

– Не надо было вчера кормить тигра.

Грант отозвался:

– Молодец, парень. Из него выйдет толк.

Эрато рыдала и говорила, говорила… Аветис остановил поток слез и безудержной чувственности:

– Дозвольте старику вмешаться в разговор. – Эрато осеклась, вместе с возлюбленным повернулись к нему. Алхимик продолжил: – Гатерий, в награду за успешное прохождение испытания возьми это кольцо с камнем гематитом. – Он протянул римлянину золотое кольцо с кроваво-красным камнем, отливающим стальными вкраплениями. – Это магический оберег воина – приложишь к ране, остановит кровотечение. – Старик, лукаво подмигнув, добавил: – Между прочим, улучшает эрекцию, а повернув три раза на пальце, вызовешь добрых духов.

Минерал железа гематит – люди в это верили безоговорочно – давал силы и неуязвимость в бою, способствовал потенции и оптимизму, награждал храбростью и волей, даровал милость богов, оберегал от злых сил.

Царь Тигран произнес:

– Гатерий, ты принят в ряды нашего воинства! Верой и правдой служи царю и армянскому отечеству, чти кодекс чести, с радостью прими смерть за новую родину. Предстоит борьба во имя славы державы… Ну, а потом… женишься на моей сестре. Этот талисман – божественная сущность – умеет предсказывать судьбу. Спроси Палладиум! Ответом будет «да» или «нет».

Царь отошел, а завороженный юноша сделал шаг вперед, но произнести что-либо не получалось. На помощь пришла Эрмина; став серьезной, спросила творение бога:

– О, Афина Паллада, скажи, Гатерий способен на предательство?

Статуя повела глазами влево-вправо.

Эрмина засияла восторгом:

– Мы в тебе не ошиблись, римлянин. Спроси ты!

Переполненный чувствами, юноша собрался с духом и задал вопрос:

– О, Афина Паллада, скажи, обретем ли мы с Эрато счастье?

Статуя опустила глаза и вновь подняла их.

– Да! – закричал он. – Эрато, мы будем наслаждаться счастьем, выпавшим на нашу долю, всю жизнь!

Царевна прижалась к любимому. Царь и вельможи, вежливо улыбаясь, покивали.

– Милый, спроси про Лоллия, – взгляд Эрато был беспокойным.

Гатерий задал вопрос:

– О, Афина Паллада, скажи, хотят ли меня убить Лоллий и Геката?

Статуя опустила глаза и вновь подняла их.

Потрясенный римлянин стоял неподвижно, долго молчал, потом, очнувшись, сказал:

– Император Рима Август – человек расчетливый и прагматичный, любит играть на публику, хитростью преуспел в политике, часто злоупотребляет властью. Он лжив и завистлив, заставил меня ловчить и обманывать. Хочу ответить тем же. Август жаждет заполучить Эгиду. Уж не знаю, государь, есть ли у тебя настоящая Эгида, но знаю, как вернуть нагрудный амулет «Узел Исиды», который отняли у моей девушки в Риме. Куплю на базаре козью шкуру, скажу, что это и есть Эгида, и обменяю на безделушку.

– Рискованно, Гатерий. – Царь, бросив взгляд на сестру, добавил: – Безделушка, как ты сказал, – на самом деле ключ к непростой загадке, а точнее к заветной двери. Как же поступить?.. Без риска не ввяжешься в захватывающее приключение. Попробуй!

Эрмина, женщина в летах, красивая и величественная, с прядью седых волос, поразительными, горящими огнем глазами, в золотистой тунике, черном плаще и венцом на голове подошла ближе:

– Полагаю, сегодня в тайное общество Хранителей святыни влился Гатерий. – Она торжественно возложила руку на плечо юноши: – Воин, поклянись, что словом и делом будешь защищать Палладиум, оплот могущества и опору армян, а тайну хранить вечно!

– Клянусь! – Громкий голос Гатерия отозвался эхом под сводами зала.

– Что ж, римлянин, ты и твои потомки, как и мы все, теперь в ответе за будущее.

Лоллий и Геката на вилле с нетерпением ждали Гатерия. Пьяный легат, не находя себе места, бродил по комнатам и бубнил:

– Гатерий негодяй! Поселился во дворце, гуляет с царевной в саду, забавляется на соколиной охоте, участвует в пирах, а результата как не было, так и нет! Задание провалено, я застрял на краю света – того и гляди, сожрут львы, которых здесь хватает! – Легат в ярости ударил кулаком по столу: – Карьера загублена… Геката, знаешь, что пишет Тиберий? Его из-за меня сослали на Родос и без Палладиума не допускают в Рим. – Схватив восковую табличку, зачитал: «Лоллий, император тобой очень недоволен, требует результат… Ты поплатишься головой…»

– О, Лоллий, шпионская операция разыгрывается не по твоему сценарию. – Геката презрительно усмехнулась. – Похоже, мальчишка потерял рассудок от царевны и забыл о долге римского офицера.

– Придется напомнить. – На лице легата возникло выражение мстительного злорадства. – Я послал за ним.

– Легат, держи себя в руках! – нравоучительным тоном сказала Геката. – Злость выдает страх и блокирует разум, позволяя неприятностям причинять страдания.

– Злость полезна, – сердито отозвался офицер, – гнев стимулирует поиск спасительного выхода из безвыходной ситуации.

Однако слова колдуньи немного успокоили, мышцы лица расслабились, и, взяв под контроль эмоции, римлянин осушил очередной кубок вина и, развалившись в кресле, задремал.

Вскоре появился Гатерий. В белой, подпоясанной кожаным поясом тунике и красном плаще, с коротким мечом гладиус на боку он выглядел молодцевато и уверенно:

– Легат, ты вызывал меня!

– Пришел! – встрепенулся Лоллий, процедив сквозь зубы: – Давно тебя не было. Выкладывай, что удалось узнать!

– Насчет Палладиума ничего нового. Царевна не знает, где тайник.

Легат резко распрямился. С нескрываемым раздражением подошел, схватил военного трибуна за грудки и притянул к себе:

– На краю смерти не пристало лгать. Обманывая меня, оскорбляешь императора. Сдается, тянешь время, но твои выдумки выслушивать надоело. – Лоллий деловито достал свой гладиус и приставил острие меча к горлу трибуна. – Кровью смоешь позор…

Геката подала голос:

– Лоллий! Дай хотя бы мальчишке раскаяться.

– Раскаяние ему не поможет!

Меч легата впился в шею юноши. Появилась кровь. Гатерий, затаив дыхание, замер, прижался спиной к стене и неотрывно смотрел на клинок, готовый вонзиться в горло. Подняв глаза, увидел испепеляющий гнев загнанного в угол Лоллия.

– Эгида! – прохрипел юноша.

Взгляд нетрезвого Лоллия стал медленно преображаться от недоверчивой настороженности до оценивающего прищура, и, все еще удерживая лезвие у горла трибуна, он обернулся к гречанке. Она укоризненно сказала:

– Легат, у него есть для нас информация. Подожди, не убивай, дай мальчишке высказаться.

Лоллий опустил меч и, хмуро поглядывая на парня, оттолкнул от себя:

– Слушаю!

Гатерий, схватившись за шею, почувствовал струйку крови, но все же не потерял самообладание:

– Царь Тигран готов передать императору Эгиду при условии возврата царевне Эрато ее амулета «Узел Исиды». Для нее эта вещица дорога как память о матери.

Лоллий и Геката переглянулись. Неужели накидка, принадлежавшая богу Зевсу и обладавшая волшебными защитными свойствами, окажется в их руках! Мучениям в Армении, на которые их обрекли, придет конец.

– Легат, – продолжал военный трибун, – решить этот вопрос было крайне сложно, но мне удалось. Теперь все зависит от тебя. Пусть вернут амулет, и император получит то, что принадлежало богам.

– Дорогой, – у Гекаты, страстно смотревшей на Лоллия, горели глаза, – все, в чем мы нуждаемся, – лишь примитивная поделка, которая ничего не стоит. Неудобства, которые претерпели мы в Армении, компенсирует Эгида, и наслаждайся благополучием и беззаботной жизнью в Риме!

Неприязненно смерив взглядом военного трибуна, легат процедил:

– На этот раз отпускаю, но имей в виду: твоя жизнь висит на волоске. Обманешь – найду и убью, а твоего отца, сенатора, женатого на сестре Агриппы, и братьев твоих казнят за предательство. Тиберий позаботится.

Юноша вымученно улыбнулся:

– Поспеши, Лоллий. Время бежит и уносит реальность.

Глава 20

Границы повиновения царю у Вахинака были достаточно размытыми. Теперь, когда соратника Санасара не стало, ему приходилось одному заниматься триединой задачей – свергнуть монарха Армении, подружиться с Римом и возвести на престол недалекого Арата. Вахинака, не имеющего к династии Арташесидов никакого отношения, устраивала должность негласного правителя Армении, но для этого, как намекнул Лоллий, нужно найти и передать императору Палладиум. Что ж, он выполнит эту задачу, а потом, получив доступ к армянским сокровищам и магическим вещам, наладит прямую связь с богами (кто-то же знает, как проникнуть в земное обиталище богов!), чтобы однажды проснуться самым могущественным человеком Земли, заставив содрогнуться народы от ужаса его правления. Мысли, от которых голова шла кругом, будоражили воображение, перспективы потрясали: боги будут ему покровительствовать, а он удостоит человечество благоволения.

– Монархия должна уступить место аристократии, – мечтательно сказал он.

Одноглазый Дживан, подручный Вахинака и по совместительству тайный агент парфян, потягивая вино, был в недоумении. Глаз, прикрытый повязкой, он потерял в поединке с Руфусом, поэтому часто заморгал другим глазом:

– Как же без царя?

– Не будет распрей между царем и знатью. – Вахинак откровенничал: – Я стану диктатором, или эфором^46, как в Спарте, и представителем бога Арамазда на земле, царя же сделаю руководителем религиозных церемоний.

– Ну, понятно, ты же не царских кровей!

Проглотив колкость глупого соглядатая, Вахинак продолжил мечтать:

– А потом будет большая война с Римом, из которой я, великий завоеватель, выйду победителем. Знаешь, как стать великим? Гениальность на грани безумия плюс немного упорства, и вселенная падет к ногам достойного.

– Ты, Вахинак, сильно удивил, – только и произнес Дживан, подумав: «Между безумцем и гением особой разницы нет».

– Дживан, скоро ты мне понадобишься, а пока пойду, помолюсь Арамазду.

Подойдя к храму, Вахинак вытащил из кожаного мешочка золотую монетку и подал ее жрицу, который стоял перед входом. Ему разрешили спуститься в особый подвал. Под храмом – грот, в котором витал дым еловых дров, ладана, опия и белены, стояли кувшины с галлюциногенными снадобьями и банки с пауками. В свете горящих свечей царедворец увидел прорицателя, сидящего к нему спиной на треножнике. Не очень старый мужчина с растрепанными черными волосами и бородой, с бескровным худощавым лицом и в грязной хламиде, услышав, что кто-то вошел, возвестил: «Требуй пророчеств! Скорее!» – и протянул руку. Царедворец вложил в нее монетку.

– Что ты хочешь знать? – Голос жреца-прорицателя был монотонный и бесцветный.

Помедлив, Вахинак, все же спросил:

– Достигну ли я вершины славы?

Лицо жреца вытянулось, и он вновь протянул руку, в которую упал новый золотой. Спрятав золото, жрец взял глиняную чашу и выпил содержимое. Весь его вид изменился, лицо исказилось, сильный кашель начал сотрясать грудь, он стал мысленно передавать богу вопрос, стараясь уловить ответ, и наконец, получив откровение, сообщил:

– Если владычество свергнуть, Карфаген будет разрушен, а стрела пронзит грудь.

Прорицатель вмиг обмяк, руки его безвольно упали, и он, казалось, заснул. Делать здесь больше было нечего, и царедворец, надышавшись ядовитых паров, поспешил выйти наружу, на открытый воздух.

– Получил ли ты волю бога? – спросил жрец у храма.

Не замечая его, Вахинак, озадаченный прорицанием, пошел быстрым шагом прочь, стараясь на ходу вникнуть в смысл туманного пророчества. «Несомненно, – думал он, – я сумею свергнуть владычество армянского царя, и Арташат будет разрушен! Ведь недаром в мире этот город называют вторым Карфагеном! Бог устами оракула пророчествовал, каким образом умрет царь – его сразит стрела! Да! Я гений». Управляющий двором в радостном возбуждении даже не вспомнил о поучительном эпизоде Истории, когда царь Лидии Крез спросил оракула, стоит ли ему идти войной на Персию, и получил ответ: «Если перейдешь реку Галис, разрушишь великое царство». Ловушка заключалась в том, что оракул имел в виду его собственное царство. Персы захватили Лидию и пленили Креза.

Вахинак вошел во дворец и прямиком направился к Аветису, чтобы дознаться, где прячут Палладиум. У стены с затейливым орнаментом он остановился и произнес слово: «Хайк»; плита из туфа, декорированная мотивами винограда, сдвинулась, и через зияющий проем он вошел в полутемную комнату. В кресле при свете свечей сидел Аветис, который приветствовал вошедшего:

– Здравствуй, Вахинак! Я Аветис, мне 100 лет, я мудрец и алхимик. Тебе, управляющий, предстоит пройти испытание…

– Знаю, знаю, – перебил старика царедворец. – Я пришел посоветоваться.

Аветис был единственный, кого Вахинак побаивался при дворе. Мудрец и алхимик владел тайнами вселенной, знал, как приготовить эликсир счастья, и секрет териака – универсального противоядия, излечивающего все без исключения отравления.

– Что же ты хочешь узнать? – Старик внимательно посмотрел на него.

– Аветис, Рим пойдет войной на Армению, если не уступим Палладиум. Как быть?

Мудрец задумался, а потом сказал:

– Жажда господства над миром у Рима ненасытная, но пока Палладиум в Арташате, город не может пасть.

– Защитники Трои тоже так думали, но греки перехитрили троянцев, – парировал Вахинак.

Факт, что Троя пала, а царь армян Зармайр, приведший войска на помощь троянскому царю Приаму, был убит, неоспорим. Некоторые армянские аристократы давно раздувают вопрос: «Не лучше ли подружиться с Римом, отдать талисман и получить доступ к плодам цивилизации и передовым знаниям?» Военная мощь римлян, как они считают, сохранит мир и спокойствие на армянской земле на столетия.

– Рим навяжет нам свою мораль, оберет до нитки и будет сдерживать наше развитие. – Старик прекрасно помнил нашествия Лукулла, Помпея и Антония. Он продолжил: – Армения существует уже тысячи лет и хотела бы иметь такую привилегию, как независимость.

Спорить с Аветисом было бесполезно и опасно, поэтому Вахинак попросил:

– Ты великий алхимик, Аветис! Дай мне снадобье, чтобы видеть то, что не очевидно, и слышать то, что не ведаешь.

Старик встал, подошел к полке и снял с нее черный флакон с жидкостью:

– Эликсир всезнания – то, что тебе нужно. Но будь осторожен: больше одного глотка – и нарушится равновесие тела и его частей в пространстве.

Вахинак взял флакон и недоверчиво стал рассматривать.

– Как убедиться, что это и взаправду чудесный эликсир? – задал он вопрос.

– Иди за мной! – Аветис подвел его к круглому столику. – Вот игра табула. Сыграем?

– Никогда не играл. – Царедворец пожал плечами.

На столике лежала прямоугольная доска, разлинованная в два ряда по 12 квадратов, есть кости – три кубика и по 15 фишек у каждого игрока. Бросая кости, игрок передвигал фишки вперед с целью достичь заключительного квадрата и вывести свои фигурки за пределы доски. Если фишка попадала на квадрат, где уже стояла фишка противника, последняя считалась срубленной и возвращалась на первое поле. Чьи фишки выйдут первыми, тот и победил.

Управляющий открыл пробку флакона, отхлебнул из него немного и внезапно ахнул от удивления: зрение сфокусировалось, слух напрягся, мысли побежали с быстротой молнии, настроение улучшилось, восприятие обострилось. Он вошел в измененное состояние сознания. Начали играть. Не прошло и минуты, как Вахинак выиграл.

В полном удивлении уставившись на флакон, он, забыв поблагодарить алхимика, двинулся к выходу. Аветис опустил рычажок, дверь открылась, и царедворец, зажимая в руке пузырек, ушел в неописуемом восторге. В коридоре на окне сидели два голубя. Проходя мимо, Вахинак оторопел: голуби ворковали, но он понимал их язык. «Это тот самый управляющий царским двором, который приказал повару по субботам подавать к столу жареных голубей», – говорил первый, а второй, вышагивая рядом, проронил: «Опасный царедворец, того и гляди навредит».

Опустившись по лестнице на первый этаж, вельможа пошел мимо кухни, кладовых и каморок. За дверью кладовой с утварью он ясно услышал голоса, хотя говорившие шептались. Мужчина, по-видимому, повар, добиваясь желаемого, приставал: «Милашка, это нормальное явление: мы ненадолго встретимся и разбежимся». Женщина, надеявшаяся на что-то большее, кокетливо произнесла: «О, Хорен, я хочу серьезных отношений, может быть, даже создать семью». Равнодушный голос мужчины, неготового к семейной жизни, доносился из-за двери: «Когда я вижу тебя, мой персик, неумеренный аппетит пробуждается, а сдержанность улетучивается как дымка…»

Вахинак пошел дальше и вышел во двор. Со всех сторон доносились голоса лошадей, птиц, слуг, шуршала трава, листья на деревьях вдалеке зловеще шелестели, лениво журчали фонтаны, а людское многоголосие раздавалось из каждого окна. Он почувствовал себя безмерно могущественным, способным на безнаказанное злодейство, изумить, потрясти вялый мир, разрушить вековые устои. Вдруг зазвучали знакомые шаги: несомненно, они принадлежали советнику Гранту. Сановник спрятался за деревом и ждал. Из дворца вышел философ и направился в город. О, сейчас, проследив за ним, Вахинак дознается, где прячут Палладиум! Незаметно, держась на солидном расстоянии и таясь за каждым деревом или забором, он увязался за Грантом и, перебегая от укрытия к укрытию, вскоре увидел, что советник подошел к какому-то дому без окон и исчез, будто прошел сквозь стену.

Царедворец подбежал к дому. Стена как стена, из сырого кирпича, никаких проемов и выступов. Обследовав ладонями все, что можно, он, озадаченный, уставился на нее, соображая, что делать. Достав из складок плаща флакон, принял очередную дозу эликсира: вновь обострились все чувства, работа мысли усилилась, глаза увидели, что скрыто от посторонних: один из булыжников вымощенной дорожки у дома был отполирован лучше других, и Вахинак, не раздумывая, резко надавил на него ногой. Сработало невидимое запорное устройство, тяжелые мешки с песком, подвешенные на веревках, ушли вниз, и потайная дверь в стене приоткрылась. Управляющий немедленно проник внутрь.

Он оказался в хлеву – крытом загоне для домашних животных. Пахло навозом, под ногами хлюпала жижа, свет, проникавший из отверстий на крыше, был недостаточным, чтобы рассмотреть все в деталях, поэтому, сделав два шага наугад, Вахинак нечаянно наступил на курицу; перепуганная наседка, хлопая крыльями, с кудахтаньем: «Куда лезешь!» поднялась в воздух и заметалась по хлеву, пугая и человека, и животных; царедворец попятился, поскользнулся, упал к ногам осла, который тут же заревел: «И-а! Получай!» и брыкнулся. Вахинака, получившего удар в живот, угораздило подлететь к козлу, который, забыв про жвачку, заблеял «Бледненький!» и боднул его рогами так, что аристократ полетел верх ногами, приземлившись в загоне с быком. Тело чиновника не слушалось, голова болела, пульс бешено колотился, он увидел музыку, услышал цвета, потерял себя во времени и пространстве, но как только бык, потоптавшись на месте, взревел: «Убью!» и кинулся на него, в голове царедворца пронеслась мысль: «Спасайся!» с такой скоростью, что, совершив невероятный кульбит, он перелетел через ограждение и приземлился в куче навоза. На четвереньках подполз к двери и, открыв ее, оказался во внутреннем дворе дома.

Выходы всех комнат были обращены во двор жилища и занавешены коврами. Вахинак тихонько крался от комнаты к комнате, прислушиваясь к разговорам. За одной из дверей послышался голос Гранта:

– Мой старый друг. Проблема сущности человека находится в центре всех споров о человеке. Аристотель называл сущностью человека те его свойства, которые нельзя изменить, чтобы он не перестал быть собой.

– О, Грант, – говорил оппонент, – сущность человека – загадка, но я скажу так: труд делает человека человеком, и тем он отличается от животного. И никакого чуда!

– Тебе не кажется, что запахло навозом? – Философ принюхался.

Вахинак поспешил спрятаться в соседней комнате. Выглянула голова хозяина, он повертел головой и, вернувшись на место, произнес:

– Действительно, запах ощутимый.

– Вот, смотри, – продолжил Грант. – Чудеса бывают. Мне довелось увидеть талисман богов Палладиум и убедиться, что он может предсказывать события. Я начал задумываться: может быть, и сущность человека божественная.

Вахинак напрягся, его челюсть отвисла и, он приготовился услышать главное. Хозяин дома спросил:

– Где же ты увидел Палладиум? Я считал эту вещь мифической.

– Друг, Палладиум в Арташате. Ну, ладно, пора идти. Скоро начинаются занятия со студентами.

Друзья вышли из дома, тепло простились, и Грант ушел. Хозяин долго смотрел вслед философу: «Надо же, Палладиум в Арташате!» Позади него послышались шаги. Обернулся. Картина, которую он увидел, потрясла до глубины души: из его дома выходил второй человек в государстве в белой тунике и зеленом плаще, весь помятый и перепачканный навозом, с синяками на лице и перьями в волосах. Вахинак, сделав вид, что ничего странного не происходит, что так сейчас принято ходить, прошествовал мимо потерявшего дар речи гражданина и быстренько перебежками двинулся во дворец.

Глава 21

Отряд парфян численностью в три тысячи человек, все на лошадях, приблизился к Арташату и стал лагерем у стен армянской столицы. Встреча двух царей, армянского и парфянского, по вопросу раздела Осроены^47 предполагалась на следующий день.

Шадман, начальник канцелярии, убеленный сединами опытный царедворец, одетый в красный парфянский халат, расшитый жемчугом и драгоценными камнями, сладким голосом говорил царю Фраату IV, восседавшему в шатре на походном троне:

– Государь, ты мог бы предложить Тиграну город Эдессу, населенный преимущественно армянами, в обмен на остальную территорию Осроены.

– Никаких уступок! – красавица Муза в зеленой тунике, бледно-голубой шелковой столе и прозрачной палле, встала у трона царя: – Парфия должна получить все, в том числе и Армению.

Возражать было опасно, и, взглянув на Фраата, ласково целующего жену, Шадман подумал: «Женившись на Музе, не очень умный Фраат перестал думать сам, полностью доверившись женщине», а вслух шутливо посетовал:

– Конечно, всегда нужно брать побольше, но, проявив щедрость, отдав крохи, в итоге получаешь все!

Советник ушел, а прекрасная Муза, царственно пройдясь по шатру, волоча ароматный шлейф благовоний, продолжила наставлять царя:

– Переговоры – лишь прикрытие операции по поиску Палладиума. У меня в армянском дворце есть свой человек, который вычислил тайник. Не забывай, Палладиум вознесет тебя к вершине могущества.

– Милая, – Фраат похотливо пожирал глазами жену, – я страстно хочу завладеть талисманом, но легче превратить пол-Азии в вассала, чем отнять хоть что-то у армян.

– Положись на меня. – Муза, безраздельно властвующая над мужчиной, загадочно поманила мужа и, перед тем как поцеловать, прошептала: – Сначала ты станешь другом императора Августа, потом посадишь на армянский престол своего человека, а затем, оставив в наследство нашему сыну величайшую в истории державу, станешь богом.

У Фраата голова пошла кругом. Жажда власти и сексуальное желание в нем слились.

На другой день царя и царицу Парфии принимал армянский царь Тигран IV. В тронном зале с колоннами, окрашенными красным кармином^48, среди богатой обстановки, ковров и скульптур, сияющих в лучах пробивающего через окна полуденного солнца, собралась вся знать столицы. Торговые отношения Армении с Парфией были на подъеме, позиции и интересы в мировых делах наконец совпали, противоречия сгладились, и два царя, любезные и предупредительные, льстили друг другу.

– Брат, – говорил армянский монарх, – наша репутация такова, что Рим отказался от политики с позиции силы, ограничиваясь мелкими провокациями.

– Брат, с Римом придется считаться, – отвечал парфянский царь. – Того, кто уверовал в свою безопасность, неизбежно ждет разочарование.

Они прогуливались по залу, а все внимали непринужденной беседе монархов.

Две царицы Эрато и Муза, обладательницы статных фигур и величественных одеяний, стояли поодаль от мужей и завистливо разглядывали друг друга.

– Эрато, – говорила парфянская дива, – ты красива, но, похоже, покорность – не твоя добродетель.

– О, Муза, – отвечала армянская царица, – покорные женщины слабы и беспомощны. Строптивая жена способна превратить недостатки мужа в достоинства, а его мечты – в реальность.

Затем был пир, на котором царь Фраат произнес тост:

– Я пью за моего брата царя Тиграна, который умеет извлекать из всего пользу, не подпускает неприятности близко к сердцу, обладает неутомимой энергией. Одного не пойму, как он притягивает удачу?!

Все посмеялись, выпили мсхали, армянское вино золотистого цвета с приятной терпкостью и насыщенным ароматом, и обратили взоры на Тиграна, который поднялся и произнес ответный тост:

– Брат! Древний философ сказал, что трудно познать себя, гораздо легче давать советы другим. Как притянуть удачу? Вот мой совет: контролируй страсти, дай любопытству взять верх над интересами, не иди на поводу желаний, не цепляйся за прошлое, и удача свалится на тебя. Выпьем! Пусть боги ниспошлют удачу моему дорогому гостю царю Фраату!

Фраат и Муза украдкой переглянулись.

Веселились долго, музыка оглушала, вино лилось, танцовщицы завораживали, тосты произносились… Поздно ночью, когда все разошлись, а дворец уснул, Муза, одевшись во все черное, выскользнула из покоев, отведенных царю Фраату, и, неслышно ступая по камням коридоров, прокралась в зал приемов, прошмыгнув как тень мимо охранников. У большой мраморной статуи, изображавшей Афину Палладу работы грека Фидия, стоял в нервном ожидании Дживан, подручный управляющего двором.

Дживан, двойной агент, наемный убийца на службе Вахинака и шпион парфян, внедренный выведывать и выслеживать, сейчас то и дело оглядывался по сторонам, но одним глазом в тусклом свете видел мало. Второй глаз был прикрыт повязкой.

– Заждался? – женский голос заставил агента вздрогнуть и обернуться.

За спиной стояла Муза с черным платком на пол-лица и острым кинжалом в руке.

– К-как ты здесь оказалась?

– Прилетела на крыльях мести. Одноглазый, зови меня Энио.

Энио упоминается в греческой мифологии как ужас или разорительница городов. Дживан, смерив взглядом хрупкую женщину, почувствовал разочарование, засомневавшись в ее способности идти на нешуточное дело:

– Энио, пробраться в тайное хранилище – это как вскарабкаться на отвесную скалу. Не каждый мужчина справится.

– Я справлюсь. Волноваться нужно тебе, одноглазый. Получив деньги, держи слово, давая обещание, помни о цене жизни.

Дживан судорожно сглотнул и выдавил:

– Вот, повесь на пояс! – Вручив спутнице стеклянную лампу с горящим огоньком, скупо сказал: – Пошли!

В окне, кроме сверкающих звезд и серебристой луны, она увидела веревку, свисающую с крыши. Упираясь ногами во внешнюю стену здания, они полезли наверх. Перевалив на крышу, оба, незамеченные никем, затащили веревку, привязанную к каменному выступу в виде головы льва, и, ступая мягко и тихо, двинулись по черепице. Муза как кошка чувствовала себя на покатой крыше достаточно устойчиво, Дживан как добротный шпион передвигался свободно. На дозорной вышке на крыше дворца дежурил солдат. Был он одет в кольчугу и шлем и, всматриваясь в горы, оглядывая окрестную территорию, ходил взад-вперед в готовности в любой момент подать сигнал тревоги, но два заговорщика, спрятавшись за трубой дымохода, дождались, когда он отвернется, заинтересовавшись мигающими огнями на горе. Заговорщики проскочили просматриваемый участок и оказались у достаточно широкого отверстия вентиляции. Дживан сбросил в него припасенную загодя веревку.

– Энио, эта вентиляционная шахта ведет в нужное нам помещение. Рискованно, но на любом пути и спуск подъемом бывает.

– От длинных речей язык заплетается. Действуй, воин, и будь что будет!

Подручный первым стал спускаться по веревке в узкий колодец, за ним последовала Муза. Вертикальные участки сменялись уступами, потом вновь начинался спуск по каналу естественной вентиляции; мужчина и женщина физически были готовы к изнурительным нагрузкам и преодолевали трудности успешно. Они оказались в подземном зале с колоннами. Почувствовав под ногами твердую почву, осторожно двинулись в сторону горящих на стене факелов. Дживан обнажил меч, Муза сжимала в руке кинжал.

Прокаркала ворона. Путники вздрогнули, остановились. «Ворона – посредник между жизнью и смертью, служит богине Афине», – пришло на ум Музе. Увидев испуг Дживана, успокоила:

– Ворона – спутник богини. Мы на правильном пути.

Двинулись дальше. Вдруг над головой, со свистом рассекая воздух, пролетело нечто, отбросив на пол крылатую тень.

– Птица? – насторожился Дживан.

Муза могла поклясться, что это была тень дракона, но вселять неуверенность в подельника не захотела, хотя и подумала: «Я – в тайном хранилище Афины Паллады, которая согласно мифу родила дракона». Вслух тихо сказала:

– Возможно, сокол. Не обращай внимания, воин. Вперед!

Украдкой продолжили движение. Раздалось: «Уугуу». Подельники замерли. Муза была в смятении: сова, способная видеть в темноте – символ проницательности, служит Палладе, да и сама богиня может принимать облик этой птицы.

– За нами следят, будь внимателен! – прошептала Муза.

Дживан кивнул:

– Я в порядке, прикончу каждого, вставшего на пути.

Женщина лихорадочно соображала: «Богиню Афину сопровождают священные животные – ворона, сова, дракон, змеи. Змей еще не было. Где змеи?»

Сделав несколько шагов вперед, они резко остановились: в свете горящих факелов открылась удивительная картина: на каменном постаменте стояла потрескавшаяся от времени, со следами позолоты и царапин деревянная фигура Афины, облаченная в боевой шлем, вооруженная копьем и мечом. Небольшая статуя, от которой исходили волны всепобеждающей силы, завораживала, восхищала и притягивала, возможно, звала Музу: «Вот твой шанс завладеть сакральным предметом, возьми его!» Музу потянуло к статуе как магнитом.

Над головой Дживана навис питон. Свешиваясь с перекладины, укрепленной между колоннами, змея шипела и медленно спускалась, но стоило человеку сделать шаг, как огромный сетчатый хищник рухнул на него с высоты. Дживан не устоял, свалился на пол, меч со звоном отлетел в сторону, а змей неудержимо заскользил по жертве, туго обвиваясь вокруг добычи, чтобы задушить и проглотить.

– Энио, помоги!! – закричал шпион.

Но итальянка его не слышала. В мозгу засела мысль: «Украсть Палладиум! Завладеть любой ценой!». Внезапно путь ей преградила женщина в образе Афины. Резко остановившись, Муза выжидательно смотрела на соперницу, на голове которой был коринфский шлем с гребнем из конских волос, лицо закрыто пластинами с массивным наносником (такой любили в Спарте), в руках меч и щит. Одета она была в золотистую тунику, через плечо – накидка из козьей шкуры (Эгида?), украшенная золотым медальоном с женским лицом и змеями вместо волос – Горгона Медуза, монстр, взгляд которого обращал человека в камень.

Не задумываясь, запальчивая Муза с кинжалом бросилась в атаку на неведомого противника. Клинок напоролся на щит, итальянка отскочила, но тут же последовала следующая стремительная атака – удар ногой по щиту, и кинжал вошел в соприкосновение с клинком меча; скрестив оружие, женщины решительно шагнули навстречу друг другу. Та, что в шлеме, парировала выпады щитом, но атаки парфянской царицы шли одна за другой: Муза в бешеном темпе нападала, изматывала соперницу, ускользала от ее ударов. Хранительница Палладиума мощно замахнулась мечом сверху, пытаясь разрубить ей голову, но парфянский кинжал принял оружие, а потом, заскользив по клинку меча, остановился у эфеса, и только щит отбил натиск, заставив итальянку отступить.

Дживан боролся с питоном. Изнемогая от боли, все же мобилизовал ресурсы и, раздвигая руками кольца змеи, постепенно высвобождался из цепких объятий.

На разгоряченную Музу внезапно спикировала сова, задев крылом и оставив порез на ее прелестном лице. Муза отпрянула, схватилась рукой за кровоточащую рану, но соперница теснила, готовясь нанести решающий укол в грудь, и Музе пришлось защищаться и уклоняться. Возникло осознание: перед ней сильный соперник, наделенный божественной силой, способный спокойно наносить убийственные удары. «Она неприступна, – на этой мысли поймала себя парфянская царица. – Сама богиня? Не может быть! Но если так, то, как гласит легенда, ей ничего не стоит превратить меня в птицу, змею, лишить голоса, ослепить, содрать кожу, извалять в куче навоза. Мой кинжал против ее меча и щита – ничто! Исход битвы предрешен. Я переоценила себя». Отступив, бросив кинжал, она побежала к веревке – выбираться из адских глубин.

Обхватив руками и ногами веревку, Муза сноровисто полезла наверх. Дживан, наконец распутав кольца питона, устремился за женщиной. Мелькнула тень дракона. Мужчина рывками, проворно карабкался по веревке вверх и почти долез до вентиляционного отверстия, как в спину впились когти, и какая-то неведомая сила понесла его под сводами зала, а потом уронила. Раздался хруст костей, вырвался хрип, и последнее, что увидел шпион одним глазом, – летящая к нему ворона. Подлетев, она деловито выклевала жертве единственный зрячий глаз. Муза, став свидетелем этой сцены, похолодела от ужаса.

В зале стало тихо. Воительница сняла шлем. Это была Эрмина. Положив к основанию Палладиума щит и меч, взяла ветку оливы – символ мудрости, поднесла к лицу и, вдохнув аромат свежего вечнозеленого растения, улыбнулась:

– Мрак опасности превращается в свет надежды.

– О, Солнце Парфии! – сладким голосом говорил начальник канцелярии Шадман, войдя в спальню, поклонившись повелителю, который только что проснулся, продолжая нежиться в кровати. – Прекрасное утро – верное время заняться важными делами. Переговоры, мой государь, прошли успешно, армяне готовы подписать договор, и твоя Империя пополнится сорок первым царством.

Лесть доставила Фраату удовольствие. Утро началось с приятных новостей. Потянулся, встал, надел отделанный жемчугом халат и подошел к окну. Открылся изумительный вид окрестностей армянской столицы: мерно несет свои воды река Аракс, ветерок слегка колышет на полях колосья пшеницы, горят на солнце алые плоды цветущих гранатовых садов, вдалеке мерцает изумрудами зелень гор и лесов. «Замечательно! – подумал Фраат. – Оставшись без Палладиума, город Арташат при натиске моих войск падет, и я присоединю к своей Империи Армению с ее богатствами и чудесами. Немалую дань заставлю платить армян, объявлю себя хозяином Востока, а затем поставлю на колени Рим».

Его взгляд остановился на горе Арарат. Возникло подозрение в утопичности планов. Явно ощутив исходящую от горы угрозу, царь резко развернулся: «Где Муза, почему не приветствует меня хорошими вестями?»

Позвали царицу. Муза вошла в сером плаще с полупрозрачной накидкой на лице. Фраат подошел и стянул накидку. На бледном лице жены был кровавый шрам, уродующий внешность, ее глаза слезились, прежний хищный блеск во взоре исчез. Вымученно улыбнувшись, она сказала:

– Государь, миссия неосуществима. Палладиум защищают сверхъестественные силы и покровительство богов. Не в этот раз.

Разочарованный Фраат прошелся по комнате и, остановившись, сердито посмотрел на жену:

– Неудачники не только теряют остатки уважения окружающих, они не оправдывают даже своих собственных надежд.

Шадман, чтобы сгладить ситуацию, робко предложил:

– Думаю, больше нечего делать в этой стране. В отличие от свадьбы или похорон, срочные дела не терпят отлагательств.

Без объяснения причин парфянский царь и его свита покинули дворец уже через час. На балконе третьего этажа насмешливым взглядом их провожали царь Тигран и царица Эрато.

Глава 22

Тайная встреча Лоллия с Вахинаком проходила в лесу близ Арташата. Всадники сошлись на поляне.

– Буду говорить без обиняков, – начал Вахинак. – Вокруг меня объединились армяне, дружелюбно настроенные к Риму. Нам чужды варварские обычаи парфян, поэтому хотим видеть на троне Арата, новатора и безусловного лидера нации, но царь Тигран IV и Эрато, противники всего римского, прочно утвердились на престоле, к ним примкнули ревностные сторонники, вы же никак не влияете на расстановку сил в Армении.

Лоллий, скрывая под накидкой лицо, силился выказать искреннюю озабоченность:

– Напрямую не влияем, но Тиберий на Родосе лично занимается этим вопросом. Открою секрет: готовится к вторжению армия во главе с сыном Агриппы Гаем Випсанианом.

– Вторжение?! – вознегодовал Вахинак. – Во главе с неопытным юнцом Гаем, внуком императора, который в Сирии так вызывающе развязно вел себя, что дурная слава о нем докатилась до нас?! Как низко пал Рим! У Тиграна сильная армия, он разобьет Гая, глазом моргнуть не успеешь. Есть другие способы решения неразрешимых проблем. Медлить опасно! Когда ожидание затягивается, решимость вянет.

– Понимаю, Вахинак. Лучше твоей кандидатуры для управления делами царства нет, но пока Палладиум не окажется в руках императора, тебе не видать как своих ушей полномочий диктатора.

– Я точно знаю, что Палладиум в Арташате, скоро выясню, где тайник. Как устранить царя, Лоллий?

Легат, посмотрев по сторонам, доверительно наклонился к собеседнику:

– Устрой так, чтобы царь Тигран поохотился в горах. Там его будут ждать. Царица Эрато – твоя забота.

Вахинак кивнул. Они разъехались в разные стороны.

В библиотеке дворца царь Тигран IV снова и снова перечитывал свиток с предсказанием своей судьбы, полученное от волхва несколько лет назад:

Смерть неминуемо готовит судьба,

Роль храбреца предрекая;

Восстать, смириться, взять долю раба —

Выбором нас искушая.

Волхвы и прорицатели, входя в транс, якобы получали сигналы свыше, и облеченное в поэтическую форму судьбоносное послание выдавалось за непреложную истину. В тот раз он посмеялся и не придал особого значения этим словам, теперь же сожалел. Слово предсказателя считалось выше желания богов, которые не в силах отменить предсказанного, и даже больше – исполнив некое действие, можно поменять судьбу. Накануне царь «разговаривал» с Палладиумом, и на вопрос: «Благоволит ли мне судьба?» получил отрицательный ответ. «Конечно, – думал он, – покушения на меня готовятся, но можно ли предотвратить худшее, остаться в живых и сделать много добрых дел для своей страны? Что предпринять?» Он окинул взглядом стеллажи с пергаментными свитками и книгами в переплетах из телячьей кожи, и в этом лабиринте мудрости так и не уловил знак, вибрацию, тень божественного откровения.

Молодой царь (его популярность среди народа заметно выросла) никогда не терял самообладания, хотел во всем походить на прадеда – царя Тиграна II Великого, создавшего мировую державу Великая Армения. Пройдя по залу, заложив руки за спину, попытался, как положено видному государственному деятелю, проанализировать ситуацию: условий для утверждения римского влияния в Армении нет, попытки посадить на престол своего ставленника у Рима провалились, царство развивается, оборона укрепилась, а парфяне боятся армян как огня.

Немного успокоившись, позвал соратников. В библиотеку вошли Грант, Баграм и Гатерий.

– Мне донесли, что в Риме прославляют успехи Августа в восточной политике, – сказал царь. – Поэты и художники преувеличенно изображают доблести императора, а по большому счету побед-то на Востоке у него нет!

– Да, мой государь, – поддержал Баграм. – Мы делаем вид, что благожелательно относимся к Риму, а Рим делает вид, что трон Армении зависит от него.

– Не все так просто, – подал голос Грант. – Римское влияние в Армении мало, но это не значит, что они отказались от вмешательства в наши дела.

Гатерий высказался:

– Август всегда требует полную покорность. Хочешь стоять у власти – откажись от самостоятельности! Иного не приемлет. Заговор против тебя, государь, несомненно, плетется; надо быть во всеоружии.

Тигран с удовлетворением отметил ум и здравомыслие своих сподвижников. Он сказал:

– Поскольку римское гражданство мне не нужно, а моя власть крепка как никогда, не вижу смысла проявлять лояльное отношение к Августу. – Обведя взглядом друзей, печально добавил: – Я получил предсказание: жить мне осталось недолго.

– Как? Не может быть! – Баграм ахнул.

Все подались вперед. Царь поднял руку – жест успокоиться.

– Судьбу можно изменить, нужно только знать, где и когда грозит опасность.

– Тигран, укройся во дворце, выстави усиленную охрану! – настаивал Баграм.

– Ну уж нет! Судьба иногда наносит жестокие удары, но исполнять наши желания – ее обязанность. Завтра же еду на охоту в Гегамские горы. Там объявился джульбарс. Вахинак вычислил лежбище и все организовал.

Джульбарс – огромный тигр с ярко-рыжим окрасом шерсти и пышными бакенбардами. Лучше него ни один зверь не умел маскироваться, неожиданно исчезать и появляться, поэтому пользовался у людей дурной славой: его прозвали оборотнем.

– Государь, это очень опасно!.. – попытался возражать Грант.

– Опасность искушает легкомыслие, – улыбнулся Тигран. – Мой кумир Александр Македонский презирал опасность: на джульбарса охотился с коротким дротиком. Обо мне тоже будут слагать легенду: «Убил свирепого хищника одним выстрелом стрелы». Заодно проверим предсказание. Пусть будет то, что должно случиться! Гатерий, отвечаешь за охрану царицы. Грант, призови мудрецов! Взвесив обстоятельства, можно выявить закономерности, которые укажут путь благоразумия. Баграм, едешь со мной!

Царь со свитой убыл на охоту, дворец погрузился в дремоту, а мудрецы стали искать подсказки, как обмануть судьбу.

Прогуливаясь по тенистым аллеям сада с экзотическими цветами, фруктовыми деревьями и величественными статуями, мимо искусственных водоемов и фонтанов, Эрато и Гатерий получали наслаждение от созерцания щедрой природы и общества друг друга. Ощущение близости сладко пьянило, взаимность чувств и эмоций питали привязанность, а безграничное доверие и единство душ вселяли надежду и оптимизм. Округлившийся животик Эрато, вызывающий у окружающих умиление, свидетельствовал о последних неделях беременности и приближении родов. С нежностью наблюдая зарождение новой жизни, Эрато готовилась разрешиться от бремени и была преисполнена счастья: ее лицо буквально светилось. Гатерий оберегал свою женщину, придерживал за руку, помогал на спусках и подъемах, и пара, которую в этом бурном и несправедливом мире свел случай (правда, говорят, случайностей не бывает), наперекор предрассудкам и суевериям сумела подняться над повседневной суетой, доказав существование верной и вечной любви.

Жарко. Захотелось пить. Позвали служанку. На дорожке появилась девушка в бордовой тунике, с шапочкой на голове, ленточкой с серебряными монетками на лбу и расшитом переднике. В руках она держала кувшин и чашу:

– Государыня, я принесла воду!

Что-то не понравилось Гатерию в ее взгляде – то и дело отводит глаза; в скованных движениях, остекленевшем взоре, бледности лица читались растерянность – свидетельство неправедности намерений. Глядя в глаза служанке, он взял чашу и медленно, понемногу стал выливать воду на землю, бросив затем и чашу. Служанка учащенно заморгала, что-то забормотала, с испугом вскрикнула и, неловко развернувшись, быстро побежала прочь.

– Что происходит, милый? – недоумевала Эрато.

– Не нравится мне все это. Уходим!

Взяв любимую под локоть, он осторожно повел ее в сторону дворца. Внезапно стрела просвистела мимо, злобно сверкнув на солнце. Следующая с глухим звуком вонзилась в дерево. Гатерий, спасая Эрато, прикрыл ее и быстро увел с дорожки, спрятав за раскидистым деревом.

– Эрато! Нас хотят убить! Нужно бежать. Сможешь ли ты?

– Да, да, я постараюсь. – Лицо женщины, испуганное и страдальческое, все же выражало решительность.

Вытащив из ножен меч, он, спасая царицу, потянул ее за руку в чащу. Переваливаясь как утка, она заковыляла за мужчиной, которому, чтобы обезопасить царицу и малыша, не оставалось ничего, как петлять. Обстрел стрелами какое-то время продолжался, но результатов не принес, и пара, забежав за угол здания, почувствовала облегчение.

– Ты как, любимая? – Гатерий встревоженно смотрел на запыхавшуюся в спешке женщину.

– Ничего, ничего, я выдержу, – отвечала она со взором усталым и измученным.

Они направились к ближайшему входу. На пути выросла фигура в маске. Человек во всем черном, с медной маской на лице, обнажил меч, приготовившись к бою.

– Милая, – проговорил юноша, бросив полный любви взгляд на прекрасную женщину, – придется принять бой. Не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Оставив Эрато, неспешно двинулся навстречу наемному убийце. Они сошлись, клинки скрестились. Поединок шел на равных, оба превосходно знали технику боя на мечах, и особого преимущества ни у кого не было, но мотивация выжить, чтобы спасти свою любовь, побуждала Гатерия к стремлению победить, и необузданный гнев обрушился на противника в черном.

Царица, прислонившись спиной к зданию, с ужасом наблюдала за яростным поединком мужчин; внезапно она вспомнила о тайном ходе в подземелье дворца, который показал ей брат, рекомендуя воспользоваться в случае опасности.

Гатерий применил прием, которому его научил Баграм: атакуя, сделал вид, что готовит для соперника упреждающий удар в горло, и в момент, когда тот инстинктивно защитил лезвием клинка шею, быстро перебросил меч в левую руку и нанес наемнику смертельный укол в бок. Противник рухнул и больше не подавал признаков жизни.

Подбежав к любимой, юноша поцеловал ее в губы:

– Нет преград, которые нельзя преодолеть ради любви! – Он был готов доказывать свою любовь неустанно.

Слезы текли по ее щекам, и, смахивая их тыльной стороной руки, она не могла налюбоваться избранником, но из-за сильного волнения слова застревали в горле. Стрелок возобновил обстрел с новой позиции. Стрела ударила в кладку стены совсем рядом, и Гатерий, пригнув возлюбленную, увлек за собой, укрыв за фонтаном – мраморной рыбой с журчащими струями воды.

– Гатерий, – прошептала Эрато – здесь недалеко есть тайный ход в подземелье!

Стрелы били по фонтану. Вот на короткое время обстрел остановился – стрелок менял позицию, и этого хватило, чтобы броситься в заросли. Она показывала путь, а он, все еще разгоряченный боем, но счастливый и везучий, покорно следовал за ней. В глубине сада остановились у алтаря бога огня Михра, который также имел отношение к мистическим силам подземного мира. Этого бога почитали, но он постепенно утрачивал популярность в Армении, уступив место любимому народом молодому Ваагну, богу солнца, молнии и огня. Однако все цари Востока, обладатели сокровенной тайны, в феврале на главном празднике огня в честь Михра получали привилегию напиться Хаомы, чтобы установить связь с божеством и внять предостережению. Тайна, оберегаемая царями, таила замысел богов. В Армении, в скале Зымзым, что у озера Ван, есть ворота в одно из земных обиталищ богов – каменная дверь Михра, ведущая в тайное хранилище сокровищ, созданное царями Вавилона, Ассирии, Персии, Армении для выполнения некой важной миссии, возложенной на них богами. Как туда войти, знали лишь посвященные.

Поросший плющом алтарь представлял из себя вертикальную каменную плиту, безупречно гладко обтесанную армянским мастерами, с барельефом на религиозную тему, и приставным, покрытым узором по камню, столом для жертвоприношений – алтарем. В Армении при строительстве храмов алтарь обычно оставляли снаружи: люди молились, возлагая на него жертвоприношения – фрукты, овощи, мясо, вино, кольца, браслеты, но, поскольку Михр контролировал подземный мир, под его алтарями делали ямы для особых подношений.

Гатерий, понимая, что времени мало, их ищут, убийцы идут по пятам, в сложившейся ситуации уповал лишь на чудо. В орнаменте стола Эрато выбрала изображение цветка в круге и, надавив на него, повернула. Стол дрогнул. Вместе с избранником торопливо сдвинули жертвенник и спустились по каменной лестнице в яму. В глубокой нише – масляная лампа и огнива. Гатерий ударом кремня о другой кремень высек огонь и запалил лампу. Эрато повернула железный рычаг – жертвенник встал на место.

Они шли по тесному сухому коридору несколько минут, пока не уперлись в дубовую дверь с надписью:

Сонные куры расхаживают по кругу,

Собака лает, куры выбегают,

Повсюду снуют, зерно клюют.

Эрато не верила своим глазам: каждая минута дорога, вот-вот преследователи ворвутся в подземелье, а тут – разгадывай загадки на армянском! Прочитав вслух несколько раз, озадаченно посмотрела на спутника:

– Мне не говорили, что будут загадки.

Гатерий, подсветив надпись, вглядывался в непонятную ему вязь, пытаясь отыскать зацепку:

– Ничего не понимаю. Что если просто открыть дверь?

– Милый! Желая сделать что-то простое, люди всегда все усложняют. Просто открыть дверь – плохая идея: все входы в тайные помещения защищены ловушками – возможно, обрушатся камни, пики, огонь, песок, возможно, хищный зверь… Не знаю! Мне кажется, что эта загадка есть иносказательная метафора.

Гатерий задумался: «Что есть круг? Почему куры сонные? А если выбегают, то клюют зерно. Думай!» – приказал сам себе. Внезапно напросилась аналогия с военным делом, и, почти не сомневаясь, вскричал:

– Я знаю! Куры в круге – это защитники крепости, собака лает – это сигнал тревоги, а зерно – это пехота противника. Воины бьются у стен крепости с врагом!

Оба счастливо посмотрели друг на друга, а потом лица омрачились тревогой, и они уставились на загадочную дверь: «Как открыть?» Освещая лампой черные стены, римлянин обнаружил вырезанные в камне орнаменты и фигуры. Луч света высветил изображение фрагмента крепостной стены с непропорционально высоким воином на ней. Он стоял на страже, держа на вытянутых руках грозный меч. «Это мой драгоценный или могильный камень?» – Гатерий обреченно посмотрел на любимую женщину, а потом надавил на панель. Что-то щелкнуло. Юноша, распростившись с жизнью, закрыл глаза, ожидая худшего… Дверь со крипом отворилась. Первая преграда пройдена! Взяв за руку царицу, они двинулись вперед.

Вторая преграда не заставила себя ждать. На этот раз надпись на двери гласила:

Боги, усеяв камнями огромное поле,

Вспахать его за ночь велят.

Землепашец, вняв божественной воле,

Знает, как камни убрать.

Эрато испытала стресс:

– Мы никогда отсюда не выберемся!

Сев на пол, женщина залилась слезами. Гатерий стал успокаивать:

– Милая, нельзя впадать в панику. Какая бы ни была загадка, разгадка кроется в игре разума. Там, за дверью – спасение. Верь мне!

Серьезное эмоциональное переживание вызвало у Эрато тянущие и настойчивые боли в животе; схватки стали ощутимыми: началось изгнание плода.

– Я, кажется, рожаю… – Эрато забеспокоилась.

Гатерий сообразил, что большие физические нагрузки, волнения и испытания привели возлюбленную к неминуемым родам и что речь идет о считанных минутах, поэтому открыть дверь, позвать на помощь, спасти царицу – наиглавнейшая задача.

– Милая, терпи, терпи, осталось недолго… – Лихорадочно соображая, произносил вслух: – Огромное поле усеяно камнями. Что это может быть?

Боль у Эрато несколько утихла; подняв взор на любимого, она проговорила:

– В детстве мне часто рассказывали сказки, в которых ночное небо сравнивали с полем, а звезды с камнями.

– Милая, очень похоже. Землепашец убирает камни, чтобы очистить и вспахать поле. Земледелец на небе? Странно! Милая, какое сравнение тебе приходит на ум?

Эрато, измученная и уставшая, созерцая благоговейный трепет новой жизни, задумалась. Вот ее глаза просветлели, забрезжил проблеск надежды.

– Возможно, рассвет, – отрешенно сказала она. – С первыми лучами солнца звезды гаснут, пробуждается природа, всходят ростки, распускаются цветы…

– Да!! – вскричал юноша. – Небо, звезды, рассвет, солнце! Как я сразу не сообразил?! Куда нажимать, где нужный камень?

Он стал искать походящее изображение, Эрато застонала, Гатерия охватила паника, лихорадочные поиски ничего не давали и, уже отчаявшись, вдруг увидел небольшой рисунок небосклона со звездами и восходящим солнцем. Решительно надавил на этот камень. Дверь с щелчком приоткрылась, и свет заструился из проема. Он помог царице встать и, придерживая за талию и локоть, повел в обиталище духов.

Глава 23

Подземный зал с колоннами, сквозняк, отсвет факелов, магическая аура… Прокаркала ворона. Птица, покружив, опустилась на каменные плиты совсем близко. «Уугуу», – раздалось под сводами зала и, рассекая воздух, пролетела сова, сев на выступ в стене. Из-за колонны, шипя, выползал питон. «О, старый знакомый! – подумал юноша. Тень дракона заскользила у ног вошедших, приведя их в смятение.

На свет вышла Эрмина. В золотом одеянии, черном плаще, с мечом и шлеме она выглядела невозмутимой и воинственной. Сняв шлем, удивленно воскликнула:

– Эрато, Гатерий! Что вы здесь делаете? – Трагический вид царицы и растерянный взгляд воина говорили все без лишних слов. – Сюда, Гатерий, быстрее!

Уложив царицу на кушетку, захлопотала, отослав юношу прочь. Он бродил по залу и молился Юноне, римской богине брака, рождения и семьи:

– О, богиня Юнона, дочь Сатурна, жена Юпитера, царица неба, строгая и величавая покровительница женщин! Молю, помоги моей Эрато при родах, выведи ребенка на свет! После удачных родов тебе в качестве благодарности пожертвую три золотые монеты. У меня нет гуся и смокв^49, но, как только выйду из подземелья, куплю на базаре и принесу в жертву! – Договариваться с богами было принято по каждому случаю.

Юнона, в честь которой назвали месяц Июнь, потому что даровала грозы, дожди, урожаи и легкие роды, откликнулась. Мимо уповающего на высшие силы Гатерия чинно прошествовал гусь, атрибут богини. Удивленный юноша, сделав еще несколько шагов, наткнулся на покрывало, небрежно наброшенное на мраморную скамью. Покров (тайна богини) олицетворял тьму, скрывающую путь к свету. Сдернув его, Гатерий обнаружил лежащие на скамье три смоквы – плоды священного дерева. Окрыленный надеждой и знаками свыше, воин пошел дальше и вдруг увидел Палладиум. В безмерном восторге, испытывая почтение и единение, подошел к статуе как завороженный. Наконец, набравшись смелости, задал вопрос:

– О, Афина Паллада, скажи, все ли будет хорошо с моей Эрато и ее малышом?

Долгую секунду ответа не было, но вот глаза статуи задвигались и взор опустился вниз.

– Да! – торжествующе ликовал воин.

И как бы в подтверждение пророчества раздался истошный вопль беременной, а затем крик новорожденного малыша. Эрмина позвала юношу. Царица Эрато лежала обессиленная и беспомощная, но счастливая, и в полной безмятежности обнимала завернутого в чистую ткань младенца, нежно разглядывая его.

– Мальчик. Поздравляю! – сказала Эрмина.

Гатерий упивался счастьем. Невероятно взволнованный, поцеловал избранницу и, встав на колени, в радостном облегчении бережно обнял маму и сына.

Охота была повседневной составляющей жизни армянского царя. Тигран IV, страстно увлекаясь этим занятием, подвергал свою жизнь реальной опасности, но справедливо полагал: охота воспитывает дух, силу и находчивость. Поразить крупного зверя – несомненная заслуга, а убить джульбарса – значит получить признание знати, доказать свое могущество, войти в историю. Его конь золотисто-рыжей масти (арцахская порода горных верховых лошадей) в парадном убранстве – золотая сбруя, красный ковер-седло, учуяв признаки охоты, в ожидании появления зверя, обложенного загонщиками, фыркал, приготовившись к стремительному порыву, чтобы унести наездника в самую гущу схватки.

В сопровождении придворных, егерей, лесничих, охраны и прочего люда царь верхом направлялся к Гегамским горам, что в двух дневных переходах от Арташата. На склонах гор кое-где лежал снег, вокруг расстилались цветущие луга, на тучных пастбищах паслись овцы, и, видя всю эту красоту, государь, сгорая от нетерпения, предвкушал массу удовольствия.

Перед началом охоты был завтрак. Под навесом из полотнища на скамьях за столами сидели приближенные и гости, а слуги подавали лаваш, сыр, яйца, кашу из полбы, фрукты, овощи, зелень, разбавленное вино. Все плотно завтракали и вели разговор.

– Этот тигр убил уже пять человек, – поведал Вахинак. – Не зверь, а моровая язва. Его неукротимая ярость столкнется с твоей решимостью, государь, и ты докажешь свою власть над природой! – Вахинак поклонился.

– Этот тигр возникает из ниоткуда, – предостерег главный охотник. – Прыгает сзади и, вонзив огромные когти в спину человека, впивается в шею клыками, чтобы убить, а потом утаскивает жертву в горы и съедает.

– Очень умное существо, – восхитился венцевозлагатель.

– Рассказывают, этот зверь величиной с небольшую лошадь, – поведал Арат.

– Боюсь, поиски лежбища будут бесплодны, – произнес Баграм. – Государь, предлагаю для начала выслать разведчиков.

– Вах! – изобразил ироничное удивление Вахинак. – Ты, Баграм, струсил. Наверняка обратишься в бегство не то что от вида зверя – от запаха его экскрементов. – Слова вызвали смех царедворцев. – Наш царь – искусный охотник, он не отступит! Единственный способ встретить джульбарса – войти в ущелье. Конечно, опасность есть, но, государь, бояться нечего, при тебе тысяча лучших вооруженных всадников.

Главный охотник веско пробасил:

– Государь, зверя уже травят: загонщики с псами гонят его на стрелков.

Тигран, любивший охотничьи байки, одобрительно сказал:

– Охота на крупного зверя – прекрасный способ хладнокровно оценить достоинства и недостатки мужчины. Подать сигнал к началу охоты!

Охотничий рог протрубил, и кавалькада вооруженных луками, копьями и дротиками стрелков ринулась к ущелью. Повара приступили к подготовке великолепного пира по окончании охоты.

Царя нагнал первый объездчик и, запыхавшись, указывая в противоположную строну – на юг, доложил:

– Там следы тигра!

Подскакал второй объездчик:

– В той стороне экскременты тигра! – Он указал на восток.

Тигран, пришпорив коня, на скаку остановился и с озадаченным видом крикнул:

– Вахинак, не пойму, куда же скакать?

– О, мой государь, разведчики что-то напутали! Лежбище джульбарса обнаружено на северо-западе, в ущелье. Хищника уже гонят под твой выстрел. Поскачем туда!

– Прекрасно! За мной! – Галопом сорвавшись с места, царь увлек за собой приближенных и отряд всадников охраны.

Тигран IV предвкушал схватку с самым опасным хищником планеты. Разъяренный джульбарс набросится на него, а охотник, спрыгнув с коня, поднявшегося от страха на дыбы, смело выстрелит. Единственный меткий выстрел из лука, и зверь сражен, схватка завершена. Об ужасе жертвы и триумфе победителя поведают народу сказители в героическом эпосе, а его, царя царей, восточного деспота, будут почитать все монархи, добычу же провезут по городам и деревням Армении.

Азарт охоты и предвкушение поединка с хитрым зверем пьянил, разжигая честолюбие, и царь верхом на коне, оруженосцы с запасными лошадьми, слуги с натасканными на тигров собаками стремительно ворвались в ущелье.

Вахинак стал отставать и, придерживая лошадь, с фальшивой улыбкой, сказал сквозь зубы Арату:

– Царевич, не скачи туда.

Взбудораженный охотой Арат возразил:

– Не хочу пропустить самое интересное…

– Я сказал: «Притормози!» – зловеще прошипел Вахинак.

Недоумевающий царевич с испугу шарахнулся со своей лошадью в сторону, налетел на камень и свалился на землю, как мешок, больно ударившись головой. Конный отряд с царем, Баграмом и воинами охраны, под флагом династии Арташесидов – красное полотнище с восьмилучевой звездой и двумя орлами – вихрем мчался вперед. Внезапно всадник, возглавлявший колонну, всплеснул руками и упал, сраженный стрелой. На склонах ущелья из-за валунов появились люди в бешметах и черных бурках, с башлыками на головах, открыв массированный огонь из луков.

– Засада!! – закричал Баграм.

Подскакав к царю, сшиб его с коня, и оба, упав на землю, поползли в укрытие, втиснувшись в расщелину в скале. Стрела задела Баграма, но свой долг – защитить государя – он исполнил.

– Откуда они взялись?! – Тигран хлопал глазами. – В самом сердце моего царства!

– Государь! – Баграм, осмотрев рану на плече и решив, что она неопасна, проговорил: – Предательство! Скорее всего, дозорные и костровые станции уничтожены заранее, и враг, незамеченный никем, просочился по ущельям сюда.

– А как же джульбарс? – Расставаться с мечтой Тигран не желал.

– Государь, ты не понял! Никакого джульбарса нет. Тебя заманили в ловушку.

Царь поник головой, смиренно приняв удар судьбы.

Бой продолжался. Армянские воины, осыпая врага стрелами, бились против горцев-аланов, занявших выгодные позиции, и стрелы, летящие навстречу друг другу, поражали как тех, так и других. Кочевники аланы происходили от скифов и сарматов, считались мужественными и крепкими ратниками, и Лоллию нанять их для покушения на царя стоило дорого: обоз золота, серебра, железа и лучшего клинкового оружия. Аланы пользовались особым расположением римского императора, потому что могли тихо и беспрепятственно совершать пиратские набеги на Крым, Закавказье, Малую Азию и Мидию, и всегда действовали скрытно и результативно.

Баграм, наблюдая из укрытия, заметил вожака аланов – худощавого человека с суровым видом в черной папахе, который умело управлял боем, подавая отрывисто и зычно команды. Баграм пополз к лежащему недалеко убитому воину и, забрав лук, колчан и стрелы, укрылся среди камней. Осторожно выглянув, изготовился для стрельбы: сконцентрировался, прицелился, затаил дыхание, захватил тетиву, натянул лук и выпустил стрелу. На огромной скорости летящая стрела вонзилась в сердце вожака. Он рухнул на камни, и тут же в рядах его воинов началась неразбериха. Посеяв раздор у горцев, Баграм вернулся в расселину:

– Государь, ты как, держишься?

– Моя опора – храбрость воинов, моя надежда – дерзость смелых.

Обстрел со стороны аланов прекратился. Армяне получили передышку, но продолжали зорко следить за врагом. Из стана врага раздался голос по-армянски, эхом разнесшийся среди скал:

– Царь Тигран, я сын вождя Джадар, предлагаю переговоры! Я иду без оружия.

Со склона горы спускался молодой, высокий ростом, красивый и статный человек, со сдержанно-грозным взглядом, в бешмете, папахе, без оружия. Он бесстрашно встал на валун напротив укрытия царя и ждал. Появился Тигран, и, приблизившись, спросил:

– Джадар, что все это значит?

– О, царь царей, за твою голову римляне заплатили дорого. Мы, странствующее племя, привыкли зарабатывать таким делом. Прости. Я всегда был против войны с армянами, но мой отец, вождь племени, которого только что убили, был жаден до золота, согласился на покушение, я же хочу договориться с тобой, а римлянам вернуть задаток.

– Что ты хочешь, Джадар?

– Двести арцахских лошадей будет достаточно.

– Хорошо, договорились.

Вся сущность Вахинака выражала недовольство: такой поворот событий его не устраивал. С выражением злобы на лице он, никем незамеченный, поднялся из укрытия, вскинул лук и послал свою стрелу в цель. Просвистев в воздухе, смертоносная стрела впилась в спину царя. Тигран упал ничком, и в ту же секунду рой армянских стрел поразил Джадара. Бой возобновился с более настойчивым упорством и продолжался, пока нападавшие незаметно не ускользнули в горы. Все стихло. Баграм подполз к телу Тиграна и со слезами на глазах произнес:

– Прости, государь, не уберег.

Глава 24

Смерть популярного Тиграна IV вызвала в Армении широкий резонанс, поползли слухи, однако Вахинак заставил глав родовой знати смириться, пообещав, что новый царь разрешит обращать в рабство крестьян-должников. Арата провозгласили царем под династическим именем Артавазд III.

Со скипетром в руке, гуляя по безлюдному тронному залу, новоявленный царь, кутаясь в леопардовую мантию, останавливался перед каждой статуей и говорил:

– Я заставлю тебя подчиниться, ты будешь трепетать при одном упоминании моего имени.

На его голове, перевязанной льняными бинтами, красовалась, съехав набекрень, золотая диадема династии Арташесидов с орлами и звездой, все пальцы рук были унизаны перстнями, на шее – ожерелье, а красные сапожки обзавелись жемчужинами.

– Государь, ты больше похож на парфянского вельможу, чем на армянского царя, – громко сказал Вахинак.

Арат, довольный собой, парировал:

– Золотые украшения, жемчуг, драгоценные камни – побрякушки, которые заставляют одних пресмыкаться, а других мучительно переживать, что недостаточно накопил. Моя мать Эрмина говорила: «Мудрость ценнее золота». Она ошибалась. Ценность моего великодушия зависит от величины золотого запаса. Пусть будет столько, чтобы дух захватывало! Вахинак, я все продумал. Во-первых, мы увеличим налоги, особенно с крестьянских общин. Во-вторых, разрешим долговое рабство.

– Очень рационально, – похвалил царедворец.

– В-третьих, – продолжил царь, – поборы и повинности народ должен платить не только своему нахарару^50, но и непосредственно в пользу царя. И, в-четвертых, хочу, чтобы мне ежедневно воздавались божественные почести в храмах моего имени.

– Все прекрасно, – усмехнулся вельможа, – но неповиновения перерастут в крестьянские бунты, а в столице вспыхнут мятежи.

– Бунты подавлять, виновных казнить! – царь был невозмутим. – Палладиум пока не найден, поэтому успокоим императора Рима царским подарком. В сокровищнице, как мне стало известно, хранится драконий зуб, придающий владельцу мужество, ведь так?

– Так-то оно так, да не совсем. – Вахинак с явным недовольством добавил: – Императору не нужен зуб, он страстно мечтает о Палладиуме.

– Ищем, ищем, не покладая рук! Кстати, ничего не слышно о моей матери? Схватили ли Баграма и Эрато?

– Нет, государь. Эрмина не найдена, Баграм сбежал, Эрато пропала. – И зловеще добавил: – У тебя проблемы.

Арат косо глянул на своего царедворца:

– Проблемы у тебя, Вахинак. Объявившись, царица-мать, которую все почитают, а я опасаюсь, потребует отстранить тебя от должности и непременно будет вмешиваться в государственные дела.

– А Баграм будет мстить. – Вельможа язвительно усмехнулся. – Царица Эрато очень популярна в народе. Как соправителю Тиграна, с точки зрения закона, власть в царстве принадлежит теперь ей.

Монарха передернуло. Подойдя к статуе главного армянского бога Арамазда (в Греции эта статуя изображала Зевса), глядя в обрамленное непослушными волосами и пышной бородой лицо небожителя, съехидничал:

– Устроишь все наилучшим образом! Вахинак, это касается не только бога, но и тебя. Разговор окончен. Арамазд в помощь! Можешь одолжить у него молнии. – Царь развернулся и ушел.

Безрадостное настроение Вахинака сменилось крайней озабоченностью: Палладиум так и не найден, Рим недоволен, враги не обезврежены.

Покои царя тщательно охранялись. Четыре стражника с мечами, топорами, копьями и кинжалами бодрствовали, зорко высматривая подходы к стратегическому объекту – спальне царя. Дверь приоткрылась, в проеме появилась перевязанная бинтами голова монарха и, поворотившись влево-вправо, убедившись, что караулят исправно, исчезла. Арат, оставшись в одной ночной тунике, тщательно закрыл изнутри дубовую дверь на целых три засова и с выражением лица «миссия дня выполнена» стал отходить ко сну. Долго снимал с пальцев рук перстни и кольца, бережно укладывая их на золотое блюдо и, наконец, справившись со сложной задачей, выглянул в окно – все спокойно, месяц светит, звезды мерцают, птицы поют. Приглушив огонек в светильнике, в благостном настроении возлег на кровать, натянув на себя покрывало.

Внезапно огонь масляного светильника полыхнул. От яркой вспышки душа монарха ушла в пятки, зрение на мгновение помутилось, а когда восстановилось, он не поверил своим глазам: у кровати стояла мать. Была Эрмина в золотистом одеянии, черном плаще, хрустальном венце, в руке – золотой меч. У нее на плече сидела немигающая сова и пристально наблюдала за царем. Арат шевельнулся. Сова замахала крыльями, закричала «Уугуу!» и захлопала глазами. Ошеломленный царь захлопал глазами в такт сове и, прикрывшись покрывалом как щитом, таращился то на сову, то на мать. Насилу уняв испуг, заикаясь, произнес:

– Мам-ма? Что ты здесь делаешь?

Величественная Эрмина изрекла:

– Сынок, ты разбазариваешь царские сокровища. Драконий зуб обладает магическими свойствами – исполняет желания…

Бедный Арат сполз с кровати и забился в угол:

– Тебя здесь нет! Это сон!..

–Знаешь, сынок, ты мог бы стать достойным царем. Армения так нуждается в славном правителе. Твой отец был великим человеком, державу сделал сильной, объединил вокруг себя князей…

– Ты – призрак!! – заорал он.

В паническом ужасе царь пополз на четвереньках к арсеналу оружия, украшавшего стену, дотянулся до меча и, схватив, обернулся в злорадном ликовании:

– Меня не провести! Бросить вызов потустороннему есть наслаждение!

Взгляд уперся в мужские сапоги, и это вызвало замешательство. Подняв глаза, закричал:

– Привиделось! Призрак Баграма…

Баграм спокойно смотрел на жалкое ничтожество:

– Неуемная жажда власти пробуждает в человеке порочные наклонности и толкает на постыдные поступки. Ты, Арат, виновен в гибели Тиграна IV и Руфуса.

Артавазд III скорчил злобную гримасу, оскалился и, резво вскочив, обрушил свой клинок на «призрака», но тот невозмутимо рубанул своим булатом с такой силой, что выбил меч из руки царя. Удивленно скосив глаза, царь устремился к двери, в которую на странные звуки из спальни уже ломилась стража. Во дворце поднялась суматоха, караул блокировал все входы-выходы, в гарнизоне объявили тревогу.

Арат, резво открыв все засовы, распахнул дверь и закричал:

– Стража, убивают!!

Выскочив из спальни, побежал по коридорам дворца к Вахинаку.

Управляющий двором, обследовав комнаты царя, резюмировал:

– Тайный ход не найден. Государь, может, тебе все причудилось?

Уже не зная, что и думать, монарх потребовал перенести спальню в другое крыло дворца. «Бесполезно, – решил Вахинак. – Дворец построен 200 лет назад Ганнибалом из Карфагена и пронизан тайными ходами насквозь. Ясно одно: если Арат не сошел с ума, то враги государства здесь, в подвале. И Палладиум тоже там».

Драконий зуб красовался на груди царя. После «встречи» с мамой Арат потребовал не отправлять реликвию в Рим и, как только золотую цепь с зубом занесли в кабинет, тут же надел на себя и загадал желание: «Хочу знать, где Палладиум». Дверь открылась, вошел Вахинак:

– Государь, есть соображения по Палладиуму. Статуя – в подвале твоего дворца.

Царь одобрительно хмыкнул. Расплывшись в улыбке, приказал:

– Иди и принеси!

– Государь, в подвале столько тайных комнат и ходов, что быстрее осла научить говорить, чем найти что-либо там.

– Могут знать долгожители. Спросим у Аветиса, – нашелся царь.

На одном из этажей дворца у стены с затейливым орнаментом стояли царь, управляющий двором и десять стражников. Вахинак произнес кодовое слово: «Хайк», плита из туфа, декорированная мотивами винограда, сдвинулась, и через зияющий проем все вошли в полутемную комнату. В кресле при свете свечей сидел старик, окруженный резервуарами, сосудами, горелками и тиглями. Несмотря на лето, топилась печь: в комнате было жарко.

– Здравствуй, государь! – учтиво сказал старик, не вставая. – Я Аветис, мне 100 лет, я мудрец и алхимик. Тебе, государь, предстоит пройти испытание, в котором раскроются твои сущность и мораль, и мы узнаем, готов ли ты сознательно и твердо следовать добру. Предстоит непростой выбор. Кинжал, что на твоем поясе, пригодится.

– Аветис! – загремел царь. – Если не скажешь правду, это будет последний день твоей жизни. Как пройти в подземелье, где прячут Палладиум?!

– Я не ведаю, – пожал плечами мудрец. – Наши знания относительны: познав мудрость – выясняется, что заблуждался.

Арат сумасшедшим взглядом вперился в алхимика:

– Что ты вообще здесь делаешь, старик?

Вместо ответа Аветис взял колбочку с прозрачной жидкостью, добавил в нее соль, серу, ртуть, опилки железа и каплю особой красной субстанции – кровь уробороса и, заткнув пробкой, взболтал. На глазах удивленных визитеров выпал желтый осадок.

– Что это? – Арат ткнул пальцем в колбу.

– Золото, государь, – улыбнулся старик беззубым ртом.

– Невероятно! Я стану безмерно богат?! – От удивления у царя расширились глаза, губы приоткрылись, дыхание перехватило.

В чувство его привел Вахинак:

– Государь, мы здесь ради Палладиума.

– Вахинак, – старик почтительно обратился к управляющему, – если выпьешь эликсир из колбы, омолодишься.

– Ну уж нет! – Вахинак вспомнил про эликсир всезнания. – Говори, как проникнуть в тайное хранилище!

Мудрец встал и, прихрамывая, пригласил гостей следовать за собой:

– Вот машина, которая отправляет в путешествие духовного познания. Узнав себя, узнаешь истину. На пути подстерегают опасности, но, если дойти до конца, постигнешь законы бытия, поймешь, что есть вечность, научишься слушать вселенную…

– Хорошо! Мы отправляемся! – безапелляционно заявил монарх.

Аветис посетовал:

– Лишь один из вас может воспользоваться порталом; если больше одного – результат непредсказуем.

Вахинак попятился назад:

– Государь, твоя миссия – двигаться к цели; оставаться на месте – путь в никуда!

Арат испуганно перевел взгляд с царедворца на стражников, потом, набравшись храбрости, провозгласил:

– Да! Император Август одобрил бы мое самопожертвование. Любой план бесполезен, если не выполнять самому. – С воинственным видом вытащил кинжал из ножен и тут же вложил обратно:

– Я отправляюсь!

Старик указал на железное круглое возвышение:

– Становись сюда!

Арат с опаской поднялся на возвышение. Алхимик взял со стола чашу с бледно-желтой жидкостью:

– Выпей божественный напиток Хаома! Он заостряет ум, необычайно бодрит, телу дарует силу.

Царь подозрительно заглянул в чашу, но взял и залпом выпил содержимое. По телу разлилась свежесть, голова стала ясной, пробудился звериный инстинкт, в глазах появился алчный блеск, кривая ухмылка расползлась по лицу. Старик крикнул: «Боги с тобой!» и дернул какой-то рычаг.

Возвышение стремительно завертелось и вместе с Аратом исчезло, штопором уйдя вниз.

…В красной комнате, подсвеченной огнем канделябров, царь увидел черноволосую уродливую женщину в длинных черных одеяниях. Протягивая руки с корявыми пальцами, особа заскользила по камням пола. Приблизившись, возвестила:

– Я волшебница. Не обольщайся насчет благополучного исхода: в моей власти превратить тебя в змею при неправильном выборе. Иди к двери!

Он подошел. Красная дверь закрыта, но на стене табличка с письменами на армянском, арамейском и греческом, под ней три рычага. «Какова твоя высшая цель жизни?» – гласил вопрос. Под рычагами – таблички с ответами: совершенство, верность своему долгу, соблюдение чести.

Конечно, он хочет быть совершенным! Вся его сущность заключалась в достижении наибольших заслуг и небывалых успехов, поэтому, не впадая в раздумье, решительно дернул рычаг с надписью «совершенство». Тут же из-под ног ушел пол: образовался провал, в который он полетел с криком «А-ааа!» и мыслью: «Зуб, спаси!»

Свалившись на подушки, разбросанные в большом количестве на полу, поднялся и, потирая ушибленное место, огляделся. Комната со стенами из зеленого сланца кишела змеями. Красногрудый полоз, зашипев, стал опутывать его ногу. Перепуганный Арат, сорвав со стены горящий факел, отогнал змею. Безвредный полоз обиженно уполз. В полной прострации Арат с факелом в руке стал метаться по комнате, тревожа змей, не зная, что предпринять. Утратив способность соображать, не сразу заметил зеленую дверь, а когда все же в темноте различил ее, проблеск надежды сменился глубоким разочарованием: дверь закрыта, а чтобы открыть, требовалось отгадать загадку. Надпись гласила:

Седой великан, подпирая небо,

Кутается в облака.

Любит бесстрашных, а кто не крепок —

Участь его горька.

Какие подвох и тайна крылись в этой загадке, он уже постичь не мог. Смирившись с печальной участью обреченного на смерть, бросил факел, уселся среди змей и горько заплакал. Беспокоило лишь одно: никогда больше не придется отведать любимую долму, которую готовил личный повар, заворачивая в свежие виноградные листья баранину, айву, баклажаны и перец. Прижав драконий зуб к сердцу, стал смиренно возносить молитву:

– О, бог Арамазд, величайший среди богов, создатель неба и земли! Ты милосерден, несешь добро, был всегда великодушен ко мне. Молю, спаси! Выполню все, что повелишь!!

Прогремел гром. Арат вздрогнул, отпрянул в испуге, его глаза округлились. Дверь со скрипом открылась, и на пороге в клубах дыма появился Арамазд. В образе бога был Грант. В белой тунике, золотой накидке, со взъерошенной шевелюрой и курчавой бородой, с копьем в одной руке и молнией в другой (стеклянную колбу набили жуками-светляками), вседержитель удостоил царя вниманием:

– Я очень разгневан, Арат! Истина в том, что ты не готов к правлению царством. Я как вершитель судеб повелеваю: отрекись от трона и уезжай из столицы! Если нет – моя молния поразит тебя.

Вновь раздался гром. Перепуганный монарх, уже простившийся с жизнью, был готов на все:

– Отрекаюсь, отрекаюсь! Умоляю, не губи! Хочу спастись, надежда только на тебя. Уеду далеко, далеко, и всю оставшуюся жизнь буду страдать, молиться и приносить тебе жертвы.

– Да будет так! – прогремел «бог» и исчез в клубах дыма.

Арат, вглядываясь в темноту, затаил дыхание в ожидании чуда. В проеме двери появилась мать. Со страдальческим выражением лица Эрмина подошла к непутевому сыну:

– Сынок, вставай, пойдем, обопрись на меня. – Она помогла встать полуобезумевшему отпрыску и, нежно обняв, повела прочь из опасного места. – Мы уедем в крепость Амберт и будем жить тихо и мирно. Зачем тебе все эти дрязги?

– Да, мама, не хочу никаких тревог. Быть царем – мучительная пытка. – Тоскливым взором окинув комнату, проговорил: – Седой великан подпирает небо и кутается в облака… Кто это?

– А, это! Гора… Гора Арарат, мой хороший.

– Участь моя горька, – шепотом пробормотал сын.

Мать ласково погладила голову сына, приговаривая:

– Твою любимую долму с виноградными листьями и айвой буду готовить, как в прежние времена.

– Мы будем жить мирно и тихо… – Внутри него разверзлась пустота.

С потухшим взглядом он вошел в сводчатый зал. Проходя мимо Эрато, Гатерия и Баграма, безучастно посмотрел на сестру и, сняв с головы золотую диадему, протянул символ власти царице, проводившей незадачливого правителя с жалостью. Вместе с матерью они вошли в тайный туннель, ведущий в лес, где ждали верные люди и резвые лошади. Группа всадников понеслась безлюдными дорогами и тропами в отдаленную крепость, в которой никто не помешает Арату предаваться размышлениям и созерцанию. Правление Артавазда III завершилось.

Глава 25

Римская армия во главе с молодым полководцем Гаем двинулась из Сирии к границам Парфии и Армении. Император Август никоим образом не желал терять контроль над этими странами, и новый поход на Восток, спланированный Тиберием, начался. Цель кампании – усмирить Армению, не допустить скатывание царства в сферу влияния Парфии, ослабить амбиции парфян, но главное – захватить Палладиум. Официальное распоряжение сената гласило: Гаю Випсаниану выступить в поход для обеспечения длительного мира на римской границе.

– Все ради благих богов! – провозгласил тост, подняв кубок, наполненный вином, Квириний.

В палатке командующего, богато обставленной красивыми вещами, кроме Гая и Квириния, были Лоллий и Веллей. Армия подошла к Евфрату и, разбив лагерь, в ожидании парфян на противоположном береге, проводила время в дружеских попойках и неутомительных тренировках. Гай пригласил на вечернюю выпивку своих помощников.

Веллей, подняв кубок, самозабвенно сказал:

– Гай, ты велик! Не было никого до тебя, кому могли бы подражать, и в будущем не найдется никого, кто будет достойнее. Твои рвение и талант – это наивысшее совершенство! Я рад принимать участие в большом походе.

Веллею 18 лет. Красивый юноша с ниспадающими на лоб темными волнистыми волосами, широко раскрытыми голубыми глазами, черными бровями и грустным выражением лица был военным трибуном при командующем и часто оставался с ним наедине, поскольку писал историю похода, несомненно, под диктовку Гая.

– Спасибо, Веллей. – Гай пристально и долго смотрел на трибуна. – Вижу перед собой дельного офицера, которому принадлежит будущее. Ты близок мне по духу. Когда-нибудь мир будет упиваться трудами историка Веллея Патеркула.

– Гай, ты сражаешься за спасение мира! – воскликнул восторженный Веллей.

Молодой командующий снисходительно улыбнулся:

– Император придает моей миссии большое значение, обличив широкими полномочиями.

Император считал своего любимого внука 19-летнего Гая, сына Агриппы и Юлии, наиболее вероятным своим преемником и готовился передать ему всю полноту власти. С семи лет мальчик участвовал вместе с Августом во всех официальных церемониях, в 12 уже сопровождал Тиберия в походе против германского племени сигамбров, в 14 лет сенатом был назначен консулом и лидером римской молодежи, введен в коллегию понтификов, в 16 стал сенатором и начальником конницы (заместитель Августа), обручившись с 9-летней племянницей Тиберия. И вот теперь он пришел на Восток в должности консула сражаться с варварами за спасение всего человечества – так внушала народу римская пропаганда. Ему даже загодя присвоили титул «правитель Востока». Все это вскружило юноше голову. Вседозволенность порождала извращенные наклонности, и об его утехах в Сирии многие злословили.

– Ты там, где первые! – римский тост произнес Квириний.

Этот напыщенный советник Гая был римским наместником провинции Сирия. В историю он вошел тем, что затеял перепись населения провинции, вследствие которой Иосифу и Марии пришлось отправиться в город Вифлеем, где родился младенец Иисус. Как удачливого полководца Август приставил Квириния советником к неопытному Гаю.

– Спасибо, генерал!

Молодой командующий слабо доверял 40-летнему вояке, но тем не менее советы его ценил и разрешал фактически управлять войсками.

– За успех похода! – провозгласил тост Лоллий.

Этот легат влился в свиту внука императора как знающий обстановку и повадки противника. Прибыв в ставку, сообщил, что практически вычислил, где находится тайник с Палладиумом. Гай, свежий, с идеально гладким лицом, темноволосый, гордый и надменный, смотрел на спившегося Лоллия как на неудачника:

– Лоллий, о твоем коварстве и хитрости донесли Августу, но ему было угодно, чтобы я прислушивался к мнению лисы, виляющей хвостом. Что ж, придется. Но учти: я за тобой слежу и не премину обесценить в глазах императора прежние заслуги старого легата.

– Утомительное это занятие – слежка и вряд ли улучшит наше с тобой щекотливое положение, – поставил на место зарвавшегося наглеца легат.

Откинувшись в кресле с мстительным выражением лица, Гай, сообразив, что обоим не поздоровится, если не привезут императору Палладиум, скривив рот, пробурчал:

– Веллей, почитай что-нибудь из твоего труда обо мне.

Трибун взял восковую дощечку с нацарапанными письменами и произнес:

– Консул, это я написал сегодня утром.

В пассаже говорилось: «Я был очевидцем божественных дел Гая и в меру своих посредственных возможностей принимал в них участие. Я наслаждался зрелищем, когда солдат в радостном ликовании выражал свою любовь к Гаю словами: „За всю свою жизнь не желал и не имел более счастливого дня, чем сегодня, когда ты сказал, что мы идем покорять Армению!“ Благодаря своим заслугам и способностям Гай заслужил право называться Цезарем».

Гай расплылся в счастливой улыбке:

– Вы все будете гордиться, что служили под моим началом, рассказывая родным, как ходили в поход на Армению.

Появилось войско парфян, все на лошадях, все в черных халатах, высоких сапогах и желтых шапках, все злобные и враждебные. Расположившись на другом берегу Евфрата, потомки кочевников начали обустраиваться. В отличие от строгой архитектуры и симметрии римского лагеря, бивак парфян представлял беспорядочное нагромождение палаток из звериных шкур, обозов, стойл для лошадей и бесчисленных костров. Стоял невероятный гвалт. Большинство солдат парфянского войска были рабы, однако эта разношерстная масса сумела в последних трех битвах разбить более сильную римскую армию, и теперь две Империи вынуждены были договариваться, вынашивая в отношении друг друга агрессивные намерения.

В шатре царя убеленный сединами царедворец Шадман, одетый в синий бархатный халат, расшитый золотыми звездами, сладким голосом говорил Фраату IV, восседавшему на походном троне:

– Государь! Завтра подписание мирного договора с Римом. Ты – гений! Заставил врага уважать себя. Теперь граница с Римской империей пройдет строго по Евфрату, как мы и требовали.

– Шадман! – Царь, довольный похвалами, был в необычайно радужном настроении. – Не забудь включить в договор приграничный город Дура-Эвропос. Он, как и прежде, должен остаться моим.

Дура по-армейски означает крепость, а город Дура-Эвропос был крупным торговым центром, и его принадлежность оспаривалась алчными римлянами.

В разговор вмешалась Муза. Жена правителя в светло-голубой тунике, желтой шелковой столе и полупрозрачной палле, вся в драгоценностях, как всегда, была неотразима, только небольшой шрам на щеке портил броскую внешность.

– Государь, – сказала она, – главный вопрос – армянский, и он по-прежнему не решен. Как будто мы не знаем, зачем сюда пришли римляне!

– Но Армения соблюдает нейтралитет!.. – вмешался Шадман.

Бросив злобный взгляд на царедворца, Муза прошлась по шатру и, остановившись напротив царя, страстно прошептала:

– Они хотят талисман. Пусть забирают! Твоя задача – заполучить Армению! Ты же хочешь быть богом?

Фраат смотрел на жену хмуро. Хоть она и родила ему наследника престола, была ценным и, по сути, главным советником, но явно работала в пользу Рима, что вызывало раздражение парфянской знати. Да, благодаря ей удалось выйти на подписание так долго вынашиваемого мирного договора, она способствовала поднятию престижа царя в глазах римлян, изменила к лучшему порядки при дворе, но постоянно отменяла распоряжения царя, отдалила от него соратников и сыновей, донимала с Палладиумом, который необходимо найти и передать Августу, и требовала покорить Армению, где якобы существует храм – земное обиталище богов.

С кривой улыбкой царь встал с трона:

– Победа зависит либо от удачи, либо от каприза женщины. – Выпив вина из золотого кубка, обратился к Шадману: – Когда состоится церемония?

Вельможа поклонился:

– Государь, на острове посреди реки как на нейтральной территории уже возведен шатер, завтра в полдень там и пройдут переговоры и подписание договора.

– Что ж, я готов. Кстати, Шадман, этот необитаемый остров также нужно включить в договор, иначе решат, что мы слабы, и оттяпают спорные территории.

На другой день после сигнала трубы две лодки, отчалив от разных берегов реки, приблизились к небольшому острову. Гая сопровождали Квириний, Веллей и телохранитель; с Фраатом прибыли Муза, Шадман и полководец недюжинного телосложения по имени Готарз. Переговоры шли в большом белом шатре. Диалог равноправных участников происходил за прямоугольным столом. Римляне в парадном военном одеянии, с яркими накидками и боевыми регалиями, парфяне в кафтанах, халатах и сапогах, расшитыми изумрудами, сапфирами, алмазами и жемчугом, и Муза, одетая как римская матрона, блистая великолепием и изяществом, являли собой резкий контраст непримиримых противоречий и неодолимого желания завершить дело миром. По протоколу на остров были допущены по одному слуге – они-то и подавали своим господам вино в золотых кубках. Главы делегаций сидели напротив друг друга во главе стола. Царь Фраат, поглаживая длинные, обрамленные диадемой, искусно уложенные светлые волосы и большие пышные усы, внимательно смотрел на молодого Гая, тот же от скуки блуждал взглядом, но вот в упор посмотрел в голубые глаза парфянского царя. Фраат взгляд не отвел, только приподнял подбородок с элегантной бородкой: глядел спокойно, выжидательно.

– Остался один вопрос – Армения, – сказал военный трибун Веллей.

– Рим настаивает на включении этого государства в сферу своего влияния, – предъявил требование Квириний.

– Наместник Сирии! – вежливо сказал Шадман. – Как ни прискорбно, армяне всегда находятся на стыке столкновения интересов разных держав, вмешиваясь в их дела и ограничивая аппетиты. Только разделив эту страну, не придется жертвовать завоеванным.

Встрепенулась Муза:

– Никакого раздела! Вы отдаете нам Армению, а мы отказываемся от вторжения в Сирию и Палестину.

Фраат встал. Отойдя от стола, повел глаза в сторону Гая. Тот подошел, и царь стал что-то возбужденно шептать ему на ухо. Римский командующий восхищенно посмотрел на него, кивнул, а потом объявил:

– Мы решили сохранить целостность Армении. Ее статус – буферное государство между нашими империями.

Фраат в полном удовлетворении, сверкая перстнями и кося глаза на Гая, добавил:

– В честь заключения мирного договора закатываем пиры – сначала в лагере консула, потом в моем лагере.

Веллей и Шадман соответствующую статью про Армению добавили в договор и представили пергаменты на подписание главам делегаций. Поставив подписи и оттиски родовых перстней, Гай и Фраат пожали руки.

– Я ищу дружбы, – сказал царь Парфии.

– Я хочу мир, – заявил консул.

В своей «Римской истории», излагая события от Троянской войны до момента, когда император Тиберий не согласился переименовать месяц сентябрь в Tiberius, Веллей написал: «На острове, расположенном посредине реки Евфрат, Гай встретился с царем парфян, юношей выдающегося положения, в сопровождении равной по числу свиты. Это во всех отношениях удивительное и достопамятное зрелище встречи двух выдающихся лиц и глав империй в присутствии римского войска на одном берегу и парфянского на другом мне пришлось наблюдать в начале военной службы, когда я был военным трибуном»[51].

Муза почувствовала, что больше не нужна Фраату. Во время пиров, как на римском береге, так и на парфянском, консул и царь уединялись, и стража ни под каким предлогом не допускала ее к ним. Влияние на мужа падало, и с этим надо было что-то делать. Она металась в своем шатре, выдумывая планы мести, взвешивая шансы остаться царицей, воображая себя единовластной правительницей Империи. Август, которому была безоговорочно предана, правит Западом, а она Востоком – вот формула мирового господства! Конечно, ей потребуется Армения, чтобы получить доступ к Черному морю, обеспечить доминирование на Кавказе, забрать у армян торговые пути из Китая и Индии, взять под свою власть скифов, иметь прямую связь с богами. Решение пришло.

В царском шатре довольный переговорами Фраат IV уселся на походный трон и, с удовольствием вспоминая вчерашний пир, стал рассматривать подарок Гая – деревянную игрушку «Троянский конь». Встряхнув «коня», подивился: внутри что-то гремело. Игрушка явно со смыслом! Хотелось посмотреть, но открыть не получалось: «конь» с секретом. Доложили о прибытии царицы и советника. Вошли Муза и Шадман.

– О, Солнце Парфии! – сладким голосом заговорил начальник канцелярии. – Ты настолько мудр, что перехитрил соперника, и настолько хитер, что заставил его поверить в свой успех.

– Римлянин претворился одураченным, – нарочито выказала Муза. – Недостаток ловкости он компенсировал избытком любезности.

Фраат, чувствуя себя на коне, был краток:

– Победителей не судят, победителей чествуют!

Муза ослепительно улыбалась:

– Государь, по случаю твоего успеха есть тост!

Она подошла к золоченому столику, налила в три кубка красное вино из золотого кувшина, изящным движением руки в один из них из кольца с тайником подсыпала яд и, подав первый кубок вельможе, взяла два других и двинулась к царю. Шадман уютно уселся в кресло, приготовившись слушать.

Муза, держа кубки, прошлась вокруг трона, шурша прозрачной накидкой и источая словно бестелесный дух чувственность и прохладу, подала один из них царю и, поцеловав мужа в губы, начала говорить тост:

«Однажды царь спросил винодела:

– Какое вино ты изготовил в этом году?

– Удачное, – был ответ.

– А каково оно на вкус? – был задан новый вопрос.

– Не попробуешь – не узнаешь.

– Тогда скажи: выпив твоего вина, стану ли я мудрее?

Винодел ответил:

– Мудрее? Не знаю, но что точно знаю – любая проблема не будет казаться неразрешимой!

Выпьем за то, чтобы, хорошее вино помогало решать запутанные проблемы человека, даже оказавшегося на краю гибели!»

Муза первой стала пить вино; царь, посмеявшись, выпил свой кубок; Шадман, одобрительно бормоча: «Проблемы размножаются с такой скоростью, что нет смысла искать их решения», неспешно потягивал прекрасный напиток.

Вдруг царь схватился за горло, глаза вылезли из орбит, кровь пошла носом, он стал задыхаться. Яд мгновенно разлился по жилам монарха. Поднявшись с трона, Фраат попытался сделать шаг вперед, но рухнул замертво. Игрушка «Троянский конь», лежавшая у него на коленях, упала, раскрылась, и из нее вывалились миниатюрные оловянные фигурки римских солдатиков.

Муза не шевельнулась. Надменно посмотрев на труп супруга, бросила недопитый кубок и перевела взгляд на Шадмана. Царедворец застыл в оцепенении, но наконец его остекленевший взор перешел с трупа на нее, и сдавленным голосом он забубнил:

– Это сделала ты! Это сделала ты!..

Она подошла и, не говоря ни слова, вытащила из складок одежды кинжал и хладнокровно вонзила его в сердце старика: «Как ты мне надоел!» и, прокричав: «Стража!!», упала на пол, имитировав обморок.

В чувство ее привел военачальник Готарз. Осторожно поднес к ноздрям женщины для возбуждения дыхания минерал нашатырь (она тут же оживилась) и помог ей встать, усадив в кресло.

– О, Готарз, это ужасно. – Муза, прикрыв глаза, еле шевелила языком: – Шадман убил царя и хотел заколоть меня, но я защищалась… Это была самооборона. Его выпад обратила против него самого.

Готарз глянул на заколотого вельможу:

– Кинжал женский, и всадила ты его мастерски…

– Защищаясь, разве женщина не пускает в ход когти как пантера?

Муза действительно была грациозная и красивая, совсем как пантера. Воин подумал: «Дерзкое сравнение! Природа женщины непонятна, поступки – большая тайна».

Его раздумья прервала окончательно пришедшая в себя Муза, произнеся повелительным тоном:

– Ты должен объявить новым царем моего маленького сына Фраатака, за которого я выйду замуж и стану соправителем царя. Вся полнота власти в Империи сосредоточится в наших с тобой руках.

Огромный ростом, мужественный, грозный видом, с черными волосами, разделенными пробором, и пышными усами, весь затянутый в кожу, Готарз выпрямился, приняв величавую осанку. Честолюбивые притязания на престол он пестовал в своих мыслях давно, и теперь наступил момент, когда эти притязания подкрепляются железными аргументами, а его уверенность, что не пройдет и пару лет, как он сам станет правителем, окрепла.

– Моя царица. – Он встал на колено и низко склонил голову перед Музой.

Глава 26

Царица Эрато восседала на троне, выслушивая жалобы и прошения подданных. Возглавив царство, она правила мудро, стимулируя экономику внутри страны и соблюдая нейтралитет во вне. Ее золотой трон в лучах, пробивавшихся сквозь окна заходящего солнца, блистал, бирюзовое шелковое платье переливалось бликами, леопардовая накидка как торжественное облачение монарха ниспадала до самого пола, диадема, венчающая голову, усыпанная драгоценными камнями, ослепительно искрилась, а золотые украшения, пояс и скипетр дополняли картину неземного происхождения этой женщины. У ее ног лежал бенгальский тигр на цепи. Хищник озирался и, видимо, хорошо накормленный, лениво разевал пасть.

Справа от царицы стоял Гатерий, слева Баграм, оба скрестив руки на груди, как это было принято в восточных странах – знак полного подчинения царице царей. Вокруг трона выстроились мудрецы и царедворцы, в зале – представители родни, знати, военные, стража, писцы.

Народ, прослышав про мудрость царицы, желал жаловаться только ей, и в дни приемов приходилось терпеливо выслушивать подданных и выносить решения. После нескольких делегаций, жаловавшихся на притеснения царских наместников в гаварах^52, в зал вошли двое, богач и бедняк.

– О государыня, рассуди нас! – начал богач. – Этот крестьянин арендовал у меня участок земли для выращивания ячменя. На участке он нашел клад и отказывается передать его мне. Земля моя, значит, и клад мой!

Бедняк, указывая рукой, в которой сжимал шапку, на богача, сказал:

– Этот человек дал мне в аренду небольшой участок земли. Когда я обрабатывал его, деревянная соха с железным сошником вытолкнула на поверхность горшок с золотыми монетами. Бог за послушание послал мне награду. Клад нашел я, значит он мой.

– О государыня, – вновь застонал богач, – я дал ему участок для вспашки, а не для добычи золота. Все, что в недрах этой земли, мое!

Эрато повела вокруг себя глазами: мудрецы напряглись, Гатерий улыбался, Баграм был озадачен, тигр молчаливо скалился.

– Сколько золотых монет было в горшке? – спросила царица.

– Семь монет, – отвечал бедняк.

– Вот мое решение. – Суд царицы был беспристрастен. – Любой клад считается собственностью государства. Половину монет внести в казну, а остальное – ваше вознаграждение – делится пополам между нашедшим клад и хозяином земли.

– Государыня, выполню все, как повелела, но как взять половину от 7 монет? – взмолился бедняк.

Царица распорядилась:

– Казначей, выдай ему из моей казны одну золотую монету, чтобы стало восемь!

Получив монету, просители, удовлетворенные справедливым судом, ушли.

В зал вошел главнокомандующий армянскими войсками. Задремавший тигр поднял голову и недовольно зарычал. По озабоченному виду военного Эрато поняла: что-то случилось. Встав с трона со словами: «На сегодня все», пошла к выходу, за ней потянулись соратники. В своих покоях, выслушав полководца, она побледнела. Сердце царицы забилось чаще, замешательство ввергло ее в смятение, дыхание стало неровным, но, с трудом сосредоточившись, попыталась разобраться в ситуации. Царство на пороге войны! Разведка доносила, что римская армия, ведомая Гаем Випсанианом, внуком императора, двинулась к границе Армении. Колонна войск – четыре легиона, конница, вспомогательные войска, всего около 38 тысяч человек, много метательных машин – двигалась по давно разведанному Помпеем и Антонием маршруту – через Каппадокию и Понт и могут быть у стен Арташата в течение двух недель.

Оставшись наедине с Гатерием, она села на стул и разрыдалась. Война – это мучительная боль, плач матерей, потеря близких, несбывшиеся мечты, сломанные судьбы. Зачем на Земле существует такое уродливое явление, как война, истребляющее целые народы, ввергающее в катастрофу благополучные государства?

– Я всего лишь слабая женщина, а боги ниспослали мне испытания, страшные последствия которых непредсказуемы.

– Милая! – Гатерий, как мог, успокаивал: – Рим ослепило тщеславие.

Оба понимали, что, покоряя народы, Август воплощает мечту о римском мире, который на самом деле есть жестокая эксплуатация провинций и выкачивание ресурсов из далеких стран. Безумное упоение властью и торжество превосходства, когда богатства и рабы стекаются в Рим, распаляют пожар войны.

Царица успокоилась и, утерев слезы, взглянула в глаза мужчины:

– Да, я должна быть сильной, уверенной в себе, чтобы никто не заметил мой страх, а люди говорили: она способна принять решение и повести нас за собой.

Вахинак, настоявший, чтобы его приняли, вошел в покои царицы очень обеспокоенный:

– Государыня, отдай Риму Палладиум, и войны не будет.

Гатерий иронично усмехнулся:

– Неужели! Римляне, начиная войну, конечно же, ищут мира! Но лавры агрессора в войне с Арменией будут сомнительными: на стороне армян станут воевать даже горы.

– О, Гатерий, не обманывайся. – Вахинак назидательно поучал: – Суровая правда войны состоит в том, что сколько бы храбро ни сражался, все едино – человека ждет разочарование и горький финал.

Царица, взяв себя окончательно в руки, твердо сказала:

– Я привела в боевую готовность вооруженные силы страны и объявила о мобилизации крестьянского ополчения. Мы будем сражаться.

Вахинак жестко отрезал:

– О, царица, иногда и победа оборачивается поражением.

Он немедля покинул зал. Эрато и Гатерий вышли на балкон. Догорал кровавый закат, удушливый зной завис над засыпающим городом, вдали горделиво высилась заснеженная гора Арарат. Посылая загадочные сигналы потустороннего мира, дух Арарата вдохновлял царицу на подвиг во имя своего народа.

Она тихо спросила:

– Гатерий, что мне делать?

Он обнял любимую и, поцеловав, произнес:

– Эрато, тебе по силам сорвать покров тайны, окутывающий высшую мудрость.

– Да, любимый, в царстве меня почитают как богиню. Я должна предотвратить войну.

Покров тайны помогла снять статуя Афины Паллады. На вопрос: «Война неизбежна?» Палладиум дал утвердительный ответ.

– Сможет ли римская армия захватить Арташат? – Эрато ждала, затаив дыхание.

Статуя повела глазами влево-вправо: «Нет!»

В полутемном подземном сводчатом зале вместе с Гатерием царица в гнетущих чувствах вопрошала талисман:

– Я могу остановить нашествие? – Это был главный вопрос.

Глаза на бесстрастном лице статуи опустились: «Да!»

Но как это сделать? Покров тайны все никак не удавалось снять.

– Милая, мне знаком Гай Випсаниан. – Гатерию вдруг пришла дельная мысль: – Он абсолютно беспринципный и падкий до славы юноша. Надо сыграть на его слабостях.

Тайна головоломки открылась.

Царица вошла в галерею скульптур. Из-за статуи Ники, богини победы, работы Пеония вышел человек по прозвищу Аддон^53, всецело преданный Эрато.

– Государыня, ты звала меня.

Высокий, стройный, красивый, со светлыми волосами, в короткой тунике и синем плаще, с кинжалом на поясе и золотым кольцом на безымянном пальце Аддон, человек лет 25, тайный агент и талантливый разведчик, был готов выполнить любое поручение царицы.

Она, убедившись, что их не подслушивают, произнесла:

– Аддон, ты не раз выполнял сложные задания, и всегда успешно. Теперь можешь предотвратить большую войну.

Царица изложила ему подробный план секретной операции. Аддон под видом предателя, жадного до золота перебежчика, проникает в стан противника, встречается с римским главнокомандующим по имени Гай и убеждает его, что Палладиум находится в крепости Артагерс, что на реке Ахурян близ места ее впадения в Аракс. Римляне направятся туда по единственной дороге и, несомненно, осадят крепость в горах. Для виду несколько дней ее защитники будут упорно сопротивляться, а затем уйдут подземным ходом. Аддон, зная систему водоснабжения, проникнет по ней внутрь бастиона, откроет крепостные ворота, в которые ворвутся римляне. В винном погребе Гай должен обнаружить деревянную статую. «Пусть забирают и уходят из Армении!» Армянские войска к тому времени уже займут позиции на господствующих высотах вокруг крепости и будут в готовности атаковать римлян, если им не захочется уйти добровольно. Лучший арташатский мастер под руководством Гатерия сделал неплохую копию Палладиума.

Разведчик восхищенно смотрел на Эрато:

– Победить армию противника, не давая сражение – это истинное искусство войны!

Царица была настроена более прагматично:

– Не заигрывайся сильно. Военная хитрость обычно удается, если заманить противника выгодой и не дать повода разгадать секретный замысел.

Аддон заверил:

– Сделаю все, чтобы расстроить планы Гая вконец. Но что, если мои действия вызовут подозрения?

– Мы будем атаковать без колебаний, – ответила Эрато.

– А если Гай раскусит меня?

– Убей его!

Разведчик поклонился: «Да прибудет с тобой удача, царица!» и исчез.

Гаю донесли, что захвачен перебежчик. В палатке главнокомандующего, кроме Гая, присутствовали Квириний и Лоллий. Два легионера из преторианской когорты, охранявшей командующего, ввели пленного. Внук императора в темно-красной тунике, мягком кожаном панцире, защищавшем торс, пурпурном плаще, с мечом гладиус на широком поясе и короткой прической с челкой до середины лба выглядел непобедимым воителем и подражая императору, несмотря на изнеженность, светился уверенностью и волей.

– Как тебя зовут, варвар?

– Римлянин, меня зовут Аддон.

– Обращайся ко мне «консул». Знаешь латынь и греческий?

– Да, консул!

– Ты дезертировал из своего гарнизона и перебежал к нам. Объясни!

Аддон поклонился:

– Консул, я из княжеского рода. Мой отец не признал правление Эрато, отказался подчиняться, за что был казнен, семью сослали на соляные копи, меня же отправили в отдаленную крепость Артагерс простым солдатом, где заставляли делать самую грязную работу. Надо мной насмехались, унижали, и я сбежал.

Гай внимательно смотрел на смазливого юношу, на золотое кольцо на безымянном пальце – признак стремления к богатству, на медное кольцо на большом пальце – знак любителя наслаждений и пытался уловить во внешности, интонации, отблеске глаз сигнал – можно ли доверять информации перебежчика.

– Аддон, Рим непобедим, наше стремление завоевать мир безгранично! Ты правильно сделал, что пришел к нам, однако чем можешь быть полезен, непонятно. Разве что продать в рабство!

Услышав такие слова, Аддон в испуге упал на колени:

– Консул, пощади! Я хочу быть полезным, я буду полезным! Знаю доподлинно крепость Артагерс, знаю, что прячут в ее подвалах!

– И что же?

– Недавно в крепость приезжала царица Эрато, всех солдат заперли в казарме, но я работал на кухне и подслушал разговор. Речь шла о каком-то Паладии. Большую плетеную корзину занесли в винный подвал и сразу выставили охрану.

Глаза Гая засверкали. Он оборотился к своим соратникам и, увидев, как Квириний поднял брови, а Лоллий вытаращил глаза, громко сказал:

– Почему я должен тебе верить, Аддон?

– Провалиться мне на этом месте, если лгу! Хочу одного – отомстить за семью и свою поломанную судьбу.

Когда пленного увели, Гай торжествующе вскинул голову:

– Выпадает шанс – хватайся за хвост удачи! Что думаете?

Лоллий упрямо замотал головой:

– Нет, нет и нет!! Он врет! По моим данным Палладиум находится в Арташате в подземном хранилище под дворцом. Мой человек в свите царицы подтвердил это.

– А я бы не был так уверен, – веско сказал Квириний, косо посмотрев на Лоллия. – Логично предположить, что, готовясь к отражению нападения, реликвию вполне могли вывести и спрятать в отдаленной крепости.

Гай был почти уверен:

– Ну да! Продажных людей, готовых за золото открыть ворота Арташата, как и в любом другом городе, немало. Одни мечтают вкусить плодов западной цивилизации, другие – попросту спасти свои шкуры, и никакой Палладиум не поможет. Мы выдвигаемся к крепости Артагерс, а потом, завладев талисманом, возьмем Арташат и посадим на трон своего человека.

– Консул, это ошибка! – Лоллий побагровел. – Армяне заманят тебя в ловушку!

– Посмотрим. Сегодня вечером лично допрошу перебежчика. А ты, Лоллий, отправляйся в Арташат для проверки своей версии. Кстати! – Гай подошел к складному столику и открыл ларец. – Амулет, из-за которого печалится царица Эрато! – Он достал стеклянный медальон в виде банта «Узел Исиды» и вложил в руку легата: – Император хочет обменять это на Эгиду.

Глава 27

Недалеко от города Ервандашат на севере Армении на высоком холме, у подножья которого ревела река, стояла крепость Артагерс. Крепостные стены, сложенные из базальта, давно потемнели (твердыне много веков), а небольшой гарнизон имел задачу контролировать ущелья и проходы в горах, оборонять подступы к Ервандашату, бывшей столицы Армении, переставшей выполнять столичные функции с тех пор, как царскую резиденцию перенесли в Арташат. Римская армия двигалась к крепости Артагерс.

Квириний, изучив местность, согласился с предложением Аддона перейти реку Ахурян вброд выше по течению и атаковать крепость с севера, так как с запада и юга она была неприступна.

Римские легионы и вспомогательные войска, не встречая сопротивления, подошли к крепости, заняли позиции и деловито приступили к подготовке штурма. На крепостных стенах суетились защитники, то и дело обстреливая осаждавших, и первая же попытка римлян взобраться на стену по штурмовым лестницам закончилась неудачей.

Аддон уже освоился в штабе главнокомандующего, к его советам прибегали часто, и, вполне довольный своим положением, передвигался свободно, правда, оружие ему не доверили, а присматривать приставили легионера с лицом убийцы по прозвищу Северус, что значит «жестокий», преторианца из личной охраны консула.

– Я тебя раскусил, варвар, – басил Северус. – Ты не за того себя выдаешь. Если дернешься или попытаешься бежать, убью!

– Слушай, солдат, ну и морда у тебя страшная, такой на сатурналии^54 только детей пугать, – нагло рассмеялся в глаза легионеру Аддон.

Гай, ослепленный одержимостью стяжать лавры, ничего не желая знать, кроме как ускорить события, вызвал Аддона и спросил:

– Что думаешь о штурме?

– Консул, карабкаться на толстые и высокие крепостные стены – удел отчаянных, не проще ли посеять среди осажденных смуту и безысходность.

– Квириний! День и ночь обстреливать крепость катапультами, приступить к строительству осадной башни, готовить к штурму таран! – приказал Гай.

Нетерпение и жажда заполучить талисман разжигали у 19-летнего главнокомандующего желание овладеть крепостью немедленно. Он докажет императору, что достоин стать преемником, как когда-то сам Август в возрасте 18 лет удостоился стать наследником власти Юлия Цезаря. Прихоть повелевает разумом. Осада крепости активизировалась, массированный обстрел из камнеметов усилился, тяжелые стрелы, выпущенные из «скорпионов», сыпались на защитников-армян беспрерывно.

Неудовлетворенный даже такой активностью, Гай вопрошал:

– Аддон, опробовали все. Если Палладиум здесь, крепость штурмом не взять. Мне нужен радикальный план.

Перебежчик задумался. Гай исподволь наблюдал за ним, чувствуя незаурядность парня, но что важнее – заподозрил в скрытности. Зависть к умному человеку огорчает, даже злит и терзает ревностью. Варвар дает советы ему, Гаю, чистокровному римлянину! Все же, понимая ограниченность своего военного мышления и беспомощность подчиненных перед непреступной твердыней, он терпеливо ждал блистательной догадки невольного попутчика.

– Консул, – наконец сказал Аддон, – вода в крепость поступает из реки. Система водоснабжения достаточно старая, но надежная. Мы могли бы попытаться проникнуть внутрь по водоводу.

– Ты сможешь найти место забора воды? – заинтересованно спросил Гай.

– Конечно! Дай мне полдюжины умелых солдат, мы пройдем туннель, проникнем в крепость и ночью откроем ворота.

Гай стал ходить по палатке взад-вперед, сжав кулаки:

– Да! Да! Вот решение проблемы!

Он был на седьмом небе от счастья. Седьмым небом греческий философ Аристотель считал самую большую кристальную сферу, одну из семи, из которых состоит небо. Звезды и планеты, закрепленные неподвижно на этих сферах, сегодня светили особенно ярко.

Небольшой отряд с кожаными заплечными мешками незаметно пробрался к подошве холма с западной стороны. Свет холодной луны отражался серебряными бликами на поверхности быстрой реки, увлекающей в неизвестность отвагу, уверенность и волю каждого, кто созерцал буйство стихии. Скользя по мокрым валунам, солдаты неуклонно, под шум потока, заглушавшего их поступь, двигались к цели, с ужасом осознавая коварство дикой природы, способной погрузить в небытие даже отчаянного смельчака. В небольшой запруде из черных валунов, в которой вода не бурлила, на поверхность поднималась струйка пузырьков воздуха.

– Чтобы попасть в водосток, нужно нырнуть и проплыть под водой два кубита^55, – сообщил солдатам Аддон.

Легионеры переглянулись. Северус, как старший группы, скривив лицо, кивнул. Первым нырнул под воду перебежчик; солдаты, выждав с минуту, один за другим ныряли в подводную расселину, погружаясь в прохладные воды, и плыли, скорее даже пробирались в кромешной темноте наощупь в узком каменном туннеле. Вынырнув в штольне, пробитой в скале, они фыркали и жадно дышали, доставая из мешков кремни и факелы и, безукоризненно выполняя свою работу, расторопно разжигали огонь. Туннель пропускал достаточно воды, которая подавалась в колодец во дворе крепости. Пригнувшись, освещая путь, они, отбросив сомнения, шли вперед, в готовности, как при любой дерзкой вылазке, немедленно пустить в ход кинжалы и тычковые ножи.

Проникнуть на охраняемый объект оказалось делом непростым, но стоящим. Аддон поднялся по колодезным ступенькам – деревянным выступам внутри ствола колодца и, аккуратно сдвинув в сторону крышку, прикрывавшую кладку основания, выглянул и осмотрелся. Доносились звуки боя. Специально, для отвлечения внимания армян, Гай устроил ночной штурм, и осадные атаки шли непрерывно. Во дворе никого. Все защитники яростно оборонялись на стене. Аддон подал знак: из колодца вслед за ним вылезли римляне и, незамеченные никем, просочились к крепостным воротам.

Ярко горели факелы, вокруг ни души, только на карауле у ворот стоял молодой щуплый солдат. В тунике, с кожаным ремнем, туго опоясывающим парня, с мечом и копьем, он выглядел по-детски наивным. Северус приготовился метнуть в него кинжал. Аддон схватил его руку:

– Подожди, парня я знаю, скажу пару слов – он уйдет.

И, не дожидаясь реакции своего надсмотрщика, двинулся вперед. Солдат у ворот принял стойку для атаки копьем, что-то крикнул, но Аддон, подняв руки, все равно приближался и говорил по-армянски доверительным тоном. Через минуту парень прижал копье к бедру, нерешительно развернулся и ушел.

Северус, злобно наблюдая за этой сценой, думал: «Я тебя вычислил, предатель; при первой возможности убью».

В самый разгар штурма открылись ворота крепости. Легионеры хлынули внутрь. В стане осажденных на стене начался переполох, послышались крики «Предательство!», бой прекратился и, не ввязываясь врукопашную, защитники разбежались. Вскоре вся крепость была занята римскими солдатами.

– Консул! – докладывал Квириний. – Похоже, армяне ушли тайным ходом. Мы начали его поиски.

Легионер с лицом убийцы доверительно шепнул:

– Консул! Я точно знаю, что Аддон – лазутчик. Выдал себя. Он опасен.

Во взгляде Гая сквозило высокомерие:

– Боги уготовили ему роковой жребий. Убьешь, как только найдем статую. – И тут же приказал: – Немедленно Аддона ко мне! Меня интересуют винные подвалы.

Подвели Аддона. Бросив на него неприязненный взгляд, Гай скомандовал: «Веди!» и в окружении преторианцев, освещавших путь факелами, стремительно двинулся вперед. Дубовую дверь, ведущую в погреб, сломали и по узкой винтовой лестнице спустились вниз. Перед консулом предстал винный погреб со штабелями бочек и зарытыми в землю карасами^56.

В полутемном погребе было прохладно, пахло прокисшим вином. Аддон, поняв, что его раскусили, тянул время и соображал, как спастись; с факелом в руке долго ходил между штабелями бочек, постукивая по каждой, и даже поднимал крышки карасов, заглядывая внутрь. Терпение Гая кончилось. Бросая злые взгляды на Аддона, приказал:

– Северус, помоги ему!

Мускулистый легионер, скорчив гримасу недовольства, достал из ножен меч и приставил к груди Аддона.

– Молись, несчастный! – злые глаза преторианца говорили о недвусмысленности намерений.

– Здесь что-то есть, – постукивая по донью бочки, вдруг сказал перебежчик.

Северус с размаху ударил мечом по большой бочке. Из обломков, разобрав щепки, вытащил тяжелую корзину и, положив на пол, открыл, принявшись ворошить солому.

– Консул, внутри статуя! – заорал он.

Гай рванулся к реликвии. Пробравшись мимо удивленных солдат, он, ошеломленный, остановился в узком проходе перед фигурой Афины Паллады и, не веря своему счастью, буквально пожирал глазами упакованный соломой Палладиум. Затем взгляд его стал жестоким. Медленно повернув голову в сторону Аддона, стоящего с факелом рядом, холодно произнес:

– Вчера я молился Юпитеру и пообещал: если Палладиум будет найден, принесу богу жертву. Человеческую жертву. Северус!

Детина рубанул мечом сверху, чтобы рассечь перебежчика. Аддон увернулся. Разозленный Северус с зычным возгласом бросился к парню и нанес горизонтальный удар, чтобы разрубить пополам. Аддон отскочил и ткнул факелом в лицо бугая. Озверевший легионер ринулся в атаку – проткнуть наглеца, но малый, схватив с пола острую щепку, невероятно ловким разворотом ушел от клинка и вонзил деревянное острие в глаз Северуса.

С диким ревом легионер рухнул. Гай, изумленный донельзя, обнажил меч и пошел приступом на недруга. Аддон метнулся к лежащему на земле мечу Северуса, схватил и рубанул по руке Гая. Обливаясь кровью, римлянин упал на колени и завопил:

– Я ранен! Помогите!!

Преторианские гвардейцы, отвечающие за его охрану, рванули на помощь. Кто-то пытался остановит кровь, бьющую фонтаном из руки главнокомандующего, кто-то лез по бочкам уничтожить Аддона, кто-то звал подкрепление. Тайный агент царицы выбил мечом клинья под штабелем бочек, и те с грохотом рассыпались по погребу; две раскололись, и винная волна окатила солдат в подвале. Аддон, в которого полетели дротики и топоры, бросив факел в винную лужу, упал на землю и по-пластунски пополз к пандусу для вкатывания бочек, к спасительной погребной двери. Начался пожар. Солдаты с криками покидали помещение, толпясь у выхода; сутолока усилилась, давка стала ужасной, полезли по головам; несколько охранников, верные долгу, тащили раненого полководца, пытаясь вынести его из пылающего погреба. Корзина с фигурой Паллады, набитая соломой, горела ослепительно ярко.

После такого провала Гай сложил с себя все полномочия, а Квириний принял решение как можно быстрее уйти из Армении. Колонна римских войск тем же маршрутом, что пришла, двинулась обратно в Сирию, а раненого и обгоревшего главнокомандующего в закрытой конной повозке отправили под усиленной охраной в Рим.

Гай был бледен и угрюм. Мечты рухнули, притязания умерились, покорение мира откладывалось. Не хотелось попадаться на глаза императору, и, послав донесение в Рим, что рана серьезная, под предлогом целебного лечения он остановился в ликийском городе Лимира на побережье Средиземного моря. Ликия^57, страна с самобытной культурой, завоеванная когда-то Александром Македонским, потом вошедшая в Римскую империю, прославилась доблестью своих воинов, незамедлительно пришедших на помощь сражающимся троянцам. Гай пошел на поправку: здешние источники и грязи делали чудеса.

Глава 28

Жена римского императора Ливия играла важную роль не только в жизни Августа, но и в судьбе государства. И эта роль была зловещей. Август по-своему любил ее, превозносил выше остальных, сделал символом нового порядка, образцом для подражания каждой римской женщины. Вместе они проживут 50 лет, став основателями первой императорской династии, но все эти годы Август будет ее бояться. Недавно умер его внук Луций, младший брат Гая, один из вероятных преемников. Он был назначен наместником Испании, но по пути в провинцию заболел и умер. Остался Гай, и император надеялся, что его любимец, внук и приемный сын подлечится в Ликии и благополучно вернется в Рим.

В покои Ливии в императорском дворце на римском холме Палатин вошел личный лекарь императрицы:

– Госпожа, я принес средство от головной боли.

Поставив флакон на столик, подошел к ней, стоявшей у окна.

– У нас с Августом нет собственных детей, – продолжая смотреть в окно и любуясь садом, произнесла она. – Как понимаешь, будущее династии туманно. Все вероятные преемники слабы, кроме Тиберия, моего сына от первого брака. Лишь он способен сохранить стабильность Империи и приумножить ее величие.

– Да, моя госпожа. Именно ты решишь судьбу Империи! – Лекарь поклонился. – Твоя скромность и благонравие полюбись народу.

– Меня подозревают в отравлении Луция. Слухи уже циркулируют в Риме.

– Пусть говорят. Доказать ничего невозможно. Будущее найдет оправдание для великих, объяснив их вероломные поступки, и воздаст почести, окружив ореолом святости.

– Согласна. Жертвы на пути прогресса неизбежны. Без мук не достичь счастья. – Она в упор посмотрела на врача: – Гай – серьезный соперник моего Тиберия.

– Понимаю, Ливия.

– Отправляйся в Ликию. Рана Гая настолько серьезна, что ему потребуется помощь лучшего лекаря Рима. – Ее глаза расширились и налились зловещим светом.

– Все сделаю, моя госпожа.

– Не забывай о милосердии.

Лекарь ушел, а она вновь обратила взгляд в окно с видом на чудесный сад.

Ранение Гая, как оказалась, было весьма тяжелым, и он скончался в ликийском городе Лимира.

Солнце садилось, его лучи играли яркими красками на карнизах, орнаментах и золоченых горельефах фасада дворца, роскошный сад источал ароматный, сильно пьянящий запах ночных фиалок, все засыпало, лишь политическая жизнь царства Великая Армения пробуждалась. Лоллий прибыл во дворец, и его тут же проводили в покои царицы, где, кроме Эрато, находились Баграм и Грант.

В доспехах римского легата, оставив оружие и шлем охране при входе, он вошел в зал и сдержанно поклонился:

– Царица Эрато! Вновь встретиться с тобой – великая честь. От имени консула Тиберия передаю пожелания процветания твоему царству и благополучия его правителю.

По лицу Эрато скользнула насмешливая улыбка. В изысканной пурпурной тунике из шерстяной ткани, подпоясанной золотистым поясом с огромным рубином на пряжке, в небесно-голубой накидке из полупрозрачного шелка, с золотой диадемой и пурпурной шапочкой на голове она источала дружелюбие и приветливость. Медальон «Солнце и Луна», таинственно переливаясь в закатных лучах солнца, дополнял величественный облик монарха.

– Приветствую тебя, легат Лоллий! Передай консулу Тиберию заверения в нашей искренней дружбе.

– Государыня, не сомневайся, передам.

Грант заметил:

– Передай также: у нас нет планов достижения превосходства, однако исповедуем принцип: «Никто не может указывать нам, как жить».

Царица добавила:

– Если потребуется, дадим отпор, но стремление к диалогу и сотрудничеству сильнее.

– О, государыня, Август хочет мира!

– Поэтому большая армия вторглась на нашу территорию? – подал голос Баграм.

– Мирная политика возлагает на более сильную армию обязанность гасить в зародыше любую распрю. У наших войск исключительно охранительный статус, но мир нестабилен. Хотя… Вот мое мнение: зачем Риму и Армении разжигать военный конфликт, если можно договориться?

– И о чем же вы хотите договариваться? – Тон царицы был холоден.

– О, мелочь! – Бровь легата взметнулась ввысь. – Вы добровольно уступаете нам Палладиум, взамен получаете обратно утерянные армянские территории – Малую Армению, Софену и Коммагену.

– Заманчиво. Это все, легат? – Женщина выглядела разочарованной.

Лоллий внезапно стал сама кротость:

– Царица Эрато! Император Август повелел передать тебе амулет «Узел Исиды».

Он достал вложенный за пояс черный бархатный мешочек, развязал завязки и извлек украшение, передав через Баграма царице. Поднеся сокровище к глазам, она со священным трепетом посмотрела на стеклянный флакон в виде банта с красной кровью богини, который, казалось, светился неземным светом. Наконец, оторвав взгляд от мистической сущности, произнесла: «Это он» и, грациозно развернувшись, ушла.

– С нетерпением буду ждать ответ! – крикнул ей вслед самоуверенный Лоллий.

Легат, не прощаясь, покинул дворец. В полночь у него предстояла еще одна встреча.

На окраине Арташата стоял пустой амбар. Именно там Гатерий назначил встречу бывшему начальнику, и на эту встречу Лоллий пришел вооруженный до зубов. По договоренности он должен был быть один, иначе разговор не состоится. Старый вояка не робкого десятка, явившись в одиночестве, осторожно приоткрыл ворота амбара и заглянул внутрь. Никого. На стенах мерно качались на цепях масляные светильники; пламя ярко озаряло помещение; гулял сквозняк. Лоллий вошел внутрь.

– Есть кто здесь?

С противоположной стороны со скрипом открылась створка ворот, и появился Гатерий. Он был в черном плаще, из-под которого просматривался меч.

– Лоллий, всегда рад тебя видеть!

– О, Гатерий, не могу сказать того же. Ты изменил императору, за это тебя постигнет неминуемая кара.

– Лоллий, что оставалось делать, если вы с Тиберием замыслили меня уничтожить.

– Мы люди военные; умереть по приказу императора – наш долг! – Легат говорил, а сам озирался, ожидая подвоха.

Гатерий, презиравший лицемерие римской элиты, сказал насмешливо:

– Умри, потому что так надо! Гуманно и благородно. Прикоснувшийся к тайне обречен на несчастье. Но вот что я думаю. Когда верность сводится к вероломству, а честность ко лжи, бесчестье возводится до уровня геройства, а порядочность высмеивается, остается лишь одно – искать гавань справедливости и свободы.

– Что ж, Гатерий, выбор свой ты сделал. Где Эгида?

Молодой трибун снял плащ и отбросил в сторону. Поверх красной короткой туники с широким кожаным поясом и мечом была накидка из козьей шкуры, надетая через плечо. Лоллий, вытаращив глаза, почему-то сразу решил, что она божественная. Козья шкура с серебряным оттенком и мягким пушистым ворсом блестела как шелк. Он подошел, дотронулся и, почувствовав тепло, покой и умиротворенность, с интересом стал разглядывать невероятную вещь, но авантюрный характер проходимца, которому всю жизнь требовалось изворачиваться и обманывать, проявился и на этот раз. Обманывая сам, всегда ждешь подвоха от других.

– Я должен быть уверен, что ты не всучишь мне подделку, – проговорил он.

– Хорошо. Нападай на меня с мечом!

Лоллий обнажил гладиус, его глаза загорелись ненавистью, и атака была сокрушительной. Клинок, встретившись с клинком Гатерия, враз сломался. Легат не верил своим глазам. Молодой трибун лишь усмехнулся. Его меч, сделанный из дамасской стали, имел упругий железный сердечник. Лоллий, бросив обломок, пошел прочь, но вдруг круто развернулся и, выхватив из обоймы короткий дротик – оружие пробивной силы и точности, да еще с острием с зазубринами, метнул его в парня. Летящий дротик Гатерий ловко отбил мечом в полете. Легат выхватил кинжал. Трибун, вложив меч в ножны, также обнажил свой.

Они сошлись в ближнем бою. Держа кинжалы лезвием к себе, заученно выполняли колющие и режущие движения, пытаясь рассечь сухожилия и артерии друг друга. Перехватывая кинжалы из одной руки в другую, меняя тип хвата, делая ритмичные и приставные шаги, они работали холодным оружием зловеще и мастерски. Гатерий успешно противодействовал атакам Лоллия, а тот стремился поразить соперника то в живот, то в горло, то в висок. Быстрая реакция Гатерия и правильное реагирование на атаки озадачили Лоллия. Парень здорово управлял своим телом, уходил от, казалось бы, смертельных уколов, его реакция была невероятная, и никакая тактика устрашения и смена ритма не срабатывали. Пришла мысль: «Он неуязвим!»

Гатерий опустил глаза – тем самым выдал противнику намерение нанести удар в пах и, сделав шаг вперед, замахнулся для ложного укола. Лоллий, не раскусив хитрой уловки, выставил защиту и тут же получил мощный удар в лоб рукоятью кинжала. У легата в глазах посыпались звездочки. Потеряв на время ориентировку, он неровно пошел в сторону и неуклюже опустился на землю. Долго приходил в себя, а когда с трудом поднялся, смутно вспомнил, что случилось.

Гатерий, иронично сощурившись, произнес:

– Эгида любит достойных. Ты неплохо владеешь оружием, и это вызывает уважение. А как дрался! Настоящий лев! Император точно наградит героя.

Он надел старому вояке поверх железного панциря перевязь – козлиную шкуру, а Лоллий, окончательно восстановившись, промямлил:

– Кому как не тебе, Гатерий, доброму гению^58 царицы, знать, что император относится к подчиненным, как хозяин к овцам.

– Ну, ну, Лоллий, все не так плохо. А Тиберию передай, что накидка богов Эгида защищает только добродетельных.

Когда Лоллий привез накидку Тиберию на Родос, консул, исходя из своих невысоких нравственных качеств, не решился ее испытать, упаковал в золотой ларец и срочно отправил кораблем в Рим Августу. Самому появиться в столице без вызова императора он не рискнул. Лоллию же приказал немедленно возвращаться в Армению и искать Палладиум, чем расстроил легата донельзя. «Как Прометея он готов меня приковать к скале Кавказских гор и обречь на непрекращающиеся мучения», – с горькой мыслью Лоллий покинул остров.

В подземелье арташатского дворца было сыро и мрачно. Стояла гнетущая тишина, лишь изредка из темных углов, где таились древние секреты, раздавались странные звуки. Чадящий факел, который нес Гатерий, сопровождая Эрато, освещал длинный сводчатый коридор, высвечивая то нужные ответвления, то позволяя правильно ориентироваться в запутанном лабиринте. В одном из тупиков они остановились перед каменной плитой. Царица, нащупав в ней углубление, приложила ключ – медальон «Солнце и Луна». Плита со скрежетом отъехала, и оба вошли в большую пещеру.

Образованная на месте тектонического разлома пещера удивляла наскальными рисунками и разбросанными костями людей и животных. Пещерная живопись имела не только изображения первобытных охотников, но и странных людей в необычных костюмах. Они разъезжали на повозках без лошадей, летали на чудесных аппаратах, сидели за столами, уткнувшись в маленькие устройства. Эрато и Гатерий, посещая не первый раз это место, всегда восхищались талантом одаренных художников и уходили потрясенные и взволнованные.

В дальнем углу стояла монолитная глыба правильной круглой формы, испещренная письменами и значками. Подойдя к ней, Эрато рукой провела по шершавой поверхности и, задумчиво созерцая изваяние, сказала:

– Гатерий, смотри, на камне есть углубление, точь-в-точь как бант Исиды. Амулет ко мне вернулся, хочу испытать его.

Гатерий всматривался в узоры камня, пытаясь уловить их смысл:

– Милая Эрато! Боги поощряют любопытство. Жажда новизны и желание докопаться до истины есть человеческая природа. Я буду с тобой, что бы ни случилось.

Царица сняла с шеи амулет с каплей крови богини Исиды и осторожно вложила в углубление камня. Внезапно вспыхнуло радужное свечение. Сияние озарило всю пещеру, ослепительный свет полился из образовавшегося в стене жерла, резкий неприятный звук оглушал, воздух вибрировал. Закрыв глаза, охваченные страхом, Эрато и Гатерий опустились на колени, прижались друг к другу, цепенея от панического ужаса.

Все стихло. Робкое любопытство пересилило страх: молодые люди открыли глаза и увидели невероятное. Огромная дыра зияла в стене пещеры, и из нее доносились приглушенные звуки. Они поднялись, осторожно подошли и украдкой заглянули внутрь. Туннель пронизал черноту и заканчивался такой же дырой, через которую в лучах солнца было видно спешащих куда-то людей в странных костюмах, стеклянные высотные дома, отражающие облака и солнечные блики, носящиеся по улице разноцветные повозки без лошадей, бегающих детей и собаку, которая присела на задние лапы и пристально смотрела на них. Склонив голову набок, собака вопросительно пискнула. Эрато и Гатерий, потрясенные увиденным, стояли неподвижно, продолжая наблюдать другую жизнь. Два пространства связались с собой посредством «кротовой норы».

В глазах царицы была растерянность:

– Иногда так хочется зарыться в складках уныния, но есть способ одолеть тоску: проскочи червоточину, и вынырнешь в мире исполнения желаний.

Она поспешно убрала амулет. Дыра через некоторое время исчезла, и неприступная базальтовая стена вновь стала сплошной.

– Еще один покров сброшен, тайны раскрываются, – задумчиво произнес Гатерий.

Они приходили в себя, пытаясь осознать увиденное. Непознанное будоражит фантазию человека, но в жизни каждого есть что-то более существенное, и это – долг, который повелевает исполнять свои обязанности, торопиться любить и иногда мечтать.

Глава 29

Римский принцепс Август укрепил расшатанную империю, решил сложные вопросы внешней политики и объявил себя спасителем и благодетелем народов, но правитель земли и морей все еще не умиротворил часть римской аристократии, сильно его ненавидящей, и это беспокоило. На очередной допрос к нему привели туарега. Два преторианца ввели в кабинет закованного в цепи вождя Тарика, который, как обычно, закрывал часть лица покрывалом.

Светло-голубые глаза императора заблестели, и, отослав охрану, он спросил:

– Тарик, хорошо ли тебя содержат в тюрьме?

– Не жалуюсь.

– Ты не пленник, ты мой гость.

Тарик, опустив глаза, поправил покрывало цвета индиго:

– Человек в оковах скорее хитрит, чем радуется гостеприимству.

– Как считаешь, мое положение достаточно прочно?

– Ты умело манипулируешь действительностью, но твоя изворотливость неочевидна.

Август забеспокоился:

– Что ты имеешь в виду?

– Вводить в заблуждение гибельно.

– Ты о чем?

– Палладиум, принцепс. А еще твои враги выбрали кратчайший путь к цели.

– Я измотаю врагов и уничтожу!

– Они уже за дверью, которую откроет своеволие дочери.

– Моя дочь своевольна, это правда, но она – сама невинность, глубоко чтит отца.

– Из окна тюремной камеры не раз наблюдал ночами беспутство ангела.

Август, ничего не знающий о масштабах непристойного поведения дочери Юлии, в противоречивых чувствах стал медленно ходить по залу, обдумывая услышанное: «Убить убежденность словом! Что же это за человек, который ловкости и гибкости императора противопоставляет рассудительность и сдержанность бербера?»

– И когда это случится? – растерянно спросил он.

– Сегодня ночью, принцепс.

Туарега увели, а император, взяв в руки статуэтку из коринфской бронзы – сплава меди с золотом и серебром, блестевшую как золотая, подумал о своем конфликте с враждебными силами. Он много всего коллекционировал, но власть, женщин и коринфскую бронзу любил больше всего. Статуэтка «Умирающий галл», копия с большой греческой скульптуры, всегда волновала Августа. Опираясь на правую руку, раненый воин пытается подняться, но силы его покидают и, понимая, что умирает, готовится уйти достойно. Август подумал: «Что это, беспомощность, ужас безысходности или неотвратимость смерти?» Всю жизнь он сметал на своем пути преграды, проливал потоки крови, уничтожал непокорных, издавал строгие законы против роскоши, безбрачия и супружеской измены, даже заставил самого себя измениться – несдержанность и жестокость уступили умеренности и милосердию, и вот пришел момент умереть, и что же делать – предаться отчаянию или бороться и в очередной раз победить? Он Август, бог, а боги бессмертны.

Его дочь, которой он внушал быть примером для подражания, оказывается, погрязла в разврате и похоти. Непостижимо! С ней он разберется позже, а пока посмотрим, кто замыслил государственный переворот.

Поздней ночью, когда дворец принцепса погрузился в сон, Август, завернувшись в черный плащ, прошел по галерее второго этажа и встал за колонной, устремив взор во внутренний световой двор – атриум, из которого имелись двери во все помещения и сад. Бассейн для сбора дождевой воды, над которым оставался проем в крыше, отражал мерцающие на ночном небе звезды и свет нескольких канделябров, стоящих на ножках в форме звериных лап. Фонтаны не работали.

Скрипнула дверь. Август вздрогнул. Из своей спальни вышла Юлия. Неслышно, размашистым шагом пройдя атриум, она, в одной ночной рубахе, с распущенными волосами и босая, подошла к садовой двери и открыла запор, несомненно, зная, что в саду не выставляется охрана. Дочь явно все тщательно продумала. Посмотрев по сторонам, она торопливым шагом вернулась в спальню.

Садовая дверь приоткрылась. Кто-то за ней стоял, раздумывая, войти ли, но вот, приняв решение, вступил на мрамор атриума. Человек в белой тоге, прикрывавшей лицо, медленно двинулся в глубь дома. Внезапно отворились двери нескольких спален, и четыре преторианца из личной охраны императора окружили его, наставив мечи. Испуг визитера был запоздалый; ничего не оставалось делать, как поднять руки. Появился Прокул, начальник преторианской когорты, охранявшей императора, и стал обыскивать незваного гостя. Со второго этажа спустился Август. Прокул протянул ему найденный в складках тоги кинжал, а затем открыл лицо злоумышленника. Это был Юл Антоний, сын того самого Марка Антония, который, женившись на египетской царице Клеопатре, попытался уничтожить Октавиана Августа и захватить власть в Риме, но в итоге, загнанный в угол, покончил с собой.

В тишине раздался резкий голос Ливии:

– На что ты рассчитывал, Август? – Она с ироничной усмешкой стояла в дверях своей спальни в длинной ночной рубахе. – Пощадив сына врага, приготовься – он придет отомстить за отца!

Распахнулась дверь спальни Юлии. Дочь императора закричала:

– Отец, я люблю Юла, отпусти его немедленно!

Вновь вмешалась Ливия:

– Дорогая, слава о твоем распутстве наконец достигла ушей отца. Предаваясь оргиям на Форуме, ты подорвала все моральные нормы, но это не так ужасно по сравнению с предательством: ты впустила убийцу в дом императора.

– Я дочь Августа и делаю, что хочу! – Юлия держалась вызывающе.

– Ты унизила отца, – громко сказала Ливия и посмотрела на мужа: – Август, за покушение на отцеубийство твоя дочь должна быть наказана! Не нарушать же установленный тобой же закон?!

По этому закону отцеубийцу зашивали в мешок с собакой, змеей или петухом и сбрасывали в Тибр. Август молчал.

– Кстати, – напомнила Ливия, – измена карается изгнанием.

В глазах императора выступили слезы. Он подошел к Юлии, взял ее руку:

– Моя дочь, я закрывал глаза на твои шалости, потому что слишком любил. Теперь, когда пошатнулись устои общества и преданы идеалы, которые отстаивал всю жизнь, в моей семье случилось несчастье – у меня больше нет дочери. – Помолчав, приказал: – Прокул, в тюрьму ее! Юл Антоний, ступай, Прокол пришлет тебе меч.

Для искупления позора злодеяния к аристократам применялось тайное удушение или самоубийство под надзором. Ослушаться воли императора Юл не мог: у себя дома он бросится на воткнутый меч.

С тяжелым сердцем, сгорбившись, «отец отечества», раздавленный под тяжестью горестных укоров и своих принципов, побрел в спальню.

На суде Юлию обвинили в разврате, предательстве и покушении на отцеубийство, но казнь император заменил ссылкой. Ее выслали на маленький остров Пандатария^59, запретив кому-либо там появляться. Вместе с ней в ссылку добровольно отправилась ее мать Скрибония.

Великую жрицу Клавдию преследовали видения. Недавно она видела на небе зарево и слышала голоса, потом был дождь из крови, однажды ночью, выйдя из храма, она поразилась бликам света и крику птиц на Форуме. Устрашившись, понимая, что находится в преддверии неких событий – боги знамениями дают знать о каре небесной, – она ощутила ужас приближающейся смерти. Философ Страбон предупреждал римлян, что много огненных людей устремятся ввысь. Вот уже несколько дней в небе на Римом висит комета – предупреждение ей за поступки и прегрешения. Скрывать правду о Палладиуме сил больше не было.

Створки дверей храма Весты распахнулись, и вошел император. Август тяжелым шагом, ссутулившийся, усталый подошел к негасимому огню и, неподвижно наблюдая за танцем пламени, долго стоял в тревожном молчании. Как великий понтифик он был тщательно выбрит, в белой длинной тоге с богатыми складками и жреческой шапочке, с жертвенным ножом, висящим на шее на длинной цепи, и чашей для возлияния в правой руке.

– Богиня Веста, покровительница семейного очага, отвернулась от меня, – наконец проговорил он. – Мои зятья Марцелл и Агриппа умерли, внуки Гай и Луций умерли тоже, а теперь не стало дочери Юлии. Клавдия, почему столько бед обрушилось на меня?

Очаг, в котором горел огонь, считался в Риме центром вселенной, и римляне благодаря ему чувствовали себя единой семьей и настолько верили в неподкупность и непорочность богини, что отдавали в храм на сохранение завещания, а свою безопасность полностью доверили Палладиуму, который хранила богиня.

– Август, – негромко начала Клавдия, – стало много свидетельств предстоящих бед, и ты знаешь почему – утрачен Палладиум.

Неодобрительно скосив глаза в сторону весталки, принцепс раздраженно сказал:

– Но священный огонь горит и государство живо!

Близким крахом государства считалось угасание огня, но потеря реликвий грозило бедствиями, поэтому Клавдия сухо отозвалась:

– Ты же знаешь, Август, если утрачен Палладиум, Рим не останется великим и сильным.

– И что ты предлагаешь? – К императору вернулось самообладание, он гневно смотрел на весталку.

– Зарыть остов сгоревшей статуи под Алтарем Мира, что строишь на Марсовом поле, и тайна останется нераскрытой.

Император, исполненный ненависти, думал: «Она опасна, моя власть под угрозой, сенат и народ Рима усомнятся, что я бог. Этому не бывать! Я Август, бог, а боги бессмертны».

От гневного взгляда принцепса Клавдию покоробило, но, справившись с волнением, она предложила:

– Выпей напиток богов, и ты получишь откровение богини – небесной покровительницы Рима.

Из череды глиняных кувшинов выбрав черный сосуд с узким горлом и желтым изображением головы осла, она подошла к понтифику. Он протянул чашу для возлияний, и тягучий красный напиток наполнил ее до краев. Август поднес чашу к губам, но пить не стал, а поднял глаза на весталку. Она стояла смиренно, но чудовищное напряжение сковало женщину. Август выплеснул содержание чаши в священный огонь. Пламя, полыхнув до самой крыши, яростно забушевало в очаге, и в его невероятно ярких отблесках бледное лицо Клавдии выражало крайнее изумление и растерянность. Принцепс ушел.

Поздно вечером, закрыв двери храма, Клавдия спустилась по ступенькам и направилась к стоящему недалеко дому весталок. Дорогу ей перегородил Прокул. В свете луны, увидев его огромные пустые глаза, она произнесла: «Моя душа чиста» и, получив удар кинжалом в живот, медленно осела на мостовую, погрузившись в вечный сон.

Вождя туарегов Тарика Август повелел освободить и доставить на родину. Это преподнесли народу как факт справедливости и милосердия. Мастер интриги, умело играющий на публику, Август легко менял обличье. Вот он строгий отец, покаравший нерадивую дочь, а вот освободитель, вернувший державу к лучшим временам республики, вот он воплощение бога, принуждающего к миру Средиземноморье, а вот покровитель литературы и поэзии.

Меценат, ближайший соратник Августа, второе лицо государства, не имевший никакой должности, организовал в своем роскошный доме литературный кружок. Осыпая поэтов подарками, он призывал их показывать положительные стороны правления принцепса, писать о могуществе Римской империи, воспевать наступление «золотого века», обеспечить правителю бессмертие. Поэты, следуя наставлениям Мецената, преувеличивали роль императора и писали о его божественной миссии – сделать Рим вечным и могущественным.

На встречу с молодыми поэтами прибыл принцепс. Меценат произнес пафосный монолог:

– Жаль, среди нас нет почившего Вергилия. Он предсказал наступление «золотого века» римского народа, написал по просьбе Августа «Энеиду», в которой воспел принцепса как потомка Энея, предвидел покорение Армении и Парфии. Вспомните, герой Троянской войны Эней возвестил о победе над Арменией, поместив ее символы на своем щите. – Меценат обратил взор к Овидию. – Ты, Овидий, баловень общества, кумир молодежи, один из крупнейших поэтов современности, показал в своей оде армян, молящих Августа о мире. Твоя поэзия подняла до небес значение римских побед.

В зале для публичных рецитаций – чтения вслух – были император, его жена и молодые поэты. Все сидели в креслах, иногда Август просил кого-либо из поэтов читать вслух свои стихи. С Овидием принцепс был любезен:

– Над чем ты, Овидий, работаешь сейчас?

– Принцепс! В твою честь пишу поэму «Титаномахия», в которой через аллегорию прославляю твои великие деяния.

Меценат оживился:

– Умоляю, Овидий, прочитай нам отрывок!

Овидий начал первое публичное чтение незавершенной поэмы, и, чем дальше он читал, тем сильнее нарастало раздражение принцепса.

Ты, Август, подобно Юпитеру, смог одолеть несокрушимых Титанов,

И силой твоей был изгнан с престола Сатурн…

– Достаточно! – прозвучал гневный голос императора.

Овидий запнулся, все присутствующие озадаченно посмотрели на принцепса.

– Считаю неуместным и даже вредным сравнивать меня с Юпитером. Я стану всеобщим посмешищем! – резко сказал он.

– Наверное, – подала голос Ливия, – было бы уместнее послушать любовные элегии поэта, те самые, которые прославляют вольность нравов. Твоя «Наука любви» – целое наставление для мужчин и женщин, как изменять, соблазнять и преуспеть в безнравственности.

Безжалостная ирония Ливии и тирада Августа буквально растоптали поэта, а прогремевший внезапно гром окончательно довершил его унижение. Юпитер гневался. Все порывисто повернулись к окну: тучи сгустились, на черном небе мелькали сполохи молний, надвигалась гроза. Принцепс и его жена встали и поспешно вышли из зала. В кабинете Мецената, сев в кресла, решили переждать непогоду; Августу слуга тут же подал «Эгиду», присланную Тиберием, – неприкосновенную для молний козью шкуру, в которую он закутался.

Ливия возмущалась:

– Его поэзия – плевок в лицо императора. Она полностью противоречит официальной политике в вопросах семьи. Кроме того, именно в его доме устраивались свидания Юлии и Антония.

Борьба за наследника престола продолжалась. Ливия устранила Юлию, ее сыновей, Агриппу и других, расчистив дорогу к власти своему сыну Тиберию, даже друзей Юлии по ее наущению выслали или убили.

– Согласен, – сказал кардинально поменявший мнение о поэте Меценат, которого окончательно убедили гнев Юпитера и реплика Ливии. – Растущая безнравственность в обществе доказывает вину поэта.

– Его надо выслать, – не унималась Ливия. – Этот шаг отвлечет внимание от судьбы Юлии, и слухи затихнут. Скверный нрав и пороки твоей дочери, Август, полностью на совести Овидия.

Принцепс молчал, затаив обиду на поэта. Он уже решил, как поступит: издаст эдикт о пожизненном изгнании Овидия, отправив его во Фракию, за то, что своими произведениями способствовал разложению нравов, а книги поэта изымут из библиотек. На берегу Черного моря в городе Томи^60 поэт уничтожит ряд незаконченных поэм и скажет: «Все, чего я добился стихами, это ненависти».

Раскаты грома и вспышки молний продолжались, но реже, дождя не было: гроза шла стороной. Август поднялся с кресла и уверенно пошел к выходу, ведь он под защитой Эгиды. На крыльце, душевно попрощавшись с Меценатом, уже двинулся в окружении многочисленной охраны и факельщиков во дворец, но вдруг передумал и вернулся в дом. Подозвал к себе факельщика:

– Гвардеец, надень это! – Не обращая внимания на изумление солдата, перекинул ему через плечо перевязь – козью шкуру, поправил и сказал: – Ну иди, сокол, посмотри за углом, нет ли злодеев!

Подняв факел над головой, солдат, озаряемый редкими сполохами на небосводе, зашагал, куда сказали, а когда возвращался, раздался раскат грома и молния, яростно полыхнув, ударила прямо в его металлический шлем. Воин свалился на землю. У Августа, наблюдавшего жуткую сцену, кольнуло сердце, в ужасе он посмотрел на Прокула, который тут же выслал группу солдат принести бедолагу.

– Он жив! – закричал один из гвардейцев.

Когда солдата с почерневшим лицом и дымящейся одеждой, но живого и смущенного, принесли на крыльцо дома, все склонились над ним в благоговейном почтении: по римским представлениям человек, выживший после удара молнии, приобретал славу божественного избранника.

Август распрямился, гордо поднял голову и надменно произнес:

– Ты в гневе страшен, Юпитер, я твой смиренный раб, но оковы мои сброшены!

Глава 30

Тиберий, оставшийся единственным достойным претендентом на абсолютную власть, был вызван в Рим. Убывая с Родоса, он приказал Лоллию и Гекате, не жалея золота, найти Палладиум и доставить императору, в противном случае оба будут казнены.

Бедный Лоллий пил беспробудно. Геката нервно расхаживала по дому, упрекая компаньона:

– Лоллий, в тебя вселился демон. Если не прекратишь выпивать, нас обоих повесят на рее.

– О, дорогая! Непосильная задача кажется разрешимой только после двух бокалов вина.

Геката раздраженно заметила:

– В твоей голове давно должен созреть план, как завладеть талисманом.

– Да, план есть. – Лоллий развалился в кресле. – Золота хватит подкупить всех аристократов в этом городе. Мы организуем мятеж, который легко устранит власть царицы Эрато навсегда.

«Создадим оппозицию царице, и мирной жизни в Армении больше не будет никогда, – думала Геката. – Даже если мятеж подавят, я сумею воспользоваться неразберихой и, проникнув в секретные хранилища дворца, завладею статуей».

– Вот что, Лоллий! Начинай действовать. Желаешь преуспеть – подними свой зад с кресла.

Караван верблюдов с товарами из Китая входил в крепостные ворота Арташата. Погонщики, вооруженная охрана и торговцы, всего не менее десяти человек, заплатив пошлину, завели верблюдов в загоны, принесли воду и подстилки из сена, разгрузили товар и собрались на постоялом дворе. Караванвожатый, убедившись, что посторонних нет, снял повязку с лица. Это была женщина, Муза Парфянская, как всегда стройная и царственная, воинственная и решительная. Император Август в своем письме просил ее лично заняться вопросом священной статуи, и, собрав отряд сорвиголов, Муза инкогнито прибыла в армянскую столицу с целью добыть реликвию.

– Как только стемнеет, – говорила она, – выдвигаемся к дворцу. Разделимся на три группы. Цель – проникнуть в подземелье и найти небольшую деревянную статую Афины Паллады.

– Царица, а что делать, если армяне окажут сопротивление? – поинтересовался бородач.

– Не церемоньтесь, главное – статуя.

– Государыня, – произнес крепыш с лысой головой, – в городе неспокойно. На базаре все кричат, проклинают царицу Эрато.

– Это нам на руку. Под завесой хаоса проще проворачивать делишки.

В городе начались волнения. Вахинак пустил слух, что царица Эрато повелела принудительно взимать с граждан половину доходов, полученных за пользование земельным участком, а владельцы плантаций фруктовых деревьев платят налог по тройной ставке за каждое дерево – все на вооружение армии. Базар шумел: «Уже несколько семей наказано: применялось избиение, конфискация имущества, отправка в тюрьму жены, отобрание детей; грядут казни», и молва передавалась из уст в уста, люди возмущались и плакали, кто-то призывал к бунту. Родовая знать, обогатившись римским золотом, недовольная либеральной политикой царицы и желая запустить механизм дележа царских земель, вооружала крестьян и мастеровых, подогревая смуту. К вечеру толпа ринулась штурмовать дворец.

Царица Эрато, глядя из окна спальни на зарево пожаров, зарождающийся мятеж, массовое помутнение сознания и агрессивную толпу у ворот, думала о невозможности выполнить свою миссию – изменить сердца людей, увести их от несчастий, объединить в единую нацию. Хороший правитель видит масштабы и глубину перемен при движении страны к процветанию, знает, куда двигаться дальше, и вдохновляет людей на решение проблем, но, видимо, для всего этого требуется время. Времени у царицы совсем не осталось.

Армейские подразделения оцепили дворец. Пока мятежники ограничились оскорблениями и препираниями, бросая в солдат камни, но царица понимала, что враги не преминут воспользоваться ситуацией, чтобы свергнуть ее с трона. В жестокой реальности она объективно видела границы своих возможностей и, сохраняя беспристрастность, понимала, что у армии тоже есть предел прочности, что приказ военному гарнизону идти против своего народа никогда не отдаст, что лучше уйти, чем пролить кровь, однако жалость и сочувствие ей не нужны.

Гатерий вместе с Баграмом организуют защиту дворца, а она оберегает сына. Подойдя к люльке, подвешенной на цепи к потолку, взглянула на своего малыша: Петрос^61 безмятежно спал. Светлое материнское чувство переполняло восторгом душу, но нежность и ликование перемежались с обидой и грустью. Обратившись к статуе богини Анаит, покровительницы армянских царей, она подняла глаза к бронзовому лику фигуры и стала шептать молитву. Ее прервал голос:

– Что, царица, печалишься о расставании с властью?

Эрато резко обернулась. У люльки стояла Муза в черном облегающем костюме с кинжалом в руке.

– Не смей трогать моего ребенка! – потрясенно проговорила Эрато.

– А то что? – Муза нарочито ткнула кинжалом в люльку. – Вот что, красавица. Забирай ребенка и веди меня в хранилище, где прячешь Палладиум, и все останутся живы.

– Никогда в жизни ты не получишь реликвию! – Упрямый нрав Эрато выказывал пренебрежение опасностью.

– Я заполучу, что хочу, с тобой или без тебя! – Муза замахнулась кинжалом на ребенка.

В спину ей уперся меч Гатерия:

– Брось кинжал!

Уронив оружие, Муза медленно опустила руку.

– Ты чувствуешь себя неуязвимой, – сказал Гатерий, – но мой меч разит с быстротой молнии. Не хочу, чтобы Парфия лишилась столь блистательного правителя. Милая Эрато, принеси веревку.

Изощренной в боевых искусствах Музе потребовалась секунда, чтобы с силой ударить по люльке, оттолкнув юношу, и броситься к окну. В проеме окна, злобно посмотрев на царицу, она исчезла. Гатерий лишь увидел, как веревку со злодейкой спешно подтягивали кверху два ее подельника.

С группой налетчиков Муза бежала по крыше дворца к вентиляционному отверстию. Каково же было ее разочарование, когда увидела, что отверстие замуровано. Скомандовав мужчинам свесить веревку вниз, она, упираясь ногами в стену, добралась до второго этажа и влезла в окно.

Толпа бунтовщиков напирала, прорываясь к воротам высокой каменной ограды, окружавшей дворец. Солдаты оттесняли шедших на приступ, не применяя оружие, но делать это становилось все труднее и труднее. Стоял гвалт, раздавались выкрики: «Смерть Эрато!», подосланные провокаторы призывали к штурму.

Муза шла по обезлюдившему дворцу, разыскивая вход в подземелье. Остановившись перед залом приемов, она распахнула золоченые дверные створки и шагнула внутрь. Продажный Вахинак как-то упоминал, что одна из тайных дверей, ведущих в подвальные помещения дворца, находится именно здесь. Сделав несколько шагов по освещенному светильниками залу, почувствовала опасность и настороженно остановилась. Неторопливо развернула голову и увидела Гекату – давнюю соперницу в эффектном красном облегающем костюме, тюрбане с золотой брошью, с мечом в руке и взглядом гремучей змеи.

– Не ожидала увидеть подругу в интерьерах армянского дворца. – Парфянская царица выжидательно смотрела на гречанку.

– Моя опасная подруга, либо ты спасаешься бегством, либо я вырву тебе все волосы. – Геката была настроена недружественно.

– Императору это не понравится. – Муза неспешно двинулась к стене, украшенной бронзовыми щитами и трофейным оружием. – Предлагаю сделку: кто первый найдет Палладиум, тот и заслужит благосклонность императора.

Геката разочарованно скривила рот:

– Я охочусь за статуей довольно долго. Тиберий обещал повесить, если провалю задание.

– Что ж, пусть так, но Август лично мне поручил привезти ему талисман. Так что нам с тобой договориться не получится.

Муза внезапно бросилась к стене и, сорвав с нее золотой топорик, ловко запустила его в соперницу. Та увернулась и пошла в атаку с явным намерением вонзить меч в заклятого врага. Парфянка схватила круглый щит, но при сильном ударе удержать его не смогла: щит с грохотом упал и бешено, со звоном запрыгал на каменном полу. Муза бросилась к коллекции оружия. Кинжал в ее руке остановил разящий меч, заскользив по его лезвию к крестовине. Свирепые взгляды соперниц встретились, Муза, ухмыльнулась, сделала замысловатое движение, полоснув кинжалом по руке гречанки. Геката вскрикнула, выронила меч, но сдаваться не собиралась. Как дикая кошка бросилась на соперницу и, сбив с ног, стала лупить кулаками по лицу. Еле вырвавшись из железных тисков «подруги», Муза побежала. Геката схватила старинное копье и запустила его в парфянскую царицу. Промах! Копье вонзилось в стену из мягкого туфа, при ударе сработал механизм, и потайная дверь приоткрылась.

Женщины в нетерпеливом ожидании смотрели на образовавшийся вход с мыслью немедленно проникнуть внутрь. Ближе была Геката. Сорвавшись с места, обе устремились к двери. Гречанка, стремглав влетев в проем, закрыла за собой дверь перед самым носом красавицы с золотистыми волосами, увенчанными черным обручем. Попытка обнаружить на стене тайную кнопку у Музы закончилась неудачей, и, раздосадованная, она ушла искать новые возможности.

Винтовая лестница с крутыми ступеньками вела в подвал. Видимо, тайный ход предназначался для отхода и спасения армянских царей в случае опасности, поэтому содержался образцово и освещался стеклянными светильниками с оливковым маслом. Геката, вооруженная небольшим кинжалом на поясе, сбегала вниз в готовности вступить в схватку с каждым, кто встанет на пути.

Запахло сыростью, сквозняк усилился: она достигла подземелья. В момент, когда шла по сводчатому переходу, метнулась тень, и мужчина, сильный и грубый, применил удушающий захват. Плавно наращивая усилие, он сдавливал рукой ее горло, чем поставил в безвыходное положение, подчинив своей воле.

– Спокойно, – шепнул он, – твой кинжал уже у меня, сейчас ослаблю захват.

– Баграм! – прохрипела женщина, узнав голос.

– Дорогая, вот мы и снова встретились.

Противодействовать она уже не могла, и он освободил руку. Закашлявшись и тяжело дыша, она какое-то время приходила в себя; наконец способность говорить вернулась:

– Баграм, сожалею, что у нас с тобой ничего не получилось. Ты мужчина моей мечты. Интуиция и сейчас подсказывает, что чувства твои ко мне не угасли, а душа – в трепетном волнении…

– Настолько полюбился, что не упустила возможности убить меня?

Она смотрела, не мигая, словно сквозь него: казалось, читает мысли. Баграм невольно растерялся и уже не так критически воспринимал слова Гекаты.

– Ты единственный на этом свете, кого я полюбила с первого взгляда. Наша встреча судьбоносная. – В ее глазах возник блеск.

– Волнительно услышать это из уст наемного убийцы. – Баграм слабо усмехнулся.

– И тем не менее твоя сексуальность сводит меня с ума. Пойми, женщина хочет быть любимой и счастливой, излучать тепло, наслаждаться жизнью. Ты одинок, мы могли бы стать красивой парой. А что касается последней встречи… Я исполняла волю императора от безысходности.

– И что же ты делаешь в подвале дворца сейчас? – Взгляд Баграма был насмешливым.

– Скрываюсь от Лоллия, ему приказано убить меня. Я в отчаянии. Либо мне уготована судьба умереть, либо стать рабыней. Помоги скрыться! Мы могли бы вместе умчаться в Таврику^62. Там, в Херсонесе, мой дом. У нас будут дети, красивые и сильные, как их отец. Ты же хочешь иметь детей? Здесь грядет несладкая перспектива: мятеж сметет царицу Эрато, и придется Баграму скитаться по свету. Милый, нам уготована любовь до гроба, мечты о счастье сбудутся…

– Пустые фантазии.

Она подошла вплотную и прикоснулась к его руке:

– Поверь, все негативное, услышанное обо мне, неправда. Я люблю тебя, люблю мужчину, который ни разу не разочаровал и с которым разделяю одинаковые ценности жизни. Забудем о неудачах в отношениях, просто уйдем вместе.

– Будь осторожна со своими желаниями, – тихо сказал он.

Ее взгляд был настолько пронзительный и манящий, что Баграм поддался чарам колдовства, захотелось доверить ей все свои тайны. Он и раньше терял голову от женщин, но воздействие Гекаты было настолько глубоким, что действительность уже воспринималась через искаженные ощущения. Власть над мужчиной, погруженного в гипнотический транс, установлена, внушение подействовало.

– Не бойся своих страхов, поцелуй меня. – Геката погружала его в забытье. – Безоружная женщина вооружена лишь обаянием. – Закрыв глаза, она ждала.

Он наклонился и поцеловал ее в губы. Прелестница плавным и легким движением руки вытащила из тюрбана брошь с отравленной иглой и с силой вонзила ему в шею. Большие глаза Баграма остекленели, рот приоткрылся, но произнести что-либо не получилось и, задыхаясь, он опустился на каменный пол, прислонившись к стене.

Закрепив брошь на место, овладев мечом и кинжалом, колдунья произнесла:

– Объяснить, что такое любовь, сложно, но то, что она может пленить и убить, это точно. Через час твоим мучениям придет конец, дорогой.

Побежав по длинному туннелю, она надеялась не упустить даже крохотный шанс в осуществлении шпионского задания. Небольшую дверь, закрывавшую проход, Геката порывисто распахнула. Старый знакомый, собака-волкодав с мощными челюстями и окрасом, как у волка, стояла за этой дверью и неотрывно смотрела на нее. Из пасти текла слюна. Вот собака зарычала, ее шерсть поднялась дыбом, хвост задрался, уши прижались к голове – гампр приготовился к атаке. Гекату охватил леденящий ужас; сначала попятилась назад, потом побежала, волкодав погнался за ней, она споткнулась, упала, выронив меч, и поползла. Собака набросилась и вцепилась ей в ногу, сомкнув огромные челюсти; женщина закричала от боли, но, не теряя самообладания, стала твердить заклинание:

– Не лаять, не рычать, не грызть, не кусать! Иди вой, глаза закрой, бойся меня! Да будет так!

Гампр по кличке Аралез ослабил хватку и, бросив окровавленную жертву, поднял огромную морду. Учуяв знакомый запах в глубине туннеля, побежал на помощь Баграму.

Глава 31

Сердитый человек рано стареет, говорят армяне. Вахинак, осунувшийся и озлобленный, забыв древнее предостережение «Кто сеет ветер, тот пожнет бурю», был главным вдохновителем мятежа. Войдя в дом Лоллия, где отряд легионеров готовился к спецоперации, он, сверкая безумными глазами, выпалил:

– В городе неспокойно, но недостаточно жарко. Бесчинства еще не достигли уровня, когда их можно назвать восстанием. Требуется ускорить события, и развязка приблизится. Промедление равносильно поражению!

– О, Вахинак, успокойся, – досадливо поморщился Лоллий. – Смутное время не повод нарушать обещания. Ты получил от меня столько золота, что можешь купить большой остров в Индийском океане и править им.

– Легат Лоллий, дело не в том, что я могу, а в том, что хочу. Армянский мир настолько обширен, что упорядочить его способен лишь я. Если уничтожу Эрато и завладею царскими сокровищами, буду не только баснословно богат, но и диктовать свою волю народам всех стран, кроме Рима, разумеется. – Царедворец боязливо покосился на легата.

– Трагична судьба народа, зависящего от воли и нрава одного человека.

– Лоллий, если бы ты знал, сколько чудес скрыто в тайниках Армении, не стал бы сомневаться, что и вселенная подчинится мне.

Легат укоризненно посмотрел на обезумевшего придворного и произнес:

– Мечты сбываются, если почести по заслугам, а достижения не преувеличены. Где Палладиум? Император очень недоволен.

– Если б знал, давно указал…

В ограде дворца была тайная калитка, и Вахинак, открыв ее замысловатым ключом, дал римскому взводу солдат во главе с легатом беспрепятственно просочиться в царский сад. Народное негодование, подогреваемое соглядатаями Вахинака, бурлило у ворот, а в коридорах дворца головорезы Музы сражались со стражей, продвигаясь в тронный зал. Римляне приблизились к входу в здание. На земле лежали тела стражников.

Вахинак предположил:

– Кто-то еще ищет Палладиум. Лоллий, разделимся! Мое дело разжечь очаг восстания до грандиозного пожара, открыть ворота мятежникам и перевернуть страницу истории Армении, а ты иди в тронный зал, найди статую бога Арамазда, Юпитер, по-вашему, – он сидит на мраморном троне и держит в руке богиню победы, – поверни заднюю ножку его трона – она в виде женщины, дверь в подземелье и откроется.

Отряд Лоллия ринулся на второй этаж. Удивительное дело – в тронном зале стояла тишина, лишь потрескивало горящее масло в нескольких светильниках. Римские солдаты осторожно проникли в великолепное, но завораживающее в полутьме, полное загадок и тайн помещение и остановились как вкопанные. Растерзанные тела мужчин распластались по всему залу. У Лоллия душа ушла в пятки. Парфянские воины в черных костюмах, кто-то с оружием в руке, кто-то обезглавленный, лежали в луже крови, наводя ужас на римских легионеров.

Лоллий двинулся к статуе Арамазда. Солдаты шли следом. Вдруг раздался рык. Все вздрогнули. Взяв мечи в изготовку к бою, взвод занял круговую оборону в центре зала. На одном из постаментов, в тени, гордо сидел молодой и большой бенгальский тигр. Его морда была красная от человеческой крови, он сидел неподвижно как статуя, наблюдая за напрасными действиями солдат. Они пришли на его территорию, и они – его добыча.

Одним мощным прыжком тигр покрыл расстояние до первой жертвы, и кровожадное, коварное животное пронзило клыками ему шею. Полосатый хищник рванулся ко второму человеку, убил и тут же исчез, чтобы сменить позицию и напасть сзади на третьего. Среди солдат началась паника. Люди разбежались по залу, безотчетно повинуясь инстинкту самосохранения, но хитрый и грациозный зверь, обладающий охотничьими повадками, достигал их в любой точке. Бедняга Лоллий, нутром понимая, что вот-вот наступит его черед, засеменил к Арамазду. Спрятавшись за статуей, стал лихорадочно соображать, что делать, но, вспомнив слова Вахинака, дотянулся до задней ножки трона статуи в виде женщины и повернул. В стене за изваянием приоткрылась дверь. Сломя голову ринулся в темный проем и, быстро закрыв за собой дверь, прислонился к ней, облегченно выдохнув. Напряженное лицо легата расслабилось и просияло торжествующей улыбкой. Отдышавшись, стал спускаться на цыпочках по винтовой лестнице.

В полутемном туннеле было тихо; тишину нарушал только скрип калиг – подбитых гвоздями подошв крепких военных сандалий Лоллия. Увидев впереди мерцающий огонек, легат затаился. Когда человек с лампой приблизился, он схватил его за грудки, приставив к лицу кинжал:

– Ты кто?

– Здравствуй, Лоллий! – седой старик был учтив. – Меня зовут Аветис, мне 100 лет, я мудрец и алхимик. Тебе, римлянину, предстоит пройти испытание, в котором раскроются твои сущность и мораль, а следовательно, мотивация поведения, и мы узнаем, готов ли ты сознательно и твердо следовать добру. – У Лоллия глаза вылезли из орбит, а старик, как ни в чем не бывало, продолжал: – Предстоит непростой выбор. Меч, что на твоем поясе, пригодится.

– Не морочь мне голову! – заорал легат. – Показывай, где тайник с Палладиумом!

– О, Лоллий, я всего лишь мудрец, и знаю, что ничего не знаю.

– Вот сейчас я тебя заколю, и твоя мудрость обернется глупостью.

– Мы все умрем. Когда-нибудь. Мудрец не боится смерти, но мечтает умереть со славой.

– Я заколю тебя, и это будет концом всех твоих скорбей, – грозно пророкотал Лоллий.

– Хорошо, римлянин, пойдем!

Аветис, прихрамывая, двинулся в путь, а Лоллий последовал за ним. Зашли в тупик лабиринта, и алхимик загадочно сказал:

– Становись сюда и слушай внимательно. – Прислонив легата спиной к стене, продолжил: – В тайное помещение ты попадешь, пройдя Путь познания себя. На этом пути опасность подстерегает за каждым поворотом…

– Что? – закричал в неистовом исступлении Лоллий и опять схватил старика за грудки.

– Ну, не так уж там и опасно, но научиться слушать вселенную полезно. – Старик деликатно намекнул: – Ты можешь отказаться. Нет? Тогда вперед!

Морщинистое лицо старика приобрело ангельское выражение, и, не дав возможности легату что-либо возразить, Аветис нажал справа от себя камень-кнопку с рисунком теленка: Лоллий вместе со стеной тут же развернулся на противоположную сторону, очутившись в красной комнате.

В тусклом свете увидел стоящую к нему спиной черноволосую женщину в длинных синих одеяниях. «О, все не так плохо», – подумал Лоллий. Женщина обернулась и расхохоталась. Она была уродлива и костлява. Сначала было замешательство, затем лицо легата стало меняться от печального до полного уныния, а когда особа, протягивая руки с корявыми пальцами, заскользила по камням пола, его дух упал окончательно. Приблизившись, она возвестила:

– Я волшебница. Не обольщайся насчет благополучного исхода: в моей власти превратить тебя в животное при неправильном выборе. Иди к двери!

Потеряв дар речи, Лоллий последовал в указанном направлении, подергал ручку двери и, убедившись в бесполезности попыток открыть, поднял взор на медную табличку с письменами на армянском, арамейском и греческом и три рычага под ней. Греческий он знал, поэтому прочел: «Что это: в небе родился, в земле схоронился?» Под рычагами – таблички с ответами: солнце, ветер, дождь. На чело легата набежала глубокая вертикальная морщина; стараясь изо всех сил угадать ответ, он сдвинул брови, но в голову ничего путного не приходило; он занервничал, засуетился и в возбужденной спешке обеими руками ударил по всем трем рычагам.

Чудо не произошло, дверь не открылась. Лоллий почувствовал, что его гладят по спине. Обернулся. Костлявая женщина тотчас же заключила его в страстные объятия:

– Моя любовь, я так долго ждала тебя!

Опрокинув его на спину, игриво флиртуя, она полезла целоваться.

В коридорах дворца не было ни души. Гарем, повара, слуги разбежались, караул перебит, стражу у спальни царицы сняли. В покои Эрато быстрым шагом вошел Вахинак и с ходу заявил:

– Государыня, у тебя последний шанс остановить мятеж. Отдай мне Палладиум, и я усмирю возмущенный народ.

Эрато брезгливо смотрела на него:

– Сдается мне, что беспорядки твоих рук дело. Превыше всего наши предки почитали честь, а ты, поправ нравственные принципы, продался врагу.

– Потому что твоя эпоха, царица, уходит. Я – истинно великий! – Безумные глаза царедворца пылали тщеславием и жестокостью. – Мне надоело быть в тени бездарных правителей, которые в безделье и праздности, предаваясь низменным прихотям, умеют лишь рассуждать о великодержавных устремлениях, не делая ничего, чтобы завоевать весь обитаемый мир. Я единственный здравомыслящий человек в этой стране и буду царить в атмосфере умиротворения и покорности!

Гатерий с издевкой произнес:

– Какая идиллия – царить в атмосфере запустения и неразберихи! Передо мной стоит сумасшедший, которому не подвластны ни логика, ни разумные доводы, ни восприятие реальности. Ты – одержимый маньяк…

– Что?! – заорал Вахинак. – Недоумок, как смеешь называть меня маньяком!! Убить тебя – самое меньшее, что могу сделать для великого императора!

Злодей обнажил меч и напал на трибуна. Гатерий опрокинул на него канделябр, заставив замешкаться, и выхватил меч сам. Посыпались рубящие и колющие удары: убить противника как можно быстрее – задача боя. Гатерий сражался, блокировал удары, уклонялся от выпадов. Вдребезги разлетались мраморные статуи и предметы мебели, крушились китайские вазы и старинный фарфор.

– Эрато, уходи, запрись в спальне! – закричал Гатерий.

– Твоя женщина, Гатерий, получит по заслугам! – Вахинак свирепо оскалился. – Сначала я разделаюсь с тобой, а потом освобожу Армению от слишком справедливого правителя. Подданные будут холодеть от страха, когда установится новый порядок!

Мечи в руках мастеров – это удивительное изящество. Бился опыт против молодости. Кто победит? Несмотря на то, что Гатерий, подготовленный Баграмом, действовал быстро, маневрировал искусно, делая удачные выпады и блоки, он не мог избавиться от мысли, что противник находится под действием галлюциногена. Обычный человек так сражаться не может. Атаки Вахинака следовали с быстротой молнии, реакция была ускоренная, точность убийственная. Римлянин, сохраняя спокойствие и уверенность, не смотрел на клинок соперника, а ловил его взгляд, думая: «Глаза безумные, мания величия овладела рассудком Вахинака, он не в своем уме. Как вынудить злодея совершить фатальную ошибку?» Но обманные движения трибуна не срабатывали. Противник, хищно ухмыльнувшись, явно решился на решающую атаку: его плечи напряглись, зрачки сузились, взгляд испепелял.

Гатерий выскочил на балкон и, пытаясь вымотать и запутать соперника, стал перемещаться туда-сюда. В проеме двери появилась Эрато с арбалетом в руках. Она взвела механизм спуска тетивы, прицелилась и, как только Вахинак оказался в поле зрения прицела, нажала на спуск. Стрела, просвистев, вонзилась в грудь злодея. Вахинак подался назад и, не устояв, перевалился через ограждение балкона и полетел вниз.

– Ты спасла мне жизнь! – воскликнул Гатерий.

Возлюбленные бросились в объятия друг друга. Она плакала, а юноша шептал:

– Милая Эрато, все в порядке. Я люблю тебя как никогда и буду любить вопреки всем обстоятельствам.

Разъяренная толпа, прорвав оцепление, снесла ворота ограды и ринулась во дворец. Дверь в покои царицы распахнулась, на пороге стоял Аддон:

– Государыня, оставаться тебе здесь больше нельзя! Гатерий, уводи царицу!..

В этот момент двое громил попытались вломиться к царице, и неподражаемый Аддон, со свойственной ему манерой одновременно успешно действовать и вежливо разговаривать, вступил с ними в бой, говоря при этом:

– Царица, скоро здесь будет столько желающих заполучить твою голову, за которую назначена награда, что мне одному не удержать натиск баламутов.

Эрато спешно взяла на руки малыша из люльки, Гатерий схватил светильник, и они поспешили в соседнюю комнату. Остановившись у стены из туфа с причудливым узором (сплелись виноградная лоза, животные и птицы), юноша пятью пальцами одновременно нажал нужные знаки на символе дракон, и потайная дверь приоткрылась. Выставив перед собой меч, заботливо оберегая царицу с ребенком, он повел их по винтовой лестнице в подземелье.

Мятежники искали царицу, не забывая грабить. Нет зверя, свирепее человека, говорили древние. Низменные инстинкты людей – огромная опасность для выживания человечества. Самые нахальные выбирают полную удовольствий и наслаждений жизнь либо предпочитают распущенность и буйство, в то время как большинство из нас, чувствуя себя несвободными, безмолвствует, делая вид, что их ничего не касается. На защиту справедливой царицы Эрато никто не выступил, наверное, поэтому в следующие 60 лет Армения погрузилась в пучину отчаяния.

В сводчатом подземном зале, в полутьме перед статуей Афины Паллады стояли Эрато с ребенком на руках и Гатерий. Заклинание произнесено. Статуя, повращав глазами, приготовилась услышать вопрос. Эрато спросила:

– О, Афина Паллада, скажи, переворот свершится и царицу свергнут?

Глаза статуи задвигались, ее взор опустился вниз. Это означало «да». Внутреннее беспокойство Эрато нарастало. Она задала следующий вопрос:

– О, Афина Паллада, скажи, мне грозит смертельная опасность?

И опять статуя опустила глаза. Царица в слезах обернулась к возлюбленному, как будто он мог что-либо сделать, совершить чудо, например, а, может быть, она просто искала поддержки.

Гатерий, справившись с волнением, попытался узнать:

– О, Афина Паллада, скажи, мы можем с Эрато и нашим ребенком спастись?

Палладиум ответил утвердительно. Гатерий нежно обнял мать и малыша: все будет хорошо.

Под сводами зала гулко прозвучал голос Музы:

– Невероятно!! – Из тени на свет она вывела Гранта, приставив к его шее кинжал. – Я подозревала, что Палладиум является магической сущностью, но способность предвидения – это что-то нереальное!

Эрато укоризненна смотрела на философа, тот стал оправдываться:

– Извини, царица, я думал, что смогу выбрать смерть, но личностные переживания, связанные со страхом, верой и надеждой, поставили вопрос: что лучше, жить или умереть? И я пришел к выводу: смысл жизни в том, чтобы жить и бороться.

Муза оттолкнула его, обратив теперь кинжал к горлу Эрато.

– Гатерий, – предупредила она, – любое резкое движение повлечет смерть царицы. А теперь вместе с Грантом осторожно снимите Палладиум с постамента, заверните и передайте мне. Вот тогда все будет хорошо. И шевелитесь!

Грант и Гатерий, поглядывая на парфянскую царицу, бережно сняли статую с камня и положили на землю. Философ принес плотную материю, и мужчины, опустившись на колени, стали аккуратно заворачивать реликвию.

Грант, взглянув заговорщически на парня, шепнул:

– Гатерий, кольцо! У тебя на пальце кольцо с гематитом, то самое, что дал Аветис.

Трибун бросил взгляд на кроваво-красный камень, отливающий стальными вкраплениями, и, скосив глаза на Музу, которая в нетерпении нервно покусывала губу, повернул кольцо вокруг пальца трижды.

Раздалось: «Уугуу». Муза пришла в смятение. Прокаркала ворона. Лицо Музы исказилось. Внезапно на нее спикировали сова и ворона. Парфянка, защищая лицо от нападения птиц, закрылась руками, задев кинжалом крыло вороны. Перья разлетелись в разные стороны и, плавно кружась, опустились вниз. Вдруг воздух зазвенел, и, мощно взмахивая крыльями, над картиной кошмара парфянской царицы пролетел дракон. Муза, забыв про Эрато, подскочила к мужчинам; угрожая кинжалом, заставила их отпрянуть, схватила упакованную статую и помчалась прочь, скрывшись в темноте коридора. Гатерий было бросился за ней, но Грант удержал его.

Парфянская царица бежала по туннелю в ужасном предчувствии, что вот-вот когти дракона вонзятся ей в спину. Забравшись по винтовой лестнице, она ворвалась в зал приемов и, сбивая на ходу озлобленных мятежников, грабящих царское добро, побежала к выходу из здания.

В саду, спрятавшись за кустарником бузины, прозванным народом деревом судьбы, в окружении нарциссов – цветов гордых и самовлюбленных, астр, символизирующих печаль, и гиацинтов, предсказывающих горе, она благоговейно развернула сверток. Отсвет дворцовых огней и зарево пожаров высветили статую, но не Палладиум, а Химеру. Небольшая деревянная фигура Химеры, огнедышащего чудовища, рожденного Ехидной, с головой льва, туловищем козы и хвостом в виде змеи являлась знаком не только дурным, но и опасным, напоминая о невозможном. Несбыточные мечты о будущем развеялись, в глазах ошеломленной Музы отразились обида и разочарование, и она, сжав кулаки, издала звериный вой…

В подземном зале Эрато, Гатерий и Грант сосредоточенно смотрели на лежащий на земле сакральный предмет – Палладиум. Грант ловко подменил его на Химеру, когда Муза отбивалась от птиц. Ее-то она второпях и унесла.

– Оставаться вам здесь опасно. Спасайтесь! – твердо сказал Грант царице и трибуну. – О статуе позабочусь я. На горе Арарат, ее южном склоне, на полпути к вершине есть обширная черная пещера. Дух Арарата сбережет Палладиум. Гатерий, когда-нибудь твое чудесное кольцо поможет обнаружить талисман.

Подойдя к царице попрощаться, он взглянул на укутанного в одеяло ребенка. Очаровательный малыш, посмотрев на философа, задержал на нем взгляд и улыбнулся, причем достаточно осознанно, и даже пролепетал что-то, явно выражая положительные эмоции.

– Ты ему нравишься, Грант, – светилась нежностью Эрато.

– Да! – произнес философ. – Я увидел в глазах мальчика многообещающее будущее. Вырастет – будет ответственным человеком.

– Грант, береги себя, – сказала царица.

– Друг, – Гатерий обнял мыслителя. – Ты научил меня радоваться любым проявлениям жизни, не сердиться на дураков и верить в торжество справедливости. Спасибо.

– О, Гатерий, не забывай отделять овец от козлищ^63, – засмеялся философ.

Эрато и Гатерий ушли, а Грант, завернув деревянную статую в льняную тряпку, отправился с талисманом подземным ходом, ведущим в лес. Выйдя к реке, он запрыгнул в лодку, бережно положил сверток на днище и погреб на другой берег. Его восхождение на гору Арарат было долгим и трудным, но добрый дух, оберегая путника, вдохновлял на подвиг.

Эрато и Гатерий вновь в большой пещере с наскальными рисунками. Закрыв вход в пещеру, испытывая крайнее волнение, они подошли к монолитной глыбе правильной круглой формы, испещренной письменами и значками; царица, взглянув на спящего на руках сына, сняла с шеи амулет с каплей крови богини Исиды и вложила в углубление камня. Лазоревое свечение разлилось по пещере, ослепительный свет, рождая радугу, пронзил стену, возник резкий неприятный звук, воздух завибрировал. Люди закрыли глаза, а когда открыли, воодушевились: огромная дыра зияла в стене, из нее доносились приглушенные звуки. Туннель пронизал черноту и заканчивался такой же дырой, через которую в лучах солнца Гатерий и Эрато увидели спешащих куда-то людей в странных костюмах, стеклянные высотные дома, отражающие облака, и носящиеся разноцветные повозки без лошадей. «Кротовая нора» открылась.

Придя в себя, посмотрев друг другу в глаза, решились. Они вошли в туннель и, преодолев его, оказались в другой жизни.

Эпилог

После грозы гора Арарат озарилась лучами долгожданного солнца, ветер развеял свинцовые тучи, а вулканическая порода впитала как губка всю дождевую влагу. Величественный двуглавый Арарат безмолвно высился таинственным седовласым великаном: вечными снегами покрыта вершина горы.

– Наира^64, посмотри: радуга заиграла, камни сверкают, воздух чист!

– Андрей^65, красота и величие Арарата для армян воплощает заветную мечту – возрождение сильной страны. Гора священна, она свидетель нашей истории.

Восторг переполнял Андрея. Он, русский, студент исторического факультета из Москвы, она, армянка, студентка факультета истории ереванского университета, прибыли в Турцию для восхождения на гору. Идея восхождения была лишь предлогом: 20-летних историков интересовало нечто другое. Молодость звала на поиски приключений.

Двигаясь по узкой тропе, они начали затяжной подъем по камням. Многие издревле считают, что восхождение на Арарат сопряжено с большими трудностями и опасностью для жизни: частые грозы налетают внезапно, гром и молнии сотрясают скалы; камни, падая, увлекают за собой храбрецов. Выносливость потребуется каждому, кто решится преодолеть весь путь, чтобы на вершине получить озарение: «Я воспарил между небом и землей! Здесь дом армянских языческих богов и центральная точка земного рая!»

– Хотела бы поискать Ноев ковчег, даже есть идеи на этот счет, но в другой раз.

Темные волосы с медным отливом, необыкновенно выразительные глаза и мечтательно-романтические черты лица делали Наиру изумительно красивой. Она шла легко и свободно, неся тяжелое снаряжение для горных восхождений. Андрей также мечтал найти легендарный ковчег, который Бог повелел построить Ною для спасения семьи и животных от потопа, но Наира убедила использовать каникулы для поиска таинственного предмета, который поможет раскрыть удивительные тайны.

Самолетом из Еревана до Батуми, автобусами из Грузии в турецкие города Карс и Догубаязит они, преодолев большое расстояние, добрались до деревни Эли у подножья Арарата, чтобы начать подъем. Гора – в приграничном с Арменией районе, поэтому по требованию турецких властей было получено разрешение на восхождение, оплачен пермит^66 и нанят местной гид-курд.

Англоговорящий гид умничал, преувеличивая риск:

– Для подъема на вершину нужны хорошая физическая форма и знающий гид. Если погода ухудшится, придется идти в связке; лазание по ледникам опасно для ваших драгоценных жизней. Без меня не справитесь.

Андрей улыбался:

– У нас есть «кошки» для передвижения по льду и фирну, так что обойдемся без тебя. Хотим остаться в одиночестве, только мы и своевольная природа.

Ребята, заплатив гиду, чтобы отделаться от него, начали вдвоем тягучий подъем, уйдя с утоптанной тропы на высоте около 3000 метров в сторону.

Андрей, москвич, однажды встретив Наиру на летних археологических раскопках пещерного комплекса Вайоц Дзор, хранящего множество артефактов, влюбился в нее с первого взгляда. Прекрасно сложенный юноша с русыми волосами и голубыми глазами, он был готов следовать за девушкой хоть куда, увлекаясь ее азартом и идеями, не представляя себе жизни без подруги, и даже, разжигая юношеский пыл в погоне за секретами древности, выучил армянский язык и зачастил в Армению – страну сокровищ и чудес. Ежегодные экспедиции археологов открывали здесь новые памятники, древние захоронения и послания прошлых цивилизаций.

– Наира! Рассеянный взгляд обычно читается как уход от истины в лоно заблуждений. – Андрей старался соответствовать статусу будущего ученого.

– Не могу сосредоточиться. – Наира посмотрела на парня с нескрываемой грустью. – Честно говоря, из головы не выходит недавний разговор с дедушкой…

– О, моя девочка! Опять силы тьмы поднимают головы. – Сокрушался дедушка. – Ты не забыла о миссии нашего рода?

Наира – потомок древнего рода. Ее дедушка Гатерий и бабушка Эрато проживали в большом и уютном доме в престижном районе Аван на окраине Еревана, столицы Армении, а она с отцом Петросом и матерью Сатэ – в квартире в самом центре города, районе Кентрон. Дед и отец, часто повторяя: «Жизнь – это магия, а поступки – всегда выбор», сильно повлияли на мировоззрение девушки. Две тысячи лет, со времен царя Тиграна II Великого, представители их рода хранят тайну Палладиума, оберегая сакральный предмет, и Наира также прониклась благородной миссией. Вот почему волнение деда передалось ей.

– Дедушка, что происходит?

– Моя хорошая, новая попытка изменить ход истории! Я получил сообщение заслуживающего доверие источника. Посмотри!

Наира, читая электронное сообщение, становилась все серьезнее. «Радиолокационное зондирование показало движение в туннелях под Римом. Возможно, человечество ожидает катаклизм. Мои агенты сфотографировали в городе женщину с известным тебе кольцом. Фото прилагаю», – писал друг дедушки из Рима. Наира взглянула на фотографию женщины, необычайно красивой, в черном платье от Валентино. Грациозная фигура, гордая осанка, тонкая талия, пышные, уложенные локонами, золотистые волосы, утонченные черты лица.

– Это Муза, – сказал Гатерий, – царица Парфии.

Воспитанная на мифах и легендах, древних манускриптах и эпических произведениях, Наира хорошо знала, кто такая Муза. Полководец Готарз, как установили историки, желая стать правителем Парфии, убил царя Фраатака, сына Музы, но мать, соправителя сына, убить не успел: она исчезла. Знать не приняла Готарза – его отравили, и возникла потребность в новом царе из династии Аршакидов. На трон возвели Орода III, человека гнусного, легкой раздражительности и крайней жестокости, но управляемого. Заговорщики через два года убили его на охоте, и в качестве нового царя из Рима возвратился на родину Вонон, один из почетных парфянских заложников. Мятежной знати быстро надоели западные привычки Вонона, и его свергли. История Парфии – это череда побед и поражений, убийств царей и возвышения женщин, сепаратизма и междоусобиц. Просуществовав 500 лет, в III веке нашей эры Парфянская империя перестала существовать.

Наира, присмотревшись к снимку, обратила внимание на руку женщины. Увеличив жестом изображение на экране, стала рассматривать кольцо на указательном пальце ее правой руки. Золотое кольцо с изображением орла и камнем лазурит пронзительно синего цвета – знак божественного расположения к избранным, баловням богов. С помощью кольца Зевса, как называли его древние, осуществлялась телепортация – люди и предметы могли перемещаться во времени и пространстве. Однажды в Риме во времена Августа судили за магию человека с таким кольцом на пальце, и, приговорив к смерти, судья вдруг обнаружил, что подсудимый бесследно исчез прямо из зала суда. Теперь кольцом завладела Муза.

– О, Эрато! – взволнованно говорил дедушка, – Кольцо на руке Музы имеет волшебный камень – армянский лазурит. Египтяне его ценили превыше всего. Ты же слышала о переселении душ? Как-то на улице я тебе указал на человека, который в прошлой жизни был фараоном.

В Древнем Египте мумиям заменяли сердце на жуков-скарабеев, изготовленных из армянского лазурита, чтобы обеспечить переселение душ умерших фараонов. На фотографии Муза источала неотразимость: кольцо с небесным камнем явно наделяло ее обезоруживающей красотой и сверхъестественными способностями.

– Нашла ли она нас или явилась из прошлого, чтобы похитить Палладиум? Может быть, в нее вселились силы зла, прислав повлиять на ход истории человечества? Вопросы… – Седовласый Гатерий выглядел крайне удрученным. – У меня ответов нет, ясно одно: мечты о безраздельном господстве Музу не покидали никогда.

Бабушка Эрато сидела за столом и вязала. Услышав слова мужа, она дотронулась рукой до висящего на шее и скрытого одеждой от посторонних глаз амулета особой силы под названием «Тиет», или «Узел Исиды», или бант божеств, и задумчиво произнесла:

– Человечеству грозят деградация и гибель. Опасность исходит от Музы.

– Что же делать? – Наира, взволнованная, думала о безрадостной перспективе.

Дед был невозмутим:

– Спасти Палладиум! Твой отец Петрос срочно самолетом вылетает в Рим прояснить ситуацию на месте, а я отправляюсь в Турцию для восхождения на Арарат: надо расспросить Палладиум…

– Этого еще не хватало! – возмутилась Эрато. – В твоем возрасте подниматься выше третьего этажа противопоказано!

Гатерий, погладив седую бородку, растерянно посмотрел на жену. Путешествие действительно сложное и рискованное, ведь гора Арарат, в недрах которой спрятан талисман, как известно, по малообъяснимым причинам теперь находится в Турции.

«Спасти Палладиум!» – пронеслась мысль в голове Наиры. Ее лицо сразу стало решительнее, она невозмутимо объявила:

– Поеду я!

– О, это исключено! – бабушка Эрато была крайне встревожена. – Такое путешествие для девушки крайне опасно!

Наира была настойчива:

– Со мной наверняка согласится поехать Андрей, тот самый молодой человек из Москвы, с которым я вас познакомила прошлым летом.

– Было бы неплохо! – воодушевился дедушка. – Кажется, парень занимается восточными единоборствами, мог бы уберечь тебя от неприятностей в Турции.

Наира, взбираясь по склону горы, время от времени посматривала на переданное ей дедом неброское кольцо с красным гематитом, отливающим стальными вкраплениями.

Андрей шутил:

– Наира, найдем обломок Ноева ковчега, и благодарное человечество воздвигнет пьедестал для наших статуй!

– Андрей! – Девушка воспринимала реальность серьезнее: – Человечеству не мешало бы познать себя лучше и не надеяться, что прилетят герои и спасут от опрометчивых поступков.

Камень кольца на руке Наиры стал темно-бордовым, а стальные вкрапления замерцали ярче. Ребята поняли, что дух Арарата повелевает остановиться. Черная пещера совсем рядом, и ее тайна, не открытая никому вот уже две тысячи лет, готова довериться лучшим представителям рода человеческого – любящим, честным и ответственным молодым людям. Они готовы стать героями и спасти мир.

В надежном тайнике в глубине пещеры хранилось творение Бога – завернутый в льняную ткань Палладиум, резная статуя богини Афины Паллады. Серые глаза статуи ожили, завращались и, сделав три круговых движения, опустились вниз, что означало «да» благородной миссии спасения человечества во имя единства, согласия, мудрости и любви.

* * *

В оформлении обложки использовано изображение автора Evgeny Freeone с сайта shutterstock.com

Примечания

1

Киренаика – область в современной Ливии, Северная Африка.

2

Аполлония – современный город Шаххат, Ливия.

3

Пилум – метательное копье, состоявшее на вооружении легионов Древнего Рима.

4

Либра – древнеримская мера веса, равная 327,45 грамма.

5

Ликтор – госслужащий в Древнем Риме, осуществляющий парадные и охранные функции.

6

Атриум – внутренний световой двор домуса.

7

Лаларий – место поклонения домашним богам в римском доме.

8

Эгида – мифическая накидка из козьей шкуры, обладавшая волшебными защитными свойствами.

9

Auctoritas – влияние, авторитет, власть узурпатора (лат.).

10

Трофей Августу – деревянный столб, украшенный доспехами и оружием неприятеля.

11

Քանոն (kanon) – правитель (арм.).

12

Диадема – белая шерстяная лента, повязанная вокруг головы, символ царской власти и предводителя нации в античное время.

13

Проскрипция – список лиц, объявленных вне закона в Древнем Риме.

14

Счастливая Аравия – античное название южной части Аравийского полуострова.

15

Ктум – взять (арм.).

16

Татул – армянское имя, означающее «радость отца».

17

Ктесифон – малая столица Парфии.

18

Спахбед – парфянский полководец.

19

Клибанарии – тяжелобронированная кавалерия.

20

Катафрактарии – бронированная ударная кавалерия.

21

Стола – верхняя одежда римлянки, похожая на тунику.

22

Палла – накидка для женщины, как тога для мужчины.

23

Хаома – обожествленный напиток.

24

«Держу волка за уши» – латинское крылатое выражение «меж двух огней».

25

Фасция – пучок вязовых прутьев, перетянутый красным шнуром.

26

Mundi – мир (лат.).

27

Аревахач – древний армянский знак вечности, похожий на солнце.

28

Декурия – отделение в 10 человек армии Рима.

29

A potentia ad actum – «от возможного к действительному» (лат.).

30

Римский стадий – 185 метров.

31

Туба и буцина – духовые инструменты.

32

Аквила – орел легиона.

33

Сигнум – военный знак манипулы, когорты, центурии или турмы.

34

Фалеры – диски как знаки почета.

35

Вексиллум – полотнище с изображением животного по знаку зодиака.

36

Силен – отец лесных демонов (сатиров), воспитатель бога вина Диониса.

37

Империй – объем полномочий для высших должностных лиц в Риме.

38

Самос – остров в Греции, в Эгейском море.

39

Пеплос – женская верхняя одежда, надевавшаяся поверх туники, в Древней Греции и Риме.

40

Фурии – богини мести в древнеримской мифологии.

41

Комиции – народные собрания по территориям или объединениям древних римлян.

42

Clarigatio – требование удовлетворения (лат.).

43

Pax Romana – римский мир (лат.), длительный период мира и стабильности.

44

Триклиний – столовая с тремя застольными ложами.

45

Аветис – «священное знание» (арм.).

46

Эфор – администратор с широкими полномочиями.

47

Осроена – древнее государство в Месопотамии, населенное ассирийцами и армянами.

48

Кармин – красный краситель, получаемый из насекомых араратской кошенили.

49

Смоква – инжир.

50

Нахарар – наследственный армянский дворянский титул.

51

Веллей Патеркул. Римская история. Книга II. Перевод А. И. Немировского, М. Ф. Дашковой.

52

Гавар – административно-территориальная единица Древней Армении, уезд.

53

Аддон – «неуязвимое оружие».

54

Сатурналии – у древних римлян веселый декабрьский праздник в честь бога Сатурна.

55

Кубит – «локоть»; 44,4 см.

56

Карас – армянский крупный глиняный горшок до 1000 л для хранения вина.

57

Ликия – в древности страна на юге Малой Азии, современная провинция Анталья.

58

Гении – в римской мифологии духи-охранители.

59

Пандатария – остров у западного побережья Апеннинского полуострова, площадь 1,5 кв. км.

60

Томи – ныне крупнейший морской порт Румынии Констанца.

61

Петрос – армянское имя, означает «камень».

62

Таврика – историческое название полуострова Крым.

63

Отделять овец от козлищ – латинское иносказательное выражение: отделять хороших от дурных, негодных.

64

Наира – армянское имя, означает «свободная».

65

Андрей – мужское имя греческого происхождения, «мужественный, храбрый».

66

Пермит – пропуск на вход в зону ограниченного для иностранцев доступа.

Content

Григорьянц Георгий Талисман Империи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Эпилог

Примечания