Ираклий Берг

Крепостной Пушкина 2

Глава 1

Степан. POV

Решение сбрить бороду далось нелегко. Важно было не допустить ошибку. Явиться на глаза императора в крестьянской одежде, причём крестьянской нарочито, уже не казалось хорошей идеей. Первые мысли, воображение рисовавшее картину умиления сурового царя, всё то что виделось первым расчётом, всё отступало перед соображением не желать и не ждать ничего хорошего. Чем больше я размышлял, моделировал предполагаемую сцену, ставил себя на место государя, тем меньше верил в успех подобного хода.

Во-первых, здесь встречают по одёжке, это факт. Одежда есть форма и содержание. То, кем человек является в строго иерархическом обществе. Её нельзя снять и враз стать другим человеком. От вас попросят не кривляться и одеться подобающим образом. В лучшем случае. Нам, крестьянам, проще, а вот у господ офицеров расстегнутая пуговица может отправить его неловкое благородие на гаупвахту. Но люди есть люди, всегда найдутся стремящиеся выделиться, подчеркнуть индивидуальность через внешний вид. Немного отличная от других прическа, особенный пошив, материал. Разрешённое украшение. Но нельзя и перегибать. Однажды, в другой жизни, когда я был весёлым дембелем погранотряда «Московский», кое-кто допустил оплошность и наказали всех. Порвали дембельские альбомы перед строем и сильно сократили украшения формы «швейных войск».

Следовало одеться так, чтобы и вид оставался крестьянский, и указывал он на стремление перестать им быть, то есть к лучшему. Не самая сложная задача для Петербурге. В нём добрая треть сезонных отходников одевалась на немецкий манер, не говоря о горожанах. Даже купцы не брезговали. Да и я был, в общем-то, «под немца», следовало только усилить. Новый сюртук, укороченная сибирка, новый жилет из атласа с воротником, новые штаны и сапоги. Прощай, верный малахай, настало время окончательной победы картуза.

Из зеркала на меня смотрел типичный мещанин. Что выйдет если сбрить бороду? Отсутствие бороды — признак господского сословия. Офицеры не носили бород, только усы. Чиновники носили и то и другое, им пока позволялось. Сбрить всё или усы оставить? Проблема была ещё в том, что я не видел здесь никогда собственного лица без бороды. Впрочем, это послужило причиной усы сразу не трогать.

Цирюльник выполнил работу хорошо, теперь я выглядел похожим на артиста Соломина из фильмов о приключениях Холмса. Забавно, знай я это раньше, давно бы побрился. Может быть выучиться на доктора? Нет, нельзя, доктора сейчас презираемый вид. Стать исключением? Личным медиком Николая? Занять историческое место знаменитого Мандта? Заманчиво. Этакий серый кардинал со скальпелем. Вскрытие показало, что князь Негодяев умер от вскрытия. Да только в следующем десятилетия у Николая умрут две или три дочери, и никто ничего не сможет сделать. Смогу ли я? Вряд ли. Впрочем, то будущее условно, чего оно стоит когда настоящее изменилось?

Во-вторых, и это было важнее, просить что-либо самому не следовало. Не тот человек Николай. Не откажет, но и более ничего от него ждать не придётся. Математик он. Должен — уплатил. И забыл. Мне предстояло разыграть свою партию, и не хотелось прогадать. Нужно было повести дело таким образом, чтобы у царя осталось чувство обязанности к определённому человеку, ко мне то есть. Как это сделать?

За этими мыслями я зашёл к барину. Пока ещё барину. Пушкин завтракал поздно и принял меня за уставленном тарелками столом.

— Овсянка, сэр? — спросил я его, не желая расставаться с милым образом Ватсона. Или Берримора? Но тот был с бородой.

— Что? А? Нет, блины с икрой. Степан, это ты?!

— Я, барин. Как вам?

— Не узнать. Совершенно другой человек. Знаешь, тебе идёт.

— Тоже так думаю, барин. Я к вам по серьёзному делу, Александр Сергеевич.

— Что-то случилось? — поэт насторожился и не донёс блин до рта.

— Не пугайтесь так, Александр Сергеевич. Я лишь подумал, что время пришло.

— Какое время?

— Получить от вас вольную. Вы обещали.

— Уверен, Степушка?

— Уговаривали. Ругали. Настаивали. Грозили.

— Точно-точно уверен? Не пожалеешь?

— Читали драматические речи. Руками размахивали. Спорили. Взывали к небесам.

— Ну ладно, ладно. Обещал — выполню. Али ты моему слову не веришь?

— Как можно, ваше высокоблагородие. Не верил бы — не пришёл.

— Хочешь к императору явиться не крепостным? — догадался проницательный поэт.

— И это тоже, Александр Сергеевич.

— Что же. Слово давал. Не нарушу. — Пушкин отложил недоеденный блин, поднялся, подошёл к бюро (завтракал он в кабинете) и извлёк из него документ.

— Держи, Степан сын Афанасиевич.

— А…

— Давно подписано, я ведь говорил. Всё ждал когда дурь твоя закончится.

— Никогда, Александр Сергеевич. У меня её с запасом. Но спасибо.

— Садись за стол тогда уж, вольный человек Баранов.

— Хм.

— Подумай вот о чем. Так ли тебе нужна вольная сию минуту? Да ты ешь, ешь. Видишь здесь сколько. Один не справлюсь.

— Что вы имеете в виду?

— Ну так нас награждать будут. Тебя и меня. Меня и тебя, если быть точным. И министра. И ещё человек десять. В первую очередь. Не выйдет ли так, что я поперёк батьки лезу? Царь тебя наградит, но… не опережаю ли я его? А, впрочем, пустяки.

— Блины превосходны, Александр Сергеевич. Нет, не думаю. Не опережаете. Это ведь естественно. Барин увидел как его крепостной совершил доброе дело, да и дал тому вольную. На радостях. Кстати, о вольной…

— Что такое?

— Я теперь кто? Государственный крестьянин?

— Да.

— Хороша воля.

— А ты что хотел? Княжеский титул? Не в моей власти, собрат-поэт. Я бы дал, конечно.

— Благодарстаую. Я бы отказался.

— Отчего так?

— Князь Баранов! Звучит специфично.

— Да уж. Но бывает и хуже.

— Однако, — возразил я после некоторого раздумья, — это изменить как раз в вашей власти.

— Каким образом?

— Самым простым. Изменить мне фамилию.

Пушкин хлопнул себя по лбу.

— Как я сам не догадался? И какую фамилию желает вольный человек Степан сын Афанасиевич Баранов? Овечкин? Кроликов? Петухов? Козлов? Никита рассердится, впрочем, нельзя.

— Петухов не надо. И Никиту сердить тоже не след.

— Миллионеров? Стихоплетов? Хитрованов? Ухватов? Прихватов? Ты выбирай, Степан, не стесняйся.

— Теряюсь в раздумьях, Александр Сергеевич, никак не выберу между Мортиров и Гаубицин. Единорогов ещё нравится. Лафетов тоже ничего.

— Малахаев? Фляжкин? Прихлёбов?

— Бородач.

— Скорее Безбородов. — прыснул со смеху Пушкин. — Усачёв? Усатов?

— Знаете что. Может быть…Баринов? Почти то же самое. Разница в одну букву. Удобно и запомнить легко.

— Ловко придумано. Ловкач подошло бы больше. Или Ловкачев. Степан Афанасиевич Ловкачев. Но Баринов тоньше. Ты прав, Стёпа. Будешь Баринов. Тогда точно решат, что ты из внебрачных. С учётом последних событий, может и лучше всего.

Я мысленно усмехнулся. Пушкин испытывал определённую неловкость от того, что это я успел помешать стрелявшему в императора, а спасителем оказывался он. Нравы времени, ничего с этим не поделаешь. Не учёл я, запамятовал, что крепостной отвечает лично за нехорошее, а всё хорошее относится к владельцам. Совершил преступление — будь любезен отвечать. Совершил подвиг, спас человека из огня, например, так это барина заслуга. Без всяких шуток. Что с того, что барин был в это время за тысячу вёрст? Извольте получить медаль. Петербург — особое место, и дело наше особое, тут обо мне вряд ли забудут, но все-таки главным спасителем государя оказывается надворный советник Пушкин. Я тоже, но не первым в списке. Подозреваю, что и не вторым. Хорошо бы в первый десяток попасть, но маловероятно, раз сам Александр сомневается. Уж больно спасители люди заслуженные. Политика, опять же. Не можешь наказать, а я готов был съесть свой малахай, что там есть за что наказывать, тогда награждай. Царь так и поступит. Только с делами неотложными разберётся.

— А я к вам по делу, Александр Сергеевич. — заметил я доедая последний блин. И это до масленицы! Не соблюдает пост Пушкин. Но что с того? Ясное дело, до масленицы ещё дожить надо, а блины он любит. Как и я.

— Что такое?

— Вольная мне нужна, Александр Сергеевич.

— Как? В уме ли ты, братец? Только ведь получил?

— То не мне, господин надворный советник, а подручному моему. Прошке. С кем мне дела вести прикажете? Да и прочее обмозговать надобно.

— Не пугай так, Стёпа. Думал, головой заболел. Но если не тебе… — Пушкин очень внимательно и вопросительно посмотрел мне в глаза. Я его понимал.

Хорошо быть добрым, когда это тебе стоит немного. Когда с прибылью — ещё лучше. Уверен, что Пушкин расценивал моё упорство в отказе от вольной грамоты как жадность. Хитрый, мол, мужик. Всё предлагал, да барин отказался. Но вдруг мужик на то и рассчитывал? Мне доносили — Безбородов ему так и внушал. Очень может быть. Народ лукавый. А согласился бы барин? И тогда не конец, достаточно ловкий человек мог сбежать, фиктивно «сгореть», да мало ли что способны выдумать люди не желающие выполнять обещанного? Сказать — не сделать.

Теперь Александр Сергеевич задумался о возможных потерях. Просьба моя недвусмысленно говорила ему, что дела отныне я планирую вести сам. Барская логика была мне ясна как слеза младенца. Дать способному человеку волю, осчастливить, а он уж из чувства глубочайшей признательности будет всю жизнь на барина работать, дела вести и подарки дарить… Эх. Взрослый человек, но иногда дитя сущее. За что и ценен. Следовало, однако, направить беседу в нужное русло, а то мало ли до чего ещё его высокоблагородие додумается!

Предложил я следующее. Выкуп за себя, о чем Пушкин забыл совершенно, в размере пятидесяти тысяч серебром. Выкуп ещё за двадцать человек с семьями, без которых я уже не представлял себе ведение дел, ещё пятьдесят тысяч. Всего сто, или четыреста тысяч на ассигнации. Дела вести готов, более чем готов. От положения управляющего богатого и знатного барина, приближенного (надеюсь) к императору — не отказываюсь. Не дурак. Ещё сто тысяч ассигнациями сразу вношу оброка за этот год. Таким образом, у Пушкина на руках оказывается полмиллиона. И ещё подарок для Натальи Николаевны.

— Какой ещё подарок?

— Деньги, Александр Сергеевич. Подношение барыне. Если позволите.

— Изволь. Но зачем?

— Чтобы не огорчать добрую барыню, зачем же ещё?

— Хитришь, Степан.

— Ничуть, Александр Сергеевич. Планы у меня на Полотняный завод Гончаровых, большие планы. Вот если бы Наталья Николаевна подсобила, словечко замолвила…

— Бесполезно, — разочаровано скривился Пушкин, — дед её ненасытная прорва. Всё в себя берет, да на любовниц своих.

— Он не вечен.

— Может ты и прав. Пусть. Но как ты собираешься покупать этих своих крестьян? Ты ведь не дворянин. Надеешься, что государь пожалует?

— На государя надейся, а сам не плохой, — равнодушно пожал я плечами, — не пожалует, так сам справлюсь. Сдам экзамен.

— Ты?! В чиновники?

— Отчего нет, Александр Сергеевич? Неужто не сдюжу? Ведь простенький колежский регистратор уже личное дворянство даёт. Работать в присутствии не собираюсь, конечно. Пусть другие работают. Жалование низкое, помощи всегда рады.

— Хитро. Надо тебе поаккуратнее все-таки быть, не позорить фамилию Баринов. Тогда нам остаётся ждать, Степан сын Афанасиевич. Вот государь чего скажет, после и сделаем. Видно станет, выкупать тебе своих проныр сразу, или экзамен сдавать.

На том и порешили. Наталья Николаевна, как я и ожидал, была весьма недовольна изменением моего положения. Такую даму стихами не пронять. Даже бросила на мужа несколько многозначительных взглядов. Подношение, впрочем, взяла. Тысяча золотых империалов! Сорок, а то и сорок пять тысяч на ассигнации. Три четверти пуда в мешочке. Ничего — уволокла, даже слуг не просила помочь. Я мог поднести и бумажками, но эта дочь Евы не признавала никаких денег кроме золота, о чем любила повторять. Вот пусть и носит.

Знала бы она откуда эти деньги… конфликт с Англией был всё ещё далёк от завершения, хоть обе стороны и удержались от войны. Обе, потому что наше посольство в Лондоне подверглось разгрому разъяренной толпы в тот самый день, когда в Петербурге покушались на императора. Погибли посол и его жена. Последняя как-то особенно нехорошо, судя по слухам. Взаимных претензий у сторон нашлось немало, быть может это и помогло начать разрешать ситуацию. Количество погибших англичан всё уменьшалось, в первые дни говорили о почти тысяче погибших, газеты писали о сотнях, но вдруг замолчали. Итоговым подсчётом набралось всего двадцать девять жертв, изрядно меня подивив, ибо я наблюдал малую часть похорон и там было свыше сотни покойников.

Местных полегло тоже немало, главным образом от действий солдат, безжалостно подавивших все беспорядки в течении ночи. Кололи и стреляли всех кто не свой, без церемоний. Но это тоже не прошло цензуру, в газетах писали иное, как государь-император лично во главе солдат передвигался по улицам охваченными беспорядками, без оружия и с какой-то иконой в руках, отчего все беспорядки немедленно прекращались. Добрые люди, находящиеся в горе и расстройстве от ложной вести гибели царя, становились на колени, молились, стали хвалу небесам и тут же возвращались к своим делам.

Менее добрые люди, и к их числу относились мои ребята, активно покупали и продавали краденое. Здесь кто успел, тот и съел.

Интереснее всего было то, что самыми лучшими, то есть самыми платежеспособными покупателями оказались англичане. Император приказал вернуть им все до последней пуговицы, издал указ и подкрепил полицейских воинскими командами, но… Англичане не пожелали получать свое в испорченном виде. Не всё, но многие вещи были им дороги, и их выкупали за настоящую цену. Откуда только нашлось столько денег у выживших из разореного и разгромленного района? Судачили, будто царь негодовал и хотел ужесточить наказание за подобные «обратные продажи», но нашлись те, кто сумел отговорить. Насилия и без того было много. Один из знакомых богатых крепостных шепнул, будто сам император и выделил крупные суммы золотом для англичан. Не знаю, может и правда. Ему, государю, сейчас и так не просто.

Купцы, особенно староверы, и богатые крестьяне скупали имущество оптом, то есть оценивая на глаз возы с каким попало барахлом. Прибыль достигала двухсот процентов за первые два-три дня, затем поменьше. Ограбили не только англичан, разумеется, и торг шёл довольно бодро. Такой вот комендантский час. Власти смотрели сквозь пальцы, готовые наблюдать что угодно из нормальной человеческой деятельности вместо тех ужасов озверения.

Часть моих лавок тоже пострадала, но на подобную мелочь можно было не обращать внимания. Прибыль с лавок Апраксиного Двора, где мы и проворачивали торговлю краденым, казалась даже неприличной. И не потому, что получена с чужого несчастья.

— Славно вышло, хозяин. — довольный Прошка потирал руки, когда я подводил промежуточные итоги. Парень он был уникальный, испытывающий подлинное наслаждение от самого процесса торговли.

— Да, Проша, — заметил я ему, — как бы наши толстопузые длиннополые не вздумали ввести это в традицию. А что? Выгодно. Раз в год громим иностранцев…

— Это мы запросто!

— Вот-вот.

На мою долю пришлось порядка ста пятидесяти тысяч серебром. Не видел бы своими глазами — не поверил бы. Это сколько же было «наварено» в городе всего?

Угрызений совести я не испытывал. С момента своего попадания, осознания себя в чужом теле, во мне многое изменилось. Каким же дураком я был в первые дни — словами не описать. До сих пор стыдно. Первоначальный шок сам себе я объяснил потом желанием не думать о слишком общих вопросах, ответов на которые все равно нет, а задавать их было страшно. Жизнь и смерть — что это? Если я умру здесь, в этой локации, то что потом? Будет ли следующий вариант? Где, кем? Может ли случится так, что и отсюда я перенесусь куда-то? Как хорошо было жить неверующим материалистом! Ворчать на окружающий мир, но думать, что представляешь себе его устройство, пускай не детально. А теперь? Перешёл я во сне, что же далее? Вернусь ли назад? Но есть ли еще это «назад» или изменилось? А здесь тоже любой сон может вполне оказаться последним? Просыпаюсь — и новая картинка? Ощущение беспомощности перед подобным угнетает. Эти и другие вопросы мешали жить. Да и сейчас мешают, если не обманывать себя. Казалось, подобное приключение должно окрылять и пробуждать к жизни все скрытые резервы, ан нет. Давление непонимания «зачем» и «почему» было подобно гирям на ногах.

Психика человека гибка, ко всему можно приспособиться. Принятие начиналось с нехитрой формулы «смотрю кино, это все словно фильм вокруг меня. Очень реалистичный, но не более». Именно реалистичность помогла вновь обрести ориентацию в пространстве, если можно так выразиться. С оговорками, но помогла. Человек все-таки создан для жизни, и если эта жизнь у него есть, то не все ли равно как там оно всё устроено и прочие секреты мироздания? Так, за неделю я добрался до «ничему не удивляйся» и «в Риме живи как римлянин», что удавалось с переменным успехом. Ещё всегда нравилось выражение «делай что должно, и будь что будет», но оно не желало вписываться, не решив вопрос что же мне «должно». Где-то здесь до меня дошло, как до жирафа, что деревня не просто часть имения какого-то Сергея Львовича, и соседнее Болдино не просто село, а то самое Болдино, которое… Это изменило всё.

Глава 2

Степан. POV. Продолжение

«Чины сделались страстью русского народа», как говаривал Александр Сергеевич. Следует ли считать, что раз во мне отсутствует сия страсть, то я не отношусь к этому русскому народу? Или состав «народа» весьма ограничен? Или… Какие только глупости не лезли в голову за дни ожидания награждения. Любопытство и желание узнать поскорее каков расклад, кто же я теперь и что далее, всё уступило апатии. Эмоциональное опустошение, выгорание, можно назвать как угодно, делало меня равнодушным.

Пушкину было проще. Сам он привык посмеиваться над «ловлей счастья и чинов», но как дошло до дела, так оживился наш поэт. Глаза горят, осанка гордая. Вспоминает, небось, своих предков и радуется.

— Ничего, ничего! Не переживай, сын Афанасиевич! — Пушкин зашёл в мою, теперь уже официально арендованную на моё имя квартиру, привычно занимая облюбованное им место у камина. — Не забудут. И на тебя прольются капли золотого дождя. Что я смешного сказал?

— Ничего, Александр Сергеевич, я так. От безделья улыбаюсь. Надоело ждать.

— Всякому свое место. Как ты сказал: награждение невиновных?

— Непричастных.

— Да, верно. Но то не нам судить.

— Бесспорно, Александр Сергеевич. Ясное дело. Нам, может быть, кажется, что некто не имеет отношения к чему-либо, а с другой стороны посмотреть — имеет.

— Всё-таки дуешься. Эх, Стёпа. Понимаю, но держи себя в руках.

Я промолчал. Нет, бывший барин не понимал. Или здесь главное заключено в слове «барин»? Кем он видит меня? Вопрос сложный, но отказаться от уверенности в моем сильном желании выслужиться он не может. Почему? Такого быть не может в его понимании, вот и всё. Раз уж он сам загорелся, то и мне не резон притворяться.

Награждения уже начались, в газетах ежедневно печатали о новых россыпях наград тому или иному сановнику. Их, наград и сановников, было много, куда больше ожидаемого. Как будто войну выиграли.

Поразмыслив, я пришёл к выводу, что у императора есть существенные соображения к проявлению подобной щедрости. Вряд ли это хорошая мина при плохой игре. И уж точно не подготовка войны с Францией, о которой говорили все кому не лень. Дела не подтверждали. Война мгновенно читается по торговле. Если господа офицеры не бегут покупать себе новые сабли, погоны, мундиры, пистолеты, седла, лошадей и уйму всего того, что необходимо в походах, значит и войны нет. Если нет срочных заказов от военного ведомства на многие тысячи сапог, шинелей и прочей амуниции, то ничего и не будет.

По своей прошлой жизни я помнил, что чем неадекватнее человек в вопросах самооценки, тем более великий он политик в своих глазах. Был у меня друг Толя, мухи не обидит. Но новости посмотрит, или книжку почитает под бутерброд с икорочкой, о том как все плохо было когда-то, ужасно сейчас и невыносимо станет в будущем, так кулаком о стол колотил, какие-то головы рубить собирался.

— Как же ты их рубить собираешься, — спросил его раз, — они ведь умерли давно, князья эти, что не смогли против монгол объединиться. Да и кто бы позволил? Вот ты такой красивый, начинаешь им на мозги капать, так они тебе язык и отрежут. А скорее убъют и всех делов. Разве что за дурачка юродивого примут, тогда пощадят. Возможно. Да и не сможешь ты человеку голову отсечь, пусть его хоть свяжут и на колоду положат.

Не согласился Анатолий, насупился. Спорить пытался, доказывать. Хочется человеку иметь в самом себе то, чего в нем нет. Могу, говорил, ты не знаешь меня. Для пользы дела — могу! И не смейся. Я и не смеялся. Пусть так, пусть может. И князьям мозги вправить, через массовые казни, и народ за собой повести, попутно создав этот народ, и в развитии территории перепрыгнуть через века за пару лет, и монгол одолеть и что-то ещё. Блажен кто верует! Политика и спорт — самые простые вещи для суждений, если ими не заниматься на практике.

Последнее время здесь приходилось задумываться о своих целях. И смысле действий. В первой, обычной жизни, я не то чтобы плыл по течению, но никогда не помышлял каким-либо образом вмешиваться в порядок вещей уже сложившихся. Зачем стремиться к тому, что виделось невозможным? Так, для себя и окружения — ещё можно, изменить что-либо глобально — нельзя. Ну и ладно. Был флегматиком.

Попадание добавило суровости. Поняв, что если оно затянется (насовсем, например), то я не увижу больше никого из своих близких, всех кто был дорог и составлял значительную часть моей жизни, я впал в странное состояние из страха и бешенства. Голова при этом работала ясно, как в кризисных ситуациях. На кого же направить свои чувства? Где враг? Словно кто-то большой подхватил меня, лишил всего привычного, и забросил за тридевять земель. Издалека можно вернуться, это всего лишь вопрос времени. Но возможно ли вернуться из самого времени?

Что от меня хотят? Да, когда наступила стадия принятия перемен, мне было проще цепляться за соломинку в виде мысли, что от меня хотят что-то конкретное. Что есть некая осознанная воля во всем этом, разум, желающий исполнения своего замысла, для чего он, этот разум, хочет использовать меня. Довольно самонадеянное соображение, но всякое другое пугало меня слишком сильно. Самонадеяность лучше безысходности.

Фамилия Пушкина послужила якорем. Вот оно — «задание»! Рановато погиб поэт, до сорока не дожил. Не для того ли я здесь оказался, чтобы не допустить подобного? Тем более, что никаких сверхбогатых крестьян в истории Александра не было, это я знал совершенно точно. Связывала меня с Пушкиным одна забавная деталь, благодаря которой я довольно подробно изучал историю его жизни. Интересно было. Вот и решил, что всё сходится. Вводная изменилась. Не оказался невесть где, а в прошлом, да ещё «недалеко» от солнца русской поэзии. Разобравшись в собственном положении, наследнике довольно крупного состояния, о котором историкам из моего времени ничего не было известно, подумал, что и это — часть квеста. Вот тебе цель, паладин, а вот средства для её достижения. Дерзай.

С чего начать? Каков план действий? Тактика, стратегия? Наличие денег, тем более что скоро я перешёл из статуса наследника в статус их владельца, наводило на мысль о финансовой подпитке Пушкина. Это ведь логично. Не секрет, что перед роковой дуэлью поэту маячила долговая яма, в которую он падал все глубже. Долги, долги, долги. Выхода не было, только стреляться. Но если выправить ситуацию? Здесь следовало быть аккуратным. Во-первых, Пушкин плохо вёл свои дела. Во-вторых, он был не один, а вся многочисленная родня вела их ещё хуже. В-третьих, и это смущало больше всего, на дворе был ещё 1830 год, он даже не был женат, и весьма далёк от кризиса 1836−37 годов.

Значило ли это, что спешить некуда? С точки зрения «поддержки поэта» — да, а с моего желания вернуться? Семь лет… как минимум семь лет. Это срок.

— О чём задумался, сын Афанасиевич?

Я вздрогнул, поняв, что погрузился в воспоминания не тогда когда следовало.

— Английский сплин, Александр Сергеевич.

— А-ха-ха-ха. У тебя язык подвешен, Стёпа, тебе ли хандрить? Всё будет замечательно. Государь и тогда тебя узнал, вспомнил. Тем более сейчас не забудет.

«Нет, хорошо быть барином от рождения, — пробежала завистливая мысль, — всё просто и понятно. Плевать, что город едва по бревнышку не растащили, правда? Славно ведь все закончилось. Проигравших нет, кроме покойников. Так за них молебнов отслужили столько, в ушах звенит. И ещё отслужат. Император как никогда ранее нуждается в сплочении с дворянством, пусть и мнимом. Подковёрные схватки идут. Пушкин — спаситель! Всем удобен. Не военный, невысокий чин, зато род древний. И вирши слагать умеет, значит боженька его поцеловал. Одно к одному. И сам хорош. На что ум острый, да глаз ясный, а всё туда же. Почуял барин, что быть ему генералом, вот и не сидится. Наслаждается моментом. Ай, да Пушкин, так сказать».

— Да мне награды царские не сильно и надобны, Александр Сергеевич, — прогудел я нарочито мужицким басом, — вы не поверите, но не о том я думаю.

— А о чём?

— О России думаю, Александр Сергеевич. О ней, родимой.

— Что же ты думаешь? Удиви, сын Афанасиевич!

— Да что земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет… о том и думаю.

— Эво как. И это прочёл. Ты только, Стёпушка, царю такое в лицо не скажи.

— Отчего же не сказать, коли правда?

— Погоди, погоди! — посерьёзнел Пушкин. — Ты не скандал ли учинить вздумал? Не смей, слышишь?

— То не скандал. Это у вас, у господ сие скандал, а у нас, мужиков лапотных — правда крестьянская!

— Это ты что ли, мужик лапотный? Эх, Стёпа, не знал бы я, что ты шутишь… — с облегчением улыбнулся будущий генерал.

Знали бы вы, Александр Сергеевич, что я не шучу.

* * *

Портить ему миг славы, я, разумеется, не стал. Да как бы и мог, если черёд мой представать пред очи «василиска», был за ним, и даже не в тот день!

Вообще, правила награждений казались непривычными. Никакого тебе общего сбора, речей на часок-другой, аплодисментов, переходящих в бурные овации. Министр Двора посылал приглашение. В назначенный час приглашенный являлся, его провожали в царский кабинет, где помазанник божий и вручал награду. Свидетелей — несколько человек, сам министр Двора, кто-то от орденского капитула, ну и секретарь. Вот и всё. Заслужил — носи. Не забудь, кстати, внести в орденскую кассу взнос, ордена денег стоят. Нет, потом будет и общий сбор, да не один, если считать таковыми непременную серию роскошных обедов и балов посвящённых всему этому. Но сама процедура весьма и весьма скромна.

Пушкин, однако, светился так, что я задумался о своевременности вспомнить об изобретении электричества. Полезная вещь, делит цивилизацию на до и после.

Кем был Пушкин до того? Знатный дворянин, великолепный писатель, муж красавицы жены и надворный советник. А кем стал после? Статский советник! Не шутки. Генерала царь сразу не дал, но по-понятиям этого времени продолжается взлёт почти вертикальный. Второй раз за пару месяцев прыжок через два чина! Ох, прибавится у вас недоброжелателей, Александр Сергеевич. То ли 12, то ли 16 лет безупречной службы разом перескочил. А люди безупречной службы такое не любят. Смотрят косо. Как же это понимать, думают они, у нас служба безупречна, сиречь идеальна, а тут такое! Не является ли этакое бельмо в глазу нам упрёком?

Но Александру было трын-трава и море по колено. Он просто по-мальчишески был рад. Глаза как плошки. Орден Святого Владимира четвёртой степени — красота какая. И Святой Анны второй степени, ещё лучше. Легендарная «Анна на шее». Да ещё государь намекнул, что весть о подвиге его, Пушкина, уже дошла до дворов столиц европейских, так что… интересно, а французы дадут что-нибудь? Мол, вот вам доказательство, что мы не при делах. Пушкин кавалер ордена Почётного Легиона! Каких усилий стоило сдержаться.

Золотая шпага за храбрость! Это чтобы ещё и офицеры обратили внимание, не иначе. Пожизненная рента в двенадцать тысяч рублей серебром! Нет, здесь я с Николаем согласен. Дело хорошее. Всё равно мало будет, наш герой теперь птица важная, такому особняк подавай, тесновато в десятикомнатной квартире. А особняк обставлять придётся, чуешь, Степан? Ничего, Наталья Николаевна не даст позабыть.

Портрет государя усыпанный бриллиантами. А супруге его — портрет императрицы в такой же оправе. Сильно. Много, много орденов раздал государь за эти дни, и орденов поважнее пушкинских, но вот об именных портретах в газетах не писали. Ловко. Одним дал сообразно уже имеющимся званиям, наградам и положению, но Пушкина особо оделил. Вывод здесь может быть один — эти друзья тоже не забудут.

Бриллиантовый перстень от императрицы, цены немалой, роскошная табакерка с изумрудами от цесаревича. Молодцы, возразить нечего. По-царски.

Пушкин рассказывал взахлёб. Трогательно, но первым делом из дворца он вновь заглянул в мою скромную обитель, чем даже смутил немного. Все-таки думал, что он к семье побежит окрыленный, но нет.

Скоро я понял в чем дело. Пушкин ожидал многого, но настолько… ему требовалось пережить первые сильные эмоции, а уж потом явиться перед домашними.

В герб Пушкиных добавлялось изображение пистолета. Уверен, это было то перышко, что сломало спину верблюда. Уж чем, а предками поэт гордился всем сердцем, изо всех сил стараясь соответствовать их силе духа. Оказанная честь в его мироощущении перевешивала все прочие награды разом.

А вот подарочек в виде крестьянских душ озадачил.

— Сколько, Александр Сергеевич? Повторите, пожалуйста, не расслышал.

— Три тысячи душ. В Вологодской губернии.

— Земля?

— Пятнадцать тысяч десятин.

— Знатно, Александр Сергеевич. Скажите, графского титула к тому имению не завалялось?

— Ну и наглец же ты!

— Я не наглец, я думаю. Знаете что, Александр Сергеевич, откажитесь.

— Как так? Понимаешь, Стёпа, здесь я сам озадачен. И принять нехорошо и отказаться после всего что государь мне даровал… Это как я перебираю выйдет, понимаешь? Отказываться, так от всего. Но тогда оскорбление его Величества!

— Да, мудрено.

Щекотливость положения заключалась в том, что со времен Павла Петровича в империи не случалось крупных раздач крестьян. Павел был щедр, считал, что с помещиком крестьянину живётся лучше. Александр прекратил эту практику, заложив мину замедленного действия под крепостничество. Ведь без продолжения раздач стало беднеть дворянство. Отсутствие майората (почти отсутствие) дробило имения. Неведомо по каким причинам так поступил самый скрытный император, оставалось лишь гадать. То ли не желал усиливать власть крупного дворянства, то ли надеялся на усиление среднего, то ли ещё что.

И вот такой неожиданный дар. Цены огромной. Три тысячи душ! Это всего тысяч семь или восемь с бабами и малолетками. Солидно. С уже имеющимися душами выйдет… Пушкин попадёт в сотню самых богатых помещиков России, вот что выйдет. Зачем это Николаю? Ещё и друзей поэта против него ополчить? Даром, что многие из них куда богаче Александра Сергеевича, но им в наследство досталось, а не с царских рук! Совсем другое, и не спрашивайте меня чем. Они же, люди прекраснодушные, любители порассуждать как избавить мужика от крепостной зависимости, не делали практически ничего для имеющихся в их распоряжении. И прекраснодушие это непременно ополчится на Пушкина, посмей тот взять себе «новых рабов». Мне ли не знать людей? Зависть закроет глаза многим. Три тысячи душ! Это самое меньшее по пятьсот рублей за душу, того полтора миллиона. А стоимость имений приблизительно считается как «умножь стоимость душ вдвое», итого три миллиона. Смех смехом, но и правда золотой дождь пролился на вас, Александр Сергеевич.

— И все-таки откажитесь. Государь вам сам на то намекает.

— Как так, Степан?

— Рента.

— Что — рента?

— Несоответствие. С одной стороны. С другой стороны — намёк. И не только вам. Это ведь очевидно. Вы только успокойтесь и подумайте.

— Говори.

— Зачем награждать вас рентой? Доход. Но к чему тогда столь крупное пожалование людьми? Один оброк с этих душ вдвое превысит ренту. А то и втрое. Да можно закладывать души, сами знаете. Мне кажется, император желает, чтобы вы показали пример.

— Какой именно?

— Примите дар. Ваша правда в том, что отказывать невежливо. Но сразу, не откладывая, переведите их всех в вольные хлебопашцы.

Пушкин задумался. Я тоже. Разгадать замысел царя следовало быстро и без промаха. На государя оказывалось давление с двух сторон, одни желали возвращения практики крупных раздач, другие требовали крестьянам свободы. Первые были сильнее, вторые преобладали в том, что зовётся «мнением света». Что почти никто при этом не стремился подать пример их не беспокоило. Возможно, в свете последних событий, вопрос был поднят вновь, причём со стороны сторонников «старины». Ещё бы. Они поддержали императора, им хочется даров. Ордена — это прекрасно, но мало. Как ответить им государю? Возможно, Пушкин пришёлся ещё и по данному соображению. Как пример. Так пусть и подаст пример. Взять — взял, да в вольные и отпустил. С землёй. За выкуп, что по сути та же рента ежегодная. Если дело обстоит таким образом, то царь ещё более непрост, чем я думал.

— Знаешь, а ты прав. — Пушкин вышел из задумчивости, вновь обретая так идущий ему счастливый вид. — Так я и поступлю.

Наконец он ушёл к своим. Да, счастливый человек это особое состояние духа. Рад за него. Может напишет что-нибудь великое. Бог в помощь. Мне же пора самому готовиться к аудиенции. Разговор обещает быть трудным.

Глава 3

Степан. POV. Продолжение 2

Высок государь, но ещё при первой нашей встрече я отметил, что никаких двух метров в нем нет. Не выше он Петра Великого, метр девяносто максимум. Грудь колесом, глядит не моргая, усы закручены. Руки в перчатках. И не скажешь, что бравый вид даётся ему с трудом. Выдержка и сила воли что надо. Но что-то смущает. Вроде и хорош облик, но…

Царь встретил приветливо, ласково. Я вдруг не знал что говорить, как ни смешно. Всё обдумал, а о приветствии позабыл. «Ваше императорское величество, крестьянин Степан по вашему вызову явился»? Плохо звучит. Поклониться, это само собой. В пояс, касаясь рукой лакированного пола. А дальше что? Молчать невежливо. Сразу на «ты», как положено обращаться к царю крестьянам? Он ведь наш батюшка, а мы сиротки его.

— Ну здравствуй, шельма.

Вот спасибо, государь, выручил! Теперь и мне рот открыть можно.

— Никак нет, ваше царское величество. Степан сын Афанасиевич по вашему велению явился.

— Да как не шельма, когда бороду сбрил? Ты, Степан, кто? Крестьянин. Как же без бороды?

— Крестьянин значит христианин, государь. Борода не обязательна для веры и службы.

Николай вздохнул. Понимаю. Бедняга.

— Трудно быть царем, государь?

— Что? Что?! — его взгляд перестал быть добрым.

— Могу лишь догадываться какую только околесицу не пришлось тебе, батюшка царь, выслушать за эти дни. А что поделать? Нельзя перед тобой дураком выглядеть, вот и стараются люди как могут, а получается наоборот. Всё от усердия. Прости их.

— Ты меня спас, Степан. От смерти отвёл. Я тебе этого не забуду.

А вот это нехорошо. Не желает он с намеченного отходить, досадно. Пришлось выслушать короткую речь о том какой я молодец и правильно сделал, а он мне этого не забудет.

— Думал я чем наградить тебя, да барин твой бывший говорит, что удивительный ты человек, мужик. Ничего тебе не нужно. Правда ли это?

Огромное вам «спасибо», Александр Сергеевич. Не ожидал. Как это — мне ничего не нужно?!

— Барина слушать — урожай не собрать. Ой, я сказал это вслух? Прости, государь. — виновато опустил я голову.

— А где ты собираешь свои урожаи, Степан? Пушкин говорил о тебе. Да и не только… Сказал, будто ты миллионщик каких мало.

— Это преувеличение.

— Что ты дела его ведёшь так хорошо, что лучшего управляющего и найти сложно.

— Это преуменьшение, государь.

— Что ты бахвал я и сам вижу. Ещё ты поэт и любитель помахать кулаками. За кулаки не скажу, не видел, но стихи у тебя хорошие. Про скифов особенно. Пушкин отчаянно не признается, что они его, а не твои. Почему?

— Потому что они мои, а не его.

— Не лги мне, христианин.

«Царю лжешь! Не человечьим велением, а Божьим соизволеньем аз есмь царь!» — всплыла в памяти фраза из фильма.

— Провалиться мне на этом месте, государь, если лгу. Имею слабость к сочинительству.

— Поверю. Тебе — поверю. Не будь с тобой руки Божией, не выручил бы ты меня.

«Стоп, — подумал я, — вот уже „спас“ превратилось в „выручил“. Нехорошо».

Краем глаза я отметил плохо скрываемое недовольство Волконского. Министр Двора терпеливо изображал мебель, но было не трудно увидеть смесь раздражения и скуки проступающие на внешне бесстрастном лице.

Царь перешёл к подаркам. Первым делом мне было вручено то же, что и Пушкину, а именно портрет государя в бриллиантах, на шейной ленте. Это интересно. Крестьянину такое не положено. Разгадка, впрочем, напрашивалась.

— Чем думаешь заняться, Степан? Первая гильдия? Средства остались ещё?

— Остались, государь.

— Ты ведь не только торгуешь, производства какие имеются?

— Имеются, государь.

— Ну вот! — обрадовался Николай. — а что самое лучшее у тебя есть? Такое, что и царю не стыдно иметь?

Картинка сложилась, благо ребус сей был не труден. Императору нельзя было отказать в логике. Кто перед ним? Мужик. Вчерашний крепостной, но давно напрашивающийся на нечто большее. Вольная у него есть, значит в купцы. Или дворянство? Сперва личное, а там как пойдёт. Но он миллионщик, значит все-таки в купцы. Самое место, если торговлю знает. В первую гильдию, то тоже понятно. А вот портрет государя намекал на звание коммерции советника, слова ещё не произнесенные, но я догадался. Почётно. Такое по закону могли дать тому кто в первой гильдии не менее двенадцати лет провел. Но то по закону… удобно. Приравнивается к восьмому рангу службы. И не низко и не слишком высоко. Ещё о «лучшем» спросил, наверняка о звании «поставщика императорского двора» намекает. Что же, приблизительно такого я и ждал. А Комиссарова за меньшее в потомственное дворянство возвели. Другая ситуация, другое время.

— Есть, царь-надёжа, как не быть. Да только не для двора это… но ко двору.

— Что же это?

— Оружие, царь-батюшка. Оружие. Если позволите продемонстрировать, то человек мой у ворот дворца твоего имеет при себе образцы. Прикажи принести, государь, окажи милость.

Смесь послезнания и общего образования человека другого века неизбежно выводили в уме буквы «ВПК», с которых можно было начать игру. На оружие должны были клюнуть. Государства по сути были простые, существовали только для войны, как и тысячи лет до этого. Войны и власти, прибыли и красивой жизни верхушек общества. Зачем ещё они нужны, государства? Общества усложнялись, но медленно. Оружие становилось требовательнее к себе быстрее социума. Кто не успел, тот опоздал. Железный 19-й век начинал свой разгон. Я видел линейные корабли эпохи в один из своих прошлых приездов в Санкт-Петербург. Красивые, очень красивые, не суда, а птицы. Только пройдёт ничтожные полвека и их вытеснят могучие броненосцы. Затем появятся дредноуты. Сейчас в России нет железных дорог, кроме одной опытной ветки, а что будет к концу века? Все это и есть та самая стальная рука, которая сломает не успевшее перестроится общество. Царю об этом знать, впрочем, не обязательно. Да и расчёт у меня был иной.

Царь осмотрел винтовки. Обычные нарезные ружья тульского производства.

— И что?

Секрет был в пуле. Сделанная особым образом, она легко загонялась в ствол, позволяя заряжать со скоростью простого гладкоствольного ружья. Только дальность и точность иная.

— Когда на барина моего покушались, государь, вот такими пулями стреляли. Его благородие, ротмистр Безобразов не даст соврать. Ему самому то оружие, что он у разбойников забрал, очень понравилось. Вот я и задумался, что если таких ружей станет много?

«Думай, думай! — мысленно подгонял я хмурящегося царя. — Ты инженер ведь, ум математический, должен соображать».

— Интересно. Но это военное ведомство решать должно. Провести стрельбы.

— Ясное дело, государь. О том и прошу.

— Да ты разве заводчик? Хочешь поставки делать? Но чего, ружей или пуль этих? — Николай повертел в руках пульку. — Что тебе с того, их ведь делать несложно.

— Мой бывший барин не зря заметил, что мне мало что нужно, государь. Но замыслы есть, и мне подходящие и Отечеству.

— Какие же?

— Хочу с тобой поспорить, царь-батюшка. Пули — это так. Мелочь. Пари заключить желаю, как говорят англичане. А большего мне и не надо.

— О чём спорить хочешь?

— О том, что на чистом поле, тобою указанном, за полтора месяца построю фортецию, которую никакая пушка твоего войска не возьмёт, хоть неделю пали.

— Да ты в уме ли? И чтобы я на глупость согласился? Навалишь кирпича в пять возов шириной, и вся фортеция?

— Нет, всё честно будет. Сделаю укрепление, в него взвод солдат. А если жалко служивых, не доверяешь мне, так сам встану. Не проблема. И пусть твои орудия попробуют его разрушить.

— Смело и глупо. Орудия разные есть. Но что ставишь?

Я отвечал, что ставлю миллион серебром. Таких денег у меня не было, недоставало почти половины. Отдавать я не собирался, как и представить заклад в полном размере. В крайнем случае думал занять. Пан или пропал. Железобетонный повод, во всех смыслах.

Царь размышлял. Что он согласится, было понятно, но также понятно было и то, что «операция Демидов», как я назвал для себя эту встречу, пробуксовывала. Николай подражал Пётру Великому, о том писали историки. Да только странное мнение у него было о Петре, судя по всему. Тот кидался коршуном на все новое, хватался за любую свежую идею, лишь бы казалась дельной. А этот что? Я понял, что так смущало меня в государе. Имитация. Разве настоящий властитель станет кому-либо подражать кроме как в шутку? И не только властитель, это любого человека касается. Всяк оригинален, подражательство — отказ от оного. Путь в тупик. Тому кто подражает чего-то недостает, ищет опору и компенсацию. В чем же разница у этих императоров? В природе власти. Пётр был абсолютно уверен в своём праве повелевать. Он мог всё. Отрезать бороды, громить стрельцов, кататься пьяным в повозке запряженной свиньями, пить водку с мужиками, спускать казну на фейерверки, переносить столицу в болота. Но всегда он ощущал, что в своём праве. А как себя чувствует по данному поводу Николай? Власть взял кровью, как и Пётр. Да тот сестру свергал, фактически узурпаторшу, а Николай? Против брата пошёл. Который отрёкся, но как-то неловко, из пушек стрелять пришлось, две присяги давать. Мутное дело. И главное — не рос он наследником трона. Не вбивалась в него мысль, что он будущий царь. Брат будущего императора, великий князь, но и только. Потому воспитатель был подобран своеобразно. Муштровал. Генерал Ламздорф в своём видении педагогики не отличал детей от плохо обученных солдат. Бывали случаи когда молодой Николай терял сознание от особо доходчивых объяснений чего-либо, то ударяясь головой о стену, а то и прямо от отеческой длани учителя. Солдат, впрочем, из него получился отменный. Беда в том, что солдат есть служака. Солдату старший по званию требуется.

— Согласен. Даю два, даже три месяца. Выстроишь укрепление. Какое? Решай сам. Но если это шутка… это будет очень глупая шутка, Степан. А ведь ты не дурак.

— Понимаю, государь. Я не посмел бы так шутить. Всё честно, то есть никаких земляных стен в десять сажен. Речь о новом материале, позволяющем строить быстро, дёшево и очень прочно. Царю-строителю должно прийтись по душе.

— Поверю. Миллион так миллион. В конце-концов невелика цена.

«Пётр мой, воображаемый, уже бы в ухо дал, от полноты чувств. А этот решил, что я таким образом награду себе назначаю. Миллион. Вот о чем он думал, не слишком ли много я попросил. Даже если бы и попросил, что за мелочность? Придётся взять тебя на Фаберже».

Убедить человека вообразившего, что он вас раскусил — очень сложно, подчас невозможно. Я и не пытался. Просто взял ларец, который также был принесен слугой, и торжественно, как мог, вручил императору. Заранее дарить плохая примета. Но так ли долго до Пасхи?

— Что это?

— Яйцо, государь. Пасхальное. Для вашей супруги.

Фаберже не Фаберже, а вышло красиво. Ещё одна украденная идея, даже совестно. Ювелир понял заказ и выполнил его хорошо. Под образец я брал известное яйцо «Пётр Великий», как его помнил. Золото, эмаль, драгоценности, двуглавый орёл и вензель императора, всё это присутствовало. Внутри — Медный Всадник в миниатюре. Красота, не налюбуешься, если вы любите сверкающие побрякушки. Странно, но Николаю понравилось. Вот вам и образ почти стоика! Ему оружие дают, которое все поле боя меняет — пожал плечами. Ему про материал сверхпрочный, пусть он и недопонял, но заинтересоваться побольше бы мог — скепсис и равнодушие. А погремушку увидел — расцвел.

— Вот за это спасибо, Иван, спасибо…то есть Степан. Вот это дело! Императрице понравится. У кого заказывал? Кто мастер?

Мастер был уже мой, как и его мастерская, о чем я сообщил государю. Здесь я немного слукавил, ибо договор был о равных паях, и то лишь в случае удачного поднесения. Проще говоря, я купил Иоганна с труднозапоминаемой фамилией обещанием добиться звания поставщика двора. Средний руки ювелир решился рискнуть, по его выражению, хотя не очень ясно чем именно, ведь в случае неудачи мы оставались при своих.

Император вертел яйцо в руках, поднимал над головой, щупал, открывал, закрывал и вновь открывал. Вот и Волконский впервые проявил интерес, внимательно следя за этим действом. К гадалке не ходи — моего немца ждёт много заказов. В качестве пиар-менеджера с царем никому не сравниться. Даже бывшей моей начальнице. Это надо будет практичнее и активнее использовать. У меня ведь ещё столько идей!

Что же, план «Демидов» откладывается в сторону, не будет ни восторгов, ни лобызаний и прочего энтузиазма. Не будет в управление заводов казенных. Не беда, иначе возьму, сам. Да и не любит он Демидовых, даже для вида, я узнавал. При этом трепетно относится к потомкам громких фамилий птенцов гнезда Петрова. Меньшиков в прочном фаворе, это меня сам Александр Сергеевич просветил. И за что? Ах, правнук «полудержавного властелина» не брал взяток, удивительное дело. Не находилось взятки такого размера, чтобы с учётом баснословного богатства этого человека, ему стало бы не лень к ней руки тянуть. Голицыны, Нарышкины, Толстые, Апраксины — все они имели какой-то бонус в глазах государя. А уж очередной Шереметев мог делать решительно всё, что заблагорассудится.

Вот план «Меньшиков» и стану реализовывать. Жаль, «Демидов» мне больше нравился, и подходит он лучше, и в исполнении кривляния меньше.

Царь между тем налюбовался сувениром и, в свою очередь, подарил сервиз. Тончайшая работа, мейсенский фарфор. Ничего особенного, как по мне, и вновь намёк нехороший. Держи, мол, купчина, будешь чай пить, да хвастаться перед такими же. Нет, государь упрям как осел, в этом можно было достоверно убедиться. В лоб такого не взять. Раз он солдат, то и ведёт себя как солдат, упрется «на позиции» и не сдвинуть. Необходим маневр.

Изображение восторга далось нелегко, но справился, даже слезу почти пустил. Император изволил выразить на то добродушие и потрепал по плечу.

— Но дары ваши я не могу взять, государь, — утер я несуществующие слезы, — сейчас не могу.

— Что за вздор? — Николай вновь стал грозен.

— То не вздор, а уважение. Рассуди сам, батюшка царь, пристало ли мне такие милости получать?

— Глупости говоришь. Али я обидел тебя чем?

— А за что? — улыбнулся я как мог простодушнее. — Я не отказываюсь, нет! Подобного и в помыслах не держу! Но рассуди сам, батюшка, не лучше ли будет мне получить сию награду великую за настоящее дело? То не я спас, и не барин мой (око за око, Александр Сергеевич!), а провидение. Рука Господа нашего, не моя. Не будь на то Божией воли, не отвёл бы никто угрозы.

— Пусть так! Но разве Господь не избрал тебя орудием своим? Могу ли я делать вид, что не заметил того?

— Хранит Господь тебя для России (ещё по Пушкину я понял, что лесть этой эпохи своеобразна, по моим меркам чрезвычайно неуклюжа и фальшива, а местным ничего, им в самый раз, даже умнвм людям), значит воля его в том. Случись что с тобою, что стало бы с нами? Сам видишь, даже ранения хватило, чтобы хаос начался, непотребства. Но восстал ты и всё прекратилось. Истинно Божья воля. Не могу я за неё дары твои царские брать. Вот если…

— Что если?

— Если бы ты, батюшка, убедился в правоте моей, и за то обласкал своей милостью — другое дело. Я ничуть не шутил об укреплении небывалом. Сам увидишь, государь. И в том тоже заключена Божья воля. Подобно тому как Господь избрал меня быть своею рукою для спасения вас, быть может, он избрал меня своим проводником и для защиты Отечества. Слова мои звучат безумно, но за три месяца я управлюсь и там посмотрим. Пусть это тоже станет частью уговора. Сделаю — и награждай как душа пожелает. Не сделаю — значит на то нет воли Божией.

Царь не всё понял, но я видел, что слова мои пришлись ему по сердцу. Апелляции к Богу подействовали благотворно. Нет, Николай не был фанатично верующим, но молиться и церковные службы любил. Теперь я понимал почему: это давало ему приятное ощущение присутствия начальства. В каком-то смысле, всероссийский император являл собою тип идеального слуги. От этого я и задумал отталкиваться. По той же причине окончательно отказался от варианта идти в купечество. Никогда, ни при каких обстоятельствах, ни один купец не будет иметь влияния на государя. В крестьянах оставаться тоже нет более резона. Идти в священники — даже не смешно. Остаётся вариант с дворянством, а для того нужно, чтобы царь был не против. Самостоятельно получить желаемое я могу, но для карьеры здесь нельзя лезть поперёк батьки. Стать царским любимцем — дело непростое.

— Пойдём хоть чаем тебя напою. Ох и шельма.

Николай искренне улыбался. Мгновение я чувствовал страх, будто прочёл он меня, но сразу отбросил панику. Император позвонил в колокольчик. В дверях появился лакей.

— Передай императрице, любезнейший, чтобы добавила два прибора к столу. У нас гости. Вы тоже, Пётр Михайлович. — обратился он к министру Двора.

Глава 4

Степан. POV. Продолжение 3

Воспринимать Аничков иначе чем дворец пионеров получалось с трудом. Бегал ведь я по нему когда-то с друзьями. Музей он и есть музей. Малая столовая, в которой было организовано царское чаепитие, представляла собой симпатичное помещение с красивыми каминами по углам.

Ещё посещая Зимний дворец я задумывался о том каково это — жить в музее? Роскошь эпохи декламировала красоту, но не комфорт. Тогда мне пришла в голову мысль, что строгий Этикет не блажь, не гордыня, не игрушка, а сущая необходимость. Убрать его — и благородные господа загадят всё это великолепие в простом человеческом стремлении к удобству. Так и случилось в итоге, когда сюда пришли люди не понимающие какой вилочкой следует брать дольку лимона, а какой ветчину.

Николай представил меня по-французски, так что немногое я понял, поклонившись на всякий случай. Императрица с тремя дочерьми заняли места в порядке старшинства по левую руку от государя. Волконский по правую, ну а за ним и я, оказавшись рядом с младшей из царевен. Стол ведь круглый.

Чайный сервиз оказался копией того, что император собирался дарить мне. Или мой был копией этого. Интересно. Значит, приглашение на чай не было экспромтом. Мужик, каким бы он не был, безусловно оказался бы добит этим фактом и пришёл в совершенный восторг. Я как мог изобразил изумленье.

Александра Фёдоровна выглядела плохо. Ужасно, но женщина лет тридцати пяти от роду мне показалась пятидесятилетней почти старухой. Сухая, костлявая, изможденная. Семеро выношеных детей не добавили ей здоровья. А два лесятилетия назад это была красавица Лоттхен, иначе Николай, тогда только великий князь, не сделал бы предложение. Гений чистой красоты, по выражению Жуковского, любимица двора, даже свекрови, впечатлившая и Александра Сергеевича, Шарлотта Прусская отбросила лишнюю букву став русской государыней под орудийные салюты на Сенатской площади.

События этой зимы очевидно отразились на ней. Без жалости мне трудно было смотреть на неё, почему переключил внимание на дочерей.

— Птичка моя, — заметил Николай на какую-то фразу императрицы, — к сожалению наш новый гость не знает французского языка. Прошу вас говорить по-русски, да не стесняйтесь. Вы им владеете много лучше, нежели считаете.

— Императрица желает задать некоторые вопросы, Степан, — обратился он уже ко мне, — но боится привести тем гостя в смущение. Я думаю, что знай она тебя получше, подобных опасений не возникло бы.

— Всегда к услугам её императорского величества! — пожал я плечами, забыв, что это не приветствуется за столом.

— Вы гражданин? — бесцеремонно вдруг спросила старшая девочка, внося некоторое замешательство.

— Да, ваше императорское высочество, по сути гражданин. Хотя родился и вырос в деревне.

— Правда, что вы спасли папу?

— Мария! Как ты себя ведёшь?

— Что такое, папа? — дерзкая девчонка бесстрашно ответила на строгий взгляд отца. Меня позабавило обращение на «вы» от княжны, вероятно она никогда ранее не сидела за одним столом с теми, к кому надлежит обращаться «ты». Использование ею слова «гражданин» в изначальном значении, то есть «горожанин», указывало на подлинно благородное воспитание, огражденное от лишних веяний времени.

— Нельзя вмешиваться в разговор старших и перебивать.

— Я никого не перебивала, папа. Пока мама соберётся с мыслями нельзя оставлять гостя без внимания. Вот я его и проявила.

«Кажется, нельзя пить чай из блюдца, — вспоминал я правила приличия, — и катать шарики из хлеба. А девочка смелая».

— Мария. — тихо произнесла императрица, и девочка виновато уткнулась в чашку.

Чай, кстати, мне не понравился. У меня точно лучше. Кухня — особая служба двора, уйма народа, причём отборного. А чай неважнецкий. У семи нянек заварка несвежая. Или это немецкая экономность? Куда министр Двора смотрит? Сам ведь пьёт. Понимаю, такому хоть ослиной мочи налей, скажет «благодарю за великолепное угощение, ваше величество». Но я ведь не министр Двора, верно?

— Николя говорил о вас много хорошего. — её величество тоже не стала «тыкать». Что это они? Случайно, или…

— Вы спасли моего мужа от неминуемой смерти. Мне даже подумать страшно, что было бы со всеми нами. Вы совершили благородный поступок, не так ли, Николас?

— Её величество желает, чтобы тебя возвели в потомственное дворянство, — страдальчески поморщился император, — второй Сусанин уродился.

— Разве я не права, Николас?

Тут я заметил, что у этой женщины недостает зубов. Неудивительно, после стольких-то родов. Кальций вымылся. И в полезности пищи мало кто разбирается, о витаминах не слышали. Однако, императрица могла позволить себе самых лучших стоматологов в мире, то есть не тех, чьи вывески гласили «Стригу, Брею, Зубы дёргаю, могу Подковать», а кого получше. Впрочем, это действительно проблема, как и вся прочая местная медицина.

Увиденное сделало контраст между супругами ещё больший. Теперь Николай смотрелся лет на 20 моложе высохшей жены. По памяти я знал, что где-то после рождения седьмого ребёнка им запретили половую жизнь. Точнее, запретили императрице, из опасений слабости её организма. Назвать слабой женщину семь раз родившую я не мог, но в данном случае не стал бы спорить с медиками. А царь ещё в полном соку, мужчина в расцвете сил. Выводы? Будут любовницы. В чрезмерное распутство Николая, описанное некоторыми поклонниками Светония, мне не верилось, но что кто-то у него будет или уже есть — ясное дело. Имя «исторической» любовницы я не помнил, но был уверен, что вспомню когда услышу. Тонкое всё это дело. Научить их контрацепции? И сложно и глупо. Тем более что некоторые способы и приспособления давно известны, но не используются, поскольку это вмешательство в Божью Волю. Святотатство.

— Никто и никогда не сможет упрекнуть Императора Всероссийского в неблагодарности, — с ноткой торжественности заявил государь, — но дело всё в том, моя птичка, что сам мой спаситель не желает ничего подобного.

«Эй! Как это я — не желаю?! А кто меня спрашивал? Или и здесь лёгкая рука Александра Сергеевича? Что он наговорил?!»

— Но почему? Скажите, Степан, отчего вы отказываетесь от награды? Из скромности? Но ведь какая бы награда не была, она будет недостаточна для того что вы сделали.

Мне показалось, что ответ в вопросе. И что голос императрицы весьма красив и мелодичен. И что весь этот разговор расписан по ролям. Последнее, как признак усиления своей маниакальной подозрительности, я отверг.

— Отказываюсь? Помилуйте, ваше императорское величество, я не позволил бы себе подобной дерзости даже в мыслях. Ведь одно то что я нахожусь здесь, рядом с вами, само по себе есть наивысшая награда для такого простого человека как я. Куда уж более?

— Мне будет приятно, Степан, если ты будешь называть меня не столь длинно. Ведь я уверена, что это не последний раз когда мы видимся. Не правда ли, Николас?

— Что вы имеете в виду, матушка?

Всей своей шкурой я почувствовал, что сейчас важно каждое слово, а отвергнутые было подозрения возвратились с новой силой.

— Я настаиваю, чтобы человек оказавший нам услугу, за которую мы будем молиться за него до конца дней своих, и за которую никогда не сможем отплатить, был частым гостем за моим столом.

— Но, птичка моя…

— Таково моё требование. Я не желаю ничего слушать. Человек спас моего мужа. Я буду плохой женой и плохой христианкой, если забуду об этом. Степан, — обратилась она ко мне, — я прошу вас, если вы любите своего государя, оказать мне эту милость.

— Как скажете, матушка (спасибо за подсказку, государь), я стал бы несчастнейшим из людей, осмелься огорчить вас.

Прав я или нет, должен был рассудить император.

— Хотел лишь сказать, что Степан не какой-нибудь дворник или торговец пряниками, он человек дела, и не может в ущерб себе ежедневно заявляться во дворец пить чай. Если вам так угодно, душа моя, если вас это успокаивает, то пожалуйста. Но не мучайте и вы его. Назначьте день.

Сомнений более не оставалось. Всё было срежиссировано. Царь, очевидно, не желал давать мне дворянство. Одновременно с этим, он приглашал меня не ко двору, где я бы выглядел слоном в посудной лавке, нет, он приглашал меня в святая святых — за семейный стол. Не обеденный. Чай пить. Вот это сильно! Не каждый день, уточнил сразу, но на постоянной основе. Что это значит в такой стране как Россия — мне объяснять было не нужно. Так называемая «близость к телу» в неформальной относительно обстановке. Черт возьми, а ведь действительно награда царская. И государя попрекнуть никому не удастся, дескать, чудит батюшка, мужика сиволапого себе за стол усадил. Нет — то не он, а государыни воля была. Женщина — существо слабое, впечатлительное. Долг мужчины оберегать и потакать маленьким слабостям. Переволновалась императрица, кто не знает сколь она любит супруга и переживает за него? Не мог Николай отказать после всего произошедшего. И свидетель тому есть — сам министр Двора рядом сидит как статуя и внимает.

Чем именно царю не нравилась идея с возвышением меня в дворяне (непременно потомственные) я сразу сказать не мог. На первую гильдию купеческую он намекал, но не настойчиво, как сам ещё не решил. Мысли были, конечно, но обдумать их можно было потом, у себя. Сейчас же я уловил главное — мне жалуют шубу с царского плеча, образно. А может и не только.

Императрица назвала пятницу. Каждую неделю в этот день она будет ждать меня у себя в гостях. Искренне надеюсь избежать прозвища связанного с этим днем!

— Я стану посылать вам приглашения, — добро улыбаясь морщинистым лицом уточнила государыня, — чтобы вы не сомневались идти или нет. Вот, дочери, этот благородный человек станет нашим гостем, и я уверена, вы его полюбите так же, как его люблю я.

— Если он не дворянин, то как может быть благородным человеком? — недоуменно спросила старшая.

— Мария, ты сегодня несносна! Этот человек уберег вашего отца от смертельной опасности, значит он благороден по сути своей. Неужели ты думаешь, что отец пожалел бы дворянства? Но Степан сам не желает того, давая пример скромности, к которому стоило бы приглядеться некоторым царевнам.

Ну вот. И эта подхватила про я «не желаю». Да, мозаика почти сложилась.

Мария вновь насупилась. Чаепитие продолжалось. Нет, в следующий раз принесу им нормальный чай. Засахаренные фрукты и то что они называют конфетами… может конфет нормальных «изобрести»? Скучаю по некоторым. Мишки на дереве, мишки на севере… зато печенье изумительно вкусное, как и вся выпечка. Вообще белый хлеб в этом времени — вкуснейший. А мясо, особенно птицы? Мне грех жаловаться, много здесь есть хорошего. Но много чего хорошего здесь нет. Туалетной бумаги, например.

— А каковы ваши дела, Степан? — так же мило улыбаясь спросила императрица. — О делах говорить неприлично, я знаю, — покосилась она на дочь, — но в каждом правиле есть исключения. Чем вы занимаетесь?

— Торгую, матушка. Но то половина дела. Лежит душа у меня к производству, мануфактурам, фабрикам. И тем и тем занимаюсь.

— И с другими странами тоже?

— Очень на то надеюсь, матушка. Вы знаете, я ведь буквально на днях волю получил, не успел ещё развернуться. Впрочем, и не спешу. Нельзя объять необъятной, так, стараюсь потихоньку.

— Не скромничай, Степан, — усмехнулся в усы Николай, — твои дела мне известны. Этот человек, душа моя, дай ему волю, так первейшим купцом станет.

— Ну и дай. Отчего же не дать, если человек хороший?

— А что?! И дам. Царь я или нет? Вот что, Степан, — император сделал вид будто эта мысль только что пришла ему в голову, — всё что твои люди произведёт, всем будешь торговать без пошлины и налога. Хоть у нас, хоть за морем. Но только своим, понял? Без перепродажи.

— Благодарю, государь. Ваша щедрость не имеет границ. Ой, простите.

Николай рассмеялся шутке. На лице государыни стало видно облегчение. Все-таки она сильно любит мужа. Это хорошо для меня, полезно. Снятие пошлин — огромное преимущество. Хмм… а если предприятие не целиком моё, а долевое? Если я в неком предприятии десятую часть имею, но числюсь директором? Тогда тоже без налогов и пошлин? Это важно, ведь будь так, то страшно представить сколько найдётся желающих вести со мною дела. Да все захотят. Тут важно не глотать кусок который трудно прожевать, хотя бы не сразу. Но и без того очередная награда дороже любых орденов. Для меня, конечно. Да тот миллион, который царь собирается мне вручить, судя по всему, чем бы не закончилось испытание. Интересная картина складывается. Николай просто толкает меня в самые богатые люди империи, дорожку прокладывает. У нас ведь только на близости к власти всегда состояния и делались, настоящие состояния имею в виду. Но в дворянах видеть меня не хочет. Пока, во всяком случае. Отчего? Может, я неверно оцениваю и совершаю ошибку человека иного времени в расстановке приоритетов? Может, всё проще? Дворянство не даёт из соображений заботы о моей собственной безопасности, например? Чтобы не сильно завидовали? А деньги недооценивает, мол, тьфу, металл презренный. Пусть мужик порадуется, заодно полезными делами займётся? Всё может быть, придётся думать да соображать.

Затронули тему моего творчества. Император назвал меня превосходным поэтом, на что я скромно опустил глаза, императрица потребовала что-нибудь прочесть, Мария с видимым усилием удержалась от какого-то замечания (как может человек неблагородный быть поэтом?), а министр Двора слегка поерзал за стуле.

Разумеется, меня попросили прочесть что-нибудь. Разумеется, я вновь обокрал будущее, которое уже не наступит. Что было выбрать? Обстановка нейтральная, даже домашняя, вот и пришёл на ум Гумилев.

— Стихотворение называется «Жираф», матушка. Это такое животное, ваше императорское высочество. — уточнил я для старшей из царевен.

И прочёл. Признаюсь — эффект вышел совсем неожиданным. Я то думал мне вежливо поаплодируют, а не что государыня зарыдает в три ручья.

— Эко, право, ты будь поосторожнее, Степан, — озабоченно сказал Николай, с тревогой глядя на супругу, — видишь как бывает.

— Виноват, государь. Не ожидал.

— Ну будет, будет, дорогая…

Мне вспомнилось свое недоумение, когда я узнал, что из самых сильных стихотворений Пушкина в его время считалась «Чёрная шаль», совершенно проходное произведение как по мне. Но тогда с него сходили с ума, стрелялись, читали в офицерских собраниях, рыдали в салонах. Это не очень славно, ведь тогда верно и обратное, то есть ряд произведений на которые я теоретически рассчитываю как на «взрыв бомбы», могут никого не впечатлить. Вот ещё сложность.

— Вы должны непременно записать это в мой журнал. Подождите. — Вытирая слезы императрица вышла из комнаты, вскоре вернувшись с красиво оплетенным журналом и писчими принадлежностями.

«Если она не играет, а она не играет, то её русский не просто хорош, а очень хорош. Акцент небольшой, а чувство слова превосходно» — думал я, старательно выводя буквы. Писать без ошибок так и не научился, за что отругал себя. Да как можно запомнить все эти «яти»? В искупление свое, я добавил ещё кое-что.

— Боже, какая прелесть! — захлопала в ладони государыня. — Николас, ты должен это видеть.

— Что там ещё? — проворчал император, беря в руки журнал. Интересно, почему она говорит ему «ты», а он ей «вы»? Сколько ещё мелочей я не знаю? Почему одни мелко крестят стул или кресло перед тем как сесть, а другие нет?

— При виде исправной амуниции, как презренны все конституции! — громко прочёл Николай мою очередную литературную кражу. — Вот! Совсем другое дело! Можешь когда захочешь! Золотые слова! А то жирафы какие-то.

Стало весело, но чаепитие как раз подошло к своему завершению. Я ещё раз клятвенно пообещал «не забывать матушку» и ходить на чай, на чем и расстались. В дверях только царь проворчал:

— А сервиз, Степан, возьми. Не дурак ведь, сам понимаешь.

Теперь я не отказывался. Понимал.

Глава 5

Степан. POV. Продолжение 4

Если кого я и подозревал в попаданчестве, так это Прошку. Когда кто-нибудь вздумает мне рассказать, что мужик русский есть «медведь и тяжёл на подъём, соображает туго, затылок чешет долго», такому Прошку пошлю. Записку напишу, мол, так и так, предъявитель сего есть пример редкой сообразительности, да и вас поумнее.

Сам не заметил, как этот проходимец (всякий ловкий человек на Руси проходимец по определению. Забавно, но слово это не несло негативного оттенка) стал совершенно незаменим для моих дел. Исполнительность его превосходила всякие ожидания. Ум — ставил в тупик. Как может человек дремучий, не посещавщий отродясь школу, не умеющий читать и писать к двадцати годам, вдруг не только овладеть грамотой к двадцати четырём, но и превзойти в том меня? А он превзошёл по таким пунктам как правописание и французский язык. Не видел бы своими глазами — не поверил бы.

Когда я выписывал себе учителя в Кистенёвку, рассуждая, что французский обязателен, то учиться одному показалось скучно. Вот и сидели за партой, так сказать, вчетвером, я да трое парней изъявивших желание. Они рассуждали просто: хозяин блажит, так и нам хорошо. Чем плохо сидеть да слушать? Не то откажешься, так обругает, поколотит, да работой завалит. Нет, лучше не перечить, а участие в забаве той принять. Талейраны деревенские. Вот тогда Прошка и сумел удивить. Мне французский не давался, сколь я не бился над ним. Слова запоминал десятками и сотнями, времена разучивал, все не в коня корм. Учил и забывал, забывал и учил. Вечером пятьдесят слов вызубрил, с утра помню хорошо если десяток. Нет, не моё оказалось. Странно, ведь миллионы людей знают и по два и более языков, и не сказать, что головы у них ума палаты… Но вот так. Или учил неправильно, что тоже возможно. Однако, Прошка выучил в ещё худших условиях, лопотал с французом весьма бодро. И грамоту с письмом (русскую) одолел за пару месяцев, спасибо местному священнику. Выглядело подозрительно, конечно.

В прочих делах проявил себя как выдающийся, не побоюсь этого слова, организатор. Всё поручения, что ему давались, исполнялись споро и без нареканий. Так он прошёл путь от пустяков, вроде быстрой доставки письма по адресу, до вещей более серьёзных, как съездить на ярмарку и выгодно продать лошадей армянам, к примеру. Справился и денег не утаил. А после проявил себя…да везде. Любое дело Прошке удавалось. Постройка моего дома и церкви прошли так быстро во многом благодаря ему. Под конец я даже ослабил контроль, убедившись в способности подручного превращать данные ему средства в те материалы, что именно и нужны для строительства, материализующиеся в должном объёме, без ошибок и в срок.

— Это все потому, что у тебя память эйдетическая, Прохор. — сказал я ему после того как он без запинки перечислил все наши расходы от одной из поездок к башкирам, даже те, что я сам не помнил их-за их незначительности. Он неуверенно улыбнулся и спросил, что означает непонятное ему слово. Я объяснил. Но с той поры несколько раз проверял его, вскользь бросая слова и выражения, знать которые ему не полагалось. Реагировал он правильно, то есть не попадался. Да и не верил я в «коллегу» (вот не знаю почему, но не верил и не верю), так, шутил сам с собой.

Затем, он не пил водку. Совсем. Ни в какие праздники. Тут было проще, выяснилось, что семья их из староверов, отец его ради жены стал креститься тремя перстами, и сам, добровольно, перешел в крепостную зависимость. Но воспитывал детей в привычной строгости. Что же тогда сына грамоте не выучил? Чужая душа потёмки. Видел его отца пару раз, и не стремлюсь более. Свирепый с виду мужик, косматые брови, сам живёт на отшибе, полулесник. Бирюк тургеневский, только не бедный.

Удобство находить под рукой такого человека привело к тому, что Прохор стал частым спутником моих поездок. Оставлять на хозяйстве казалось логичнее, но имело тот недостаток, что он может понадобиться в любой момент, как же оставить? В моё первое посещение столицы взял его с собой, тем более и сам в те дни испытывал мандраж. История все-таки. Волнительно. Это подняло наши взаимоотношения на новый уровень.

Дорога есть дорога, это Путь. Время и вёрсты, вёрсты и время. Почтовые станции, трактиры, постоялые дворы, порою костёр в лесу, да постель из елового лапника. Значит — беседы, надо ведь с кем-нибудь разговаривать. Одной из самых сложных вещей, которой никак я не мог избежать, была неспешность данной эпохи. Насколько здесь все медленно! Мне, привыкшему жить в мегаполисе, иногда было физически тяжело. Мозг словно требовал «еды» в виде бесконечного мельтешения перед глазами огромного количества объектов, красок, скорости, всего того, что я не замечал ранее, но он, мозг, фиксировал. А здесь, простите, голодный паёк. Трудно, аж зудело внутри что-то. Поговорить с тем, с кем интересно разговаривать — спасение. А с Прошкой говорить было интересно.

Сам он охотно шёл на контакт, пусть балагуром не являлся. Воспринимал он меня в духе времени, не столько как хозяина, сколько как учителя или старшака. Платил я ему рубль в месяц, серебром, плюс харчи, кров и одежда. Получив первый целковый, он недоверчиво вертел монету в руках, дважды переспросив точно ли это ему. Другие не спрашивали. Желает хозяин платить — пусть, он хозяин, ему виднее. Оказалось, что платить деньги было попросту не принято. Я ведь не барин. Тот — да, без денег, хоть небольших, но справного лакея не найдет. Но лакеями из моих подручных никто себя не считал. В их глазах я обеспечивал их и «учил», то есть все они вроде как подмастерья. Крестьянского хозяйства мой «отец» почти не имел, в поле пахать никто не нанимался, значит они не батраки. Дела торговые, пускай самые пустяковые, в глазах русского крестьянина — наука! И очень важная. Кто повезёт продавать собранный осенью урожай? Люди опытные, дело разумеющие, иначе обдурят так, что задарма отдашь и плачь потом. Случаи были. Или заедет торговец в село, да загнет три цены, как быть? Тот необходим, кто первым купит, да по сносной цене, за ним и прочие по сходной возьмут. Нет, торговля — и важно и нужно. А уж если попал в подручные к тому, кто этим живёт, то об оплате и не заикайся. Годами исполняй все поручения, приглядывайся, запоминай, не плошай, на ус мотай и набирайся уму. Примерно так обстояло дело.

Вот Прошка и приглядывался, учился. Парень всерьёз считал, что я обладаю какими-то особенными знаниями, которые ни один человек в здравом уме другому не скажет так, за здорово живёшь. Но постепенно, за верную службу, могу показать. Нужно только следить и вникать. Да спрашивать не стесняться, если хозяин дозволяет, конечно. Я дозволял, и не только деловые вопросы, в свою очередь изучая столь интересный образец нижегородского крестьянина.

В то что Земля круглая он поверил мне на слово, не проявив особо удивления. Хозяин сказал — значит круглая. В то что я не хочу жениться второй раз без любви (менее стандартной «отмазки» не нашёл, каюсь) — не поверил совершенно. Всё допытывал по ком страдаю. Замечание, что представление о красоте у всех разное, и ваши крестьянские красавицы для меня не совсем красавицы, выслушал, но не воспринял всерьёз. Довёл до того, что я вспылил и высказался в духе «все бабы — дуры, а у меня дел много». Вот на это он покивал довольно головой, мол, сейчас правду слышу, теперь верю. И тут же добавил, что жениться всё равно нужно. Появление в доме Ульяны оценил одобрительно, но только улыбался в бороду. Еще раз лишь только мы затронули вопросы полов, и то краснею как вспомню. Дело было по возвращении с Макарьевской ярмарки, когда внезапно Прошка отпустил совершенно непечатное слово в адрес одного помещика, Развозжаева, любившего беседовать с крестьянами об их трудном житье-бытье. Подходил, расспрашивал как мог со своей барской колокольни, что-то записывал в книжечку, да важно кивал.

— Это за что ты его так приголубил? — изумился я, впервые услышав неприличное слово от всегда вежливого Прохора.

— Так ведь ***** и есть, как ещё говорить? Ходит, смотрит, кто пропился выискивает.

Я сперва ничего не понял, но, поняв, ужаснулся. С точки зрения помещика, он изучал мужицкий быт. Как я это понимал. Может книжку пишет, а может ещё что. Культурный человек. С точки зрения Прошки, сей мудрый муж был содомит, специально ищущий попавших в беду крестьян, кого обворовали, кто пропился, кто поторговался в убыток и не знает как на глаза родным показаться. Зачем? А чтобы предложить выручить из беды за самую малость. Признаюсь — был потрясён. Позже я навёл справки о том помещике и, к удовольствию моему, Развозжаев оказался примерным семьянином. Переубедить Прошку я попытался, но здесь он упёрся. Раз ходит и «в душу лезет», значит дурное на уме. Что именно — ему, Прошке, «ясно».

Подумав, я понял вот что. Деление на своих и чужих много серьёзнее чем кажется. Я воспринимал «своими» людей вроде Пушкина, образованную Россию, а внешний вид — так, маскировка. Переодеться и такой же как они, всех делов. Но меня воспринимали своим как раз крестьяне, а «благородий» — нет. И каким бы я не был, для них я свой больше любого барина, самого распрекрасного. Нет, разумом я это знал, но не прочувствовал сразу. И барин для крестьянина — чужой, значит опасен и полон пороков.

Получение мной вольной грамоты, имело своим следствием решение вопроса о будущем Прохора. Купить его было нельзя, ни крестьяне, ни купцы не имели права владеть крепостными. Попасть в ряды дворянства, после чего уже выкупить нужных людей у Пушкина, казалось самым логичным. По итогу встречи с государем, вступление в ряды славного благородного сословия откладывалось, и я не понимал на сколько. Следовало исходить из того, что насовсем. Или на годы. Хотя, царь мог отложить всего на месяц-другой, и пожаловать за некую службу. Смешно, но я поторопился отбросить план «Демидов», вполне возможно, что государь сам мыслил в сходном направлении, только по-своему. В стремлении подражать Петру вполне вписывалась идея покровительства «талантливому мужику», если тот действительно докажет способности. Помочь ему разбогатеть и получить заодно карманного Креза, готового выкладывать крупные суммы тогда, когда неудобно беспокоить казну. Свои личные деньги у Романовых были серьёзные, но и расходы там огромны. Дворцы, штаты, балы, праздники, обязательные подарки, приданное царевнам, содержание братьев и сестёр, дядюшка и тетушек, как расписал Павел Петрович, покупка новых земель и драгоценностей, помощь вечно нуждающимся офицерам, да мало ли чего. Вынуть из своего кармана миллион государь мог в любой момент. И два мог. И пять, но уже со скрипом. А что если не из своего?

— Ну так что, Прошка, пойдёшь ко мне на службу?

— Ежели барин дозволит, отчего не пойти.

— Дозволит. По сути ничего для тебя не изменится. Делами Сергеевича как и прежде буду я заниматься, а значит и ты. Но раз я человек теперь вольный, то положено тебе жалование. Сколько хочешь?

— Мне и так всего довольно, хозяин.

— Вот глупость сказал. Довольно ему. А оброки за тебя кто платить будет? То я вносил, а теперь?

— Таперича…да, хозяин, виноват. Ну так давай на оброк ещё и будет.

Бескорыстностью здесь и не пахло. Крестьянин за копейку удавится, очень тяжело им даются они, копейки эти. Тут иное. Во-первых, привычка прибедняться. В мое время любили повторять, будто большие деньги любят тишину. Здесь тишину любят деньги небольшие. Мое расточительство вызывало у крестьян шок и опасения. Во-вторых, привычка не лезть поперёк батьки, в роли которого сейчас был я. К чему гадать, наверняка ошибёшься. Скажешь меньше чем хозяин дать хочет — прогадаешь, назовёшь сумму больше — как бы совсем без ничего не остаться. Хозяин должен быть доволен и справедлив! Доволен тем, что работник скромный и честный, а справедлив тем, что не обидит. В-третьих, Прошка резонно рассчитывал на определённую сумму по окончании «обучения», так было принято, и брать сейчас всё равно что у самого себя из той суммы. Хозяин не дурак и всё сосчитает. Зачем же спешить? Еда есть, постель имеется, чай с баранками — пей сколько влезет. На расходы свои тратить? Нет. Лучше денежку приберечь.

— К тому говорю, Прохор, что сам видишь как всё кругом происходит. Случись что со мною, и как тогда? Тысячу серебром положу в год. Барину твоему скажу, что сотню. А ты уж сам решай.

Прошка опешил, но быстро оправился и кивнул. Алчного блеска в его глазах не было, но виделся интерес. За что и ценен.

Чем больше я вникал в нюансы текущей жизни, тем больше убеждался в том, что люди этого времени очень сильно отличались от моего, и не в одном образовании дело. Весь уклад, образ мыслей, представление о грехе, что хорошо и нехорошо, отношение к смерти и жизни, всё у них логичное и другое. Бытие определяет сознание, как говорил один философ. Прошка совершенно спокойно оперировал порою десятками тысяч моих, то есть хозяйских денег. В руках держал, перевозил крупные суммы. Сам получая целковый в месяц, да ещё три на Пасху. Думал ли он взять побольше, да сбежать? Уверен, что нет. А если бы и думал, то не надумал бы. Парень умный. Куда бежать и зачем? Россия только кажется большой и нелюдимой. Иностранец подумает — шаг в сторону с дороги сделай и нет тебя, ищи-свищи. А на деле не так. Найдут и очень быстро. Пройдут по следам лучше гончих. Беглецов при этом — тьма. Как же так? Да всё просто. Новый человек остаться незамеченным может только в глухом лесу, и то недолго. Всё равно заметят местные. Заметив — расскажут друг другу, и вся округа в курсе. Дальше — решат что с ним делать. Изловить или глаза себе прикрыть? По ситуации. Надолго ли новенький, или так, переночует и дальше пойдёт? А главное — применима ли к нему никогда не озвучиваемая, но издавна существующая крестьянская солидарность? И тут нюанс. Человек вор, но обокрал барина — тогда применима. Обокрал купца или своего — уже нет. Кто на духу говорит свою историю, а кто скрытничает? Говоря откровенно, львиная доля беглых записывалась «в крепость» к другим помещикам, подобрее прежних, устраивая себе таким образом Юрьев день, одновременно становясь «прибытком» для следующей ревизии в одних списках и беглецом в других. Скрываться группой — совсем не вариант. Когда в окрестностях Кистенёвки появились подозрительные люди, об этом все прознали в тот же день.

А семья, которая по сути как в заложниках? Нет, бежать есть смысл при плохой ситуации, и то решиться не просто, чувство корня в людях весьма сильно. Это потом все станут индивидуалистами в качестве налога на прогресс, но здесь пока человек живёт семьей и родом.

В последнее время у меня появился бонус, добавляющий уверенности в надёжности своих людей. Личное знакомство с царём. Надо знать психологию русского крестьянина, чтобы вполне понимать значимость подобного факта. Когда барин с царём знается — это одно, а вот когда свой брат мужик… над ним самим словно корона появляется. Воздействие могучее, и не только по Прошке и прочим служащим заметное. После того как я по пьяни перекинулся парой слов с проезжавшим мимо государем, ребята стали какими-то… более серьёзными что ли. Что до последних событий, то они многое не знали, но мой поход во дворец не мог не произвести впечатления.

— Ну-с, — безжалостно заявил я Прошке, взявшего на себя роль кучера в тот день, — чаю напился, поедем теперь завтракать. Ящик только надо погрузить, да аккуратнее. Государев подарок!

Вот так вот. Знай наших. Во дворец ходил и чаи с царём распивал. Тот ещё подарки дарил. О моей роли при покушении на императора официально так и не было объявлено, а слухи скоро ушли в небылицы. К тому же столько всего происходило в городе тогда… Что руку злодея от государя отвел мужик — говорили, конечно, но кто именно? Наверняка не знал никто, а спросить прямо парни не решались. Но вот зачем-то пригласил к себе царь… Неужто правда?

— Задание тебе будет, Прохор, важное. Очень ответственное. Только тебе одному и могу поручить! — нанёс я главный удар по приезду домой. — Царица приглашает каждую неделю к ним ходить. Отказаться нельзя. Но и сидеть там пнем мне не годно. Нужно придумать что-то… Не с пустыми руками ходить. Подарки опять же. У царя дети, и девочки и мальчики, но я видел только царевен, числом три. Надо придумать им подарки, чтобы не совестно было. Ты, Проша, парень башковитый, вот и займись.

— Как? Я…

— Больше некому. Нужны подарки приличествующие. Не трястись ты так, до пятницы время есть. Думай! А меня ты знаешь, сумеешь угодить, так на себя чужого не возьму. Так и скажу им, мол, то человек мой… денег не жалеть. Совсем ничего не надумаешь, ну делать нечего тогда, помогу. Есть и у меня задумки. Быть может, вдвоём сдюжим, в грязь лицом не ударим. У тебя полная свобода самовыражения. Дерзай.

«Такие дела, парень, — подумал я глядя на окаменевшего Прошку, — свобода у тебя полная, но, кажется, оковы я на тебя надел».

Глава 6

Степан. POV. Продолжение 5

День не задался с самого утра. Для начала я больно ушиб мизинец правой ноги о ножку стола. Убедился заодно, что не гожусь в джентльмены. Затем порезался при бритье. Не сильно, но добавило раздражительности. Пролил кофе на деловое письмо, заодно и рубаху испачкал. Плюнул на все, расположился на диване и задумался, если можно так назвать хаотичное переплетение мыслей, что мелькали в голове хороводом, одна за одной, не давая толком ни за что зацепиться. И все тело словно зудело. Мрачность настроения искала выхода, но все-таки я понимал — в подобном состоянии самое лучшее не лезть никуда и ждать когда пройдёт. Так и лежал бревном едва не до обеда, пока не заявился всероссийский герой и не принялся докучать мне тошнотворными жалобами.

— Разве не этого вы хотели? Чем недовольны, Александр Сергеевич? Желания исполняются, радоваться надо.

— Видишь ли, Стёпа, представлялось мне это иначе.

— Человек почти всегда получает ровно то, что он хочет, — равнодушно пожал я плечами, — но редко так, как предварительно воображает.

— Да, я прекрасно помню, что ты у нас философ, и любишь повторяться как они.

Пушкину устроили овацию в театре. Поэт, видите ли, «не ожидал». Партер и ложи объединились в едином порыве, что само по себе редкость. Надежды на начало представления не оправдались. Актёры вышли всей труппой и со сцены добавили славословия в адрес героя.

— Актрисы с цветами стояли, Степан, с охапками. Где они их взяли сейчас? — от пережитого волнения он слегка заикался.

— Вам не понравилось?

— Не очень. Наталья была в восторге, впрочем.

— О! Вы были не один. Как я сразу не догадался. Видел ведь счет за платье… Вот почему вы не могли скоро уйти?

— Увы.

— Всегда говорил, что вы хороший муж.

— Иногда я сожалею об этом. Плохой бы сбежал под надуманным предлогом, оставив жену наедине со всем этим.

— Вы ошибаесь, плохой муж отправил бы жену домой, а сам остался.

— Что же мне делать?

— Ничего. Мирская слава быстротечна. И это пройдёт.

— Слова Соломона.

— Таки да.

— Тебе хорошо говорить, — недовольно возразил Пушкин, — а мне приходится сожалеть, что согласился на этот фарс. И нет, быстро не пройдёт. Александр Христофорович лично довёл, что иностранные награды уже в пути. Да и бог с ними, с наградами. Люди ведь верят. Не все, но верят. Отец в восторге переходящем в экзальтацию. Оду о спасении государя сочиняет. Матушка тоже… в ажитации. И я не знаю что хуже — когда глядят с затаённой насмешкой и завистью или с искренним почитанием? Нет, это омерзительно, брать на себя незаслуженное.

— Вы слишком честный человек, Александр Сергеевич. Для вас кажется неправильным то, что для большинства людей норма. Вспомните как Грибоедов красиво описал попойку с дракой и стрельбой. Чем всё закончилось?

— За третье августа мы брали батарею,

Ему дан с бантом, мне — на шею.

— процитировал я нужные строки.

— Я — не они.

Здесь мой бывший барин был прав. Он человек особенный. А люди особенные только думают, что следуют каким-то «правильным» нормам и законам. На деле они всё совершают как хотят. Оттого мир к ним колюч, не оказывает должной (по их мнению) поддержки. Тем хуже для мира.

— Огонь вы прошли, Александр Сергеевич, воду, вероятно, тоже, пришло время для медных труб. Считайте это испытанием. Не ругайте себя.

— А кого мне ругать, как не себя?

— Один человек однажды задал вопрос: почему я? Ему ответили: почему вы? А почему мы? Почему вообще всё? Просто потому, что этот миг таков. — припомнил я удачную цитату из Воннегута.

— Не знал, что ты ещё и фаталист. — Пушкин нервно покривился, но задумался. И то хлеб.

— Мне ничего другого не остаётся как им быть, Александр Сергеевич. Стоик из меня слишком нетерпеливый. Послушайте доброго совета — отстранитесь. Кровь у вас горяча, я знаю. Но попытайтесь.

— Каким образом?

— Смотрите на всё так, словно со стороны. Как будто вы — не вы, а наблюдатель. В том числе и за самим собою. Что все происходящее — спектакль. И не только в театре, а везде. Роли расписаны, всяк их играет в меру таланта. Но всё это лишь игра.

— Весь мир театр?

— Именно. Не стал цитировать Уильяма нашего Шекспира, и так уже неудобно. Мысль же верна.

— Ты вновь говоришь загадками. Что неудобно? И как, тебе сия метода помогает?

— Да. За неимением лучшего, Александр Сергеевич. Жизнь — тлен.

— Что-то не очень на тебя похоже. — подозрительно прищурился Пушкин. — Кто ты таков и куда подевал моего Степана?

— О, нет. Я всё тот же, могу вас уверить. Иногда только…

— Что?

— Одолевает фатализм, как вы верно подметили.

— Тебе-то с чего хандрить? — поинтересовался Пушкин, для которого это были почти синонимы. — Только не вздумай уверять, что грустно от недостаточного признания заслуг. Во-первых, это тебе не свойственно, во-вторых, мне и так тошно. Упиться хочется и позабыть всё это, проснуться и узнать, что то был сон.

— Совсем наоборот, Александр Сергеевич. Мне грустно оттого, что заслуги мои переоценены. И говорю не об известном вам событии, а в целом. Вообще. И сам хорош я, нечего сказать. Знаете о чем я думал перед тем как вы пришли?

— Нет, о чем же? Как получить княжеский титул?

— Почти угадали. Что нужно скорее искать вам дом. Что нужно оформить кучу бумаг, на ювелирную мастерскую, на оружейную, на трактир. Вы не знаете, но вы купили трактир, Александр Сергеевич. Что нужно готовить сюрпризы для царя-батюшки и царицы-матушки. На кону стоит…вам покамест лучше не знать. Что близок выход нового номера нашего журнала, что покупка типографии осложняется из-за жадности и неторопливости доброго её владельца. Что за всеми нужен глаз да глаз. Что желающих занять денег и напоить горькой все больше. Что… В итоге мне надоело перечислять и я принял истинно мужское решение.

— Какое же? — полюбопытствовал поэт.

— Позавтракал остатками ужина и лёг на диван.

Пушкин невольно рассмеялся.

— Совсем забыл поблагодарить тебя за вино.

— Не за что.

— Нет, правда. Два ящика шампанского в начале весны. Мог обойтись и одним. Ты ведь любишь рассуждать об экономии.

— Экономия должна быть экономной. Но разве два ящика — это много?

Апатия испарилась, словно и не было её. У Пушкина какой-то дар приводить меня в чувство.

— Даже если ты сумел купить их по старой цене, то двенадцать франков за бутылку составят двести восемьдесят восемь за две дюжины. Рауль, бескорыстный Рауль продаёт по двадцати. Я взял себе две. Бутылки. Видишь — я тоже умею считать и не столь расточителен как думают некоторые.

— Вы его пили, Александр Сергеевич?

— Что, вино? Конечно.

— Из загадочных ящиков, имею ввиду?

— Нет, зачем? Я ведь сказал…Подожди, ты хочешь сказать…?

— Не хочу, а уже сказал, ваше высокородие. «Не за что» означало, что я не отправлял вам никакого вина, господин статский советник.

— Как не отправлял?!

— Никак не отправлял. Это чья-то шутка, Александр Сергеевич, и хорошо если шутка. Но смысла в ней я не вижу. Вино необходимо проверить. Вдруг там яд. Или слабительное. Или простая вода. Уксус. Серная кислота.

— Степан, ты хорошо себя чувствуешь?

— Гораздо лучше, чем до вашего прихода. Чем вас смущают мои варианты? Всего лишь перебираю версии. Знаете, а поедемте к вам, да сами посмотрим?

Я предпочёл бы, чтобы непонятное вино Пушкин переслал ко мне, но видя как бледнеет от гнева Сергеевич, решил возглавить процесс. Мало ли чего выкинет порывистый и горячий поэт. Потому мы отправились к Пушкиным.

Весь путь занимался минут десять, не более того, но этого времени мне хватило, чтобы понять причину своего странного состояния. Подобно всем недовольным, я хотел большего, чем мог себе позволить. Это бесило и подталкивало к срыву. Жизнь в этом времени была чем-то похожа на ссылку, то есть полна ограничений. Местным хорошо, они не знают многого из того, что знал я. К чему привык. Хотелось тупо посмотреть телевизор. Услышать знакомые голоса, переключать каналы. Залипнуть в интернете на пару суток. Баночного пива, «сникерсов», «рафаэлло» и фанту. Всё это я не любил и практически не употреблял, но вот захотелось и всё тут. Прокатиться на машине с нормальной скоростью, подышать воздухом с парами бензина, сменить одежду на нормальную. Сбросить сапоги и выбрать кроссовки. Шампуней и мыла. Зубную пасту. Включить свой плей-лист часов на двенадцать. И людей. Это главное. Людей моей эпохи, с которыми не нужно бояться сболтнуть лишнее слово. Говорить с ними, говорить, говорить о всякой ерунде вроде футбола или вечного повышения цен, о новых фильмах, книгах, работе. Я был согласен даже слушать бред как поссорилась Ольга Б. С Викторией Б. и все вместе они поссорились с прочими Б. по поводу чей крокодил краше. Хотелось в цирк и зоопарк, в пабы и торговые центры. Прыгнуть с парашютом, нырнуть с аквалангом, пострелять по банкам из полуавтоматического. Мороженого и сигарет. Целофановых пакетов и футболок с принтами. Хотелось всего и сразу. Вероятно, я банально устал, а отдых подразумевает тот или иной комфорт, чего здесь получить я не мог настолько, насколько необходимо.

«Ничего, — сказал я себе, — это временная слабость. Пройдёт. Человек ко всему привыкает и живёт в любых условиях. Нечего ныть и жаловаться. Могло быть много хуже. Хоть в мужика попал, а не Наталью Гончарову, например. Во была бы ситуация. Или в собаку. Или просто умер. Нельзя раскисать».

— Жениться тебе надо, сын Афанасиевич.

— Вы сговорились, Александр Сергеевич?

— С кем? Ничуть. По тебе всё видно, я все-таки разбираюсь в людях. Тоскуешь. Это, Стёпушка, оттого, что жены у тебя нет.

— Вам виднее. — вежливо заметил я.

— И не возьмёшь ведь крестьянку, ясное дело. Куда такому молодцу баба деревенская. Тебе подавай нечто особенное. Да, задачка.

Я так же вежливо промолчал. Приехав и поднявшись в квартиру Пушкиных, мы увидели что-то напоминающее растревоженный улей. Прислуга, чья численность утроилась по сравнению с осенью, изо всех сил изображала бурную деятельность. Всё эти Марфы и Параши с Иванами хлопотливо носили мебель, картины, вазы, мыли полы, покрикивали друг на друга, толкались.

— Готовитесь к параду, Александр Сергеевич? Командовать которым будете вы?

— Да, что-то в этом роде. — с нотками смущения отозвался Пушкин.

Наталья Николаевна встретила нас с присущим ей жизнелюбием. Каким-то образом она прекрасно ориентировалась в творившемся кругом хаосе, твёрдо указывая что и куда нести, что кому делать и выглядела очень довольной. Решив, что от добра добра не ищут, мы прошли в кабинет Пушкина. Там он показал мне записку, полученную вместе с шампанским.

— Это не мой почерк, — вынес я вердикт, хорошенько рассмотрев бумагу, — и стилистика не моя. Странно, что такой человек как вы не понял это сразу.

— Да, текст показался странным.

— Только показался? «Уважаемый Герой России и Спаситель Императора, ваш ничтожный холоп спешит сложить к вашим ногам это презренное вино, дабы вы имели достойную вас возможность напоить им тех кто покажется вам достоин поздравить вас с повышением», — прочёл я начало вслух. — какое-то издевательство, а не письмо.

— Гхм.

— Нет, действительно черт знает что. Как вы могли допустить, что подобное могло выйти из-под моего пера?

Пушкин смутился ещё больше.

— Не обижайся, Степан.

— Не обижаюсь, просто недоумеваю. Как?

— Подумал, что ты так шутишь, — развёл руками поэт, — разве это невозможно? Ты ведь все время шутишь, Степан, отчего бы и не подумать?

— Бумага плохая. Дешёвая. Нет, я не мог послать вам такое, Александр Сергеевич. Никак не мог. Но кто же тогда? Позволите осмотреть вино?

Пришлось Пушкину оторвать двух «дармоедов» лакеев от их бурной деятельности, и вот уже через несколько минут они внесли ящики.

— Знаете, господин статский советник, это не шампанское. Этикетки приклеены криво и плохо.

— Вижу.

— Я не знаток игристых вин, как и вин в целом, но, что в шампанском не должно быть осадка — знаю. А в этих бутылках он есть.

— И это верно, Степан.

— Так как же вы могли подумать, что…

— Потому и зашёл к тебе, — развёл руками поэт, — сказать, что шутка неудачная. Но если это не ты, тогда не знаю. Как проверить вино на яд?

— Вы все-таки допускаете?

— Странно как-то. Если это шутка, то наивная. Ни один человек из общества не признает в этом напитке шампанское уже по внешнему виду.

— Давайте рассуждать логически. — предложил я. — Допустим, что некто вздумал пошутить. По каким-то ему известным причинам, он решает прикрыться мною. Этот некто плохо знает меня, вернее, не знает вовсе. Но слышал. Или видел, но в состоянии когда я не смог произвести достаточно комплиментарное впечатление. В глазах этого некто, я — возомнивший о себе холоп. Не ухмыляйтесь, Александр Сергеевич, именно так. Этим можно объяснить странности. Мужик изображающий из себя человека благородного — смешон, или должен быть смешон. Вчера водку из корыта хлестал, а сегодня вина ему подавай, да подороже. Ему и подали. Продали бурду под видом элитного вина. Дурак и не заметил.

— Предположим. Что из этого следует?

— Могу только догадываться. Записка, столь странная, видимо тоже несёт собою роль элемента подтверждения того, что писана холопской рукой. На что рассчитывал отправитель, вот в чем вопрос.

— Каковы твои версии?

— Их много, ваше высокородие. Основных четыре. Мне их озвучить?

— Разумеется!

— Извольте. Первая. Отправитель человек благородный, избыточно благородный, я бы сказал. Отчего он допустил столько промахов. Но цель его — шутка. Возможно, злая шутка. Вы примете за чистую монету и вспылите. Не успели дать человеку свободу, как он вздумал потешаться над вами! Посади свинью за стол, она и ноги на стол.

— Но этот холоп о себе возомнивший, говоря твоими словами, старался в меру сил. За что же на него серчать?

— Пусть. Но если нашему таинственному отправителю известно больше? Он явно не беден, судя по бутылкам и упаковке. Они оригинальные. Что если он рассчитывал на вашу мысль о зависти. Что вы решите, будто я съедаем жадностью и злобой к вашим…хмм… подвигам. И тогда это уже не шутка, а вторая версия. Покушение на убийство. Да-да, дорогой Александр Сергеевич, убийство, которое легко свалить на меня. Мы с вами Моцарт и Сальери нижегородского разлива. Трагедия и фарс в одном бокале.

— В тебе гибнет драматург, Стёпушка.

— Я реалист. С каких это пор вы решили, что покушений на вас больше не будет? Здесь идеальное прикрытие. Охамевший мужик травит барина. Можно сочинить пьесу и продавать её за деньги.

— Каким образом? Я ведь сразу увижу, что это не шампанское.

— Но вы могли попробовать их любопытства. Допустим, вы не рассердился, а рассмеялись. И вам стало интересно, чем же подменили вино. Для полноты анекдота это стоит знать. И вот вы открываете и пробуете. И умираете в страшных мучениях. Прошу простить, но вы сами назвали меня драматургом, значит погибнете не сразу, а на руках безутешных друзей и родных. Скандал на всю Россию!

— Каков третий вариант? — Пушкин мрачнел все сильнее, видно было, что он сам тревожится всерьёз.

— Это послал действительно мужик. Или купец. Из моих конкурентов и завистников.

— Ну уж!

— Вы зря недооцениваете изобретательность податного сословия. Сказать вам правду — она очень коварна. Вам покажется глупым, но вполне может статься, что целью удара являетесь не вы, а я. А вы — подвернувшаяся удобная жертва. Здесь, правда, неясно, что именно в бутылках. В любом случае проверить их содержимое необходимо.

— Хорошо. Дальше.

— Что — дальше?

— Ты говорил, что имеешь четыре версии, но озвучил только три.

— А, ну да. Четвёртая заключается в том, что это действительно отправил я. Зачем — не могу сказать, ведь если я это всё задумал, то каков же резон выдавать самого себя?

— Степан!!

— И не надейтесь, ваше высокородие. Не признаюсь. Одно скажу — в вашем случае там точно не яд.

— Странно, что нет пятого варианта, в котором я сам себе отправил эти бутылки.

— Хм. Не подумал о таком. Вы нашли пятый вариант, господин статский советник. Но зачем вам это было нужно?

Пушкин безнадёжно махнул рукой в мою сторону и погрузился в раздумья. Я же чувствовал себя очень бодро. Утренней мерзости как не бывало. Интересно, что бы сказал и сделал Александр, знай он, что такой же ящик, с немного измененным содержимым, движется на юг, имея конечным адресатом дедушку Натальи Николаевны? Ничего хорошего не скажет и не сделает. А мне казалось, что жребий брошен и Рубикон перейден. Апачи вышли на тропу войны. По сути, так оно и было.

Глава 7

Степан. POV. Продолжение 6

Столько похорон, сколько я видел за эти несколько лет, не могло не оказать существенного воздействия на моё мировоззрение.

В Кистенёвке, с населением немного превышающем тысячу-полторы христиан обоего пола, за неполные три года скончалось свыше семисот человек. Подавляющая часть из них — дети, совсем маленькие. Родилось за тот же период не меньше, даже немного больше. Сводная картина наблюдалась во всех окрестных сёлах и деревнях, как и по всей Нижегородской губернии целиком.

Книжные определения, такие как младенческая смертность, фертильность женщин, убыль или рост населения в изучаемый период, не дадут должного представления даже для людей не жалующихся на недостаток воображения. Это было нужно увидеть.

Например то, что в селе приблизительно четыреста женщин, считаемых от только что вышедших замуж и до немногих глубоких старух. Что большинство из них постоянно беременны. Никогда не видел столько женщин в положении одновременно. Что рождается в год около двухсот пятидесяти младенцев, не считая тех кого не удалось доносить. Что сто из этих детей не доживёт до года. Что ещё сто детей за год умрёт из тех кто постарше. Отсутствие антибиотиков, детские болезни, смутное представление о гигиене (с медицинской точки зрения), сам образ жизни, всё это собирало свою жатву.

Пугало ли это? Меня — да, их — нет. В селе не было ни одной женщины, которая хотя бы раз в жизни не «заспала» младенца. Так говорили, не проверял. Выражение это означало то, что пришедшая с тяжёлой, очень тяжёлой работы мать крепко засыпала, и во сне нечаяно душила своим весом младенца. Правда или нет — не знаю, но что редкостью не являлось — пришлось поверить.

Как относились ко всему этому? Огорчались, конечно. Похоронить младенца — три копейки. Тех кто старше — десять копеек. Гробик сколотить. Взрослым попроще, для них гробы почти всегда были наготове, кроме совсем бедняков. У меня бабушка больше двадцати лет упорно откладывала деньги себе на похороны, я только посмеивался. Здесь — делали себе гробы заранее, засыпали зерном и ставили на чердак. Бельё приготовляли. Удобно. Отдал человек Богу душу, а уже всё готово. Обмыть, отпеть, оплакать, обрядить, положить два пятака на глаза (даже слепым), положить ещё сколько-то денег в гроб (да-да, пойдут в оплату за проход в иной мир, атавизм язычества), закопать. После — помянуть. Вот и всё. Бабы ещё нарожают, прямо вот сейчас.

Вся жизнь крестьян представляла собой калейдоскоп из бесконечных рождений и похорон. Это касалось не только людей, а и скота, урожая. Все рождалось и умирало постоянно, одновременно и циклично и перемежая одно с другим. Рассвет — жизнь, человек проснулся. Закат — смерть, человек уснул. И так всегда.

Люди при этом были очень добрые, в моем понимании. Убийство — тяжелейший грех, и пойти на такое… для большинства — немыслимо. Не считать же убийством избиение до смерти конокрадов или подобных им негодяев? Да, бывало что и помирал кто от последствий бытовых побоев, чаще жёны или те же дети, но то от последствий. А как иначе учить?

Насилия было много, чрезвычайно много. Но и оно определялось укладом. Невозможно держать хозяйство в порядке без весьма строгой внутрисемейной дисциплины. Отсюда затрещины, щипки, ложка в лоб, порка, кулак отеческий. Насилие со стороны барина, сбор оброка старостами тот же, непременно сопровождаемый битьем, было не самой большой частью от получаемых ежегодно, ежемесячно, еженедельно и ежедневно колотушек в своей среде. Дедовщина.

Детей любили, разумеется. Ребёнок для крестьянина — Божье благословение и точка опоры в жизни земной. Чем больше этих точек опоры, тем устойчивее положение. Не умер в первые месяца три — окрестили, дали имя. Дожил до способности бегать — можно начинать приставлять к делу. Лет с шести уже полусерьезно.

Неурожаи и следующие за ними болезни, пожары, выплаты государству и помещику, падёж скота, всё умудрялись переживать эти люди. В итоге получался тип человека невероятной устойчивости, каким бы замшелым доходягой с виду он не казался. Непосредственно в Болдинском имении, где с урожая прокормиться было невозможно и процветало отходничество, народ, ко всему прочему, и любознательностью отличался. До разумных пределов. Для них вся жизнь являлась бесконечной борьбой за существование, не больше и не меньше. Плохой год мог легко пустить по миру успешную доселе семью, а то и отправить её на погост. Я стал (мне казалось) многое понимать. Отчего крестьяне так не любят новшества? А оттого. Отчего многие люди не любят когда им советуют работать иначе прямо в процессе их напряжённой работы? А если работа не просто напряжённая, а от неё зависит буквально ваша жизнь и жизнь ваших детей? Представьте, вы из сил выбиваетесь, на жилах тянете, и тут советчик непрошенный, который знает как надо, а вы и ваши предки — дураки. В принципе ясно. Вот мужик, у него было десять-пятнадцать братьев и сестёр, осталось двое-трое; детей жена родила тоже с десяток и сейчас носит, четверо ушли к Богу в младенчестве, ещё трое до десяти лет, старшего против закона забрали в рекруты, считай как мертвый, есть ещё сын и дочь. Платить надо подати. Любопытно, но против самого этого факта никто не возражал, не нравилось что очень много берут. Крестьянин ведь даже натуральную часть оброка переводил мысленно не в деньги, а наоборот, деньги перекладывал на пуды ржи и ячменя, считая сколько бы досталось семье без этой ноши. А так — никаких протестов. Коли есть Бог на небе, то должен быть и Царь на земле. Царю нужно войско, от бусурман отбиваться. Бусурмане хотят народ веры лишить и церкви святые разрушить, чтобы никто православный в рай не попал. Сам слышал. Для войска нужны бояре. Перед другими странами в грязь не падать. Для того и берут деньги. Всё логично и понятно. Да и некогда особо вникать, приданое собирать дочери надо. Сыну хозяйство передать. Расскажите такому человеку о производстве средств производства и добавочной стоимости продукта. Ну-ну. Недаром социалисты так обрадовались появлению рабочего класса. Рабочий, даром что вчерашний крестьянин, совершенно другой человек. Другая жизнь — другие люди. А эти… однажды я представил, что будет если сказать кистеневцам о праве детей на самоопределение. Какого они, дети, пола, например. Мальчики или девочки. Согнуло тогда от смеха, но осмелься я на эксперимент и мне бы стало совсем не смешно.

При всем этом и радостей было немало. Взять те же свадьбы, что играли иногда по десятку за раз. В общем и целом не сказал бы, что вся жизнь их безнадежна и безрадостна. Трудно — да, очень. Уныния не было. Часто видел как идут и поют что-то весёлое. Тоже своего рода элемент естественного отбора, склонные к печали жили явно похуже.

Дворяне не имели никаких особых преимуществ в вопросе смертности. Немногим лучше, но и то как смотреть. Основная масса дворянства, то есть людей бедных с «благородной» точки зрения, их не имела вовсе. Преимущество в питании давало бонус, конечно. Не слишком значительный. Высшая знать, небольшой замкнутый мирок со своими законами, отправлялась на тот свет столь же исправно.

* * *

Решение о рейдерском захвате Полотняного Завода Гончаровых вызревало давно. Уникальное производство с громадными возможностями манило тем, что прозябало в беспорядке, ожидая хозяина. Подобраться к нему я планировал через Пушкина, то есть через Наталью. И её брата, наследника майората. Формально всё осталось бы в их собственности, а на деле… Нужен был царь и его одобрение, на что теперь я вполне мог расчитывать. От себя требовалось создать ситуацию при которой всё сложится «само собою», а я ещё посопротивляюсь для вида.

Странно или нет, но решение о ликвидации, то есть убийстве Николая Афанасиевича Гончарова, далось мне с пугающей лёгкостью. Без философских рассуждений о том, что «все умрут», или уже умерли ко времени «моего» будущего. А как-то вот…насмотрелся. Проникся. Если современникам всё было нормально, то мне — нет. Защитная реакция психики вела к холодной логике не церемониться. Совесть — лучший адвокат, и этот бесподобный юрист говорил мне, что раз уж «местные» относятся к себе и другим столь сурово, то мне тем более не стоит переживать.

Однажды один профессор, историк, рассказал нам на лекции интересную мысль, что государство полностью меняется за четверть века, какая бы преемственность не была. Прошло двадцать пять лет — все изменилось. Названия могут остаться те же, пусть и правитель останется прежним, но страна меняется. Это уже другая страна. Задумался. Что-то было в этом утверждении. Стал смотреть. Россия с 1800 года и по 1825 сильно изменилась? Внешне — нет, а внутренне? Пожалуй, что и да, хотя не был уверен. А Россия с 1825 по 1850? Тоже не очень, если не копнуть. Копнешь — совсем иное уже, верно. Ну а дальше страна пустилась в галоп. 1850 и 1875 — разные государства. 1875 и 1900 — тем более. 1900 и 1925 — нечего и говорить. 1925 и 1950 — разные планеты. 1950 и 1975? А 1975 и 2000 год? А дальше? То-то и оно.

— Простите, профессор, — не удержался тогда от вопроса, — наверняка вы слышали фразу, дескать «в России ничего не меняется»? Как вы её оцениваете и как к ней относитесь?

— Хороший вопрос. — седеющий англофил снял и протер очки. — Это и правда и нет. Но правды больше. Меняются условия, правила, информация, образование, еда, музыка, одежда и прочее. Меняются взгляды на то что приемлимо и что нет. Прадед веровал в Бога, царя считал помазанником, крестьян — смердами. Его внук верил довольно условно, царь для него уже человек из публики. Внук внука вырос атеистом, а на государей прошлого плевать хотел. Собрать их вместе, гипотетически, и покажется, что это совершенно разные люди из разных миров. Законы и нормы меняются, причём закон всегда в положении отстающего и догоняющего. Что же остаётся неизменным? Стартовая позиция. Каждый из них пришёл в мир не зная совершенно ничего. В процессе взросления, каждому из них объясняли как все устроено и какие правила существуют на текущее время. И всякий из них встраивался в окружающий мир. И с вами, молодые люди, все совершенно аналогично. На этом пути человек проходит несколько этапов, связанных, в том числе, с физиологией. Детство, переходный возраст, юношеский максимализм, взрослость, зрелость, мудрость. Не все, конечно, даже скажу, что многие и до взрослости не добираются. Но все стараются устроиться поудобнее в социуме, так определила природа. Детали у каждого свои. Вы должны понимать, что мировоззрение — это не только как вы смотрите на окружающий мир, и как его воспринимаете, но и то как окружающий мир смотрит на вас. Мир зрит. И это неизменно всегда. Понятно?

Аудитория подтвердила, что ей всё понятно. Мне ничего не оставалось кроме как признаться в том, что дурак, но я ничего не понял. Что в России не меняется то? Профессор мило улыбнулся и задал этот вопрос в качестве добавки к домашнему заданию, пообещав спросить после, но не спросил. Наблюдалось за ним такое. Наговорит «умного», а ты потом голову ломай, это твой мозг не варит, или он сам ничего не знает?

* * *

Императрица сдержала слово, прислав приглашение на следующее чаепитие. Что же — я был готов.

К огромному моему сожалению, от подарков, что подобрал Прошка, пришлось оказаться. Они были уникальны, бесподобны, прекрасны. Парень превзошёл самого себя, перевернул в три дня весь Петербург, уверен в этом. Я смотрел на кандидатов в подарки и балдел.

Он нашёл два больших, по пояс взрослому человеку, кукольных домика. С какой-то дьявольской детализацией. Барби и Кен, существуй эти куклы в это время, вышли бы вон и пошли на Мойку топиться со всеми своими «домами». Здесь стояли подлинные шедевры. Вот вам и «время отсталых технологий». Может и так, но ручная работа настоящих мастеров тут феноменальна.

Семь (семь!) красивейших музыкальных шкатулок, которые и в руки брать опасаешься. Шагающая кукла! Она действительно шагала, я рот открыл от удивления. Тогда такое уже было? Выходит, что да.

Добили меня ещё две куклы, одна в виде девочки, вторая в виде мальчика. В каждой механизм. Девочка вышивала, кукла делала подобие стежков! Мальчик играл на скрипке. В самом деле играл. В памяти выскочило слово «автоматоны». Краем уха слышал о таких и забыл. Даже завидно стало, когда вспомнил свои пластмассово-железные игрушки.

Прошка заметил произведенное впечатление и скромно сиял. Молодец, действительно молодец. Но дарить их нельзя. Если стоимость подарков ещё можно списать на привычное «что взять с мужика», поскольку дорогие подарки в данном случае вообще неприличны по этикету, то вот откуда они… Это вопрос. Вероятность того, что хотя бы что-то здесь из имущества добытого в Английский погром была чересчур высока. Вещи уникальны, штучные, установить владельцев будет не сложно, а по закону подлости они объявятся непременно. Нет, исключено. Если такое вдруг произойдёт, то лучше сразу императору на параде мундир помоями облить, эффект тот же.

— Это вэрна дипламатычэски, но нэвэрна палытычески. — вынужденно огорчил я Прошку, раскуривая трубочку. — Купи, парень, изюма и сливок.

Лукошко с выпечкой — вот и всё, что я взял с собой во дворец. Булок с изюмом ещё не знали, сделать их оказалось легко. По рецептуре Гиляровского: «и высылал Филиппов изюм в тесто», как-то так. Попробовал — вкусно. И торт «Наполеон» опередил своё время. Что ни говори, а плагиат — страшная штука. Заварной крем готовить я умел, ничего сложного. Пока торт настаивался, обдумывал название. «Пушкин»? Жалко Александра Сергеевича. «Николай»? Да как угодно можно, хоть «Владимир Мономах», хоть «Степаном» окрести.

Николай, кстати, который император, а не торт, на то чаепитие не пришёл. Отсутствовал. Вместо него сидел один из генерал-адьютантов свиты, для приличия. Не глуп государь, не прост. Сам меня рассмотрел, да жене на обследование предоставил. Ты женщина, сердцем чуешь, вот и скажешь свое мнение, а мне недосуг. Заодно и остальным показал, мол, я что, я ничего, всё она. Даже без булок остался, все дети съели.

Выпечка царевнам понравилась. Я немного балагурил, предельно аккуратно, впрочем, и нечаяно назвал торт «Потёмкин».

Государыня попробовала скорее из вежливости, ибо не пристало благородной даме есть больше ребёнка, как я вычитал в очередном своде правил поведения. Могла взять и побольше в таком случае, дети ведь умололи подчистую. Их что — не кормят?

— Вот ведь негодницы, — иронично посетовала государыня, — прикрылись гостем. Вы, Степан, не приносите более столько, прошу вас. Мои девочки растолстеют.

— Но ведь вкусно, мама. — Самая бойкая Мария, как и всегда.

— Старинные крестьянские рецепты! — поддержал я разговор. — Народная национальная кухня. Да и неловко пустым приходить, матушка, не невольте.

— Я и не думала неволить, Степан, просто много. Но приятно, благодарю вас.

— Это еда крестьян? — уточнила Мария.

— Именно так, ваше императорское высочество. — брякнул я не подумав.

— Мама, почему наши крестьяне питаются лучше нас? — пришла в недоумение девочка.

— Потому что твой отец — великий государь, дочь моя. И вы ему ничего не оставили. Стыдно, дети.

Дети обиженно надулись.

— Простите за нескромный вопрос, матушка, но мне некому его задать больше.

— Спрашивайте.

— Какое мясо предпочитает государь? Вы знаете, я обещал показать вашему мужу одно зрелище на природе. Думаю о сопутствующем обеде.

— Николас любит говядину, Степан. Но он совсем неприхотлив.

«Говядина, хм. Значит, шашлык будет из баранины. Будем приучать к прекрасному. А то куда годится, на Кавказе война все больше разгорается, а в Петербурге шашлык не едят. Тоже мне, столица!»

Мягко и уверенно государыня завела разговор о Пушкине. О, я такое люблю. Её величество заметила, что мой бывший барин прекрасный человек. Я был полностью с этим согласен. Её величество весьма высоко оценила его поэтический дар. Я принёс извинения за то, что моё мнение близко к восторженному и назвал его Солнцем Русской Поэзии, отчего в восторг пришла уже она. А что — идеальный момент ввести выражение в массы, пусть и дворянские. Государыня отметила, что Пушкин тонкий ценитель прекрасного. Я скромно заметил, что стараюсь учиться у этого великого человека. Государыня особо подчеркнула человеческую доброту Александра Сергеевича. Я подтвердил, что бывший барин мухи не обидит, приходится за него их бить, когда не видит. Иногда. Такой души человек! На том приблизительно и расстались.

Глава 8

Дипломатия Романовых

Степан, решивший, что император отсутствовал по надуманной причине, ошибался. Его Величество действительно был занят делом поважнее чаепития, и дело это не любило отлагательств. Он занимался политикой.

Карл Васильевич Нессельроде, министр иностранных дел Империи, с глубочайшей почтительностью и ласковым обожанием слушал речь своего повелителя. В душе его, однако, скребли кошки. Как человек ума не столько большого, сколько именно дипломатического, он не мог без страдания профессионала сравнивать государей действующего и предыдущего.

Александр Павлович был лжец, и лжец природный, искусный. Получивший прекрасное образование благодаря заботам Великой бабушки, освоив поведение человека безупречного воспитания, рыцарские манеры и умение нравиться женщинам, он не верил никому и никогда.

«Властитель слабый и лукавый» — оценка Пушкина била не в бровь, а в глаз, но сам Александр пришёл бы от неё в восторг. Подбирая образ наиболее подходящий для его собственного выживания, остановился он именно на таком. Этот человек, начавший правление с навязанного (как ему казалось) отцеубийства, сумел переиграть всех. Он обыграл Наполеона, Талейрана, окружающую его знать, австрийцев, англичан, пруссаков, следующего за ним в очереди наследования брата, мать, сестру, турок, поляков, греков и австрийцев. При этом дело обставлялось так, что это его все обманывали, пользуясь прекраснодушием Благословенного, на что императору оставалось лишь беспомощно разводить руками и щурить близорукие глаза. Серьёзные противники, такие как упомянутые французы, разгадали его вполне, но слишком поздно. Наполеон, гордившийся своим талантом читать в сердцах и душах людей, очень быстро сообразил, что рыбка попалась крупная, мрачно одергивал любые насмешки в адрес русского императора, и указывал на то, что как раз этот государь Севера несёт в себе наибольшую опасность. Талейран заболел от стыда когда понял, что это не он продал Александра англичанам, а как раз Александр сбагрил его островитянам. Те, кстати, как и французы, более чем высоко оценивали способности русского императора.

Наивный и слабый, подлый и доверчивый, человечный и бездушный, открытый и презрительно замкнутый, предпочитающий женское общество мужскому, не стесняющийся говорить, что учится у женщин — то была лишь часть масок покойного царя. Впрочем, и на счёт «покойного» были сомнения, в глубине души Нессельроде надеялся, что великий хитрец и в этот раз сумел увернуться. Предпосылки к тому были.

Александр всю свою жизнь провёл на лезвии ножа, змеем уходя из-под ударов, спасаясь там, где другой погиб бы. Карл плохо знал детали его юности, кроме общего понимания о существовании мальчика, а затем юноши между бабушкой с её всемогущими временщиками и опальным отцом.

Когда Павел занял престол, Нессельроде начал свое возвышение. Шестнадцатилетний офицер умел нравиться, говорить нужные слова в нужном месте и нужным людям — дар полученный им от матери, чья семья отринула иудаизм во имя торговли, титула и истинной веры (волею обстоятельств оказавшейся лютеранством), отчего к двадцатилетию стал полковником. Сам Карл был англиканином, что так же объяснялось непосредственной ситуацией: в Лиссабоне, где он родился, другой некатолической церкви не нашлось.

Дней Александровых прекрасное начало вернуло Карла на службу. Годом ранее он подал в отставку, аккуратно покинув ряды любимцев императора, интуитивно чувствуя, что грядёт нехорошее. Новый император поставил его на дипломатическую стезю и отправил в Европу. Оттуда Нессельроде внимательно следил за происходящим в России и делал выводы.

Со стороны всё видится иначе. Когда в Петербурге общество постепенно разочаровывалось в государе, Карл все чаще ловил себя на том, что восхищается им. Молодой царь не только не стал игрушкой в руках временщиков, но и повёл дело так, что все они, мечтающие о слабом царе, ради чего и забили сапогами Павла Петровича, лишились львиной доли своих возможностей. А те кто надеялся приобрести их — ошиблись. Александр не обещал, но создавал видимость обещаний, которые никак не превращались в реальные действия, поскольку всякий раз что-то мешало.

Воспользовавшись внешнеполитической ситуацией, император перенёс проблемы внутренние в проблемы внешние, и возразить было нечего. Не до того сейчас, враг на пороге. Ну, то есть не совсем на пороге, но завтра может оказаться уже на нём! Лично прибыв в войска, он разом получил выигрышную комбинацию. Во-первых, повышалась роль России в европейских делах, а значит, резко увеличивалось значение лично царя. Идущий на помощь занимает слегка (а порою и не слегка) покровительственное положение. И вот уже не молодой царь с шатким положением, а могущественный государь, способный выставлять огромные армии является перед взорами современников. В случае успеха — сплошные лавры, идеальная роль спасителя и прочие бонусы, включая рост авторитета внутри страны. В случае провала… Александр рыдал после Аустерлица, но мало кто понял его слезы так, как понял их Карл, знавший, что змеи не могут плакать. Император желал, чтобы его слезы поняли как горе по погибшим воинам, но был оценён как человек испугавшийся. Он не учёл, что не является своим для военных, в этом заключалась ошибка. Рыдай в подобной ситуации ещё тёзка Македонский или тот же Бонапарт — поняли бы как нужно, а так… Но Александр не был бы сам собою, не будь и здесь во-вторых. Мгновенно перестроившись, он облачился в одеяние холодной отстраненности обманутого в лучших побуждениях человека. Если не удалось занять место победоносца во главе военных, следовало снизить влияние военных вообще.

Предоставив еще одну возможность воякам убиться о гений Наполеона, царь без особого волнения ждал когда напыщенная армия обратится к нему с признанием, что она больше «не может», и дождался. Сам он не теряя времени занимался дипломатией, в которой зависел от себя одного. Тильзитский мир, единодушно воспринятый в обществе как позорное поражение, в глазах Нессельроде выглядел успехом Александра. Проигрывать никто не любит, тем более в России, где пылкость соседствует с инфантилизмом, а ёмкость понимания имеет склонность к персонификации чего угодно. Александру удалось избежать роли козла отпущения, проведя все так, что ничего не оставалось кроме признания «общего поражения». Кроме того, царь сумел сформировать достаточно серьёзно утвердившееся мнение о себе в духе «да, слабенький, так ведь молодой ещё. Наполеона зато ненавидит. Сейчас придётся отступить, но посчитаем цыплят по осени». Словом — нет никакой необходимости для внезапных ночных визитов. И записочки с угрозами подкладывать под тарелки — глупо. И о Екатерине Третьей мечтать нет резона, зачем, если сам государь всего лишь притворяется другом французского императора? А у кого зуд совершенно непереносим, то вот вам войны с турками и шведами. Там и чешите.

Нессельроде раз и навсегда понял, что главная сила Александра заключена в таланте делать слабым кого и что угодно. Бьёт он плохо, но кровь пускает столь искусно, что противник замечает это когда уже поздно и он потерял что имел.

В Грозу 1812 года царь не мешал, приняв тем наилучшее решение (в который раз недооцененое), но в Заграничный поход пошёл, отлично понимая, что настало время высокой политики, ради чего можно и потерпеть свое презрение к генералам.

В Европе Александр постоянно уступал требованиям союзников. Карл находился при особе Его Величества и имел возможность наблюдать всё собственными глазами.

Александр предварительно уступил англичанам и согласился на сам европейский поход, коего лично желал, но без подобной уступки сложно было выбить с островитян очередные денежные суммы.

Часть, впрочем, Александр уступил королю Пруссии, взамен получив его армию. Нет, не себе, для похода.

Александр уступал и продолжал уступать Австрии, которая по итогам всех уступок взвалила на себя главные трудности и риски предприятия.

Добравшись на спинах союзников до Парижа, (то есть до самой западной точки на карте куда заходил русский солдат с оружием в руках) государь решил уступать ещё и французам, оказавшихся в границах 1793 года, а на последующем Танцевальном Конгрессе — вообще всем кто только хотел, чтобы русский император им уступил, включая женщин.

Англичане что-то подозревали, склоняя к своим подозрениям австрийцев, но здесь неугомонный Корсиканец сбежал с Эльбы, а Александр вновь всем уступил и получил во владение Польшу.

Полякам царь уступил особенно щедро, всучив им конституцию и родного нелюбимого брата, пообщав им неофициально независимость (когда-нибудь), назвал поляком самого себя, посмеявшись с ними над дураками русскими, и отбыл в Петербург, посетовав напоследок, что из-за этих олухов (русских) не может восстановить Речь Посполитую немедленно, так что душою он за, но всё потом.

В России Александр обнаружил, что в среде дворянства набирает силу идея «жить как в Европе», для чего необходимо всего лишь принять пару законов и дело в шляпе, расстроился и погрузился в мистицизм. Нессельроде, три года лично изучавший государя, не поверил тому ни на грош. Не будучи русским, внук торговца из Гренобля, Карл удивлялся тому как легко почти все приняли на веру казавшийся столь странным ход императора, но именно это убедило в его верности. По мнению дипломата, Александр просто увёл себя от вероятного удара (во всех смыслах), для вида самоустранившись от множества дел. Конституция, не конституция, а царю некогда, он душу спасает, а вы друг друга сами загрызете. Для всего остального есть Аракчеев.

Еще во время Венского Конгресса Александр задумался о том как хорошо бы было закрепить создавшееся положение в Европе. Итогом раздумий было создание уникального письма полного благих пожеланий, скрепленных подписями им самим, императором Австрии и королём Пруссии.

«Бумажка полная трескучего бреда», — отозвался о ней Меттерних. Остальные тоже пожали плечами, но подписали, поскольку это ни к чему не обязывало, а русский царь опять в чем-то уступил и было даже неудобно. Некоторое время спустя до царственных голов европейских немцев дошло, что «бумажка» может оказаться не столь бесполезной как им показалось вначале. Надо признать — Александр опередил своё время, изобретя формулу «за всё хорошее и против всего плохого».

Русский царь предлагал не заморачиваться такой ерундой как буква закона, тем более что их недолго подправить, но неуклонно следовать справедливости. Это сперва и вызвало недоумение у немцев. Царь заявлял, что мораль своит выше права в его частном применении. Любой негодяй способен использовать лазейки в законах для своих тёмных делишек, но негодяй не может обойти мораль, ведь его сущность как раз в аморальности. Напротив, государи обладают утонченным видением морали со дня своего рождения, как Богом поставленные люди за соблюдением этой морали следить. Бог обязал своих помазанников править народами путем любви, правды и мира, а любой посягнувший на монархическую легитимность власти — желает зла, лжи и бедствий народам. Потому и следует монархам оказывать друг другу поддержку и помощь. В каких именно случаях — не указывалось.

Когда до европейских голов дошло, в Вене и Берлине открывали шампанское. В Вене и Берлине хохотали. Слабый, глупый и наивный император русских сам дал им в руки обоснование для подавления любого недовольства, ещё и помощь пообещал.

Больше всех ликовал Меттерних, немедленно потребовавший для себя главную роль. Александр, естественно, уступил. Так Австрия на три десятилетия стала невольным проводником русской политики, сама о том не догадываясь. Меттерних наслаждался, проводил почти ежегодные конгрессы, давил крамолу и дух свободы везде где только возможно, нечаяно ослабив тем свою родную империю. Если при угрозе Наполеона ни чехи, ни венгры не помышляли о «предательстве», и не велись на лозунги «свободы», храня верность, то под управлением гениального князя заволновались все.

Нессельроде на всю оставшуюся жизнь запомнил взгляд Александра обращенный на Меттерниха во время Веронского конгресса 1822 года. Среди прочих дел обсуждалась Греция. Александру не нравилось восстание против османского ига, и войны с Турцией не хотелось, но быть противником православного народа он не мог. Наилучшим выходом было отказать в помощи под благовидным предлогом, чему препятствовали всё понимающие англичане и французы, радующиеся его затруднению. Меттерних тогда выступил во всю свою силу. С дрожащим лицом, трясущимися руками, вообразивший будто все это коварный замысел русских, почти теряя самообладание (в рамках этикета) высказывал недоумение и огорчение свое Александру. Тот выслушал и… уступил. Австрия осталась жандармом Европы, к удовольствию и её и русского царя. Ехидный француз пытался упрекать, на что государь всероссийский спокойно ответствовал о праве каждого на самозащиту, в том числе у монархий против тайных обществ.

Больше и громче всех негодовала Англия. Британцам Священный Союз сразу не понравился. Для начала, их забыли позвать. Затем, им не смогли объяснить суть соглашения, ибо островитяне отказались верить в существование варианта только с общими словами. После — поверили, но не приняли участие. В Лондоне раскусили замысел Александра, только сделать ничего не могли как раз по причине юридической необязательности союза. По сути, и английские лорды это поняли, русский царь мягко связал Европе руки. Пруссия и Австрия уравновешивали друг друга, не могли враждовать, так как за обоими стояла Россия, готовая немедленно поддержать более слабую сторону. И вместе, Австрия и Пруссия сковывали Францию, не позволяя дёргаться. Заодно они полностью контролировали Италию и Германию, мелкие государства. Пруссия, как более слабая в сравнении с Австрией, была неофициально почти вассалом России, блокируя идеи поляков на бунт, и нейтрализуя любые попытки шведов получить союзников против России. Австрийцы опасались движения России на Балканы, почему блокировали Турцию, не оставляя тем даже теоретических возможностей новых войн с Россией, пока с ними Австрия.

Когда один из Кавендишей, человек весьма одаренный и образованный политик, приехал в Петербург, то испытал одно из самых сильных потрясений в своей жизни. Оказалось, что великий император, одолевший врага небывалой силы, поднявший славу оружия своей страны на небывалую высоту, опутавший всю Европу так, что не только исключил возможность войн с соседями, сдерживающими друг друга, но и сковавший государства находящиеся в тысячах миль от его границ, человек по факту Европу контролирующий… по почти общему мнению образованной блестящей дворянской молодёжи — дурак.

Сменивший его на троне Николай…

Нессельроде едва заметно вздохнул. Государь битый час распинался доказывая, что виной всем последним событиям — французские тайные общества, желающие столкнуть монархии в братоубийственной войне.

«Даже если так, — подумал он, — то кто предоставил им такие возможности? Кто допустил польский мятеж? Кто влез в Грецию? Кто предпочёл зависящих от нас немцев французам и англичанам, а теперь негодует? Александр не допустил бы подобного, причём так, что никто бы и не заметил по причине самого отсутствия событий. Нет, военные удивительно неуклюжи во всем, что не касается мазурки и остальных бальных танцев».

— В этом есть и хорошее зерно, ваше императорское величество, — произнёс он когда государь выдохся, — в Германии все совершенно спокойно. Значит, опасность войны не столь высока.

— Опасность войны?! — вскричал император. — Опасность войны?! Да не думаешь ли ты, что я опасаюсь какой-то войны, после всего что они натворили?!

— Осмелюсь заметить, ваше императорское…

— Говори короче!

— Слушаюсь, государь. Осмелюсь заметить, что доказательств у нас нет, или они мне неизвестны.

— Доказательства будут.

— Что же тогда мы потребуем?

— Как это — что? Во-первых, извинений. Официальных, пропечатанных в их газетах. Никаких кулуарных «просили передать»! Во-вторых, компенсаций. Это принципиально. А главное — мне нужны головы. Знаешь, есть что-то приятственное видеть голову своего врага, когда он притворялся другом, недавно я это понял. Или во Франции успели запретить гильотину?

— Боюсь, ваше величество, нам будет отказано в подобном удовольствии.

— Тогда война. Если они не захотят провести настоящее расследование, значит зараза проникла куда глубже, чем казалось. Пусть, проведём всё сами. Мне даже хочется, чтобы они отказались. Похоже на то, что у России судьба свергать французских узурпаторов.

— Но король Луи Филипп признан всеми…

— Узурпатор.

— Ваше величество!

— Он лишь зовется королем. Да чего ты боишься? Скорее всего до войны не дойдёт. Не сумасшедшие они в конце-концов… Против них все, мы, Пруссаки, Австрийцы, Англичане. Они ведь тоже пострадали.

— Англичане? Но они пострадали не совсем от рук французов, ваше величество. Нужны веские, очень веские доказательства.

— Доказательства будут, Карл.

Глава 9

Москвич в Санкт-Петербурге

— Да, Пушкин, уж ты не противься, одну безешку позволь напечатлеть тебе в щеку твою! Ахахаха, да что ты жмёшься, али мне не рад?

— Рад, очень рад, — прохрипел Александр, пытаясь вырваться из дружеских могучих объятий, — не ждал тебя, так оттого ещё больше рад!

Нащокин, старинный приятель Пушкина, изо всех сил сжимал более хрупкого поэта.

— Ай! Моя нога! Осторожнее, медведь, раздавишь!

— Ничего-ничего, знай наших. Дай вот ещё одну безешку, дорогой…

— Что ты привязался к этим «безешкам»? — вырвался, наконец, Пушкин. — Не пьян ведь ещё.

— О, это ты сам виноват, братец. — Нащокин подбоченился и с интересом принялся осматривать гостиную. — Твой протеже носатый сейчас пишет. Я и попался ему в гостях у Т. Уговорил послушать, сказал, что ты ему идейку бросил с барского плеча. Умеет заманить, подлец! Я и слушал, слушал, вдруг просыпаюсь! «Что ты, щегол, и меня написать выдумал?!» — говорю так грозно. Он отступил. Давай сюда свои каракули! Он подаёт. Гляжу — ну точно обо мне писано, слово в слово! Только бакенбард я не ношу, а так…но ты, брат, вижу, устроился! Поймал птицу удачи, так? Я всегда знал, как ты везуч, прохвост.

Нащокин по-хозяйски обошёл комнату, любуюсь убранством.

— Ты надолго в столицу? — Пушкин чувствовал в себе то, что стал особенно остро чувствовать при виде Нащокина с момента своей женитьбы. Павел Воинович был знаком ему с Лицея, где учился в Благородном пансионе, созданном для тех, кому требовалось догонять лицеистов в познаниях. Увы, но «страстная и необузданная натура», как было прямо указано в характеристикие, мешала Павлу проявлять усидчивость. Близкой дружбы между ними тогда не было, но с годами, по мере того как жизнь все дальше уводила Александра от бесшабашной юности, Нащокин нравился ему всё больше. Тот, казалось, совершенно не замечал перемен, даруемых человеку с годами, оставаясь все тем же парнем. Немудрено, что давние приятели и себя чувствовали моложе в его присутствии.

Мать Павла, отчаявшись увидеть в сыне хоть какие-то проблески благоразумия, оставила того без наследства. Сама она происходила из Нелидовых, и Пушкин, знавший как и прочие, что именно означает эта фамилия, собрался было защищать Клеопатру Петровну от вероятных упрёков сына, но тот и глазом не моргнул. Добыл где-то рясу католического монаха, пришил к ней белую ленту с надписью Desdichado, означавшую «Лишённый наследства», подсмотренную в романе «Айвенго», которым все тогда зачитывались, да так и расхаживал сорок дней.

Растратив почти всё что оставалось, Павел вздумал поправить дела алхимией, к чему активно подговаривал Пушкина. Последние деньги ушли на покупку секрета философского камня у цыган, и дело было верное, но где-то закралась ошибка, так что он не преуспел.

Отложив химию в сторону, Нащокин решил стать карточным шулером, как наиболее благородным из наименее благородных дел. Неизвестно, как сложилось бы дело, не вздумай он обратиться «за наукой» к Толстому Американцу. Тот согласился преподать несколько уроков и повёл Павла в тир. Толстой выбил десять мишеней в яблочко с двадцати шагов, предложив ученику повторить. Павел возразил, что стреляет средне, сколько бы не пытался, потому повторить не сумеет.

— Жаль, — отвечал невозмутимо Толстой, — но это непременное условие для достижения достойного результата в интересующем вас деле, друг мой. Поверьте моему опыту. Весь секрет и того и другого заключён в том, что рука не должна дрожать.

Нащокин предпочёл поверить. Толстой сжалился над попавшим в затруднительное положение человеком и дал совет играть как умеет, но только с теми, кто любит проигрывать.

— Разве тебе неизвестно как играют эти люди? Проигрыш для них — удовольствие. Таким путем они показывают достаток, богатство.

— Но ведь они почти все старики! — воскликнул Павел.

— Будет немного скучновато, — признал Толстой, — и слушать их истории часто мука. Играть неинтересно, учитывая их рассеянную склонность держать карты таким образом, что их видно партнёрам. И в «фараон» они не сядут никогда. Но тем не менее…

— Отчего же тогда шулеры не оберут их до нитки?

— Оттого, что эти славные мужи никогда не сядут играть с шулером. — с улыбкой пояснил Толстой непонятливому товарищу.

Нащокин последовал совету и быстро поправил свои дела, но жаловался, что разлюбил карты.

Всё было бы хорошо, будь подобное возможно с его характером. В столицу Павла привела нужда, иначе он бы не покинул столь любимую им Москву, город славившийся как обитель самых странных чудаков той эпохи.

— Сколько тебе нужно? — не стал томить друга Пушкин.

— Черт возьми, теперь даже не знаю!

— Отчего так?

— Да вот так. Думал перехватить тысяч десять, много двадцать. Но вся эта обстановка… в Москве гуляют слухи безумные даже для неё. Ты теперь генерал?

— Статский советник. И Камергер.

Нащокин присвисинул.

— Жаль, что ты не смог быть на свадьбе. Эх, вот сейчас бы её сыграть. Ты был бы шафером, весь в орденских лентах… Андрея-то дали?

— Нет, что ты. — рассмеялся поэт. — Анна на шее и Владимир в петлице.

— Все равно жирно. Значит правда?

— Смотря что.

— Ну вся эта история, о которой только и говорят.

— Смотря что говорят. Сам знаешь — в одном конце Невского чихнешь, на другом скажут — … здесь Пушкин использовал слово из лицейских времен. Нащокин засмеялся.

Лакей доложил, что «кушать подано», и Александр провел гостя в смежную комнату, где их ожидал великолепно сервированный стол.

* * *

Степан устало протер слипающиеся глаза.

«Этот мир когда-нибудь утонет в бумагах». — подумал он, распечатывая очередной «рапорт».

Из Болдинского имения доклады приходили еженедельно, и, несмотря на временной лаг, ему удавалось держать руку на пульсе событий. В отличии от Петербурга, в провинции всё было тихо. Следствие по делу избиения (так было написано) семьи Калашниковых продолжалось с упорством любого дела зашедшего в тупик. Куда большей заботы и внимания требовали текущие дела. Их было просто много.

Писали обо всем мало-мальски значимом. Прошения, доношения, объявления, реестры, всё аккуратно учтённое проходило перед глазами.

Суммы оброка, разложенные на крестьян трех категорий соразмерно их доходам, задолженности, арендные выплаты за объекты вроде мельниц, рекрутские квитанции, добровольные взносы на покупку рекрут со стороны, ничего не избегало бдительного ока барина. Барина — потому что все бумаги обращались к Пушкину, как положено. И что, что не читает? Порядок есть порядок. Вот и украшали всякий лист почтительнейшим «Батюшка, государь наш…»

Сколько родилось младенцев, их имена (считали от крещения, ранее в списки не вносили), сколько мальчиков и девочек, сколько людей умерло, по каким причинам, с особыми метками у внесённых в ревизские списки.

Сколько людей в отходничестве, в каких городах, при каком роде занятий, на какой срок. При этом ушедшие в пастухи или бурлаки всё равно приписывались к какому-либо городу. Вопросы паспортов, их продления и получения новых. Займы под залог имущества, от оловянной посуды и до женских украшений, со стороны не имеющих средств, но желающих уйти на заработки.

Сдача в рекруты «ненадежных и пьяниц», наказания провинившихся, кого батогами, а кого и плетьми. Бабам — розги. Как мирской сход решит. Покупка других крепостных на имя барина, то есть неофициальные для государства «крепостные крепостных», кто поручители недоимщиков, как идёт подготовка к восстановлению усадьбы (заготовлялся материал), да и просто доносы друг на друга, всё собиралось старостами и посылалось в Петербург.

«Прочёл бы это сам Сергеевич, вот хоть как Митрофан сын Макаров заложил ендову, дабы „пачпорт“ выправить, то иначе бы на всё глядел, — раздражённо подумал Степан, — или как Иван Алёшкин осерчал и жинку свою в телегу запряг, да прокатился пять вёрст. Непорядок? Ещё бы. Вот сход и постановил бабу выпороть для порядка. Впрочем, нет, это Сергеевичу не надобно. Тонкая душевная организация пострадать может».

* * *

— Так все-таки сколько тебе нужно, Войныч? Ты говори, не стесняйся. И не копейничай, я сейчас при деньгах. Лучше сразу обговорить. А то напьёмся, себя забудем.

— Коли так, давай сто! — Нащокин ловко подцепил рябчика.

— Ради бога. Нынче же дам.

— Вот это по-нашему! Признаюсь как на духу, мне и тридцать за край, но раз есть возможность, возьму сто. На всякий случай.

— Да никаких проблем.

— Москва не Петербург, там тридцать тысяч как здесь сто и будут… а сто как миллион! Сам знаешь. Признайся, ты открыл секрет? Всегда был умён. Даже не удивлюсь.

— Какой ещё секрет?

— Философского камня.

Друзья расхохотались. Пушкин предупредил, что если ему придёт в голову мысль сегодня поехать играть в карты, остановить его непременно. Павел кивнул и продолжил распросы. Вообще говоря, разговоры о деньгах считались в обществе за моветон, но правило мгновенно нарушалось в случае их наличия, не столь и частого у благородных людей. Неприлично то, что приводит в смущение, а раз они, деньги, есть, то и смущаться нечего. Оттого Александр с удовольствием отвечал на вопросы приятеля.

— А я ведь тоже не с пустыми руками! — вспомнил Нащокин, хлопая себя по карманам. — Вот, держи! — извлёк он маленькую коробочку.

— Что это?

— Камень. Не философский, конечно. Охранительный. С бирюзой. От насильственной смерти.

Перстень выглядел красиво. Пушкин примерил — на палец сел идеально.

— Вот за это спасибо, Войныч, ей-богу. Знаешь — я стал кольчугу носить. Не всегда, но иногда ношу.

— Кольчугу?! — вытаращил глаза гость.

— Да. Степан почти что заставил. Это мой крепостной… бывший. Вольную ему дал. А куда деваться, если этот шельмец стихи пишет едва не лучше меня?

— Брешешь.

— Да ты разве не слышал? Москва не медвежий угол. Не верю, не мог ты их не прочесть.

— Читал, верно. Но был уверен, что то твои.

— Нет, не мои.

— Ладно, верю, — Нащокин примирительно развёл руки, — но было сложно поверить сразу. И что этот Степан теперь?

— Мой управляющий. Пока. Ах, я сам не знаю вполне. Видишь ли…он тоже принимал непосредственное участие в некоторых событиях. Не на последних ролях.

— Это я понял. Слухи бродят невероятные… но да бог с ним, надеюсь ещё познакомиться и самому его разузнать. Так он дал тебе кольчугу?

— Заставил взять, говоря откровенно. Иногда он упрям как осёл. Ношу под одеждой в случае дурного настроения. Словно султан прогневавший Старца Горы.

— М-да…а еду на яд не проверяешь? Султаны так делают.

— До такого не дошло ещё, слава богу.

— А ты не фыркай. Весть привёз я счастливую и печальную. Не знаю как подступиится.

— Ты и не знаешь? — улыбнулся Пушкин.

— Представь себе. Если не ходить вокруг да около, то преставился старик Гончаров.

— Не может быть?! Николай Афанасьевич?!

— Николай Афанасьевич.

— Не такой он и старик. Но отчего?

— Это самое интересное, дорогой друг. Яд.

— Да брось!

— Вот так. Скончался и он сам и его метресса очередная. Отравили.

Пушкин был потрясен и, что греха таить, втайне рад.

— Точно знаешь, что яд?

— Совершенно. Московская полиция передо мной секрета не делает.

— Боже мой… но кому понадобилось? Бедная Таша, это ранит её.

— О, за неё не беспокойся. Чёрное ей к лицу.

— Надо как-то подготовить её к подобному удару.

— Я для того сам и приехал.

При всем внешнем пафосе и самоуверенности, Нащокин был прав. Среди друзей Александра, Наталья легко переносила почти его одного. Чем-то нравился и ей этот балагур. Мать её, напротив, испытывала к Нащокину смесь из брезгливости и ненависти. Виной тому индийские алмазы, подарок императрицы Елизаветы Алексеевны своей фрейлине ко дню свадьбы. Они должны были войти в часть приданого Натальи Гончаровой, но находились в залоге. Пушкин обязался выкупить их, но поленился и поручил дело Нащокину, который попросту забыл. Так уникальный подарок пропал.

— Самое смешное здесь то, как именно подмешали яд. Представь себе — в шампанском!

— Представляю. Даже лучше, чем ты думаешь.

— О чём ты?

— Так. Ничего. Что же теперь будет? Ехать в Калугу? Бедная Натали…

— Наследство обещает стать не из лёгких, так что бедный здесь её брат. По предварительным подсчётам известных мне кредиторов, долгу на имении за миллион.

— Что деньги, — печально заметил Пушкин, — человек умер.

— Хоть и свинья?

— Хоть и свинья. Но, значит, такова Божья Воля.

* * *

Степан обдумывал дальнейшие действия. Барское «будешь управляющим как и раньше» было понятно Пушкину, но не ему. Хозяин подразумевал, что рассчитывает на прежние доходы. Степан размышлял об ответственности. Господское прикрытие — не просто слово, но и чрезвычайно выгодное дело, ежели подойти с умом. И дед и отец обладателя его нынешнего тела иначе и не подходили. Суть схемы была проста до гениальности. Любой крестьянин (крепостной) по приезду в город или ещё какое место в целях торговой или производственной деятельности, обязан был продемонстрировать не только «пачпорт», но и аттестат на конкретную сумму денег.

В теории все выглядело так: некто накопил условную тысячу рублей и вздумал торговать. Тогда он идёт к барину и тот выписывает ему аттестат, что имярек обладает данной суммой. А то и вовсе, что сия тысяча его, барина деньги, а некто лишь исполнитель его воли. Некто проводит торг и платит барину повышенный оброк с прибыли. Второй вариант нёс в себе опасность лишиться всего, если барин внезапно уверует, что здесь и взаправду его деньги. Всё зависело от того каков именно барин, что он за человек. Верить ему или нет? В случае когда верить можно было, некоторые умники записывали на господ огромные суммы. К чему вести торг от себя, когда можно от другого? Если барин даже не представлял какие именно капиталы участвуют от его имени (как и обстояло дело в славной древней семье Пушкиных, Сергей Александрович ставил подпись не то что не глядя, а предоставляя право самим вписывать нужные цифры), то доход доставался крепостному, а убытки, если все окажется дурно — барину. Самые хитрые брали в оборот и своих соседей, выставляя не одну крупную сумму, а словно складчину. Много было нюансов и тонкостей, суть при том оставалась застывшей в вечности. Доход — себе, потери — кому-то ещё. Говоря Пушкину, что «деньги — твои, барин», Степан почти не лукавил. Практически всё было записано на Сергея Львовича. Тот бы весьма удивился, узнай что миллионер. Но физически все деньги находились в руках Степана, и в случае чего могли исчезнуть, не найтись. В свете новых обстоятельств требовалось свести бухгалтерию к единому знаменателю, а главное — культурно вывести средства из формального владения ими Александром. Нельзя сказать, что у нового-старого управляющего не имелось своего, было, из накопленных и утаенных прибылей за три поколения, но и здесь он видел небольшие затруднения. Благородный Пушкин выписал вольную по всем правилам, но даже не подумал добавить важные строки «со всем нажитым капиталом и имуществом». Степан задумывал убить двух зайцев через выигрыш царского пари. Только вот как бы поставить на кон «хозяйское», а получить уже «свое»? Он всё больше склонялся к методу выбивания клина клином, то есть прямому объяснению своих затруднений Александру Сергеевичу, когда вбежавший без стука слуга, из приставленных к дому Пушкиных, принёс ошеломляющее известие о нападении на барина.

* * *

— Ох, брат, отпусти. Видать смертушка моя пришла, — страдал Нащокин в руках лакеев, когда его вносили обратно в дом, — то все от жадности моей непотребной. Ну что мне стоило сказать пятьдесят тысяч, а?

— Молчи, тебе отлежаться надо. — Пушкин огромным волевым усилием сдерживал рвущийся наружу хохот, делая скорбное лицо, чтобы не обидеть товарища. Нащокин пострадал самым нелепым образом.

Пообещав Пушкину всячески удерживать его от соблазна поставить на карту-другую, Павел Воинович потащил друга в игорный дом. Александр едва успел чиркнуть пару слов супруге, чтобы ждала его возвращения для важного разговора.

— Играть буду я, а не ты, — объяснил Нащокин свой замысел, — таким образом тебе ничего не грозит. Кстати, давай сюда деньги.

Им удалось произвести фурор как своим появлением (Нащокина знали, помнили и любили больше Пушкина), так и манерой игры. Павел поставил тысячу на тройку и выиграл. Затем он поставил пять тысяч на семёрку и выиграл вновь.

— Что дальше — туз? — Спросил чей-то голос.

— А вы умеете читать! — подтвердил Нащокин, делая ставку уже в десять тысяч. И опять ему улыбнулась удача.

Вызов был принят, от стола отошли все кроме самых обеспеченных игроков. Вскоре Павел обнаружил, что проиграл свой выигрыш и ещё пятьдесят тысяч сверху. Тогда он, чувствуя неудобство перед Пушкиным, объявил, что ставит сто тысяч. Противники посовещались и согласились.

— Мы имели честь покрыть вашу двойку! — спустя минуту окатил его холодный вердикт. Нащокин протрезвел. Объявление, что он ставит свою жизнь против ста тысяч, повергло присутствующих в шок, впрочем, не особенно сильный. За игорными столами случалось всякое.

— Зачем нам ваша жизнь? — спросил князь Г.

— Затем, ваше сиятельство, что это беспроигрышный ход, — честно сказал ему Павел, — ведь отказ можно расценивать как смертельное оскорбление.

Он взял банк на шестерке пик.

— Позвольте, господа, отпраздновать салютом моё новое рождение и викторию! — Нащокин вышел на середину зала, хладнокровно достал пистолет и выстрелил в потолок. На этом спектакль должен был закончиться, но пуля перебила что-то в висящей люстре, от неё отломился кусок, упавший точно стрелку на голову. Нащокин рухнул, обливаясь кровью.

На его счастье, так почему-то устроено, что среди игроков непременно найдутся и врач и священник. Павла осмотрели, увидели что череп не пробит, обломок только стесал кожу и оглушил пострадавшего. Перевязав голову платком, его привели в сознание с помощью нюхательной соли.

— Прости, брат, прости. — то были первые слова Нащокина обращенные к Пушкину.

— Ничего. Бывает. Отлежишься у меня.

— Бывает, — согласился Нащокин, — всякое бывает. Но чтобы вечер завершился едва только успев начаться — никуда не годится!

Глава 10

Степан. POV. Предчувствие

Кадровый голод первым делом лишает вас самого ценного в жизни — времени. Затем уже всего остального. Не оставалось ничего иного как признаться себе в серьёзной недооценке правителей всех эпох. Также предпринимателей, купцов, промышленников, и, страшно сказать, военных. Как они справлялись?

В прошлой жизни мне доводилось несколько раз управлять коллективом, всё это оказалось «не тем». Одно дело быть встроенным в отлаженную более-менее систему в качестве винтика, тогда легко вообразить в себе таланты управленца, но вот создавать что-то сверх этого — другое дело.

Нельзя долго управлять методом принятия решений «на коленке», это я знал, но вляпался именно в такую ситуацию. Слишком многое требовало себе внимания. Пушкинское имение — самое простое из всего, поскольку там все как раз шло устроенным чередом, и то отнимало день за седмицу. Петербург сжирал остальное. Развивающийся бизнес, говоря языком приближающейся эпохи, требует неустанного и неусыпного внимания. В режиме двадцать четыре на семь. Пока что я мог только изображать, будто всё под контролем, но ощущение бардака скрывать от себя самого смысла не было.

Слишком много мелких решений приходилось принимать самому. Любое из них — потраченное время. Нет, я не жаловался, даже посмеивался над приходящим сравнением со студенчесткими сессиями. Так раздражающие ранее воскресные дни, в которые по определению невозможно было сделать хоть что-то, стали восприниматься за передышку. Стояние на церковных службах, мучительное ранее — за прекрасную возможность разгрузить голову. Не посещать церковь нельзя, прямой путь в списки неблагонадежных. Дураком в ней выглядеть — тоже не рекомендуется. Ещё в Кистенёвке ловил на себе прозвище «колдун», усмехался по глупости. Мыслил — уважают, побаиваются, пока не сообразил, что скорее прицеливаются.

Пропасть между народом и образованной верхушкой господ здесь непреодолима. Самый близкий и самый неприятный пример — как между индейцами северной Америки и колонистами, пусть и прошедшими гораздо более долгий совместный путь, но что-то эдакое присутствует. Разрыв в образе мышления. А люди мне нужны такие, чтобы «крестьянского» в них было поменьше, городского — побольше. Где их взять? Необходимы школы. Отличная идея, если учесть, что и львиная доля дворян необразованные люди. Только-только начали задумываться о создании кадетских корпусов для дворянских детей в таких обширных губерниях как Орловская и Воронежская. Сейчас ведь нет ничего. Деньги есть — получишь образование на дому. Весьма своеобразное, зависящее от удачи и понимания родителей. Денег и связей много — тут уже попадёшь в узкий круг нескольких тысяч людей образованных. Денег нет — кое-как вызубришь чтение и письмо, да и будет с тебя. Служи не в гвардии, понятное дело, а хоть где. Получи чин, да назад, в деревню. Там гуси, куры, карты, одна пара сапог на двоих и несколько дворов крепостных.

Стала понятнее мягкость с которой власти относились к неудачам подчинённых на «самом верху». Негласное объяснение — не с кем работать, чего вы хотите? Ещё понятнее суровость к ошибкам «внизу» — гласное «плохо стараетесь, всех накажу» являло формулу создания стресса, с целью извлечения из людей гипотетических возможностей. Всё это быстро превратилось в привычку, подтачивая даже столь немудреный подход.

Вопросы издания журнала занимали минимально два дня в неделю, и как ни пытался я уложиться в один, ничего не выходило. Более того, дни я считал условно, прикидывая потраченные часы, в реальности всё превращалось в калейдоскоп из многих вопросов требующих решения прямо сейчас, множества встреч с людьми, выслушивания их речей, мне не нужных, ответных речей, новых идей, приказов, договоров. Переложить на кого-то основные заботы становилось решительно необходимым.

Дела Пушкиных, увы, отнюдь не ограничивались имением и несколькими производствами (к которым я относил и журнал). До меня смогла добраться Семья.

Сергей Львович оказал мне честь явиться собственной персоной. Глядя на этого человека можно было усомниться в том, что именно он отец Александра, столь мало было в них схожего. Высокоградусный масон, бывший. Бывают ли масоны бывшими? Интеллектуал, литератор, поэт. Ещё он Пушкин. Старший в роду. Что с того, что ведение дел им поручено Александру? Сегодня дал, завтра взял, и останется у моего бывшего барина выделенная часть. Немалая, но и только. С другой стороны — и мне и ему проще будет, потому и не отберёт ничего Сергей Львович.

В разного рода жизнеописаниях Солнца русской поэзии, что были мною прочитаны, отцу уделялось не столь много времени, но ряд важных вещей был мне известен. Он никогда не наказывал сына. Доносил о нем «кому надо» во время ссылки, отчего кровь Александра вскипела так сильно, что едва не довела до святотатства. Но замах руки был и они не разговаривали несколько лет. Допускаю, что Пушкин старший таким образом старался уберечь сына от более злых доносчиков, кто знает. Александр переживал, писал, что отец никогда не наказывал ни его, ни остальных детей. Перед дуэлью на Чёрной речке они помирились, виделись и младший изливал душу старшему. Ещё известны были особенности поведения Сергея Львовича в гостях и дома. Всегда остроумный изящный сибарит, отзывчивый и мягкий, ловкий человек общества, дома он превращался в угрюмого нелюдимого барина. Именно эта черта помогла мне быстро понять, что внутренне он не считает меня «своим домашним», которому можно только приказывать, хотя по смыслу слов можно было подумать обратное. Старший Пушкин оглядел меня пронзительным цепким взглядом человека видавшего многое, после чего выдал длинную фразу в которой звучала теплота и снисходительность прощения.

— Простите, ваше высокородие, я очень плох в языке Мольера.

— Как же ты пишешь тогда стихи? — искренне удивился он.

— Разве русского языка для написания стихов недостаточно? — вернул я удивление.

— Поэзия есть самая красивая из форм общения. Однако, общение подразумевает изначальное владение речью. Возможно, ты из поклонников Гёте? Немец неплох, но скучноват.

— Скучноват? Гёте великий поэт, ваше высокородие. Нет, с речью добрых бюргеров я не особенно в ладах.

— Байрон?

— Боже избави.

— Какой короткий и ёмкий ответ. Позволю себе уточнить — отчего так?

— По мощам и елей.

— Сказать так много, не сказав ничего! Александр отрекомендовал вас как ценителя древних авторов. Ещё сказал, что вы спартанец изображающий афинянина и афинянин изображающий спартанца.

— В нашей деревне, ваше высокородие, любой базарный день не хуже Афинского форума времен Перикла. А из древних цитат мне больше по душе выражение «в Риме веди себя как римлянин».

Старший Пушкин рассмеялся, обнажая мелкие острые зубы. Какое-то время он разглядывал меня как диковиную игрушку, но я почти физически чувствовал напряжённость работы его мысли.

— Не вижу здесь икон. Ни одной. — продолжил отеческий допрос Сергей Львович. — И повторю свой вопрос. Отчего ты невзлюбил ближнего своего?

— Байрон мог верить во что угодно и мне нет до того дела. Но он не верил в то, что мне дорого. Отсюда неприязнь, не более того. Я добрый христианин. Иконы…ваша правда. Иконы будут.

— Он был из тех кто рисует будущее и открывает прошлое. К столь редким людям нельзя подходить общей меркой текущего дня. Когда человек существует одновременно всегда, как можно судить его одномоментным законом?

— Разве возможно будущее вне прошлого, ваше высокородие? Есть вещи проходящие сквозь время.

— Да, это классика. Но как бы вы, Стефан (он так и произнёс, предпочтя польский вариант имени, одновременно переходя на «вы») оценили мысль, что нормы не меняющиеся со временем есть признак упадка? Отсутствия развития. Утраты духа. Напротив — изменение норм суть признак прогресса.

— То, ваше высокородие, есть или схоластика или софистика. В зависимости от того кто, когда, кому и зачем говорит.

— Вы утверждаете, что существует неизменное, — слегка повёл плечами бывший масон, — но разве не является тем самым неизменным стремление человека к счастью? Значит — достижению. Движению. Улучшению имеющегося. А если так, то неизменное не может существовать в самом определении неизменного.

Мне он нравился, как нравились все Пушкины по книгам. Люди с интеллектом, не отнять. Нестандартно мыслящие или стремящиеся к этому. Располагающие к себе. Почему-то именно с ним я интуитивно сделал вид, что отбросил даже тень маскировки, говорил как умел. Было то ли чувство, то ли знание, что сейчас можно. Что не будет ничего за это. Сергей Львович, в свою очередь, не выказывал никакого недоумения моим «крестьянским происхождением», общался как с равным, но и на «ваше высокородие» не морщился от ложной скромности. Этот человек предоставлял мне возможность говорить как угодно. Бесплатный сыр вне мышеловки — сильный приём для уверенного охотника.

— Может быть. Возможно, вы правы. Но я привык считать, что любая схематичность, догма, формула, если угодно, несовершенна применительно к людям. Вы высказали мысль и она видится вам верной. Пусть так. Но по той же логике, остановиться на ней, не развивать её, лишить продолжения, сказать себе «довольно», не станет той самой остановкой развития против которого направлена?

— Для философа — станет, для простого человека, к коим я имею честь относить и себя — нет.

— Поясните, Сергей Львович, окажите любезность.

— Извольте. Представьте, что вы строите… дом. Например. Какими соображениями вы станете руководствоваться?

— В зависимости от того какой дом мне нужен.

— Совершенно верно. Дома разные, есть из дерева, есть из глины, из шкур животных, быть может, вам покажется наилучшим вариантом выдолбить пещеру в горе.

— Или построить из камня.

— Какой бы дом вы не предпочли, вашим главным соображением станет ответ на вопрос «зачем этот дом». Следом — «почему он должен быть именно таким». После уже станете решать каким образом вам осуществить задуманное, не правда ли?

— Правда, ваше высокородие.

— Вы станете соотносить ваши желания с имеющимися возможностями, верно?

— Верно, ваше высокородие.

— И вы заранее определите срок существования вашего дома. Каков он?

— Не вполне понял вас. Что значит срок? Сколько удастся ему простоять, столько и простоит. Понятно, что дом из дерева долговечнее дома из льда, но не факт. Вдруг он сгорит? Из камня постройки надёжнее, особенно когда строители свое дело знают, но тоже не гарантия.

— Это частности. Суть в том, что приступая к строительству вы собираетесь увидеть результат ещё при жизни. Хотите в нем пожить.

— Разумеется, Сергей Львович.

— И вас не будет беспокоить то, что через сто или двести лет, если Господь даст вашему творению это время, он будет сломан как устаревший, а на его месте ваш потомок выстроит свой дом на замену вашему?

— Не будет. Кажется, я понял вашу мысль. Вы о том, что жизнь коротка и человеку свойственно желать видеть результаты своего труда, тогда как философ идёт много дальше, чем способна позволить увидеть наяву его собственная жизнь?

— Вы не ошиблись. Так и обстоит дело, в том и отличие человека от животного. В каждом из нас есть частица Творца всего сущего, но никто из нас не обладает его вечностью. Мы можем прикоснуться к Его делу, стать помощниками в пути, как были наши предки и станут наши потомки. Одновременно с этим…

— Мы живём здесь и сейчас.

— Да! Но таков Его замысел. Ограничив нашу жизнь, Творец подталкивает нас максимально серьёзно относиться к тем дням, что даны нам для жизни. К вниманию к деталям, качеству. Лишь немногие, их мы и зовём философами, созданы Им для напоминания о том, что в руках наших только мгновение и потому не стоит тратить его возлежав на печи.

— Любопытный подход. Другими словами, вы ратуете за то, что человек должен жить так, словно он может создать некую законченную форму для своих замыслов, не слишком щепетильно относясь к прошлому и даже настоящему, зато благородно разрешая следующим поколениям переделывать его труды по своему разумению, пусть хоть все сломают?

— Именно так.

— Чем же это принципиально отличается от знаменитого «после нас хоть потоп»? Разве сии взгляды, в чем-то весьма разумные, я признаю это, не несут в себе комфорт эгоизма самолюбования, раздутой самооценки, наплевательства на всё и всех кроме своих желаний? Знаете пословицу: гдадко было на бумаге…

— Да забыли про овраги! — подхватил Сергей Львович. Видно было, что наша беседа приносит ему удовольствие. Он как-то помолодел и словно расслабился. — Но вы не учитываете в вашем опасении, что человек живет не один. Его всегда окружают… другие люди. Есть и другая пословица, что один в поле не воин. Люди не позволят никому позабыть об этом. Никому и никогда. Даже тому, кто вообразит себя единственным проводником Его воли. Тем более тому, скажу откровенно. Благо не может быть единоличным, в таком случае оно превращается во вред. Но когда человек помнит о собратьях своих, когда думает о благе общем — он может достичь столь многого, что…

«Ради всеобщего блага. — подумал я. — Ясно и понятно. Где-то я это уже слышал. Что дальше?»

— Сколько вам нужно? — спросил я главу рода Пушкиных.

— О чём вы? — притворно тот изобразил непонимание.

— О чём бы с вами не разговаривали, разговор всегда идёт о деньгах. — удержаться от цитаты из Мерфи я не мог. — Если с вами говорили не о деньгах, то вы ничего не поняли. Или с вами вообще не разговаривали. Это слова одного астраханского купца, мне понравились.

— Занятно. Но, право…

— Не подумайте о мне плохо, Сергей Львович, — выставил я примирительно руки, — вы говорите столь убедительно, и возразить нечего. Однако, я — делец, прекрасно знаю, что без средств весьма сложно совершать благие дела. Вот и подумал…отчего не помочь ближнему через вас?

Сказано было грубо, мысленно я корил себя, но собеседник не был удивлён. Поиграв губами, он озвучил сумму в тридцать одну тысячу, четыреста пятнадцать рублей и девяносто три копейки.

— Что же, пусть это станет моим взносом…

— Первым камнем в фундаменте…

— Первым?

— Человек подобный вам строит на совесть. Поверьте моему опыту, молодой человек.

— Гхм. Возможно. Пусть так.

— Но вы не правы, ставя эту безделицу столь высоко. Я хотел попросить вас совсем о другом.

— Весь внимание, ваше высокородие! — подался я вперёд, несколько обалдев от суммы «безделицы» в устах человека ещё полгода назад имеющего в кармане только вошь на аркане. Господа во всей своей красе.

— Александр. Меня тревожит мой Саша. Он такой доверчивый.

— Насколько мне известно, он прекрасно себя чувствует. — не сдержал я ехидства в голосе. Ещё бы! Вместе со своим другом Нащокиным тот вернулся в весёлые годы юности, и явно не собирался из них возвращаться. Проказы, достойные разве что непутевых школяров, пока сходили с рук герою, но бесконечно это длиться не могло.

— У меня нехорошее предчувствие, Стефан. Мне снятся дурные сны. В них с моим Сашей что-то случается. Я просыпаюсь в холодном поту оттого, что не могу помочь и уберечь своего мальчика. Потому и пришёл к вам.

— Польщён, но моё имя не Арина Родионовна, простите за прямоту. Как вы себе видите…

— Да просто будьте с ним почаще. Вы везучий. Невероятно везучий. Я знаю. Даже попытка отравить моего сына разбилась о вас.

— Гм. — об этой «попытке», стоившей мне немало нервов на невольной аудиенции у самого Бенкендорфа, и ещё столько же перед глазами императора, я мог бы рассказать всё. Но не стал, помятуя любимый из законов Мерфи, что если вам сказали всю правду, то вас сейчас ликвидируют. Старший Пушкин был мне нужен живым и здоровым.

Какие именно опасности грозили его сыну «в сновидениях», он так и не уточнил. После я долго сидел перед камином в одиночестве, переваривая новый пластик информации. Сказано мне было много, даже слишком. Поразмыслив, я решил отложить на несколько дней выезд на место строительства укрепления, где уже завершились (должны были) земляные работы. Трудностей добавилось, но теперь это бодрило. Вот уж воистину — клин клином! Ласкало ощущение поднятия на некую новую ступень, незримую, но очень и очень важную. Кажется, меня «взяли в разработку», как говаривали актёры изображающие акул вербовки. А может и нет, насочинял себе лишнего. Может, просто повернулся под руку обыкновенному фантазеру и мечтателю? Посмотрим.

«И все-таки мне нужен штаб. Хороший секретариат как минимум. И люди, люди, люди. Где их взять?» — на этой мысли я уснул в кресле.

Глава 11

Братья и сёстры

Скоропостижная смерть Николая Афанасиевича Гончарова привела в движение паутину родственных внутрисемейных связей, дав возможность Александру назвать последующий процесс «Великим переселением народа».

— Натали повезла с собой черное платье, а назад привезла пару белых. — так объяснил он ситуацию Степану. Тот принял весть с непроницаемым лицом.

Половина из детей Гончарова перемещалась в новые места жительства.

Во-первых, наследник, статный и фатоватый молодой человек, Дмитрий Николаевич, служащий в коллегии иностранных дел, отправлялся в Москву. Дела майората шли плохо, управлять свалившимся на его голову наследством из Санкт-Петербурга было никак нельзя. Бросать службу — тоже, отчего и вышло решение направить его служить в Москву по части архивов. Это устроило всех кроме самого наследника, человека весьма беспутного и страдающего от разлуки с дружками. Подобно многим столичным «штучкам», бедняга искренне верил, что фигуры подобные ему в плане стиля и утонченности, способны жить достойно лишь в самом центре известной им жизни. Увы — с начальством не поспоришь, с проявлением оным заботы отеческой — тем паче. Начальство на то и начальство, способно проявить не только заботу.

Во-вторых, сестры Гончаровы, Александра и Екатерина наконец отправлялись в Петербург. Сбылось желание Натальи, скучавшей по старшим сёстрам. Фактические бесприданницы несколько лет жили в поместье, где всех развлечений подобающих благовоспитанным девушкам были чтение, вышивание и поездки верхом. Скука смертная, а ведь годы идут. Ни одна из них не обладала сокрушающей красотой младшей сестры, почему вопрос их будущего несколько лет находился словно в тумане, когда все знают, что делать что-то необходимо, но никто не знает как именно подступиться, отчего решение откладывается «на потом». Всё упиралось в безденежье, препятствие преодолимое, но помогать преодолеть которое мало кому приятно. Дед не желал и слышать о расходах «на девок», пока более важные дела не приведены в порядок, такие как его загулы, любовницы и долги, с чем и умер. Отец подавал большие надежды, но скоро пришел в отчаяние, спивался и гудел не хуже родителя. Братья помочь не могли, да и сами не имели достаточно средств.

Так все и шло своим чередом к неясному грустному будущему, когда Наталья Пушкина внезапно обнаружила, что деньги у неё есть. Отдадим должное ей ещё раз — мысль о сёстрах пришла ей третьей или четвёртой в тот миг когда желаемое платье было доставлено управляющим по её требованию. Она попробовала пожелать ещё — и у нее получилось. Имея на руках турецкие шали, почти обязательный элемент приданного благородной девушки, Наталья поняла, что время пришло и терять его нельзя. В тот же день она написала отцу, матери и обеим сёстрам, что её супруг, человек редких достоинств, готов взять на себя часть заботы о сёстрах.

Мать ответила в том духе, что она очень рада и полна благодарности своему прекрасному зятю, одобряет его доброту и чуткость, и совершенно не против переезда дочерей в Санкт-Петербург при условии, что упомянутые шали не окажутся в залоге у ростовщика в течении хотя бы двух месяцев. Пушкина поняла это так, что мать ставит испытательным сроком год, поскольку к начинающемуся сезону балов выполнить условие не представлялось возможным.

Отец ответил пространно и менее ясно, из его нетвердого почерка Наталья уяснила лишь то, что денег он не даст. Владелец тысяч душ крестьян и десятка фабрик не постеснялся поинтересоваться нельзя ли одолжить немного у зятя.

Письма сестёр были полны сомнений и надежд. Екатерина мягко выражала неверие в возможности доброты сердца поспевать за добротой дел, и горячо благодарила за участие. Александра высказалась более прямо, попросив уточнить во сколько обходится её сестре сезон в Петербурге. Так или иначе, но поиск женихов в Москве, втором крупнейшем брачном рынке империи, никем не рассматривался в принципе. Богатые старики без зубов, разбитые подагрой, да проигравшиеся искатели богатых невест, вот и всё, что предлагала по их мнению Москва.

Наталья задумалась. Выходило, что этот сезон для сестёр пропадает, и следует готовиться к следующему. Положительным было то, что появлялось больше времени подготовить мужа к тому, чтобы он сам принял нужное ей решение. Использовать для этого она задумала своих братьев.

Финансовое положение всех троих представителей мужской части наследников Николая Афанасиевича являло собой образчик ведения дел большей части служащих дворян из благородных семей. Иными словами — расходы существенно превышали доходы, и дело было не в какой-то особенной расточительности. Сама жизнь, её устройство, не оставляла практических шансов на экономию. Любой стремящийся жить по средствам, имеющий в себе склонность к аккуратности и трезвости, непременно оказывался в положении должника, если не за себя, то за других. Офицер никогда не мог жить экономически один, душа и тело его принадлежала полку. Многие считали полк родным домом. Честь полка приравнивалась к его личной чести. Дела и быт полка всегда были и его делами тоже. Приходилось постоянно выручать своих менее рачительных сослуживцев, пусть в долг, но долг если и не безвозвратная потеря денег, то выпускание их из собственных рук.

Если младший из братьев, Сергей (Серж, конечно) дожидался только произведения в офицеры, служа подпрапорщиком в гренадерском Наследного принца Прусского полку, то средний брат, Иван (Жан) имел счастье служить поручиком лейб-гвардии Его Величества гусарском полку, самом дорогом среди всей гвардии, а значит и армии.

Шефом полка был цесаревич, местом дислокации считалось Царское Село (считалось, потому что большая часть состава жила в Петербурге), полковым храмом был Софийский Собор. Статьи расходов офицера этой блестящей воинской части трудно даже перечислять: мундиры, не один, а несколько, на разные случаи жизни. Парадный, походный, для балов, все в двух экземплярах и из обязательного английского сукна. Шить новые — ежегодно. Обязательная шинель с бобровым воротником, так называемая «николаевская», которую носили решительно все. Пуговицы, галуны, шнуры — будьте любезны приобрести «из золота». Конный состав — минимум две лошади ценой от пятиста рублей серебром и выше. Бесчисленные «мелкие траты», как цветы полковым дамам, угощения и подарки для офицеров других полков, венки для бывших гусар, на многочисленные церковные службы, на ещё более многочисленные обеды «с поводом», на офицерское собрание, на… словом, жалования не видел никто, а когда оно заканчивалось, то объявлялось сколько требуется добавить из своих карманов. Ограничения достойные статуса, то есть запрет посещать недорогие и сомнительные заведения, брать билеты в театр дальше седьмого ряда, уже казались пустяками. Впрочем, всё казалось пустяками на фоне карточной игры пьяных гусар лейб-гвардии. Рассказывали случай как один поручик высчитал, что для достойной жизни ему требуется не менее двух тысяч рублей в месяц, ассигнациями. Это так восхитило его товарищей, что немедленно был организован праздничный ужин «за педантство», с богатейшей закуской, водкой и шампанским, после которого поручик проиграл сорок тысяч. Долг победителю был погашен тут же, остальные раскрыли свои кошели и уплатили всю сумму, а протрезвевший поручик так и не смог узнать кому и сколько он в итоге должен.

Кстати, о товарищах. Особенностью гусар лейб-гвардии являлось то, что люди в полку не задерживались «на всю жизнь» почти никогда, в том числе и по вышеупомянутым причинам. Редко чьё состояние выживало хотя бы пяти лет службы. Люди попросту разорялись. Выходов было два — или перевод в армейский полк с повышением в звании, или отставка. Чаще выходил первый вариант, поскольку связями здесь обрастали быстро. Иван Гончаров был из самых незнатных офицеров, почти все остальные носили титул князя, графа или барона к своим и без того звучным фамилиям. Были Апраксин и Долгорукий, был Кочубей, были Гагарин, Щербатов, Лобанов-Ростовский, Любомирский и Сабуров, были Бринк и Трубецкой, Четвертинский, Черемисинов и Вревский, Голицин и Вяземский. Каждый — представитель древнего заслуженного рода, от рождения имеющий родство с доброй половиной высшей знати империи. Сам Пушкин, друживший с гусарами ещё со времени учёбы в Лицее, мечтал попасть в этот полк, но родители отказали категорически, и не последним здесь было финансовое соображение. А вот Иван Гончаров — попал. Дед его все-таки понимал выгоду, и высылал сыну по десять тысяч в год, чего хватало месяца на три, но и то казалось удивительной щедростью от скупого старика…

Жить по средствам в столице казалось людям чрезвычайно трудным, жить по средствам в гусарском гвардейском полку — невозможным. Приличное поведение, нормы и правила не позволяли этого. Как можно строить серьёзные планы, когда неизвестно что произойдёт хоть в этот самый день? Можно выиграть или проиграть. А то и вовсе оказаться поручителем за товарища и отдать всё что имеется? О деньгах не думали, ибо сложно думать о том, что нельзя знать заранее. Многие пожимали плечами и жили как живётся, накапливая иногда пугающие долги. Смущение не для гусар! Формула выведенная легендарным Бурцевым утешала всех, даром, что тот в лейб-гвардии никогда не был.

Иван старался выслужиться, сохранял рассудительность, но к первому же Рождеству обнаружил себя увешанным долгами словно праздничная елка гирляндами. Предложение от сестры оказать ему помощь принял с достоинством, поблагодарив за любовь и поддержку, после чего хладнокровно открыл перед ней глубину собственной пропасти. Каково же было его изумление, когда Таша попросила переслать ей самые срочные векселя, обещая погасить их.

«Кому как не нам знать о стеснении, — писала Пушкина, — и я прошу тебя, брат, не обижать меня высокомерием».

Брат ответствовал, что обижать любимую сестру и не думал, тем более высокомерием. Поразмыслив, Иван не стал просить денег, а и вправду отослал векселей на десять тысяч. Наталья отдала их Степану с указанием оплатить. Тот принял их безропотно, но не погасил, а выкупил. Хозяйке было доложено, что долг её брата князю О. уплачен сполна.

Подобная операция проводилась ещё не раз, не только с Иваном, но и Дмитрием, и вскоре Степан имел на руках расписок на девяносто тысяч от братьев. Младший брат, Серж, долгов, как оказалось, не имел.

Охота на векселя Гончаровых началась не вчера, и они были бы сильно удивлены узнай, что всего управляющий скопил почти на четверть миллиона их долгов. Пока же все были довольны. Братья подтвердили платежеспособность, очень и очень важное качество для привольной жизни (само собою, что они, нуждаясь в живых деньгах, практически сразу наделали новых долгов на соразмерные суммы), Наталья пребывала в уверенности, что поступает умно. По её замыслу, помощь братьям приближала переезд сестёр в столицу, ведь это лишало актуальности (как ей казалось) аргумента, что содержание братьев обходится чрезвычайно дорого, и сестёр уже родителям не потянуть. Более того, где-то мелькала у неё мысль, что и благодарные братья теперь смогут помогать им в случае затруднений. Почему нельзя было просто отправить деньги тем же сёстрам? Потому что пословица предостерегающая «лезть поперёк батьки…» в то время была не просто пословицей.

Наталья не спешила, готовила почву. Александр был доволен, поскольку ничего не знал. Степан был доволен пересчитывая долг Гончаровых. Даже кредиторы были вполне довольны.

Пожар в Зимнем дворце, как и последующие за тем события, только ускорили реализацию замыслов. Пушкин внезапно стал героем дня, резко прибавив в чинах и статусе. Наталья увидела в том перст судьбы и весомый довод для уговоров матери. Теперь-то Наталия Ивановна не могла не убедиться, что Александр никакой не ветрогон, а человек серьёзный, быстро делающий карьеру и обласканный государем.

Внезапная смерть отца (поговаривали об убийстве или самоубийстве, склоняясь ко второму, ибо Николай Афанасьевич был временами не в себе) расстроила Наталью, но не сильно. Проплакав положенные три дня, она засобиралась на Полотняный завод. Там уже находились мать и сёстры. Оставив детей на мужа (то есть нянек), она выехала вместе с братом и спустя несколько дней воссоединилась с родными.

Отдав покойному последние почести, отстояв десяток церковных служб, женская часть семьи вплотную занялась обсуждением вопроса о будущем.

Какое оно могло быть у сестёр Гончаровых? Наталия Ивановна отказывалась допустить что-то отличное от положения фрейлин. Шифр императрицы — самое малое чего были достойны её дочери. Ладно, можно и будущей императрицы, но наследник ещё не женат! Значит — шифр императрицы действующей. Мать волновалась и требовала гарантий.

— Сейчас, когда Господь благословил тебя, дочь моя, когда ты вознеслась столь высоко, ты должна, обязана приложить все усилия. Государыня не сможет отказать тебе после всего что ты сделала!

— Но, маменька, Александр…

— Ах, ну при чем здесь он? Разве муж и жена не единое целое? И потому ты заслуживаешь не меньшего. Разве он знает, что нужно Азе и Кэти? Нет, дорогая, есть вещи в которых мужчины не разбираются. Они воображают будто мы только и думаем о том как выйти замуж самим или выдать кого-нибудь замуж!

После сих слов, Наталия Ивановна выдала пространную речь о помельчавшем поколении мужчин даже в гвардии, не то что в её время, попутно перечислив пару десятков более-менее достойных женихов на которых дочерям стоит обратить внимание. Странного в её осведомленности положения дел в столице не было. Пусть она и жила «в деревне», но, как и всякая мать имеющая дочерей на выданнье, пристально следила за происходящим в свете, по крупицам складывая точную картину.

— Шифр, только шифр, — вернулась к главной теме Наталия Ивановна, — меньшее и требовать смешно.

Дочери прятали улыбки, глядя на разошедшуюся мать. Сама бывшая фрейлина, она всем сердцем стремилась добиться того же для них. В её понимании, и нельзя сказать, что она слишком заблуждалась, то был выигрышный билет для женщины.

Покойный муж не волновал её абсолютно, любовь, если и была, давно прошла, а годы борьбы за крохи ожесточили душу. Сейчас же, чувствуя настоящий шанс разом отыграть все позиции, Наталия Ивановна разволновалась до трясущихся рук. В Пушкина она не верила, слишком часто и больно огорчал её зять, и потому не верила в способность его достойно справиться с доставшимся счастьем. Что ему стоило проворонить улыбку фортуны? Оттого наседала на младшую дочь, стараясь обрести уверенность через неё. Наталье пришлось держать настоящий экзамен перед матерью, засыпающей вопросами о деталях последних выходов в свет. В представлении бывшей фрейлины её дочь должна была занимать центральное положение главной звезды любого бала, как жена спасителя государя. Ей должны поклоняться, благодарить, выражать бесконечное восхищение и всячески подчёркивать почтение. Так оно, в общем, и было, но Таша не заметила особенных перемен по двум причинам: во-первых, она и ранее не была лишена внимания по праву личной красоты, во-вторых, больших официальных балов попросту не было из-за мешавших событий. Да, ряд сановников продолжал устраивать у себя тематические балы и маскарады, но их было не так много, и Александр был занят, а посещать их без мужа не считалось возможным.

— Ах, боже мой! Я так и знала! — вскричала Наталия Ивановна на объяснения дочери. — Могло ли быть иначе?! Важные дела! Да знаешь ли ты какие его важные дела?! Он просто куролесит как мальчишка со своим другом Нащокиным. Мне это ведомо за шестьсот вёрст! О, горе мне! Ему ведь ничего не стоит натворить такое, что все испортит и вместо должного положения, Таша, как бы не пришлось тебе провожать мужа в Сибирь!

С трудом удалось её успокоить хлопочущим вокруг маменьки дочерям. Наталия Ивановна признала, что немного погорячилась, как и то, что Александр не совсем уж пропащий тип. Решено было отправиться в столицу всем троим дочерям разом. Пушкин обещал (здесь тёща едва не застонала) подобрать достойный дом, где хватило бы места для большой семьи. Наталья решилась написать ему, что в понятие «большая семья» временно включаются её родные сестры, тяжело переживающие преждевременную смерть родителя, отчего их предстоит утешать и устраивать при дворе.

Оставалось немногое, в первую очередь вопрос завещания, но это поначалу беспокоило почти одного только Дмитрия. Майоратный наследник желал наконец узнать действительное положение дел. Узнав, он напился, сильно напугав мать, увидевшую в том дурную наследственность. Дела оказались столь запутанны, что сперва никто ничего и не понял, пока поверенные не упростили информацию до предела, то есть до дохода в сто пятьдесят тысяч годовых и долгов на почти два миллиона. Почти треть их была взята под грабительские проценты и требовалось свыше двухсот тысяч в год на одно лишь покрытие.

Что делать в подобной ситуации никто не представлял. Дмитрий, стыдясь своей проявленной слабости, закрылся холодностью и безукоризненной вежливостью. Старшие сёстры поняли, что поддержки не будет, и единственное на что им можно уповать — на успех при дворе, возможный, в свою очередь, только на положении родственниц Александра и Натальи Пушкиных. Даже мать прикусила язык, ужаснувшись глубине разверзающейся пропасти. С какой-то смесью робости и нежности она утешала Дмитрия, говоря, что тот справится и поправит дела. Сын скупо цедил слова, уверяя, что так и будет, стоит лишь найти приличного управляющего. Услышав это, младшая дочь задумалась.

Расставались они с ненаигранной грустью, так что любой сторонний и циничный наблюдатель не мог бы упрекнуть никого из них в затаеной радости от смерти богача отца.

Глядя вслед экипажам увозящим девиц (и три десятка душ из дворовых) на покорение Санкт-Петербурга, Дмитрий думал, что есть определённая ирония в том, что всем им сперва приходится изображать то, чего нет, а потом бояться это потерять. Оставшись один, он потребовал у лакея водки.

Глава 12

Степан. POV

Иногда мне казалось, что окружающие буквально сумасшедшие. Воспринимал подобное отстраненно, относя к способу защиты разума, старался часто не копаться, не задумываться. Джонатан Свифт не тронулся рассудком придумывая своего Гулливера, суть приключений которого — попаданство, и не дал сойти с ума своему герою. Подумаешь, говорящие лошади! Или мир плаща и шпаги мальчиков-с-пальчиков. Или ещё что-то, я уже плохо помнил, но суть идеи уловил. Всё бывает, ничего нет странного на свете, чтобы нельзя было принять как данность. Принцип Горация опять же. Даже футбольного тренера припоминал подчас, крылатое выражение «нужно быть идиотом, чтобы верить всему, что происходит». И всё-таки, и всё-таки… Тысячный раз говорил себе: воображать и представлять — это одно, видеть и чувствовать — другое. Волевым усилием пресекал разного рода рефлексии и «философии», принуждая себя заниматься делом. Отвлекало, но не помогало до конца. Самым плохим было то, что экстраполировалось на мою прошлую жизнь тоже, заставляя вспоминать и оценивать многие моменты иначе. Споры о том чья лошадь лучше казались если не глупостью, то чем-то мелким. Но в чем разница с обсуждениями о преимуществах того или иного автомобиля? Комфорт, безопасность, двигатель, плавность хода, маневреность, частота поломок? Да ничем. Или взять те же тряпки, общее представление об успехе, бесконечное мерянье всем чем возможно? Даже рассуждения уверявших, что все это плевка не стоит и нет нужны заморачиваться — были схожи. Раздражало, что в минуты усталости почти одолевал пофигизм, приступы оного становились чаще и сильнее. Зачем что-то делать и к чему-то стремиться, если люди останутся те же? Подобный подход есть прямой путь к созерцанию потолка лёжа на диване, и как мог гнал его. Усталость проходила, возвращался оптимизм.

В конце концов, и в этом мире масса положительного. Портвейн, например. Открыл для себя данный напиток, да так и не закрыл, поскольку вкусно. Нет, без излишеств, конечно. Разве что иногда, когда мозг требовал шарахнуть его чем-нибудь для перезагрузки.

Получалось всяко, чаще забавно. Торжественное прибытие сестёр госпожи Пушкиной, с их семейным банкетом, завершилось для меня пробуждением за письменным столом в своей квартире, а среди неубранной снеди (я запрещал кому-либо входить в кабинет) обнаружился лист бумаги со странными записями, начертанными, очевидно, мною. Вникнув в содержание, я схватился за стакан с водой, после чего сжёг листок от греха подальше. Надо было додуматься оценить господ на крепостной манер!

«Старшая из сестёр умеет вышивать, петь, играет на инструментах. Белоручка, к тяжёлому труду непригодна. В еде умерена. Недостатки — косоглазие. Цена двести рублей ассигнациями».

Да Пушкин бы убил меня на месте, прочти он такое. Или вот:

«Лев Пушкин, блондин, росту среднего. Балбес, не дурак, к домашней работе не годен. Пьёт и поёт хорошо. Продать в рекруты».

«Средняя из сестёр — девка прихожая, по виду работящая. Немного косит, но не как старшая. Разумна. Не менее трех сотен ассигнациями».

«Пушкин, ас, но не летчик. Рифмоплёт, цены неведомой, человек неплохой. Дать вольную, пущай живёт».

Взгляд мой упал на абзац посвящённый госпоже Фикельмон, а рука потянулась к сердцу.

«Красивая, очень. Глаза как у козы (?!), поведения дерзкого, приятного. Изящная, талия руками охватить. Замужем, но это не считается (??). Одевается красиво. Я бы вдул».

Мда. В общем — опасный листок для жизни. Что же будет когда Пушкины переедут в особняк и начнут сами давать балы? Мне, как управляющему, станет веселее прочих.

Об этом думать тоже было не слишком приятно. Расходы времени, сил и денег. Найти, купить, отремонтировать. Угодить господам меняющим квартиры каждый год.

Условности, их обилие, требовательность к соблюдению — всё это продолжало душить меня, привыкшего к вольностям конца двадцатого и начала двадцать первого веков. Не соблюдать — грубо и невежливо, чревато мгновенными последствиями. Соблюдать — душно. Плюс накопительный эффект. Шариков вспоминался, жалобы, мол, господа в простоте слова не скажут. В кино выглядело не в его пользу, а как сам попал в условия непривычного этикета, так уже и не знаю.

Меня теперь звали по имени и отчеству, сам барин, то есть Пушкин, внезапно ввёл. Представил свояченицам, что так и так, управляющий наш, звать Степан Афанасиевич, иначе нельзя, он с царем чаи гоняет. Думал — издевается, но насмешки не уловил. Серьёзен был Александр Сергеевич.

Впервые осознал, что квартира на одиннадцать комнат и впрямь маловата для них, для ужина удалось выделить четыре, а народу собралось свыше полусотни человек. Только те, кого нельзя было не пригласить. Друзья хозяина, родственники (мне начало казаться, что они там все друг другу родственники, в Петербурге), почётные гости, те же Фикельмоны, какие-то министры, хоть великий князь Михаил не смог, и то хлеб. Без него тесно вышло. И не пешком они все заявились, какое там… два десятка карет попробуйте расположить, если во внутреннем дворе помещается восемь. При них — слуги, важные, ливреи всех цветов. Что же будет в особняке? Я начинал прозревать.

Уселись разом в двух комнатах. Стол удался на славу, спору нет, и Фролу спасибо, поднаторел новый дворецкий. Каких-то две тысячи ассигнациями (годовое жалование армейского подполковника) — и милости просим отведать чем бог послал. Что же будет в особняке? Эх…

Положение моё было не совсем ясно всем присутствующим. Очевидно, что сажать с прочими управляющего, то есть человека наёмного, откровенно неприлично. Будь я учитель детей или известный доктор — другое дело, подобное допускалось. С другой стороны, ваш покорный слуга так и не встроился в привычные рамки. Никто не возмущался, списали на блажь хозяина.

Мне было неприятно. Два часа тягостного испытания. Когда ужин перешёл в стадию «полусалона», стало куда легче. Безобразов (как без него, не видать было гусара нашего, а тут вдруг выпрыгнул как чёрт из табакерки) предложил партию в шахматы, и я согласился.

Идея скрыться в уголке от окружающих не удалась. Сперва все шло хорошо, удобное расположение позволяло не привлекать к себе внимания. Народ привычно разбился на группы, самые важные уселись за ломберный стол вместе с хозяином, меня не дергали. Наш бравый гусар играл из рук вон плохо, чем я и пользовался для аккуратного наблюдения за остальными.

— Черт знает что! Да как ты играешь?! То есть вы. — Безобразов вернул моё внимание к себе, особо выделив последнее обращение. Увидев злые глаза Петра Романовича, в которых бешенство сплеталось с изумлением, я вдруг понял, что допустил очередную оплошность. В памяти словно открылась книга по истории шахмат, и дата — 1837 год. Родился Пол Морфи. Что было до него? Тихий ужас, если смотреть с высоты людей имеющих багаж знаний об этой игре из двадцатого века. Смешно, но заказывая себе шахматы в Кистенёвку, я помню как сетовал, что и сыграть здесь не с кем, отлично понимал, что мой первый взрослый разряд тут как почти супероружие. Морфи меня бы разобрал, но он бы всех здесь разобрал, и ещё не родился. Безобразов играл… странно, стремясь составить коней и слонов попарно, выстраивая дивные фигуры из пешек, похожие на бастионы и редуты, совершенно ничего не понимая в дебютах. Так откуда же ему понять? Что он мог прочесть об игре? Я не задумываясь отмахивался от глупых атак и легко проламывал защиту. Но верно ли я оценил, что он плохо играет? В сравнении с кем?

— Позвольте мне, Пётр Романович, — влез какой-то серьёзный и неприятно улыбавшийся человек, из министров-друзей Александра, — испытаю силы.

— Ради бога, Дмитрий Николаевич, — отступил Безобразов, — но берегитесь, ваше сиятельство, такого я не видел никогда.

Блудов, вспомнил его фамилию, постарался придать лицу холодное высокомерное выражение, отчего оно сделалось ещё менее приятным. Что с ним, голод на признание? Детские травмы? Одно я понял сразу — поддаваться такому нельзя, слишком он слабый человек. Таких надо бить.

От «детского мата» граф ушёл, но на этом его успехи и закончились. Что так, что этак, а уступил как ребёнок.

— Ещё. — коротко бросил его сиятельство сквозь сжатые зубы.

Хорошо. Минут за двадцать он проиграл ещё трижды. Долго раздумывать над ходами здесь, судя по всему, было не принято.

— Позвольте мне испытать силы? — обратился какой-то старенький генерал, с умными внимательными глазами. — Уж больно интересно ваш оппонент солдатиков двигает.

Блудов еле заметно поморщился, но уступил место. Старичок сел, доброжелательно глядя в глаза. Вокруг уже собирались зрители, почуявшие что-то интересное. Сам Пушкин подошёл, сбежав от своячениц. Мол, извините, дело мужское нарисовалось, надо шахматы посмотреть. Понимаю.

Старичок продержался недолго. Я бессовестно пользовался крайне смутным пониманием дебютов оппонентами, в несколько ходов получая преимущество позиции.

— Да вы Буонапартий, молодой человек! — всплестнул руками генерал. — Воюете против всех правил! Вы только полюбуйтесь, господа! — указал он на доску, где готовящаяся им атака Македонского при Арбеллах (не знаю как назвать позицию при которой игрок старается сосредоточить на фланге все четыре лёгкие фигуры друг за другом) отменилась по причине мата королю.

— Отчего же Буонапартий? — притворно насупился я. — Разве не Александр Васильевич говорил, что кто удивил, тот и победил?

— Василич? Это да, говорил. — закивал старичок. — Помню, помню как под Туртукаем его головушку спасал. А вы его ученик? Саша больше шашки любил. Шахматы не жаловал, засыпал под них. Вот Михайло Ларионович любил посидеть, подумать.

— Каждому — своё.

— Он философ, господа, — со смехом вмешался Пушкин, — то есть способен рассуждать о сути бытия на трезвую голову. На пьяную и вовсе не остановить.

— Что же вы, и с государем…хмм…философии дозволяете? — поинтересовался долговязый господин с лорнетом, галломан по покрою одежды.

— Отчего бы и нет? Государь наш батюшка, не философии не любит, а слов пустых. Если же по делу — выслушает.

Старичка сменил следующий оппонент, за ним возникла заминка. Желающих оказалось разом трое, включая австрийского посла, супруга которого доселе не удосужила меня и взглядом. Чувствуя себя в ударе, я предложил играть одновременно со всеми. Господа согласились, хотя было опасение, что воспримут как оскорбление. К счастью, шахматы воспринимались как игра «легкая», несерьёзная, не то что карточный «фараон» (вот и где логика, спрашивается?), немного цирковая.

В игре на трех досках одновременно я просел, но всё-таки решительный перевес в теории и практике сыграл свою роль. Три игры — три победы. Господа зааплодировали. Было бы чему — только один (австрияк, муж Долли) использовал защиту Филидора, популярную в то время (так было написано в моих учебниках, а на деле не подтвердилось), двое других делали нечто, чего я не понял вовсе.

Затем мне поднесли «кубок виктории» — развеселились господа. Зтем генерал предложил выпить на брудершафт, предупредив, что пить надо всерьёз, а остальное «понарошку». Затем Безобразов, будь он неладен, вздумал испытать меня на «офицерский дух», как он выразился. Испытание заключалась в десяти стопках шампанского (отчего-то небольшой бокал данного напитка звался стопкой), которые нужно было выпить подряд и выглядеть молодцом. Выпил. Выглядел. Вино, кстати, теперь проверяли наливая кому-то из дворни. Признаюсь — обалдел, а им ничего. Нормально. Испытуемые пьют с удовольствием. Ещё один кирпичик в стену разницы поколений.

— Из уважения ко мне вы могли бы и не обыгрывать моего мужа, — отчётливо помню слова Долли над ухом, — а вы даже не утрудили себя задуматься.

— Ты мне ответишь и за это, нехристь. — прошипел Безобразов, на что я закивал головой и икнул громче приличного.

— Степан Афанасиевич, — узнал я голос Пушкина, — быть может вам отойти на время и воспользоваться методом древних римлян, изобретынным ими на случай потребления избытка неразбавленного вина?

— Степан Афанасиевич! — обратилась ко мне старшая из сестёр барыни, похорошевшая буквально на глазах, став вдруг настоящей красавицей. — Согласитесь, что на свете нет людей прекраснее наших государя и государыни?

Я молча подтвердил, что да, нету.

— Как вы должно быть счастливы быть обласканым милостью этих великих людей! На вашем месте, мне кажется, я бы умерла от счастья.

«Напьёшься — будешь», — сообразил я не произнести вслух. Всё-таки они меня подпоили, и подсказка Александра показалась вполне здравой идеей. Собравшись с силами, я оглядел место действия. Часть мужчин удалилась в курительную, то есть кабинет хозяина, дамы кучковались в одном им известном порядке, лакеи быстро меняли сервировку столов, готовя их к чаю. Одних самоваров поставили четыре штуки. Или шесть. В животе закрутило, непривычен я к шампанскому настолько. Это господа его способны дуть как воду, хоть вёдрами, меня мутило. Пробравшись к лестнице, я спустился вниз, планируя выйти во внутренний дворик, но ноги сами отнесли к парадной. Здесь всё и случилось.

«Слуги уберут, холопья», — цеплялся за спасительную мысль, дабы не помереть от стыда. Чьи-то сапоги подверглись внезапному нападению, их следовало отмыть. «Откуда здесь сапоги? И почему они двигаются? В них что — ноги?»

— Экий неловкий ты, братец. — чей-то очень знакомый голос прогремел сверху.

— Что же ты так напился? — продолжил он же, поняв, что отвечать я не в состоянии. Как и разогнуться.

Странное дело, но легче не становилось. Наоборот, остатки сил покидали меня. Больше всего хотелось прилечь, свернуться калачиком и уснуть.

— Эк ты притомился, братец. А ну, хватай его и неси в экипаж. Доставить до дома. — голос звучал все дальше и тише. Я отключился.

Теперь, сидя за собственным столом, я понял, что чего-то упустил. Выпив графин воды, стал вспоминать что возможно. Выходило не очень. Чьи-то шаги за дверью, стук и появившееся из-под двери письмо ввергли в испуг. Осторожно подняв его и развернув, я узнал руку Александра.

«Степушка, сын Афанасия и внук самого Никиты!

Вовремя же ты удрал! По-английски, как говорят, будь с этим осторожнее. Молодец! Не знаю, расстроит тебя или нет, но государь о тебе спрашивал. Да-да, представь себе, что стоило тебе покинуть корабль, как на борт его взошел сам император всероссийский! Частным образом, без придворного этикета. Один, с адьютантом. Впечатление государь произвёл громадное, особенно на своячениц. Натурально попадали в обморок. Мужская часть смотрела как мыши забравшиеся в кладовку куда заявился кот. Уважил нас царь-батюшка, иных слов нету. Недолго пробыл, но сейчас только о том и говорят. Наши друзья министры удостоились выражения монаршей милости в виде приподнятых бровей. Вот где ты был, а? Как сейчас вижу — замерло всё! Долли не растерялась, надо признать, за что и любима. Заговорила государя, дав время опомниться. О тебе спрашивал, куда, мол, Степана подевали? Так тебя и след простыл. Сказал, что ты дивить его грозился, да не с того начал. Про что это он, не знаешь? Ну ладно, бывай, знаю, что пустяки тебя не отвлекают, стало быть дело какое. Но — жду, обсудить кое-что надо».

К концу чтения я заметил, что взмок. Стало понятно чьи сапоги мне встретились на жизненном пути в неподходящий момент. Ох. Трудно быть царем, приходишь так в гости, а тебе…

Вызвав лакея, я приказал подготовить мне ванную. Идти в баньку представлялось опасным, да и долгим. Пока было время, успел написать пару писем. Первое — государыне, полное сожалений и извинений за невозможность ответить на последнее приглашение по причине дел государственных. Уверен, она спросит у мужа, что за дела у меня такие. Уверен, что ответит он взглядом, в котором припомнит нашу последнюю встречу… стыдно. Второе письмо назначалось Пушкину, что жив и здоров, полон сил послужить Отечеству, чем и занят. Но скоро появлюсь.

Отмокая в ванной, все больше понимал необходимость ехать на полигон самому раньше планируемого. Прошка не справлялся, хотя делал все возможное. Организовано хорошо, это ясно. Архитектор, то есть инженер, предоставлен военным ведомство, что снимало массу проблем. В чертежах, максимально упрощённых, разобрался. Я ведь не собор рисовал, а тупо стены. Квадрат. Главное — материал итоговый, вот тут и не складывалось. Прошка писал, что «железо положили как указано, но цемент крошится и стынет плохо». И ещё кое-что. Придётся разбираться на месте.

Занятно, Петербург будто не желал отпускать. Выбрались из ванной, получил ещё одно письмо, вернее записку, содержащую только:

«Сегодня, половина десятого. Малая Морская, мой экипаж. Срочно».

И всё. Понимай как знаешь. Что понадобилось госпоже Фикельмон? Вовремя как, нечего сказать. Нет, уж, Долли, прости, но я тоже могу игнорировать. Вдруг что-то действительно важное? Сомнительно, к тому же, она со дна моря достанет в таком случае. Ничего, потерпит.

Собравшись, я выехал из города.

Глава 13

Степан. POV. На стройке. Первая часть

В дороге отвлекал себя пространными размышлениями, стараясь поскорее вернуться в форму. Ехать было недалеко, всего около двадцати вёрст. Как важный человек — в карете, причем хозяйской. Александр получил новый, очень красивый экипаж, даже Наталье понравился. Ну а я «заиграл» ещё и этот по традиции. Кучер, слуга на запятках. Управляющий самого Пушкина едет. Интересно, сколько они бы заломили не будь подневольными?

Крепостное право есть зло, но как жить без него мало кто представлял даже из идейных противников оного. Теории были хороши, приложение их к российской практике и в воображении буксовало. Кроме земельного вопроса (то есть вопроса с чего жить помещикам) было неясно где взять столько денег, чтобы платить вольнонаемным работникам. Пример Европы нравился мало кому. Нет, как картинка — нравился, но вот при приложении к той самой российской действительности…

Перефразируя Бонапарта, можно сказать, что для устойчивого развития (да и просто жизни) общества нужны всего лишь три вещи. Деньги, деньги и деньги. Неудивительно, если помнить, что жизнь — борьба. Или война. Где же добыть эти самые деньги в объёмах достаточных для конкурентного состязания с соседями? Императорская Россия решала вопрос единственно возможным для неё способом известным в просторечиии как дармовой труд за еду. Логично, что страдало качество или скорость работы, нередко и то и другое. Именно это я и ожидал увидеть на месте постройки. Что Прохор смог нанять несколько сот срочных работяг (пусть и на все лето, мало кто согласится срываться артелью на месяц-два) я знал. Как и то, что накладки неизбежны. Но насколько серьёзные?

Строительство крепости по самым скромным прикидкам выходило чрезмерно дорого. Размах у меня был… ого-го! Пришлось «урезать осетра», да и сама идея с «крепостью» обнажила мне мою собственную дурь. Ну какая крепость, скажите на милость? Я что — инженер? Да даже будь им, строительство именно крепости, то есть объекта способного выдержать долгую осаду, заняло бы время куда больше имеющегося. По сути вся «крепость» должна была играть роль фантика, красивой обёртки. Ради чего? Демонстрации нового сверхпрочного материала? Зачем же тогда огород городить, не проще ли залить железобетоном некую стену и попросить её разрушить? Но нет, понесло в Тотлебены. Нашёлся, понимаешь, маршал Вобан в лесах Нижегородчины.

Вопрос с инженером (или инженерами?) решил государь лично. Раз вопрос имеет военное значение, то вот вам и специалист. Поначалу я обрадовался, но после вспомнил попадавшиеся на глаза укрепления и приуныл. Одно дело гражданский архитектор, которому может все быть до лампочки, как заказчик желает чудить, так и сделает, лишь бы платил, и совсем иное — военный инженер. У него взгляд другой на всё совершенно. Особенно на подобную тему. И дураком он быть не может по определению.

Тревожность охватила меня и не желала отпускать. Так и приехал, трясясь не столько от дороги, сколько от сомнений.

Увиденное не добавило воодушевления. Взору открылось перекопанное поле, на котором возвышалось четыре стены не соединенные между собой. Если их продолжить, то вышел бы квадрат. Треть поля занимал лагерь, по виду военный, по которому ходили солдаты и офицеры в незнакомых мне мундирах. Что это? И где «мои» мужики?

— Хозяин, слава богу!

— Прошка, ты откуда? — не думал, что обрадуюсь столь сильно знакомому лицу. Прохор возник из ниоткуда только я вышел.

— Так это, я сразу понял, что это вы.

— Коротко и по существу: что здесь творится такое?

— Это, хозяин, вам лучше у его благородия спросить.

— Что мнешься? Где инженер? Что вы тут понастроили?

Прошка сделал глупое лицо, выражавшее одновременно радость и огорчение. Понятно, значит не знает как сказать прямо. Вывод — дело вне его контроля, впервые за всё время. Оно и логично, как ему командовать офицером? Никак, только рядом мельтешить, если позволят. А написать мне прямым текстом — неудобно. Я тоже хорош, не просчитать такую ерунду. Многовато ошибок стал допускать.

Знакомство с инженером тоже вышло с накладками. Его высокоблагородие изволил обедать, да не один, с другими офицерами. Солдаты на «братец» откликались неохотно, дорогу цветами не устилали. Хмурый унтер-офицер указал нужную палатку и то ладно. Заодно проводил. До входа. Изнутри раздавались звон посуды и весёлый смех, но как войти без приглашения? Как-то привык я не церемониится, но сейчас оробел. Странная ситуация, во дворец вхож, в святая святых, а здесь нет. Не по рангу мне вваливаться. Дворецкого нет, а солдат на часах у входа не стремится покидать пост и бежать докладывать. Так и встал перед палаткой, и стоял как дурак около минуты не зная что делать. По счастью, они знали. Военные. Армия есть армия, на всё есть свой регламент. Из «столовой» вдруг вышел молодой ещё мужчина лет тридцати, в безукоризнено сидевшей на нем форме.

— Степан Афанасиевич?

— Я, ваше высокоблагородие. — как удержался от «так точно» и сам не ведаю.

— Майор Маслов, Кирилл Кириллович. Как же изволите вас величать? Ваше степенство?

— Можно просто Степан, если угодно.

— Не угодно. На Степенство вы не похожи, да и не являетесь сколь мне известно. Просто Степан — маловато для человека из-за которого меня оторвали от дела весьма важного, смею заметить, и направили сюда. Вы податного сословия?

— Да, ваше высокоблагородие.

— Надолго ли? Однако, пустое всё. Если вы не возражаете, то позволите задать несколько вопросов?

— Ради этого я и приехал, господин офицер. Отвечать на вопросы. И задавать их.

— Вас ждали неделю назад. Задержались?

— Задержался. Дела, ваше высокоблагородие.

— Пройдемте к постройке вашей…кхм… фортеции, если так можно сказать. Там нагляднее и проще.

— Вдвоём?

— А кто вам ещё нужен? Я нарочно попросил господ офицеров продолжать трапезу и не спешить. Мы же осмотрим все аккуратно. Вы ведь не возражаете?

Я не возражал. Майор (как бы его «тащмайор» не назвать нечаяно!) хотел остаться наедине. Пусть. Мне тоже на руку. Но уверенная напористость офицера не совсем нравилась, угадывалась в нем привычка повелевать любым кто не может повелевать им самим. На зуб пробует всех и каждого — типаж известный. Такие стены чаще пробивают, чем строят.

— Извольте, ваше высокоблагородие, — ответил я, — заодно уж простите великодушно, что оторвал вас от стола своим приездом.

— Вы не подумайте ничего подобного! — по своему истолковал офицер мою шпильку. — Безусловно, я должен был пригласить вас, но обстоятельства… обстоятельства диктуют отложить пищу телесную перед пищей умственной.

— Что же вы здесь построили? — повторил я вопрос когда мы приблизились к «квадрату». Стоунхенж по-русски?

— Что такое?

— Камни в Англии. Не обращайте внимания, Кирилл Кириллович, скажите лучше — что это?

— Это, Степан Афанасиевич, ваша задумка, что мне поручена к исполнению. Вас что-то смущает? Иначе себе представляли?

— Не могу не признаться, что да, иначе.

— Видите ли…если начистоту, а вы мне представляетесь человеком с которым следует вести дела именно так, то ваши каракули иного не заслуживают.

— Мои каракули?!

— Да, я о вашем чертеже, если угодно. Вот он. — майор извлёк из своей ташки сложенную бумагу. — Который поставил меня в тупик, если не сказать больше. Начиная с названия. Что сие значит: замок-крепость? Замок или крепость?

— Эээ…

— Совершенно верно, Степан Афанасиевич. Это разные вещи. Ответьте мне, но не примите за насмешку, ради Бога, чем отличается редут от флеши?

Я молчал. Действительно — чем? Флеши Багратиона, а редут Раевского. Сомнительно, что подобный ответ устроит.

— Не знаете. По глазам вижу, что не знаете. А чем флеши отличаются от редана? Что есть апроши, куртины? В чем разница между бастионом и равелином? И главное — в чем предназначение всех этих построек?

— Вы понимаете, ваше высокоблагородие, — начал я выкручиваться, — никак не могу спорить с вашим профессионализмом. Но именно потому вы здесь, не правда ли?

— Я? — улыбнулся офицер. — Я здесь согласно приказу. Высочайшему приказу, не могу не отметить сей любопытный факт.

— Приказы не подлежат обсуждению, но подлежат неукоснительному исполнению. — пробормотал я чувствуя, что этот парень собирается взять меня в оборот. — Что же вы нашли в нем любопытного?

— Сам не знаю, Степан Афанасиевич, быть может личный приказ императора? Вы знакомы с государем?

— Имел такую честь. То есть был осенён милостью…

— Я тоже знаком, разумеется. Нас, офицеров инженерной части Его Величество знает всех лично.

Мне захотелось уязвить выпятившего грудь колесом офицера. Сказать, что государь лично знает не только офицеров инженерной части, но и всех дворников столицы, например. И половину извозчиков. Пришлось сдерживаться. Чем ему мой замок не понравился? Вполне симпатичный рисунок. Башенки красивые.

— И вот представьте, вызывает меня его высокопревосходительство. Являюсь. Получаю приказ немедленно сдать дела и отбыть с фельдъегерем в столицу. Каково! Делать нечего, и я подчиняюсь. В столице узнаю, что мне поручено строить крепость и выдаётся сей… рисунок. Автор — некий мужик, едва ли не крепостной. Должен заметить, те дела, что я сдал, тоже заключались в строительстве крепости. Несколько большего…хм…масштаба. Меня, тридцати лет от роду назначили начальником строительства… одной из жизненно необходимых для защиты государства крепостей! Карьерный рост, что уж скрывать. И вдруг такое. Как бы вы отреагировали на моём месте, Степан Афанасиевич? Только честно.

— Как насмешку, Кирилл Кириллович. — я чувствовал как от стыда краснею.

— Как абсурд. Ерунда. Чепуха. Фантасмагория. А мне ещё указывают, что надлежит снять саперный батальон, тоже, знаете ли, не занятый бездельем, и срочно, в кратчайшие сроки осуществить эту постройку в надлежащем виде. Сами понимаете, я потребовал объяснений! Что же — мне объяснили.

— Как же, ваше высокоблагородие? — в горле пересохло и очень хотелось пить.

— Ситуация щекотливая. Так и сказал мне его высокопревосходительство. Весьма щекотливая. И выход из неё ему видится в буквальном следовании предписанию. Очень разумный подход, Степан Афанасиевич, я вообще не из тех молодых людей воображающих себя умнее всех. Говоря откровенно, моя цель самому стать превосходительством. Ради чего ещё я столько учился и служил? И мнение вышестоящих, их умение понимать…тоже очень важно.

Офицер вновь замолчал, задумчиво глядя на бетонные творения. Я собирался с мыслями. Пускай мне была неизвестна разница между замком и крепостью (хотя мог изучить тему подробнее, галочку себе на будущее), но в людях разбираться я умел. По крайней мере, мне так казалось. Офицер повёл себя странно, мне показалось, что он переигрывает. Самую чуточку. Так не ведут себя с совершенно посторонними людьми, если человек не дурак. Зачем он это делает?

— Как же вы объясните всё это? — обвел рукою я «строительство».

— Логикой, Степан Афанасиевич, исключительно логикой. Я стал думать. Чем больше думал, тем больше убеждался в том, что ваша идея интересна.

— Моя идея?

— Да. Вы ведь не непременно «замок-крепость» построить желаете, а удивить. Удивил — победил, как говорится. Не правда ли?

— Вас интересно слушать, Кирилл Кириллович.

— О, я не любитель переливать из пустого в порожнее. Но справки, скорее даже слухи, о вас собрал, сколь было возможно, и, чтобы в них не утонуть, отбрасывал лишнее.

— Любопытно.

— Вы сумели заинтересовать своей особой самого императора. И не только, его превосходительство ручается, что вы близки и к государыне. Это правда?

— Смотря что понимать под определением «близки», ваше высокоблагородие. Ничего серьёзного.

— Ой ли? Ничего серьезного! Да каждый дворянин мечтает оказаться в близости к монаршей семье. А вы так принижающе…Вы не думайте нехорошо, я вам не враг. Думайте хорошо, и мы станем союзниками.

— Не совсем понимаю вас, Кирилл Кириллович.

— Вы похожи на новорождённого, не знающего границ дозволенного, оттого пытающегося определить их ощупью. Вы схватили птицу удачи за хвост и не желаете отпускать. Отлично понимаю. Кто бы желал иного? Вы хотите превратить случай в орудие. Но… где вы учились?

— В каком смысле, Кирилл Кириллович?

— В самом прямом. Какое ваше образование?

— Домашнее обучение, включая вояж в Европу. Диплома нет.

— Так я и думал. У вас нет системного образования, отчего вы хватаетесь за все что только возможно, надеясь на присущую вам удачу. И вам действительно везёт. Вы умудряетесь заниматься многим, и везде (если не врут) вас осеняет Фортуна. Вы баловень судьбы, нет никаких сомнений. Не видел бы своими глазами — не поверил бы. Вам повезло и здесь.

— Везение — понятие растяжение, как и все прочие понятия, Кирилл Кириллович.

— Я понял, что ваш замысел в демонстрации нового материала для строительства. Или в новом использовании старых, известных материалов. Я прав? Замок же…вторичен. Верно?

«Он действительно умен, — подумал я, — и оттого очень опасен».

— Правы. Что же. Вы разгадали меня. Действительно, по сути речь о новом материале.

— Но почему вы не указали состав мертеля?

— Состав чего, простите?

— Мертеля, — повторил майор ещё более внимательно глядя на меня, — закрепляющей смеси?

— Что вас смутило в словах «используемый для строительства прочных сооружений, как фундамент»?

— Может то, что это выражение подобно уровню вашего рисунка? Не обижайтесь, но вы профан. И не зря я сравнил вас в ребенком, подобное предложение мог сочинить любой увлекающийся мальчишка. Так я себе и сказал. Но не любой мальчишка имеет к себе расположение государя, и не любой мальчишка столь невероятно везуч. Вы где-то подсмотрели идею, признайтесь?

Я молчал.

— Да, как же иначе могло прийти такое…вы подумали, что если залить мертелем железные ммм… конструкции, то в результате выйдет нечто более прочное. И знаете, вы здесь не пионер. Всё это использовалось по мелочи. Но сделать целиком сооружение, да ещё военного назначения — да, здесь нужна искра Божия. На ваше счастье, она у вас есть. Надеюсь, и на моё тоже.

Что же, теперь стало яснее. Майор упорно набивался в товарищи. Звание такое что ли? Судя по всему он мне и правда может сильно помочь. Сможет ли нагадить в случае отказа? Видимо, да. Перед ним я и впрямь профан. Государем здесь прикрыться не выйдет, тот сам инженер. Придётся работать с этим человеком больше ожидаемого. Но так ли это плохо? Во всяком случае он не скрывает, что карьерист. А я?

— Вполне возможно, что и на ваше, Кирилл Кириллович, — заметил я после раздумий, — но это будет зависеть от результата нашей с вами работы, а то что я вижу внушает скорее ужас, чем восхищение.

— Очень рад, что мы нашли с вами общий язык Степан Афанасиевич, — серьёзно сказал майор, — а что вы видите не должно пугать никого кроме неприятеля. Это экспериментальные образцы.

— Образцы?

— Именно так. Поняв, что «замок» можно и не строить, и пользуясь отсутствием твёрдой инструкции в виде нормальных чертежей, стал экспериментировать с шихтой мертеля… не наобум, конечно. Но, мыслю, вам мои подробные рассуждения скажут немногое. Впрочем… вы знакомы с работой Егора Челиева?

— Не имел удовольствия ознакомиться.

— Жаль. Великий человек. Тогда вы вряд ли обрадуетесь начни я сыпать непонятными вам терминами. Вы ведь не знаете что есть дважды гашеная известь, пушонка или тощая глина?

— Мне это неизвестно в подробностях, Кирилл Кириллович, но слова знакомые.

— Тогда мне остаётся кратко рассказать вам по сути. Я провел четыре эксперимента. Ваш холоп, кстати, все время путался под ногами, как заправский шпион. И вот в двух случаях вышло не очень. Всё смеси быстрозастывающие, со всеми сопутствующими недостатками… Но как вам пришла идея укладки загнутых железных предметов? В любом случае, спустя пять дней мы принялись стрелять.

— Стрелять?! По незасохшей стене?

— Не из пушек. Из ружей. Знаете, это верное средство определить как мертель будет вести себя дальше. Маленькая хитрость.

— Что вышло?

— Вышло интересно. Две стены нормально, то есть никакой разницы пока не заметно. Третья стала сохнуть быстрее отчего-то, и при некоторых попаданиях стали отваливаться куски. Здесь я сам ещё не понял. Зато ваш человек повеселил, бедняга впал в натуральную панику. Уверен, вам нажаловался.

— А четвёртая? — терял я терпение.

— Четвёртая… Четвёртая — самое удивительное, что я когда-либо видел. Боюсь сглазить, но получился шедевр. Нечто уникальное. И вот это, быть может, именно то, что нам с вами нужно. Если вы меня понимаете.

«Нам с вами! Намёк понятен, — подумал я, — куда яснее. Состав сейчас известен лишь ему. Сможет ли другой повторить? Рано или поздно — да. Время дорого. Да и что я опасаюсь? Майор прав, мы взаимно нужны друг другу. Парень хваткий, очень хваткий. Так отчего бы и нет?»

— Мне кажется, что нам будет не сложно договориться, — произнёс я вслух, — раз уж мы оказались в положении людей способных помочь друг другу ничего не теряя, не правда ли?

— Правда, Степан Афанасиевич, истинная правда. — довольно кивнул майор. — Пойдёмте к той стене, вы сами всё увидите. Поверьте, после этого обед вам покажется много вкуснее, чем вы бы сразу за него сели.

Интерлюдия

— Что с тобою? Ты меня будто не слышишь. — Наталья даже притопнула ножкой от наиграного возмущения.

— Слышу, слышу. — Пушкин устало потёр лоб. Голова болела с утра, что портило редкий солнечный день.

Весна в Санкт-Петербурге окончательно вступила в свои права. Снег изчез из самых дальних закоулков, дома стояли будто отмытые. Главное — воздух пах свежестью, отчего у горожан светлели лица.

Александр потянулся. Дома было хорошо, но срочный вызов на службу не приводил его в восторг. Смущала прописка «ненадолго и по незначительному делу». Как это понимать? Беспорядок! Разве это канцелярский язык? Одно хорошо — можно было показать её супруге, чтобы та успокоилась. Вечером они планировали посетить домашний бал, даваемый графом Апраксиным, но «домашний» в представлении подобного вельможи не сильно отличался от всех прочих. Наталья желала быть непременно, да и по этикету уже поздно отказываться. Присутствовать следовало. Со всеми тремя сёстрами славной семьи Гончаровых. Пушкин вздохнул.

— Нет, ты должен обещать, что вернёшься не позднее чем к шести вечера, — не унималась жена, прекрасно изучившая особенность «незначительных дел», и старающаяся донести важность вечернего мероприятия до мужа, — и не обращай ни на что внимания! Слышишь? Ни на что и ни на кого.

— Понял я, понял. — Александр устало направился к выходу. На улице было свежо, что несколько его приободрило. Но в пути стало хуже. Когда экипаж остановился у нужного адреса, он сразу не смог даже выйти. Наконец он выбрался из кареты весь белый, со струящимся по вискам потом.

— Что с вами, Александр Сергеевич? — спросил какой-то человек.

— Голова.

— Что, простите?

— Голова раскалывается. — сквозь зубы процедил Пушкин, пытаясь удержать равновесие и найти взглядом говорившего.

— Позвольте вам помочь, господин поэт. — неузнаный собеседник оказался вдруг рядом.

— Благодарю. — Пушкин оперся на поставленную руку.

— Не за что, Александр Сергеевич.

Пушкин почувствовал резкую боль в области печени и согнулся от боли, падая на мостовую.

— Проклятие! На нем кольчуга! — сквозь нашедший на его сознание туман донеслись слова.

— Держи его, держи!

— Убили!

— Помогите!

Что-то липкое обволокло его лицо. Внезапно Пушкина отпустило, боль пропала и стало легко. Он облегчённо вздохнул и погрузился в сон.

Глава 14

Планы и перспективы

— Высадка в Голландии, ваше величество, даёт нам разом ряд преимуществ. Скорость действия. Куда меньше дипломатических согласований, уверен, что уважаемый Карл Васильевич поддержит в этом. Затем, сам факт высадки с моря в почти буквально зримом присутствии Англии укажет всем то, что остров поддерживает нас, иначе как бы их флот допустил подобное? Это разом угнетет противника и окрылит союзников.

Николай задумчиво покрутил ус. В словах Чернышева, его министра военного ведомства, присутствовал определённый резон.

— Десантная операция не самое лёгкое дело, Александр Иванович, нужна гарантия и от морского министерства. Менее чем сорок тысяч и отправлять смешно, понадобится куда больше. Придётся реквизировать всё, что способно выдержать путь до Голландии.

— Осмелюсь доложить, ваше величество, что Антон Васильевич оказал мне честь аудиенции, где уверял, что флот в полном порядке и готов выполнить любой приказ вашего величества.

Чернышёв врал и врал беспринципно. Морской министр, Молер Антон Васильевич, говорил ему немного другое. Забыв о неприязни, как личной, так и традиционной для представителей конкурирующих ведомств, старый адмирал умолял по возможности тактичнее донести до императора, что флот небоеготов. Что из тридцати трех линейных судов, имеющихся в списке, выдержать залп способны не более двенадцати, причём не неприятельский залп, а собственных орудий. Виной тому была ужасная по своей неэффективности деятельность предыдущего министра, отправленного в отставку шестью годами ранее, но адмирал не был уверен, что этот довод будет принят государем благосклонно. От огорчения он «заболел» и не смог явиться лично, равно как и подчинённые контр-адмиралы, как один схватившие неведомую заразу.

Разоблачения Чернышёв не боялся, как и каких-либо последствий. Образ честного солдата, столь любимый российскими императорами, казалось намертво прилип к его фигуре, и ничто не могло очернить его. Личность Александра Ивановича уверенно занимала почётное место в неофициальном списке «легенд» того времени, весьма богатом на интересных людей.

Родившийся в семье сенатора и фрейлины Екатерины Великой, то есть с золотой ложкой во рту, получив по наследству от отца немалое наследство и обаяние, он в возрасте двадцати трех лет умудрился оказаться доверенным лицом императора русского при императоре французском. Наполеон сам тому способствовал, оказывая знаки внимания и поддержки молодому офицеру. Корсиканец хитрил, надеясь, что пылкого юношу назначат к нему, что и произошло благодаря прекраснодушию и доверчивости русского царя. Бонапарт был доволен получить наивного молодого человека в неофициальные соглядатаи, а не какого-нибудь умудренного опытом и годами прожженого шпиона. Он любил молодость за её дух, стремления, порывы, а главное — за её честность.

Когда Наполеону впервые доложили о чрезмерном интересе русского повесы к секретным данным о Великой Армии, тот отмахнулся, посмеявшись над слишком бдительными ищейками. Нашли шпиона! Им мог быть кто угодно, но не этот симпатичный и приятный молодой человек, интересующийся только светскими удовольствиями. Во время знаменитого пожара на балу у австрийского посланника Чернышёв повёл себя выше всяких похвал. Русские вообще проявили там себя хорошо, но если князя Куракина за его галантность (он церемонно пропускал вперёд дам) попросту сбили с ног и изрядно потоптали, то юный Чернышёв стремительно покинул место действия, но прихватив с собою одну из дам. Число спасенных очаровательным юношей вскоре изменилось, говорили будто он вывел сестёр императора, жену маршала Нея и пару попавшийся по пути женщин менее высокого ранга. Француженки не могли отказать себе в удовольствии подразнить кавалеров, действительно разбежавшихся кто куда в своей массе, и число спасенных лично русским посланником всё увеличивалось. Император был в восторге, и для столь смелого юноши открылись двери обыкновенно закрытые для иностранцев. Шептались, что одна из этих дверей вела в альков Полины Бонапарт, но сам Александр, как человек благородный, о том помалкивал, не находя резона хвастать победой которой могли так же похвастать слишком многие.

Знай Наполеон сколько и с каких документов получил копии этот юнец — он посадил бы того на цепь немедленно. Щедрость и любопытство юноши казалось не знают границ, а это то сочетание, что способно топить сердца самых чёрствых канцелярских чиновников. Когда французский император всё-таки узнал это, получив неопровержимые доказательства, Чернышёв уже находился физически дальше возможности проявления его ярости.

В войну Александр проявил себя великолепным партизаном и налётчиком, безжалостно кусая французов и уходя змеёй из-под ответных ударов.

Ловкость и цельность натуры позволила ему и после оставаться человеком нужным. В отличии от множества авантюристов, Чернышёв понимал важность прикрытия особенностей своей нравственности чем-то важным, достойным и всем ясным. Этим стала преданность государю. Тот давно раскусил его и держал около себя, подобно заклинателю змей имеющему собственный серпентарий. Чернышёв находился при нем вплоть до смерти императора в Таганроге. В дни смуты он проявил себя особенно ярко: лично арестовывал подозреваемых в заговоре, приводил солдат к присяге, участвовал в следствии, отличился рвением в столь тонком деле как допросы, настаивал на самых суровых наказаниях. В день казни, когда верёвки оборвались и возникла некоторая растерянность, именно Чернышёв без колебаний приказал вешать вторично. Награда не могла обойти героя — в день коронации Николая Павловича он был возведён в графское достоинство. Тогда же он утвердился образцом честности, ловко закрыв этим сомнения в образце чести. Новоявленный граф безошибочно выбрал нужную модель поведения, в которой он был безупречно верен государю, притом, что государь мог и поменяться, но преданность государю оставалась неизменной.

Когда Николай был ранен и ситуация в столице напоминала сцену из религиозных войн, Чернышёв заявился в Аничков при полном парадном облачении. Там он занялся чрезвычайно важным и уместным делом — всячески утешал плачущих фрейлин и остальных придворных дам. Мысленно, однако, он был далеко от них, обдумывая каким образом лучше проявить свою честность перед новым государем, если старый не выживет. Некоторые ждали от военного министра решительных действий, и зря, поскольку делать что-либо самостоятельно тот не собирался. Поучаствовав в уплотнении «обороны» дворца солдатами гвардейских полков, Чернышёв стал ждать, отчётливо осознавая, что как бы блестяще он не выступил от себя — в том будет найдено множество недочётов и упущений, но выступи он вместе с государем (неважно, тем или этим), и все действия будут признаны единственно верными.

Сейчас он подумывал о новых высотах, что было не так просто для полного генерала, графа и министра, кавалера высших орденов, члена горсовета и просто богача, но Александр справился, сказав себе «неплохо бы стать князем». Без ясных целей себе жизни этот человек не представлял. Война не пугала его абсолютно, за все годы службы он наглядно убедился в том, что награды раздаются всегда, выигрывает армия или проигрывает (первый свой орден он получил за Аустерлиц), а в возможность действительно серьезного поражения России Чернышёв не верил, как не верил любой прошедший войны против Наполеона. Россия просто не могла проиграть защищенная расстояниями, климатом и населением.

Государь желал воевать? Пусть. Он, Чернышёв, его полностью поддержит. Конечно, в ведомстве были определённые недочёты, какие-то ружья не стреляли, где-то недоставало сапог и прочей амуниции, местами был недобор людей, но к войне вообще нельзя полностью подготовиться, что же такого если вскроются некоторые недоработки? К тому же, всё познаётся в сравнении, у моряков дела обстояли много хуже, отчего и возникла идея подставить перед очи императора флот, после чего тот не станет сильно ругать армию.

Обсуждение вели втроём, кроме военного министра был приглашён главный дипломат страны. Нессельроде так и не дождался обещанных доказательств прямой вины французского правительства, хотя он знал, что Бенкендорф почти буквально роет землю, отчего вообразил будто Николай остыл и отказался от безумного, по его мнению, замысла. Увиденное и услышанное обескуражило. Государь принял их в своём кабинете, весьма холодно поздоровавшись с ним и значительно теплее с военным министром.

Карл всё понял. Ощущение надвигавшейся катастрофы охватило его. Николай жаждал крови. Война категорически не вписывалась в представление министра как решение проблемы, но государь считал иначе. Николай был напуган, по-настоящему, но как император, а как человек лично смелый пребывал в бешенстве от собственного испуга. От слабости он защищался гневом, и Нессельроде не знал как изменить это.

«Никогда бы не подумал, что читать в душе государя словно в открытой книге может стать мучительным. — пришла ему мысль. — Но как объяснить человеку то, что тот не хочет понимать?»

Ход мыслей императора действительно был ясен ему как божий день, здесь министр себе не льстил. Николай заговорил о необходимости реставрации во Франции, занятии столь же частом как революции в той стране. Монархии в его понимании были непримиримым врагом тайных обществ, а любые указания на ложность данного постулата парировались тем, что иные монархии ложны, да и не монархии вовсе, лишь притворяющиеся таковыми. Вернуть в Париж монархию истинную — вот что перекроет кислород всякого рода обществам, как минимум отвлечет на себя все силы и внимание. Создать врагу ещё одного врага между ним и собой. Наивность, даже нелепость подобной логики казалась Карлу очевидной, чтобы не сказать больше, но совершенно не казалась таковой государю.

Чернышёв, между тем, продолжал:

— В случае некоторых сложностей по доставке нашего экспедиционного корпуса, мы получим время на доведение его до порядка. Таким образом время выиграем дважды, оно станет нашим союзником. Сперва в том как скоро окажемся в виду неприятеля, а я напомню, что от Амстердама до Парижа около пятиста вёрст. Затем в том, что покуда наши войска усиливаются, противник будет терять силы.

— Терять? Терять, граф, вы уверены? — скрипучий и насмешливый голос Нессельроде заставил его вздрогнуть от неожиданности.

— Разумеется, Карл Васильевич. Как может стать иначе?

— Поясните свою мысль поподробнее, граф, окажите любезность. Знаете, я дипломат и не всегда успеваю за военной логикой.

— Извольте, ваша светлость — опомнился Чернышёв, раздасадованный, что перед лицом императора его зовут графом, тогда как он не может позволить себе подобной фамильярности к человеку обходящему его по старшинству в произведении, титуле и возрасте.

— Кроме того, я не совсем понимаю о каких наших союзниках вы говорите, граф. У нас есть союзники? Во Франции?

— Он говорит о лигитимистах, граф, — вмешался Николай, — к чему притворное непонимание?

— Лигитимистах?! А каких именно? Сколь мне известно, их там много. Бурбоны, орлеанисты, бонапартисты, наконец. Предвосхищая ваш ответ, предположу, что речь идёт о сторонниках низложенного короля. Но он отрёкся, как и его сын. Даже их люди теперь сами не знают кого поддерживать, Карла, Луи или их внука.

— Низложение законного государя силой оружия не лишает его прав на престол.

Нессельроде остолбенел. «Попробовали бы вы, ваше величество, сказать такое при живом Константине, — подумал он, — да и сейчас перебор».

— Вспомните Бонапарта, — продолжал император, понявший невысказанную мысль министра, — он был предан маршалами и подписал отречение. Однако, стоило его ноге ступить на землю Франции, как вырванное силой отречение осыпалось прахом.

— Разве у нас есть Наполеон, ваше величество? Карл Десятый больше походит на своих предков Людовиков. К тому же он стар, немощен и серьёзно болен.

— Он законный государь и этого должно быть довольно! Напрасно мы позволили его свергнуть. Не случись польского мятежа, он бы царствовал и поныне.

Нессельроде промолчал, не рискуя заметить, что потому польский мятеж и случился так вовремя. Подобное замечание лишь укрепило бы Николая в решимости «покончить с заразой».

— Они объединятся, ваше сиятельство, и бурбоны и орлеанисты. Думаю, бонапартисты не останутся в стороне. Волки могут грызться между собой, но объединяются против общего врага. Более того, — окрылялся Чернышёв, — все складывается удивительно удачно. Кто наши враги? Некие тайные общества? Отнюдь. Нет никаких тайных обществ, которые бы не контролировались своими правительствами. В противном случае они контролируются чужими правительствами. Французов можно понять, восстановившие против себя всю Европу, потерпевшие поражение на поле брани, они мечтают о реванше, для чего стремятся сеять смуту и ослабить другие государства. То что произошло у нас в Петербурге и к англичан в Лондоне доказывает это. Смутить и столкнуть лбами главных врагов, давайте называть вещи своими именами, вот что они желают. Но Франция не едина, и не может быть едина с тех самых пор как они лишились разума казнив своего монарха. Недооценивать идущие от них зло опасно. Посмотрите — стоило свергнуть короля (в очередной раз!) и сразу мятеж в Польше! Сразу мятеж в Бельгии! Сразу какие-то смуты и беспорядки. Но они поспешили, поторопились раскрыть карты. Чудовищность преступлений у нас и в Лондоне указывает не только на абсолютную беспринципность и жестокость, но и на слабость. Словно поставили все на кон, на одну единственную карту и проиграли. Она оказалась бита. Теперь — расплата.

— Продолжай, граф. — скупо улыбнулся император, которому нравилось слушать Чернышёва.

— У них нет шансов. Враги внутренние — перечисленые вами, ваше сиятельство, легитимисты, здоровые силы Франции. Внешние — мы, англичане, весь Священный Союз. Голландия не простит потерю Бельгии и желает её вернуть. Англия не простит просто потому, что не простит. Кто как не британцы знают своего древнего врага? Пруссия наш вернейший союзник, Австрия ненавидит французов и ваш друг Меттерних сделает всё, чтобы унизить их. Слишком много они натерпелись от неистового корсиканца. Мы, Россия, сделаем первый ход, не более того. Коалиция уже создана фактически, только сама ещё не знает того, но оформить её юридически — как раз ваша задача, ваша сиятельство. Не могу указывать вам как именно, из уважения к вашим огромным талантам, но осмелюсь заметить, что я тоже немножечко понимаю в дипломатии и не вижу никаких к тому препятствий. Единый кулак против разобщенного и неуверенного в собственной правоте врага.

— Разобщенного? — скривился Нессельроде. — А если он окажется не разобщенным? Французы патриотичны и не стерпят так просто чужие войска на своей земле.

— Но ведь никто не собирается их завоевывать и сажать на трон чужеземца. — возразил Чернышев, чувствующий себя в ударе. — Мы только восстановим справедливость и всё. По сути станем гирей на весах внутрифранцузского конфликта. Подумай еще вот о чём. Итоги победы будут весьма велики. Мы совершенно замиримся с Англией, и кровь пролитая во Франции смоет кровь пролитую в наших столицах. Мы укрепим сам Священный Союз и свое место в нем, а то австрийцы вечно тянут шинель на себя. Заодно привяжем к себе прочными путами Голландию вернув им Бельгию. Мы лишим Францию силы, а сами укрепимся, поскольку страна с ликованием относится к победам. Даже поляки угомонятся так, как не даст ещё три взятия Варшавы.

— Браво! — хлопнул ладонью по дубовому столу император. Чернышёв был хорош в пылу спора, красив особенной мужской красотой уверенного в себе хищника, и государь залюбовался. Победно взглянув на Карла, он, однако, осёкся. Вид Нессельроде столь сильно контрастировал с Чернышёвым, что Николай ощутил холодок.

— Вам нехорошо, Карл Васильевич?

— Нет, Ваше величество, я в полном порядке и готов служить вам.

— Вы побледнели, граф. Зная вашу безупречность и храбрость, мне нечего предположить кроме дурного самочувствия. Быть может, вам стоит отложить дела и отдохнуть?

— Я полон сил, уверяю вас. Но исключительная любовь и почтительность, что я питаю к вашему величеству, вынуждают меня указать вам на заблуждение.

— Заблуждение? Поясните, граф.

— Вы сказали, что я безупречен и храбр.

— Так что же? Разве это не так?

— Это неправда, ваша величество.

— Как?! — если Николая и можно было изумить, то Нессельроде точно нашёл чем.

— Будь я безупречен, ваше величество, как ваш министр иностранных дел, то никогда бы не услышал тех слов, что прозвучали здесь. Не допустил бы ситуации при которой они возможны. И будь я храбр, то не испытал бы того страха, что охватил меня когда дошёл их смысл.

— Мне известна ваша позиция, — кивнул император, — но я никогда бы не осмелился заподозрить вас в большем чем разумное беспокойство.

— Думайте обо мне что вам угодно, ваше величество, но я действительно боюсь.

— Чего же, потрудитесь объясниться.

— Мне казалось, что где-то здесь у нас был французский посол, ваше величество.

— Он никуда не делся, что с того?

— И этот посол представитель правительства нами признанного, иначе как бы он был послом?

— Ах, вот вы о чем, граф. Вы, дипломаты, подчас продаёте избыточное значение бумагам. Они важны, не спорю, но ситуация иногда меняется. Иначе на земле не существовало бы войн.

— Вы желаете вдруг, внезапно, не имея доказательств (здесь Николай вздрогнул) враждебных действий, или не имея возможности их публикации (Николай побледнел) начать войну против могущественной державы на глазах всей Европы, и тешите себя уверенностью, что она не только не возмутится, но и поддержит вас в этом! Англия враг Франции? Допустим. Но и нам она не друг. Говоря прямо, у Англии нет ни врагов ни друзей, у Англии есть интересы. И странно думать, что подобная операция прямо перед их островом будет принята благосклонно. К тому же они терпеть не могут Священный Союз, и с удовольствием бы его отменили. А мы? Мы поможем им в этом? Пруссия — союзник, верно, но союзники не любят когда их даже не спрашивают. Австрия? Которая трясётся от одной мысли уступить нам влияние на Балканах и в Германии? Да мы и оглянуться не успеем, как получим новую войну не только с Францией, но и Турцией, при молчании немцев. Что же до Англии, то именно здесь и скрыты мои опасения, главный страх, если хотите. Англия обладает сильнейшим флотом и может создать проблем больше всякого. Что с того, что они много воевали с Францией?

— Быть может, нам стоит вспомнить, что Англия отчаянно сражалась за право торговли, в том числе с нами, ваше сиятельство? — вновь вступил в разговор Чернышёв. Он недоумевал как такой умный человек как Нессельроде не видит главного — желания императора, и глупо рискует своим положением.

— Вы дуете на воду, граф, — Николай успокоился и немного задумался, — по-моему граф Чернышёв описал весьма неплохую шахматную партию.

— В шахматах, ваше императорское величество, не бывает такого, чтобы фигуры меняли цвет. В политике это обычное дело.

— Довольно, господа. — Император поднялся и подошел к окну, показывая, что совещание окончено. — Решение принято. Следует думать о том как подготовить все в наилучшем виде. И здесь, Карл Васильевич, твоя задача в том и заключается, чтобы фигуры не меняли цвета.

Глава 15

Пушкин. 1 часть

— Это была самая странная прогулка в моей жизни. Я сразу понял, что нахожусь в Москве. Златоглавая не раз приходит мне в сновидениях… Знаете, дорогой друг, любопытно, но когда я жил в ней, мне частенько снился Петербург. И редко когда сон бывал скучен. Особенно зимой. Кругом снег, стужа, скрип всего что только может скрипеть, людское кряхтение, а мне являлся Летний сад во всем буйстве мая. Помню как ходил вдоль Невы и вода в ней была тёплая, я знал это по мягкости ветра. По пробуждении корил себя за недогадливость, ведь так не бывает. А здесь мне часто снится древняя столица. Удивительно, не находите?

— Всяко бывает. Я ведь рассказывал как однажды мне приснилось что-то, чего уже и не помню, но только место было тем, где я отродясь не бывал. Где-то в Англии. Удивлялся сей странности. Впрочем, я редко вижу сновидения, Александр Сергеевич. Оно и к лучшему, было время — одолевали кошмары.

— Жаль, очень жаль. Сны дарят пищу воображению.

— Я военный, а не поэт, — добродушно произнёс Безобразов, — к чему мне воображение? Есть артикулы и приказы, мне довольно. Вот вам оно необходимо.

— Такого я не видел никогда, — возразил ему, — ведь прелесть снов порою в нереальности происходящих в них вещей, сейчас же меня это напугала.

— Вы пережили покушение, неудивительно.

Утверждение показалось забавным.

— Неудивительно что пережил, или неудивительны последствие в виде странного сна?

— И то и другое, Александр Сергеевич. Вы не узнали нападавших?

— Нет. Значит злодей был не один?

— Жаль, что не узнали. Двое их было. Не удалось задержать. Сбежали.

— Теперь и мне жаль. Признаюсь вам — любопытство моё растревожено.

— Меня огорчило, если не сказать большего, удивительная расторопность тамошних городовых и дворников. Черт знает что. В центре города, перед присутствием в котором… ну, вы знаете каком! Нападение с ножами на человека средь бела дня! После чего негодяи ещё и умудряются сбежать. Это не лезет ни в какие ворота.

— Смутное время, Пётр Романович.

— Вовсе нет. Смутным оно станет лишь только мы ему позволим. Пока это так…но какова наглость! Но отчего ей и не быть, если никто мышей не ловит? Комендантский час они ввели! На каждом углу солдатня глаза пучит, и что? И где они?

Поразмыслив, мысленно согласился с гусаром.

— Вы все-таки переоделись, Пётр Романович.

— Да вот как-то так, — заметно смутился бывший ротмистр, — всё из-за путешествий в Европу, будь она не ладна. Только нога болит, особенно в Англии. Не совершать же поручения в гусарском мундире. Я ведь на службе. Ну а по возвращении переоделся назад сразу же. Да только…

— Что с вами?

— Старею, видимо, Александр Сергеевич. Осмотрел себя в зеркало и не узнал былого молодца. Думал до смерти мундир носить, как все, но вдруг повеяло таким, знаете…ребячеством что ли. Разозлился, словами не передать. Зеркало побил. Опомнился, думаю — причём здесь зеркало? Баснописца нашего припомнил. Кривился, морщился, да и переоделся опять в вицмундир.

— Вам идёт, Пётр Романович. Впрочем, с вашей статью, вам бы любой мундир подошёл. Быть может, вернёте ещё себе прежний облик.

— Вы думаете?

— Я верю. Вас смутило несоответствие.

— Как так?

— Проще некуда. Несоответствие формы и содержания. Вы были гусаром, а это не просто одежда. Ваш дух, все ваше естество говорило вам и окружающим, что вы гусар. Сменив службу, то есть поступив на неё вновь, но на иную стезю, вы вдруг увидели, что вы не только гусар. Мундиры есть разные, но некоторые не терпят компромиссов. Вот вам и почудилось, что вы сейчас не только гусар, но кто-то ещё. Отсюда раздражение. А верю я в то, что все вернётся на круги своя. Морок покинет вас, как и нас всех, и вы с гордостью вернёте свой привычный мундир! — понимая, что встаю на очень тонкий лёд, я как мог тщательно выбирал слова. Безобразов задумался.

— Возможно, вы и правы.

— Как долго я пребывал вне сознания?

— Сутки почти.

— Однако, как говорит наш друг Стёпа. Где Таша?

— Наталья Николаевна сидела рядом с вами весь вечер и всю ночь. Спит ещё, или я не знаю. Сам-то недавно смог освободиться, сразу к вам. Видел как доктор уходил, успел перекинуться парой слов. Вы знаете, что с вами случилось?

— Да. Не понимаю вас.

— Нет, не знаете. Вы заболели и схватили жар. Он вас и свалил.

— А…

— Лёгкий порез на лбу. Но вы не ранены всерьёз. Кольчуга и в наш век служит добрую службу. Вы с того случая её носите?

— Да нет, иногда. Сам не знаю. Степан всякий раз напоминает, почти требует. Погодите, то есть я не ранен?

— Нет, говорю же вам. Небольшой порез.

— Почти ничего не помню. Удар в бок. Потом крики… что же они не довершили начатое?

— Струсили, скорее всего. Хотелось убить, но не хотелось попадаться. Может, растерялись. Лакеи ваши уверяют, что это они всех разогнали своим грозным видом. Врут, понятное дело. Но доля правды, быть может, и есть. Место опасное, дерзкое. Чуть сразу не пошло, так тикать. Разбойники смелые только в романах, вам ли не знать.

— То разбойники, — возразил я стараясь уловить нечто, что я, как мне казалось, упускаю, — а то может и люди поприличнее. Как они выглядели?

— О, здесь самое интересное и бестолковое. Какие-то господа, но добиться твёрдых описаний, чтобы не запутаться самим, не удалось. Пока, во всяком случае.

— Что ещё происходит?

— Вам нужен покой, у вас был жар. Я потому и настоял на свидании, что знаю вас. Не утерпите, станете суетиться. Потому пришёл со своего рода отчётом. Всё хорошо, город гудит (нет, не в том смысле что раньше), полнится слухами. Бенкендорф злится и думает, полиция ищет, государь гневается, солдаты зевают, мужики крестятся и пьют. В целом — ничего существенного. Война ещё, говорят, будет, но о том давно говорят.

— С кем война?

— Вы шутите, Александр Сергеевич? — улыбнулся Пётр, и тогда я приметил следы сильной усталости, даже истощенности на его по-своему благородном челе.

— Понимаю, количество версий совпадает с числом известных людям стран. Эх, был бы с нами Степан, то мигом бы все разложил по полочкам.

— Степан?

— Торговцы знают куда больше чем кажется. А уж этот проходимец…

— Вы часто о нем припоминаете. Степан то, Степан сё. Не побоюсь показаться излишне упрямым, но напомню, что меня он не убедил ни на каплю. Не слишком вы ему верите? Этот человек опасен уже потому, что не является тем за кого себя выдаёт. Заметьте — его не оказалось на сей раз рядом с вами. Вам известно где он?

— Известно. Он действительно занят. Самое занятное, но каким-то важным государственным делом. Смешно, не находите?

— Не нахожу. Этот шельмец ходит на чай к государыне, в голове не укладывается. Да как так? Что далее? Станет советником императора? Доверенным лицом? — он не сдержался и с силой ударил рукой об руку.

— Вы предвзяты и не хотите замечать за собой это, — попенял я ему, — тогда как наш загадочный крестьянин и правда спас государя. Такое не забывается.

— Пусть так. Но он не становится менее подозрительным. Кто он, откуда? Зачем притворяется крестьянином, да так, что даже лошадь увидит обман? Или это вам тоже известно? Так просветите, сделайте милость.

Мысленно я рассмеялся. Мой недоверчивый друг и родственник всерьёз опасался всего чего не понимал. Чувствовал себя неуютно. А мне напротив — было вполне комфортно находиться в непосредственной близости к некоторым загадкам. Они, загадки, добавляли вкус пряностей в бокал вина жизни.

— Нет, не известно, — ответил я, — но станет известно непременно. А догадки… и догадок нет, правду сказать. Кроме совсем уж безумной, но озвучить ее не посмею. Вы не собираетесь меня сейчас покинуть? Вижу вашу усталость, но окажите любезность.

— Собирался, — кивнул Безобразов, — вам нужен отдых и сон. С болезнью шутить не след. Но что вы желаете?

— Да рассказать вам как раз сон и желаю.

— Хм.

— Он любопытный, уверяю вас. Как минимум, в своей странности. Заодно вы убедитесь, что не со всяким сном стоит оставлять человека наедине.

— Как вам угодно, Александр Сергеевич. Понимаю, вам скучно. Извольте, я готов слушать, если считаете это важным.

— Принимаю ваш упрёк, но воспользуюсь правом больного чудить. Открою вам секрет — я испугался когда проснулся. Сон был столь реалистичен… не как обыкновенно.

— Расскажите. — Пётр уселся поудобнее с видом мученика, но сдержал зевок.

— Так вот. Как я уже говорил, дело происходило в Москве. Летом, довольно жарким. Я стоял примерно на Чистопрудном бульваре.

— То есть как — примерно?

— Вот так. Да, сейчас думаю, что то был непременно Чистопрудный бульвар. Люблю это место, есть в нем что-то. Знаете, раньше оно звалось Погаными болотами, покуда Меньшиков не взялся за дело.

— Вы даже не уверены где были?

— Сложно быть уверенным. Это была Москва, я знал это как знает всё во сне человек, но совершенно другая Москва. Которой быть не может.

— Хм.

— Представьте себе, что все дороги покрыты асфальтом.

— Асфальтом? Только в Париже видел недавно. Очень удобно, должен признать. Но вам откуда знать, что это асфальт?

— Я спросил у жителей.

— Занятно. Вы не галломан часом? Прочли в газете, и…

— Нет-нет. Итак, все дороги, что для проезда экипажей, что для любителей променада, все покрыты асфальтом.

— Не могу не заметить, что Москва в вашем сне чрезвычайно богатый город. Асфальт — штука недёшевая.

— Богатый, я тоже заметил. Но в нем нет лошадей.

— Как это — нет лошадей?

— Нет и всё. Я лично не видел ни одной. Сами понимаете, о том я также спросил жителей.

— И что вам ответили?

— Что лошади есть в цирке.

— Ничего не понимаю. Что же дороги для экипажей пустовали?

— Нет, и это самое удивительное. Или не самое, но не важно. Дороги были полны каких-то маленьких приземистых экипажей из стекла и металла разных цветов, передвигающихся самостоятельно.

— Может вам все-таки отдохнуть? — осторожно протянул Безобразов.

— И вы бы видели с какой скоростью они передвигались. Как быстро и как тихо. Хотя запах от них мне не понравился и даже закружилась голова.

— Хмм.

— Дома вокруг стояли чрезвычайно плотно, хуже чем на Невском. И что это за дома! Огромные. Самый низкий был в пять этажей, остальные в девять, двенадцать этажей. Потом оказалось, что это не предел. Далеко не предел.

— Александр Сергеевич…

— Нет, слушайте. Я только начал. Видя столько необычного, я инстинктивно цеплялся за привычное. За людей. Но они как раз и поразили меня больше всего. Одежда. Невозможно ни разобрать, ни предположить кто в каком чине. Кто во что горазд. Многие выглядели так, словно впервые оделись в то что схватили руки. Почти полное отсутствие военных, священников тоже нет, третье сословие заполонило улицу. Как они ходят — никакой выправки. Никакой важности, бег суетных лакеев, поскольку ходили они все весьма быстро. Женщины одеты в мужское платье.

— Александр Сергеевич!!

— Я нисколько не шучу, Пётр Романович. Были и платья женские, но такие, что промолчу и тем пощажу вашу нравственность.

— Не беспокойтесь о ней. Право, чем можно смутить гусара?

— Быть может, платьями, что заканчиваются на середине бедра, а некоторые и выше?

Безобразов впервые проявил интерес, но, судя по выражению его лица, представить должным образом не сумел.

— Да-да, мой уважаемый гусар, — продолжал я воспоминание, — некоторые выше. И все из одного слоя ткани, сколь можно судить на глаз.

— Гм. Стесняюсь спросить, но во что были одеты вы в столь удивительном сне?

— В самом наихудшем, что возможно представить. В вицмундир камер-юнкера.

— То есть вы заметно выделялись среди той, так сказать, публики?

— В корень зрите. Выделялся. Скоро я понял отчего эта публика, как вы справедливо заметили, не носит форму. Облеченность в мундир не позволила бы той бесцеремонности общения, что позволяли себе они, избегать ежеминутных дуэлей, а то и убийств на месте.

— Ого! Даже так! Вы там успели пообщаться.

Я засмеялся.

— Знаете, Пётр Романович, какие первые слова я услышал в свой адрес? «Ты что, Пушкин?» — воскликнул мне в лицо какой-то нетрезвый юноша с бутылкой пива (как оказалось) в руке. К этому он добавил совершенно непечатное сопровождение, и от немедленной расправы его спасло лишь моё состояние ступора.

— Дайте угадаю, — со смехом произнёс Безобразов, — он оказался ваш поклонник и стал читать стихи.

— Вы правы, хоть и издеваетесь. — я прикусил губу. — Действительно, тот странный юноша прочёл мне смесь из моих строк.

Я взял паузу, чтобы перевести дух. Следовало проявить определённую осторожность, чтобы гусар не уверился в моем сумасшествии, о чем явно подумывал. Но как можно было описывать подобное и не навести человека на мысль, что я сделался скорбным умом? Ротмистр, однако, сумел удивить.

— Говорите как есть, Александр Сергеевич, не выбирайте. Что бы вы не сказали, я не поверю в вашу ненормальность. Не тот вы человек. А сон — это всего лишь сон.

— Читаете мысли, Пётр Романович. Но что вы скажете о железных дорогах?

— Ого! Они там есть, в вашем сне?! Решительно, вы обгоняете время, дорогой кузен. В России только думают о соединении таким образом двух столиц, а у вас уже всё готово. И куда же она вела, эта дорога?

— Никуда. Не покидала пределов города. Эта дорога, вернее дороги, соединяли разные части города. Самое впечатляющее — они подземные.

— Подземные!

— Да. Вы спускаетесь под землю, что довольно жутковато само по себе, поскольку вам нет нужды прилагать усилий, лестница подвижна и ступени сами относят вас вниз, а там поезда разводят людей через тоннели. Куда им нужно.

— Гм.

— Вот и я так подумал. Там нет ни свечей, ни факелов, ни ламп, но светло как днём благодаря особым фонарям, которые не дают жара.

— Поразительно. Но как вы не проснулись немедленно?

— Проснуться? Да я был убеждён, что не сплю. Я щипал себя, иногда тёр глаза — то был не сон! Я чувствовал боль.

— Но, позвольте…

— Да, когда пробудился, то осознал, что сон. Но не ранее. Сновидения исчезают, но только не это. Я помню всё как видел наяву.

— Знаете, кузен, возможно, вам стоит выпить. Иначе в следующий раз вам приснится как вы летаете на ковре-самолете или ходите в сапогах-скороходах. Думаю, все дело в истощении. Вы себя не бережете.

— Вы удивитесь, дорогой кузен, но… впрочем, лучше о другом. Странного, удивительного, непонятного, невероятного было столь много. Как вы посмотрите на то, что я был убит на дуэли?

— Вы? Зная вас — не удивлюсь. И тогда вы наконец проснулись?

— Нет, я был убит здесь. Тем мальчишкой, Дантесом. Только иначе. Он меня застрелил.

— Он тоже был в вашем сне?

— Нет, мне так рассказали. Очередной молодчик хлопнул меня по плечу (бесцеремонность этих людей воистину безгранична) и спросил за что мне поставили памятник. Я не понял и попросил разъяснений. На что он расхохотался мне в лицо и заявил, что попал в меня Дантес, а памятник поставили мне.

«Вы ошибаетесь, — как мог холоднее указал я наглецу, — и перед вами стоит доказательство обратного, сударь». Он противно загоготал словно гусь и предложил мне «учить матчасть», я не вполне понял что это.

— Вы пользовались успехом.

— Более чем. Кругом постоянно ходило человек десять. Их очень веселило то, что я — Пушкин. Можете думать что угодно, кузен, но это не было приятно. Меня приняли за актёра переодетого мной, вообразите всю комичность положения. Почти у всех в руках были странные прямоугольники, на которых появлялось моё отображение. Представьте — небольшой предмет размером меньше модных ныне портсигаров, на котором возникает картина, совершенная копия того на что наводят этот предмет.

— Простите, не понял.

— Я тоже не понял, говорю лишь что видел сам. На мою просьбу посмотреть одна любезная девица (если закрыть глаза на её вид и манеры) ответила согласием. Это прибор созданный мастерами, немцами. Он создаёт изображение невероятной точности, недоступной ни одному художнику. Девица, надо отдать должное, оценила моё волнение как искреннее. Предложила сделать фотографию (так называется изображение) со мной у памятника Грибоедову.

— Вашему тёзке?

— Да, ему.

— В вашем сне он удостоен памятника? Любопытно. Вы поэт до мозга костей, дорогой друг. А свой памятник, о котором говорил тот юнец, вы видели?

— Нет, лишь Грибоедову. Я прочёл на нем… дайте воды, кузен. В горле совсем пересохло. Но не зовите слуг.

— Пожалуйста. Может вам стоит дорассказывать эту бесспорно интересную историю после, а сейчас поспать? Вдруг вы увидите ещё что-то не менее интересное в царстве Морфея?

— Нет-нет. Дайте воды и я продолжу.

Отпускать Петра не хотелось. Он не знал, но кроме собственной истории у меня были вопросы к нему самому. Внутренне чувство указывало, что пора их задать. Моё состояние было куда лучше чем я, вероятно, выглядел. Да, усталость придавливала и лежачего, но голова казалась свежей как никогда. Увы, но жадно выпитый стакан воды подействовал словно снотворное. Я почувствовал как засыпаю, старался сопротивляться, но тело не послушалось и я вновь погрузился в сон

Глава 16

Степан. POV. На стройке и возвращение

Пробуждение вышло не из приятных. Поздний обед перешёл в ужин, где меня вновь подвергли испытанию на природную способность соответствовать высокому званию офицера Императорской Армии, которое я провалил. Если кто-нибудь посмеет ещё рассказывать мне о «пьянстве русской деревни» — дам в морду, ей-богу. Пьянство «господ» — вот беда. Никогда здесь не упивался до бесчувственного состояния иначе как с представителями благородного класса. Вот с ними — не раз и не два. Опасные люди. Если можно как-то обобщить столовую культуру эпохи, то я бы выбрал формулу «французское оформление переходящее в монгольское гостеприимство», или ещё каким сходным образом.

Самое печальное, что повторяюсь перед самим собой как пьяница (с господами больше ни-ни, да чтобы я ещё раз повёлся, да никогда…), а замечаю сие не сразу. Тревожный симптом. Дать сто рублей доктору, чтобы он запретил мне пить и бумажку выписал? Не поможет. Врачам здесь не верят. Слушаются, до того уже доросли, но не верят. А вот самим себе — верят, и вера эта непрошибаема. У всякого есть свой рецепт сопротивления болезням, не сложно догадаться, что львиная их доля связана с алкоголем и банными процедурами. В среде помещиков ещё и с охотой. Пожалуешься на недуг пить запрещающий, так залечат ей же, родимой. Логика в данном вопросе бессильна. Объявить, что слово дал не пить? Это можно, это работает. Только кто я таков, чтобы слово давать? Нет, можно… стоит обдумать. Самое плохое — держать придётся, а если понадобится кого подпоить с целью выведать информацию? Пока только наоборот выходит, отчего и злюсь.

Офицеры доблестных саперных войск (или как они тут называются?) подловили меня на «мину», в виде ковша настоящего пунша, о чем любезно предупредили.

— Должен отметить, Степан Афанасиевич, что всякий военный пьёт по-своему. Вы не замечали? Позвольте же вас просветить. Кавалерист никогда не пьёт как офицер пехотный. Кавалерист и атакует и пьёт в галоп! Десять стопок в ряд и рысью марш! Казаки другое дело, эти регулярно не воюют, вот и пьют как придётся… Пехотный офицер пьёт строем, все разом, покамест не свалится кто. Это у них «первая потеря» зовется… Был как-то гостем у господ Суздальского полка, дюжину раз за вечер «в штыки» ходили, пока один из прапорщиков не упал, после полковник объявил «ура» и тут уж кто во что горазд. Артиллерист начинает с калибра малого, потом побольше, и, наконец, доходит «до картечи», это когда «и лошадь свалится». Ну а мы, скромные инженеры, мы пьём по науке. То что вы держите в руках — есть «мина наступательная», поскольку сооружение нами создаваемое — оборонительное. Да здравствует император.

Речь капитана Пальцева завершилась принятием «наступательной мины», отчего я и впрямь почувствовал себя готовым наступать на какие угодно вражеские укрепления.

Нельзя сказать, что я совсем не был готов к подобному, тем более, что испытал некоторое облегчение даруемое зелёным змием. Пофигизм. Одной из самых неприятных особенностей века была и есть бесцеремонность с которой вас разглядывают. Представьте — человек смотрит на вас не отрываясь несколько минут. Взгляд его идёт сверху вниз и снизу вверх, потом ещё и ещё. Он изучает все, вашу обувь, одежду, лицо, руки, волосы. Если ему плохо видно, то не стесняясь надевает очки или монокль. Теперь представьте, что человек не один, их много, и все они разглядывают вас. Такое здесь в порядке вещей, ничуть не неприлично. Новый человек как новый кинофильм в моем прошлом, и если он чем-то интересен… Вас могут тут же начать обсуждать при вас, достаточно вежливо, но без тени смущения. Подразумевается, что таким образом вам помогают завязать и поддерживать разговор.

Мой случай — особенный, но примененый офицерами подход вряд ли отличался от того, каким бы встретили любого гостя, чьё положение не заставляет почтительно молчать. Напрасно мне думалось, будто они окажутся в затруднении о том как ко мне относиться. Приказ вышестоящего начальства послужил своего рода справкой, потому я оказался в положении человека достойного этого самого приказа. Будь на моем месте говорящий бегемот — было бы ровно так же. Есть что-то философское в рутине чинопочитаний.

Меня усадили рядом с Масловым, на место гостя, представили и представились сами. Ну а затем разыгрался обыкновенный спектакль, в который превращался любой коллективный приём пищи с новым, или, лучше сказать, свежим человеком.

Можно было подумать, что сам я мало интриговал общество, поскольку вопросов личного характера не задавалось. Вероятно, мне никогда не понять что есть прилично и неприлично. Вас разглядывают как интересное животное, но деликатно обходят темы способные поставить вас в неловкое положение из-за низкого статуса! Причём проявление отношения к вашему статусу меняется а зависимости от времени и места. Если бы любой их этих господ пришёл ко мне занимать деньги, то преспокойно засыпал бы вопросами о чем угодно, об отце и матери, о том как идут дела, о любимой собачке и попугайчике, обо всем, что в понимании этих людей временно почти уравнивает ваше положение, доводят его до уровня возможности деньги взять без ущерба для чести. Но вот офицерский полковой стол, весьма обильный, замечу, пусть и без изысков. Та же цель, то есть «почти» уравнивание положения до уровня «можно посадить рядом» уже не допускает возможности панибратства.

Однако, и это тоже стало удивлением, в их понимании можно было сколь угодно говорить со мной о государе и его планах. Поразмыслив, нашёл в том логику. Действительно, отчего верным слугам Отечества не обсудить как лучше послужить этому самому Отечеству, а для того не прикинуть варианты развития событий?

Будет ли война? Вопрос сложный и лёгкий одновременно. Конечно, будет. Но не сейчас, что я поведал за ужином господам офицерам, приведя довод отсутствия какой-либо заметной подготовки со своей, торговой точки зрения.

— Ну и что? — недоуменно ответствовал поручик Гвоздев, самый младший из своих сослуживцев по званию и самый старший по возрасту. — Причём здесь цены на порох, оружие и прочее? Вы сами утверждаете, что по вашей информации, — повторил он моё выражение, — в столице, в обществе только и разговоров о войне. Это первейший признак. Когда голова говорит, то руки делают. Если в голову втемяшилась какая мысль, то её не выгонишь вон. Стало быть — война.

— Поручик прав, — поддержал Маслов, — что с того, что цены на сабли и мушкеты вернулись в норму, как вы выразились? Станет объявлено, мол, война, так и вырастут в тот же день. Нет, общество вернее.

Остальные согласно закивали.

— Но с кем воевать? — постарался я мягко указать на ошибку. — Никто не грозит России, разве что с турками, и то по-привычке. Поляки потерпели поражение и ещё не зализали раны. Немцы наши друзья и союзники (едва не сказал «партнеры»), нам просто не с кем воевать.

Молчаливое недовольство было мне ответом.

— Кхе-кхе, — прокашлялся Маслов, — уж простите меня, Степан Афанасиевич, но здесь и видно, что вы не военный. Как это — с кем воевать? Как это — не с кем? Всегда есть с кем. В том и заключается определённая прелесть государства нашего. Война — зло, но без войны всё хиреет.

— Кавказ.

— Да разве там война? Стреляют, этого не отнять. Но хочется в противники чего-то более регулярного.

— Хочется? — спросил я вслух.

— Как не хотеть? Ради чего мы тогда служим?

В тот момент я очередной раз почувствовал себя неженкой. Оглядев лица этих спокойных людей, мощно работающих челюстями, вновь подумал о влиянии высокой естественной смертности на восприятие людьми мира. Что им война? Каждый из них успел похоронить немало родных, друзей и знакомых, скончавшихся от самых «обычных» вещей. Смерть здесь у каждого за плечом, но оттого и не пугает. Привыкли. Относятся философски равнодушно, как к простой неприятности, которая может случиться, а может и нет. Думать о плохом — путь к нервному расстройству, большинство думает о хорошем. В их понимании — о преимуществах, возможных получить от боевых действий. Орденах, наградах, а главное — об ускоренном продвижении по службе. Система, при которой каждый знает свою очерёдность, несла в себе и такое. Беспорочность службы измеряется в годах, во время войны можно скостить себе несколько лет.

— Вы смотрите как вольтерьянец, — разгадал мои мысли Маслов, — дескать, как нехорошо! Ради очередного чина человек готов идти лишать жизни ближнего своего! О, времена, о нравы! Или что-то подобное. Так ведь?

Я отрицательно замотал головой. Назвать меня вольтерьянцем!

— Никак не могу быть им, ваше высокоблагородие, не читал. Французскому не обучен.

— Прав, прав, вижу, что прав. — не поверил майор. — Но задумайтесь вот о чём. В армии много молодых, чьё состояние… оставляет желать лучшего. Родные помочь не могут, ибо сами нуждаются в поддержке. А жизнь идёт медленно, неповоротливо. Впереди — погоны товарищей. Как угодно служи, стань хоть образцовым офицером, но без фарта (он самодовольно погладил себе подбородок) не перескочить. И как в такой ситуации, например, жениться?

— Жениться?

— А вы как думали? Приходит очередной прапорщик в войско. Дело молодое, горячее. Не истукан каменный. Случается и любовь, романы. Только жить на что? Чем содержать семью? Нечем. Жалование? Смешно говорить. Кому он нужен, если не в гвардии? Родственники любой приличной невесты откажут.

— И что же делать?

— Ясное дело — расти. Идти в чинах. Уж простите меня, господа, — обратился он ко всем, — прямо скажу. Никому не нужен прапорщик. И поручики с капитанами не нужны. Нет, если знатного рода, или с состояньицем — дело другое, но много ли капитанов с деньгами? Всех имений — пара пистолетов, да колода карт. А человек живой, у него душа есть, он жизни хочет. Стать бы ему…подполковником! Всё разом изменится. Это уже положение. Это уже чин. Да и содержание совсем другое. В отставку выйдет — вот уже и полковник. Можно к барышне сватов засылать. Детишек рожать. Всё, всё совершенно изменится!

Офицеры тихонько согласно качали головами, поглядывая на меня с лёгким смущением. Мне же пришли мысли о странности устройства человеческого общества в котором нужно кого-то убить, чтобы затем завести детей, и я понял, что уже пьян. Вскоре под меня «подвели мину» и далее не помнил ничего внятно.

— Как вы, Степан Афанасиевич? — вошёл Кирилл Кириллович в предоставленную мне палатку.

— Голова болит, — жалобно проблеял я ему, — во рту словно эскадрон ночевал.

— Чур меня, чур, — с притворным испугом замахал тот руками, — не вздумайте такое остальным повторить. Мы ведь не кавалерия!

— А как нужно?

— Можно сказать «порох сперва отсырел, а потом взорвался». Надо бы вам поправиться, ваше сиятельство.

— Кккак вы меня назвали?

— А вы совсем не помните вчерашнего, да?

— От вашего участливого взгляда, ваше высокоблагородие, мне откровенно страшно.

— Вам бояться нечего, вы ведь своему другу государю императору нажалуетесь если вдруг что.

— Что — что?

— Совсем ничего не помните?

— Не все, но что-то не помню. Ах, не томите, Кирилл Кириллович, скажите, что я натворил?!

— Да ничего не натворили, — рассмеялся майор, — думал пошутить над вами по-доброму, но не стану. Очень уж вы вскинулись. Разве что…да, точно! Вы генерала требовали.

— Какого генерала?

— Выяснить не удалось. Просто, какого-то генерала. Кулаком по столу колотили и требовали вам генерала «подать сюда». Вы его за эполет кусать собирались, чем немало повеселили публику. Тех кто ещё был в разуме.

Он помог мне прийти в себя и вернуть доброе расположение духа, хотя я не увлекался.

— Добро пожаловать в мир живых, — подвёл он итог лечения, закрывая бутылку, — значит, мы договорились?

— Договорились, Кирилл Кириллович. — а что я мог ответить перед столь цепким пауком? Попутно отметил очередную деталь времени — мы ни о чем не договаривались конкретно, мне ближе были бы слова «поняли друг друга», не более. В представлении майора выглядело иначе — мы именно «договорились» и никак иначе. Отныне я и он заодно в вопросах дальнейшей судьбы нашего «шедевра».

— Прекрасно. Вы очень умный человек, Степан Афанасиевич, и далеко пойдёте. Да что я — уже пошли ого-го как! Но то лишь начало пути, если не будете отвергать дружеских советов. Не правда ли?

— Каких, например? — всё-таки я нахохлился.

— По ситуации. Дорога ложка к обеду, знаете ли. Пока могу вам посоветовать не кусать генералов за эполеты. Они это не любят.

Вот ехидна!

* * *

Прошку я забрал с собой, поскольку он был нужен мне в Питере, да и как своеобразный жест доверия к майору.

Дорога показалась много ухабистее на обратном пути, не спасали новые рессоры. Впрочем, сам виноват.

К удивлению моему, в город въехать оказалось не так просто. Имеющаяся бумага вызвала вопросы, как и моё представление управляющим господ Пушкиных. Дежурный офицер куда-то запропастился, а заменяющий его унтер словно сошёл с известного рассказа Чехова. Недоверчивый упрямец никак не мог взять в толк как смею я кататься в экипаже не будучи дворянином. Будь его воля — ссылка в Сибирь на вечное поселение оказалось бы самым меньшим, что я бы получил за эту дерзость. Махнуть «крутой ксивой» не удалось, так как читал он плохо, а прочти, долго не верил прочитанному. Что же, нет худа без добра. Быть тебе, унтер Смородин, персонажем в следующем выпуске журнала. Много вас таких здесь, пора и отметить.

В самом городе я вдруг понял, что был не прав, а майор не ошибся. Пахло войной. Объяснить это я не мог, просто почуял. Что-то витало в воздухе. Пользуясь моментом, то есть тем, что я ещё «не вернулся», объехал большую часть своих торговых и мануфактурных точек. Дела шли прекрасно, даже слишком. В глазах некоторых приказчиков (самое обидное — кистеневцев) читалось какое-то превосходство, как бывает у людей с функцией винтика при причастности к успеху общего механизма, словно в том их заслуга велика.

У Пушкиных меня ждал шок от известия о покушении. Ни один приказчик не сказал! Как так, не могли не знать?! Гнев смешался с испугом когда Наталья Николаевна заплакала (не знал, что она это умеет), а Лев (брат Александра провел эти дни в их доме) молча взял меня за руку и провел к комнате к пострадавшему, шепнул, что тот просил меня явиться сразу по возвращении.

Машинально перекрестившись, я вошёл. Пушкин лежал на кровати заложив руки за голову и рассматривал потолок.

— Явление отца Гамлета.

— Почему отца и почему Гамлета, Александр Сергеевич?

— К слову пришлось. Тебе уже рассказали?

— О покушении? Конечно. Эх. Моя вина, признаю.

— Это как? — бросил он на меня острый взгляд в котором смех соседствовал с… тоской? Или показалось?

— Будь я рядом и ничего бы не случилось. Наверное. Утратил бдительность. Вас ведь уже пытались убить. С другой стороны вы сами виноваты, Александр Сергеевич. Ну что же вы совсем не бережетесь?

— Прости, не понял? Как это — не берегусь? Кольчугу твою надел. Она и спасла. Вновь ты спаситель, так получается. А ещё что? Дома сидеть и никого не пускать? Может, в подвале спрятаться? Не жить?

— Нет, это слишком, конечно…

— Тогда в чем твоя вина, сын Афанасиевич? Был бы ты рядом, что с того? Ситуация бы изменилась?

— Возможно.

— Знаешь, ты прав. Был бы ты рядом и все произошло бы иначе. Как обычно с тобою бывает, не правда ли?

— Не вполне уловил вашу мысль.

— Это я так… тебе рассказали о моем сумасшествии?

— О чём? — у меня пересохло в горле.

— О ненормальности. Не рассказали? Это хорошо. Я совершенно здоровый, смею уверить. Но мне снятся интересные сны, Степан. Столь яркие, необычные. Попытка поделиться ими стала ошибкой, кое-кто мог подумать, что я не в себе.

— Вот как. Но от снов можно легко избавиться.

— Вот как. Расскажи. — Пушкин приподнялся на локтях. Вид его был близок к изможденному, но глаза горели необычно ярко.

— Свежий воздух. Здесь трудно дышать от запаха лекарств. Если отворить окно на ночь, то станет холодно, но вы спрячетесь под двумя одеялами и не замёрзнете. А сны уйдут.

— Гм.

— Мне помогает этот способ, во всяком случае.

— А если я не хочу лишиться этих снов?

— Тогда не жалуйтесь, Александр Сергеевич.

— Разве я жаловался? — удивился Пушкин. — Но хорошо, что ты вернулся. Мне кажется, нам следует поговорить. Присаживайся.

— Благодарю, но предпочёл бы остаться на ногах. Путь был не самый приятный и я насиделся.

— Как угодно, Степан. Как дела, кстати? Что вообще происходит за пределами этой комнаты?

— Дела идут прекрасно, вот, стучу по дереву. Ходят слухи о возможной войне.

— Слухи? Очень надеюсь, что они не окажутся всего лишь слухами.

— И вы туда же, Александр Сергеевич! — всплестнул от неожиданности я руками. — И вы хотите войны?

— Почему нет? Разве война не состоится так или иначе? Отчего бы не случиться ей сейчас, а не через, скажем, лет двадцать?

— Но вы поэт, вам не следует поддаваться кровожадности.

— Я не жаден до крови, сын Афанасиевич, нет. Я, если угодно, логичен.

— Пришло и моё время сказать вам «Гм», Александр Сергеевич.

— Войны случаются. К тому же, Степан, тебе что за печаль? С твоими талантами только разбогатеешь.

— Не все измеряется деньгами, Александр Сергеевич. Вы это знаете лучше меня.

— Тоже верно… но я представил какую силу обретёт наш журнал во время войны. Писательский эгоизм ты мне, надеюсь, простишь?

— Улыбаетесь, Александр Сергеевич, это хорошо. Вижу, что вы и впрямь не больны.

— Как мне не улыбаться, Степан? Кстати, ты подумай чем будешь радовать читателя. Понадобиться что-то военное, духоподъемное. Чтобы пробирало. Уверен, ты справишься.

— Вашими устами да мёд пить.

— Да я серьёзно! Ничуть не насмешничаю. Представить только, выходит номер, открывает его человек, а там ему сразу в лоб «Вставай, страна огромная». Эффект будет ошеломляющий.

— Ээээ…Ааа…

— Может, действительно окно открыть, сын Афанасиевич? Ты словно лекарств надышался.

— Я лучше и впрямь присяду, Александр Сергеевич.

— Присядь, присядь. Немного побеседуем как поэт с поэтом. Хочешь вина? Прикажу принести.

— Нет.

Глава 17

Пушкин. 2 часть

Наблюдать сильнейшее изумление, поразившее моего управляющего, было весьма и весьма приятно. Напряжение, сковывавшее меня по пробуждении, отступало. Слабость от мысли, что с разумом моим не всё в порядке, питаемая загоняемым страхом лишиться рассудка, уступала место облегчению. Степан дрогнул, этот ловкач. Фигура его застыла не в силах двинуться с места, рот открылся, глаза таращились на меня, и я чувствовал, что потрясён он так сильно, что не способен даже моргнуть. Длилось это недолго, но прошедших мгновений хватило мне для обретения равновесия внутри себя.

— Что вы сказали? — пролепетал Степан, вернувший себе способность говорить. Здоровый лоб в таких стесненных чувствах смотрелся комично.

— Я сказал наугад, — поддержал я его из невольной жалости, — но реакция твоя выдаёт с головой. Что же! Не стану отрицать как сильно меня она радует.

— Вы сказали…

— Вставай страна огромная. Три слова. Но, может быть, ты сумеешь их продолжить?

Степан промолчал. Грудь его вздымалась, мне показалось, что бедняге недостает воздуха.

— Вижу, что можешь, — решил я усилить напор, — но это наводит на странные мысли. Возможно ли, чтобы два человека видели сходные сны?

— Сны?! — вскричал Степан. — Сны?!

— А… что же ещё? — я с любопытством изучал не совсем ясную смесь эмоций на его вспотевшем лице, как бурлившие в нем чувства боролись друг с другом.

— Вам тоже снятся ЭТИ сны?

— Не знаю хорошенько, что снится тебе, мой дорогой управляющий, но в своих снах я обнаружил довольно странные и интересные вещи, которые навели меня на мысль задать тебе пару вопросов. Реакция твоя на мою шутку примечательна.

— Шутку?!

— О, Господи, — откинулся я на подушку, чувствуя как силы покидают меня, — ну кто всерьёз воспринимает сны? Крестьяне и женщины. Мне казалось, что ты довольно необычный крестьянин, чтобы не поддаваться глупым суевериям.

— Вы почти дословно повторяете мои слова сказанные вам, Александр Сергеевич, — возразил Степан, — когда я под Тулой заметил про ваши нелепые суеверия. Запомнили и нашли случай вернуть. Вы злопамятны.

— Ничуть. А ты наглец, Стёпа. Всё-таки хорошо, что ты пока не дворянин.

— Ваше превосходительство!

— Подхалим. Опасное сочетание, в нем надобно иметь чувства охотника и дичи разом.

— Да нет же, нет! — вскричал управляющий. — Но ваши сны, возможно ли такое? Возможно ли, чтобы один и тот же сон снился разным людям?

Сейчас его облик, казалось, дышал искренностью, но я был уверен, что он притворяется. Размашистые движения рук, призванные подтвердить открытость души и помыслов, убеждали скорее в обратном.

— Расскажи о своих снах, — попросил я Степана, — давно ли они у тебя? Что ты видел? Сколь настоящими они казались? Говори всё что есть.

* * *

Слабость ещё не покинула меня и я уснул прямо во время нашей странной беседы. Но сон был сладок и глубок. Мне ничего не привиделось, что немало приободрило. Ночная мгла убаюкивала, тишина дома, прерываемая редкими скрипами, стуками, отдаленными храпами, казалась чем-то тёплым и родным. Я оглядывал очертания знакомых предметов, чему-то улыбался и чувствовал странное удовлетворение. Видит Бог, страха погибнуть не было в сердце, но радость от очередного спасения окрыляла. Я был жив и встреться сейчас мне мой убийца, ей-богу, не испытал бы к нему и малой неприязни.

На ум приходили строки ещё не брошенные на бумагу, мелькнула мысль тихонько подняться, доковылять жо стола и под саетом луны записать их, но приятная леность отвергала идею движения.

Следовало всё-таки поразмыслить о произошедшем, пользуясь редким чувством особой ясности ума, и я принялся перебирать варианты подобно чёткам.

Кто мог желать моей смерти? Кто угодно. Друзья и враги. Враги и друзья. Начальство и подчиненные. Некоторые женщины. А ведь есть ещё родные. Выбор воистину велик!

Мавр сделал свое дело и должен уйти? Удел героя пасть от руки подлеца и непременно предателя? Может быть. Одно соображение смущает — для этих Друзей не было бы сложностью провести дело без сбоев, надёжно. А я ещё жив. Вряд ли они.

Месть за юного Дантеса и менее юного голландца? Возможно. Если посчитать меня чем-то большим, нежели просто орудие. А действия Друзей среди прочего были направлены на создание образа не слишком умного человека в моём лице, за что их следует поблагодарить при возможности.

Завистники моему взлёту? Абсурдно, но не невозможно. Список, однако, будет подобен римским проскрипциям, можно в нем утонуть.

Быть может, цель и не я вовсе? Предупреждение государю, например. О чем именно? Бог его знает.

Или всё совсем просто и это есть момент чисто технический? Нет, так неприятно. Однако, возможно. Слишком многим представителям держав я наступил на хвост в своей работе. А скольким ещё наступлю. Да, в памятном письме мне давался шанс на сохранение жизни, но его автор не всемогущ, я это знал верно. Увы, но я его знал.

Настроение портилось. Веки потяжелели, жилки на висках застучали. Некоторое время я дышал как учил когда-то сын Афанасиевич, успокаивая растущее возбуждение. Действо помогло, дыхание выровнялось и стук изчез. Откуда он это знает?

Оттуда же, откуда и всё остальное. Из своих снов. И объяснить не мог, бедняга. Теперь-то я его понимаю. Сказал бы кто ранее какими невероятным бывают сны — не поверил бы. Но теперь…

— Сны, ваше превосходительство, сны проклятые! — возникла в памяти фигура вспотевшего управляющего, истово и неумело кладущего крест за крестом. — В них черпаю озарение! Истину глаголю, чтоб мне пусто было! Чтоб меня черти в Аду жарили в плохом смысле, если вру, Александр Сергеевич!

— Что значит «в плохом смысле»?

— На самой большой сковороде, Александр Сергеевич! — смутился отчего-то ещё больше Степан. — Сны вещие вижу. То есть видел. Несколько лет видел, барин. Как я — это не я, а другой кто! Целую жизнь иную прожил. Глаза открываю — родной дом, деревня, а как спать лягу — и не я это уже. И всё другое кругом.

Степан говорил ещё долго, сбивчиво, поминутно вытирая платком испарину. Я размышлял.

Хитрец многое не договаривал, юлил ужом, но что взять с мужика? Перепугался, видно было. Не понимал, что мне его лукавство интересно не более лебеды. Я не торопил его, не одергивал. Многие люди из сословия благородного совершают ошибку думая, что если мужик мычит и телится, судачит бессвязно, то ему сказать нечего. Стремятся поправить, применить логику, убедить, подсказать, направить. Мужик ведь словно дитя, не правда ли? Когда-то и я так думал. Ныне не думаю, знаю, что не так. Другая крайность — вообразить будто мужик как мы и говорить с ним на равных. Тоже плохо, оттого он смутится, глаза сделает или узкими как азиат, или вылупит на вас, смотри, мол, барин, правду вещаю. Даже Степан, на что продвинутый (еще его словечко!), а туда же. С ними надо иначе, дать говорить самим. Слушать, иногда вставлять реплики, дозволять передышку. Я и слушал.

— Но ты, Степушка, вор получается.

— Никак нет, барин. — насупился сын Афанасиевич.

— Как же нет, если твои идеи на поверку не твои вовсе?

Мужик замялся. Видно было, что эта мысль и ему приходила, а значит уже подобрал объяснение.

— Сны-то мои, Александр Сергеевич, — пробубнил богатырь склоня голову, — а коли мои, то и всё в них моё. Чужого не брал.

Я рассмеялся и охнул. Грудь всё ещё болела.

— Но как же твоё, если и я в твоём сне оказался? Стало быть уже не твоё. Не только твоё.

Степа выразил руками недоумение. В действительности, это было самым неясным во всей истории. Как можно видеть столь яркие сны, ничем неотличимые от жизни? Как можно видеть схожие сны? Или все же разные? Непонятно. А сами сны в которых вы можете прочесть никогда ранее не виданную книгу, как понимать? Прочесть стихи, послушать песни? Принести их изо сна в жизнь? Нет, всё бывает, если верить философам, но чтобы ещё те же книги прочёл другой человек во время своего сна?! Немыслимо. Но пример стоял передо мной, упрямо кивал кудрями и мял руки.

Много рассказывал Степан, как я и попросил, много. Чем больше говорил, чем больше вспоминал памятные случаи, тем более уверялся я, что выдумать подобное нельзя. И что всё это значит?

— Стало быть, сын Афанасиевич, ты прожил как две жизни. — тот виновато склонил голову, да, дескать, прожил. — И в жизни той ты умудрился отучиться в удивительной школе и не менее удивительном университете, ибо что образован ты в глаза бросается, но как кусков нахватался. А держать себя не умеешь.

— Дык, не пороли, барин.

Верно. Мне вспомнились люди из собственного видения, их странности. Как же я враз не понял тогда. Держать себя из них не мог никто, особо резало глаза движения людей в форме. Но если их никогда не пороли… не в том ли дело? Как же тогда они добились столь солидного развития техники?

— Да ведь это сон. — пояснил Стёпа, и я понял, что проговорил последние мысли вслух. — Просто сон. Мечта об идеальном мире.

На это я промолчал. Идеальный мир представлялся мне как-то иначе. Конечно, нельзя сравнить мои две удивительные ночи с опытом Степана, который (если ему верить) гулял в подобном мираже годами, но сомневаюсь, чтобы в идеальном мире могли происходить войны подобные тем о которых там слышал. Не говоря о прочих зверствах. Однако, нельзя не признать, что люди из сна и впрямь выглядели куда вольнее привычного. Не поротые?

* * *

Некоторое время я продолжал предавать анализу все эти Степины былины, но постепенно они уступали место загнанной мысли о том «кто». Неприятное вытесняло приятное. Чувствуя как постепенно благодушие уходит и разгорается уголек ярости, я понял, что все меры успокоения могут только ослаблять гнев, но не лечить его.

— Что же ты не добил, — шепнул я в темноту, — мог ведь. И не говори, что растерялся. Не поверю. Тебе — не поверю.

В ответ раздался тихий скрип, отчего все моё тело вздрогнуло. Скосив сглаза на звук, я на какое-то мгновенье испытал подлинный ужас. За окном находился человек, некая тёмная фигура, старающаяся отворить окно. Некто проник во двор, забрался на второй этаж и собирался проникнуть в дом, в мою комнату.

Сердце застучало так громко, как я не помнил со времен лицейских приключений. Одновременно пришло чувство странной готовности к чему угодно. Протянув руку к изголовью я нащупал трость и спрятал её под одеяло.

Окно, тем временем, поддалось воздействию извне и отворилось. Фигура скользнула внутрь. Затем закрыла окно и присела. Опытный, подумал я, смелый. Дурак бы выжидал да прислушивался, не заметил ли кто его, теряя время и усложняя задачу. Трус не закрыл бы окно, опасаясь перекрыть путь к отступлению.

Фигура придвинулась к кровати. Мягко, бесшумно. А ведь пол здесь старый, скрипучий.

Интересное дело — я знал, что тело моё нездорово, ослаблено и непослушно. Шансов одолеть убийцу (в том, что меня почтил визитом именно убийца, сомнений не было) не проглядывалось. Но дух мой вдруг окреп как никогда. Не боялся я дуэлей, не боялся разбойников. Только зайцы пугали порой. В этот момент, клянусь, я не испугался бы и их, наплевав на суеверие. Странная готовность ко всему подарила непробиваемое спокойствие. Кричать и звать на помошь? Да, толк выйдет. Пока толпа дворовых сонных мух ввалится сюда, злодея и след простынет. Да и к лицу ли кричать? Глупость, конечно, всякое в жизни случается, но вот сейчас? Куры, когда к ним наведается лисица, должно быть очень громко кудахчут и хлопают крыльями, призывая собак и хозяев, да толку? Да и не курица я.

Фигура, тем временем, молча стояла у кровати. Я сжимал трость под одеялом и делал вид, что сплю. Пауза затягивалась.

— Чего ждёшь? — шёпотом спросил я визитера спустя несколько минут. Тот даже не вздрогнул.

— Не могу. — так же шёпотом прозвучал ответ.

— Тогда уходи. Сможешь в другой раз.

— А ты чего не кричишь?

— Зачем? Все спят.

— Тоже верно.

Фигура придвинулась к столику с лекарствами и микстурами, которые никогда не используются, но непременно выставляются на всякий случай, что-то там сделала и бесшумно последовала к окну.

— Оставить окно открытым? — прошептал голос. — Здесь очень спертый воздух.

— Нет, закрой, — возразил я, — ещё простуды мне нехватало.

Фигура молча вылезла в окно, развернулась, вероятно на приставленной лестнице, затворила окно и исчезла.

* * *

— Мы приглашены. — Натали испытующе смотрела на меня своим светлым лучистым взглядом, в котором без труда можно было прочесть страстное желание принять приглашение, и, одновременно готовность отказаться.

— Маскарад? Сейчас? В это время? — задумчиво вертел я трость в руках, лёжа в кровати.

— Через две недели.

— Все равно это очень мало… Нет-нет, я буду в порядке, не волнуйся. О другом. Две недели для подготовки маскарада мало. Тем более сейчас, когда большинство модисток уехало.

— Маскарад, маскарад! — Натали весело пританцовывала.

— По эпохе Павла Первого. С чего это вдруг? Что задумал государь?

— Маскарад, маскарад!

— Вот так, внезапно, по времени собственного отца…

— Нужно платье!

— Безусловно. Это к Степану. Надо сообщить и этот пройдоха достанет тебе целый гардероб, как он обычно делает, думая, что я не замечаю. Но какое именно? Кем мы будем?

Натали задумалась. Для неё времена Павла Петровича были как для меня времена фараонов. Чем-то далёким, легендарным.

— С другой стороны, какая разница? — вздумалось мне побурчать. — Главное ведь в маскараде что?

— Что? — очаровательно зазлопала глазами благоверная.

— Главное — не узнать государя. Он это не любит и всегда весьма агрессивен к разоблачившим его инкогнито без спросу. Впрочем, это очень легко.

— Не узнать государя?

— Да, любовь моя. Тебе ли не знать, ты ведь была на многих маскарадах и балах.

— Но я всегда узнавала государя.

— Конечно. Во-первых, он выше всех прочих на голову или половину головы, во-вторых, он часто не носит никаких масок вовсе. Потому я и говорю, душа моя, что не узнать государя весьма просто.

— Ааа…

— Сложность в другом, милая Таша. Как нам узнать друг друга и вообще хоть кого-то?

— Что ты имеешь в виду?

— В приглашении чётко указано: мужчинам быть одетым по-военному. Ты когда-нибудь воображала меня в военном мундире?

— Конечно. Много раз.

— Как?! — воскликнул я. Таша умеет удивить, на то и женщина, конечно, но…

— Тебе бы замечательно подошла гусарская форма. Только усов нет. Но их можно нарисовать. — безмятежная мечтательность моей супруги вызывала иногда не только восхищение, но и отторопь. Сейчас она перестала кружиться и заинтересованно уставилась своими глазами-омутами.

— Да какой из меня гусар, Таша, опомнись? — я с трудом сдерживал смех.

— Самый лучший. И Алекс, разве ты не рассказывал, что мечтал стать гусаром?

— То мечты, и когда это было?

— Сейчас есть шанс на их осуществление. — возразила упрямица. — Не верю, что мой муж упустит такой случай.

— Допустим. Но известно ли тебе, как именно выглядели гусары, и вообще военные Павла Петровича?

— Нет, а что? Как они выглядели?

— Можешь представить меня блондином?

— Как?!

— Ну, не то чтобы блондином… я не вполне верно выразился. Однако доложу тебе, что в то время все офицеры носили накрахмаленные парики. Значит, придётся и мне. Пудриться, напомаживаться, и парик с косой. И волосы под ним зачесывать назад. Да, ведь их еще стричь под гребенку.

— Твои кудри! — Натали прикрыла рукой рот от ужаса.

— Вот и думаю — признает ли меня собственная жена в таком виде?

— Признает, Алекс, но что же делать с причёской? И неужели так будут выглядеть все?!

— Маскарад в Аничковом — не шутки, — как можно серьёзнее ответил я, — придётся исполнять пожелание императора.

Глава 18

Кавалергард. Часть первая

Российские императоры традиционно недолюбливали Москву. Этот город было сложно перестроить, ни в прямом, ни в переносном смысле, уж сколько усилий не прилагалось. Даже пожар Наполеона не смог поделать почти ничего — не успели в столице толком подумать как воспользоваться оказией и внести благопристойные изменения в планировку, как Москва уже оказалась отстроенной приблизительно в том же виде, что и пребывала ранее. Подобный факт «непослушания» раздражал самодержцев.

Ещё более раздражала московская вольница, опасное наличие которой проглядывалось сквозь внешнее благодушие, нарочитую нерасторопность и показную лень. У московских дворян прибывающих в столицу не было должного пиетета как перед самим городом на Неве, так и перед его обитателями. У провинциальных дворян он был, но Москва по каким-то ей одной ведомым причинам не воспринимала себя провинцией.

Ни знатный вельможа, ни представитель семьи ведущей род от Рюрика или Гедемина, а простой дворянчик, только вышедший в свет из-под маменькиных юбок, попадая в Петербург глядел с любопытством, интересом, качал головой, восхищался устройством, вздыхал (считая, что от него этого ждут), ругал Москву «цыганским табором» и «купеческим городишкой», вообще всячески отдавал предпочтение столице, но делал это с такой нежностью к ругаемому объекту, что петербуржцы интуитивно ощущали подвох.

— Эх, когда же настанет время, чтобы и наша Москва стала хоть вполовину хороша как град Петров? — вещал очередной москвич своим новым друзьям в каком-нибудь заведении существующим специально для укрепления дружбы. — Вот нет никакого сравнения. Здесь все ровно, аккуратно, и полицейские не пьяные с утра. Сразу виден закон и порядок. А у нас что? Улицы все вкривь да вкось. Кареты порою проваливаются, а всем как дела нет. Бардак.

— Ну что вы, право, — возражал ему польщенный новый друг, — бывал я в Москве, это прекрасный город. Не Петербург, конечно, но очень красив и обладает своей прелестью.

— Азия-с! — не принимал утешений москвич. — Уж мне виднее, поверьте. Чистый восток. Ах, как в Москве живут! Если человек не обедает, то он как минимум чай пьёт, или думает об ужине. Уж я то знаю. Одно выручает — мундиры. Снять их, да одеться по-персидски, так никто и не отличит. Другое дело вы. Хотел государь наш Пётр Алексеевич здесь видеть град не хуже любого германского — так и вышло. Вас хоть в китайское обряди, все равно не обманешь, сразу видно — город не хуже, а лучше любого немецкого. Я в том уверен, пусть и не был у басурман. Взять всех отсюда, да отправить королю Прусскому, а оттуда людей — сюда, никто и не заметит подмены. Молодцы.

Собеседник вежливо кивал, но чудилось ему в источаемых похвалах нечто иное, не высказываемое вслух. Будто гость не столько хвалит, сколько упрекает. «Не заигрались ли вы в немцев?» слышалось в речах москвича.

Сама Златоглавая занимала в империи особое место. Особость начиналась с власти, или, лучше сказать — особому месту особая власть.

С одной стороны, непосредственно город относился к Московскому уезду, то есть являлся уездным городом, со своим уездным предводителем дворянства. Поскольку он (город) был довольно большой, то хватило его и на губернию, именуемой по нему Московской, значит город одновременно являлся ещё и губернским городом, с губернским предводителем дворянства. Раз есть губерния, то должен наличествовать губернатор. Он наличествовал. С другой стороны, Москва казалась великоватой и для губернии, потому губерния входила в генерал-губернаторство. Одна. То было исключением, ведь генерал-губернатору вменялся в обязанности надзор над несколькими губерниями разом, но… и здесь фактор Москвы перевешивал. В наличии, таким образом, имелись и губернатор и генерал-губернатор, власть которых делилась не совсем точно, чтобы не сказать ситуативно.

Безобразов Москву любил, сам не зная почему и не задумывался об этом. Ему в ней было хорошо. Вот и сейчас, сильно уставший после пути из Санкт-Петербурга, он с чувством облегчения сдал коня у въезда и пересел в коляску.

— Пошла! — объявил извозчик, добавив несколько прилагательных. Пётр улыбнулся: знаменитый указ Елизаветы о запрещении бранной речи в Москве никто не отменял уже скоро как век, вероятно в ожидании, что произойдёт чудо и он начнёт действовать.

Добравшись до нужного места, Безобразов прошёл мимо ограды одной из известных всему городу усадеб. Проигнорировав роскошные ворота, он двинулся дальше, к менее приметной калитке, замок которой открыл ключом. Попав внутрь, Пётр оказался в неком подобии парка, где на небольшом пространстве кусты и деревья росли столь густо, что почти сразу укрыли его от любых любопытных глаз. Пройдя до построек, он свернул в сторону небольшой избушки у хозяйской конюшни. Его заметили работавшие там люди, но никак не отреагировали. Пётр открыл дверь и скрылся за ней.

Несколько часов спустя, когда начало темнеть, к избушке подошёл крепкого вида высокий крестьянин и сильно дважды стукнул в дверь, после чего отошёл. Дверь отворилась, из неё показался Пётр Романович, но в виде не самом привычном. Теперь он был монах, множество которых обитало в Москве, и если не поверить в возможность быстрого роста бороды, то можно было сделать вывод о том, что она накладная. Выглядело, впрочем, гармонично. Безобразов ссутулился и молча двинулся по известному ему направлению.

Путь привёл его на Красную площадь, по которой он неспешно прошёлся до Верхних торговых рядов к памятнику Минину и Пожарскому. Там он поклонился, осеняя себя крестным знамением. Затем полюбовался собором Василия Блаженного и свернул к Спасским воротам Кремля. Там его пропустили беспрепятственно. Пройдя мимо Малого Николаевского дворца, по Ивановской площади он подошёл к ограде зданий Чудова монастыря. Здесь пройти было уже сложнее и бдительный страж задал Петру вопросы, ответы на которые, впрочем, совершенно удовлетворили его, после чего Безобразов степенно двинулся дальше.

* * *

— Вы не убили его. — резкий неприятный голос утверждал, а не спрашивал.

— Не убил.

— Отчего же, позвольте узнать? Вам помешали? Предупредили? Вас ожидала засада?

— Нет.

— Быть может, после вашей предыдущей неловкости, наш друг прибавил к кольчуге латы и спит в них подобно Байярду?

— Нет. Всё куда проще.

— Окажите любезность, объяснитесь.

Безобразов подавил вздох. Он чувствовал раздражение.

«Хоть ты и гвардия, но не по чину говоришь. Нашёл себе холопа» — подумалось ему, но всё-таки ответил ровно:

— Рука не поднялась, Аркадий Аркадьевич.

Фигуры замерли. Перед Петром за небольшим столом сидело три человека, даже здесь, в полумраке монашеской келье, превращенной в импровизированный кабинет, с прикрытыми капюшонами лицами.

— Вы отдаёте себе отчёт в том, что говорите, друг мой? — намного мягче спросил тот же голос.

Безобразов промолчал, нащупывая пистолеты.

«У меня два выстрела, оба в него. Потом броситься на остальных. И всё. Живым отсюда не выбраться. Но лучше так, чем сдохнуть как собака».

— Вижу, что отдаёте, — продолжил его собеседник, — и тем не менее пошли на нарушение клятвы. Я, право, в недоумении.

Сидящий по центру стола поднялся, жестом оставил сидеть своих подручных, и, заложив руки за спину, подошёл к маленькому оконцу.

— Устал я.

— Устали. — задумчиво повторил Аркадий Аркадьевич. — Но недостаточно, не так ли?

— Не понимаю вас.

— Уставший человек желает обыкновенно, чтобы то от чего он устал закончилось. Видимо, вам кажется, что ваше желание таково. Я же считаю, что ваша усталость преувеличена. Иначе вы бы попросту пустили себе пулю в лоб, и всех делов. Но не явились бы сюда вооружённым до зубов.

Безобразов вздрогнул. Сидящие за столиком фигуры напряглись.

— Я угадал, не так ли? — Аркадий повернулся и с видимой под капюшоном улыбкой смотрел в сторону Петра.

— Не волнуйтесь понапрасну, братья, — продолжил проницательный собеседник, — пожелай ротмистр убить меня и никто из нас не успел бы помешать ему. Не потому ли мы и выбрали его? Верный глаз и твёрдая рука, везение, что, может быть, важнее всего. Кто мы против этого?

Аркадий сел на свое место, демонстративно складывая руки в замок.

— Вижу, вы удивлены, Пётр Романович? Молчите? Но это так просто. Уставший человек попросил бы присесть первым делом, тем более, что правила нашей…ммм… организации несколько отличны от петровской табели о рангах. Напомню, что все мы равны. И вот вы являетесь, напряжены, стоите столбом, дерзите. Практически плюёте в лицо, зовете меня по имени, что вообще нарушение одного из основных наших правил. Заявляете об усталости в ответ на вопрос о задании и чего-то ожидаете. Логично предположить, что вы желаете взрыва, эмоции. После чего все действительно бы закончилось для нас с вами, не спорю. Я лишь замечу, что человек стремящийся не просто уйти от усталости, но и уничтожить, так сказать, её причину — устал недостаточно. Он способен ещё бороться. Ваша усталость не физическая, а умственного характера. Тем более, что физически вы хороши как никогда, не так ли? Не вы ли не так давно радовались удивительному исцелению вашей больной ноги? Говорили будто обрели вторую юность? Вывод — ваш дух что-то смущает, ваш дух протестует. И вот вы, надумав себе всякое, даже не замечаете как дороги нам, ведь ради вас и я нарушил клятву.

— То есть? — невольно спросил Безобразов.

— Я тоже вас назвал по имени, — развёл руки Аркадий, — это такой же проступок как и ваш. Теперь придётся наказывать нас обоих. Или не наказывать никого.

Безобразов выдавил кривую усмешку, он и не думал отводить руки от пистолетов.

— Уж не сердитесь так, Пётр Романович, — вздохнул Аркадий, — но вы порою как открытая книга, право. Сейчас вы мыслите, что я дурю вам голову. Внимание отвлекаю. Как же — назвали по имени, велика важность! Хотя, на самом деле велика, но вы считаете иначе, пусть. А что вы отказались исполнить задание, то я делаю вид будто запамятовал. Но так вас скажу, и уж ваше дело верить или нет — убей вы нашего поэта, вот тогда бы мы с братьями и задумались, а тот ли человек вы что нам нужен. Не знаю что решили бы мы, но Бог и судьба покарали бы вас за такое. Убить друга — не шутки. А так — вы справились наилучшим образом. Да-да, именно тем, что отказались. Непривычная логика для военного, не правда ли?

— Это всё как-то слишком сложно для такого простого солдата как я.

— Пушкины древний род. Русский род. Александр — его украшение. Его поэмы переживут века. Верно, риск, что вы исполните задуманное, был. Но я надеялся, что понял вас, вашу душу. Что вы не людоед и не сделаете это. Теперь вы здесь, очевидно готовые к смерти. Но знаете, я тоже не людоед. И не собираюсь причинять вам вреда. Братья, подкиньте нас! — голос Аркадия обрёл властность. — Позвольте мне поговорить с добрым человеком наедине.

Молчаливые фигуры послушно встали и направились к двери.

— Не опасайтесь ничего, — поторопил их Аркадий, — все мы в руке Господа и воле Его.

Фигуры вышли. Дверь с тихим скрипом затворилась. Пётр готов был поклястся, что оба встанут за ней в попытке подслушать.

— Пускай, — шепнул Аркадий, — они совсем молоды. А мы с вами все-таки побеседуем.

Петру ничего не оставалось как подчиниться и он сел напротив.

— Ну-с, господин Безобразов. — откидывая капюшон начал Аркадий.

— Слушаю вас, господин Нелидов.

* * *

— Так что в итоге вы хотите? Вновь пушки на Сенатской площади? — спрашивал Пётр. Они сидели уже с полчаса, и ему казалось все больше, что голова скоро треснет.

— Ни в каком виде, — возражал Аркадий, — вообще ваше сравнение ужасно. Восстание, если тот ужас можно назвать восстанием, было ложью нагроможденной на ложь. А та, в свою очередь — на ещё одну ложь. Немыслимо желать такого, если вы честный человек. Только Земский Собор, никак иначе. Как в старину.

— И те желали конституцию.

— Кто? И какую? Ничего бы у них не вышло. Вся возня была вокруг того кто будет царем, не более того. Наивный Пестель был бы убит в тот же день теми кого он считал своими сторонниками, окажись он в Петербурге. О солдатах и народе нечего и думать. Слово то им непонятное — конституция! Нет, людям нужен царь, заговорщики знали это. Я имею в виду настоящих заговорщиков, а не повешенных для вида.

— Разве не было мыслью ослабление самодержавной власти?

— Было. И понимаю вашу мысль, да. Те говорили о конституции, мы о соборности, но поверьте, разница огромна.

— Вы хорошо говорите, и хорошо говорили раньше. Слушая вас трудно не соглашаться. Но я бы попросил объяснить мне ещё раз. Пусть и побуду дураком до которого не сразу доходит. Вот моё понимание и думайте обо мне как пожелаете. Вы желаете свергнуть Романовых за то, что они немцы. И посадить другого царя, правильного. Только кого?

— Царем станет тот, кто будет избран на Земском Соборе.

— Но кто? Рюрикович? Ведь это ещё хуже. Одно дело когда вопрос престонаследия решается в пределах одной семьи, но когда семей много? Будет резня. Хуже Смутного времени. Что с вами?

Даже в плохом освещении кельи Пётр заметил как побледнел Нелидов.

— Ничего, Пётр Романович, ничего. Право же, говорить мне о Смуте…вы ведь знаете какую фамилию носил наш род в те годы.

Безобразов опомнился. Действительно, то что Нелидовы звались Отрепьевыми, известно было всем кто хоть немного интересовался прошлым.

— Но вы ведь не хотите сказать… — растерянно прошептал Пётр.

— Нет! Нет, нет и нет! Ни в каком виде. Никаких больше ложных царей. Царь должен быть настоящий, наш, русский. Земский Собор всё решит. Признаюсь, у меня есть кандидатура устраивающая всех, но я могу и ошибаться, потому придержу её до поры в тайне. Уж не взыщите.

— Неловко вышло, прошу простить.

— Ничего. Так о чем мы, Пётр Романович?

— Романовы не отдадут власть даром. Прольётся кровь, начнётся… великая замятня, как в Орде.

— Гольштейн-Готторпы, коих вы отчего-то зовете Романовыми, не отдадут власть даром, это верно. Немцы вообще люди упрямые. Но и мы не лыком шиты. Да и выбора нет.

— Отчего так? Вот вы, лично вы, чем питаете столь сильное отвращение к династии, что готовы пойти против присяги, вы, потомственный военный?

— Вы, выходит, не верили мне? Но я вовсе не шутил говоря, что немцы ведут нас к пропасти.

— К пропасти…

— Мы во-многом перестали быть русскими и не стали немцами. Эти игры в якобы «цивилизацию» дурно закончатся, можете поверить. Да что верить, разве сами вы не видите как обстоят дела? Народ в забитом состоянии, дворянство в не сильно лучшем. Да, у нас есть мясо на столе и даже вино, а хлеб мы нередко швыряем собакам, но какой ценой? Народ глядит на нас как на чужеземцев, а немцы во власти, причём особенно те из них, что изображают русских, как на разодетых, но представителей народа, тот же скот, чудом выучивший французский. И то, отнюдь не поголовно.

— И спасти нас может только Земский Собор!

— Совершенно верно, Пётр Романович, ваш скепсис неуместен.

— А вы не ответили на мой вопрос. Что Николай, Александр, Гольштейн-Готторпы сделали лично вам? Вы командуете эскадроном в первом полку империи, ваши братья служат с вами. Ближе вас к трону нет никого. От чего вдруг подобное преторианство?

— Личное? — оскалился Аркадий, обнажая ряд крепких белоснежных зубов. — Есть и Личное, пусть я и отвергаю его. Поверьте, я не из тех кто может испытывать восторг и вообще любое иное чувство кроме гадливости от положения родной сестры и бывшего положения тётки. Вот уж близость к трону, что дальше некуда! Одна любовница отца, другая сына. Я присягал быть опорой для трона, верно, как и вы. Но есть вещи которые не прощаются, как говорил один француз.

— И вы из-за этого?! — ошеломленно воскликнул Безобразов.

— Тише вы, тише, — недовольно прошипел Аркадий, — конечно, нет. Но вы хотели личного — вот вам личное. Хотя не в нем дело. Эх, была не была. Приоткрою завесу тайны. Помните пожар в Зимнем?

— Ещё бы! — Безобразов не мог не заметить, как подобрался его собеседник. Взгляд Аркадия стал острым как бритва.

— И вы ещё, со своим гениальным другом вынесли из дворца некие ружья?

— Было дело.

— Эх. Если бы мы не торопилась так, если бы знали где искать. Ведь всё было в руках…

— Кстати, давно хотел спросить, как вы убили стражу? Она была приколота как бабочки.

— Так и была. Шпагами.

— Но куда делись эфесы?

— Отломали. Шпаги были старинные, эпохи первого Романова. Они известны чья кого. Но без эфесов просто куски железа. Одновременно как послание. Если поймут.

— Гм.

— Но если бы тогда фузеи попали к нам в руки, то изменилось бы всё.

— Да что такого в тех ружьях?

— Это не ружья, а тайники, разве вы не поняли? — Аркадий глянул с откровенным подозрением не насмехаются ли над ним. Пётр, напротив, был совершенно серьёзен.

— Нет, это я понял. Но что именно?

— Многие знания. Во многих знаниях печали ещё больше. Вы действительно желаете знать? Извольте, я расскажу. Только потом не ругайте меня за это.

— Вы мне настолько доверяете или уверенны, что я не передам это знание дальше?

— И то и другое. Есть и третье — все равно придётся обнародовать. Так что же, вы готовы слушать?

— Вполне.

— Тогда начнём все же со Смуты, сколь неприятно бы мне это не было.

Безобразов откинулся на стуле, располагаясь удобнее. Фигуры за дверью замерли, стараясь целиком превратиться в слух.

— Даже не сразу со Смуты, а несколько ранее. С 1590 года от Рождества Христова по новому летоисчислению…

Глава 19

Немного о польском вопросе

Безобразов невольно преуменьшал своё понимание раскладов в настроениях высшей знати империи. Виной тому была привычка к иерархичному строению общества, осознание, что место его рода невысоко. И его личное место тоже. Он помнил, что не входил в условную «тысячу» главных сановников, но забывал, что входил в касту военных офицеров, которые так или иначе нередко находились рядом с событиями. Масштаб войн с Францией стянул таких как он в если не единое целое, то особое состояние того, что в будущем пытались подчеркнуть словами «менталитет» и «субкультура», когда некая общность видна, но как описать её не утонув в примечаниях и исключениях — непонятно. Все военные — одно, но есть пехота и кавалерия, есть гарнизоны, есть гвардия, а в гвардии есть… мирное время делит людей, военное — объединяет. Улан смотрел на кирассира не без чувства превосходства, но теперь где-то звенело в голове, что они, кирассиры, не идут ни в какое сравнение с ними, с уланами, но полки столько раз вместе бились, что можно и простить неуклюжесть.

Мятеж декабристов стал для него той загадкой, раскрыть которую превратилось в навязчивую идею. Поначалу всё было просто, да и самой загадкой не являлось. Переворот — эка невидаль! Совсем ещё ребёнком он слышал обрывки разговоров взрослых об «апоплексическом ударе» императора Павла Петровича, немногое понял, однако запомнил.

— И ведь радость какая была! Словно войну выиграли. Все вино в Петербурге выпили, «виват» кричали. Мундиры посрывали, старые достали, потёмкинские. Мерзавцы. — негромко говорил один взрослый в мундире капитана пехотного полка.

— Да-с, дела. — ответствовал ему другой, раскуривая трубку в турецком халате. — С мундирами оно конечно, перемудрил государь, но чтобы так…

— Измена-с, вот как. Вам могу как на духу сказать. В старину бы их всех на кол. Женщин в монастырь, а добро в казну.

— То в старину… а ныне что в наших силах? Тем более, что новый государь законный, как ни крути. Даром, что знал про всё, как вы молвите.

Пехотный капитан раздраженно сплюнул, и намеревался сказать что-то резкое, но, вдруг увидев мальчика, смолчал.

Повзрослев, Пётр порой вспоминал эту и подобные ей сцены. Повоевав, он было решил, что понял суть дела. Государь пал жертвой иностранного слова «политика», думалось ему, захотел дружить с французом когда никто того не желал. Нужда, охватившая большинство знакомых семей после Тильзитского мира, казалось подтверждала догадку. Мало того, что Бонапарт нанёс русской армии ряд поражений на поле брани, мало того, что погибло немало людей, так и после мира жизнь очень быстро ухудшилась.

Разорялись должники (во всяком случае, быстрее чем они сами ожидали), разорялись кредиторы, вдруг обнаружившие, что им должны сумму втрое меньшую, чем занимали. Живущим с земли прмещикам было попроще, но оброчные имения никак не могли приносить столько же, сколько ранее. Разорялись купцы, древние по их меркам фамилии обращались в ничто. Масса чиновничества оказалась в состоянии близком к крайности, когда шутки об одной паре сапог на двоих-троих служащих канцелярий перестали быть шутками. Как водится в подобных случаях, взоры пострадавших обратились на главных кормильцев, на крестьян, но и тем нечем было похвастать кроме поротых спин. Падение доходов именно денежных сплелось с резким ростом требований владельцев, желающих получать столько же в пересчёте на серебро, что скручивало порой самых стойких. Деревня беднела, и, не понимая причин свалившегося несчастья, глухо роптала на бар.

Быть бы восстанию, да грянул гром 1812 года. Накопленная злость выплеснулась на француза, уничтожая войско европейцев. Безобразов записался добровольцем, несмотря на слезы матери. Вряд ли какая сила могла удержать его в те дни. Оглядываясь в прошлое, Пётр недоумевал как многое тогда он слышал и не понимал. Общий подъём охвативший армию, чувство странной свободы, даруемой от ощущения силы и значимости собственных действий, послужили благодатной почвой для прорастания свежих (как казалось) идей. Победитель уязвим к воздуху победы. Сейчас он точно знал, что не случись злосчастного ранения, не поломай оно ему службу, то быть ему среди участников выступления на Сенатской площади. А как же иначе, рассуждал Пётр Романович, много новых друзей, общность жизни, убежденность в силах, новые идеи, ожидаемый перевод в гвардию. Никак не избежать. Со стороны виднее, и время от времени он, мысленно усмехаясь, благодарил судьбу, уберегшую от лукавого.

О событиях в Петербурге в провинции узнали сильно после их окончания. Сперва, как водится, появились слухи, противоречащие друг другу, затем их становилось всё больше, они закружились и устроили хоровод, разобраться в котором не имел бы возможности и гениальный ум. Гением себя Безобразов не считал. Он ждал более-менее правдивых известий. Всё лично ему известное заключалось в факте двух присяг братьям Романовым, которые он принёс.

Была у Петра Романовича маленькая слабость, в которой люди схожего толка смолчат и под пыткой (но могут открыться без уговоров маленьким внукам) — в детстве он мечтал стать моряком. Воображение рисовало мальчику сцены бурь, штормов, сквозь которые идёт корабль, бои с вражескими эскадрами, пиратами и непременно сундуки с сокровищами.

— Море — самое скучное, что только можно выдумать, — ошарашили его слова одного из дальних родственников, бывалого путешественника, — люди не знают чем заняться. Теснота, вонь, все качается. На берег сойдешь, так и он качается! Пища отвратна уже через неделю от берега, черви, вода воняет. Хлеба нормального и то нет. Одно спасение — вино, да много ли его возьмёшь? Скука, в карты играть лишь с разрешения капитана! А сам капитан — царь и бог, ещё судья и прокурор. Повидал я этой публики преизрядно. На земле увалень увальнем, что наш Ванька, а в море сам Иоанн Грозный, прости Господи моё святотатство. По плечу не хлопнуть, образину этакую. Китайский император! А матросня? Скоты хуже дворовых. Нет, море паршивое дело.

Всё-таки Пётр не перестал мечтать, пусть злые речи не прошли даром и проситься в гардемарины он передумал. Мечта о море манила не так уже ярко и постепенно переродилось в своеобразное отношение к жизни вообще. Он перенёс море в жизнь, если можно так выразиться. За внешним дружелюбием скрывалась прохладная отстраненность индивидуалиста-наблюдателя, за склонностью к логике проглядывалось недоверие ко всему, что не изученно достаточно, за некоторым фатализмом — осознание громадности мироздания, за терпеливостью и нелюбовью к жалобам — подсознательная готовность к внезапным переменам окружающих условий, за смелостью — желание бороться за жизнь.

Так же оценивал он и людей, приходя порою к выводам простым, но казавшимся ему верными, слегка удивляясь, что нередко оставался единственным их сторонником.

Каких только рассказов не наслушался Пётр о событиях на Сенатской площади. И очень громких и очень тихих. Ни один из них не устроил его вполне. Он подметил один факт, показавшийся ему своеобразным примером отличия столицы от провинции. Если «люди столичные» говорили о манифестах, воле покойного императора, неразберихе и путанице с его завещанием, о странном (но последовательном!) поведении мужа Конституции, об обманутых солдатах и надеждах, о жестокости и мягкости нового государя, о происках масонов и тех кто во всем подозревал масонов, о чудовищности планов заговорщиков, о желании их истребить царскую семью и сделать в России как в Европе, об их страданиях на каторге, где даже пикники устраивались не чаще одного раза в неделю, о том как обрывались верёвки казненных, и много о чём ещё, что только и знает человек из самой гущи событий, то люди провинциальные сходились больше в одном — как хорошо, что полька не станет государыней.

Правду сказать, не заметить это было сложно, поскольку «полька не станет государыней и, значит, государя не возьмут поляки в оборот» звучало практически всегда, приводя модных гостей в искреннее недоумение. Нет, хорошо, конечно, но разве это главное? Вот если бы планы безумцев осуществились, то Россия стала бы совсем другой страной! Стала бы как Франция, ведь крестьяне получили бы землю, стала бы как Англия, ведь крестьяне не получили бы землю, а брали её в аренду, стала бы как Германия, где торжествует закон, и ещё как южные штаты одной далёкой страны с конституцией, где живут прямо как у нас, только у нас бы не было рабов. Чёрного цвета кожи, во всяком случае.

— Отвёл, Господь, — согласно кивали на это далёкие от столичного лоска помещики, — а то поляки бы нам на голову сели.

Безобразову порою становилось смешно.

«Забавно, как люди далёкие, видящие и слышащие обрывки, глядят на дело здраво и трезво! — думал Пётр Романович. — Тогда как мнящие будто варятся в самом котле событий довольствуются объедками».

Да, Безобразов не стал исключением и радовался отсутствию польской жены Константина на троне. Или рядом с троном, что почти одно и то же. Ах, брак неравный? Ах, её дети не имели бы права на престол? Какая досада. Но что с того, если сейчас полька имела бы огромное влияние?

«Поляков много, они злы, кичливы и ненавидят нас, — размышлял он, не замечая, что по сути лишь повторяет опасения провинциальных стариков, — ещё живы многие помнящие независимость Польши. Которую они потеряли из-за собственной глупости и непримиримости. Признаться в том поляку невозможно. Он ведь пан, он всегда прав. Виновны только русские да немцы. Главное — их много, очень много. Не меньше нашего дворянства, а то и поболее. Нет, спасибо, не нужно нам такого счастья. Они Россию в Польшу превратят. Кому как, а мне и грузин достаточно. Раздала матушка Екатерина им деревень, насмотрелись. О Лыскове и князе Грузинском легенды ещё сто лет гулять будут. Шальной народец, что и думать».

Действительно, задача встраивания панской шляхты в империю была очень и очень сложна, но император Александр не смутился.

Верный привычке уступать всем и всегда, он уступил полякам сразу и от души. Ещё на Венском конгрессе он проявил редкое сочувствие к польским беда и поддержал желание шляхтичей видеть свое государство в пределах Речи Посполитой до её разделов. Александр был совершенно не против, он тоже пожелал видеть Речь Посполитую единой как и прежде, а заодно независимой и в составе Российской империи. Союзники, пруссаки и австрийцы, отторопели.

Как же так, вопрошали они, ведь честно поделили на троих! Александр виновато щурился (он был близорук) и жаловался на поляков. Он то что? Он ничего, но поляки вот… просят уступить. Да и нельзя сказать, что их требования вовсе беспочвены, а мы ведь здесь собрались для устройства европейской справедливости, не правда ли? Наворотил Бонапарт дел, а нам разбираться. Тяжкая доля.

Пруссаки перевели дух и попросили уступить им тоже, пускай не все, но частично. Безвольный Александр пошёл на это не без тяжкого вздоха. Австрийцы, в свою очередь, бросились к англичанам и вчерашним врагам — французам. Нужно было спешить, пока русский император не вздумал уступить кому-нибудь ещё и Венгрию или Италию.

Запахло новой войной, но тут Бонопарт удрал с Эльбы, что резко изменило поведение Александра. Он был готов уступать всем кроме Наполеона и своей жены. Незначительные разногласия среди союзников оказались забыты, а возмутитель спокойствия вскоре усмирён.

Вернувшись к польскому вопросу, Александр рассудил так. Краков придётся уступить австрийцам, объяснил он полякам, а Познань — Пруссии. Но в остальном всё замечательно. Великое Герцегство Варшавское по факту становится Царством Польским. В царстве этом существует Конституция и Монарх. Монарх — из семьи Романовых, и пусть вас не смущает, ясновельможные паны, сложные отношения данной фамилии ко всякого рода конституциям, у вас она будет. Монарх назначает наместника, поляка. Если не поляка, то представителя семьи Романовых (а кого ещё?). Всё должности занимают поляки, войско будет состоять из поляков и платить в нем будут в разы больше, чем в русском войске! Что до территорий ранее входивших в Речь Посполитую, а ныне являющихся западными губерниями империи Российской, то они непременно вернутся к Польше. Но потом. Не сейчас. Русские не хотят отчего-то, приходится им уступать.

Было возмущение. Как же так? Полякам, врагам, воевавшим за Антихриста (это который Бонопарт), варварски ведущих себя в России, убивающих пленных, и такие милости?! Государь!!?

Один из весьма заслуженных и любимых всем войском генералов даже осмелился почтительнейше намекнуть императору на некое недоумение сквозившее в офицерской среде, но государь только улыбнулся военному.

— Разве вам неведомо, что численность польской шляхты велика и практически равна всему прочему дворянству государства нашего? — мягко ответил он так, как отвечает человек взрослый на детскую наивность. — Неужели вы желаете смешать эти два народа подобным образом? Нет уж, пускай сидят в своей Польше. Раздави их, разори, и вся эта братия разбредется по Руси. Вы этого желаете, генерал?

И до генерала дошло. Но, как человек честный, он довёл до императора и опасения непременного бунта ляхов, ибо народ сей доброты, по его мнению, не понимает.

— Тогда тем более нужно, чтобы очаг мятежа находился в одном месте, а не расползался подобно лесному пожару, — возразил государь, — позволить этим полуевропейцам жить везде, так они погубят всю нашу молодёжь. Пока же — дадим им шанс. Да, надо ещё не забыть отменить там барщину, заменим на оброк. Вы знаете, генерал, простые поляки отчего-то очень не любят шляхту.

* * *

Наместником стал Константин, не только брат, но и наследник бездетного императора. Сам этот факт усложнял ситуацию, к тому же у цесаревича тоже не было наследников мужского пола. Они были у третьего брата, Николая.

Александр, знающий больше чем ему хотелось о том как порой составляются заговоры и сменяются монархи в России, крепко задумался. Братьям он доверял, но совершенно не верил знати и гвардии. Он понимал, что для заговора этим прекрасным людям согласие «претендентов» особенно и не нужно, когда достаточно будет поставить перед фактом уже свершившегося переворота. В том, что самих причин для заговора может и не быть — не верил. Они всегда есть. Хуже всего было то, что об опасных веяниях в офицерской (и генеральской) среде предупреждали не свои подданные, а иностранцы. Французский посланник, английский, прусский, австрийский…

Царь верил. Знал, что это правда. Насмотревшись на европейскую благоустроенность (то есть когда доход с земли в разы превышал российские возможности) офицеры императорской армии пришли к логичному, по их мнению, выводу, что всё дело в законах. Если их поменять на «как в европе», то и в России получится та же самая Европа.

Ситуация с наследованием трона осложнялась тем, что Константин, личность скорее эпатажная, чем цельная, любил бравировать равнодушным отношением к власти. Когда он женился на польке, Александр понял — медлить нельзя, и тут же уступил брату.

С заботой, проникнутой иронией, брат поинтересовался, не желает ли цесаревич поставить свою любовь к прекрасной графине выше прав цесаревича. Оскорбленный Константин в бешенстве отписал, что, разумеется, желает. Остыв, он осознал ошибку горячности, но отступить уже не мог. Этика эпохи, этика рыцаря не позволяла юлить, а коварством брата он не обладал совершенно.

Тогда Александр написал манифест о том, что наследник и цесаревич отныне Николай, но не Константин. После чего запечатал и добавил его к бумагам, что должно вскрывать лишь после его смерти. Словами царь обрисовал ситуацию только нескольким доверенным людям, почти все из которых сильно недолюбливали поляков, взяв с них слово молчания. С Николаем он поговорил так, что тот ничего не понял, но запутался в намеках. Константину написал, что уважая волю и желания брата, он, государь Всея Руси, идёт тому навстречу. Николай тёр виски, Константин скрипел зубами, Александр вздыхал. Противопоставить братьев друг другу и тем обезопасить себя хотя бы с их стороны — казалось правильным, тем более, что ситуация в гвардии накалялась…

* * *

Со стороны всё видится иначе. В мятеже и его скором подавлении, Безобразов разглядел то, что казалось ему самым верным: схватку великосветских группировок. Польско-русской против немецко-русско-татарской. Схватки внезапной, хаотичной, оттого практически невидимой для подавляющего большинства участников событий. Вопрос был прост: чей царь. Из вопроса следовал вывод: чей царь, того и власть. Сторонники Константина, любимого и в гвардии и в войске (что и добавляло к «польской» партии часть «русской»), проиграли. Что послужило тому причиной более конкретно — Пётр Романович не знал. Что это поражение в итоге и привело к Польскому Восстанию, он не сомневался ни мгновенья. Сам он жадно собирал любые данные о тех днях, любой дым завесы был ему интересен. Почему — он не любил поляков, как и многие участники войны 1812 года.

Вообще, вопрос принадлежности к той или иной партии был настолько специфичен, настолько индивидуален, ситуативен, что разобраться в том «кто куда» действительно почти не представлялось возможным современникам. Вынужденно приходилось упрощать. Одно Пётр знал твёрдо — Польша враг и никак иначе.

Оглядываясь назад, он понял, что на том его и поймал Нелидов, сам изображавший ярого ненавистника Польши, который спать не может от мысли, что ляхи ещё могут поднять голову. Семейная легенда Нелидовых-Отрепьевых гласила, что со времен Смуты немного семей в России могли сравниться с ними в верности царском дому, верности доходящей до фанатизма, до самоотречения. Якобы таким образом Отрепьевы искупали Вину. И потому-то Романовы, обычно недоверчивые к любым старым фамилиям, доверяют Нелидовым более прочих. Выделяют их. Не орденами и поместьями, а удивительно близким, почти семейным отношением. Как к своим. Кроме Вареньки, любовницы государя Павла Петровича, были ещё интересные случаи, когда внебрачные (оттого неофициальные) потомки Романовых связывали жизнь с Нелидовыми.

Здесь было что-то не то. Фальш. Обман. Пётр понял, что его водят как дрессированную обезьянку, но разобраться до конца не получалось.

Вступление в очередное тайное общество по возвращении на службу прошло для него без труда, он не видел в том ничего зазорного. А кто не состоял в одном, двух, трех тайных (относительно) обществах разом? Фактически, они заменяли то, что в Англии называлось клубами. В России клубы наличествовали, но более напоминали ресторации.

Нелидов ему понравился. Блестящий офицер, не пустозвон, с умными, глядящими прямо в душу глазами, близкий к государю. Со связями.

«Увы, как раз „не пустозвонство“ стало тем, что привело нас сюда, — думал Безобразов, — в келью Чудова монастыря. Быть может, Ту Самую келью. Найдётся ли из неё выход? И как так вышло, что антипольские разговоры превратились в идеи по смещению, назовём это так, государя? Нелидов что-то знает, но что? Послушаем».

Аркадий, в свою очередь, раздумывал, стараясь почувствовать своим наитием, не ошибся ли он в доверии к «нижегородскому медведю».

— На чем я остановился? — спросил он.

— Ни на чем, — бесстрастно ответил Пётр, — вы даже не начали толком. Если желание посвятить меня в нечто имеющее явное отношение к прошлому вашего рода не покинуло вас. Я пойму.

— Ах, да. Простите. Знаете, вы из тех людей, что умеют вызвать к себе странное чувство доверия не прилагая к тому усилий. Потому я расскажу вам даже больше, чем собирался. Как человек справедливый вы сами рассудите.

— Честь велика. Но извольте.

— Секрет наш очень прост и очень сложен одновременно. Но я не вижу иного способа вернуть ваше доверие кроме откровенности. Когда человеку неведомо нечто важное, он выдумывает замену отсутствию знаний. Ставя себя на ваше место, мне страшно становится от того, что вы могли бы подумать. Потому я рискну и не стану требовать от вас слова молчания. Вы сами поймёте.

— Как скажете. — Безобразов улыбнулся одними глазами. Охотник почувствовал азарт.

Глава 20

Кавалергард. Часть вторая

Аркадий с удовольствием и некоторым сочувствием наблюдал за сменой эмоций на лице Петра.

— Удалось вас пронять, Пётр Романович? Вижу, что удалось. Не взыщите.

— Этого быть не может! — Безобразов с трудом протолкнул слова.

— Отчего не может? Или вы думаете, что цари и царицы какие-то другие люди? Безгрешные?

— Нет, но это…это слишком.

— Повторю свой вопрос, любезный Пётр Романович. Чем царская семья отлична от других? Разве подобных казусов не встретим мы сплошь и рядом, стоит только покопать хорошенько в известных фамилиях?

Безобразов вместо ответа замотал головой, после чего накрыл ладонями виски.

— Да-с, верить или нет, то воля ваша. Я говорю как знаю. И повторю — Николай Павлович Романов, государь наш, не совсем Павлович. И уж точно не Романов. Бабкин, Николай Даниилович. Или, если вам угодно, то Бабкин-Гогенцоллерн. Не станем отбрасывать девичью фамилию матери, хотя у пруссаков тоже наверняка та ещё родословная.

— Я вам не верю.

— Не верите. А покраснели так, что скорее верите. Право, реакция ваша… чудная. На весть о нашем родстве с Романовыми бровью не повели, а здесь как обухом по голове вышло. Странно.

— Да какая мне разница кем была бабка Михаила Романова? — вскричал Пётр. — Шестова она или Отрепьева, что с того? Нет, понимаю, для вас это важно. Допускаю, что очень важно. Как же — вся история Смуты иной становится! Сенсация! Невероятно! Михаил Романов и Лжедмитрий — близкие родственники! Но знаете, Аркадий Аркадьевич, это сейчас немного стоит, будь хоть правдой. И не надо так лицом каменеть, я вас не оскорбляю. Пусть даже так, мало ли кто кому родственник? Нарышкины чем хуже?

За дверью послышалось какое-то шуршание, отчего Безобразов опомнился.

— То всё дела давно минувших дней, — продолжил он речь тихим яростным шепотом, — проверить невозможно. Да и нужно ли? Столько воды утекло. А главное — вот вдруг откроется это или подобное, так что с того выйдет? Ничего. Всякий император или императрица — помазанники. Значит Господь счёл достойными, я так понимаю. Вот мы все узнаем, что живший давно император не настоящий, далее что? Все указы его отменять? Назначения, милости, как? Как можно отменить уже прошедшие жизни? Да, кстати, моя жена в Нижегородской губернии имеет соседом князя Грузинского, о коем я упоминал. Так вот, этот доблестный муж раз напился до такого состояния, что принялся уверять будто Пётр Великий сын какого-то грузинского князя. Мол, сам Алексей Михайлович лично того в спальню царевны за руку привёл. Абсурд. Чушь. Не-мыс-ли-мо! Люди не знали что и делать. То ли вязать буйнопомешанного, то ли на дуэли застрелить и сказать, что медведь задрал. Неудобно — у него ведь в имении дело было. Хлебосол каких мало. Но невозможно смолчать! Что вы думаете — один из мелкопоместных прямо за столом как закричит «Слово и Дело государево!», хотя тайной канцелярии полвека как нет уже. Тут грузин и опомнился. Отмолвился, что пошутил. Даже тише обычного стал. Но черт с ним, с князем. А вдруг то правда? Как тогда — все Петром сделанное отменить? Да нет, не отменишь. Пословицу наоборот переиначить? Сделанное топором не исправишь пером. Романовы — не Романовы, вот новость! Гольштейн-Готторпы, да, ясное дело. Слухи былых времен — пустое. И о государыне Екатерине Великой шептались, что не от Петра её сын, а от то ли Салтыкова, то ли ещё кого. Что взять от слухов? Ничего. Быльем поросло. Но что вы о Николае заявляете, милостивый государь, то ни в какие рамки не влезает.

— Отчего так? — чем больше кипел Безобразов, тем вернее Аркадий возвращал себе весёлое настроение, начавшее было портиться. — Даже удивительно, что для вас сия новость — новость.

— Как так?!

— Это секрет, безусловно, но не из тех о которых никогда не упоминают в…ммм…дружеских откровенных беседах. Как говаривают в столице: «все кому надо — все знают». Именно это вы вполне могли бы услышать и не от меня.

— Нет! Нет! И ещё раз нет! Безумие. Абсурд. Государь Всероссийский — бастард, а родной отец его жалкий лакей во дворце? Право, это уж слишком. — Безобразов вновь ощутил как наваливается усталость. Он тяжело дышал.

Аркадий задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Не столь и жалкий лакей, Пётр Романович. Да, поначалу был истопником, но давно уже целый гоф-фурьер, практически полковник от тарелок.

— Да-да, — поддержал Пётр, — живой, здоровый, невредимый. У всех на глазах. У тех «кто знает» на глазах. Живёт и радуется жизни.

— Всё так. Радуется. Отчего не радоваться? Служба хорошая, место тёплое. Хлебное. То ему премию выпишут, то подарок какой. Перстень с бриллиантом, например. Женат. Дети пристроены за счёт казны. Вы не верите?

— Извините, но нет.

— Напрасно. Даниил Григорьевич на хорошем счету. Принимал участие в захоронении императора Александра, за что и получил перстенёк. Да вы бы глянули на него, Пётр Романович, сомнения бы и отпали. Похож на него Николай, зело похож.

— Мало ли похожих людей. — буркнул Безобразов, чувствуя как волосы его на голове шевелятся.

— Есть бумаги.

— Бумаги?

— Бумаги. Документ-с. Собственноручно рукой Павла Петровича писанный. В нем — смерть Кощеева, как сказал бы дорогой нам поэт.

— И те бумаги в тайнике хранятся, верно? В фузеях? — от напряжения и ощущения абсурдности Безобразов рассмеялся. — И их не уничтожили?

— Немцы. Аккуратность и порядок. — невозмутимо кивнул Нелидов.

— Вы извините, Аркадий Аркадьевич, но вы сошли с ума.

— Не более чем вы, Пётр Романович. Уверяю вас, я совершенно здоров. Да и не все бумаги можно уничтожить. Не те, что в чужих руках.

— Ого! Есть и такие?

— Да. — припечатал Нелидов с такой убежденностью, что Безобразов только охнул. — Государь Павел был человеком чести. Он не желал мириться с подобной несправедливостью как незаконные царевны и царевичи.

— Царевичи?!

— Конечно. Михаил Павлович тоже не вполне Павлович. Вообще их всех детей императрицы-матери лишь трое первых от государя. И вот он, Павел Петрович, пишет манифест об объявлении всех прочих бастардами с лишением прав наследства.

— Ваша неправда, Аркадий Аркадьевич. Император Павел разжаловал бы первым делом их в рядовые.

— Ого! Да вы уже шутите, Пётр Романович.

— Только шутить и остаётся, когда слышишь подобную нелепицу.

— Продолжу. Итак, манифест написан. Пора публиковать. Но вмешалась советники.

— Ещё бы. Ведь всё было так хорошо и вдруг такое! Кто же были эти люди, позвольте полюбопытствовать.

— Ближайшие и вернейшие подданные, кто же ещё? Ростопчин и Безбородко уговорили императора не делать задуманного.

— Он, конечно, послушался.

— Таков удел всех властителей, — развёл руками Нелидов, — это ведь дело посущественнее пуговиц для гренадерского мундира.

— Что было далее?

— Далее умер Безбородко. Затем скончался государь. Кстати, вы помните казус с присягой Александру?

— Нет, я был слишком мал. Вас же и вовсе на свете не было.

— Верно. Но человеку свойственно знать не только лишь то, что он видел сам. В данном случае я говорю о факте столь общеизвестном, что и вы не можете не знать его.

— О каком именно?

— Как неохотно государыня допустила до трона собственного сына. Немку манил пример свекрови. Хотела сама царствовать, ведь Александр ещё так юн и неспособен. То ли дело мудрая женщина!

— Да, слышал о том. И что же?

— Немка упиралась несколько дней, но, к счастью, до Великой ей далеко, гвардия ещё не протрезвела от счастья и претензии были отвергнуты.

— Бывает. Человек слаб, иногда даже искренне любящая мать чересчур усердствует во имя блага собственных детей.

Аркадий рассмеялся.

— Временами в вас проглядывает что-то иезуитское, Пётр Романович. Но продолжим. Оставался один Ростопчин. Человек этот отражал собою три эпохи и десяток характеров. Среди прочего он был неизлечимо болтлив.

— Гм.

— Он обожал крылатые фразы и выражения пережившие века, отчего старался оставить после себя как можно больше подобных, но, увы, не преуспел. В погоне за количеством потерял в качестве.

— У всех свои недостатки и устремления.

— Как человек пытливого ума, граф пришёл к выводу, что его исторический вес для подобного недостаточен. Большая часть тех самых «исторических фраз» принадлежит людям ранга королей, великих поэтов и философов. Прочие могут выразиться ничуть не хуже, но мало кому интересны. Что делать — жизнь несправедлива!

— Вы ошибаетесь, — холодно заметил Безобразов, — жизнь справедлива.

— Не с точки зрения человека желающего больше, чем у него есть. Впрочем, не будем становиться сейчас философами. Итак, Ростопчин решил, что для придания веса своим изречениям, или, хотя бы изречению (ах, этим потомкам так сложно угодить!), следует привязать оное к персоне весомее его с точки зрения истории.

— Логично.

— При этом, граф считал себя человеком лишенным тщеславия, порока свойственного людям обделенным, отчего взял в привычку говорить более прямо и куда больше чем следовало. В том числе письменно. Он рассыпал свои остроты в письмах с щедростью Креза, и просто не мог обойти молчанием столь важную и щекотливую тему как положение в семье императора и тайны ему доверенной. Вы вновь не верите?

— Я внимательно слушаю как вы обвиняете человека заслуженного в подлости и измене.

— Отнюдь. Только в чрезмерной живности характера и любви к афоризмам. Разумеется, граф никогда не писал прямо, но намёков дал предостаточно. Намёков, которые невозможно трактовать иначе как если бы писал прямо. Самое важное — он допустил их в письмах довольно большому кругу людей. Поскольку человек был заслуженный, как вы любезно отметили, то одернуть мог только сам государь, но…

— Другими словами, кроме сплетен опирающихся на какие-то намёки человека говорливого, который для красного словца не пожалел бы и отца (эта ваша характеристика графа, не моя), у вас ничего нет. Ах, да, некое внешнее сходство государя с лакеем. Во дворце живут сотни людей, верно уж кто-нибудь да похож.

Нелидов задумался.

— Убедить вас можно только фактами? — спросил он задумчиво.

— Железными.

— И ничьи слова вас не убедят? Письма?

— Ничьи.

— Даже императрицы матери?

Безобразов вздрогнул. На этот раз удар был нанесён метко.

— Императрицы матери? — услышал он свой разом охрипший голос.

— Да, Марии Фёдоровны. Немки. Знаете, от неё тоже остались письма.

* * *

— Зачем вам это?

Пётр все ещё не был до конца убеждён, вся натура его противилась верить Нелидову, но, правду сказать, поколеблен он был. Уверенность Аркадия смущала. Тот словно забавлялся его неверием, ничуть не раздражаясь.

— Разве непонятно?

— Нет.

— Ах, Пётр Романович. Вы что же, вообразили себе, что я открыл вам семейную тайну ради похвальбы? Тайну, за которую можно и двести лет спустя лишиться головы? Или вы правда не понимаете, что дело не в нашем родстве, а в вопросе этики, как ни смешно? Права на престол вещь порою одновременно незыблемая и на нити висящая. Дело в том как тогда выглядит роль Романовых в Смуте. Получение ими короны.

— А вы чем недовольны, Аркадий Аркадьевич? Семья ваша обласкана. Желаете кусать руку кормящую?

— Нет. Я стараюсь донести до вас мысль, что последним Романовым был Константин. И то… По женской линии. Но хоть так. А Николай нам никто. Служить верноподданейше сыну лакея — увольте.

— Вас казнят. И я не уверен, что государь будет столь же милостив как к мятежникам на Сенатской.

— Государь. — скривился Нелидов. — Вышедшие на площадь не являлись мятежниками, он это знал лучше прочих. Оттого и не рискнул пойти на суровые кары.

— Кто ваш претендент? — внезапно спросил Безобразов.

— Так ли это важно. Земский собор…

— Более чем. Вы меня совсем за дурака не держите. Неужели человек столь деятельный не примет живейшего участия в принятии нужного ему решения? Вот вы были сама решимость, представим, что у вас всё вышло как задумано. Тут-то вы и говорите, мол, всё, умываю руки. Не интересно. Выбирайте кого пожелаете. Такому верить?

— Вы правы, я пересаливаю, — рассмеялся Нелидов, — но и вы должны меня понять. Не могу я так бездумно взять и назвать имя человека до того как это станет для него более безопасно. Я даже с вами ещё ни о чем не договорился, а вы куда хватили.

— А! Так это мы договариваемся. Мне казалось, что совсем недавно вы преспокойно отдавали мне приказы. Убить друга, например. На том основании, что мы оба члены одной…

— Детские игры в казаки-разбойники. При всем к вам уважении. Тем более, как я сказал вам, надеялся, что вы откажетесь. Своего рода испытание. Вы прошли его.

— Вам нравится играть с людьми. Управлять ими. Предугадывать действия. Тогда вам несложно будет понять мою невысказанную мысль.

— Не сложно. На неё и ответить легко. Нет, я не претендую на корону. Поверьте, я с вами искренен.

— Пытаюсь, Аркадий Аркадьевич, пытаюсь.

— Не вижу себя человеком подходящим для подобной ноши. Я не Пожарский. Оставаться неподалеку от трона, в качестве советника — другое дело. Это можно, этого я хочу. К тому же всё переменится.

— Каким образом?

— Моё желание не только в том, чтобы свергнуть самозванца. Иронично звучит, не находите, если вспомнить мою фамилию? Так вот, моё желание в переустройстве государства, иначе какой заговор? Шило на мыло, будем откровенны. Николай Данилович, или Павлович, если угодно, не самый плохой вармант. Вовсе не отрицаю наличия в нем положительных качеств, как и того, что подходит к делу он ответственно, вдумчиво. Истопником был бы хорош, и в короне неплох. Кроме того, что незаконно занимает место. Нет, всё будет иначе. Во-первых, династия попросту оборвалась. Одного этого достаточно, чтобы понять — можно не просто выбрать нового царя, но и подправить некоторые моменты.

— Какие?

— Зачем вообще нужна некая династия? При всей моей природной нелюбви к полякам, не могу не признать, что их правило с выборным монархом было хорошо. Да, король был слишком слаб и магнаты творили бесчинства, но они только опередили время, тогда как мы отстаём. То и другое дурно. Знать передерется за корону, окажись она свободна. Менее всего хотелось бы ввергать Русь в новую Смуту, пусть из благих намерений. Нет. Но выбор государя всеми сословиями непременно закончится выбором кого-либо из высшей знати, из древних фамилий. А чем хуже прочие? Чем Голицын уступает Барятинскому? Или Долгорукие Трубецким? Быть драке, растащат страну на части, вот и всё. Отсюда следует во-вторых. Монархия станет не только выборной, но и конституционной. Сама корона — кость для знати, пускай дерутся за неё и тратят все силы. Корона без права наследования не менее лакома, но неисозмеримо менее опасна. Всегда будет надежда на реванш при следующих выборах. Конституция ограничит власть государя, но и только. Ничего подобного на польский бардак мы не допустим, у нас другие условия и другие возможности.

— Благими намерениями, Аркадий Аркадьевич, сами знаете.

— Никто себе не враг, Пётр Романович. Всяк желает как лучше.

Безобразов задумался.

— Стало быть вы замыслили свергнуть императора. Человек вы разумный. Следовательно — восстания не планируете. Позиции государя сильны, очень сильны. Войско за него. Знать знатью, но дворянство в целом — тоже. Он уже дважды, даже трижды, если посчитать польский мятеж, доказал это. Аристократия, впрочем, тоже не сильно против. На что же делается ставка? На некие доказательства, весьма зыбкие, что он незаконный сын. И Великий Князь тоже… и Цесаревич. Немцы, говорите. Немцы не поддержат, в том можно быть определённо уверенным. Отречение невозможно. Остаётся одно.

— Увы. Только не свергнуть императора, а…

— Да-да, я понял. Убить их всех. После чего уже можно начинать игры с законностью. Смело. Не будь сие дело преступно, я бы сказал, что отважно. Но на какие силы вы рассчитываете? Кто сумеет обуздать ту вакханалию, что начнётся? Недавний бунт цветочками покажется. Каким образом взять за узду высших чинов империи и убедить их на ваш «Земский собор» и прочее? Нужна военная сила.

Аркадий посмотрел на него нечитаемым взглядом.

— Вы, Пётр Романович, всё время забываете с кем говорите, — со вздохом заметил Нелидов, — как и то, что личная приязнь и неприязнь вторичны, несущественны в ситуации более важной.

Безобразов почувствовал как по спине его потекла стройка пота. Он понял.

— Поляки? — стараясь изобразить бесстрастность, уточнил он.

— Почему нет? Они ныне раздавлены. Побеждены, но не сломлены. Всё, что им нужно — свобода. Независимость. Им так кажется. Дадим им её. Самим же лучше вырвать из тела России столь инородный предмет-с. Станут они нам друзьями? Никогда. Останутся врагами. Но и только. Окажутся в окружении разом трех стран, все из которых им враги. Пусть надрываются. Более того, участие поляков в этом…хмм…деле, поможет нам. Приструнить много о себе воображающих князей, снять львиную долю ответственности с тех кто опасается быть «мятежником», ведь не все поверят в правду о Николае. Тень былой трагедии прикроет деяние и способствует переменам. Даже Земский собор прозвучит не древней стариной, а ответом Руси на очередное вмешательство в дела её. Все сословия станут рядом. Романовы выхватили корону с помощью польского вмешательства, с ним же они (формально они) и потеряют ёе. Истории определённо не чужда ирония, вы не находите, Пётр Романович?

Безобразов вдруг совершенно успокоился и даже залюбовался Нелидовым. Отчаянность в других он любил. Аркадий говорил и предлагал вещи безумные с совершенным хладнокровием.

«Надо все-таки выйти отсюда живым, — решил Пётр, — всё становится интереснее и интереснее. Не пропустить же такое?»

— Какова моя роль в ваших планах, Аркадий Аркадьевич?

Глава 21

Степан. POV

— Придётся тебе, Прошка, быть топ менеджером корпорации Пушкин-пух и все, все, все… А я буду коворкинги проводить.

— Чаво?

Ничено. Кому маскарад, а кому расходы. Впрочем, я уже привык. Не огорчать ведь Александра Сергеевича? У него и без того забот полон рот. Во-первых, он женат, а это обязывает. Во-вторых, у него дети, к счастью, пока не выросшие. В-третьих, у него родственники, большую часть которых можно только обнять и плакать, папа, матушка, брат, сестра с мужем, сестры жены, родственники родственников и кто-то ещё. В-четвертых, друзья, число которых только множится с его успехами по службе, ты их в дверь, они в окно! В-пятых, у него начальство, что немногим лучше родственников. В-шестых, у него враги, которые тоже не брезгуют окнами, как выяснилось. В-седьмых, у него стихи и прочее творчество, причём он норовит поставить сочинительство на первое место. В-восьмых, увеличение числа дворовых тоже действует на нервы поэту. В-девятых, у него кредиторы, которые не то что в окно — в печную трубу пролезут. Откуда они берутся? Где и зачем их находит Сергеевич?! Совсем недавно мне казалось, что удалось погасить практически все задолженности, но я был блажен и веровал.

Проблемой для финансовой дисциплины этого времени было то, что вы или жмот, а это неприлично, или деньги ваши расходуются не только на вас и вашу семью. В моем понимании, разумеется. Кроме того, существует ещё «модель жизни», уложиться в которую может не всякий вельможа. Всё это обдумывалось мною не раз, но выхода, кроме общих слов вроде «здесь всю консерваторию менять надо», я не видел. А как её менять? Других людей просто нет в наличии. Свою голову всем не поставишь. Вы ведь не только шляетесь по чужим обедам, вы сами устраиваете балы и прочую радость. Когда-то читал, что в крепостное время границей богатства была «тысяча душ». Даже произведение было с таким названием, что-то там про мораль. Ха-ха! О морали не знаю, но тысяча душ здесь совсем не богатство, разве его нижняя граница. Вернее сказать так: имея тысячу душ крепостных мужиков, вы сможете жить на широкую ногу в Санкт-Петербурге, как богач, ровно до того времени как разоритесь. Эти души дадут вам пять или семь тысяч оброку серебром в год, при барщине десять или даже двенадцать тысяч. Хватит ли вам? Если хотите быть не только званным гостем, но и хлебосольным хозяином, то нет. Не хватит. Вам придётся закладывать души в Опекунский совет, по сотне-две в год. Потом перезакладывать. Потом выдумывать что-то ещё, продавать лес или дворовых, но итог один. Разорение лет через десять. За это время вы должны успеть подумать о будущем. Получить должность и набрать взяток (но как не растратить их немедленно?), увеличить состояние за счёт какого-либо брака, выиграть миллион в карты, стать фаворитом императора и осуществить всё разом.

Пушкин был добр и порывист. Личное благополучие вселяло в него желание быть благодетелем для всех кто в нем нуждался, и это входило в определённое противоречие с моими взглядами на жизнь.

Зайдя проведать своего работодателя, как он идёт на поправку, я застал там его отца, Сергея Львовича. Этот благороднейший человек сидел в кресле у кровати сына и заливался слезами.

— Я несчастнейший человек, — всхлипывал он, — несчастнейший из людей.

Мне показалось, что кто-то умер. Оказалось, что закончились деньги. Как же я сразу не сообразил? Достойнейший вельможа не замечал моего присутствия, но отчего-то изменил родному французскому и плакался по-русски. Удивительно, правда? Вот что значит «деньги закончились». Не так закончились, как бывает, когда их больше нет, а так, когда уже никто не даёт в долг. Александр выглядел очень смущённо, совсем недавно он попросил отослать родителям двадцать тысяч ассигнациями и приблизительно на столько же оплатил векселей.

— Каков размер несчастья? — спросил я его, когда родитель удалился в гостиную.

— Тридцать. — буркнул поэт и вопросительно взглянул на меня, словно говоря, что здесь он точно не виноват.

— Тридцать?! Но ведь…

— Знаю, Степан, знаю. Но что здесь можно поделать? Отец устроил ужин с друзьями и проигрался немножко.

Где-то я всё это уже слышал. В пословице о яблоне и яблочке, не иначе.

— Хотя бы не сто, Александр Сергеевич. — только и нашёл что сказать. Мне показалось, или Пушкин покраснел?

Дворянская кутерьма — вот как я это называл. На что уходили деньги? На участие в жизни, как они её понимали. На одежду, дорогую и разнообразную, на выезд, на подарки, на дом. На помощь друзьям и родне, что нередко превращалось в прямое содержание, на игры, театры, увеселения. Рассчитать предполагаемый расход оказывалось абсолютно невозможно, если угадать сам факт появления всё новых трат мог любой, то вот с их размером возникала сложность. Разве можно заранее знать какая шлея попадёт под хвост благородному человеку?

Взять самое, казалось, безобидное — театр. Подумаешь, билет рубль. Но к тому рублю легко могло присоединиться ещё двадцать на букеты актрисам. А к букету перстень за сто целковых, для особо талантливой служительницы Мельпомены. А к нему ящик шампанского за кулисами. А к нему… ох.

Любое посещение чего угодно запросто оборачивалось каким-нибудь странным пари, даже не вашим, а приятеля, за которого вы получились, но у него нет средств, например. Или очередной благотворительный аукцион в пользу «жертв пожара», хотя правильнее было бы говорить «погрома», но так казалось более трогательно. Нельзя не положить лишнюю тысячу, правда, Александр Сергеевич? У вас ведь денег куры дохнут от обжорства.

Раньше я думал, что мужской гардероб куда проще и дешевле женского. Как же я ошибался! За постройку хорошего костюма сдирали не меньше чем за платье невесты, ей-богу. Мундир вообще недешев, но хороший мундир дорог баснословно. Почему? Материал. Как выделиться в условиях жёсткого регламента? Только так. На память приходило слово «золотопогонники» из советских фильмов. Не знаю как тогда, но здесь я увидел буквальное воплощение этого слова. Вы не желаете эполеты из золота? Они есть у меня. Как только носят, золото ведь тяжёлое, а люди высокого звания обыкновенно в годах. А может вам пуговицы из малахита? Возможно, вам нужны новые карманные часы? В золотом корпусе, конечно. Дюжину пар белоснежных перчаток вам на неделю хоть хватит? Человек благородный рубашки меняет минимум дважды день.

Как тогда живут, или, вернее, выживают все те, что не имеют сотен тысяч в год? Так и живут. Носят что попроще, питаются похуже. Занимают и перезанимают. Ничего особенного, умение казаться, а не быть насчитывает даже не века — тысячелетия. Однако, стоит кому внезапно получить крупные суммы, наследство, например, как немедленно включается механизм приведения кажущегося положения к действительному. Что означает — напоказ. Были свечи сальные, стали восковые. Были обои бумажные, стали из шелка. Была посуда «старинная», стала фарфоровой. Был один экипаж, стало три. Список можно продолжать бесконечно. Здесь Пушкины не оказались исключением. Расходы выросли не в разы, а на порядок.

Я считал. Сам Александр — раз. Возвращался со службы раз, зашел в букинистический магазин, да на пятьсот рублей книг набрал. А что такого? Нужно ведь читать. Заодно прикупил детям игрушек и какую-нибудь приятную безделицу жене, раз уж вышел из кареты. Пушкин… Он же и два и три и четыре и пять, ибо через него шли бесчисленные выплаты то брату, воображающему себя скромником потому, что ни разу не просил больше двух тысяч ассигнациями, пускай и почти еженедельно, то сестре, вернее её мужу, чья жадная беспринципность поражала, то родителям, чья удивительная бесхозяйственность была сравнима только с… я даже не знаю с чем! Наталья Николаевна на их фоне была образцом экономии. Долгов она не делала, так как покупала исключительно одежды, а счета приходили мне. С ней ещё можно было бы вести дело, кабы не сестры. У тех был явно ветер в голове, но дул он в сторону замужества, отчего приходилось не только снаряжать их на разного рода смотрины (то есть балы, маскарады, ресторации, театры и тому подобное) в лучшие дома города, но и устраивать приёмы, обеды, приобретать массу ненужных (на мой мужской взгляд) вещей.

Словом, подведя не самую точную калькуляцию, я понял, что славная и древняя фамилия стремится разориться вновь с упорством достойным лучшего применения. Да, оставался неприкосновенный запас в виде очищенных от долгов имений, но продолжаться так дальше не могло.

Стал думать. К Александру идти бесполезно, он внимательно выслушает, со всем согласится, горестно повздыхает и ничего не изменит. Оптимист и экстраверт. Есть и ещё один немаловажный момент — Пушкин уверовал в свою звезду. Крепко уверовал. Можно понять, конечно. Жаль, что он, при всем уме, человек своего времени и птица-удача кружит голову больше любого вина. Учителя литературы уверяли нас в школе, что Пушкин опередил своё время. Может и так. Но, как личность, он скорее отстал от времени. Ему бы лет на пятьдесят раньше родиться, вот где бы развернулся. Здесь ему было душновато, хотя, то тоже домыслы и не более. Что значит для него вера в успех, в то что поймал судьбу за хвост? Из положительного — окрыленность, необычайное вдохновение, способность на то, во что и сам не верил. Убежденность, что все будет хорошо и карта пойдёт в масть. Так карта ему как раз и не идёт, судя по множащимся долгам! И ничего, ещё более уверяет себя, мол, раз при этом в карты не везёт, значит общий успех будет только больше! Логика-с. Из отрицательного — княжеское отношение к мелочам, таким как необходимость экономить. Зачем? Вчера ещё титулярный советник, а ныне почти генерал. Вчера в долгах как в шелках, а сейчас и взаправду в шелках, долгов нет (в его понимании), денег взялось прорва, аж имения «покупает» и готовится занять достойный дом, вот только недотёпа управляющий там разберётся. Вчера полуопальный-полупрощенный дворянин, а сегодня царёв человек, герой официальный. У любого тут закружится головушка. Шутка ли — изменение в родовой герб! Одним махом в самые важные люди истории Пушкиных. Не говорить же ему, что он в любом случае… Эх. Нет, это все замечательно, рад за Сергеевича, но мне что прикажете делать?

Сам я тоже не избежал ошибок, и ошибок существенных. Главных, как сам определил, было две.

Первая — недооценка окружающих. Ощущение игры, пускай и всё меньшее, не выветрилось полностью. Что-то от него осталось и не желало покидать. Да, я относился и отношусь ко всему происходящему серьёзно, но не так как должно. С этим приходится мириться. Накапливалась усталость. Попроси меня кто описать двумя словами все виденное мною в целом, я бы легко ответил. Мир павлинов. Церемонность и чинность хороши, но не в таких ведь дозах! Здесь все, абсолютно все, включая даже крепостных, что называется «блюдут честь». Освоить не сложно, но такая тоска временами наваливается. Необходимость постоянно контролировать слова — полбеды. Нужно ещё держать в узде жесты и взгляды, безошибочно определяя кому какие положены. Театральность. Как же в театре сохранять серьёзность? Можно, когда знаешь, что через час-другой представление окончится, но оно не заканчивается и не заканчивается. А убивают в том спектакле без шуток. Но как-то они все живут в этом мире и им нормально. Значит, многое из того, что мне кажется лишним и не особенно необходимым, на деле нужно и проверено временем. Они правы, а я могу заблуждаться.

Отсюда вторая ошибка — переоценка себя. Проклятое послезнание, как я воображал, давало уйму преимуществ. Возможность воровать идеи будущего, прошедшие проверку временем. Небольшие сперва, несложные. Итог — хватаясь за одно, другое, третье и четвёртое, я распылил и время и внимание. Стыдно признаться самому себе, но когда я начинал, когда аккуратно вступал в наследство, так сказать, своего «отца», необразованного дикого мужика, то всё было куда яснее, чётче, понятнее. Да я знал откуда и куда идёт каждый рубль! Как только решил показать сам, так получилось как у кучера, запрягшего вместо одной лошади сразу восемь. Скорость прекрасная, только повозку трясёт и как притормозить непонятно. А хочется. Одновременно заниматься журналом, имением, стройками, заводом и несколькими видами «бизнеса» в ручном режиме — невозможно, будь даже не привязан я к Александру. На чём сейчас держатся дела, финансовая часть? Да на тех самых чинности церемонности! Только не моих, а подчинённых и контрагентов. На том, что меня меряют по себе. Осознай только эти добрые люди, что я всё меньше и меньше контролирую процессы, всё хуже могу проследить… На честном слове всё. Они считают моё положение несокрушимым, связи невероятными (с царем чаевничает), деньги неисчислимыми. Как минимум — огромный кредит. Потому и допускают, что прорехи мною допущенных, через которые они приворовывают (не сомневаюсь в том в принципе), допущены осознанно, как с барского плеча. Ешьте крошки, мол, любуйтесь сколь обилен мой стол раз на такую мелочь гляжу сквозь пальцы. В их представлении не слабость то, а демонстрация силы. Сколько так может продолжаться? Как скоро кто-нибудь да зарвётся от жадности, неделю потрясётся в страхе, да вдруг сообразит, что ничего за то и не будет?

Ведь я всерьёз нацелился на железные дороги и военные заводы. Сам критикую «барина», а свои денежки тоже улетают со скоростью превосходящей поступления. Нужен мне царский миллион, край как нужен.

Вывод — мне не обойтись без своего управляющего. Возможно, не одного. А что? У Пушкина ведь есть и он прекрасно себя чувствует. Имеет время попадать в разнообразные истории, живёт полной жизнью!

Впрочем, и мне перепадает. Государыня с немецкой аккуратностью продолжала посылать приглашения на чай, во время последнего я и удостоился части быть приглашенным на пресловутый маскарад. Вот и посмеялся над Сергеевичем. Мои попытки указать на неуместность подобного (хороша история, поехали на бал барин с женой и родственниками, да приказчик с ними!) ни к чему не привели. Императрица могла топить лёд теплотой улыбки. А дома ожидал сюрприз.

* * *

— Графиня?!

— Степан!? Что ты здесь делаешь?

— У себя дома? Я здесь живу время от времени, ваша светлость.

— Ах. Совсем забылась. Тебя не было и я решила дождаться. Или теперь говорить тебе «вы»? Спасителю государя, особу привечаемую не то что при дворе, при самоваре его величества!

— Хм. Графиня, но спас государя не я.

— Мне можешь не рассказывать. Не забывай — мой муж серьёзный дипломат.

— Действительно, вы ведь замужем. Но что привело вас сюда, ваша светлость? — я осторожно подвинул кресло к камину и сел. Долли задумчиво разглядывала меня как диковинную зверушку и только тонкие пальцы, теребившие веер, выдавали волнение.

— Ты не предложишь даме угощения? Вина, например?

— С удовольствием, простите меня. Я предложу даме вина, если дама не предложит мне пить вместе с ней.

— Мне казалось, ты любишь водку.

— Разве не все её любят? — удивился я.

— Нет. Мой муж предпочитает венгерское вино. Я больше люблю итальянские вина. Жаль, что в Петербурге всё заполнено французской кислятиной. Даже испанское вино найти легче итальянского.

— Хм. Вы удивитесь, ваше сиятельство, но у меня оно есть. Прикажу принести.

Какое-то время сидели молча. Слуга принёс вино и лёгкие закуски. Я недоумевал. Долли вновь демонстрировала наплевательское отношение к нормам морали, этикета и остальных приличий. Заявиться одной, без сопровождающих, к мужчине не вполне ясного статуса, но с вполне ясным прошлым — безрассудно и смело. Госпожа Фикельмон была смелой, но не была безрассудной.

— Что такого? — возразила она, поняв мои мысли. — Разве ты не был моим гостем и не находил в том ничего предосудительного? Считай это ответным визитом.

— Как скажете, ваша светлость.

— Ты подобрал себе костюм на маскарад?

— Нет. Я узнал о своём приглашении, вернее был приглашён, не далее часа назад. Поймите моё удивление от вашей осведомленности.

— Мне повторить о муже?

«Да что она заладила? Муж то, муж сё. Помянула его втрое чаще, чем за все время ранее. Не к добру» — подумалось мне.

— Вы желаете, чтобы я принял участие в неком вполне определённом одеянии?

— Что в тебе мне нравится, Степан, так это догадливость.

— Благодарю на добром слове. Я не слишком силен в этом деле, имею ввиду что носили при государе Павле Петровиче, потому с радостью приму помощь.

— Хорошо. — почти ослепительная улыбка показала, что я на верном пути. — Офицером вырядиться тебе нельзя. Оскорбительно. Кем же ещё? Да, задал государь задачку.

— Государь? — с невинным видом уточнил я.

— Ведь это его мысль с маскарадом. — не менее невинно подтвердила Долли.

— Что же делать?

— Ты будешь казаком.

— Я? Но это не менее оскорбительно для настоящих казаков.

— Чем же? Ты мужик и они тоже.

Я промолчал.

— Должно быть, ты не умеешь сражаться саблей?

— Умею, но неважнецки… Сражаться? На маскараде?! Ваше сиятельство?

— Мало ли что. — буркнула Долли с лёгким смущением. — Да и нельзя оружие брать так, чтобы видно было. Это нужно уточнить. Но можно взять булаву.

— Булаву?!

— Да. Сама видела как какой-то казак носил булаву.

— Должно быть атаман. Но я…

— Неважно. Булава — прекрасный выбор. Такой здоровяк как ты должен уметь ей орудовать. Ведь это просто дубина.

— Вы меня откровенно пугаете.

— Неужели ты из тех мужчин, что бывают храбрыми только спьяну?

— Нет. Меня пугают ваши намёки.

— Я помогаю подобрать костюм неопытному человеку, ничего более.

— Спасибо, ваше светлость. Мне было почудилось, что вы собираете меня на войну.

— Какую войну? — как ей удаётся так хлопать глазами? — Нет, на бал. Маскарад. Какая война может быть на маскараде? Ещё тебе нужны пистолеты. Надо подумать как их спрятать.

— Пистолеты?!

— Казаки их носят. Сама видела. Тогда можно и не прятать. В кайнем случае у казаков такие широкие штаны, что… Нет, ты ведь будешь не просто казак, а гвардеец.

— Стоп, стоп, стоп! Зачем пистолеты?

— Казак и без оружия?

— Вы сами только что говорили — нельзя саблю. Логично, что нельзя и пистолеты.

— Да, твоя правда. Что же делать?

— Что?

— Пронести пистолеты тайком.

— В шароварах? — несмотря на растущее беспокойство (интуиция просто била в набат), я рассмеялся представив как достаю из посреди бала.

— В юбках.

— Как?! Казак в юбках?

— Быть глупым тебе не к лицу. — графиня вновь задумалась, нервно покусывая кончик веера.

— Довольно поначалу булавы. — вынесла она итоговый вердикт. Если что, то тебе помогут.

— Ваша светлость, вы говорите загадками. Вы что-то подозреваете и ждёте от меня понимания. Я готов, но проясните ситуацию.

— Ещё яснее? — насмешливо изумилась Фикельмон. — Бал. Маскарад. Будет праздник.

— Это я понял.

— Там будут… — она запнулась. — Конкурсы. Игры. Нужно быть готовым ко всему. Тем более, ты будешь не обычный казак, а лейб-гвардии, что значит — защитник государя. Положение обязывает. И удобно — танцевать не придётся, иначе уже мне станет страшно за ноги неповинных женщин.

Да, Долли почти прямым текстом говорила, что на балу произойдёт (по её мнению) нечто эдакое, что лучше мне вооружиться до зубов и торчать рядом с императором, благо узнать его не составит труда. С полной уверенностью в моем согласии. Что здесь — голый расчёт или апломб аристократки? И что произойдёт? Хотелось думать, что барышня глупая, где-то что-то услышала, навоображала, и… Но я уже знал Долли.

«Да будь вы прокляты все. — злость поднялась изнутри меня. — Всё вам неймется. Интриганы хреновы. Придётся крепко это обдумать. Но есть и плюсы. Кажется, я сам не заметил, как прошёл некие уровни проверки от госпожи Фикельмон. Сделаем же так, чтобы они не превратились в кресты. Неужели опять покушение на царя? Все эти слухи о войне, отчего нет? Тут что-то может и похитрее».

— Александру Сергеевичу тоже вооружаться? — спросил я вслух.

Долли закатила глаза и издала прртяжный вздох.

— Ну почему стоит похвалить за сообразительность, как ты сразу просишь подзатыльник? — всплеснула графиня руками. — Почему?

От ответа, что без бутылки её не понять, я удержался.

Глава 22

В которой Степан знакомится с особенностями светских раутов

Все дворцы похожи друг на друга. Подчеркнутая индивидуальность каждого строения, почерк руки архитектора, всё это размывалось в глазах привычного зрителя когда увиденных им дворцов становилось много. Всё те же паркетные полы, высота потолков, схожие анфилады, люстры, позолота и даже мебель. Быть может, поэтому сын Афанасиевич поймал себя на том, что мечтает провести неделю-другую в каком-нибудь бунгало на берегу океана. Они, бунгало, имеют схожесть ещё большую, но на какое-то время в самый раз.

Аничков сиял. В царской резиденции старались экономить незаметно. Но роскошь не вызывала в нем почти никаких чувств. Вызывало другое.

— Что-то зажаты вы ныне, Степан. Обыкновенно вы смелее. Но я вас понимаю. Неловкость здесь дорого стоит. — сочувственно шепнула Долли, с трудом сдерживая смех от вида то красневшего, то бледневшего «мужика».

— Подавлен-с, ваше сиятельство, — донёсся ответный шёпот. — Дворец всё-таки. Высшее общество. Культура-с. Манера не обучен-с. Вот и волнуюсь.

— Полно вам. Успокойтесь. Зубы ваши скрипят громче сапог. — не оценила Долли отшучиваний.

При всем своём опыте и таланте читать людей, госпоже Фикельмон не удавалось взять в толк что творилось с сыном Афанасия. Степан страдал, но причина его страданий ускользала от графини.

«Если так пойдёт и дальше — помру, ей-богу помру, — подумал он, — что привязалась перед смертью?» Но смерть никак не наступала, заставляя Степана крепче стискивать зубы, и впрямь скрипевшие от подобного обращения.

Его душил хохот.

Приглашение на раут, или, как говорили почти все «роут», доставленное за подписью самого государя, вызвало невольный вздох. Пришлось идти, теряя ещё один день. От подобных приглашений не отказываются, что же делать.

Честь и впрямь оказывалась громадна. Раут, или, скорее вечерний чай с вином у императорской четы — удел избранных среди избранных. Редко когда собиралось более сотни гостей. Степан, привыкший видеть во всем некий конкретный смысл, задумался. Для чего нужно его присутствие его величеству? Самым льстивым, а потому самым логичным, казалось прежнее соображение, что он прошёл определённую проверку. Мол, посмотрели на него, мужика нижегородского, заслуги перед правящей семьёй имевшего, да и одобрили. Пригласили, посмотрели, чаем угостили, побеседовали. Видят — интересный человек. Необычный. Что же! Раз так — милости просим. Будешь, мил человек, гостем. Мы, Романовы, услуг не забываем.

И хорошо, что простой человек, очень хорошо. Такой при должной обработке вернее собаки станет. А графьям да князьям — бельмом в глазу. Тоже доброе дело. Наглядное подчеркивание разницы между первым дворянином государства и прочими. Хочу и мужика во дворец приглашу. Спасителя своего от козней ваших. То неведомо, что спасителя, но всё знают правду, это само собой. На чай, баранок погрызть. Разок. Но, может и не разок. А может и на раут. А там, глядишь, и на балах его увидим. Что-то такое мельтешило у Степана в мыслях по пути в Аничков.

Реальность оказалась с сюрпризом. Степан, выросший на показанных в кинофильмах балах, да и сам успевший кое-что посмотреть, никак не мог ожидать того, что происходило в действительности.

Вообще было время Великого Поста. Петербуржцы, равно как и москвичи, свято блюли его целую неделю, неодобрительно качая головами на продолжавших веселиться «латинян», «немцев» и прочих неправославных. По прошествии упомянутой недели, православных начинала утомлять собственная праведность, почему жизнь возвращалась в своё прежнее русло. Степан подозревал, что и первую неделю удавалось продержаться только по причине необходимости отдыха от буйства Масленицы.

Выглядело, конечно, серьёзно. Закрывались театры, извозчики снимали колокольчики со сбруй своих лошадок, ломались балаганы, одеяния людей темнели, кабаки и трактиры будто скучали окутанные тишиной, словом — никаких праздников. О душе надо думать. Всей музыки — звон колокольный.

Но проходила неделя, после чего народ, большей частью молодой, если не телом, то духом, возвращался к жизни если не разгульной, то «не слишком постной», как изволил выразиться Александр Сергеевич.

Театры, одно из любимейших зрелищ, не открывались, нет, подобное и впрямь не допускалось, но как существовать без развлечений? Потихонечку, как им казалось, ставили спектакли, исключительно между своих. Чем этот подход отличался от «обычного» — не мог бы сказать никто из участников. Балов не было, но танцы были. Здесь разница выглядела существенней: благородные дамы и господа выкатывались на санях из своих особняков куда-нибудь на пикник, часто не покидая при том границ города, где и танцевали сколько душе угодно.

Увидев один такой выезд впервые, Степан сильно удивился. Представьте себе сани к которым цугом привязаны десятки маленьких санок. На них сидят господа и дамы. Всё это весело, с криками и хохотом, катится прямо по улицам, опрокидываясь при поворотах, вызывая тем наибольший восторг участников.

— Как дети малые. — пробормотал тогда сын Афанасиевич.

Но то улица. Происходящее ныне во дворце заставило его пересмотреть свои представления о приличествующем, равно как и призадуматься (в который раз!) о характерах этих людей.

Здесь нужно упомянуть, что ближний круг государя, те самые счастливцы осененные монаршим вниманием и благоволением, состоял сплошь из людей знатных и в чинах. Или в предполагаемых чинах в будущем, если учесть непременный отряд офицеров гвардии. Выглядели они сообразно. Роскошные, кричаще роскошные мундиры, золото и эмаль, серебро и наилучшие ткани, ослепляющие ордена. О дамах и говорить нечего, как выразилась острословная княгиня Куракина «женщина может позволить себе не носить на плечах состояние только тогда, когда для неё это слишком тяжёлая мелочь». Рубины, сапфиры всех цветов, алмазы и модные тогда изумруды, топазы и прочие драгоценные камни в изделиях лучших ювелиров, все это украшало фантастически изящные платья к которым и прикоснуться казалось страшно. Особенно в части корсетов, затягивающих так, что Степан старался не смотреть. Ему самому было почти физически больно видеть настолько узкие талии.

«Дорого и богато» — сказал он себе, даже мысленно не решившись использовать фрикативное г.

Но и не в этом было дело. Явившись в указанное время, полюбовавшись невозмутимыми лакеями, Степан обнаружил себя тем, кем ожидал, то есть черной вороной на лебедином пруду. Не смутившись, он позволил пробиваться сквозь внешнюю невозмутимость маске сильного страха и изумления. Увы — вскоре маска перестала быть таковой.

Его шокировала деревянная горка. В одном из залов отведённых для раута было то, что более всего походило на горку для катания. Выяснилось — нет, не походило, то была именно горка для катания. Может быть, для детей? Но Бенкендорф, всесильный шеф жандармов не походил на ребёнка. И Нессельроде не походил. И князь Голицын тоже не очень напоминал юношу. И Чернышёв. Государь — тем более. Менее всего мог ожидать сын Афанасиевич стать свидетелем подобного зрелища как царедворцы и придворные дамы с императором во главе катаются посреди дворца на детской горке. С криками, смехом, визжа (дамы) и толкаясь. Отказаться принять в том участие он никак не мог, как и прочие попав в «куча-малу» высочайшего веселия.

Накатавшись, государь объявил жмурки, одну из любимых своих игр. Ведущим, по традиции, стал лично. Николаю завязали глаза. Выждав положенное время (минуту, секунда в секунду), дав возможность прочим рассыпаться по зале, император широко расставив руки объявил:

— Кого же я сегодня зажмурю?

После чего стал рассекать по залу широчайшими шагами напоминающими прыжки. Первой попалась юная Лиза Белозерская, княжна и симпатичная девушка с озорными глазами. От волнения и испуга бедняга лишилась сознания едва только монаршая ладонь цепко ухватила её. Все были очень довольны. По правилам, водить дозволялось исключительно мужчинам, потому государя сменил шеф жандармов.

Ловили так друг друга не менее часа, Степан успел прийти в себя от чувства сюрреализма и, в свою очередь, с любопытством наблюдал. Отметив, что действо явно привычное, он заметил и то, что участники выглядели не то что довольными, но почти счастливыми. Исчезли (почти) каменные лица с твёрдыми подбородками и вздернутыми носами, ушла церемонность.

«Надо же, — подумалось ему, — совсем как живые люди. Вот сейчас шеф жандармов изловил министра финансов, а тому и не страшно. Улыбаются, краснеют, веселятся. Когда еще прапорщик сможет облапить Великого Князя, даром, что сам князь? Да Михаил Павлович за неверно повернутую пуговицу способен разжаловать и на Кавказ отправить. А сейчас нет, сейчас его за эполет хватать можно хоть зубами».

Вечер, однако, только начинался.

— Когда гореть будем, спаривайтесь со мной, Степан. — шепнула раскрасневшаяся Долли. Она вся пылала набегавшись. Степану показалось, что он ослышался.

— Простите?!

— Горелки! — объявил император Всея Руси. Участники, впрочем, первым делом потянулись к буфету для подкрепления сил. Степан впервые здесь увидел бутылки водки во льду. Шампанское, ликеры, икра в вазочках, прочие закуски не слишком подходящие ко времени поста (подразумевалось, что среди приглашенных могли быть люди разного вероисповедования. Таковых нынче не было, не считая Нессельроде, а на собственные нарушения господа закрыли глаза), рыба и маленькие пирожки, морсы и квасы — самый роскошный шведский стол, что был возможен.

— Вы бы не увлекались.

«Да что ты прицепилась? — подумал Степан. — не жена мне, чай. Рыба-пила какая-то, мозгоклюйка».

— Здесь душновато, ваше сиятельство, не находите?

— Заботитесь о вашем протеже? — насмешливо заметил оказавшийся рядом Барятинский. — Но и вы поймите, нарежетесь как свинья, даме потеря, а нам огорчение.

Степан промолчал, испытывая острое желание заехать кулаком по наглой княжеской физиономии. Если что и начало раздражать его сегодня, так именно ревнивая молодёжь. Сановники видавшие виды отнеслись к нему как и при предыдущих случаях — как к двигающейся говорящей мебели. Молодняк воспринял отрицательно. На интуитивном уровне — как конкурента. Не имевшие пока высоких чинов, и оттого воображавшие как презирают их, юные отпрыски знатных фамилий важничали перед ним как старожилы перед новичком.

«Борзеют духи. Может „лося“ пробить? Не поймут-с, дворяне. Жаль». — подавил он вздох, опрокидывая четвертую стопку.

«Нет, правда, а что будет? Икорочка, кстати, волшебная. Очень вкусно. На дуэль вызовут? Так я руками разведу, не дворянин пока, какая тут дуэль! На кулачках только… Это мысль! Прости меня, Долли, но ты тоже душнила. И государь прости. И государыня… надеюсь простит. Решено. Если какой юный павлин или страус заденет, на ногу наступит, толкнет неловко, или ещё как, то и я в свою очередь проявлю неловкость. Что вы хотите от мужика? Где ловкости набраться? Левый коронный, правый похоронный! А если толпой набросятся? Гм. Кажется, не только икорочка, но и водка здесь волшебная. Эк распушился. Ладно, Долли, держу себя в руках. Кстати, отчего она перешла на „вы“? И здесь этикет? Надоело».

Император вышел в центр зала, достал откуда-то платок, вытянул с ним руку и объявил:

— Спаривайтесь!

Степан поперхнулся, ошарашенно оглядываясь. В зале началось движение. Мозг лихорадочно заработал, и, к немалому облегчению, выдал ответ, что речь идёт лишь о разбивке на пары.

«А я уж подумал было…»

Господа и дамы выстраивались попарно позади государя. Сообразив, сын Афанасиевич предложил свои услуги госпоже Фикельмон. Та закатила глаза, но согласилась, конечно. Самые пожилые из присутствующих, впрочем, отошли в угол к ломберным столам, где тоже исполнили указание на свой лад. Разбились на пары и открыли колоды карт.

* * *

— Гори, гори ясно, чтобы не погасло! Раз, два, не воронь, а беги как огонь! — прокричали все хором, после чего последняя пара побежала вдоль импровизированного строя. Кавалер мчался с левой стороны, тяжело топая и звеня орденами. По правую сторону старалась бежать его дама, как могла скоро с учётом корсета, платья и обуви.

Кавалер мог скорее, но следил за дамой и не позволял себе вырваться вперёд, так что мимо государя пара пробежала синхронно. В тот же миг государь разжал руку, роняя платок. Едва тот коснулся пола, как государь Всея Руси огромными прыжками бросился догонять. Целью охоты он выбрал кавалера, настигнув того в четыре огромных прыжка. Ухваченный могучей рукой, тот (им оказался сам министр Двора Волконский) покорно встал на место ранее занимаемое императором, со вздохом поднял платок и вытянул руку. Государь и непойманная дама составили новую пару, встав прямо за Волконским.

— Гори, гори ясно, чтобы не погасло! — вновь зазвучал хор голосов.

«Хороший тамада и конкурсы интересные, — подумал Степан, — у меня точно не бред? Белая горячка, например? Нет? Кричалка хорошая. В Зимнем тоже так развлекались».

Наступила очередь их пары.

— Не бегите быстро, — сердито шепнула Долли во время ритуальной кричалки, — проявите галантность. — после чего помчалась со скоростью доказывающей, что госпожа Фикельмон пребывала в отличной физической форме.

Степан замешкался, но рванул вперёд. Пробежать требовалось немного, мимо приблизительно сорока пар, но чья-то выставленная нога нарушила плавность хода событий, и наш герой смачно шлепнулся на пол. Вскочив, под общий хохот, он продолжил бег, от злости взяв разгон такой силы, что пытавшийся его догнать очередной «водивший» не смог этого сделать. Тем самым их пара с графиней сохранилась, снова заняв место в общем построении.

— Не ушиблись? — медовым голосом поинтересовалась графиня.

— Никак нет, ваше сиятельство, — столь же елейно ответил Степан, — кстати, вы не заметили кто это был?

— Серёженька Трубецкой, — Долли добавила ещё мёда в мёд, если можно так выразиться, — надеюсь вы не сердитесь на невинную шалость славного мальчика?

— Нисколько, ваше сиятельство. — добавил яда в яд сын Афанасиевич. — Как можно?!

— Ах, вы посмотрите как он красив, у вас немедленно растают все упрёки. Это ведь ангел, чистый ангел. Его небесные глаза, белокурые локоны, стать, бархатный голос…

«Капец котенку» — подумал Степан и задумался.

Имя юного князя ему было известно, поскольку известно было всем, независимо от желания. Юноша, которому едва минуло восемнадцать, успел заслужить определённую славу.

Сын сенатора, буквально на днях произведенный в корнеты кавалергардского полка (по горячим следам награждения непричастных к недавним событиям), обладал добрым весёлым нравом. Степан слышал историю о неких молодых сорванцах, раздобывших гроб и пугавших особо чувствительных особ мрачными церемониями с оным. Фамилия Трубецкой там присутствовала. Ещё он слышал о скандале с подглядыванием за переодеванием некой известной дамы, как и о банде мажоров (Степан привычно переформулировал для себя) изловленной полицией при устройстве очередной засады у женских купален. И там и там мелькала всё та же фамилия.

— …и не вздумайте помыслить! — вновь услышал он шёпот Долли. — его брат тоже здесь, а он любимец государыни. И сам он крестник государя. Ведь Трубецкие.

Это меняло дело. С большой неохотой Степан согласился, что горячиться не след. Мрачно посмотрел в спину пробегавшего мимо юноши, когда настало время той пары, и только.

Действие, между тем, продолжалось. Играли долго, азартно. Степан чувствовал себя все более неуютно. Всё это казалось не просто абсурдно и нелепо, но даже оскорбительно.

«Серьёзно, это и есть хваленые светские забавы? Может быть, ещё в ручеек поиграем? Ладно там фанты какие-нибудь. Но что это? И как часто? Эх, ваше императорское величество! У вас война на носу, и не одна, вполне возможно, а вы? Устроят вам такие жмурки с горелками, белугой взвоете. И с горки покатают — будьте любезны! Понимаю — все так делают. И что отдых от постоянного внимания требуется. Но как по мне, так это абсурд. Взрослые люди, высшие чины империи играют в классики, прости Господи. А заводы стоят, как говорил наш трудовик в школе».

От расстройства он даже забыл о Трубецком, вспомнил только растянувшись на полу второй раз. Общество вновь расхохоталось, даже свечи колыхнулись. Степан разозлился.

Поднявшись, он засеменил вперёд, позволив изловить себя, чтобы стать ведущим. Раз за разом сын Афанасиевич не мог никого догнать, ожидая обидчика. И дождался. Молодой Трубецкой ожидал чего-то подобного, но знание не сильно помогло избежать наказания. Степан не просто поймал юношу, но снёс его с ног всем весом, аккуратно упав ещё сверху.

Никто не смеялся. В наступившей тишине молодой корнет старался не подать виду как ему больно, но подняться самостоятельно не имел сил. Он крепко приложился об пол, повредив руку и голову, с рассечения которой набегала лужица крови.

Государь решительно вышел вперёд. Подойдя к нарушителям, он бросил непроницаемый взгляд на Степана и помог подняться (скорее поднял) пострадавшего корнета. Подоспевшие лакеи убрали кровь с паркета, а юношу сопроводили куда-то в соседнее помещение.

Государь вздохнул. Оглядев всех присутствующих (Степан заметил, что даже пожилые игроки в своём углу отложили карты), он громко объявил:

— Довольно. Теперь играем в прятки и на этом сегодня всё!

«Вот это выдержка! Вот это понимаю — шоу должно продолжаться! — подумал сын Афанасиевич, — но почему не в вышибалы? Или в кто дальше плюнет? Англичане бы были очарованы».

— Немедленно за мной в соседнюю залу — шепнула Долли когда все вновь направились к буфету. — Я должна сообщить вам, что вы глупец.

— Должен сообщить вам, ваше сиятельство, что я таков какой есть.

— О, мы обсудим и это. Но сейчас вас ждут. Поверьте мне — это важно.

— Кто меня ждет? Дружки этого щенка?

— Не сходите с ума и не вздумайте подходить к буфету. — от Долли повеяло вдруг таким холодом и такой властностью, что Степан малость опешил. — Неужели вы думаете, что этот несчастный юноша осмелился вести себя подобным образом на глазах императора по собственному желанию? Идите за мною, вы поистине глупец. Идите.

Степан невольно кивнул под силой её напора. Оглядевшись и увидев, что до него никому нет дела, он неспешно косолапя направился за Фикельмон.

Глава 23

Командор ордена. Часть первая

Пока участники благородной потехи расходились по углам комнат (для пряток была выделена анфилада из шести помещений, притушен свет и выданы плащи тёмных цветов, в которые могла завернуться и дама с учётом конструкции платья), Степан едва поспевал за Долли. Та повела его куда-то далеко, не обращая внимания на попадавшихся по пути лакеев, спустилась вниз по лестнице на первый этаж, прошла-пробежала по нему и поднялась вновь на второй.

«Как она так носится в корсете? — дивился её невольный спутник. — Другая задохнулась бы уже. И для чего мы ходим кругами? Разве мы не вернёмся примерно туда же откуда начали этот забег?»

Наконец графиня остановилась перед одной из боковых дверей.

— Сюда. Степан. Стой. Мне надо отдышаться.

— Но для чего такая спешка, ваше сиятельство? — отметил он очередной переход графини на обращение «ты».

Фикельмон не отвечала, тяжело дыша. Степан послушно ждал.

— Там, за этой дверью, нас ждёт человек. Тебя и меня. Человек очень важный, Степан. Очень. Ты должен показать, что доверие оказано не напрасно.

— Доверие? Мне? Очередные загадки, дорогая графиня.

— Ты должен ему понравиться. Уже понравился, иначе не стоял бы здесь. Но личная встреча важна. Потом всё поймёшь, а сейчас слушай меня.

— Хорошо. Как скажете. — Долли и глазом не моргнула на оскорбительное «дорогая графиня», из чего сын Афанасиевич заключил, что дело и впрямь серьёзно. «Ладно, — подумалось ему, — возможно, количество загадок перейдёт в качество разгадок. Очередной важный человек. Что с того? Я с государем чай из блюдца пил, какие ещё важные люди тут могут быть? Посмотрим».

— Будь спокоен, но не робок. Понятлив, но не услужлив. Умен, но не говори много. — выпаливала Долли инструктаж. — Смотри прямо, но не дерзко.

«Они там Петра Великого воскресили что ли? — Степан приходил во всё большее недоумение. — Что за тень отца Гамлета за этой дверью?»

— Пошли. — взялась графиня за ручку двери.

Комната представляла собой одну из небольших гостиных, как сообразил Степан, действительно примыкаюших к анфиладе. Примечательного в ней не было ничего, комната как комната, по убранству достойная дворца. Не более. Разве что стол посередине казался лишним, но его явно принесли специально и на время. Потому сразу всё его внимание сосредоточилось на тучном человеке, восседающим за этим столом.

Человек был в годах, чтобы не сказать стар. Человек был могуч, таким от него веяло ощущением. Человек обладал великолепным аппетитом, на что указывало пять или шесть блюд перед ним расположенных очевидно не для антуража.

— Простите, проголодался. — человек отбросил объеденную кость, изящно вытер рот салфеткой и величественным жестом предложил садиться.

— Отодвиньте даме стул. — гневно прошептала Долли.

Степан обмер и с присущей ему грацией помог графине.

— Нет-нет, это русский. Это чистый русский. — произнёс человек со снисходительной жалостью в голосе. — Многое вы о нем говорили, графиня, но меня не обмануть. Я сразу увидел в нем русского.

— Простите, с кем имею честь? — Степан узнал в вельможе одного из тех, кто отказался участвовать в активной части недавних игр и находился за карточным столом.

— Имею честь! — человек ухватил новую гусиную ножку и впился в неё зубами. — Вы говорите требовательно, словно князь, но даже не являетесь дворянином. Отчего так?

— Не могу знать, ваше сиятельство.

— Вы знаете меня?

— Никак нет. Но моя спутница является сиятельством. Интуиция подсказывает, что вы не можете быть кем-то меньшим, так что пока вы не проясните моё невежество и не откроетесь, позвольте называть вас сиятельством. Я не слишком дерзок? — повернулся он к графине.

— Ничуть-ничуть. — улыбнулся человек, успевший уничтожить гусиную ногу и намечавший себе новую жертву. Ей оказалось блюдо с рябчиками.

— А ведь пост.

— Ваша правда, молодой человек. И это прекрасно, замечательно, что сейчас пост. В пост, доложу вам по секрету, всё намного вкуснее.

Подтверждая свои слова, человек весело захрустел тонкими птичьими косточками. Степан подумал и решил присоединиться.

— Вы позволите?

— О, безусловно. — человек являл само радушие. — Не по-христиански отказывать в пище страждущему.

— Благодарю вас.

— Когда я был молод, много моложе вас, меня учили науке логики. Это великая наука! Среди прочего, она привела меня к полному отказу от ограничений в еде.

— Должно быть, у вас были прекрасные учителя. — закинул удочку Степан, надеясь на говорливость странного собеседника.

— Великолепные. Не хуже этого вина. То были иезуиты.

— Иезуиты?

— Да, я окончил весьма сложную школу. Порой я скучаю по тем временам. Вся жизнь впереди — это ли не счастье?

— Вы и сейчас недурно выглядите. — возразил Степан, глядя как ученик иезуитов уничтожает уже следующее блюдо.

— Ныне я старик. Такова воля Божья и его милости. Я жив и вижу как развивается жизнь. Чего ещё желать на восьмом десятке?

— Вы итальянец? Мне сразу показалось так по вашему акценту.

— Верно. Но уже полвека как пути мои связаны с Россией.

— Кто же вы, простите за назойливость?

— Раз вы не являетесь дворянином, юноша, значит вы не имеете права настаивать на том, чтобы я представился. — важно заявил человек оттопырив нижнюю губу на габсбургский манер, и сразу рассмеялся. — Какая глупость, не правда ли? Как будто люди созданы нашим творцом не одинаковыми. У всех по две руки и две ноги, по два глаза и два уха. Впрочем, дело здесь не в том. Да, я представлюсь, хотя вы уже угадали. Я действительно граф. Даже дважды. Я граф в России и я граф в Италии. Так сложилась судьба. В России меня зовут Юлий Помпеевич Литте, граф, сенатор и обер-камергер.

— Было не сложно догадаться, что вы не самый обычный смертный, ваша светлость.

— Я попросил милую Долли помочь встретится с вами в приватной обстановке. Как вы думаете, почему?

— Мооу лишь предпологать. Как средство от скуки?

— Скука? Вам ведома скука? Не разочаровывайте меня, юноша. Скучают те кто тратят жизнь зазря. Я никогда так не делал и вам не советую. — с этими словами его сиятельство притянул к себе блюдо с пирогом, с предвкушающим оскалом отрезал добрый кусок и продолжил трапезу.

Степан украдкой взглянул на Долли. Та сидела с невозмутимым видом, словно её нет, не притрагиваясь к еде.

— Считайте что мы участвуем в общей игре. — продолжил граф Литте. — В то время как прочие прячутся там где установлено правилами, мы немножко расширили их и спрятались здесь. В том немало преимуществ. Главное — нас не сможет отыскать здесь никто из тех кто не трактует правила сходным образом. Вы понимаете мою мысль?

— Пытаюсь, ваше сиятельство.

— Эх. Молодёжь. В ваши годы я был много острее. Разве не кажется вам забавным, что мы отделены от прочих всего только стеной? В стене есть дверь. Но никто из них не воспользуется… впрочем, ладно. Вижу, что вы не склонны к аллегориям. Тогда ближе к делу. Вы участвуете в ожидаемом маскараде.

— Простите, ваше сиятельство, вы спрашиваете или утверждаете?

— И то и другое.

— Вы правы. Ответ в обоих случаях — да.

— Отлично. Но кем вы себя видите в этом действии?

— Кем вижу?

— Именно. Кем вы желаете быть?

— Не знаю, уместно ли открываться заранее. Только вам, из чувства глубокого уважения. Я решил быть казаком.

— Нет.

— Отчего нет, позвольте узнать.

— Это не годится. Маскарад — дело серьёзное. К нему нельзя подходить со смехом. Сегодня я видел недовольство на вашем лице, даже отвращение. Это удивило, признаюсь. Чем вы были недовольны? Говорите от сердца, прошу вас.

Степан вздохнул. Потом посмотрел на широкое, открытое, доброе и лукавое лицо итальянца, понял, что хитрить нет особой возможности, и высказался как думал.

— Но позвольте, позвольте! — граф позабыл о еде от изумления. — Вы говорите будто какой-то якобинец!

— При чем здесь якобинство? — в свою очередь растерялся Степан.

— Сущее якобинство и есть. Как можно не любить игры?!

— Да то детские игры, ваше сиятельство. — втолковывал Степан, вдруг чувствуя, что говорит что-то не то. — Взрослые люди играют как дети.

— А в чем ещё смысл игр? — не понял граф. — Назовите игры подходящие для взрослых, прошу вас.

Степан, что называется, «завис». Действительно, какие?

— Суть любой игры в развлечении, — сжалился граф, видя его затруднение, — вся наша жизнь игра, как говорил один поэт, и был прав. Вот тот же маскарад — разве не игра? Можно подойти к вопросу более глубоко и сказать, что игра это…как сказать по-русски игра внутри игры? Но это не важно. Рад, что вы не якобинец, а просто не подумали.

Возникла пауза. Литте задумался, машинально выстукивая пальцами какой-то марш. Степан ждал. Долли по-прежнему изображала неодушевленный предмет.

— Я бы хотел просить вас об одолжении. — прервал граф молчание.

— Всё что в моих силах, ваше сиятельство.

— В ваших, ваших. Вы явитесь на маскарад в предложенном мною наряде. И учтите — отказа не потерплю.

— Каком же, ваше сиятельство?

— В моём.

— Вашем?

— Да, в моём. В том, в котором я бывало разгуливал во времена нашего лучшего государя.

— Что вы имеете в виду, ваше сиятельство?

— Я был осенен честью стать командором Мальтийского ордена. Лично из рук императора. Более того — я был его поручиком.

Степан улыбнулся. Это не понравилось графу.

— Потрудитесь объяснить, юноша, — сухо процедил он, — какие из моих слов вызвали ваше веселье?

— Мальтийский орден, — слегка смутился Степан, — слышал о том, конечно.

— Что же?

— Государь наш, Павел Петрович, был человек… увлекающийся. И благороднейшей души, которая уравновешивала природную вспыльчивость. Простите, ваше сиятельство, вам то известно безусловно лучше, я говорю лишь с чужих слов.

— Вот как. Что ещё вы о том думаете?

— Ему хотелось видеть всё в лучшем виде чем оно есть. С чужих слов мне известно, что сам государь обладал рыцарским характером, по сути своей являлся рыцарем, чем и объяснима его игра в рыцарей…

— Игра?! — вдруг бешено воскликнул итальянец. — Вы сказали игра?!

Степан замер, ошеломленный подобной вспышкой. Только что перед ним был чудаковатый старик с удивительным аппетитом, как вдруг проявился некто куда более опасный, с горящими огнями глаз.

— Простите, — произнёс Литте, с видимым усилием подавляя гнев, — в том нет вашей вины, я знаю. Но знайте, что государь наш, император и великий магистр ордена, дураком не был. В жизни не видел человека более склонного к рацио, чем покойный государь. Как ныне говорят, он был прагматик. И никогда ни во что не играл. Тем более в рыцарей, что никак не может служить темой для шуток.

В ответ на суровую отповедь из чеканных тяжеловесных слов, сын Афанасиевич решил промолчать. Однако, это не входило в интересы графа, и тот сумел вытащить из «юноши» ещё несколько оскорбительных, по его мнению, отзывов о Павле Петровиче.

— Вы повторяете слова убийц, — заявил Литте, успокоившись, — и вспышка моя, за которую прошу прощения, вызвана именно этим обстоятельством. Да, молодой человек. Псы и убийцы постарались на славу. Их можно даже понять — рыцарство, его идеалы, им недоступные, проще назвать игрой, чем заглянуть в самих себя.

«Если государь не играл, а действительно верил во всё это, то ещё хуже». — подумал Степан.

* * *

Третий сын маркиза Гамбино, граф Литта не то чтобы любил Россию, скорее можно сказать, что ему было не на что пожаловаться как человеку благородному и справедливому. Оказавшись в царстве северных варваров, он был обласкан Великой императрицей и двором. Последующий государь вознес его на высоту. Следующий за ним… впрочем, обо всем по-порядку.

Джулио Ренато действительно обучался у иезуитов, после чего был отправлен «на жизнь», как говорили в Италии, в затухающий Мальтийский орден. Выбора особо не было: согласно традиции титул и земли наследовал старший сын и наследник предыдущего маркиза, прочие сыновья устраивались по мере возможности. Среднему досталась попытка именуемая «Рим», младшему же выдали одну из галер древнего ордена и положение командора. Не так и плохо! Батюшка их, маркиз Гамбино и по совместительству генеральный комиссар австрийской армии, заботился о детях как мог.

Выбор отца оказался весьма дальновиден. В Средиземноморье уже объявлялись русские, славно воевали и чудили, затем уходили, но маркиз чувствовал, что они попробуют вернуться вновь. Новая сила — новые возможности.

— На варваров надейся, но сам не зевай! — произнёс он однажды, запечатывая фамильным перстнем письмо к Великому Магистру. Тот изучил послание, пожал плечами и отправил молодого Джулио в Россию, как «опытного моряка». Он и сам подумывал о том же самом. Сближение России и ордена уже началось. Как положено новичкам, русские первым делом объявили, что явились влекомые одной единственной и благородной целью, а именно борьбой с турками. Французы были недовольны, очень недовольны. Остальные сделали вид, что поверили. Орден пошёл далее прочих, Магистр чуял в том удачу и спасение. Русским были переданы все имеющиеся лоции Средиземного моря и горячее пожелание совместной борьбы хоть с турками, хоть…нет, пока лишь с турками. В переговорах принимал участие и молодой Джулио.

Логично, что его и отправили в Санкт-Петербург по просьбе русской государыни об «опытных моряках».

Опытный моряк очаровал всех, и сразу был отправлен воевать. Чудовищный разгром второго Роченсальмского сражения подмочил репутацию, и граф в расстроенных чувствах удалился в Рим, где как раз восходила звезда второго из братьев. Тот стал доверенным лицом Папы и уверенно шёл к сану епископа.

Французская революция тогда всколыхнула Европу. Папский двор был напуган, и в поиске союзников решил обратиться даже к схизматикам. Ловкость брата (ставшего уже епископом) позволила вновь направить Джулио в Россию, на сей раз в качестве полномочного посла Мальтийского ордена, что полностью отвечало интересам всех. Джулио был счастлив. Интуиция шептала об удаче и не обманула бравого командора.

Формальный повод был связан с юридическими тонкостями владения Острожской ординацией, оспариваемой орденом и польским магнатами около двухсот лет, что давало ему устойчивость положения. Одно дело когда вы просите, совсем другое когда требуете.

Императрица переваривала куски доставшиеся ей от разделов Речи Посполитой (в которые входила ординация) и никак не могла принять окончательного решения, что тоже устраивало.

Заодно Джулио приглядел себе достойную невесту, сказочно богатую вдову последнего из рода Скавронских, племянницу Потёмкина. Открыто говорили, что тот осыпал ёе бриллиантами и любил не только как дядя. Но слухи вещь эфемерная, а бриллианты материальная, да и смутить итальянца того времени подобной ерундой как любовь дяди к племяннице было сложно. Сложность представлял обет безбрачия как рыцаря ордена, это мешало перевести чувства в ту самую приятную материальную часть, но Джулио не унывал и верил, что что-нибудь да придумает.

Оценив положение дел при дворе, он сделал ставку на наследника и не прогадал. Взошедший на престол Павел Петрович осыпал итальянца милостями не хуже чем Потёмкин племянницу бриллиантами, кроме разве «эфемерной части», но в том ни тот ни другой не нуждались.

Павел разрешил спор об Острожском наследстве (доходов с него) в пользу ордена, организовал русское приорство, а когда Бонапарт вздумал посмотреть лично на египетские пирамиды и захватил по пути Мальту, то принял на себя сан Великого Магистра ордена. Дело небывалое, поскольку из православия император уходить не собирался. Заодно Павел объявил Мальту российской губернией.

То был пик карьеры Джулио. В помощь ему прибыл брат, в качестве доверенного представителя Папы. Тот развернулся во всю ширь, уверяя государя, что к титулу Магистра можно прибавить и звание римского первосвященника, чем закончить раскол церквей. Государь слушал внимательно и благосклонно. Ситуация громадности угрозы от «французских безбожников» казалось давала шансы и на такое. Джулио обратился с просьбой принять его в подданство Российской империи и был принят.

Превратившись из Джулио в Юлия Помпеевича, он получил ещё один графский титул и ещё одно командорство.

Павел расширил Орден, активно раздавая командорства как представителям русской знати, так и знатным беглецам из Франции. Орден смешал католиков и православных.

Павел развернул корпус кавалергардов (численностью в роту) в полк, созданный как личная охрана Великого Магистра, то есть себя самого. Шефом полка был тут же назначен Юлий Помпеевич.

В Рим полетело послание от императора, принесшее в ответ разрешение Папы снять обет безбрачия с российского подданного. Незамедлительный брак со Скавронской дал тому в руки огромные средства. А кроме того, Папа писал, что готов перенести резиденцию под крыло государя Всероссийского, на Мальту, едва она будет отбита от француза, поскольку в Риме небезопасно. От перспектив дух захватывал!

Увы. Если не всё, то многое обрушилось за день.

С тревогой наблюдавшие за ростом влияния итальянцев на императора, русские сановники (из сторонников английской, прусской и австрийских партий) приняли меры. Двуличие сынов Ломбардии было представлено государю. Как ни странно, невольно помог им старший и главный из братьев, седьмой маркиз Гамболо. Он с большим удовольствием поддержал итальянский поход Бонапарта и создание Цизальпинской республики. Ничего удивительного — австрийцев там никто не любил. Вскоре выяснилось, что представление о том что такое республика у разных людей отличается друг от друга. Маркиз отказывался понимать, что раз республика, то он больше не маркиз. Хуже того — потешался над теми кто пытался втолковать нечто подобное. Французы терпели, но когда Суворов атаковал Италию — не выдержали и маркиз был отправлен в ссылку скучать на Лазурном берегу.

То было доложено Павлу Петровичу, что привело его в негодование. Как так — поддерживает республику? Гнев пал на братьев, епископ отправился в Рим, а Юлий Помпеевич отстранён от двора. Вскоре, впрочем, возвращён, но прежней силы уже не имел.

После гибели императора от «апоплексического удара», Юлий Помпеевич вздыхал, но не грустил. В конце концов жизнь так прекрасна! Он стал сенатором и членом госсовета, что позволило ехидному Ростопчину в преддверии 1812 года язвить, мол, прекрасно братья устроились: один маркиз и герцог Французской империи (Бонапарт тоже не совсем понимал отчего бы маркизу не быть маркизом, заодно даровал и титул герцога), камергер и советник Наполеона, супруга его фрейлина; второй носит кардинальскую шапку и приходится личным советником второго уже по счету Папы римского, а третий у нас, в России ведает гоф-интендантской конторой, сенатор и заседает в государственном совете!

Благодушный Юлий отмалчивался, время для мести всемогущим партиям ещё не пришло. Оно настало во время мятежа на Сенатской площади. Помпеевич категорически отказался признавать государем Константина и приносить тому присягу. Когда же Николай настоял, то итальянец рассмеялся ему в лицо. «Ваше величество, — сказал он, — вы наш государь, а если так вам угодно, чтобы мы присягали кому то ещё, то и ведите нас к присяге сами». Николай оценил. Юлий был награждён орденом Андрея Первозванного и чином обер-камергера, что сделало его самым старшим придворным чиновником.

* * *

— Не воображайте себя умнее других, юноша. Император не игральная кость, которую швыряет кто пожелает. Император сам игрок. Всегда. И он играл нами как и прочими, подобно любому властителю. Вы видите смешное не там где должно. Ваше воображение извращено лгунами. Но вы неглупы, я наводил о вас справки. Удивлены? Чем? Столь странный субъект как вы не мог не привлечь к себе пристального внимания. Тем более вы якобы холоп моего подчинённого. Да-да, ваш бывший господин по дворцовой части подчинен именно мне. Мне ли не знать как делаются дела в нашем государстве. Вы вдруг возникли ниоткуда. Затронули то, что люди вашего тогдашнего положения стараются избегать. А ваш напор в направлении государя — что, пустяки? Ваше образование, широта интересов, деятельность, неумелое поведение — всё замечено. Вопрос лишь зачем вам это. Чего вы добиваетесь и кто вы? Не отвечайте, вы не скажете правды. Да и мне станет неинтересно. Вам удалось самое сложное — спрятать происхождение. На моей памяти сие не удавалось ещё никому из оказавшихся вблизи от трона и его обитателей. Брависсимо! Мои аплодисменты.

Степан молчал, чувствуя некоторую потерянность. Он так и не смог соорудить никакой достаточно твёрдой версии о самом себе за минувшее время. Нужна была внутренняя база человека современного этим людям, чтобы поверили, иначе не сходилось. Многие могли сказать кем он не являлся, но никто не мог назвать кем он был. Приходилось выплывать на загадочности. На интересе к непонятному. В который раз подумалось как повезло ему с Пушкиным.

— Вы представьте, представьте себе русский флот под флагами Мальтийского Ордена. Государь собирался действовать именно таким образом. Это что, по-вашему, глупость? Игра? Нет-с, то есть рука гения. Одно дело — флот какого-либо государства, другое — если он ещё и орденский. Мальтийский крест с Андреем Первозванным. Государь прямо желал восстановить орденские караваны. Любое действие, или почти любое превращалось в поступь Веры. Понимаете?

— Понимаю, — поразмыслив, Степан согласился, — за всё хорошее против всего плохого.

— Да! Именно. Вы красиво владеете словом, юноша. — Литта впился острым взглядом в Степана, будто почуяв добычу. — Хорошо сказано. За всё хорошее против всего плохого. Дворянство Европы не могло бы выступить против подобного. Священная война. У кого в предках нет героев Крестовых походов? А тут как раз оформление в новый Крестовый поход, только когда за спиной воля могучего государства с неисчислимым народом. Что не сумели отдельные феодалы, смог бы российский император. Не забудьте о Мальте — стоит занять её достаточным гарнизоном и половина Средиземного моря ваша. Недаром англичане так вцепились в неё. Турция была бы обречена.

— Насколько мне известно, подобные замыслы не могут не встретить серьезнейшего противодействия от тех, кто не желал бы усиления России. То есть тех же европейских держав. — осторожно заметил сын Афанасиевич.

— Верно. Вы понимаете политику. — Литта подарил Степану ещё более острый взгляд. — Но поймите как тасовалась колода. Франция стала исчадием Ада. Головы благородных людей катились с гильотин. Эта болезнь стремилась расшириться, выйти за пределы, подчинить себе всю Европу. Австрийцы показали, что они неспособны противостоять злу одни. Немцы тем более. Англия пряталась за каналом. Поход Франции в Европу был неизбежен как закат солнца. С Наполеоном или без. Оставался один вопрос — кто возглавит рассвет. Государь Павел был готов.

— Как же вы объясните его внезапную дружбу с Бонапартом? — не сдавался Степан.

— Красивый ход, не более того. — поморщился граф. — Коли вы интересуетесь политикой, то должны знать, что всякий ходит в своих интересах. Верно, что усиления России никто не желал. Хотелось использовать её войска в своих интересах и тем ограничиться. Император понимал это. Его так называемая дружба с Наполеоном служила цели развязать тому руки. Французы нанесли бы такие удары по прочей Европе, что спаситель мог претендовать на многое, на очень многое. Австрия ослаблялась настолько, что ей бы стало не до интересов на Балканах. Англия не знала бы что делать и, вероятно, отдала бы Мальту. Франция общим усилием должна была быть повержена и тем самым временно выбывала из игры. Таков был приблизительный план. В той или иной мере он был осуществлён наследником государя. Но не так, не так.

— Интересно. Что вы скажете об идее единства церквей? Разве это не химера?

— Вы знаете латынь?

— Нет, увы.

— Напрасно. Почему химера? Знаете, жизнь так устроена, что самые безумные планы, оказавшись успешными, величают гениальными, а самые разумные, но провалившиеся — глупыми. Момент для единства был вполне подходящим. Поймите — менялась вся жизнь. Антихрист шёл за головами. Объединивший силы для противлению злу получал всё. Или почти всё. Добавьте вопрос культуры.

— Культуры?

— Быть глупым вам не к лицу, говоря вашими словами. Неужели неясно? Россия, при всей моей любви к нашему государству, страна культурно отсталая. Недостаток культуры можно было заменить силой религии, веры. Хотя бы частично. Антихрист, Зло, Франция, всё это написало на знамёнах лозунги культуры и цивилизации для народов отсталых, то есть всех остальных. Плевать, что сами ещё вчера ели руками и мочились в камин. Россия не могла ответить тем же, оставалось поднять знамёна с именем веры в Господа нашего. Сила удара от возможного объединения католичества с православием, когда обе стороны считали бы это своим успехом, могла смести горы. Государь погиб в самом начале пути, когда только начал выстраивать конструкцию будущей победы. Можно сожалеть, можно радоваться, но смеяться я бы вам не советовал.

— Как скажете. — Степан примирительно поднял руки. — Считайте, что я вашем распоряжении. Вы желаете доверить мне честь изображать вас? Я согласен, если вам по сердцу подобная мысль.

— Иными словами, вы говорите «мне всё равно». Пусть так. Однако, сколь мне известно, — тут от прищура графа Степан вздрогнул, — есть некоторые вещи на которые вам не всё равно.

— Как и у каждого человека.

— Не каждый человек бывает избран Провидением для спасения помазанников Божьих. Не изображайте бедность духа. Мне бы хотелось, чтобы вы присутствовали на маскараде в моем орденском виде. И маске. Знаете, проблема неудавшихся покушений заключена в том, что неизбежно следуют всё новые попытки. Я не мог спасти государя в жизни. Быть может, мне удастся это в шуточном балу, с вашей помощью.

— Подождите, подождите, — замотал головою сын Афанасиевич, — вы ожидаете покушения?

— И да и нет. Кто знает, юноша, кто знает. Но мне бы ничего так не хотелось, как в случае подобного злодейства, как оказаться рядом и отвести руку злодеев. Сам я уже старик. Но вы молоды, сильны, удачливы. Вы можете справиться. А мой мундир станет судейской мантией… тем кому надо — те поймут.

— Но если не справлюсь? Или вовсе ничего не случится? — Степану показалось, что собеседник немного не в себе.

— Всё в руках Господа, на всё воля Его. А что в моих руках — то в моих. В таком случае вы останетесь без награды, только и всего. Что очень расстроит не только вас, но, поверьте, и меня.

— Награды? Какой ещё награды? Разве дело вообще в наградах?

— Разве я вам не сказал? — деланно удивился Юлий Помпеевич. — Если получится всё так как я ожидаю, как говорит мне сердце и шепчет разум… Я открою перед вами возможности, которые вы пока ещё не сможете осознать. Я усыновлю вас. — с этими словами великолепный дворянин откинулся назад с удовольствием наслаждаясь произведенным эффектом.

Степан сидел вытаращив глаза. Долли впервые за всю их беседу подавала какие-то звуки. Её душил кашель.

Глава 24

Командор ордена. Часть вторая

— Изумлены? — граф расхохотался, довольный произведенным эффектом.

— Изумлен. — подтвердил Степан. — Вы, должно быть, пошутили, ваше сиятельство.

— Нет. Вы, может быть, не знаете, но у меня нет наследников.

— А ваши братья?

— Мертвы. Есть племянник, сейчас он второй герцог Литта и восьмой маркиз Гамбино. Только зачем ему моё состояние? Оно родилось здесь, в России, пусть ей и служит.

— Велико состояние, ваше сиятельство? — улыбнулся Степан, которому все это казалось если не сном, то басней.

— Весьма велико, мой деловой юноша. Столь велико, что я, пожалуй, не рискну озвучивать его пределы столь рано. Во избежание у вас учащенного сердцебиение, ведь вам потребуется хладнокровие. Скажу только, что… а, впрочем, сами думайте. Покойная моя супруга была очень богата. Её первый муж был богач, милости её дядюшка были беспримерны. Добавьте, что я никогда не жил за её счёт, благодаря милостям государей. И никогда не тратил больше получаемого. Большего не скажу.

— Почему вы выбрали меня, человека не близкого, неизвестного? Знаете, ваше сиятельство, но я тоже немного знаю людей. И знание это говорит мне, что вы переставили все местами.

Граф смешно почмокал губами и выразил на лице скептицизм.

— Может да, может нет. Почему вы? А почему не вы? У меня нет наследника, говорю вам. Великолепие закона дозволяет оставить наследство кому угодно. Но кому?

— Разве мало достойных людей? Или нуждающихся. Благотворительность на закате жизни вполне логична. Разве нет? Ваше сиятельство? Богадельни, училища.

— В корень зрите, юноша. Но вы слепы как и вся молодёжь. И я был слеп в ваши годы. Так, слегка глядел. Одним глазком. Вы правы в том, что хочется сотворить благо. Но как и кому? Мне пришлось перебрать много кандидатур, и все для того только, чтобы понять — не там я ищу. Наследников по линии жены у меня много. Должно быть, я и сам удивлюсь сколько, выстройся они передо мною. Что выйдет из них? Очередные шалопаи, швыряющие золото на ветер? Ветренные кокетки, осыпающие себя жемчугами? Достойные люди? Кто это? Те что со всей ответственностью подойдут к делу, засучат рукава и взвалят на себя мучительной труд разумного, по их мнению, управления состоянием? Для чего, во имя чего? Чтобы из тридцати миллионов к концу жизни насчитать шестьдесят?

— Тридцати миллионов?! — не то проговорила, не то прохрипела Долли.

— Я назвал эту сумму абстрактно, как некий пример огромности. — недовольно покосился на неё граф. — вот видите, Степан, как подобные цифры воздействуют даже на лучших из людей, к которым я отношу госпожу Фикельмон. Они теряют дар речи. Им мерещатся золотые кареты и ночные горшки усыпанные алмазами. Скажите мне — что хорошего, что доброго в том, чтобы оставить крупное состояние светскому человеку?

— Я знаю одно место, где денег всегда решительно не хватает. — доверительно сообщил Степан, которого стала забавлять эта ситуация.

— О, да! Я тоже его знаю. Казначейство. Оно готово проглотить совершенно любую сумму и спросит отчего так мало. Но нет — казна это не выход.

— Недостаточно доброе дело, ваше сиятельство?

— Недостаточно, мой ехидный возможный наследник. Можно взглянуть с другой стороны, тогда покажется, что напротив, подобное деяние чересчур доброе дело для грешника подобного мне. И так и этак — не годится. Казна! Вы им дадите миллион, десять, сто миллионов, триста — они истратят все, но результатов вы практически не увидите. Кроме очередного ордена, которым вас наградят и не забудут вычесть сумму истраченную на его изготовление.

— Вот в чем дело. Вы желаете видеть результат вашей благотворительности. Но, ваше сиятельство, каким образом?

— О чем вы, юноша?

— Наследство подразумевает… как бы сказать…

— А, вы о смерти. Знаете, я не молод, но покидать наш бренный мир не спешу. В нем ещё столько вкусного. Потому, мне было бы приятно видеть насколько я не ошибся (или ошибся) собственными глазами. Я изучил вас и вы мне подходите. Но я могу и ошибиться. Выслушайте меня очень внимательно. Мне не нужен обычный наследник, мне нужен наследник лучший чем я. Мне нужен тот, кто сможет применить мои средства на благо этого государства. Такова моя прихоть, если угодно. Моё желание. Я знаю о вас больше чем вы думаете. Дворцовая служба всеми недооценивается, но она обладает своего рода полицией. Где что дешевле, где дороже. Кто продает фамильное серебро или другие ценности, вдруг придется кстати и следует выкупить? Где появились интересные новинки, талантливые работы новых и старых мастеров, по каким ценам. Опасайтесь министра двора — этот человек всегда знает больше чем кажется. Ему, как и мне, известны ваши преступления.

— Мои преступления? Ваше сиятельство, вы меня пугаете.

— Разве не вы скупили приличную часть награбленого у англичан и не продали им же? Разве не вы или ваши люди помогали голландскому барону реализовывать контрабанду? Всё это то, что называется уголовными преступлениям, мой умный юноша, и я пощажу нашу бесценную графиню и не стану при ней озвучивать ваши дела от которых дама может упасть в обморок.

Степан почувствовал как лоб его покрывается потом. Удар был тем сильнее, что неожидан.

— Ваше сиятельство… — пробормотал он растерянно.

— Я вас ничуть не осуждаю. — заверил граф. — вы не делали ничего такого, что не сделал бы другой на вашем месте. Даже я, например. Но ваша прыть способна погубить вас. Пока вас хранят ваши ангелы и ваша удача. Ваш талант и ваше бескорыстие. Да, молодой человек, бескорыстие. Или я ошибаюсь?

— Со стороны вам должно быть виднее, ваше сиятельство.

— Виднее. — согласился граф. — Вы не ищете выгоды ради выгоды. День и ночь ковать деньги — не ваше. Заинтересовавшись, я навёл о вас более подробные справки. Информация собралась весьма противоречивая. Но я заметил то, чего не заметили другие. У вас присутствует странное и очень редкое в людях желание делать жизнь лучше. Не для себя, для других. Что это, не объясните? — Литте облокотился на стол, с любопытством ожидая ответа.

— Боюсь, что не могу ответить вам, ваше сиятельство, поскольку не могу понять, что…

— Ложь! — граф хлопнул ладонью по столу с такой силой, что тарелки подпрыгнули, а сам стол затрещал. — Всё вы прекрасно понимаете.

— Мне неприятно вас разочаровывать, ваше сиятельство, но вы заблуждаетесь.

— Неужели? А я недавно получил ответ на запрос от нижегородского губернатора и некоторых других дворян. Сухие отчёты, больше похожие на отписки, но в них можно разглядеть кое-что интересное. Получается, будто вы в один прекрасный день получили наследство. Весьма большое, для тех краёв просто огромное до неприличия. Нажитое воровством и, быть может, разбоем, поскольку объяснений откуда оно взялось нет. Как вы поступили? Что стали делать? На что тратили или не тратили? Первым делом вы построили церковь. Вы так богобоязнены?

— Кхм.

— И я сомневаюсь. Вы списали недоимки с обобранных до ниток крестьян. Вы сокрушили вора-управляющего и заняли его место. Скажите, итог его жизни — ваша заслуга?

— Нет. Абсолютно нет, ваше сиятельство, это…

— Знаю. Это почерк других людей, и причина там явно в вашем бывшем хозяине. Кстати, о молодом Пушкине. Вы вытащили его из трясины разорения, буквально за шиворот, разве нет? По глазам вижу, что да. Залили деньгами все безумие трат этой развеселой семейки. Сделали доброе дело, как вам казалось. Скажите, вы и сейчас так считаете?

— Не уверен, ваше сиятельство.

— То-то же. Тогда вам должно быть яснее моё нежелание пускать деньги на нечто подобное. Портнихи и ювелиры будут в восторге, но мне это зачем? Нет, никогда. Опуститься до того, чтобы создать пустого богача или даже несколько пустых богачей? Увольте.

Литта протянул руку к кувшину с вином и сделал могучий глоток прямо из горлышка.

— Далее. Вы развили бурную деятельность в столице. Что привлекло моё внимание (и одобрение), так ваша склонность делать ставку на нечто новое. Вы открыты и восприимчивы к свежим идеям. Даже журнал который вы устроили с Пушкиным дышит свежестью. И я говорю не о краске типографии. Вы не просто издатель, вы соавтор. Ваши стихи прекрасны и патриотичны, хотя со «скифами» я вижу перегиб. Губить Европу не особенно перспективно. Но спишем на молодость с её порывами. Затем вы умудрились попасть на глаза императору и запомнится. Потом ещё раз и ещё. И вот вы гость самой могущественной семьи России. Я нарочно опускаю детали, они несущественны. Я нарочно не говорю о вашем поведении и умении, точнее неумении вести себя. Только факт — вы, официальный крестьянин, оказались за одним столом с государем и его семейством. Не важно как вы добились этого, Божьим Провидением или наущением врага человеческого, важно как вы воспользовались случаем. Представляете, милая Долли, — повернулся он к Фикельмон, — никак не воспользовался. Должно быть, чаепитие с царем самое обычное дело в Нижегородской губернии. Вы повели себя так, будто ваша родословная идёт века с десятого. Вы стали дарить подарки царевнам. Знаете, юноша, когда я услышал о том, то едва не подавился пуляркой. Да что я — сам государь растерялся. После вы заключили с императором пари (да, Долли, мне самому кажется, что всё это звучит несколько странно), суть которого заключается в том, что вы желаете получить некие военные подряды. Но не на поставки сена и овса, а что-то связанное с фортификацией. Скажите, ваш предок не маршал Вобан?

Степан отрицательно помотал головой. К дискомфорту от напористости графа добавилось неудобство от взглядов Долли, которая уже некоторое время изучала его глазами так, будто видела впервые.

— Я так и думал, — насмешливо заметил граф, — иначе вы бы знали французский язык. Вы верите в науку?

— Верю в знания, ваша светлость.

— Вот оно, якобинство, — проворчал Литта, — но я тоже верю в знания. Скажите, что вы сделаете если в ваших руках окажется сумма, скажем…в десять миллионов? Серебром, разумеется.

— Сумма огромная, ваша светлость. Я бы попробовал начать строить железную дорогу. Из Петербурга в Москву. Но этих денег не хватит. До Царского Села, впрочем, более чем. Возможно, хватит до Твери.

— Слышал о подобных идеях. Самодвижущиеся телеги. Вы верите в их будущее? — граф задумался.

— Более чем, ваше сиятельство. По сути это и есть будущее. Транспортная сеть. Доставка товаров и людей из одного пункта в другой за точно известное время.

— Сомнительно. Но, может быть, вы и правы. К чему оное приведёт?

— Тот кто быстрее сделает у себя подобную сеть, как вы выразились, тот обгонит других. Резко увеличится производство железа, это повлечёт за собой многое другое. Если пожелаете, я мог бы сделать более подробный отчёт.

— Пожелаю. Но пока не могу взять в толк зачем это нужно.

— Главное, ваше сиятельство, уменьшится пространство. Россия станет меньше и удобнее.

Литта удивлённо отстранился на своём стуле, после чего захохотал.

— Вот это я понимаю — размах! — вытирая выступившие слезы смог наконец выговорить граф. — Уменьшить Россию! Да вы, голубчик, не больны ли? Нет, мне нравится этот юноша! Уменьшить Россию!! — вновь повторил он, всхлипывая.

— Рад, что смог повеселить вас, ваше сиятельство. — под влиянием столь заразительного смеха, Степан тоже улыбнулся.

— Не то слово. Однако, мы отвлеклись. — посерьёзнел граф. — Время не ждёт. Вы выполните мою просьбу?

— С маскарадным костюмом? Легко. Если вам это нужно — не вижу причин отказываться. Хотя, признаюсь, идея с казачьим видом мне нравилась больше. И главное — если дело обстоит серьёзно и вам известно что-то о некой опасности грозящей государю…

— Ваша задача, юноша, просто сделать то, что от вас просят. Заметьте — просят. Не хмурьтесь, милая Долли, ваша идея с булавой не пропадёт. У командора ордена должна быть превосходная трость. А вы, Степан, если станете моим наследником, непременно поменяете имя. Граф Литта не может быть кучером.

— Кем же мне быть?

— Имя выбрать не сложно. Быть может Апполон? Шучу, шучу. Значит, договорились. Не думайте, что я бросаю слова на ветер. Сказал я вам далеко не всё. Пока ещё рано, посмотрим как пойдёт дело в новом действии этой пьесы. Быть может, вам суждено стать тем камешком, что ломает колесо у телеги, а может быть тем, что катится с горы и вызывает обвал. Сейчас же возвращайтесь к остальным. Государь, наверное, уже отыскал всех и сходит с ума от того, что не может найти вас. И не сердитесь на мальчишку Трубецкого — от ставил вам подножки по моей просьбе.

— Но для чего, ваше сиятельство?

— Хотелось самому попаблюдать как вы отреагируете. — ухмыльнулся граф. — Замечу, что вы были прекрасны. Но дипломатом вам не быть, не взыщите. Не ваша стезя. Теперь идите.

Аудиенция завершилась. Степан проследовал за Долли, теперь их путь занял совсем немного, миновав пару комнат они оказались в помещении отведенном для игры в прятки, где почти сразу были изловлены рассерженым императором, как и предсказывал граф.

— Вот вы где! И как это понимать? — Степан отметил, что у государя подрагивают усы. Где-то ему доводилось слышать об этом признаке высочайшей сердитости.

— Мы перепутали комнаты, ваше величество, — поклонился сын Афанасиевич, — и никак не могли взять в толк отчего нас никто не ищет. Догадавшись о совершенной ошибке, ваше величество, мы немедленно решили вернуться туда где нас возможно найти согласно правилам.

Николай кипел. И без того выпуклая грудь его вздымалась от дыхания словно шар.

— Вы более не будете играть в прятки, — вынес он обвинительный приговор, — в том нет никакого смысла.

«Серьёзная потеря, — подумал Степан вслед гордо удалявшейся монаршей спине, — быть может в „классики“ их научить играть? Я бы на это посмотрел».

Глава 25

В которой Степан перестаёт что-либо понимать

— Аккуратнее, аккуратнее несите, раззявы! — гудел сын пока ещё Афанасиевич на дюжих ярославских грузчиков. — Не корову несёте!

— Чаво ругаисси, барин, нешто не понимаем. Струмент! — прохрипел один из них, весь красный от натуги.

— Ни «чаво»! — припечатал Степан. — Аккуратнее давай, аккуратнее. Вон, морды какие наели, не доходяги, а тащите как сто пудов весу.

Грузчики сипели, но ругаться предпочитали не вслух. Степана побаивались. Слухи об этом славном сыне крестьянском ходили всякие, но хорошего в них для него было мало. С одной стороны, мужики с гордостью признавали его своим, крестьянской косточки и мужицкой закваски. Ещё бы! Деревенский сын с которым царь завёл, если не дружбу, то отношения вполне патриархальные, как отец с сыном. С другой стороны, всё это не только выглядело странно и необычно, но и сам Степан выглядел странно и не слишком подходил под образ настоящего мужика. Одно бритье бороды чего стоило! Потому, водились и иные слухи, особенно в вечернем подпитии мужицких голов. Архип, оброчный графов Паниных, пришедший в город ещё при Екатерине и потому пользующийся авторитетом солидности возраста в известном трактире недалеко от Невского, считал Степана барчуком, даром, что незаконным.

— Мужик он добрый, — вещал он поглаживая бороду, свою гордость, — да может по матушке токмо. Лицом больно бел, на благородие смахивает. Ходит как барин. Всё кругом его. Важный, да не купчина. Бери повыше. Купец силен, да барина робеет, особливо, когда важный барин. Этот — нет. Другое — радуется, будто родича встретил. Слова непонятные молвит, да етикету учен.

— Но он ведь наш, наш? — галдели мужики.

— Вестимо наш, — перебивал их Филимон, не менее авторитетный мужик, заочно конкурирующий с Архипом, из орловского имения Толстых, и о котором говорили, что разум его превосходит силу, отнюдь не малую, — да не весь.

— Как так, Филимон? Растолкуй.

— Что толковать, здесь знать надобно. Где это видано, чтобы мужик вёл себя будто князь? Мишутке-кучеру вчерась империал золотой швырнул за три улицы, где видано такое?

Надо заметить, что Степан действительно проявил щедрость размером целковый, но сам Мишутка превратил его в червонец, который и дорос до империала.

— А может он и есть князь, али сын княжий? Да токмо наш, мужицкий? — произнёс чей-то вкрадчивый голос, и мужики заозирались, но понять чьи слова не смогли.

— А ведь и вправду, — заметил задумчиво Фрол, из дворовых «бездельников» графини Потоцкой, за стать и рост спасенный ей от рекрутчины, — если он и благородие, то не абы кто. Я их брата насмотрелся. Мало таких. Все или дрожат или гордые. А это не дрожит и не гордый, кажись. Да и к царю ездит.

При слове «царь» вновь поднимался гвалт. Факт того, что царь приблизил к себе мужика не только не терял актуальности и свежести, наоборот — обрастал всё новой силой, накапливая статус легенды.

Знай Степан сколько доносов было направлено в полицейское управление, то удивился бы. Знай Степан, что именно было в тех доносах, то ужаснулся бы. Чьи-то усердные руки кропотливо отмечали буквально каждую версию его прошлого, всё, что смогли родить под винными парами бородатые следопыты. В одном из «дакладов» указывалось, что подлый люд считает сына Афанасиевича ни много ни мало, а сыном и внуком (уточнялось, что используются оба варианта) бунтовщика и мятежника Емельяна Пугачева, сохранившего казну «истинного царя, боярами убитого». Одного этого могло быть достаточно для очень близкого знакомства Степана с фактическим положением указа об отмене пыток в Российской империи и заменой их на цивилизованные шпицрутены. Могло, да не было, по причине осторожности господина N., лично собиравшего подобные записи, но не дававшего им дальнейшего хода. Из прочих версий не менее пристального внимания заслуживала мысль о происхождении Степана от самого Царя, причём в трех видах. От Павла, от Александра и от самого Николая. Везде царь-батюшка встречал простую девушку, та непременно жаловалась ему на барские притеснения, с подробностями достойными дотошного стряпчего, затем он любил её, и от этой связи рождался наш очаровательный «крестьянский царевич».

Всего этого Степан не знал, отчего весело покрикивал на грузчиков, несущих, по его мнению, рояль как бревно.

— Вот сюда ставь, сюда, — толковал он непонятливым, — в кусты, где смородина. Сергеевич её любит. Вооот. ГЧто лица кислые, охламоны?

— Далее-то куда, барин? — пытаясь отдышаться спрашивал их старшой.

— Никуда. Всё. Приехали. Здесь и будет стоять.

— Да как это…

— То не твоего ума дела, борода. Что ты понимаешь в барских чаяниях?

— Чаво?

— Того. Вот только представь как выходит Александр свет наш Сергеевич в сад. Чаю испить под березкой, или поэму написать какую. И радостно ему на душе и тоскливо, для поэтов такое нормально. Чего-то хочется, чего и сам не знает. И вдруг музыка играет в голове его, песен хочет душа. Тут как раз в кустах рояль и стоит для подобного случая. Ай, молодец Степан, думает Пушкин, садится за рояль и не играет, нет. О России думает. По-моему, логично. Поняли?

Мужики испуганно закивали.

— Ничего вы не поняли, — безнадёжно махнул рукой Степан, — но да вам и не время ещё. А время плату получать. Лови. — и Стёпа величественным жестом швырнул им несколько монет.

Деньгам мужики обрадовались. Благодарно кланяясь, ярославцы удалились, оставив «барина» в задумчивости от каких-то ему выдомых мыслей.

— Платит добро, то и славно. — подытожил их старшой. — Пускай и дурят баре, коли так.

Задумался Степан вот о чём. Идея поставить в саду рояль (непременно в кустах), в новом доме готовящимся для Пушкиных, пришла ему давно. Осуществление состоялось, но только теперь он сообразил, что сад не есть комната и надо как-то сохранять «струмент» в рабочем состоянии.

— Брезентом накрыть. — коротко приказал он собравшимся поглазеть работягам (тем, что работали внутри, по отделке), не обращаясь ни к кому конкретно и не интересуясь есть ли у них брезент.

Переезд Пушкиных планировался к следующему бальному сезону, то есть к зиме, но Степан торопился чувствуя, что времени не так много. Просьба Александра подыскать приличный дом на лето, была им вовсе проигнорирована. Война приближалась, сейчас он понимал это вполне точно. Как поведёт себя Пушкин он не знал, но предполагал, что семья окажется разлучена. Где тогда решит жить Наталья с детьми не смог бы угадать никто, и он не видел смысла в лишних действиях.

Особняк был практически готов, в крайнем случае, заезжать можно было хоть сейчас (в квартирах арендуемых Пушкиными всегда находилась комната или две в которых шёл ремонт), Степан даже задумался не сообщить ли столь радостную весть бывшему барину.

Александру стало внезапно хуже, ночами поднималась температура, он весь как-то постарел и осунулся. Слабость его тёплой руки пугала Наталью, впервые на памяти Степана отложившей вопросы нарядов с первого на второй план.

«Бабу не обманешь — она сердцем чует», — вспомнился ему постулат. Волнение заразительно, передаётся от человека к человеку подобно болезни и Степан сам встревожился.

Представленный его очам наряд командора понравился. Двубортный мундир красного цвета с белой подкладкой, с черными отворотами и обшлагами, украшенный вышивкой в виде канатов и якорей, с золотыми пуговицами, на которых сверкали мальтийские кресты, с длинной шпогой и чёрной треуголкой их которой торчали белоснежные перья.

«Вот это понимаю — великолепие, — хмыкнул он впервые узрев творение, — вот это дорохо-бохато! Ерохины подавятся оливье с авокадо от зависти. Эполеты, конечно, золотые. Крест батистовый…а я чего? Я ничего. Партия мальтийских товарищей сказала: надо. Комсомол ответил — есть!»

Порадовать поэта не удалось. Степан взял за правило избегать часов традиционных визитов, всё равно в них не было для него проку, но тут подумал, что к больному если кто и явится, то не доберётся непосредственно до Пушкина, тогда как он будет допущен. Расчёт оправдался частично. Допущен-то он был, но вот Александр один не был. Не поднимаясь с кровати, Пушкин принимал весьма странную делегацию, состоящую из одних только женщин. Степану он обрадовался как другу.

— Вот он, спаситель мой, не только мой, но и всех нас! — Александр широко перекрестился. — Степан всем заправляет, не я! — после чего со вздохом облегчения откинулся на подушку.

— Здрасьте, здрасьте, — прошептал сын Афанасиевич, и, собравшись, представился уже как положено.

Четыре пары глаз уставились на него.

— Вот ты каков, Гвидон Салтанович. — произнесла обладающая властным высокомерным прищуром пожилая дама, очевидно не жалующаяся на отсутствие аппетита.

— Мне кажется, что он скорее Ратмир, чем Руслан. — добавила молодая дама, с чрезвычайно «живыми» глазами, старавшаяся придать себе холодное выражение. — В нем есть что-то порочное, как у рыцаря Буагильбера.

Третья дама ничего не сказала, разглядывая Степана как вещь.

Пушкин прокашлялся.

— Такое дело, Степан, мы совершили ошибку. — заметил поэт.

— Ошибку, Александр Сергеевич?

— Оплошность. Моя вина, не уследил. Видишь ли, старина, в нашем журнале совершенно не представлено творчество лучшей половины человечества. Потомки не простят нам этого. — поэт раскрыл глаза как мог широко и тайком показал кулак.

— Совершенно верно. — подтвердила «холодная» молодая дама со вспыхнувшим румянцем на щеках. — Я лично отправляла вам и стихи и прозу. Вы ничего не поместили в журнал.

— Простите великодушно, но…

— Зражеская, Александра Васильевна, — представилась дама и не думая добавить к словам хоть какое-то движение. В голове у сына Афанасиевича щёлкнуло и он всё понял.

Перед ним стояла женщина весьма необыкновенная. Русская Джейн Остин, по ехидному изречению Пушкина. Её творчество обсуждалось, недавно вышедший роман «Картины дружеских связей», собравший в себе подражание всем кому только можно, от Бальзака и вплоть до самого Пушкина (главная героиня творения звалась, конечно же, Татьяна), Степану показался скучным и неинтересным, отчего не прошёл в их журнал. Убедившись, что её проигнорировали, авторка и поэтка (именно так Александра Васильевна придумала себя называть, существенно опередив время, сама того не ведая) отправила несколько писем «русскому Архи-поэту», полных недоумения и плохо скрытой обиды. Но отправила она их Пушкину, который не забыл сообщить о том Степану, попросив написать ответ. А вот Степан забыл — дела-с, тут ещё какие-то авторки, прости Господи!

«Ой-ой-ой, косяк, — запаниковал сын Афанасиевич, — она ведь бешеная! Смутно припоминаю, кажется, она под конец жизни кукушкой поехала. А если и сейчас у дамочки фляга свистит? Опаснее медведя! Задерет и не заметит. Надо выкручиваться, шовинист».

Стёпа рассыпался в комплиментах, изображая видом бурную радость от знакомства. Холодная леди немного оттаяла — виновник дурного её настроения, как оказалось, не стремился оскорбить и унизить, а просто оказался недотепой страдающим приступами идиотии.

— Признание ошибки есть первый шаг к её исправлению, Александра Васильевна, — тараторил Степан, — безусловно, вы достойны представительства в журнале, всё дело в ограниченном объёме и связанностью данными словами с иными авторами, ничуть не более значимыми (чаще даже менее!), чем вы, всё дело здесь чисто техническое, не более.

— Вы нам зубы-то не заговаривайте, молодой человек, — вмешалась одна из пожилых дам. — Скажите прямо, как вы загладите вину. Иначе — берегитесь.

Степан задумался. Краем глаза он продолжал фиксировать знаки подаваемые Александром, который добавил к демонстрации кулака вращение глазами, что было трудно переводимо и непонятно.

— Не будем пугать нашего Гвидона, дамы. Он кажется мне вполне искренним и полным раскаяния. — внезапно поддержала его властная женщина. — Уверена, он сделает всё возможное для своего прощения. Не так ли, молодой человек?

Степан согласно закивал, что да, мол, сделаю.

Лёд тронулся. Они разговорились. Некоторое время спустя Степан обнаружил себя в роли рассказчика о том как познакомился с государем. Затем, как посещал государыню и имел честь с нею беседовать. Дамы негромко восхищались. Вскоре Степан заметил, что хвастает. Затем, что откровенно привирает.

«Ложь во спасение, — подумал он, — разве нет?»

Заметим, что положение женщины того времени совмещало в себе одновременно положение подчиненности мужчине с почти полным юридическим равноправием. Более трети владельцев крупных состояний, то есть от тысячи крепостных душ и выше, были женщины. Среди мелких и того больше. Они свободно покупали, продавали, вели дела, становились наследницами и распоряжались наследством. Степан это отлично знал даже на примере крестьян, куда более патриархальных в быту, чем дворянство, но только в столице смог осознать масштабы положения. «Бабье царство», как назвал это Пушкин, подразумевая сочетание больших средств и возможностей с природной склонностью к интригам в среде богатых и сверхбогатых женщин. Ссориться в кем бы то ни было из них не рекомендовалось без крайней необходимости или безвыходности, но вот «набрать очки» — выглядело полезным.

Оттого Степан и расстарался, включив режим поведения при котором, по его мнению, мог показаться приятным и полезным человеком. Стараясь не замечать Пушкина, он договорился до того, что будто лично рассказывал государыне, живо интересующейся искусством и творчеством, о новом писателе-женщине, покорившей все литературные салоны Петербурга своим творением. Дамы внимали со все большей благосклонностью.

Каким-то образом беседа переключилась на грядущий маскарад, и Стёпа здесь пришёл на помощь к вновь закаменевшей «авторке», которой не выслали приглашения из-за явной несправедливости. Ничтоже сумеяшеся, сын Афанасиевич пообещал лично сообщить государыне о том при случае и похлопотать.

На его счастье, к тому моменту Пушкин совершенно обессилел и хрипами привлёк к себе внимание. Всем стало несколько неудобно, посему дамы поспешно откланялись с пожеланиями здоровья.

Степан облегчённо выдохнул, радуясь как дёшево отделался, как вдруг увесистая затрещина ошеломила его. Проморгавшись от неожиданности, он увидел перед собой Александра, вскочившего с постели как здоровый и вцепившегося в свои волосы.

— Ой, дурень, ой, дурааак. — свистящим шепотом почти провыл Пушкин закрыв глаза.

— Александр Сергеевич, с вами всё хорошо? — так же шёпотом спросил Степан. — Вы чего дерётесь?

— И я дурак, причём полный. Истинный Балда. Всё время забываю, что ты не ведаешь порою всем известных вещей. — продолжал подвывать Пушкин, заламывая руки.

Степан набычился.

— А драться, всё-таки нехорошо, господин пиит.

— Ладно, ладно! Ну хочешь я тебя поцелую? Нет? И не надо. Но и меня пойми, ты сам хорош. Зачем, вот зачем начал выделываться, а? Петух!

— Знаете, как было сказано в одной истории, в кругах к которым я близок, Александр Сергеевич, слово «петух» весьма обидное и…

— Мною побудешь. — оборвал Пушкин бывшего крепостного. — А я ночью вылезу.

— Куда? Что значит «вылезу»? Да вы никак здоровы, ваше высокопревосходительство, или напротив — разум помутился?

— Ночью мне придётся отлучиться. А ты здесь, вместо меня полежишь.

— А…хм. Но…

— Окно будет приоткрыто. Ты заберешься со стороны сада, а я вылезу. Нет! Что за глупость. Ты просто здесь посидишь, в кресле. Мол, беспокоишься и проявляешь заботу. Тогда и не надо никого из лакеев. Сам, все сам, своими руками больному воды подать. Среди челяди наверняка есть шпион. Если и нет, то болтают они как торговки базарные.

— А Никита ваш чём не устраивает? Пускай он и сидит.

— Не устраивает. При всех своих достоинствах, кое-кому неведомых, не устраивает. Никита, к сожалению, чтобы исполнить что-либо хорошо, должен твёрдо понимать что, зачем и для чего он делает. Объяснить ему я не могу. Остаёшься ты, Степушка. Сам натворил дел, вот сам и помогай расхлёбывать.

— Да что такого я натворил? — возмутился Степан. Что вы за человек, слова в простоте порой не скажете. Одни загадки! Пообещал юной и пылкой (оттого опасной, вам ли не знать) даме похлопотать о приглашении на маскарад. Вот дело неслыханное! К тому же, государыня отказать может, не она всё решает. Закрыть ей вход и всё, если вас так беспокоит. Могу, если желаете, выполнить обещанное таким образом, что точно откажет. Что так вас всколыхнуло? Дело выеденого яйца не стоит.

Пушкин прекратил расхаживать по комнате и задумчиво уставился на Степана.

— Знаешь, Степан, в твою голову иногда приходят гениальные мысли.

— Польщён, Александр Сергеевич. Она у меня такая. Сам удивляюсь как в неё они приходят, даже не все понять могу. Как сейчас, например.

— Всё меняется. Ты пойдёшь со мною.

— С вами?

— Со мной. Придётся рискнуть. Впрочем, Ташу я предупрежу.

— Простите, она в курсе дела?

— Какого? Что мне не столь уж нездоровится? Разумеется.

— Допустим. Тогда когда? И куда, разрешите узнать.

— Ночью, сказал ведь. Куда — а не всё ли равно, Степан. Знаешь, есть такое слово — надо! — и Пушкин ласково заулыбался.

* * *

День, начавшийся так весело, повернул явно не туда. Степан пробовал работать, но всё валилось из рук. Цифры в глазах путались, читалось с трудом. Наконец он плюнул и отправился к себе дожидаться темноты.

«Что-то будет. И я как болванчик, тут не знаю, здесь не понимаю, а там вообще Иванушка-дурачок. Что Сергеевич не болен, а вполне себе бодр — хорошо. Все прочее — плохо. Но посмотрим куда кривая выведет».

Дожидаясь Пушкина на улице, прижимаясь к оградке под нависающими ветвями дерева, чтобы не вдруг быть обнаруженным патрулем (комендантский час никто не отменял, хоть и исполнялся оный сквозь пальцы), сын Афанасиевич размышлял как вышло так, что его, игрока-шахматиста, всерьёз планировавшего занять место паука-манипулятора в среде «разлагающегося дворянства», все эти «Пушкины с их бабами» самого определили на роль воланчика.

Глава 26

Ночь. Начало

— Подержи. — Пушкин сунул в руки Степану тяжелый канделябр. Вынув одну из свечей, Александр зажег ее от лампады, что висела под иконой в углу, а от свечи запалил все остальные.

— Ставь на стол.

— Знаете, Александр Сергеевич, попроси меня кто угадать чей это кабинет, я бы не промахнулся.

— Экий ты меткий, братец. — Пушкин проверил шторы, плотно ли они прикрывают окна, после чего принялся звенеть ключами, отпирая ящики стола.

— Такой бардак, с таким количеством бумаг, только вы и могли устроить, ваше превосходительство.

— А что такое порядок по-твоему, Степушка? Порядок — когда всё на своём месте. И у меня здесь всё на своих местах. Не сомневайся.

Степан многозначительно хмыкнул. Рабочий кабинет Пушкина он видел впервые. Везде были бумаги. Много бумаг. Стопки бумаг лежали на столе, довольно широком, на изящного вида диванчике, по виду французской моды эпохи Старого Порядка, на очаровательных тумбочках, на резных стульях, предназначавшихся для посетителей (любой кабинет в России в планировке своей отчего-то подразумевает прием посетителей), на солидном своим видом сейфе, на шкафу с книгами, наконец на полу — везде были бумаги, бумаги, бумаги. Стопки и связки, папки и отдельные листы сложенные кое-как.

Александр извлёк из стола опять же бумаги, быстро пересматривая их, отбирая нужное. Затем открыл сейф, как оказалось забитый бумагами, добыв и из него несколько папок.

— Могли бы и предупредить, Александр Сергеевич, — недовольно заметил Степан на эти манипуляции, — я было думал как на войну снаряжаться.

— Так и есть, Стёпушка, так и есть.

— В буквальном смысле, Александр Сергеевич. Три пистолета взял. Нож. Два ножа, то есть. Кастет. Дубинку специальную. Стальную удавку. Верёвку. Гранату на всякий случай.

— Гранату? — Пушкин на мгновенье даже оторвался от бумаг. — Зачем?

— Случаи разные бывают, ваше превосходительство, вам ли не знать. Тяжёлая зараза. Но это и хорошо, можно так в лоб кому швырнуть, мозги разом на место встанут. А вы?

— Что — я?

— Вы собираетесь к начальству. Или я не прав?

— Прав, Степушка, прав. Но тут дело такое сложное. Мне лично бумаги не нужны. Без них всё знаю. Но начальство, как ты верно и верноподданейше величаешь императора, предпочитает вид письменный. Ему так вернее кажется. Спокойнее. Сядет государь наш, сам всё прочтёт и Сам, понимаешь, Сам придёт к выводам.

— Государь? — удивился Степан. — Сейчас? Мы направляемся к государю? Каким образом? Обойдем охрану и полезем в окно? Тогда верёвка пригодится. Он будет читать, вы держать канделябр, а я вас охранять. Враг не пройдёт.

— Ну вот всё и готово. — Пушкин с сомнением осмотрел сложенную им стопку, махнул рукой и перевязал лентой. — Бери и пошли.

— Я?! Нести ещё и это?

— Не мне же утруждаться. Я генерал считай, мне не положено. Субодинация-с, мой доблестный янычар. — и Пушкин беззаботно потянулся как только что проснувшийся человек. — К тому же я сильно болен, — вспомнил он, — не забывай.

Степан мысленно выматерился.

— Так, а где шпага? — заозирался Александр. — Где-то здесь была. А, вспомнил! — искомый предмет был ловко извлечен из бумажного плена на французском диванчике. — Субординация, она ведь для всех, друг мой. Пошли.

* * *

В Аничков проникли не через окно, как надеялся Степан, а через скрытый ход. От парадного он отличался тем, что стражи перед ним было втрое больше. Усатые гренадеры, числом шесть, враждебно хмурились пока дежурный офицер о чем-то спрашивал Пушкина.

«Конспирация высшего уровня» — оценил Степан.

— Следуйте за мной, господа. — объявил наконец офицер. Пушкин кивнул и они двинулись. Двое солдат загромыхали следом.

«Мышь не прошмыгнет» — продолжал радоваться Степан, слегка балдеющий от простоты окружающих — «Барабанщика нехватает».

Офицер остановился у нужной двери, без стука отворил её и объявил:

— Вам сюда.

* * *

Шеф жандармов не спал. Тревожность мучила его всё сильнее. Александр Христофорович злился оттого, что оказался в ситуации человека пробирающегося наощупь по тропинке с обеих сторон которой — обрыв. Своей вины он не чувствовал никакой, ничего, что могло бы смягчить осознанием причастности. Немец по происхождению, он искренне считал себя немцем и по духу, отчего стремился подчеркнуть в себе все лучшие качества германских народов, то есть порядочность, смелость, верность слову, безукоризненную исполнительность и порядок в делах.

Истинный немец не мыслит своего существования без непременного чувства долга перед человечеством (эта насмешливая фраза одного остряка-француза была воспринята немалым числом германцев без малейшей иронии), потому и Александр Христофорович внутренне считал себя обязанным всячески улучшать окружающий мир, благо Россия предоставляла для того все возможности.

До глубины души возмущенный «декабрьской смутой», в которой не понял ровным счетом ничего, и оттого привлеченый Николаем к следствию, Бенкендорф задумался о недопущении подобного впредь. Итогом размышлений этого честного человека стали записки на имя императора, в которых он с присущей немцам логикой доказывал необходимость увеличения общего числа полиции, создание особой полиции для надзора над смутьянами, а лучше всего создание отдельного министерства, и, может быть, группы министерств, поскольку размеры страны велики. Государь прочёл, повздыхал, по-секрету показал особо понравившиеся места кое-кому из способных оценить масштаб личности автора (в качестве анекдота), и приказал создать особое отделение при личной канцелярии.

Получив в свои руки пост главноуправляющего третьего отделения, Александр Христофорович пришёл в восторг от осознания, что жизнь не прожита даром. Рьяно принявшись за дело, он вскоре обнаружил, что дела обстоят много хуже чем представлялось. Со всех уголков империи доносилось о воровстве, хищениях, нарушениях законов, подлогах и прочем безобразии. Генерал даже растерялся на время. Необходимость принять меры осложнилась тем, что сперва он получал донесение о нарушениях закона со стороны господина А, что убедительно доказывал господин Б, а после донесение от господина А, не менее убедительно пишущего о беззаконии господина Б. Поскольку господ было много больше, и донесения сыпались буквально на каждого чиновника (это он еще ограничил себя чтением донесений о господах не ниже пятого ранга согласно Табели), то логика подталкивала к необходимости принятия мер в адрес всего чиновничьего аппарата поголовно. Делать было нечего — пришлось идти к государю.

Николай принял его со всей серьёзностью. Бесстрастно ознакомившись с докладной и отложив её в сторону, он вопросительно уставился на внутренне кипевшего Александра Христофоровича.

— Что-то я не пойму, генерал, где же смутьяны? — спросил тогда государь.

— Как — где? — обомлел Бенкендорф. — Они все…простите…

Николай ободряюще улыбнулся.

— Видите ли в чем дело, дорогой друг, вы стали жертвой безусловного патриотизма.

— Простите, ваше величество, я…

— Недопоняли. Давайте будем рассуждать логически. Все эти люди — дворяне. Почти все из хороших и древних семей, а кто нет, тот выслужился сам, значит тем более способный человек. Если принять на веру, без тщательнейшей проверки, всё вами собранное, то непременно возникает вопрос — как же страна наша до сих пор существует? Мне представляется…нет, я даже уверен в том, что здесь огромное преувеличение, по-простому — выдумки.

— Нет-нет, Александр Христофорович, я и не мыслю о сознательный лжи, — поспешно добавил государь, заметив, что у генерала глаза стали размером с медные пять копеек, — о клевете и тому подобном. Всё дело в избытке усердия, да и что греха таить, непонимания. Всякий мыслит так: вот я стараюсь изо всех сил, а должного порядка нет, стало быть некто старается не столь полно. Вот он и виноват. Потому слухи, понимаете, слухи, которые преследуют всякого человека, невольно принимаются на веру. И наша с вами задача как раз заключена в отделении зёрен от плевел. Именно мы должны найти способ заглянуть в суть вещей, подобно философам. Увидеть где ложь, пусть невольная, а где истина. Но как это сделать? Задача представляется столь великой, что почти не имеющей решения. Как нам понять кто пишет горькую правду, а кто нет? Каким образом заглянуть и посмотреть что внутри людей? Вот тогда и только тогда нам с вами удастся ясно узреть действительное положение. А главное — кто есть смутьян, а кто… допускает некоторые неточности при несении службы. Как добиться подобного? Подумайте, Александр Христофорович.

Бенкендорф подумал и третьего дня от памятной аудиенции на стол императора легло предложение о систематизации перлюстрации писем в границах империи.

«Вскрытие корреспонденции, — писал честный немец, — есть наилучшее и наивернейшее средство для понимания истинного движения помыслов кого бы то ни было. Необходимо довести сие средство до совершенства, от выборочного, как сейчас, до поголовного, во всем что касается дворянского сословия вне зависимости от имеющихся заслуг, поскольку известны примеры наличия смутьянов в семьях давших России самых верных подданных».

Николай идею одобрил, ограничив ее. «Все дворянство — это слишком много. Достаточно проверять лиц вызвавших подозрение» — поставил он резолюцию. Исполнительность Александра Христофоровича импонировала ему. Когда начались войны с турками и персами, царь взял шефа жандармов с собой. На войне Бенкендорф ознакомился с такой проблемой как шпионаж.

— Вы предлагаете вскрывать все письма из действующей армии? — удивился Николай. — Но это вызовет недовольство, если не что похуже. Нет-нет, вы ведь сами военный, представьте только свою реакцию на подобное!

Бенкендорф нехотя признал, что да, армия может возмутиться и последствия трудно назвать хорошими.

— Следите за подозрительными. — напутствовал государь.

Больше всего генерала возмущала неподконтрольность и безнаказанность иностранных наблюдателей, представителей большинства европейских держав. Их почта считалась дипломатической и неприкосновенной, согласно решению Венского конгресса 1815 года, чем все и пользовались.

Каждый атташе создавал свой круг постоянного общения из знакомых офицеров русской армии, давал обеды, по возможности и балы при наличии дам, организовывал вечера с попойками и карточными играми, словом — устраивал походный салон. Что при этом узнавали и писали они в свои посольства (а может и не в свои и не в посольства) — оставалось тайной, скрытой печатами дипломатической миссии.

Бенкендорф кипел.

— Это форменное безобразие, ваше императорское величество, дозволять следить за войсками представителям государств никак в войне не участвующих. Некоторые из них имеют симпатию вовсе не к нам, а…

— Знаю. Ну так что с того? Так повелось задолго до нас, дорогой Александр Христофорович, вносить перемены, наглядно беспокоиться — проявить слабость. Пренебрежение в данном случае демонстрирует силу.

Впрочем, беспокойство верноподданного не осталось забыто. После побед, пиров и парадов, когда никто не мог усомниться в твёрдости императора, Николай дал разрешение на проверку дипломатической почты. Негласно и неофициально, по возможности незаметно. Надо отдать Бенкендорфу должное — при получении понятных указаний он действовал весьма умело. В итоге от наблюдения ускользали только письма передаваемые из рук в руки доверенными лицами, которых никогда не могло быть достаточно, да и то не всегда.

Польский мятеж укрепил государя в верности принятого нерыцарского решения и сократил численность близких родственников.

Наибольший интерес вызывали послания зашифрованные, и здесь Николай лично пришел на помощь генералу. Он пригласил Бенкендорфа на ужин, где кроме них присутствовал только Жуковский. На глазах ошеломленного шефа тайной полиции, император в шутку предложил поэту попробовать разгадать что написано в неком письме, тут же им представленном. Генерал узнал в нем копию перехваченного послания одного из наиважнейших посольств. Поэт взял манускрипт, внимательно изучил его, и тут же выдал перевод. После генерал догадался, что стал свидетелем спектакля разыгранного именно для него, но в тот миг потрясение смутило разум. Император похвалил воспитателя своих детей и предложил Бенкендорфу все послания подобного рода отправлять Василию Андреевичу, а чтобы тому было комфортно — выделить кабинет. Ещё лучше — крыло здания, ведь вряд ли Василий Андреевич сможет один тратить столь много времени на подобную рутину. Вероятны помощники.

Бенкендорф понял всё верно, отчего стал графом и сиятельством.

Увы, характер новоявленного графа с той поры заметно испортился. «Честный немец» мог сохранять только внешнее хладнокровие, внутри него бушевал огонь. Несоответствие внешнего восприятия людей с подлинной ролью жгло душу.

Бенкендорфа боялись, лебезили, перед ним заискивали, старались подчёркнуто угодить, но тем сильнее он злился. По сути он стал ширмой для некой особой группы собранной Жуковским, группы занимающейся чем-то много более важным нежели он сам. Выглядело это так: его подчиненные добывали сведения, но всё «нечитаемое» отправлялось Василию Андреевичу, а от того прямо государю. Он их не читал и не смел о том заикнуться. Репутационный ущерб от столь интересной деятельности как чтение чужих писем целиком доставался Александру Христофоровичу, тем более, что ни Жуковский, ни привлечённые им люди (почти сплошь известные литераторы), не были официально оформлены. Жалование им при этом платилось огромное, не ниже уровня помощников министра.

Чем дальше, тем больше шеф жандармов понимал, что он служит назначенным пугалом, рискующим при случае стать козлом отпущения. Ситуация решительно не устраивала, но исправить её он не мог. Получалось будто в «его» третьем отделении существует свое, внутреннее третье отделение.

Покушение на императора и английский погром встряхнули все охранные департаменты. Казалось, что в отставку уволят всех, соломинкой утешения служило лишь то, что всех — это много, может и пронесёт.

На свой счёт Бенкендорф не сомневался. Подумав, он решил, что время благоприятствует усилению его положения, ведь если люди верят в чьё-то могущество, то глупо было бы тем вовсе не пользоваться.

* * *

— Ваше сиятельство.

— Ваше сиятельство. — повторил за Пушкиным Степан. Вместо ожидаемого государя, перед ними стоял глава тайной полиции, способный навести холод одной только суровостью облика.

— Вы не одни, — вместо приветствия заметил Бенкендорф, — как следует понимать сие?

— Это мой помощник, Александр Христофорович. Степан, сын А…

— То мне известно. Зачем он здесь, Александр Сергеевич?

— Мой управляющий, — Пушкин особенно выделил первое слово, — является невольным свидетелем некоторых событий. Весьма надёжен, ваше сиятельство. Кроме того, знаком с его императорским величеством, чьим доверием пользуется. Потому мне представилось полезным взять с собой.

— Гм. Вам представилось. И что за ворох бумаг в руках вашего (Бенкендорф тоже выделил слово) управляющего?

— Доказательства заговора, ваше сиятельство, направленного на крушение устоев. Считаю необходимым самолично и немедленно ознакомить с ними его императорское величество.

— Однако. Вы, должно быть, вошли во вкус в деле спасения государя.

От столь грубой и прямой насмешки Пушкин побагровел.

— Приходится, ваше сиятельство, — слишком спокойным, даже скучающим тоном заметил поэт, — конечно, это никак не входит в круг моих обязанностей, но не проходить же мимо.

Бенкендорф прикусил губу. Укол Пушкина оказался точнее.

— Не хотел вас задеть, Александр Сергеевич. Но, право… впрочем, это несущественно. Знаете, я хотел просить вас об одолжении.

— Вы? Меня?

— Вас. Император ожидает вас, и я не смею задерживать. Даже с вашим, гм, управляющим. Но прошу об одном. У меня тоже есть некоторые сведения, о которых его величеству должно знать. Не могли бы вы оказать мне любезность и…

— Сколько вас ждать? — хлестнул голос от которого вздрогнули все. Это был государь, с неудовольствием разглядывающий присутствующих.

Глава 27

Ночь. Продолжение. Степан POV

— Что бы вы без меня делали, Александр Сергеевич?

Вопрос был риторический, а потому не требовал ответа. Пушкин был хорош, хоть картину рисуй. Взъерошенный, в помятом виц-мундире, с пистолетом в руке, глаза сверкают, нос как будто стал больше и походил на клюв. Но это мне уже чудилось, наверное. Я оглядел разгромленный кабинет. Красота! Мы все здесь были хороши, надо признать не только Пушкин. Шеф жандармов, как его там, Бенкендорф, сидел на полу прислонившись к стене. Можно понять столь грубое нарушение этикета, с разбитой головой стоять по струнке неудобно. Достопочтимый слуга царю и негласный отец законам находился в сознании и что-то шептал, чем сильно удивил. Теперь я знаю, что такое «чугунная голова», по крайней мере одного из обладателей таковых. Удар казался такой силы, что медведь бы свалился и помер, а этот нет — даже бухтеть пытается. Я прислушался.

— Ваше величество, ваше величество, ваше величество, ваше…

Понятно. Заклинило снарядом башню танка. Дурачком бы не стал, хотя на такой должности может пойти и на пользу.

Его величество слышал всё лучше меня, ибо поддерживал бедолагу, приложив к голове графа платок, пропитывающийся кровью. Платки здесь что надо, оттого тонкие. В детстве читал и думал что за батистовые платки такие. Вот, узнал. Это скатерть, которую можно сложить в карман. Очень удобно.

Царь тоже виделся маленько того. Усы торчат неправильно! Мундир помят опять же… главное здесь в зеркало не поглядеть, а то он может сам себя на гаупвахту отправить. Этот способен. В другой руке государь продолжал сжимать кочергу, которой, вероятно, мыслил обороняться. Жаль — не довелось поглядеть.

Ну и бардак мы развели за каких-то пять минут! Стол опрокинут (очень тяжёлый, кстати), все разбросано, стулья частью сломаны, частью нет, одно из кресел пропорото и тоже на боку. Вместе со столом оно изображало из себя бастион за которым пришлось укрываться. А вон тот стул я сломал, кажется. Когда гранату зашвырнул и упал как в укрытие. Куски гранаты видел сейчас все три штуки (ну вот такие здесь гранаты), хотя бумкнуло хорошо. Бумаги что тащил — всё разлетелось. Но тут уже все постарались. Глобус расколотил тоже я, правда. Эх. Не выпишут ли счёт крохоборы дворцовой службы? Солдаты натопали как слоны…Тут ещё трупы и кровищи-то, кровищи.

А так скучно начиналось…

* * *

Его величество нас пригласил в очередной свой кабинет. Дворцы вообще странная штука, как по мне. Планировки глупые и разумные одновременно. Жить неудобно. Зато практически любую комнату можно превратить во что угодно. Небольшая перестановка и вот уже спальная. Или столовая. С библиотекой немного сложнее, но тоже ничего трудного. Или кабинет. Тут я глобус и узрел. Восхитился. «Ох ты наш повелитель полумира, — подумалось, — небось стрелочки на нём рисовать любишь?»

Обратился царь ко мне внезапно.

— Знаю, знаю, всё знаю, — заявил Николай Павлович, изображая приветливость — всё-таки австрияк. И так хорошо молчал! Ловок, брат, ловок. Но я почти угадал! Мыслил, что ты пруссак. Как всех провел, а?! Молодец. Такие мне нужны. Второй Разумовский. — и ласково похлопал по плечу.

«Кто австрияк? — прибалдел я от такой новости. — Сами вы, ваше величество, немчура натуральная. Если подумать. А Рузумовский здесь каким боком?» — Но вслух, конечно, промолчал. Хочет государь меня считать австрийцем — пусть. Однако, как скоро разлетаются слухи.

Пушкин очень внимательно на меня посмотрел, слегка мотнул головой и негромко фыркнул. Не поверил, и то хлеб.

Вскоре о мне позабыли. Ещё бы! Тут такие дела происходят, оказывается. Сперва Пушкин объявил о наличии каких-то заговорщиков, о чем он, как честный человек и верноподданый считает своим долгом сообщить. Государь на то заявил, что он тоже честный человек, а потому не находит в себе ни сил, ни способности поверить в саму возможность подобного. Чтобы у нас, в России, да мог быть заговор против воли Божией (так и сказал) — немыслимо и он решительно отвергает подобный разврат.

Пушкин упёрся как баран. Нет, мол, заговор и точка. Вы, ваше величество, человек прекрасной души и всем отец, оттого сердце ваше протестует от наличия беззакония, но…

— Список. — прервал его весьма витеватую мысль государь.

Поэт бесстрастно протянул ему сложенный вчетверо лист бумаги. Эй, Александр Сергеевич, а я тогда что тащил?! Выяснилось и это.

— Доказательства. — произнёс император изменившимся голосом, ознакомившись со списком. Пушкин изящно протянул руку в мою сторону.

— Вот.

Оказалось, что вся эта груда бумаг была тем самым «доказательством». Следует заметить, что в эту славную эпоху предпочтения образования гуманитарного (человек мог плавать в математике и считать только в столбик, и то не всегда, но при этом знать четыре или пять языков), практически все шифры основывались на литературе, и разбирать их получалось лучше прочего у самих литераторов. Почему — так и не понял. Но факт остаётся фактом. Повелось от итальянцев, было подхвачено и развито французами, продолжено англичанами. Островитяне народ практичный, эти и вовсе почти любого поэта подключали к делу. Не знаю. Неужто и Байрона? Если что — это мне Пушкин уже после глаза раскрыл. Стало яснее его трепетное отношение к контролю над нашим журналом, столь резкая реакция на мою тягу к самовольным поправкам. Опять подозревал в чем-то, что ли? Эх вы, Александр Сергеевич…

Так вот. Вся эта кипа содержала в себе не что иное как ход рассуждений нашего поэта. То самое «как мы дошли до мысли такой». На основе копий снятых с корреспонденций разных интересных людей. Мысленно я присвистнул. Ай да сукин сын, как заметил один товарищ.

Разобраться означало все это прочесть как минимум. Николай сел за стол и мужественно принялся изучать все эти письмена. Вскоре стало заметно, что у его величества ум заходит за разум. Ну не силен он в литературе, ему науки точные милы.

Выручил Бенкендорф.

— Кхм-кхм. — изобразил начало гриппа шеф жандармов. Император с облегчением отвлёкся от тяжёлого труда.

— Вы что-то тоже хотели сказать, Александр Христофорович?

Оказалось, что да, хотел. И сказал. Не моргнув глазом, главный тайный полицейский объявил о наличии заговора против мира и спокойствия, против его величества и прочих оплотов общества. Я только глазами хлопал.

«Эй, дружище (не дай Бог, конечно), а Сергеевич сейчас о чем толковал? — спросил я мысленно. — Коню понятно, что заговор. Вон сколько у нас доказательств! Если надо, то Сергеевич ещё столько же принесёт. Я даже помогу, один ведь не справится, после болезни он».

Любопытный момент — главному держиморде император поверил враз, без долгого поиска на то сил и способностей.

— Не томите, Александр Христофорович, — объявил государь с грустью мужества, — говорите как есть.

Бенкендорф и не думал томить. С какой-то внутренней гордостью он принялся рассказывать, что не всё ладно в нашем королевстве. Есть заговор. Цель — покушение на жизнь государя (кто бы мог подумать) и его семьи (хмм), включая последнего оставшегося брата с его семьёй тоже.

Николай даже дышать перестал. Привстал уперев кулаки в стол и уставив глаза в генерала.

Тот продолжал в духе, что беспокоиться особо не о чем, заговорщиков всего несколько десятков человек. Группа радикально настроенных поляков, ну с этими всё ясно, панство есть панство, пся крёв, так сказать, и ближняя охрана императора — кавалергардский полк. К счастью, не весь, лишь несколько человек. Плюс, возможно, некоторые влиятельные персоны. И немножко иностранных посольств. Одним словом — пустяки.

— Имена. — прорычал Николай.

Бенкендорф стал называть фамилии. Почти сразу государь вспомнил о листке Пушкина, схватил его и стал читать его параллельно докладу.

— Черти, вот же черти, мать их. — подвёл итог его величество, едва генерал остановился перевести дух.

Бенкендорф немного помялся, и вернулся к своей шарманке, суть которой понималась как всё под контролем, не извольте так переживать, ваше величество. Враг не пройдёт пока на страже престола и спокойствия стоят такие самоотверженные и ночами не спящие люди как он, а смутьяны будут все изловлены вмиг, только будет получен приказ.

— Вы сообщаете ужасные вести, господа, крепитесь. — махнул царь кулаком.

А мы что? Я нормально. Интересное кино, заговоры всякие. Заняться людям нечем, вот они и того. Откровенно говоря, здесь все участвуют в каких-то заговорах, как семейных, так и служебных. Согласно закону больших чисел, должны быть и против самого правителя.

— Скажите честно, без утайки, — продолжал государь, — каков родной язык у заговора?

— Французский — сказал Бенкендорф.

— Английский — заметил Пушкин.

Оба они неприязненно взглянули друг на друга.

«Хотя бы не австрийский, — подумалось мне, — в смысле не немецкий».

Николай стал допытывать разом обоих на следующий важный вопрос, а именно «когда». Тут оба борца за все хорошее сошлись во мении, что враги трона и России, что в их понимании суть синонимы, непременно пожелают исполнить свои гнусные планы во время ожидаемого маскарада, испортив праздник. Такова их подлость.

— Мерзавцы. Иуды.

«Расстрэлят» — посетила мысль с грузинским акцентом.

— Что? — остановился император.

Кажется, я произнёс её вслух. Бывает. Вообще, заметил в последнее время за собой некую странность. Столько времени я старался мимикрировать под местных, под их время, что устал. Какой-то небольшой надлом произошёл, что ли. Стало труднее. Будто сам организм начал протестовать. И мысли детские, уровня «почему я должен подстраиваться, пускай они подстраиваются». Усталость путешественника, когда все сильнее тянет домой, но нет возможности вернуться. Что-то такое. Раньше тоже накатывало, но обходилось.

— Надо сделать укрытие. Какое-нибудь укрепление, ваше величество, — сказал я тогда, — ваш стол может подойти. Набросать мебель к дверям. Вон тот шкаф подвинуть, если успеем.

— Ты говоришь непонятно, Степан. С тобой всё в порядке?

— Но разве я один слышу шум?

Все замерли. Признаюсь, я и впрямь удивился. Где-то за дверьми, по звуку за пределами соседнего помещения, но что-то происходило и вряд ли хорошее. Звон, который бывает от ударов стали о сталь, ругань, проклятия и топот ног. Началось совсем недавно, но секунд десять то было, чтобы расслышал, а они чего?

— Он прав, — заозирался Пушкин. — Что-то происходит, слышите?

Слава богу, хоть один не глухой!

— И что это значит? — спросил наш мудрый государь.

— Вероятно, кто-то пытается прорваться сюда, — пожал я плечами, — что-то и правда происходит, а звуковое сопровождение наводит на определённые мысли.

— Звуковое что? Сейчас ведь не день маскарада!

— Вы совершенно правы, ваше величество. Но, может быть, это заговорщики. Они, может быть, перепутали дни и решили, что сейчас маскарад. Я не знаю. Однако, лучше будет подготовиться к встрече, а вам, ваше величество, постараться уйти, если здесь есть какой-нибудь потайной ход. Мы их задержим.

— Бежать? — с жаром воскликнул император, — Никогда!

— Тогда давайте опрокинем стол. — я ощутил как комизм ситуации будит во мне чёрный юмор. И что я прицепился к этому столу?

— Зачем?

— Будем отстреливаться. Я дам вам парабеллум. В смысле пистолет. У вас оружие здесь есть, ваше величество?

— Только пара пистолетов в столе. — Николай кусал губы продолжая сжимать кулаки и зачем-то ими помахивать. Порой он такой воинственный!

— Вы явились сюда вооруженным? — проснулся вдруг шеф жандармов.

— Конечно, ваше сиятельство, ведь я должен был охранять доказательства заговора.

— Ты говорил три пистолета? — это уже Пушкин. — а заряды есть?

— Как не быть. Но мало. По паре запасных на ствол.

— Давай.

— И мне.

— Ну-ка все взялись за стол! — гаркнул его величество.

Дверь заблокировали как могли, стулом подперев ручку. Шкаф оказался прибит к полу, или в нем находился золотой запас империи, не знаю, но сдвинуть его не сумели. Идею притушить свет отвергли — люстра со свечами была слишком высоко, прыгать высоковато, а в дверь уже ломились и явно не любящая супруга. Я ещё и пару канделябров зажег. Надо!

* * *

Дверь они выломали и перед нашим взором в кабинет ввалилась группа недружелюбно настроенных вооруженных товарищей числом девять. Что-то мало. Павла топтали несколько большим числом, причём шли в спальню и не пробиваясь сквозь охрану. Может потому и столь мало? Покрошили их усачи гренадеры сколько смогли? Тогда наша задача продержаться не так долго, помощь должна прийти.

— Попалась, ворона! — заорал первый из них. Одеты они были в какие-то балахоны, похожие на те в которых ходят католические монахи. Это точно кавалергарды? Высокие, впрочем, может и они.

— Что вам нужно? — грозно задал из-за стола император наводящий вопрос.

— Твоя голова, немецкая морда! — оскалился всё тот же хам. Никакого воспитания, и это гвардия!

— Моя голова? — переспросил император.

«Да-да, ещё спроси что ты им сделал, как твой родитель».

— Что я вам сделал, господа?! — как на заказ выдал Николай.

— Бей его! — взревел ещё один носитель балахонов и вся эта рать затопала к нам.

— Огонь! — скомандовал царь что-то дельное и залп четырёх пистолетов разом внёс коррективы в планы смутьянов.

Дымный порох — зло, я сразу перестал что-либо видеть на несколько секунд. Потому нырнул вниз и отполз в сторону, не забыв канделябр. А ведь он тяжёлый!

Попали мы хорошо, разом в троих, упавших обливаясь кровью. Прочие замешкались. Странно, но огнестрельного оружия у них, видимо не было. Глупо.

— Ложись! — заорал я, поджигая фитиль своей карманной артиллерии от свечи. — Получи, фашист, гранату!

Шарахнула она от души. Такое «бумммм». Нападавших, впрочем, не задело, хотя рвануло среди них.

— Огонь! — ещё раз скомандовал Николай и ещё двое мятежников рухнули на пол. Бенкендорф завозился и не успел перезарядить, отчего стреляли только государь и Пушкин. Надо признать — метко. И вот результат — нас уже четверо против четверых!

Главный, впрочем, оставался цел и невредим. Видя павших товарищей, он взвыл буквально по-волчьи и бросился вперёд. Это было уже плохо, поскольку холодного оружия у нас не было. Почти.

Нож против палаша (или что там у них?) не лучшая идея, так что я притормозил увидев направленное на себя острие.

— Стража!! — крикнул Николай так, что свет от свечей дрогнул.

— Умри, подлец! — продолжал объявлять программу вечера самый бурный из нападавших. — Верни тебе не принадлежащее. Признай обман. Тогда умрёшь легко, бастард. Россия больше не потерпит подобных тебе.

— На колени, мерзавцы! — ответил Николай с присущей ему оригинальностью.

Тот с размаху ударил царя в голову. То есть попытался ударить, поскольку бросившийся вперёд шеф жандармов (с расставленными руками, что на языке тела означало «пресечь») подставил свою голову вместо царской. От принятого удара, Бенкендорф свалился как подкошенный.

Не мешкая, нападавший снова атаковал императора, но на этот раз тот отбился сам. В руках Николая Павловича оказалась довольно длинная кочерга, ухваченная им, видимо, у камина.

Пушкин ещё раз перезарядил пистолет к тому моменту и выстрелил в буйнопомешанного. Но и того прикрыл своим телом очередной борец за справедливость. Интересно даже, ребята явно идейные.

Вид государя фехтующего кочергой едва не стоил мне жизни. Зрелище было настолько прекрасно, что я немного подсогнулся от хохота. Этим почти воспользовался нападавший на меня, но удалось откочить.

— Стульями глуши их, стульями!! — заорал я первый пришедший в голову бред, который Пушкин воспринял абсолютно серьёзно, действительно схватив стул.

— Взвод, окружай! — продолжал я вопить первое приходящее на ум. — Копать отсюда и до обеда! Вы у меня, суки, попляшете!

Одновременно приходилось удирать от преследования, что в ограниченном пространстве не так легко.

К счастью, «взвод» действительно явился. В мгновенья опасности время тянется иначе, возможно, на всё про всё ушло минута или две. Так или иначе, но наконец вбежал какой-то офицер с командой гренадер, разом окончив сей спектакль.

— Живьём брать демонов! — пытался я воззвать к рациональности. Увы. Государя, может быть, они бы послушали, но глядя с какой остервенелой яростью солдаты вонзают штыки в тела не только живых, но и уже мёртвых, подумалось — не факт. Спасибо, что и нас не покололи на всякий случай.

Император оглядел поле битвы, убедился в одержанной полной виктории, после чего бросился к Бенкендорфу.

— Лекаря сюда! Живо!

Глава 28

Ночь. Окончание. Пушкин POV

— Никого не пропускать. Выставить часовых. Никого, понимаете? Врача моего сюда, немедленно. — твёрдость речи государя будто развеяла морок. Николай Павлович сейчас возвышался над нами не только благодаря своему росту. Его фигура как олицетворение силы дышала мощью. Древнегреческий бог спустился с Олимпа и окрылял нас, простых смертных. Я думал, что ворвись сюда ещё хоть сотня убийц — мы бы бросились на них без раздумий. Солдаты плакали, их мужественные лица приобрели совершенно детский и восторженный вид. Некоторые открыто молились, нарушая не только знаменитую армейскую дисциплину (кто бы имел сердце столь каменное, чтобы упрекнуть их в том?), но и привычки священные, вздымая обе руки вверх, обращаясь впрямую к высшей силе подобно древним язычникам. Дежурный офицер, сейчас я разглядел его, то был молодой поручик князь П-н, сам казался взволнован сверх меры позволительной его должности. Ещё немного — и нас бы охватило исступление экстаза сходного с религиозным.

Врач все не шёл, но много ли он мог сделать? Безумцы, посягнувшие на устои, были изорваны штыками и избиты прикладами и ногами. Остановить солдат не было ни возможности, ни желания. Только один из мятежников ещё дышал. Удивительно, но то был предводитель. Физическая близость к государю помешала гренадерам полностью выразить ему свои верноподданейшие чувства, или особо крепкое здоровье — я не знал. Молодой ещё совсем человек, младше меня, едва дышал пребывая в глубоком беспамятстве.

— Нелидов! — с отвращением и брезгливостью сплюнул государь. — Чего же тебе было мало? Порода…

Тогда и я узнал его. Действительно, то был Нелидов, блестящий офицер и любимец женщин, как принято в среде кавалергардов. Самое невероятное, оттого пугающее, было то, что юный Аркадий приходится родным братом той, что сумела обратить на себя взор его величества, и взор благосклонный. Неизвестно как оно там выйдет, но брат фаворитки — положение весомее многих. Прямой путь к высотам карьеры. Что же произошло? Что сподвигло человека перед которым открывались все дороги? Древний род…тут я осёкся. Действительно древний род, даже слишком. Неужели…? Но поспешил отогнать мысль сколь нелепую, столь и чудовищную в своей крамоле.

Но прочие ведь того же полка! Понимание ужаснуло. Да, ведь отца нынешнего императора той роковой ночью тоже посетили не чужие люди, но те кого он считал опорой, если не друзьями. Аркадий бывал у нас, Таше он нравился, всегда подтянутый весёлый человек, не ищущий слова в карманах. Подчёркнуто вежливый, элегантный даже в простых движениях. Они и танцевали не раз. Странно, но ревность (мой порок) не колода, наоборот — ловил себя на том что улыбаюсь глядя на них. Как же так?

Явившийся наконец лейб-медик оценил состояние Нелидова как безнадёжное.

— Он умрёт, ваше величество, — объявил эскулап, — можно сказать, что этот молодой человек уже умер. Мне странно, что он всё ещё дышит с такими ранениями.

— Собаке собачья смерть. — мрачно отозвался император. — Братцы! — обратился он к гренадерам, разом прекратив их галдёж. — Вы спасли меня. Нет, не верно! Вы спасли не только меня. Вы спасли их, и его, — монарший перст указал на меня, — и его, — царь вытянул руку в направлении Степана, — но главное, что вы спасли Россию! Ни я, ни Россия вас не забудет. Каждого ждёт награда, дети мои!

Степан закашлялся. Подлец склонил голову, делая вид будто плачет, но я слишком хорошо его знал, чтобы поверить. Он смеялся, кусая свою руку, смеялся в такой момент! Признаюсь, в тот миг я был готов ударить его.

— Виват, братцы! — продолжал государь. — Викторией вас поздравляю! Чудо-богатыри! — и внезапно ответил гренадерам поясной поклон.

Громоподобное «ура» прозвучало в ответ.

Бенкендорфу повезло. Рана оказалась не столь опасна, что ободрило его величество. На радостях, царь принял вид будто не слышит бормотание лекаря, в котором все должно было «зажить как на собаке».

Нелидов, тем временем, всё никак не умирал. Более того, в беспамятстве ему вернулась речь.

— Что он там говорит? — с высоты своего роста бросил государь.

— Поляков зовёт каких-то, — опередил меня сын Афанасиевич, — и…кхм… одного человека.

— Поняки, чёртовы поляки, где поляки, поляки, — и вправду доносилось от умирающего. Вдруг он сказал: — Безобразов. Где поляки.

— Безобразов? — нахмурился император, стараясь припомнить. То было дурным знамением. Государь отличался удивительной памятью и «припоминать» ему нужды не было, значит он думает…

— Что сынку, помогли тебе твои ляхи? — неожиданно сказал Степан подойдя ближе к Нелидову. Я не выдержал.

— Это ведь не твои слова, верно, Стёпушка? — прорычал ему в ухо.

— С чего вы взяли? — притворно возмутился хитрец.

— В своих снах подглядел небось, шельма.

— Что вы там шепчетесь? — это уже император. — С вами мы ещё обговорим всё позже. Пока — прошу простить. Дела личного характера.

С этими словами государь величественным шагом удалился. Шум нами произведенный наверняка перебудил весь дворец и он спешил успокоить родных. Солдаты вновь загалдели.

— Заметьте, Александр Сергеевич, — шепнул мне Степан, — как эти чудо-богатыри косо на нас поглядывают. Давайте и мы последуем примеру его величества.

И правда, в глазах наших спасителей сложно было отыскать дружелюбие. Напротив, подозрение и что-то ещё, чего я не мог понять, но странно враждебное светилось в них. Не в силах спорить, я согласно кивнул и мы удалились. Препятствий никто не чинил.

Дома ожидал сюрприз. Никто не спал и у нас, Наталия бросилась мне на шею как после долгой разлуки и зарыдала. Каким образом слухи о бойне во дворце, слухи неправдоподобные, будто погиб и государь и «верные ему бояре», смогли не только столь скоро возникнуть, но и обогнать нас — загадка.

Степан спросил разрешение и, получив его, устроился спать на диване в одной из гостиных.

— Утро вечера мудренее, — заявил он, — тем более я ничего не понял в произошедшем. Нет, кое-что понял, но все эти игры престолов драмтеатра «Самоделкин» весьма утомительны. Спать, спать и ещё раз спать, Александр Сергеевич.

Временами мне кажется, что хорошо быть Степаном.

Поспать, однако, ни мне, ни ему не удалось. Примчался гоф-курьер из дворца, с устным приказом немедленно явиться назад в Аничков. Делать было нечего и мы подчинились, вновь покинув дом в эту казалось бесконечную ночь. На сей раз в карете, впрочем.

— Наверняка ерунда какая-нибудь, Александр Сергеевич, — ворчал сын Афанасиевич, — вот увидите. — Я не стал спорить.

Степан ошибся. За прошедшее время изменилось многое, если не по существу, то по форме. Куда-то испарились солдаты, оставив за собой только дух, не всем чутким носам приятственный. Кровь, впрочем, убрали, как и мертвецов. Драгоценного шефа жандармов тоже куда-то вынесли. Вместо него означенные помещения заполняли генералы, изображающие собой бодрость и верность присяге. Большинство из них я знал. Теперь-то сабель было в достатке! Бравые вояки стояли вразнобой и молча, сжимая кулаки и эфесы, окружая полукругом государя, чья голова возвышалась над всеми. Его величество говорил.

— Вы ведь тоже генерал, — произнёс мне в ухо Степан, — не теряйтесь. Я вспыхнул, чувствуя как краснею до корней волос. Неужели он решил, что я кого-то стесняюсь?

Вдруг все повернулись к нам.

— Пушкин, и ты, Степан, пройдите сюда. — донеслось повеление.

— Готовтесь, — прошептал неугомонный зануда, — и подставляйте руки. Нас тут же осыпят золотом и сделают князьями. Или сошлют в Сибирь. Не угадаешь.

Молясь, чтобы подобная наглость коснулась лишь моих ушей, я двинулся вперёд. Золотые эполеты расступились и взору моему открылось нечто вовсе неожиданное. Точнее — некто.

— Пётр Романович! — не смог сдержать я изумления.

— Александрррр Серрргеевич!!! — громко и радостно не то воскликнул, не то проревел невесть как тут оказавшийся Безобразов. — И ты плут! — увидел он Степана. Слегка повернув голову, я отметил, что тот поражён не менее моего.

— Я тттебя выведу на чистую воду, прохвост. — погрозил Пётр пальцем Степану. После чего громко икнул и свалился бы, не поддержи его железная рука императора.

— Мне кажется, что его благородие пьяны. — вновь шепнул мне сын Афанасиевич, но на сей раз услышали все.

— Вот, господа, — объявил царь Всея Руси, держа за ворот норовящего свалиться Петра Романовича, от которого дух шёл такой, что хоть святых выноси, — позвольте представить вам моего спасителя! Салют герою, господа!

Я онемел. Шелест извлекаемых сабель из ножен и громогласное Ура оглушили.

— Мне кажется, что спасение императора становится делом любого желающего, — заметил Степан пользуясь шумом, — а мы здесь мимо проходили.

— Да как! — продолжил государь. — Вот он — подлинный Сусанин наших дней! Спаситель Отечества! Увлек врага с пути верного, увлёк в пучину, чем погубил! Ай, молодец!

Безобразов вдруг что-то замычал тряся головой. Ему становилось дурно.

— Бедняга. — проявил сочувствие Стёпа.

Признаюсь — в моей голове тоже зашумело от неожиданности. Должно быть, выглядел я не лучшим образом, чтобы не сказать глупо. Его величество заметил конфуз.

— Вот, Пушкин, о ком надо слагать поэмы! Ведь перед вами былинный герой! К чему выдумывать людей несуществующих, когда буквально руку протянуть и… — здесь его величество обратил внимание на то, что герой былин и, вероятно, баллад, совсем повис на его руке, что грозило порчей воротника. Допустить подобное надругательство над мундиром император не мог. Подозвав пару дюжих лакеев, он осторожно поручил их заботам уставшего Петра Романовича.

— Шампанского! — возвестил государь.

Лакеи с серебром подносов уставленных богемским хрусталем вышли вперёд.

— Виват! Виват!! Виват!!! — опрокинув бокал, государь с размаху швырнул его об пол. Действие было повторено всеми.

— Ещё шампанского! — потребовал император.

* * *

В конце концов мне удалось разобраться в происходящей фантасмагории. Сжалившись, государь отозвал меня в сторону и в нескольких словах как мог объяснил ситуацию.

Нелидов всё не умирал, в беспамятстве продолжая выкрикивать что-то неясное о поляках и моем друге. Начали думать, что стоит разыскать столь часто упоминаемого Безобразова, с целью получения разъяснений, как Пётр Романович объявился сам. И не один, а с поляками.

Сыны бунтарного народа передвигаться самостоятельно не имели возможности, что вызвало особый фурор.

— С полной телегой поляков, — говорил государь, — связанных как баранов. Пьяных до невозможности.

В конечном счёте, в голове моей сложилась следующая картина:

Пётр Романович каким-то образом (и фамилия подходящая) принял участие в заговоре. То ли он должен был принять оное лично, то ли служить проводником, но его задачей было провести неусмиренных, жаждущих крови и мести сынов Речи Посполитой во дворец. Числом тридцать три. Символично. Они должны были пробиться к покоям императора с целью не самой благородной. Каким-то образом, Петру Романовичу удалось их напоить. Как, что? Государь сам не вполне понимал, но результат привел в восторг царственного трезвенника. Безобразов что-то успел рассказать, но не очень складно. Всё это предстояло выяснить. Так или иначе, но он заявился ко дворцу ведя под узцы сонную лошадку тащивщую телегу.

— Сказал — доставлю, вот и доставил. — пояснил он охране. Стали разбираться. В телеге беспробудным сном спал десяток господ из Варшавы. Безобразов объяснил, что это шельмы и канальи (употребляя менее изысканные, но более подходящие случаю выражения, по мнению императора, а он в этом деле знаток), вздумавшие поднять руку на помазанника Божьего. Но он, Пётр Романович, как верный слуга государя, пресек крамолу на корню, в отчаянной схватке одолел всех супостатов (битва шла на стаканах и была совершенно бескомпромиссна по своему накалу, поскольку «не Москва ль за нами»), взял в плен, связал и доставил перед очи Его Величества.

— А то ишь. — развёл он руками, демонстрируя результат сражения.

Затем выяснилось, что это только первая часть пленных. Вскоре появились ещё две телеги, ведомые подручными Петра Романовича.

Подручные все как один оказались служащими третьего отделения, что особо подчеркнул государь, довольно урча и закручивая усы. Дело в том, что в ведомстве существует особая часть, можно сказать отряд, из бывших крепостных театра Нарышкиных. Известный театрал обожал спектакли, содержа труппу из наилучших актёров что мог собрать, меняя подчас целые деревни за талантливого человека. По какой-то прихоти в состав труппы входили исключительно лица мужского пола, исполнявшие любые роли, включая женские. Смутно я что-то такое припоминал, дело было ещё при покойном государе. Кажется, Нарышкин желал театр как в эпоху древней Эллады, потому женщины не допускались. Разорившись, театрал и ценитель прекрасного вспомнил, что всю свою жизнь был убежденным либералом и противником крепостного права, в связи с чем предложил государю выкупить его труппу. Александр согласился и уступил, не упустив случая сбить цену, поскольку тоже временами был большой либерал. Что делать с труппой дальше никто не знал, и она пребывала на балансе дворцового ведомства более года проедая хлеб, пока граф Орлов, знакомый с мастерством лицедейства не понаслышке, не попросил её на несколько дней для того, чтобы разыграть кого-то из друзей. Шутка императору понравилась и он задумался. В конечном итоге бывшая театральная труппа оказалась включена в состав министерства внутренних дел, а после, уже Николаем переведена в третье отделение под руку Бенкендорфа, где использовалась для дел самых разных, но связанных с «искусством весьма изобразительным», по выражению государя.

— Звучит фантастически, ваше величество, — возможно бесстрастнее заметил я, — как-то даже невероятно.

— Ничуть! — возразил император. — Не может считаться невероятным то, чему есть наглядное подтверждение.

Я не спорил.

— Но в чем-то ты прав, Пушкин. — мне показалось, что государь мнется подбирая слова. — Тут ещё кое-что. Известна ли тебе наитруднейшая задача правителей государств?

— Не смею угадывать, ваше величество.

— Самое трудное, Александр (ого!), заключается в том, чтобы жертвовать собой во имя блага государства. Жертвовать целиком, понимаешь?

Я кивнул, уже понимая к чему он клонит.

— Иногда приходится жертвовать даже честью. — прошептал император с какой-то тревогой в глазах. — Но так, чтобы внешне были соблюдены все приличия.

— О, это мне отлично известно, ваше величество, — не сдержал я улыбки, — вот совсем недавно как раз…

— Довольно! Я рад, что ты понимаешь. Тогда слушай. Произошло ещё кое-что.

Я склонил голову.

* * *

— Вот так обстоят дела, мой дорогой будущий граф.

Степан витиевато пустил слова по-матушке. Совсем перестал меня стесняться что ли? Это он напрасно.

— Степан. — подпустил я прохлады в голос.

— Не, ну какие ещё турки, Александр Сергеевич? — как-то жалобно спросил сын Афанасиевич, и на мгновенье стало его жаль. — Откуда ещё турки?!

— Из Оттоманской Порты, откуда ещё? Прибыли с посольством третьего дня. И вот.

— Кто там кого убил?! Когда? Зачем?

Я вздохнул. Известие о том, что на государя покушались поляки, Степан принял с пониманием. Известие, что на пути поляков грудью встали кавалергарды, потерявшие в отчаянной сече полтора десятка человек — с юмором. Что самым отчаянным рубакой оказался героический Нелидов — со смехом.

— А, то есть сей доблестный муж тоже спас государя? — уточнил он.

Я подтвердил.

— Это я так, Александр Сергеевич, дабы не запутаться. Но продолжайте, прошу вас.

— Особо отличился мой друг, Пётр Романович…

— Это я видел.

— Но недопонял. Пётр Романович был схвачен поляками, под угрозой смерти должен был провести их во дворец…

— А что, они не знали где дворец? — усомнился ушлый управляющий.

— Хм. Действительно. Странно. Но вот именно эти поляки не знали, стало быть. Потому изловили Петра Романовича и грозили лютой смертью. Но он не изменил присяге, а завлек их…

— В трактир. — подсказал Степан. — там предложил выпить, чтобы Польска не сгинела, они и попались. Гениально. Воистину, государь прав — он Сусанин нашего времени. Я бы отметил ещё предусмотрительность Петра Великого, расположившего град на болотах, чтобы далеко завлекать не пришлось.

— Что ты от меня хочешь? — рассердился я. — Сказано — завлек, значит завлек. И вообще, много их было, поляков. Шатались как у себя дома, да позабыли, что не дома. Одних Пётр Романович завлек в… куда-то. Других кавалергарды порубили. Но пали смертью храбрых. Так лучше для всех.

— А гренадеры?

— Гренадеры закололи всех кого не дорубили кавалергарды. Вероятно, так.

— А турки как взялись?

— Говорю же — посольство. Приёма ещё не было, так скоро не положено. Теперь и не будет. Посол убит прямо в доме, с ним десяток человек. Что теперь будет.

— Война. — напускное равнодушие Степана оскорбляло.

— С чего ты взял?

— Ну а с кем ещё воевать, Александр Сергеевич? — подарил он мне взгляд учителя на нерадивого ученика. — Одно скажите — турок тоже поляки… того?

— Доподлинно неизвестно. Но в свое время ты всё узнаешь. — вепнул я ему взгляд превосходства. Я-то точно знал, что да, «поляки». За всё ответят. Кого-то придётся подвергать аресту, если его величество решится. Тогда заговор поляков ложится в масть как туз пик. Совсем другой коленкор, нежели новые брожения в гвардии. Наоборот — гвардия костьми легла, но исполнила долг! Эх…

— Пойдёмте спать, Александр Сергеевич, а? Ей-богу, утро вечера мудренее.

— Так уже утро.

— Всё равно спать. Ещё вот только…не проясните?

— Что именно?

— Кто больше всех спас государя? Весь список в мою голову не влезает, не забыть бы кого. Нелидов этот ваш — понятно. А вы? То есть мы? Кто больше спасал, мы или Пётр Романович? Кто главный спаситель, так сказать? Кавалергарды, гренадеры, дворцовый истопник?

— Не понимаешь?

— Не очень. Государь — величина, его на всех хватит, но он один человек всё-таки.

Я протянул руку потрогать его лоб.

— Эй. Вы чего?

— Смотрю не жар ли у тебя, братец. Не болен ли ты тщеславием.

— Нет, Александр Сергеевич. С чего бы мне? Но ведь интересно. Всем миром спасали… нелёгкая это работа!

— Тогда зачем задаёшь вопрос, ответ на который очевиден?

— Вам, может быть, очевиден. — надулся он как мышь на крупу.

Поразительный он человек. Ума необычного, стандартам не соответствующего. Но иногда — святая простота, прости меня, Господи.

— Ты действительно не понимаешь?

— Нет.

— Бенкендорф.

Глава 29

В которой Степан собирается в Стамбул

— Съедят тебя, сын Юльевич. Съедят. И не таких обгладывали. А жаль.

— Подавятся, Александр Сергеевич. — как-то не слишком уверенно откликнулся Степан. Гладко выбритый, с короткой стрижкой, бывший управляющий неловко крутился перед зеркалом, с лицом выражавшим сомнение о своём собственном виде.

— Съедят. Но выглядишь неплохо. Хоть сейчас под венец. Воистину — одежда красит человека.

Пушкин довольно пыхнул трубочкой. В Петербурге ему, что называется, «курилось». Он сам заметил это свойство, когда тяга к курению просыпалась в нем именно в столице, почти сходя на нет при нахождении в прочих местах империи. Табак им обнаруженный и распробованный в степановой обители был особенно хорош. Потому поэт не отказывал себе в малой слабости, по-турецки поджав ноги и наслаждаясь турецким же табаком.

— Если дело обстоит столь серьёзно, Александр Сергеевич, то я попросту сбегу. — не сдавался Степан.

— Куда, позволь узнать?

— Да хоть в Москву!

Пушкин покатился со смеху.

— В Москву?! Да там невест больше вдесятеро. О чем я и глаголю, дорогой граф, с твоими познаниями капканов не обойти. Обложат, как медведя, а потом шкуру на стену. Или чучело для прихожей сделают. Готов поспорить, что и года не продержаться. И то я с беру с запасом.

— Будь что будет. С другой стороны — вдруг мне понравится, а? Я ведь не юноша давно, пора и остепениться. Женюсь, дети пойдут. Разве плохо?

— Ну-ну.

Оба они устали от свалившегося внимания, хотя ещё недавно обоим казалось, что далее некуда. Оказалось — можно. Не сговариваясь, и тот и другой временами скрывались от всех в холостяцкой квартире Стёпы, где бывало отдыхали как вместе, так и порознь.

— Дело ведь не в венчании как таковом. Дело в другом. Женщины, Степан Юльевич, особый мир со своими законами, правилами, отношениями. Сдаётся мне, что ты с ним не знаком в должной мере.

— Скажете тоже, — фыркнул Степан, — уж с кем, а с ними мне всегда было проще всего. Что там сложного?

— Бабье царство, мой наивный друг, не просто слова, а… что зря молвить. Сам увидишь. Но будь готов к тому хотя бы, что проблем тебе не избежать.

— Каких, например?

— Обидчивости. Тебе, как понимаю, невдомек, что всякая девушка, всякая матрона, любая дама связана незримвми нитями привязанностей с другими. Обидев одну, ты получаешь как неизбежное то, что обидел всех.

— Так ведь я не собираюсь никого обижать, Александр Сергеевич. — не понимал Степан.

— А вот это, увы, не тебе решать. И не мне. Это, Стёпушка, без нас решат. Решит княгиня Н, что ты чудесным образом подходишь в мужья к племяннице её племянника, а ты вдруг не оценишь оказываемой чести. И всё.

— Что — всё?

— Вы недруг. Невоспитанный человек. Притом что знать это вы не будете. До поры. Только опытный глаз и заметит, что граф Г на вас косо поглядывает, а полковник Э имеет на вас зуб. Их можно понять: первый женат, его супруга дружит с подругой свояченицы княгини Н, а двоюродный брат полковника имеет виды на ту девицу, и пускай рад вашему «непониманию», но одновременно воспринимает как урон её чести.

— Это ещё что за политика такая, господин поэт?

— Именно, друг мой, именно политика. Так один неглупый француз утверждал, мол, женщины и есть политика. И не надо глядеть на меня столь подозрительно, любезный граф. Вы ведь сами теперь великий политик, вам и карты в руки. Притом, я даже не указываю на пробелы в воспитании, которые у вас есть, и не думаю, что они поддаются исправлению.

Степан выдохнул. Что ни говори, а Пушкин был прав. Сын Афанасиевич, а ныне Юльевич, как мог оттягивал свой переход в сословие благородное. Даже поверхностное представление о сопутствующих проблемах заставляло не торопиться. Что позволительно человеку простому, сколь угодно близко подпущенному «к столу», совершенно непозволительно для дворянина, к тому же титулованному.

«Ничего, — подумал он, — прорвёмся. Вариантов всё равно других нет».

После той ночи в Аничковом события пошли очень быстро, словно чья-то могущественная рука решила ускорить перетасовку карт. Граф Литта подал прошение на имя Его Величества с просьбой усыновления Степана, указав, что тот является его родным сыном от женщины простого звания, но достойным для продолжения имени славного рода. Император не отказал. Были ещё какие-то бумаги связанные с церковью, но Степан не вникал, впечатленный скоростью бюрократии «когда хотят». При всей своей готовности к подобному, удивление не отпускало. Приглашение на чай к государыне, оформленное отлично от привычного, заставило его подобраться.

— Его сиятельству. — прочёл он растерянно моргая глазами. — Теперь я «сиятельство». Сияю, значит. Свет неописуемый исходит. Отчего-то стыдно, сам не пойму. Царевны задразнят, небось, особенно старшая.

Прошло всё, впрочем, лучше ожидаемого, ибо присутствовал государь.

— Чем вы собираетесь заниматься, дорогой граф, — тепло спросила Александра Федоровна, — к чему приложите свои немалые таланты?

Степан ответствовал в том духе, что приложит максимальные усилия для пользы общества и Отечества, не сказав ничего конкретно.

— Если выразить всё это короче, то быть тебе дипломатом. — прокомментировал Николай. — Ведь только с виду простой, а копнешь — хитрец каких мало.

— Ну уж! — притворно возмутилась государыня.

— Хитрец, хитрец, — повторил император, — но это и хорошо.

Домой Степан вернулся в звании камер-юнкера, что вызвало восторг у Пушкина, от смеха едва не слегшего вновь. Он предложил свой собственный мундир, «почти новый, только в плечах расшить» и очень веселился.

— Военным тебе не бывать. Жаль, жаль, но нельзя. Как ни шагай через головы, знаний не прибавит. Офицер должен иметь представление о службе с низших чинов, а ты если экзамен и сдашь, то наибольшее по третьему разряду. Как быть? Прапорщиком в линейный полк? Того мало. Да, я могу способствовать, но к чему чинить обиды другим? Любое производство очерёдность имеет. Толку мало, а врагов наживешь. Всякий полк как семья, что же мне — кукушенка подкладывать?

— А гвардия? — спросила внимательно слушавшая императрица.

— Эка хватила, матушка! — Николай едва не поперхнулся чаем. — Только этого недоставало. Здесь вход закрыт, никак нельзя-с. Виной тому… определённые события. Не примут-с. Ещё вернее — убьют. Дуэли запрещены, конечно же, но не тот случай.

— Что же делать?

— Жить. — Николай ухмыльнулся, что для было знаком наивысшего расположения и хорошего настроения. — Всякий должен жить. И служить. Быть тебе, граф, камер-юнкером для начала. А служба будет в министерстве иностранных дел. Вот где экзамен сразу даст чин. Здесь у меня и воле попроще.

— Иностранных дел? — сообразив, что дело всерьёз, удивился Степан. — Но я крайне мало что смыслю в науке столь тонкой, сколь и сложной. Насколько понимаю, от дипломата зависит немало. Да и прочие мои дела бросать нет возможности, ваше величество. Напротив — как раз сейчас им следует придать новый импульс. Отец мой, гм, обещает помочь со средствами, и я…

— Так никто не возражает, Стёпа. Делай как считаешь нужным. И наше пари не забудь, сроку осталось всего ничего. Но без службы никак. Для начала, дорогой граф, поедешь в Царьград.

— В Константинополь?! — неверяще переспросил новоявленный дипломат.

— В он самый. — Николай вдруг посмотрел в его лицо и рассмеялся. Это уже было выражением благоволения почти невероятного. — Ты чего себе вообразил? Что послом отправишься? Нет, граф, молод ты ещё. В составе посольства будешь. Надобно подкрепить наших там. Дело не самое простое, султан придёт в ярость. Гибель посла — событие чрезвычайной важности и значения. Выходит как гости к нам пришли в дом, а их здесь загубили. Вся вина на нас. Как в Персии с Грибоедовым вышло. Невиновен был шах, но кто тогда? Его государство, ему и ответ держать. Так и мне придётся. Повезешь дары султану с извинениями. Так мол и так. Подробнее после обсудим. И не мешкать. Турция ныне в положении отвратительном. Везде плохо. Но потому сейчас нам ссориться не след. А толкать султана на войну будут, вернее уже. С другой стороны… Поговорим ещё.

Санкт-Петербург бурлил. «История с маскарадом», как язвили острословы, обернулась «историей про маскарад». Роль государя Павла Петровича досталась Великому Князю Михаилу, проявившему незаурядный актёрский дар. «Государь» придирался к любым неточностям во внешнем виде участников, но как-то странно. Избирательно. Оно и понятно — покойный считался образцовым чудаком. Те на кого падал «монарший гнев и немилость» в шутку отправлялись на гаупвахту, обыкновенно с разжалованием. Некоторые «разжаловались» до солдат. Караул всё так же в шутку отводил «задержанных», что расценивалось как забавное приключение, о котором можно будет посмеяться позже. Но позже выяснилось, что все означенные действия производились всерьёз.

Несколько десятков офицеров гвардии потеряли в чинах и были отправлены в армию для дальнейшего продолжения службы. Шок был огромный.

Степан и Пушкин, как свидетели происходящего, разошлись во мнениях. Первый находил это оригинальным и отличной шуткой, второй пребывал в потрясении.

— Ты знаешь, Степан, я всегда был и есть и буду за государя, — говорил поэт, нервно сдирая перчатки, — но это совершенно ни в какие рамки!

— Будет вам, Александр Сергеевич, — посмеивался Степан, — всё это замечательно разыграно. Знаете, как говорилось где-то: сперва планировали праздник. Потом аресты. Потом решили совместить.

— Вновь твои сны? — проворчал Пушкин задумчиво. В конце концов он признал своеобразный юмор ситуации.

— Скажи, Степан, — задал он давно интересующий вопрос, — а в этих твоих снах…ты был ребёнком?

— Конечно. Много лет.

— То есть ты как рос, верно?

— Верно.

— Не скажешь, какой год рождения у тебя был в этих удивительных сновидениях? — с выражением понимания и лукавства спросил Пушкин.

— Одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмой, Александр Сергеевич. А что? — с тем же выражением понимания ответствовал Степан.

Пушкин присвистнул.

— Однако. Интересно. Тебя в этом сне твоём тоже звали Степаном?

— Нет, Александр Сергеевич.

— А как? Мне правда интересно.

— Так я ответил уже.

— То есть? — не понял Пушкин. Мгновение спустя пришло понимание.

— То есть…а фамилия?! — удивлённо прошептал поэт.

— И фамилия. Мы с вами полные тезки. Меня в школе так и дразнили. Во сне то есть. Снилось, будто хожу учиться в какую-то школу, а там меня вот так зовут совершенно как вас, Александр Сергеевич. Даже учителя улыбались. Потому когда я… просыпался, мне вы казались кем-то довольно близким, а не барином. — лицо Степана приняло ироничный вид. — Но что говорить. Сон это сон, а жизнь это жизнь, не правда ли?

— Правда, Степан, правда.

Санкт-Петербург затих и всякие «бурления» прекратились как только Его Императорское Величество объявил маневры, равных которым не видели со времен Елизаветы Петровны. Вся гвардия целиком отправилась «в поле». В столице осталось всего несколько батальонов егерей и линейных мушкетер. Назначение руководить получил тот же Михаил Павлович, отчего в салонах всё приутихло.

От Долли пришло письмо, в котором графиня выражала недовольство, раздражение, недоумение, печаль, возмущение, радость, тоску и что-то ещё. Степан вздохнул и обратился за помощью к Пушкину.

— Письмо от женщины. — предостерегающе поднял руку поэт.

— Хоть от дьявола, — пробурчал Степан, — что прикажете делать когда здесь нужен переводчик?

Пушкин прочёл.

— Интересно. Ты уже виделся с отцом?

— Нет, Александр Сергеевич. Граф Юлий Помпеевич покамест не удостоился до такой мелочи как встретить и официально принять новоприобретенного сына. Любимого, прошу заметить.

— Старая школа. — уважительно отозвался Пушкин. — Сходи к нему с этим письмом.

— Разве оно не личное? От женщины, всё такое…

— Верно, друг мой, но эта женщина супруга посла австрийского, и, если не ошибаюсь, тебя то ли вербуют, то ли просят уточнить определённые вопросы.

— Как?! Она ведь только ругается!

— Хм. Да. Вот здесь, — ткнул в письмо Пушкин, — она пишет «променять путь сердца на путь службы даже ради сокровищ Порты», то есть имеет представление о твоём назначении. А здесь про «опасность совершить ошибки гибельные не только для вас», а вот тут «благословение способное окутать сердце щитом от невзгод». Да здесь всё практически прямым текстом.

— Вот как. — поник Степан, вообразивший, что это послание любви.

— Кстати, — невинно заметил Пушкин, — если тебе так уж захочется жениться, то у меня есть две девицы на выданье, из прекрасной семьи, не лишённой незначительных недостатков, конечно, но…

— Александр Сергеевич!!

— Хорошо, молчу. Но на досуге подумай. Этот ход мог бы стать весьма острым.

Степан молча удалился с гордо поднятой головой.

Юлий Помпеевич принял сына с неохотой.

— Я слушал пение птиц, а ты хочешь, чтобы я разбирал бабий стрёкот. — отозвался он о причине своего недовольства. Впрочем, ознакомившись с текстом послания, Литта задумался и сменил гнев на милость.

— Когда едешь к султану?

— Как скажут. Что мне готовиться? Турция, всё включено. Разве нет?

— Золото готово?

— Какое золото? — не понял Степан.

— Кружочки такие жёлтые. Санкт-Петербургского монетного двора чеканки. Не считая «известной монеты». Тебе потребуется не меньше миллиона рублей сверх щедрости Его Величества.

— Зачем столько? Я думал взять тысяч сто…

— Это Восток, мой стоеросовый сын. Без подарков шагу не ступить. Тем более — не получить уважения. Вообще, к восточному правителю, тем более столь высокому, без подарков можно и не соваться. Щедрость — иное дело. Швыряй монеты направо и налево, сыпь золото в бездонные карманы, и ты станешь своим. Сто тысяч! За сто тысяч в тебе признают эфенди, не более. За миллион в тебе увидят Степана-Ага. Это — положение! Я не позволю, чтобы мой сын был всего лишь эфенди!

— Разве посол наш тратит столь огромные суммы? — невинно уточнил Степан.

— Разве я говорю о после? — насмешливо фыркнул Литта. — Посол может быть кем угодно, пусть эфенди. Но ты… именно это интересует господина Фикельмон. Что? Это рука её мужа, любезный сын. Конечно, Австрии необходимо знать все детали отношений России и Порты. Балканы, сын мой, Балканы.

— Как — мужа? — пролепетал Степан, чувствуя себя как человек застигнутый с поличным.

— Так. — равнодушно пожал плечами старик. — Писала Долли, непосредственно почерк её, но мысль явно мужа. Если откровенно, то писано так, чтобы даже дурак это сообразил. Она предупреждает об этом всем своим посланием. К счастью, мой сын не дурак и ничего не понял.

Степан покраснел.

— Дипломат! Политик! Умище необыкновенное. — продолжал насмехаться Литта. — Новый Талейран. Турки будут околдованы.

— Что же делать?

— Служить. Дело заварилось неудобное, и сдаётся мне, что государь не зря решил добавить тебя в посольство. Как только узнаю имя посланника, тогда понятно станет, что именно замыслил император. Пока что… ответ напиши как умеешь. Побольше слов и благодарностей, ничего сверх того. Я же вернусь к своим птицам. Вопрос денег решу. Все, прощай.

Степан ушёл, а Литта ещё долго сидел за столом раздумывая.

Ночью Степану снилась Турция. Страшного вида янычар с ятаганом требовал от него жениться на нескольких десятках закутанных в тёмные ткани женщин. Потом он расхохотался показав рот полный золотых зубов, а женщины сняли накидки, оказавшись не женщинами вовсе, а тами же страшными янычарами. «Деньги давай, деньги» — тянули они к нему руки.

— Денег не дам! — упёрся Степан, отталкиваясь от них.

— Дай! — завизжал турок, хватая его за горло.

— Нет! — упорствовал Стёпа.

— Какой ты жадный! — оскалился напиравший прямо на него янычар. Степан изо всех сил упёрся в его грудь, вдруг чувствуя, что на ощупь она женская и довольно большая. От ужаса он закричал громче всех янычар разом и проснулся.

Content

Ираклий Берг
Крепостной Пушкина 2

Глава 1 Степан. POV

Глава 2 Степан. POV. Продолжение

Глава 3 Степан. POV. Продолжение 2

Глава 4 Степан. POV. Продолжение 3

Глава 5 Степан. POV. Продолжение 4

Глава 6 Степан. POV. Продолжение 5

Глава 7 Степан. POV. Продолжение 6

Глава 8 Дипломатия Романовых

Глава 9 Москвич в Санкт-Петербурге

Глава 10 Степан. POV. Предчувствие

Глава 11 Братья и сёстры

Глава 12 Степан. POV

Глава 13 Степан. POV. На стройке. Первая часть

Интерлюдия

Глава 14 Планы и перспективы

Глава 15 Пушкин. 1 часть

Глава 16 Степан. POV. На стройке и возвращение

Глава 17 Пушкин. 2 часть

Глава 18 Кавалергард. Часть первая

Глава 19 Немного о польском вопросе

Глава 20 Кавалергард. Часть вторая

Глава 21 Степан. POV

Глава 22 В которой Степан знакомится с особенностями светских раутов

Глава 23 Командор ордена. Часть первая

Глава 24 Командор ордена. Часть вторая

Глава 25 В которой Степан перестаёт что-либо понимать

Глава 26 Ночь. Начало

Глава 27 Ночь. Продолжение. Степан POV

Глава 28 Ночь. Окончание. Пушкин POV

Глава 29 В которой Степан собирается в Стамбул